Клод Лекутё

Мифы о смерти. От островов блаженных и знаков-предвестников до дьявольских рыцарей и дара бессмертия

Информация от издательства

Оригинальное название:

The Pagan Book of the Dead: Ancestral Visions of the Afterlife and Other Worlds

La mort, l’au-delà et les autres mondes

На русском языке публикуется впервые

Лекутё, Клод

Мифы о смерти. От островов блаженных и знаков-предвестников до дьявольских рыцарей и дара бессмертия / Клод Лекутё; пер. с англ. Н. Беловой. — Москва: МИФ, 2026. — (Мифы от и до).

ISBN 978-5-00250-580-7

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Éditions Imago, 2019, Published by permission of the Proprietor and literary agents, Cristina Prepelita Chiarasini (France) via Igor Korzhenevskiy of Alexander Korzhenevski Agency (Russia)

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «МИФ», 2026

Введение. «Посреди жизни в смерти пребываем»

Смерть, жестокое божество, очень волнует всех живых, однако мало кто любит о ней говорить. Она повсюду, и каждому из нас суждено рано или поздно заплатить назначенную природой цену. Во французской литературе смерть появляется под разными именами: Trépas (Уход, Кончина), Faucheuse (Жница) и Camarde (Безносая)[1]. Ее изображают с косой, луком, копьем или скрипкой в руках. Смерть может представать в образе скелета, копающего собственную могилу, призрака с запавшими глазницами или фигуры в плаще с капюшоном. В романоязычных странах смерть является в женском обличье, а в германоязычных — в мужском. Эмманюэль Левинас пишет:

Смерть не из нашего мира. Смерть — это всегда скандал, и потому она всегда трансцендентна для нас. Нам понятны разложение, трансформация, распад. Мы осознаём, что форма может меняться, но что-то при этом должно оставаться. Смерть перечеркивает все; она немыслима и непостижима и все же бесспорна и непреложна[2].

В словарях есть множество глаголов, обозначающих смерть как действие: скончаться, упокоиться, погибнуть, опочить, умереть, пасть. Есть среди них и глагол «угаснуть», отсылающий нас к старому мифу о жизни, сгорающей как свеча. В древнегреческой легенде о Мелеагре мойры, богини судьбы, предрекли, что герой будет жить, покуда не сгорит дотла головня на жертвеннике. Когда она сгорит, умрет и Мелеагр. В главе 11 древнескандинавской «Пряди о Норна-Гесте» (Nornagests Þáttr), записанной в XIII веке в Норвегии, одна из норн, присутствовавших при рождении героя, в гневе говорит: «Ибо вот что я судила ему: мальчик этот проживет не дольше, чем будет гореть свеча, что зажжена подле него»[3].

Помимо глаголов, существует и множество описывающих смерть фразеологизмов: «уйти в мир иной», «испустить последний вздох», «отдать Богу душу», «уснуть вечным сном», «отправиться к праотцам» и более простонародные «приказать долго жить», «сыграть в ящик», «дать дуба», «протянуть ноги» и прочие. Учитывая роль слов как инструментов мысли, мы легко можем понять, насколько большое значение имела тема смерти для любых цивилизаций. В стремлении избежать того, что заложено и растет в нас с рождения, были придуманы источник вечной молодости, на поиски которого отправлялся Александр Македонский, и амброзия, нектар богов, якобы дарующий бессмертие. В средневековой легенде о чародее Вергилии говорится о поставленном им эксперименте, в результате которого он должен был воскреснуть. Он попросил своего ученика расчленить его тело, посолить куски и уложить их на дно бочки, на бочку же поставить масляную лампу так, чтобы масло капало внутрь днем и ночью. Через девять дней Вергилий должен был восстать из мертвых, однако процесс возвращения к жизни был прерван непредвиденными обстоятельствами. Жадный Ахерон, великий собиратель теней, не упускает своей добычи, а значит, как сказал Рабле в свои последние минуты, «опускайте занавес, фарс сыгран».

В Средние века считалось возможным толковать слова как отражение религиозных истин — теологически. Средневековая этимология категорично и буквально разъясняла истинное значение слов, поскольку считала, что суть вещей кроется в их именах, ибо имя — это одна из форм мышления[4]. Исидор Севильский (ум. 636) проанализировал латинское слово mors («смерть») и пришел к выводу, что оно произошло от корня mors- cлова «кусать»[5], поскольку «первый человек принес смерть в этот мир, вкусив яблоко с древа жизни»[6]. Эта народная этимология пользовалась большой популярностью, и следы ее встречаются на протяжении всего Средневековья. Вот, например, стихотворение XV века — Le Mors de la pomme («Укус яблока»)[7]:

La mort suis, Dieu m’a ordonnee

Pour ce qu’Adam la pomme mort

Sentence divine est donnée

Tous les humains morront de mort (стр. 85–88).

Я смерть, так Бог мне повелел:

За то, что яблоко Адам вкусил,

Небесный приговор свершится,

Все люди будут смертью умирать.

При этом в VIII томе своих «Этимологий» Исидор отмечает также, что слово mort («смерть») происходит от слова Mars (a Marte dicitur).

Mors certa, hora incerta — «Смерть несомненна, час ее прихода неизвестен». Внезапная смерть была самой страшной участью для христиан, ибо она лишала их возможности покаяться и провести последние обряды. В религиозной литературе Средневековья этот страх нашел отражение в форме memento mori — напоминания о том, что все мы смертны и должны неустанно думать о спасении. «Книга гимнов» (Liber Hymnorum) Ноткера Заики, IX век, открывается григорианским антифоном, одна из строк которого широко распространилась во всем западном мире: Мedia vita in morte sumus («Посреди жизни в смерти пребываем»). Страх перед участью, ожидающей человека в загробном мире, стал причиной появления множества поэтических произведений, призывающих отречься от этого презренного мира (contemptus mundi), юдоли скорби, где дьявол расставляет свои сети. В середине XIII века монах-картезианец Гуго Мирамарский, живший в Монтрие, регион Вар, во Франции, прекрасно сформулировал эту мысль в своем труде «О бедах рода человеческого, презрении к миру и аду» (De hominis miseria, mundi et inferni contempt)[8].

Час смерти. Иллюстрация из «Библии бедных», Апокалипсис. Германия, кон. XV в.

Heidelberg University Library

В это же время появились тексты под названием «Искусство умирать», проиллюстрированные очень выразительными гравюрами[9]. На них изображались, в частности, сцены с архангелом Михаилом, взвешивающим души (психостасия), демоны у постели умирающих и черти, уносящие души грешников. Напоминания о смерти были повсюду — на фресках, в проповедях, в литературе. Так, в притче «О трех живых и трех мертвых» звучит страшная фраза, которую мертвые говорят живым: «Вы те, кем мы были, мы те, кем вы будете» (Quod fuimus estis, quod sumus vos eritis).

Изображения в храмах плясок смерти (danses macabres), где скелет тянет за собой представителей трех сословий, укрепляли в сознании людей мысль о неизбежности конца. Предтечей этих изображений стал сюжет «Видения Туркилля», где перед главным героем проходит процессия, состоящая из священника, рыцаря, судьи, вора, крестьян, купца и мельника. Позднее то же послание стало появляться и на солнечных часах в виде надписей: Omnes vulnerant, ultima necat («Каждый час ранит, последний убивает»), Dies nostri quasi umbra super terram et nulla est mora («Наши дни на земле подобны тени, ничто не вечно») или даже Ut flos vita perit («Как цветок, увядает жизнь»)[10], напоминающих людям о том, что течение времени неумолимо влечет нас к концу. Эту же мысль можно встретить в трудах Монтеня: «Все дни твоей жизни ведут тебя к смерти; последний лишь подводит к ней»[11].

Память о неумолимой природе времени находит отражение и в одной из надгробных речей Боссюэ:

Их [людей] лета сменяют друг друга, как волны; они текут без остановки, пока наконец все люди — кто-то успев наделать чуть больше шума, кто-то изъездив чуть больше стран — однажды не смешиваются в той бездне, где невозможно уже распознать ни королей, ни князей и различить каких-либо человеческих качеств[12].

Существовало множество знаков, предвещающих смерть, — для тех, кто умел их толковать. Упрощая, можно сказать, что все необычное, тревожное или пугающее в соответствующих обстоятельствах воспринималось как предвестник смерти — intersigne[13].

С другой стороны, в Средние века считалось, что существуют и физические знаки грядущей кончины: печать смерти (которая могла принимать разные формы) на том, кому суждено вскоре умереть. Согласно французским героическим поэмам и куртуазным романам, на одежде воина, вступающего в свой последний бой, появлялся красный крест. В Исландии существовало прилагательное veigr, обозначавшее, без дополнительных уточнений, человека, который умрет в ближайшее время.

В немецкой сказке Смерть говорит:

«А теперь, дорогой крестник, ты получишь от меня подарок на крещение. Я даю тебе растение, благодаря которому ты станешь лучшим из лекарей. Выслушай внимательно, что я скажу тебе: всякий раз, как позовут тебя к больному, ты увидишь меня. Если я буду стоять у больного в изголовье, знай, что он выздоровеет, и ты можешь дать ему немного этого растения. Если же ему суждено умереть, я буду стоять у него в ногах»[14].

Гуго фон Тримберг (ок. 1230–1313) записал историю, которая была чрезвычайно популярной, начиная со Средних веков и вплоть до XVIII века (отголоски ее звучат, например, в басне «Смерть и умирающий» Жана де Лафонтена):

Однажды ночью у женщины родился ребенок. У мужа ее в тот час был гость, и муж попросил его стать крестным отцом младенцу, прибавив:

— Скажи мне свое имя, чтобы я мог узнать тебя в толпе.

— Я Смерть, — ответил гость, — и днем и ночью я несу с собой страх и ужас.

— Сжалься надо мной и позволь мне прожить долгую жизнь!

— Обещаю тебе это, друг мой. И будь уверен, прежде чем я приду за тобой, я пошлю тебе весточки.

С этими словами гость ушел.

Тот человек прожил долгую жизнь, собрал много урожаев и вот однажды заболел. Тогда Смерть предстал перед ним и сказал:

— Пойдем, друг мой, ибо я пришел за тобой.

— Но ты не сдержал обещания!

— Вспомни! — ответил Смерть. — Однажды у тебя закололо в боку, и ты подумал: «Увы мне, что же это?» Это была первая весть от меня. Когда у тебя зазвенело в ушах, потемнело в глазах и потекли слезы — это были еще два моих послания. Когда у тебя начали болеть зубы, кашель стал мучить тебя сильнее обычного, а память начала подводить — это были три гонца от меня. Когда твоя походка стала медленной, кожа покрылась морщинами, голос стал хриплым, а борода седой — это я послал тебе еще четырех вестников. Разве не видишь ты, друг мой, что я сдержал свое слово? Позволь же Богу позаботиться о твоей душе и дай ей покинуть бренное тело.

И добрый человек умер[15].

В арсенале врачей Античности и Средневековья были разные методы, позволявшие определить, умрет пациент или будет жить. Одним из них была уроскопия. Сохранился, например, такой рецепт XIII века: «Если хочешь узнать, умрет ли человек, собери его мочу в сосуд и добавь туда немного грудного молока, взятого у женщины, кормящей младенца мужского пола. Если молоко разольется по поверхности, то пациент умрет; если же оно смешается с мочой, то его можно исцелить»[16]. Были и более неожиданные методы: «Возьми сало и смажь им стопы больного, затем брось это сало собаке. Если собака съест его, пациент выздоровеет, если нет — умрет»[17]. А бывали и курьезные, например: «Положи корень крапивы в горшок для мочи и попроси больного помочиться на него. Накрой горшок и поставь его на ночь в укромное место, и если наутро моча будет белой, то больной умрет, а если зеленой — поправится»[18].

Уроскопия. Иллюстрация из рукописи Хунайна ибн Исхака. Оксфорд, XIII в.

United States National Library of Medicine

Главный посыл этих древних текстов таков: смерть часто предвещает свой приход явлениями, которые интерпретируются с опорой на устные традиции и местные верования. Я использую здесь слово «верование» в значении идей или фактов, принимаемых за истину и не требующих доказательств.

Самая обширная коллекция таких предвестников смерти (именуемых, как мы уже говорили, intersigne) была собрана в Бретани. Они представлены в работе конца XIX века Анатоля Ле Бра[19], а также в значительно более современной книге Бернара Рио[20]. При этом важно отметить, что в каждой стране, и даже в каждом регионе, имеются собственные знаки-предвестники смерти. У необразованных людей древности была своя система расшифровки мира, основанная на аналогиях, которые «придавали скрытый смысл любым реалиям и явлениям»[21]. Именно поэтому ночные (например, совы) и даже некоторые дневные (вороны, грачи) птицы считаются вестниками смерти. А сама старуха с косой предстает как живое и, возможно, даже доброжелательное существо, ведь она берет на себя труд предупреждать о своем приходе. Правда, она редко извещает будущего покойника, гораздо чаще — его друзей и родных. При этом знаки смерти неотвратимы, ее закон абсолютен, и никто не может избежать ее приговора.

Все это свидетельствует не только о страхе, внушаемом людям смертью, но и об отказе человека мириться с тем, что с приходом смерти прекращается жизнь. Народная мудрость гласит: «Если ты умер, это надолго». У Ларошфуко есть афоризм примерно 1650 года, который звучит так: «Ни на солнце, ни на смерть нельзя смотреть в упор».

Традиции и знаки смерти служат почвой для разнообразных спекуляций, и одному только Богу ведомо, сколько их появлялось! Эту завесу тайны стремятся приоткрыть многие — от адептов спиритуализма, исследующих внетелесный[22] и околосмертный[23] опыт[24], до тех, кто верит в транскоммуникацию (возможность общения с потусторонним миром). Мы с вами живем в эпоху, когда генетические исследования дарят надежду на увеличение продолжительности жизни. Это своего рода возрождение легенд об источнике или эликсире вечной молодости, позволяющих отодвинуть границы смерти; все что угодно, лишь бы не умирать! При этом умы людские будоражит не сама смерть, а вопрос о том, что будет после нее. Этим объясняется и вера в выходцев с того света, которые являются нам, чтобы ответить на вопрос: «Что там, после смерти?» В текстах, собранных Леандером Петцольдом, ответ всегда один: «Там все совсем не так, как я себе представлял»[25].

Давайте сразу проясним один важный момент. Загробный мир, или загробная жизнь (afterlife), — это пространство, куда, согласно народным поверьям, можно попасть не только после смерти, но и при жизни: во сне, в трансе или физически. Потусторонний, или другой, мир (otherworld) — это мир, отличный от нашего и расположенный «где-то в другом месте», там время течет иначе и обитают сверхъестественные или фантастические существа, например феи или гномы. Коротко говоря, загробный и потусторонний миры пересекаются, и эти термины часто используются как синонимы. Но есть между ними и различия. Как мы увидим, иногда они соседствуют друг с другом, причем потусторонний мир служит своего рода преддверием мира загробного.

К темам загробной жизни и путешествий в потусторонний мир обращались многие исследователи, и я в своей книге буду цитировать наиболее актуальные из их работ[26]. Одним из первых, кто заинтересовался этой темой всерьез, был Вильгельм Бруссе. В большой статье 1901 года «Путешествие души на небеса» (Die Himmelsreise der Seele) он исследовал представления о загробной жизни в разных религиях и состояние транса как предвосхищение полета души на небеса после смерти. В 1945 году Август Рюгг опубликовал исследование «Представления о загробном мире до Данте» (Die Jenseitsvorstellungen vor Dante). Он начал с первобытных представлений, затем обратился к высказываниям греческих философов и далее к средневековым взглядам на этот вопрос. Несколько лет спустя, в 1950 году, в Соединенных Штатах была опубликована работа Говарда Роллин Пэтча «Потусторонний мир в средневековой литературе». Проанализировав восточную и греческую мифологии, автор перешел к кельтской и германской культурам, а затем обратился к жанру видений и описаниям путешествий в рай. В 1981 году Петер Динцельбахер опубликовал свою переработанную диссертацию «Видения и визионерская литература Средневековья», где составил список всех подобных текстов, классифицировал их, изучил географию источников, обратил внимание на встречи, которые случались с визионерами в загробном мире, и на то, какую роль этот необычный опыт сыграл в их жизни.

В 1984 году Йоан П. Кулиану выпустил книгу «Опыты экстаза», исследующую вопросы вознесения души, инкубации, каталепсии[27] и изображений судного моста[28] в средневековых апокалипсисах.

В 1985 году Жаклин Амат опубликовала исследование «Песни и видения: загробный мир в поздней латинской литературе» (Songes et visions, l’au-delà dans la littérature latine tardive), где она прослеживает историю видений загробной жизни, найденных в описаниях сновидений, датированных периодом с II по VI век. В 1994 году Клод Кароцци издал работу «Путешествие души в загробный мир в латинской литературе V–VIII веков» (Le voyage de l’âme dans l’au-delà d’après la litérature latine (Ve — XIIIe siecle)), где он анализирует отношения между живыми и мертвыми, а также рассматривает ряд видений, в которых перед человеком предстают чистилище, ад и рай[29].

Наиболее содержательна в рамках этой темы книга Карло Доны «На тропинках иного мира: животное-проводник и миф о путешествии туда» (Per le vie dell’altro mondo: L’animale guida e il mito del viaggio)[30]. Дона исследует функции животных, служащих проводниками в иной мир, и анализирует их положение на границе этого мира, опираясь не только на средневековые тексты, но и на индоевропейскую и азиатскую литературу, а также народные сказки. Это междисциплинарное исследование на сегодняшний день самое масштабное в области, смежной с той, что нас интересует.

Ни в одной из этих мастерски написанных и основанных на документальных свидетельствах работ не затронут вопрос о том, что происходило с этими видениями далее или какое влияние они оказали на постсредневековое мировоззрение. Первую попытку восполнить этот пробел предприняла Наташа Римассон-Фертен в своей (к сожалению, еще не опубликованной) диссертации, затем Винсент Гастон, также в диссертации, и Лоран Гайено в его замечательной книге «Сказочная смерть» (La Mort feerique), вышедшей в 2011 году.

Наталия Римассон-Фертен в работе «Потусторонний мир и его обитателей в сказках братьев Гримм и народных сказках из cборника А. Н. Афанасьева» (L’Autre Monde et des figures dans les “Contes de l’enfance et du foyer” des frères Grimm et les “Contes populaires” d’A. N. Afanassiev) изучает описания потустороннего мира и существ, которые там встречаются, затем переходит к исследованию конкретных локаций — подземного, земного, подводного или воздушного миров — и завершает работу анализом функций и значения путешествий по этим мирам.

В 2005 году Винсент Гастон защитил диссертацию на тему «Инициация и мир иной: сказка и открытие потустороннего мира» (L’Initiation et l’au-delà: Le conte et la découverte de l’autre monde)[31]. В основу его исследований легли пятьдесят четыре текста, двадцать четыре из которых являются вариациями сказочного сюжета AT 471 («мост в иной мир»)[32]. Его работа поделена на три части:

1. Религиозные чудеса (видения, exempla[33], агиографические легенды).

2. Фигуры иного мира (проводники, лодочники и т. д.).

3. Этапы реализации (обряды и другие элементы, играющие роль в процессе инициации).

Мир иной, какие бы формы он ни принимал, — это всегда место откровений, доступное только избранным.

Скелет с косой — очень распространенный символ смерти.

Bavarian State Library

В книге «Сказочная смерть» Лоран Гайено проводит антропологическое исследование чудесного на базе народных традиций, отраженных в новеллах и рыцарских романах Средневековья. Он показывает нам, что средневековая сказочная страна — это «мифопоэтический дискурс о загробном мире, поэтому она открывает столь уникальное окно в воображаемое мирское царство смерти». Я не могу не согласиться с его выводами; огромная ценность его анализа заключается в том, что он открывает нам новые варианты прочтения древних текстов.

В этой книге мы сперва изучим наследие Античности, мифологии и религий, затем поговорим о его влиянии на литературу откровений. Далее мы посмотрим, чем обязаны этому жанру рыцарские романы, и отправимся бродить по тропинкам иного мира, сверяясь с рассказами других путешественников по этому неизъяснимому пространству, дошедшими до нас в народных сказках и песнях. В заключительной части книги мы сравним описания путешествий в загробный мир с описаниями околосмертных переживаний.

Глава 1. Рассказы о путешествиях в загробный мир времен классической Античности

Писатели и философы рассказывали о путешествиях в потусторонний мир еще в глубокой древности. Один из старейших таких рассказов — о путешествии Одиссея, написанный Гомером в конце VIII века до нашей эры[34]. Платон (ок. 427–348 гг. до н. э.) также рассказывает об уроженце Памфилии — Эре. Его история в определенной мере стала предвестником средневекового жанра видений.

Одиссей в подземном царстве. Гравюра Т. ван Талдена. 1632–1633 гг.

The Rijksmuseum

Эр, сын Армения, [был] родом из Памфилии. Он был убит на войне; когда же через десять дней стали подбирать тела уже разложившихся мертвецов, его нашли еще целым, привезли домой, и когда на двенадцатый день приступили к погребению, то, лежа уже на костре, он вдруг ожил, а оживши, рассказал, что он видел. Он говорил, что его душа, чуть только вышла из тела, отправилась вместе со многими другими, и все они пришли к какому-то божественному месту, где в земле были две расселины, одна подле другой, а напротив, наверху в небе, тоже две. Посреди между ними восседали судьи. После вынесения приговора они приказывали справедливым людям идти по дороге направо, вверх по небу, и привешивали им спереди знак приговора, а несправедливым — идти по дороге налево, вниз, причем и эти имели — позади — обозначение всех своих проступков.

Он не знает, где и каким образом душа его вернулась в тело. Внезапно очнувшись на рассвете, он увидел себя на костре[35].

Греческий историк и моралист Плутарх (46–120) оставил нам две малоизвестные записи видений, которые можно считать предшественниками средневековых видений, поскольку у них множество общих сюжетов. В одной из этих записей Тимарх отправляется в пещеру Трофония, чтобы получить прорицание оракула:

[Тимарх] опустился в пещеру Трофония, совершив все установленные в этом святилище обряды. Две ночи и один день он провел под землей. Многие считали его уже погибшим, и близкие оплакивали его, но вот он утром вернулся очень радостный. Поклонившись богу и едва пробившись сквозь окружившую его толпу любопытствующих, он рассказал нам много такого, что вызывает удивление не только у зрителя, но и у слушателя. Опустившись в подземелье, он оказался, так рассказывал он, сначала в полном мраке. Произнеся молитву, он долго лежал без ясного сознания, бодрствует ли он или сон видит: ему показалось, что на его голову обрушился шумный удар, черепные швы разошлись и дали выход душе. Когда она, вознесясь, радостно смешивалась с прозрачным и чистым воздухом, ему сначала казалось, что она отдыхает после долгого напряженного стеснения, увеличиваясь в размере, подобно наполняющемуся ветром парусу; затем послышался ему невнятный шум чего-то пролетающего над головой, а вслед за тем и приятный голос. Оглянувшись вокруг, он нигде не увидел земли, а только острова, сияющие мягким светом и переливающиеся разными красками наподобие закаливаемой стали. Число их казалось бесконечным, а величина — огромной, но не одинаковой, очертания же у всех были округлые. Слышалось, как на их круговое движение эфир отзывается мелодическим звучанием: благозвучие этого голоса, возникающего изо всех отдельных звучаний, соответствовало плавности порождающего их движения. Посредине же между ними простиралось море или озеро, которое светилось красками, переливавшимися сквозь прозрачное сияние. Некоторые из островов перемещались по поверхности, имея самостоятельное движение, но большинство из них плыли, увлекаемые общим круговым течением воды. Глубина же моря была кое-где значительная, особенно в южном направлении, а кое-где виднелись мели и броды. Во многих местах вода выходила из берегов и отступала обратно, но большого прилива нигде не было. Цвет воды местами был чистый морской, местами же замутненный, напоминавший болото. Кружась вместе с течением, острова не возвращались на прежнее место, а шли параллельно, несколько отклоняясь, так что при каждом обороте описывали спираль. Море, заключенное между островов, составляло немного меньше восьмой части целого — так казалось Тимарху; и было у него два устья, из которых било пламя навстречу водным токам, так что синева на большом пространстве бурлила и пенилась. Все это ему было радостно созерцать. Обратив же взгляд вниз, он увидел огромное круглое зияние, как бы полость разрезанного шара, устрашающе глубокое и полное мрака, но не спокойного, а волнуемого и готового выплеснуться. Оттуда слышались стенания и вой тысяч живых существ, плач детей, перемежающиеся жалобы мужчин и женщин, разнообразные невнятно доносившиеся из глубины шумы, и все это его поразило немалым страхом.

По прошествии некоторого времени кто-то невидимый обратился к нему со словами: «О Тимарх, о чем ты хочешь спросить?»

Он ответил: «Обо всем, разве не все удивительно?»

«Но от земных дел, — возразил тот же голос, — мы далеки, это область других богов; а удел Персефоны, к которому мы причастны, один из тех четырех, которые обтекает Стикс, тебе, если хочешь, позволено рассмотреть».

Когда же он спросил, что это — Стикс, то получил ответ: «Это путь в область Аида, он в своем обходе касается и света и отграничивает последнюю часть целого от остального. Есть четыре начала всего: первое — жизни, второе — движения, третье — рождения, последнее — гибели. Связывает же первое со вторым Монада соответственно невидимому, второе с третьим — Разум соответственно солнцу, третье с четвертым — Природа соответственно с луной. На каждом соединении восседает как его хранительница дочь Ананки Мойра: на первом — Атропа, на втором — Клото и на обращенном к луне — Лахеса, от которой зависит жизненный путь всякого рождения. Все прочие острова несут богов, луна же, несущая земных демонов, избегает Стикса, несколько возвышаясь над ним, но настигается при каждой сто семьдесят седьмой мере. И когда приближается Стикс, души в страхе подъемлют стенание, ибо многие из них похищает Аид, стоит им только поскользнуться. Прочие же подплывают снизу к луне, которая уносит их вверх, если им выпал срок окончания рождений; но тем, которые не очистились от скверны, она не дает приблизиться, устрашая их сверкающими молниями и грозным рычанием, так что они, горько жалуясь на свою участь, несутся снова вниз для другого рождения, как ты и видишь».

Три Парки / Судьбы, сокрытые в звездах. Картина Э. Веддера. 1887 г.

The Art Institute of Chicago

«Но я вижу только множество звезд, — сказал Тимарх, — которые колеблются вокруг зияющей пропасти, и одни в ней тонут, другие оттуда выскакивают».

«Не понимаешь ты, — вещал голос, — что видишь самих демонов. Вот как это обстоит. Всякая душа причастна к разуму, и нет ни одной неразумной и бессмысленной, но та часть ее, которая смешается с плотью и страстями, изменяясь под воздействием наслаждений и страданий, утрачивает разумное. Но смешение с плотью не у всех душ одинаково: одни полностью погружаются в тело и, придя в смятение до самой глубины, всю жизнь терзаемы страстями; иные же, частично смешавшись, самую чистую часть оставляют вне смешения; она не дает себя увлечь, а как бы плавает сверху, только касаясь головы человека, и руководит жизнью души, поскольку та ей повинуется, не подчиняясь страстям. И вот часть, погруженная в тело и содержащаяся в нем, носит название души, а часть, сохраненную от порчи, люди называют умом и считают, что он находится у них внутри, как будто бы то, что отражено в зеркале, действительно там существовало; но те, что понимают правильнее, говорят о демоне, находящемся вне человека». «Узнай, Тимарх, — слышалось ему далее, — что звезды, которые кажутся угасающими, — это души, полностью погружающиеся в тело, а те, которые вновь загораются, показываясь снизу и как бы сбрасывая какое-то загрязнение мрака и тумана, — это души, выплывающие из тел после смерти; а те, которые витают выше, — это демоны умудренных людей. Попытайся же рассмотреть связь, соединяющую каждого с его душой».

Услыхав это, он внимательно вгляделся в колеблющиеся, одни слабее, другие сильнее, звезды, напоминавшие в своем движении те пробки, которые, плавая на поверхности моря, показывают расположение рыболовных сетей; иные же уподоблялись веретенам с неправильно намотанной пряжей, которые не могут сохранить прямолинейное направление, а отклоняются от оси вращения туда и сюда. Голос же объяснил: «Звезды, имеющие прямое и упорядоченное движение, принадлежат душам, хорошо воспринявшим воспитание и образование, у которых и неразумная часть свободна от чрезмерной грубости и дикости; а те, которые смятенно отклоняются то вверх, то вниз, словно стараясь освободиться от связывающих их пут, борются со строптивым и не поддающимся воспитанию нравом и то одолевают его и направляют в здоровую сторону, то склоняются под бременем страстей и впадают в порочность, но снова восстают и продолжают борьбу. Ибо связь с разумом подобно узде, направляющей неразумную часть, вызывает в ней раскаяние в совершенных проступках и стыд за противонравственные и неумеренные наслаждения: обузданная присутствующим в ней самой властвующим началом, душа испытывает боль, пока она не станет послушной и не будет без боли и ударов воспринимать каждый знак подобно прирученному зверю. Такие души лишь медленно и с трудом обращаются к должному состоянию. А от тех душ, которые от самого рождения охотно покорствуют своему демону, происходит род боговдохновенных и прорицателей. Ты, конечно, слыхал о Гермодоре из Клазомен, душа которого совсем покидала тело и посещала как ночью, так и днем много различных мест, а затем возвращалась, многое повидав и многого наслушавшись, пока жена не выдала его тайну и враги, захватив бездушное тело Гермодора, не сожгли его вместе с домом. Но это неверно: душа его не выступала из тела, а, ослабляя свою связь с демоном, предоставляла ему свободный выход и странствование, так что он мог ей поведать обо всем виденном и слышанном. Уничтожившие же тело покоившегося Гермодора несут наказание в Тартаре еще и поныне. Все это, — продолжал голос, — ты узнаешь точнее, о юноша, через три месяца. Теперь же удались».

Когда голос умолк, Тимарх захотел обернуться, чтобы увидеть, кто был говоривший, но тут он снова почувствовал сильную боль, как будто его голову крепко сдавили, и он на краткое время потерял сознание того, что с ним происходит, а затем, очнувшись, увидел себя лежащим в пещере Трофония недалеко от входа — там же, где он ранее лег[36].

Второе описанное Плутархом видение — это видение Феспесия, который «по указу богов» получил возможность покинуть свое тело «с весомой частью души», в то время как другая ее часть «оставалась на месте, как якорь». Три дня он исследовал астральную обитель, куда приходили и откуда уходили души умерших. Он оказался в точке между Землей и Луной, «преодолев в мгновение ока пространство, выглядевшее невероятно обширным; но столь плавно и без малейшего отклонения, что казалось, будто его, как на крыльях, несут лучи света», а затем внезапно был оставлен силой, удерживавшей его на высоте. Падая, остановился он на краю огромной глубокой пропасти (χάσμα μέγα καὶ κάτω διῆκον), Леты, которая здесь представляла собой нечто вроде расселины, идущей вверх к твердому своду неба, вниз же низвергающейся до самой Земли.

Феспесий из Сол… вел в своей юности очень распутную жизнь. Быстро промотав все свое достояние, он поневоле сделался на время мошенником и старался, жалея о прошлых днях, вернуть себе богатство. <…> Не чуждаясь никакого срама, лишь бы от этого было наслаждение или выгода, он быстро приобрел и немалое состояние, и еще большую славу негодяя. Ничто так не способствовало этой дурной славе, как оракул, полученный им от Амфилоха. Говорят, он послал спросить бога, будет ли ему дальше еще лучше жить, и на это последовал ответ, что лучше ему будет только после смерти.

Это, можно сказать, вскоре с ним и произошло. Он упал с высоты, стукнулся затылком и хоть не получил ранения, но впал от ушиба в глубокий обморок и очнулся только на третий день, когда его уже хотели было хоронить. Придя в себя, он вскорости набрался сил, и в его поведении произошла перемена, казавшаяся невероятной. Киликийцы говорят, что не знали человека порядочнее в делах, благочестивее к богам, грознее для врагов и надежнее для друзей. Знавшие его желали узнать из его собственных уст причину этих перемен, не веря, что такое душевное преображение можно было приписать случаю. И это было верно, судя по тому, что он рассказывал Протогену и другим столь же близким друзьям.

Как только его дух отделился от тела, он сперва почувствовал то, что чувствует пловец, сорвавшись с корабля в пучину. Потом он словно вынырнул немного, и ему показалось, что дыхание его восстановилось; он огляделся, и душа его будто раскрылась, как сплошной глаз. Прежде всего увидел он множество звезд необыкновенной величины, которые были безмерно удалены одна от другой, и от них исходил замечательный блеск удивительного цвета и силы, так что его душа в этом сиянии, как корабль в спокойном море, могла плыть легко, плавно и быстро в любую сторону.

Что он там увидел, он рассказывал мало, а сказал только, что поднимающиеся снизу души умиравших образовывали в воздухе, который перед ними расступался, огненные шары; и когда они лопались, то из них выходили фигурки человеческого вида, но совсем маленькие. Двигались они по-разному: одни устремлялись с чудесной легкостью и взлетали прямо вверх, а другие вращались как веретена, порываясь то вверх, то вниз, беспорядочно и путано, пока не замирали медленно и с трудом.

Большинство их было ему незнакомо, но двух или трех он признал и приблизился к ним, чтобы заговорить, но те его не слышали и были как бы не в себе: бесчувственные и бездумные, они избегали его взгляда и прикосновения. Сначала они носились вокруг поодиночке, потом встречались с другими такими же душами, хватались за них, бесцельно неслись неведомо куда, подымая бессмысленный крик, смешанный с жалобами и возгласами ужаса. А другие, плававшие высоко в чистом воздухе со спокойным видом, то и дело благожелательно приближались друг к другу, а от метущихся душ ускользали, сжимаясь, чтобы выразить недовольство, и расширялись, расплываясь от удовольствия. Он заметил между ними, как сообщил он нам, душу одного своего родственника, хотя и не распознал ее отчетливо, потому что был еще ребенком, когда тот умер. Но та душа приблизилась к нему и сказала: «Здравствуй, Феспесий!» Удивленный, он ей ответил, что он не Феспесий, а Арридей. Она же сказала: «Прежде ты был Арридей, но потом будешь Феспесий, потому что ты не умер: по воле богов разумная часть твоего духа прибыла сюда, а другая осталась в теле, как якорь. И вот тебе знак этого теперь и впредь: души умерших не имеют тени и не закрывают глаз». Выслушав это, Феспесий смог лучше собраться с мыслями и заметил, оглядевшись, что за ним следовало ввысь смутное очертание тени, тогда как другие души были прозрачны кругом и светились насквозь. Светились они, однако, не все одинаково. Одни — как полная луна в ее самом ярком сиянии, испускали ровный блеск, нежный, непрерывный и постепенный, другие казались пересечены сверкающей чешуей и светлыми полосами, третьи были пестрые и странные, как гадюки с черными пятнами, а в некоторых зияли заметные щели.

Этот родственник Феспесия (мы будем называть души их человеческими именами) подробно объяснил ему некоторые вещи. Адрастея, сказал он ему, дочь Ананки и Зевса, поставлена здесь в высоте над всеми мстительницей за все преступления. Никто из преступников, ни один, ни большой, ни малый, ни сопротивляясь, ни прячась, не избежит наказания. При ней есть три помощницы: для разных казней, для стражи и расправы. Первой, проворной, по имени Пойна, попадают в руки все те, кто еще не расстался с телом и наказывается телесно. Карает она мягко и оставляет безнаказанным многое, что требует искупления. Пороки, искоренение которых требует большего труда, божество посмертно передает Дике. Наконец, вовсе неизлечимые и отвергнутые Дикою оказываются во власти третьей и самой страшной Адрастеиной прислужницы — Эринии, и она преследует их, как бы и куда бы они от нее не старались ускользнуть и скрыться, а после жестоких мучений она их сбрасывает в пропасть неописуемую и неоглядную.

«Среди наказаний, налагаемых Пойной при жизни, — продолжала душа, — имеются и такие, как у варваров. Например, как в Персии, у наказуемых срывают и бичуют плащи и тиары, а сами они рыдают и молят о пощаде. Есть и другие наказания, имущественные и телесные, не причиняющие боли и не затрагивающие глубины порока, а совершаемые обычно лишь для видимости и впечатления. Но если здесь оказывается кто-либо не очищенным наказанием при жизни, то Дике хватает его душу и выставляет нагую напоказ, чтобы ей некуда было укрыться, спрятаться и утаить свои пороки. Здесь на нее смотрят все и отовсюду. Прежде всего Дике показывает его родителям и предкам — если они добродетельны, то чтобы они отреклись от недостойного, если же они тоже были порочны, то чтобы они смотрели на страдания и мучения друг друга. Это наказание длится долго, покуда, наконец, все их страсти не будут искуплены страданием и болью, которые настолько сильнее и больше телесных, насколько действительность превосходит сновидения».

«Рубцы и синяки от этих пыток у одних сохраняются дольше, у других — меньше. Присмотрись, — продолжала душа, — как пестро и по-разному окрашены души. Черная и грязная окраска присуща скупости и подлости, кровавая и огненная — свирепости и кровожадности; где видна синева, там с трудом преодолена похоть, а злобная зависть порождает лиловатую ржавчину, похожую на сепию каракатиц. В жизни порок коверкает душу страстями, а душа коверкает тело, и оно меняет свой цвет; здесь же этот цвет держится лишь до конца наказания и очищения, а потом исчезает, и душа становится снова бесцветна и блестяща. Но покуда эти краски не сошли, страсти порою возвращаются со спазмами и дрожью, у одних слабо и ненадолго, у других же с большим напряжением. Некоторых тогда удается повторными наказаниями вернуть к должному состоянию и расположению, некоторых же силы неведения и сластолюбия загоняют отсюда в звериные тела: ибо иные из них по слабости разума и неумению размышлять рвутся к детородным действиям, а другие, не имея органов сладострастия, все же ждут утоления желаний через тело, при том, что это оказывается лишь слабая тень и призрак наслаждения, которое неосуществимо».

Семь смертных грехов и дьявол. Гравюра неизв. худ, кон. XV в.

Albertina, Vienna

После этих объяснений душа стремительно перенесла Феспесия через пространство, казавшееся неизмеримым, и полет их, как бы на крыльях световых лучей, был легок и незатруднен. Так он достиг наконец большой, воронкою уходящей вниз пропасти, и здесь почувствовал, что сила, его державшая, покинула его. Он видел, что с другими душами было то же самое: они, как птицы, сбившись в стаю, летали вокруг пропасти, не решаясь перелетать через нее. Было видно, что пропасть внутри, подобно вакхическим пещерам, изукрашена ветвями, травами и пестрыми цветами, и воздух оттуда веял тонкий и легкий, дышавший дивно сладкими ароматами и опьянявший, как вино опьяняет пьющих; и души, упоенные этим благоуханием, преисполнялись радости и ласкались друг к другу. Всюду вокруг царили вакхические ликования, смех, пение и забавы. Душа рассказала, что через эту пропасть Дионис вознесся к богам, а потом вознес туда и Семелу. Место это именовалось Лета. Поэтому душа не позволила Феспесию оставаться здесь, а силою увлекла его прочь, объяснив ему, что наслаждение как бы размягчает и расплавляет разум, а лишенная разума телесность, сырая и мясистая, возбуждает в душе воспоминание о теле, а оно порождает страстное желание произрождения (genesis), само наименование которого происходит от «тяготения (neusis) к земле (epi gēn)» увлажнением отяжеленной души.

Пролетев еще столько же, он увидел издали словно большой кратер и вливающиеся в него струи: одну — белее морской пены и снега; другую — пурпурную, как радуга; остальные — каждая своего цвета, лучащиеся вдаль. Когда же он подошел ближе, то кратер потускнел, краски растаяли, изо всех цветов продолжал сиять только белый. Ему предстали три демона, рядом сидевшие с трех сторон и мерно помешивавшие в кратере. «До этого места, — сказал душеводитель Феспесия, — доходил Орфей, когда он искал душу своей жены[37], но он не мог запомнить виденное и разнес среди людей ложный слух, будто Аполлон делит свое дельфийское прорицалище с Ночью, хотя у них нет ничего общего. На самом же деле Ночь имеет общее прорицалище с Селеною, но и оно находится здесь. Но седалища на земле она не имеет, и предвещания не оглашаются в едином месте, а носятся повсюду меж людей как сны и грезы. И в них здесь смешивается, как ты видишь, простая правда с обманом и хитростью и разносится повсюду».

«Аполлонова же оракула, — сказал он, — тебе не дано увидеть, ибо земная часть души не может взлететь так высоко: груз тела тянет ее к земле». И он повел Феспесия, чтобы показать ему хотя бы свет, льющийся от треножника, по словам его, сквозь лоно Фемиды на Парнас. Но Феспесий при всем великом желании не мог ничего рассмотреть из-за слишком яркого блеска. Он слышал только на ходу высокий женский голос, говоривший стихами, в которых, между прочими предсказаниями, как ему послышалось, было названо время его смерти. Демон сказал, что это голос Сивиллы, которая кружится по небу на лунном лике и поет о грядущем. Феспесий хотел услышать побольше, но был отброшен как вихрем несущейся луной и успел лишь услышать [немногое]…

После того они обратили свой взгляд на наказания. Зрелище это сразу оказалось мучительно до слез. Феспесий неожиданно увидел друзей своих, родственников и свойственников в жестоких страданиях, позорно и мучительно казнимых, со стонами жалующихся ему на свои бедствия. Потом он увидел собственного отца, в рубцах и ранах, протягивающего к нему руки из пропасти. Его палачи не давали ему молчать, понуждая признаваться в том, что он когда-то коварно извел отравою друзей своих, у которых было много золота. Преступление это при жизни оставалось скрыто, а здесь было изобличено; наказание свое он частично уже отбыл, но теперь его влекли на новое. Феспесий от страха и смятения даже не посмел просить о пощаде для отца; он повернулся и хотел убежать, но тут вместо своего ласкового и доброго провожатого сразу же увидел несколько других, страшного вида, и они погнали его вперед, словно иного выхода отсюда не было. Теперь он заметил, что заведомые злодеи, наказанные еще при жизни, не были здесь терзаемы столь рьяно — разве лишь за то, что оставалось в них неразумного и страстного; и напротив, те, кто прожил жизнь, скрыв порок под славой добродетели, здесь должны были в руках окружающих их других душ с болезненным напряжением выворачивать наружу внутренности, изгибаясь и выкручиваясь самым неестественным образом, подобно морским сколопендрам, которые, проглотив крючок, выворачиваются наизнанку. А другим сдирали кожу и растягивали их, чтобы видно было, как проела и запятнала их порча оттого, что порок угнездился в самой разумной и главной части их существа. Он видел и такие души, которые, как ехидны, сплетались по двое, по трое и помногу сразу: озлобленные и угнетенные всем, что они творили и терпели в жизни, они пожирали друг дружку. Там имелись озера, одно возле другого: было озеро, полное кипящего золота, было другое — из ледяного свинца и третье — из твердого железа. Над ними стояли демоны и словно кузнечными клещами то погружали, то поднимали души тех, кого ненасытная алчность привела к преступлениям. Когда в расплавленном золоте они от жара раскалялись добела, их швыряли в свинцовое озеро; тут они застывали и твердели, как градины, и тогда попадали в железное озеро: здесь их, отверделых и почернелых, дробили и мололи, пока они не теряли своего вида, а затем снова топили в золоте, и мучения их при этих перепадах, по словам Феспесия, были ужасны.

«Но горше всего, — рассказывал он, — страдали те, которые совсем было избыли свою казнь, а теперь казнились вновь. Это были души, преступления которых должны были искупить их дети и потомки. Каждый из тех потомков, являясь сюда и видя их, набрасывался на них злобно и с криком, показывая им следы своих мук, коря их и преследуя по пятам. Виновные старались ускользнуть и скрыться, но не могли: палачи опять налетали на них и гнали их, воющих в предчувствии новой казни, а души потомков вцеплялись в иных, как рой пчел или летучих мышей, пища от бешенства и злобы за все, что они из-за тех перенесли».

Наконец, он увидел и души, предназначенные ко второму рождению — их вминали и вламывали в звериные тела, и приставленные к этому демоны молотами и крючьями выделывали им новые члены, поправляли другие, отгибали третьи, обтесывали и вовсе удаляли иные, с тем, чтобы приладить их к новому образу жизни. Среди них видна была душа Нерона, теперь, после тысячи других мучений, прокалываемая раскаленными иглами. Для нее был уже изготовлен облик Пиндаровой ехидны, чтобы она в нем жила, прогрызшись на свет из утробы матери, когда вдруг вспыхнул ослепительный свет и из него прозвучал голос, повелевающий обратить эту душу в существо более мирное — из тех, что поют на болотах и озерах. Ибо он уже достаточно наказан за свои преступления и заслужил от богов благоволения хотя бы за то, что освободил лучший и благочестивейший из подданных ему народов — эллинский.

Всему этому Феспесий был только зрителем; но когда он уже поворачивал вспять, ему пришлось испугаться и за себя. Некая женщина, необычайного роста и красоты, схватила его и сказала: «Ступай сюда! Вот тебе, чтобы ничего этого ты не забыл!» И она хотела прикоснуться к нему раскаленным прутом, какой употребляют живописцы, но другая ее удержала от этого. Сам же он, словно увлекаемый внезапным и резким порывом, как ветер в трубку вошел в свое тело и открыл глаза, почти что у самой могилы[38].

Здесь мы видим большинство описательных элементов, которые являются определяющими чертами средневековых видений. Они же стали почвой и для видений, изложенных в произведениях Вергилия и Овидия.

Греческий философ V века Прокл Диадох записал видение Клеонима, рассказавшего, как душа его отделилась от тела и поднялась на высоту, позволившую ему увидеть мир внизу:

Клеоним, афинянин… сильно опечалившись по поводу смерти одного из своих соратников и предавшись отчаянию, казалось, умер и был возложен согласно обычаю; но его мать, обнимая его, снимая с него одежды, целуя его, почувствовала слабое дыхание и, чрезвычайно обрадованная, отложила погребение. Вскоре Клеоним вернулся к жизни и рассказал обо всем, что видел и слышал, пока душа его была отделена от тела. Он сказал, что душа его, словно освободившись от оков, воспарила из тела, и, вознесшись над землей, он увидел места очень разные как по форме, так и по цвету, а также потоки неизвестных людям рек. Наконец он достиг некой области, посвященной Весте, которая находилась под управлением сил даймонов, воплощенных в неподдающихся описанию женских образах[39].

В шестой книге «Энеиды» (стр. 233 и далее) Вергилий рассказывает о посещении Энеем, ведомым Кумской сивиллой, царства теней. Энею приходится также пересечь реку Ахерон, но не по мосту, а в лодке Харона. Затем он видит Поля скорби и приходит к развилке. Правая дорога ведет в Элизий, а левой дорогой «злые идут на казнь, в нечестивый спускаются Тартар»[40]. Он видит огненный поток Флегетон и железную башню, из которой доносятся стоны, скрежет железа и лязг цепей.

Карта ада. Иллюстрация к книге VI поэмы Вергилия «Энеида».

Le Magasin Pittoresque, Paris, 1850 / BnF

Эта история пользовалась большой популярностью и была переведена на французский примерно в 1160 году, а на средневерхненемецкий — примерно в 1170 году Генрихом фон Фельдеке. Две эти работы способствовали распространению античных представлений об аде. В этих описаниях загробного мира очень точно отражены ключевые элементы, характерные для литературы откровений. Текст Вергилия повлиял также на образ ада (Inferno), созданный Данте Алигьери (1265–1321), который в свою очередь вдохновил Боттичелли на создание этой иллюстрации.

Карта ада. Иллюстрация С. Боттичелли к «Аду» Данте, ок. 1480–1490 гг.

The Vatican Apostolic Library

Также, вероятно, всем знакомы иллюстрации Гюстава Доре, изображающие ад Вергилия и врата в него.

Врата ада. Иллюстрация Г. Доре к песне VIII «Ада» Данте, ок. 1861 г.

Dante Alighieri; Cary, Henry Francis; Doré, Gustave (illustrations). Dante’s Inferno. New York: Cassell, Petter, Galpin & Co, 1866

Река Стикс. Иллюстрация Г. Доре к песне VIII «Ада» Данте, ок. 1861 г.

Dante Alighieri; Cary, Henry Francis; Doré, Gustave (illustrations). Dante’s Inferno. New York: Cassell, Petter, Galpin & Co, 1866

Латинская поэма «Архитрений» («Великий плакальщик»)[41], которую Иоанн Ховильский посвятил в 1184 году Уолтеру Кутанскому, была написана как подражание античным авторам. В ней рассказывается о путешествии молодого человека в ад, где он встречает фигуры, хорошо известные авторам Античности: фурий Мегеру и Тисифону, причем для имени Тисифона он использует этимологию Фульгенция: «мстительница за убийство». Согласно Иоанну Ховильскому, падение Люцифера разделило мир, однако Тартар «изливается» и на землю. Как справедливо отмечает Катрин Клаус, ад «стал гиперболой нравственных страданий в мире и знаком мирового беспорядка»[42]. Однако герой посещает и райский остров Тило, напоминающий Эдемский сад[43].

Пылающие души лукавых советчиков. Иллюстрация Г. Доре к песне XXVI «Ада» Данте, ок. 1861 г.

Dante Alighieri; Cary, Henry Francis; Doré, Gustave (illustrations). Dante’s Inferno. New York: Cassell, Petter, Galpin & Co, 1866

Глава 2. Загробный мир в мифологиях и религиях

Греки верили, что подземным царством мертвых правят Аид («невидимый») и Персефона, а помогают им в этом демоны и духи. В самой глубокой части этого места, Тартаре, находящемся ниже царства теней, претерпевают муки самые страшные преступники. Согласно «Теогонии» Гесиода (стр. 775 и далее), Тартар окружает бронзовая река. Но помимо нее в царстве мертвых есть еще несколько рек: Стикс, Ахерон (через почти недвижные воды которого переправляет души Харон), Коцит — река плача, Пирифлегетон[44] — огненная река и Лета — река забвения, из которой пьют мертвые, чтобы забыть свою земную жизнь. Эти представления повлияли и на раннехристианских авторов. Так, Пруденций (ум. ок. 405) в своем поэтическом произведении «Психомахия» («Битва душ») упоминает Тартар, Аверн и Флегетон.

К счастью, не только ад ожидает человека после смерти. В «Трудах и днях» Гесиод говорит о награде для героев, которые попадают на острова блаженных (μακάρων νῆσοι) — в райскую обитель праведников:

Прочих к границам земли перенес громовержец Кронион,

Дав пропитание им и жилища отдельно от смертных.

Там, вдалеке от бессмертных, под властью живут они Крона.

Сердцем ни дум, ни заботы не зная, они безмятежно

Близ океанских пучин острова населяют блаженных[45].

Географ Птолемей (ок. 90–168) описывает эти острова как недоступные, а Диодор Сицилийский (писавший в I в. до н. э.) утверждает, что их невозможно найти.

В 380 году до нашей эры Платон в диалоге «Федр» отмечает:

Аид и Персефона. Иллюстрация из рукописи на французском языке. Национальная библиотека Франции, XV в.

Bibliothèque nationale de France (BnF)

Остальные же по окончании своей первой жизни подвергаются суду, а после приговора суда одни отбывают наказание, сошедши в подземные темницы, другие же, кого Дике облегчила от груза и подняла в некую область неба, ведут жизнь соответственно той, какую они прожили в человеческом образе[46].

Как мы видим, уже тогда существовало представление о суде. В своем опровержении сочинения Цельса (трактат «Против Цельса» (Contra Celsum), кн. XXV) Ориген пишет:

У стен Иерусалима кары будут наложены на тех, кто проходит процесс очищения, кто впустил в свою душу семена нечестия, образно именуемого «свинцом». Потому неправедность в Книге пророка Захарии изображена сидящей на «мере свинца»[47] (см. Зах. 5: 7–8).

Эта идея о суде и наказаниях, соответствующих грехам, прослеживается на протяжении веков, особенно в тех мифологиях, где ад предстает в разных обличьях. Для вавилонян это Аралу, «земля, где люди ничего не видят» (mat la namari), что по смыслу совпадает с греческим понятием ᾍδης (Аид). Эту землю называли также «землей, откуда никто не возвращается» (mat la tayarti). Правили ею Нергал и его жена Аллат. Один из древнейших примеров спуска в ад — история богини Иштар, чей путь преграждали семь врат, через которые она смогла пройти, лишь постепенно снимая с себя одежды[48]. Это место, лишенное света, его обитатели сидят во тьме, питаясь только пылью и грязью.

Изображение островов блаженных. Иллюстрация из рукописи на французском языке. Национальная библиотека Франции, XV в.

Bibliothèque nationale de France (BnF)

У иудеев есть понятие Шеол, обозначающее подземное царство, где мертвые пребывают в состоянии летаргии, в нем нет различия между праведными и нечестивыми, нет ни награды, ни наказания. Шеол подобен греческому Аиду и вавилонскому Аралу. В этом царстве мертвые не могут даже восхвалять Бога, ибо он является Богом только для живых (см. псалмы 6; 30: 10; 88: 6 [Вульгата]). Еврейский ученый Мозес Гастер перевел текст Gedulath Mosheh («Откровение Моисея»), где рассказывается о том, как библейский Моисей покинул свое тело, превратившееся в огонь, и совершил путешествие по семи небесам[49],[50]. Он увидел ад и людей, которых там «мучили ангелы разрушения». Одни были подвешены за веки, другие — за уши, руки, язык, половые органы или ноги, и все они были покрыты черными червями.

Согласно другому иудейскому откровению, у ада трое врат. Первые врата ведут в море, вторые — в дикие земли, а третьи — в населенные области мира. Согласно видению Иезекииля (1: 10), у этого проклятого места семь имен: Adamah — «дно», Erez — «земля», Nehsiyyah — «забвение», Dumah — «молчание», Sheol[51] и Tit ha-Yaven — «глиняная жижа»[52]. Эти названия соответствуют семи разделам Вавилонского Талмуда: Шеол, Аваддон (разрушение или бездна), Беер Шахат[53], Тит ха-Явен, Шаар[54], Мавет (тень смерти) и Гехином (геенна). В видениях, упоминаемых Гастером, их названия отличаются, и мы видим Хацар-Мавет, что на иврите означает «место обитания смерти», Беер Тахтию и Беер Шаон. Там есть девять видов огня, а также реки смолы и кипящей серы[55].

В исламе в загробном мире () есть обитель проклятых, имеющая несколько названий и уровней[56], находящаяся под надзором девятнадцати архангелов. Среди ее названий: Джахим (пылающий огонь), Сакар (преисподняя) и Джаханнам (геенна). Другие имена указывают на ее глубину (Хутама, Хавия). Главная особенность этого ада в том, что он представляет собой Огонь (Нар), который в семьдесят раз жарче земного. Ад имеет семь врат, охраняемых ангелами; души, обреченные мучиться здесь, страдают от огня и жажды. Избранные же после Страшного суда попадают в рай; некоторые источники упоминают о существовании четырех небес, другие — восьми. Это место обитания блаженных, именуемое Садами пристанища, Садом вечности, Эдемским садом, Садом благодати, Обителью мира и т. д., представляет собой настоящий дворец, где избранные облачены в шелка, носят золотые и серебряные браслеты и спят на золотых кроватях, усыпанных драгоценными камнями[57].

В персидском зороастризме душа Арда Вираза, погруженного при помощи особого зелья в семидневный экстатический транс, в сопровождении благочестивого Сроша и божества Адура пересекла мост Чинват и попала в загробный мир. Там он увидел рай, чистилище (Хамистаган) и места вечных мук[58]. По другим версиям язаты ведут его в предназначенный для праведников Дом песни (Garōdemāna).

В месопотамском мандеизме, для которого характерен гностический дуализм, мир света (nhura) противопоставляется миру мрака (hshuka). Миром света правит неизвестный бог, имеющий разные имена: Жизнь (hiia, или Великая жизнь, Hiiyē rbē), Господь Величия (mare rbuta) и Могучий Мана (mana = вместилище, дух). Он окружен бесчисленными световыми существами, именуемыми утра (богатства), которые обитают во множестве миров света (almē)[59]. Главная книга мандеев, Гинза (Сокровище)[60], представляет собой сборник наставлений по мифологии и космологии. В нем содержатся гимны и описание восхождения души к царству света. Направляемая двумя утрами душа поднимается мимо стражей Солнца, Луны, огня, семи планет, Ruhā (ветра)[61] и некоторых рек. Место наказания, куда падает грешник, именуется «пылающим огнем», «мраком» и «морем конца»[62].

Древние северогерманские народы считали, что мир тройственен и состоит из «срединного огороженного пространства» (Мидгард, Miðgarðr), мира богов (Асгард, Ásgarðr) и мира великанов (Йотунхейм, Jötunheimr, или Рисаланд, Risaland) — мифического места, не имеющего точного местоположения или описания. Это царство великанов — потусторонний мир, который иногда помещают на востоке или северо-востоке, за океаном. Есть также Хельхейм — царство богини Хель (чье имя означает «скрытая»), именуемое также Нифльхель, «Темный Хель», и Нифльхейм, «Темный мир». Чтобы попасть туда, нужно перейти мост и пройти через кованые ворота. Там оказывались те, кто не погиб в бою. Один даровал богине Хель власть над умершими девяти миров, ей поручено было размещать у себя всех почивших от болезни и старости.

Любопытно, что даже после апокалипсиса Рагнарёка (Ragnarökr) (позже благодаря Рихарду Вагнеру он стал широко известен как «Сумерки богов» (Götterdämmerung)) останутся «сумрачная равнина, темные поля и берег трупов». В этом аду есть несколько чертогов, два из которых, выходящие на север, особенно ужасны. В один, сотканный из змеиных спин и предназначенный для клятвопреступников и убийц, через дымоход вливается яд. В другом чертоге тела мертвых пожирает змей Нидхегг (Nidhöggr). Есть и другое царство мертвых, принадлежащее богине Ран и предназначенное для утопленников.

В финской мифологии богиней смерти и разложения была Калма, а богиней болезни и смерти — Кипу-Тютта (Kipu-Tyttö). Земля мертвых называлась Туонела[63], и правили ею Туони и Туонетар — царь и царица мертвых (в другом варианте она называлась Манала и правила ею царица Маналатар). В большинстве источников Туонела — это подземное царство, находящееся либо под озером[64], либо по ту сторону черной реки, через которую переправляет в своей лодке дева Туонен Тютти или Туонен Пиика. Туонела — это мрачное безжизненное место, где мертвые пребывают в вечной дремоте. Находится оно где-то на севере, и иногда его путают с Похьолой, название которой происходит от слова pohja — север.

Мифология саамов не очень широко известна, однако она показывает загробный мир в интересном свете благодаря тому, что в основе ее лежит шаманизм. Загробный мир у саамов именуется Ябми-айму (Jabmiidaibmu), это название составлено из слов «иной мир» (aibmu) и «смерть» (jabmi). В Средние века, под влиянием католических миссионеров, загробный мир саамов стал состоять из ада Ротаймо (Rotaimo), чистилища Ябми-айму и небесного мира Радиенаймо (Radienaimo). Владыка ада, Рота (Rota), принимает всех, кто не почитал местных богов. Праведники получают новое тело, попадают в Радиен и живут там некоторое время. Однако душа может оказаться в царстве мертвых еще до смерти человека. В таком случае шаман «должен разыскать душу и вернуть ее больному, чтобы тот мог вновь обрести здоровье и жизнь»[65].

Для древних кельтов загробный мир представлял собой прекрасную страну, носившую множество имен: Тир на Ног (Tír na n-Óg, Страна молодости), Тир нам Бео (Tír na mBéo, Страна вечно живых), Тир на Сорха (Сверкающая земля) и другие. Эта страна — не царство мертвых, о чем красноречиво говорят его названия. При этом историк Прокопий Кесарийский (ок. 500–565) сообщает нам, что души умерших переносились на остров Бриттия. В Ирландии считалось, что души переправляют на небольшой остров Тех Дуинн, расположенный неподалеку от острова Дурси. Самый известный из таких островов — Авалон (Яблоневый сад), куда был доставлен король Артур. А Брана мак Фебала таинственная женщина позвала к себе на другой райский остров, располагающийся «в океане, к западу от нас» (isind oceon frinn aníar).

Загробный мир может находиться под могильным холмом (в валлийской «Книге Талиесина» сказано: «Аннун ниже мира» (Annwfyn is eluyd)), под озером (например, Лох нан Эн, Loch nan Én), в море, на острове посреди озера или у морского побережья.

Представления об изолированности иного мира присутствуют и в легендах об Александре Македонском, где фигурируют острова баженных[66]. Еще раз отметим, что древние помещали его за Землей тьмы — на севере. Более того, и в мифологиях, и в видениях расположение «на севере» встречается постоянно, иногда к нему добавляются также восток и северо-восток. Эту веру древних подтверждает ориентация языческих захоронений. Иногда встречаются косвенные упоминания об этом: например, в истории вернувшегося с того света Гарнье, который говорит: «Увы мне, ибо я пришел из дальних стран через множество опасностей, я страдал от бурь, снега и холода. Сколько костров я разжег и сколько непогоды претерпел, пока добрался сюда»[67].

Глава 3. От христианских представлений о загробном мире до литературы откровений

Представления христиан о загробном мире опирались в основном на Библию и апокрифические тексты. Основополагающими текстами литературы откровений являются «Сошествие Христа в ад» (Descensus ad inferos); «Видение Ездры», датируемое II веком; «Апокалипсис Павла», созданный предположительно в III веке, и «Евангелие от Никодима», написанное на греческом языке около 361 года. Это евангелие имело большое влияние и использовалось в проповедях, в нравоучительных сборниках, exempla, и в «Золотой легенде» Иакова Ворагинского.

Согласно Евангелию от Матфея (12: 40), «Сын Человеческий будет три дня и три ночи в сердце земли». Апокрифические тексты интерпретировали это как катабасис («сошествие в ад») между смертью и воскресением. В тексте II века «Вопросы Варфоломея» Иисус Христос говорит: «Ибо когда Я исчез с креста, тогда Я сошел во ад, чтобы вывести [оттуда] Адама и всех иже с ним»[68]. Созданные в IV–V веках «Деяния Филиппа» четко очерчивают будущий формат литературы откровений: молодой человек рассказывает о своем сошествии в ад, где он был свидетелем наказаний, постигших грешников[69].

В «Видении Ездры» герой спускается в ад, преодолевая 6700 ступеней в сопровождении семи присматривающих за ним ангелов. Там он видит, как наказывают тех, кто виновен в прелюбодеянии, кровосмешении, корыстолюбии и других грехах. Он переходит по мосту через огненную реку, кишащую змеями и скорпионами, а затем поднимается на небеса и вступает в спор с Богом[70].

«Апокалипсис Павла» пользовался большим успехом и был переведен на восемь языков. Он стал главным источником вдохновения для литературы видений VIII–XIII веков, в частности для видений святого Фурсы, Тнугдала и Альберика. В нем говорится о вознесении апостола на третьи небеса, где он видит рай, город Христа и реку, в которой находится множество мужчин и женщин, и одним из них вода по колено, другим — по пояс, по губы или по самое темя. Затем он видит еще одну реку, огненную, ямы глубиной в триста локтей и людей, стоящих на вершине огненного обелиска и раздираемых на части зверями. Ужасное зловоние исходит от ям. На севере апостол видит мужчин и женщин, ввергнутых в холод. В конце концов Павел попадает в рай[71]. Следы влияния этого текста можно обнаружить и в трудах Альдхельма VIII века, и (пятью веками позже) в немецкой поэме под названием Sanctus Paulus[72].

Сошествие в ад с изображением адской пасти. Гравюра М. Бургерса, XVII–XVIII вв.

Library of Congress

«Евангелие от Никодима» повествует о сошествии Христа в ад, о том, как он подчинил ад своей власти, и о его встречах с Адамом, Илией и Енохом. В XII веке Андре де Кутанс перевел этот текст на французский[73].

Апологетик и моралист Тертуллиан (ок. 197–222) считал ад тюрьмой, что соответствует платоновскому образу темницы и телесных уз души: «Глубочайшая и потаенная впадина, запрятанная в самой земле, замкнутая внутри нее и находящаяся ниже самых глубоких бездн» (in fossa terrae et in alto vastitas et in ipsis visceribus eius abstrusa profunditas (Ad nationes 7: 4)). Здесь душа будет ожидать суда, врата же этой темницы откроются лишь во время второго пришествия Христа. У Тертуллиана геенна заменяет Флегетон и представляет собой «вместилище тайного огня для подземного наказания» (ignis arcani subterraneus ad poenam thesaurus (Apologeticum 47: 12)). Адский огонь по своей божественной натуре несгораем, это «он извергает пламя из земли через кратеры» (Apologeticum 48: 14).

В «Житии Антония Великого» (Βίος καì πολιτέια τοῦ ὁσίου πατρòς ἡμῶν Ἀντονίου)[74], агиографической легенде, записанной около 360 года епископом Александрийским Афанасием и переведенной на латынь в 373 году Евагрием Антиохийским, появляется образ дьявола, вдохновивший многих последующих авторов. Из пасти его выходили языки пламени и валил дым, волосы его пылали. Он мог предстать в образе старика или даже Христа.

Аврелий Пруденций Клемент (348–405/410), более известный как Пруденций, описывал участь грешников после смерти. В своем труде Hamartigenia («Происхождение грехов») он пишет:

Отец, по Своему предвидению, разжег костры в тусклом Тартаре (liventia Tartara), почерневшем от расплавленного свинца, и на дне мрачного Аверна в зыбких водах преисподней устроил ямы, наполненные смолой, а в омуте Флегетона предопределил, чтобы полчища червей грызущих (inolescere vermes) обрекли грешников на вечные мучения за их преступления (Ἁμαρτιγένεια, стр. 824–830).

Далее Пруденций дает описание того, что ожидает праведников в раю (стр. 856–859). Ад у него — это бездна с ландшафтом озер и пещер, напоминающим вулканическую местность. Души там погружены в ямы[75], а в ночь на годовщину сошествия Христа бушующее пламя на время утихает[76]. Стоит отметить, что в Средние века труды Пруденция много изучали и комментировали. Его влияние ощущается, например, в «Приключениях Телемаха» и «Диалогах мертвых» Франсуа Фенелона (1651–1715).

Отделение души от тела

Необходимо отделять рассказы очевидцев о случаях комы или каталепсии от рассказов самих людей, считавшихся умершими, поскольку их душа покинула тело, то есть произошла так называемая декорпорация[77].

В первом случае при осмотре тела присутствующие могут либо подтвердить, что смерть не наступала, а то, что пережил человек, происходило в состоянии транса, либо констатировать, что все клинические проявления свидетельствовали о наступлении смерти.

Второй вариант порождает множество историй. Григорий Турский, франкский историк VI века, записал свидетельство Сальвия, который был уже признан мертвым, но вернулся к жизни и возопил:

«О Господи милосердный, зачем ты сделал так, что я вернулся в это мрачное место земного обиталища? Для меня было бы лучше твое милосердие на небесах, чем жалкая жизнь в этом мире…» И продолжил: «Четыре дня тому назад, когда келья сотряслась и вы увидели меня бездыханным, меня подхватили два ангела и подняли высоко в небеса, так что мне казалось, что не только эта жалкая земля, но и солнце и луна, облака и звезды у меня под ногами. Затем меня ввели через ворота ярче этого света в такое жилище, в котором пол блестел, как золото и серебро; свет там был невыразимый, простор неописуемый. Жилище было наполнено таким множеством людей обоего пола, что совершенно нельзя было объять взглядом толпу ни в ширину, ни в длину. И когда нам проложили путь среди сомкнутых рядов ангелы, которые шли впереди, мы дошли до того места, которое мы уже созерцали издали. Над ним нависало сверху облако светлее всякого света, там не было видно ни солнца, ни луны, ни звезд, но облако сияло собственным блеском гораздо больше, чем все эти светила, и из него исходил глас, “как шум вод многих”. Там даже меня, грешника, смиренно приветствовали мужи, одетые в священнические и мирские одежды. Как мне рассказали мои спутники, это были мученики и исповедники, которых мы здесь, на земле, глубоко почитаем. И вот когда я встал там, где мне приказали, меня окутал такой сладкий аромат и я так насытился этой сладостью, что до сих пор не хочу ни есть, ни пить. И услышал я глас, говорящий: “Да возвратится сей в мир, ибо он надобен нашим церквам”. И я слышал глас; видеть же того, кто говорил, я отнюдь не мог…»

Все присутствовавшие были поражены его рассказом, а святой угодник начал вновь говорить со слезами: «Горе мне, посмевшему открыть такую тайну…»[78]

Преподобный Беда Достопочтенный (673–735), англосаксонский историк, в своем труде «Церковная история народа англов», книга V, глава 12[79] (Historia ecclesiastica gentis Anglorum), записал видение Дрихтхельма[80]. Однажды вскоре после полуночи, пораженный быстро прогрессировавшей болезнью, Дрихтхельм умер, но на рассвете вернулся к жизни. Он сел, и все собравшиеся вокруг него плакальщики, кроме его жены, разбежались. После того он ушел в монастырь Мелроуз, принял постриг и провел остаток дней своих в покаянии. Тогда же он рассказал о своем видении: проводник, облаченный в свет, провел его в загробный мир.

Этот текст получил очень широкое распространение. Отлох Санкт-Эммерамский (ок. 1010–1067) включил его в свою «Книгу видений» (Liber visionum)[81]. Он встречается и в сборнике гомилий (проповедей) Эльфрика, аббата Эйншема (ок. 950–1010); в работе автора «Стихов о смерти» (Les Vers de la Mort), монаха-цистерцианца Гелинанда из Фруамона (ок. 1160–1230); в труде Стефана Бурбонского (ок. 1180–1261) и в «Золотой легенде». Беда упоминает также два других видения, которые, как и видение Дрихтхельма, нашли отражение в трудах Отлоха Санкт-Эммерамского[82].

В 678 или 679 году Баронт, монах монастыря Святого Петра в Лонгорете (Сен-Пьер-де-Лонгоре, известный позже как Сен-Сиран, департамент Эндр, Франция), после заутрени заболел и оказался «на пороге смерти» (ad extremum funere ductus)[83]. Он призвал диакона Эодана, который обнаружил, что Баронт не может говорить, а затем и вовсе перестал двигаться. Община погрузилась в траур и до вечерни читала псалмы. На рассвете Баронт проснулся, зевнул, открыл глаза и рассказал, где он был и что увидел там.

В письме, адресованном Эдбурге, настоятельнице монастыря Минстер-он-Танет в графстве Кент, святой Бонифаций (ум. 754) пересказал видение монаха из Уэнлока, который, будучи тяжело больным, впал в экстатический транс. Рассказ начинается с описания злых духов, которые сражались с ангелами за душу, причем каждый демон олицетворял собой какой-то грех. Затем монах увидел ад с его огненными ямами и несчастными душами в виде вопящих и стенающих черных птиц. Перейдя по деревянному мосту, перекинутому через реку огня, он достиг небесного града Иерусалима[84]. Отлох Санкт-Эммерамский повторил это видение почти дословно[85].

В VII веке галисийский отшельник Валерий из Бьерсо (ок. 630–695) рассказал о случившемся с Бонеллом, который «умер в результате тяжелой болезни, поразившей его телесной немощью, а затем, несколько часов спустя, вернулся в свое тело, которое вновь стало здоровым», и поведал о своем видении[86]. Ангел света показал ему рай, а затем ад, из которого доносились ужасные крики и стоны. Бонелл прожил еще какое-то время, прежде чем окончательно отошел в мир иной. Валерий рассказывает и о другом опыте, пережитом монахом Максимусом Вестготом, которого во время болезни унес ангел света, и он увидел райские кущи и бездну ада, прежде чем вновь вернуться в тело по приказу своего проводника[87].

В XI веке Гинкмар (806–882), архиепископ Реймский и советник Карла Лысого, рассказал историю Бернольда, слабое здоровье которого привело его на порог смерти. Четыре дня он не мог ни есть, ни пить, ни говорить, а после призвал священника и рассказал ему о своем видении, где он, сопровождаемый проводником, увидел муки, которым подвергались прелаты и знатные люди. Один из них сказал: «Ты покинешь сей мир, чтобы вернуться в свое тело», а также сообщил ему, что, проведя четырнадцать лет в теле, он вернется в то место вновь[88].

В видении императора Карла III (Visio Karoli Tertii Imperatoris), известного также как Карл Толстый, записанном примерно в 900 году, используется фольклорный мотив: клубок ниток. Анонимный автор сообщает нам:

Перед Карлом появилось великолепное существо, державшее в руках клубок ниток, излучающий яркое сияние[89]. Ангел начал разматывать клубок и сказал Карлу привязать один конец нити к большому пальцу, чтобы за эту нить провести его по лабиринту адских мук. И спустились они в долины огненные, где демоны попытались вырвать нить из рук Карла, когда же им это не удалось, то демоны кинулись на него и пытались ввергнуть его в колодец огненный, но ангел набросил нить на плечи Карла и притянул его к себе. Они поднялись на огненные горы, с которых стекали реки горящие. На их берегах стояли печи, полные змей. И вошли они в долину, с одной стороны мрачную, с другой лучезарную, где Карл увидел две бочки: одна была наполнена водою теплой, а другая — кипящей. В бочке с кипятком увидел он своего отца, Людовика II Немецкого. Благодаря заступничеству святого Ремигия Людовик каждый второй день получал облегчение и проводил его в бочке с теплой водой. Выслушав предсказания своего дяди Лотаря о своем будущем, он снял нить с пальца, и его дух вернулся обратно в тело.

Петр Дамиани (ок. 1007–1072), кардинал и епископ Остии, рассказывает историю слабого здоровьем юноши, который вскоре оказался на смертном одре (ad extremum pervenit). Он выглядел как мертвец (quasi defunctus), однако в его недвижном теле (cadaver exanime) еще была жизнь, а в груди еще трепетало сердце (motus in ejus pectore palpitaret); тогда-то и случилось ему видение, в конце которого святой Петр вернул его дух обратно в тело (reddensque spiritum corpori)[90].

29 сентября 1125 года тринадцатилетний послушник по имени Орм заболел и пролежал восемь недель не в состоянии ни есть, ни пить. Его тело было безжизненным (exanime), холодным и окоченевшим (corpus frigidum et inflexibile), как у мертвеца (simillimum mortuo). Все думали, что жизненный дух (vitalis spiritus) покинул его. Он оставался недвижным тринадцать дней и ночей, а затем вдруг пошевелился, сел, словно пробудившись ото сна, и рассказал о том, что с ним произошло: архангел Михаил отвел его к вратам рая, а затем ада и показал ему сам рай, огражденный стеной[91]. Орм прожил с 16 декабря до 1 июня в великих страданиях, а после скончался, причем последние тридцать шесть дней он не говорил и не ел.

Тондал выглядит мертвым. Иллюстрация С. Мармирона, XV в.

The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, Ms. 30, fol. 11 (87. N.141.11.11)

В 1148 году рыцарь Тнугдал[92] упал замертво на землю. «Наступили все признаки смерти, поскольку душа покинула его… Он лежал ничком, как мертвый, от десятого часа среды до того же времени в субботу. О погребении не помышляли, поскольку с левой стороны груди его сохранялось немного тепла. В вышеупомянутый час душа вернулась в тело, и оно продолжало оставаться в том же состоянии, разве что появилось очень слабое дыхание. Через час Тнугдал вновь задышал как обычно[93]. Он почувствовал, что возвратился в свое тело» (se sensit induere corpus suum).

Альберик из Сеттефрати (1101–1146) тяжело заболел в возрасте девяти лет и в течение девяти дней и девяти ночей оставался неподвижным и совершенно бесчувственным, словно мертвый. Он увидел, как голубь сунул клюв ему в рот и что-то вытащил, а затем птица унесла его самого. В своем путешествии в сопровождении двух ангелов он увидел чистилище, ад и рай. Как и у упомянутого выше Баронта, у Альберика был сильный жар, и он оказался «на пороге смерти» (ad extremum funere ductus)[94].

В 1190 году Годескальк, житель деревни Хорхен близ Ноймюнстера (Шлезвиг-Гольштейн), болел семь дней. «На восьмой день он покинул этот свет, а через пять дней вновь вернулся в свое тело. Заметив, что губы его слегка шевелятся, хоть и лежал он неподвижным и холодным, как мертвец, присутствующие не решились похоронить его, полагая, что душа его все еще находится в теле и лишь застыла от тяжкой болезни». После того Годескальк поведал историю своего путешествия в загробный мир. Священник, записавший этот рассказ со слов Годескалька, добавил к нему свои примечания:

Когда душа этого человека вернулась в тело, он оставался в течение пяти недель таким слабым, что не владел ни чувствами, ни разумом и больше не принимал ни пищи, ни питья. Вкусив прелести мира горнего и чувствуя, будто тонет в блаженстве увиденного им, он страшно проклинал свое заточение в оболочке бренной плоти. Он мечтал избавиться от оков своего тела и всеми силами желал насладиться великолепием той свободы, что была явлена ему.

Но он отравлен был, вдохнув пары, поднимающиеся от дороги, ведущей в ад. Поэтому из его носа и ушей сочился гной, и долго пришлось ему терпеть эти выделения, вызванные адской заразой. Кроме того, его мучила острая боль в боку, которую он объяснял так: когда он приблизился к печи, ее пламя обожгло ему бок. И здесь, как и в другом случае, остались неясны причины того, почему он мог ощущать на теле своем то, что испытала его душа[95].

В этом последнем примечании выражается неуверенность священника относительно того, совершил ли Годескальк путешествие в физическом теле, in corpore, или в виде духа, in spiritu. Нужно рассматривать это не как случай декорпорации, отделения от тела, а как нечто вроде состояния диссоциации (dedoublement), только так можно объяснить наличие у Годескалька этих стигмат. Отметим, что с точки зрения психоанализа видения, возникающие в состоянии ослабленного здоровья, отражают психологическое состояние пациента, и тот факт, что Годескальк был болен, укладывается в рамки такой интерпретации. Остается, однако же, объяснить появление на его теле стигматов после пробуждения, и к этому вопросу мы вернемся позже.

Видение Филиберта (Visio Philiberti), записанное в латинской поэме XI или XII века и переведенное на средневерхненемецкий Генрихом фон Нойштадтом[96], внесло существенную новизну в жанр видений, включив в повествование спор между душой и телом[97]. Сюжет прост: во сне отшельник видит мертвое тело; душа, отделившаяся от него, проклинает его и обвиняет в своей погибели; спор заканчивается, когда появляются черти и утаскивают душу в ад. Этот сюжет нашел широкий отклик, о нем упоминали в своих работах и архиепископ Тура Хильдеберт Лаварденский (1056–1133), и философ и теолог Петр Абеляр (ум. 1142).

Ансельм Схоластик предлагает нам такую историю XII века:

Однажды на Пасху монах из Реймса увидел, как Иисус сошел с креста и позвал монаха следовать за ним, если верит он в Воскресение. Монах послушался и погрузился в бездны ада. Очень ярко описан страх, охвативший чертей при появлении Иисуса: они бросились в разные стороны, рыча, как львицы, у которых отняли детенышей. Ангелы же ликовали и приветствовали освобожденные из ада души. Христос велел монаху вернуться в его обитель и дал ему в проводники черного демона, что довольно необычно. На обратном пути черти окружили монаха, они скрежетали зубами и пытались схватить его раскаленными клещами в отместку за освобождение душ. Когда они вернулись в монастырь, демон спросил его, зачем Иисус сошел в ад за грешными душами. «По просьбе епископов, аббатов, монахов и монахинь, которые в течение года служат заупокойные мессы и раздают милостыню, — ответил монах. И далее: — Остались лишь воры, прелюбодеи, отцеубийцы, клятвопреступники и нераскаявшиеся грешники. Разве нельзя им, покаявшись, освободиться от адского наказания?» — «Это невозможно, — ответил демон, после чего дал ему пагубный совет: — Не вставай слишком рано, когда колокол звонит к заутрене; отдохни еще, а к службе ты успеешь». Но монах в ужасе отверг этот наказ, и демон исчез[98].

Можно привести еще один пример. В 1467 году в Перудже заболела и «умерла» Изабетта ди Луиджи. Она лежала с застывшими глазами (gli occhi inbambolati), недвижно и без чувств (senca senso et senca movimiento)[99].

Во всех упомянутых мной случаях говорится о том, что душа или дух покидают тело в результате болезни — это происходит в двадцати пяти случаях из тридцати — и отправляются в путешествие по загробному миру, где провидцу открываются ад и чистилище, а затем он может мельком и издали увидеть рай. Когда Тнугдал рассказывает о произошедшем с ним, он начинает свой рассказ словами: «Когда моя душа покинула тело и оно было мертво» (cum anima mea corpus exueret et illud mortuum esse cognoscere), то же было и с Никколо де Гвидони, который «внезапно упал замертво» (cadde in terra de morte subitana) и наблюдал видение в 1300 году[100]. Здесь мы имеем дело со средневековой формой околосмертных и внетелесных переживаний. Позже мы еще вернемся к этой теме.

Общей чертой всех этих видений является христианский контекст, накладывающий глубокий отпечаток на повествование, где провидец встречает демонов, святых, ангелов или Богородицу. Стоит отметить, что все визионеры XII и XIII веков были священнослужителями, а с VII по XI век были записаны видения лишь троих мирян. В общей сложности среди провидцев были пятнадцать мирян (восемь крестьян и семь дворян) и девятнадцать монахов. Напрашивается вывод, что церковь, осознав потенциал таких историй, стала использовать их, подчеркивая присущую им педагогику страха. В «Церковной истории народа англов» Беда Достопочтенный написал о видении Дрихтхельма так: «Ибо, чтобы пробудить живых от смерти духовной (ad excitatione viventium de morte animae), человек умерший вернулся к телесной жизни и рассказал о многих замечательных вещах, которые он видел»[101]. В XIII веке анонимный автор посвятил «Видение сошествия святого Павла во ад» английскому тамплиеру Генри д’Арси. Произведение основано на более ранних текстах, а в его прологе (в ответ на вопрос о том, кто дал душам в аду передышку по дням воскресным) говорится следующее:

Муки ада. Иллюстрация мастера Оксфордских Часословов, сер. XV в.

The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, Ms. Ludwig XI 10 (83.MN.129), fol. 217

Это были апостол Павел и архангел Михаил, ибо Бог хотел, чтобы святой Павел увидел, какие наказания несут те, кто ввергнут [туда], и он показал ему все муки ада[102].

В «Золотой легенде» Иакова Ворагинского ангел побуждает святого Фурсу взглянуть на мир, и тот видит «долину, полную теней, и в воздухе четыре огня на некотором расстоянии друг от друга». Ангел объясняет ему, что это костры лживости, алчности, раздора и нечестия[103]. Педагогический посыл ясен: костры испытывают каждого человека в зависимости от праведности его деяний.

В этих текстах подробно описываются муки, ожидающие грешников после смерти. Кроме того, эти истории изображались на церковных фресках наравне со сценами Страшного суда (например, в соборе Святой Сесилии в Альби). Нетрудно понять, какое влияние они имели, поскольку фрески эти использовались для просвещения неграмотных крестьян.

Путешествия во сне

Создано двое ворот для вступления снам бестелесным

В мир наш: одни роговые, другие из кости слоновой;

Сны, проходящие к нам воротами из кости слоновой,

Лживы, несбыточны, верить никто из людей им не должен;

Те же, которые в мир роговыми воротами входят,

Верны; сбываются все приносимые ими виденья.

Гомер «Одиссея», XIX, 562–567 (пер. В. Жуковского)

Хотя случаи видений во сне намного более редки, чем случаи видений во время болезни, они также достойны нашего внимания. Чтобы лучше в них разобраться, стоит вспомнить несколько основных понятий[104].

У древних греков Гипнос (Сон) и Танатос (Смерть) были братьями-близнецами, то есть переходное состояние было тесно связано с самой смертью и даже предшествовало ей. Многие авторы древности отмечали, что умереть во сне — это лучший вариант смерти, и есть даже молитвы о нем[105]. В одной из них, например, говорится: «Помни, что сон — это портрет смерти»[106]. Эта тема находит отражение и в легендах и сказках: например, история о Брюнхильде, которую Один погрузил в глубокий сон на горе Хиндарфьялл[107], или сказка о Спящей красавице.

Во многих языках эта связь между сном и смертью сохранилась и на уровне словаря. Так, слово «кладбище» в разных языках (англ. сemetery, фр. сimetière, исп. cimenterio) происходит от греческого koimētērion (κοιμητήριον)[108], что значит «спальня», а оно основано на греческом глаголе κεῖμαι — «лежать (спящим)». Немцы считали сон гостем, что нашло отражение в немецком слове Sandmann (посланник), от которого произошли английский sandman (песочный человек) и французский marchand de sable (торговец песком)[109]. Эти термины возникли из-за ошибочного отождествления немецкого корня sand- (от глагола senden — «посылать», «отправлять») с английским sand и французским sable (песок).

Существует несколько греческих терминов для обозначения того, что овладевает человеком во время сна: enupnion (ἐνύπνιον), «сновидение», соответствующее латинскому visio, а также oneiros (ὄνειρος). Со времен святого Августина (354–430)[110] церковь делила видения на три типа: интеллектуальное видение, представляющее собой коммуникацию без зримого образа; воображаемое видение — божественное изображение, воспринимаемое без участия органов зрения; физическое видение, увиденное глазами. Позже к этому списку добавили блаженное видение и, наконец, мистическое видение, обращенное исключительно к духу. В тех случаях, которые мы рассматриваем здесь, видение — это уже не восприятие реальности, а сверхъестественное знание, которое может считаться иллюзией или галлюцинацией; оно предполагает акт веры.

С точки зрения христианства сны опасны. Душа не покидает тело, но получает некие образы посредством того, что именовалось visio spiritualis (когда это касалось конкретных вещей) или visio intellectualis (когда речь шла об абстрактных идеях). В соответствии с Екклесиастом (5: 6)[111] сон подозрителен, ибо он, по выражению Жака Ле Гоффа, «исключает посредничество церкви»[112].

Общая канва рассказов о видениях во сне имеет в основе мысль, прекрасно сформулированную Лактанцием: «Бог, когда ради отдыха даровал ему сон, оставил Себе возможность через сон открывать человеку грядущее»[113]. Таким образом, видения во сне имеют педагогическую функцию, а будущее, о котором он говорит, это, по сути, будущее, наступающее после смерти.

Блаженный Августин внимательно изучил вопрос видений и пришел к следующему мнению:

Бывают видения, подобные снам, и у бодрствующих людей, которые имеют проблемы с психикой, то есть у одержимых или умалишенных, ибо они также говорят сами с собой, как если бы говорили с людьми истинно присутствующими, и говорят с отсутствующими, как будто те присутствуют, ибо они видят их, как живых, так и мертвых. Но как живущие не сознают, что их видят и разговаривают с ними, ибо истинно сами они не присутствуют и не говорят, но в силу расстроенных чувств посещают этих людей подобные воображаемые видения; так и покинувшие этот мир кажутся людям, имеющим такое состояние, присутствующими, хотя их нет здесь, и сами они совершенно не осознают того, что кто-то видит их образ.

Так же происходит в тех случаях, когда людей, находящихся в состоянии более глубокого отключения чувств, чем во сне, посещают подобные видения, ибо им также являются образы живых и мертвых, но когда они приходят в чувство, то считается, будто истинно были с ними те мертвые, которых они, по их словам, видели. И те, кто слышит об этом, не обращают внимания на то обстоятельство, что подобным же образом [те люди] видели образы людей живущих, но отсутствующих и не осознающих [что их видели].

Далее он рассказывает подробно о том, что случилось с неким Курмой:

Некий муж по имени Курма, из города Туллий, что близ Гиппона, бедный член курии, едва ли пригодный исполнять обязанности дуумвира этого города, простой крестьянин, заболел и лежал в бессознательном состоянии, почти мертвый, в течение нескольких дней. Лишь едва уловимое дыхание в его ноздрях, которое ощущалось только при приложении руки, еще выдавало, что он жив, и только потому его не похоронили как мертвого. Он не двигал ни единым членом, не принимал пищи, не воспринимал и не ощущал ничего ни глазами, ни другими органами чувств. Однако же он видел многое, как во сне, и когда наконец спустя много дней пробудился, то рассказал, что видел. И первым делом, едва открыв глаза, он сказал: «Пусть кто-нибудь пойдет в дом Курмы, кузнеца, и узнает, что там происходит». И когда кто-то пошел туда, оказалось, что кузнец умер в тот самый миг, когда другой Курма пришел в чувство и, можно сказать, воскрес из мертвых. Затем, поскольку окружающие внимательно слушали его, он рассказал, что тому, другому, велели явиться туда, откуда самого его отпустили; и что слышал он в том месте, откуда вернулся, что не Курму из Курии, а Курму-кузнеца было велено доставить в то место мертвых. Так вот, в тех его подобных снам видениях среди усопших, с которыми обращались по заслугам их, он узнал и некоторых, которых знал при жизни. В то, что это были те самые люди, я, возможно, и поверил бы, если бы в этом подобии сна не увидел он также и тех, кто жив и поныне, а именно некоторых клириков из своего прихода, пресвитер которого повелел ему принять крещение у меня в Гиппоне, что, по его словам, и было сделано. Итак, он видел пресвитера, клириков и меня самого, то есть тех, кто еще жив, в том видении, где он увидел позже и умерших людей. Почему же не предположить, что и этих последних он видел таким же образом, как видел нас? То есть и те и другие отсутствовали и не осознавали происходящего, а значит, это были не сами люди, но подобия их, как и с местами, увиденными им. Так видел он и участок земли, где находился тот пресвитер с клириками, и Гиппон, где, как ему привиделось, он был крещен мной, но доподлинно в тех местах его не было, хоть и казалось ему иначе. Ибо он не знал, что происходило там в то время, и что он, без сомнения, знал бы, если бы воистину был там. Потому увиденное им не было самими вещами как таковыми, но лишь отражениями, образами этих вещей. В конце концов, после многого увиденного, поведал он, что ввели его также в рай, и там сказали ему, отпуская его, чтобы вернулся он к семье своей: «Иди и прими крещение, если желаешь ты быть в этом месте блаженных»[114].

Этот текст примечателен тем, что описывает диссоциативное состояние, билокацию, и при этом в нем пытаются скрыть все неудобные для рассказчика моменты, присущие этому явлению. При анализе фактов выясняется, что существовал только один Курма. Позже папа Григорий I Великий (ок. 540–604) позаимствовал историю о Курме, имя которого он изменил на Стефана. Этот человек был введен в ад, откуда судия отправил его обратно, поскольку это был не тот Стефан. Григорий опустил ту часть, где упоминается второй Курма («Диалоги», кн. IV, гл. 37, 5–6).

Этот сюжет об ожившем мертвеце, напоминающий шаманские путешествия, появляется и в «Чудесах первомученика Стефана» (V в.), где говорится о человеке по имени Датив:

Полураздавленный при обрушении собственного дома, он был сочтен мертвым, но жена его умолила Стефана, и тот воскресил Датива. Придя в сознание, он рассказал о том, что видел в загробном мире. Его окружила толпа мертвецов, одних он знал, других — нет, а после приблизился юноша в белых одеждах, велел им отступить, и они тут же исчезли (statim illas mortuorum turbas non comparuisse). Затем этот юноша вернул его к жизни[115].

В «Видении Сальвия» (святого Сальвия Альбийского, ум. 584), о котором рассказал в VI веке Григорий Турский, разница между сном и смертью почти не заметна. Однажды, охваченный сильной лихорадкой, он лежал задыхаясь в своей постели, как вдруг его келья начала сотрясаться и озарилась великим светом. Воздев руки к небесам, он возблагодарил их и испустил дух. Уже шли приготовления к его погребению, как вдруг «он пошевелился, словно пробудившись от глубокого сна, открыл глаза, поднял руки и заговорил»; он сожалел, что принужден был вернуться в этот мир, и поведал о своем видении всем присутствующим[116].

Около 656 года анонимный автор написал «Житие святого Фурсы» (Vita Sancti Fursei)[117], ирландского монаха и основателя монастыря Кнобхересбург в Восточной Англии, а затем монастыря в Ланьи под Парижем, где ему явлено было видение. Заболев и погрузившись во тьму, он испустил последний вздох и увидел, как его подхватили два ангела, впереди которых двигался третий, вооруженный щитом и мечом, чтобы защищать провидца от демонов. Затем дух его воссоединился с телом, ибо не могли они забрать его с собой, пока не выполнит он дела. Фурса причастился, а на следующий день стопы его вновь похолодели, и на своем ложе (in lectum quasi somno gravatus obdormivit) погрузился он в глубокий сон. Очевидно, ангелы ожидали его причастия. В ходе своего путешествия по загробному миру он встретил двух епископов, которые дали ему наставления и советы. Во время возвращения на землю демоны обожгли Фурсе щеку и плечо. Когда душа его вернулась в тело, он увидел, что грудь его открыта (vidit pectore illius corpus aperiri). Эта деталь не упоминается в рассказе о Фурсе, изложенном в «Золотой легенде» (гл. 140). Но там говорится: «Дьявол поразил Фурсу так сильно, что после его возвращения к жизни следы от этих ударов остались навсегда» (tunc dyabolus tam graviter eum percussit, ut postmodum vitae restitutus semper percussionis vestigium retineret). И автор отмечает: «Удивительным образом то, что претерпела душа, проявилось и на плоти».

Хейто (ум. 836), епископ Базеля, а после аббат монастыря Райхенау, рассказал о видении, которое пережил монах Веттин во время болезни. Он спал «будучи столь же усталым душой, сколь и телом» (post tantam lassitudinem tam animae quam corporis in somno resoluto) и видел злых духов, несших орудия пыток, а затем ангела. Пробудившись, он рассказал о том, что видел, и вскоре умер[118]. В 824 году каролингский поэт Валафрид Страбон (808/809–849) переложил это видение в стихотворную форму. Фольквин Лоббский (ум. 990)[119], настоятель Лоббского аббатства в графстве Хайнаут в Валлонии, а затем монах-бенедиктинец Арнольд из монастыря Святого Эммерама[120] способствовали еще большему распространению описания этого видения.

В рукописи XI века, хранящейся в Национальной библиотеке Рима[121], записана история под названием «Видение монаха, который впал в транс и стал свидетелем смерти грешника и праведника». Вот рассказ о двух его видениях:

«…когда наступил час его смерти, то душа его не решалась выйти из тела: такой страх на нее напал. Видит она грозных демонов, которые держат перед ней какой-то шар (globum) и угрожают ей, говоря: “Что мы медлим схватить эту душу? Еще, пожалуй, придет архангел Михаил с ангелами и станут они оспаривать ее у нас, и отнимут у нас ту, которая столько лет была связана нашими оковами?” Но один из демонов успокоил их опасения, говоря, что он в точности знает все дела покойного, так как денно и нощно пребывал с ним. Тогда душа стала горько стонать: “Горе мне, горе, что я приобщилась этому темному и сквернейшему телу!” В дальнейшей речи замечается смешение: то автор обращается к душе, упрекая ее в пристрастии к деньгам и присвоении чужой собственности, то сама душа упрекает тело в жадности, страсти к нарядам и противополагает телесные удовольствия духовным страданиям. “Ныне же, — так заканчивает душа свою речь, — ты стало пищею червей и гнилью праха и так пробудешь некоторое время, меня же ты обрекло в преисподнюю”. И вот тело начинает постепенно видоизменяться; молвили те, что были на страже у усопшего: “Проткните ему глаза за то, что они с жадностью и вожделением смотрели на все; отрежьте ему уши, проткните сердце, не знавшее ни милосердия, ни любви, оторвите руки и ноги, столь поспешные на все худое!” Исполнив это, демоны вырвали душу из тела с великой болью и понесли ее на своих мрачных крыльях.

По пути душа видит яркий свет и осведомляется, откуда он. Демоны отвечают ей: “Разве ты уже не узнаёшь более своей родины, откуда ты вышла в свои страдания?” <…> Но вот ее приволокли в преисподнюю, где демон, имеющий вид дракона, схватив душу своею пастью, изрыгнул в жарчайший огонь, где она должна пребывать до наступления Суда.

Монах очнулся после этого страшного видения, но вскоре затем опять впал в забытье и увидел себя на этот раз в каком-то монастыре, где застал бедного отшельника на ложе смерти. Он был покрыт грубыми рубищами, и никого не было при его кончине; но монах слышит голоса ангелов, слетевших с неба, чтобы принять душу. Последняя вылетает из уст умирающего и, обращаясь к телу, говорит ему, что ныне наступил час их разлуки, так как Господь призвал ее к себе обратно. “Ты терпеливо дожидалось этого часа, терпело голод и жажду, выносило холод, но в то время, как ты страдало, я была в утехе и теперь благодарю за это…” <…> …но спустился с неба архангел Михаил, взял душу усопшего и вознес на крыльях своих, услаждая ее пением»[122].

Святой Михаил и дьявол борются за душу мужчины. Иллюстрация неизв. худ., XV в.

The Walters Art Museum

Однажды в 1196 году Туркилль, крестьянин из округа Стистед Лондонской епархии, погрузился в глубокий сон. Его разбудил (a sompno excitavit) святой Юлиан и позвал следовать за ним. Туркилль хотел одеться, но гость сказал, что в этом нет необходимости, поскольку тело его останется в постели и лишь душа будет его сопровождать (sola enim anima tua mecum abibit). Далее Юлиан сказал: «Чтобы никто не подумал, что ты умер, я оставлю в тебе дыхание жизни» (vitalem in te flatum dimittam). Удивленная тем, что муж ее спит дольше обычного, жена Туркилля стала трясти его голову, руки и ноги, но все было тщетно. Она сообщила об этом местным жителям и приходскому священнику, и тот велел открыть Туркиллю рот. Клином раздвинули ему челюсти и влили туда святую воду. Туркилль вскочил, выпрыгнул голым из постели и подбежал к окну, чтобы открыть его. Увидев собравшихся в его спальне людей, он вернулся в постель, прикрыл свою наготу и посетовал на то, что его разбудили, ибо он должен был получить подтверждение своего видения (testimonium visionis sue). И наконец, рассказал он о том, что видел, закончив тем, что «был возвращен в свое тело, сам не ведая как» (ad corpus proprium nesciens quo ordinis reductus)[123].

Несмотря на то что «Видение Туркилля» следует канонам жанра, оно явно отличается от других рассказов о видениях своими обстоятельствами: глубокий сон, в который погрузился Туркилль, наводит на мысли о каталепсии. Следует отметить, что подобные явления случаются, когда субъект пребывает в состоянии угнетенного сознания или падает в обморок, находится в коме или засыпает. Летаргия — обязательное условие для переживания видения.

В исландской поэме Sólarljóð («Песнь о солнце»), написанной около 1200 года, рассказывается об отце, который после своей смерти возвращается, чтобы навестить сына и дать ему наставления. Он описывает ад и наказания, уготованные ворам, убийцам и прочим грешникам, а также рассказывает о радушном приеме в раю для тех, кто вел праведную жизнь.

39

Sól ek sá

sanna dagstjörnu

drúpa dynheimum í;

en Heljar grind

heyrða ek á annan veg

þjóta þungliga.

Солнце я видел —

звезду дневную,

в море скрывалось оно.

Тяжкий скрежет

услышал я в ужасе:

скрипели смерти врата.

40

Sól ek sá

setta dreyrstöfum,

mjök var ek þá ór heimi hallr;

máttug hon leizk

á marga vegu

frá því er fyrri var.

Солнце я видел

в рунах кровавых,

не знал я большей беды,

некогда мощный,

много дорог

от меня уводили жизнь.

41

Sól ek sá,

svá þótti mér,

sem ek sæja göfgan guð;

henni ek laut

hinzta sinni

aldaheimi í.

Солнце я видел;

и чудилось мне —

то великий Бог.

Последний раз

пред ним я склонился

медленно в мире живых.

42

Sól ek sá,

svá hon geislaði,

at ek þóttumk vætki vita;

en Gylfar straumar

grenjuðu á annan veg,

blandnir mjök við blóð.

Солнце я видел

в сиянии ярком,

все мысли к нему обратив.

Пенился кровью

поток Гьельв

в грозном грохоте волн.

43

Sól ek sá

á sjónum skjálfandi,

hræzlufullr ok hnipinn;

þvíat hjarta mitt

var heldr mjök

runnit sundr í sega.

Солнце я видел

дрожащим зраком,

полный забот и болезни.

Рвалось на части

в смертной печали

сердце в моей груди.

44

Sól ek sá

sjaldan hryggvari,

mjök var ek þá ór heimi hallr;

tunga mín

var til trés metin,

ok kólnat alt fyr utan.

Солнце я видел,

с миром прощаясь,

не знал я большей беды.

Как дерево стал

язык непослушный,

и остывшее тело — как лед.

45

Sól ek sá

síðan aldregi

eptir þann dapra dag,

þvíat fjallavötn luktusk

fyr mér saman,

en ek hvarf kallaðr frá kvölum.

Солнце я видел

в последний раз

в тот мрачный день.

Горные воды

накрыли меня,

кончились муки мои.

46

Vánarstjarna flaug, —

þá var ek foeddr, —

brot frá brjósti mér;

hátt at hon fló,

hvergi settisk,

svá at hon mætti hvíld hafa.

<…>

Ясной звездой

отлетела надежда,

грудь мою разорвав.

Поднималась она

все выше и выше,

стремилась без отдыха прочь.

<…>

51

Á norna stóli

sat ek niu dagu,

þaðan var ek á hest hafinn;

<…>

У престола норн

я сидел девять дней,

был поднят затем на повозку.

<…>

52

Utan ok innan

þóttumk ek alla fara

sigrheima sjau;

uppi ok niðri

leitaða ek oeðra vegar,

hvar mér væri greiðastar götur.

Чудилось мне,

что на этой повозке

проехал я семь миров.

Всюду искал я

дорогу торную,

более ровных путей.

53

Frá því er at segja,

hvat ek fyrst of sá,

þá er ek var í kvölheima kominn:

sviðnir fuglar,

er sálir váru,

flugu svá margir sem mý.

Слушай же,

что я увидел первым,

в царство мучений придя.

Обожженными птицами

грешников души

кружились над адским огнем[124].

В этом тексте сочетаются языческие и христианские элементы, что типично для исландской литературы того времени. Скрежещущие врата смерти — это врата загробного мира, которые именовались в мифологии Хельгринд. Протекающий в преисподней поток Гьельв, вероятно, отсылка к Гьелль («шумная») — реке, которая в скандинавской космологии находилась ближе всего к подземному миру[125]. Норны — богини судьбы; по-видимому, мертвец отправляется в загробный мир верхом либо на повозке, и его путь туда занимает девять дней[126]. Что касается душ, предстающих в образе птиц, этот мотив был заимствован из латинской литературы откровений.

Также примерно в 1450 году одиннадцатилетний мальчик по имени Блазиус пять дней пролежал без признаков жизни, а затем пришел в себя, «будто кто-то пробудил его от крепкого сна» (tamquam a somno excitatus)[127].

Норвежская «Поэма грез» (Draumkvædet), дата создания которой точно не установлена, повествует о путешествии Олава Остесона (Olav Åsteson)[128] по загробному миру во сне. Поэма состоит из пятидесяти двух стихов, в 1890 году она была воссоздана Мольтке Му на основе сохранившихся древних записей.

Иллюстрация Г. Мюнте для «Норвежских народных песен» из «Поэмы грез», 1933 г.

National Library of Norway

В ночь на Рождество Олав Остесон возносится к облакам, а затем видит ад на дне морском и на мгновение заглядывает в рай. Ему доводится пройти через земли терний и пересечь мост через Гьелль (Гьялларбру); он бредет по болоту, доходит до перекрестка, поворачивает направо и видит рай. Олав добирается до Брокксвалина, места, где вершится суд над душами и святой Михаил взвешивает их. Затем Олав видит различные муки, на которые обречены грешники:

40

I came to several men

They walked upon the burning ground:

God have mercy on these poor souls

Who have moved the boundary markers in the woods!

Я видел людей,

Что шли по земле горящей:

Помилуй, Господь, эти бедные души,

Что двигали межевые вехи в лесах!..

41

I came to several children

Who stood upon a blazing fire

God have pity on these sinful souls

Who cursed their father and mother…

Я видел детей,

Что стояли в пламени адском,

Помилуй, Господь, грешные души,

Что поносили отца и мать…

42

I came to a toad and a serpent

Who bit each other with their teeth:

They were a sinful brother and sister

Who had cursed each other.

<…>

Я видел змею и жабу,

Грызущих друг друга:

То были грешные брат и сестра,

Друг друга проклявшие.

<…>

45

It is hot in hell,

Hotter than anyone can imagine…[129]

Жарко в аду,

Жарче, чем можно представить…

«Поэма грез» завершается описанием благ, получаемых праведниками (стр. 46–51)[130]. Исследователи установили, что автор этой баллады, вероятно, был знаком с «Диалогами» Григория Великого, видениями из «Церковной истории народа англов» Беды Достопочтенного, а также с видением Тнугдала, которое было переведено на исландский язык (Duggals leizla)[131].

Подтверждение диссоциативного, или раздвоенного, состояния (dédoublement)

Если бы существовала всего одна запись произошедшего с Годескальком, можно было бы усомниться в достоверности этого рассказа. Однако его видение зафиксировали два разных клирика, и в варианте А[132] подробно описаны его больные ноги и спина (гл. 58 и 60), головные боли (гл. 59), слабость и потеря аппетита (гл. 61). Интересный момент: тот клирик отметил сходство между опытом Годескалька и Эра из Памфилии[133].

Беда Достопочтенный рассказывает о видении, посланном во сне Лаврентию. Святой Петр явился ему и долго бичевал его за то, что задумал тот оставить вверенную ему паству. На следующий день Лаврентий показывал раны от бича на коже своей[134].

В «Золотой легенде» (гл. 142)[135], названной Андре Буро энциклопедией христианства и составленной между 1261 и 1267 годами, Иаков Ворагинский рассказывает о видении святого Иеронима[136]: «В середине Четыредесятницы его охватил внезапный лихорадочный жар: все тело стало холодеть и только в груди едва трепетало тепло жизни»[137]. Пока готовились похороны, Иероним «был восхищен к престолу Судии» (Бога), который обвинил его в том, что он цицеронианец, и приказал бичевать его. Когда он вернулся к жизни, плечи его были покрыты синяками и кровоподтеками от ударов, полученных на суде[138].

В том же сборнике Иаков Ворагинский пишет о Фурсе следующее (гл. 140[139]): «Тогда диавол ударил Фурсея так сильно, что, вернувшись к жизни, тот навсегда сохранил отметину» (tunc dyabolus tam graviter eum percussit, ut postmodum vitae restitutus semper percussionis vestigium retineret)[140]. Однако в записанном «Видении Фурсы» он вернулся с ожогами на плече и на челюсти, ибо дьявол схватил его и держал над пламенем. Интересно и то, что составитель сборника видений также поднял проблему телесной природы души (Mirumque in modum quod anima sola sustinuit in carne demonstrabatur). При этом, когда Баронт покидал свое тело, ему дано было другое — воздушное.

Если путешествовали только души Годескалька, Фурсы и Иеронима, то на их телах не должно было остаться никаких следов: надлежит понимать, что это их двойник (астральное тело) был перенесен в мир иной. Как справедливо заметил Мишель Наше, «таким образом, двойник может перемещаться и действовать в некой вселенной, которую можно описать как мысленную виртуальную реальность»[141]. Это представление не является прерогативой исключительно христианской литературы, множество его следов можно найти и в литературе развлекательной[142]. Однако церковные деятели фиксировали в своих записях травмы, полученные во время путешествий в состоянии транса, и на то была веская причина. В понимании христиан душа бесплотна и не может нести никаких следов физического воздействия. Экстатический транс — явление исключительно духовное, именно это они хотят нам внушить, ведь свидетели видят перед собой тело в летаргическом состоянии.

На самом деле путешествия визионеров не так уж сильно отличаются от путешествий шаманов, отправляющихся в мир иной за душой своего пациента. Можно отметить, что визионерам, в отличие от шаманов, не приходится использовать техники вхождения в транс (посредством психотропных веществ, танцев или бубна), чтобы попасть в иной мир, и они, в отличие от шаманов, не используют состояние транса в своих профессиональных целях. Однако есть и общая деталь: и на тех и на других оставляют следы испытания, через которые они проходят в том мире[143].

Глава 4. Ад, чистилище и рай

Постепенно ад становился для христиан все более страшным. Ирландское «Видение Адамнана», аббата Ионского с 679 по 704 год, рисует ужасающую картину мук, ожидающих грешников в аду. Доминиканский проповедник и инквизитор Стефан Бурбонский дает не менее жуткое описание ада. Это место темное (tenebrosus), пылающее огнем, где никогда не бывает весны (intemperatus, unde dicitur Avernus, quasi sine vernantia temperamentis), ужасное (horridus), иссушенное (aridus), зловонное (fetidus), нечистое (immundus), сокрытое (occultus), дымное (fumosus), отравленное (veneficus), шумное (tumultuosus), опасное (periculosus), это горнило огненное (caminus), бездна (baratrum) и земля забвения (terra oblivionis), именуемая Летой[144]. Вдохновением для этого описания послужили истории Дрихтхельма, Фурсы, святого Иеронима, «Чистилище святого Патрика», «Видение Павла» и «Видение Ездры»[145].

Ад полностью оправдывает надпись, помещенную Данте над его вратами: «Оставь надежду, всяк сюда входящий» (Lasciate ogni speranza, voi ch’entrate). В «Видении святого Павла», апокрифическом тексте конца II века, ангел говорит: «Здесь нет ничего, кроме холода и снега»[146]. Винсент из Бове (ум. 1264) собрал весь ужас, который внушало это место, в одну очень выразительную фразу: «Снег, ночь, голоса, слезы, сера, жажда, зной; стук и свист, потерянная надежда, оковы, змеи» (Nix, nox, vox, lachrymae, sulphur, sitis, aestus; malleus et stridor, spes perdita, vincula, vermes)[147].

Чистилище. Иллюстрация из Великолепного часослова герцога Беррийского, ок. 1440 г.

The Musée Condé

Общая черта всех рассказов о путешествии в загробный мир, от Античности до Средневековья, — наличие проводника, сопровождающего путников: язаты у персов, утры у мандеев, Вергилий у Данте, святые или ангелы в христианских видениях. Проводники всякий раз защищают душу от демонов, желающих утащить ее с собой.

Местонахождение ада

Визионеры не дают точных сведений по поводу местонахождения ада. Так, например, Орм и Лайсрен считают, что он находится на севере, Дрихтхельм помещает его на северо-востоке, а Годескальк — на западе. Некоторые полагают, что он находится в центре земли и полон серы и огня, поэтому его часто описывают как озеро огня и серы. У него много названий: озеро, или земля мертвых, ночные земли, земля забвения, Тартар, геенна, Эребус. Он полон драконов и рептилий. Пасть ада — жерло вулкана, и Исидор Севильский утверждал, что гора Этна — это и есть геенна[148].

Пасть ада. Фреска в храме Сен-Меар-де-Дрон, XII в.

The Pagan Book of the Dead: Ancestral Visions of the Afterlife and Other Worlds

Готфрид из Витербо (ум. 1191) отмечал: «Именно здесь находится голова Тартара»[149]. Григорий Великий утверждал, что на Эоловых островах, к северу от Сицилии, «из горных жерл извергаемый огонь приготовлен для мучений» («Диалоги», кн. IV, гл. 36). Он же рассказывает о видении некоего отшельника: «Король Теодорих умер… вчерашний день он, раздетый и разутый, со связанными руками отведен был в девятом часу папою Иоанном и Симмахом патрицием и низвергнут в это соседнее жерло вулкана» («Диалоги», кн. IV, гл. 31)[150]. Эта традиция упоминается и в «Императорской хронике» (Kaiserchronik, ок. 1150), где рассказывается о жизни Теодориха (стр. 13825–14193), но она так и не стала широко известной за пределами германоязычных регионов. В одной из своих проповедей Жюльен из Везле сказал, что тех, кто горит в геенне, именуют этниками — от названия вулкана Этна[151]. Цезарий Гейстербахский говорил о горе Гибер (Этне), отвечая на вопрос одного из послушников: «Разве это не чистилище или ад?»[152] В «Плавании святого Брендана» ад находился на гористом острове, жители которого были черными и ужасными, и Брендан сказал своим спутникам: «Ныне мы в пределах преисподней»[153] (sumus in confinibus infernorum). Когда лодка святого проходила вблизи острова, демоны стали бросать в нее горящий шлак:

«…один из обитателей этого острова вышел наружу будто бы по какому-то делу. Он был очень космат, вспыльчив и мрачен. Когда он увидел рабов Божьих, проплывающих мимо острова, то возвратился в свою кузницу. Человек Божий укрепил себя и сказал братьям: “Сыновья, поднимите как можно выше парус и плывите быстрее, и тогда мы минуем этот остров”. Едва он сказал это, как тот самый варвар подошел к берегу. Он нес в руках клещи с невероятной величины куском раскаленной докрасна пламенеющей руды. Он тут же метнул эту руду на рабов Господних, но не убил их. Она миновала их на расстоянии чуть больше одной стадии. И в том месте, где она упала в море, все закипело, как будто это упал обломок огненной горы, и повалил из моря дым, словно из огненной печи.

Когда же человек Божий оказался далеко, на расстоянии одной мили от того места, все, кто был на этом острове, появились на берегу, и каждый из них нес в руках по куску руды. Один за другим швыряли они ее в море вослед рабам Божьим, постоянно возвращаясь в свои кузни и раскаляя шлак, и казалось, что весь остров пылает, словно печь, а море нагрелось, как котел, полный мяса, стоящий на большом огне»[154].

Сегодня мы знаем, что Брендан стал свидетелем извержения вулкана. То есть этот рассказ близок ко всему вышеописанному. В Средние века вулкан Гекла в Исландии считали вратами ада.

Здесь стоит упомянуть «Луцидариус», написанный Гонорием Августодунским примерно в 1100 году. На вопрос ученика «Где есть ад?» учитель отвечает, что есть два ада, верхний и нижний; и верхний — это земля мучений, нижний же:

«…мы именуем преисподний ад, то есть на конце земли, на некоем месте, идеже мрак и тма, и никтоже живых человек тамо итти может.

Ученик. Каков есть ад?

Учитель. Есть вверсе узок, а доле широк и глубок; никтоже весть меры, токмо Бог един, яко книзи поведают нам, яко некия души, от века тамо впадше, и не обретоша еще дна.

Ученик. Коль имать многа ад имена, и что именуют?

Учитель. Ад именуется во Святом Писании ров смертны, еже знаменует озеро смертное, занеже души, которыи тамо внидут, никако могут изыти. Еще именуется озеро огненное, зане яко камень на дне морской бездны никакоже осушится, сице непрохладятся никии же души, тамо влазше. Именуется еще земля тмы зане путь, иже ко аду идет, той есть полн всегда дыма и смрада. Еще именуется земля забвенная, яже знаменуется земля забытная, зане души, тамо входящия, погибоша и пред Богом никогда не будут поминовени. Именуется еще Тартар, еже знаменует мучение, зане тамо есть на всяко время плач и скрежет зубом. От студени именуется еще геенна огненная, еже здешний огнь стень знаменуется противу тому геенскому огню. Еще знаменуется кребус, еже знаменует змий дракон, понеже ад полн есть огненных драконов и червей, котории никогда же умирают. Еще знаменуется варатрум, еже знаменуется черное зинутие <…> понеже он зину, яко да от юных дней како бы души человеческия пожрети могл желает. Именуется еще блато или Стикс, еже знаменует без веселия, зане тамо есть вечное безвеселие. И именуется еще Ахеронта, еже знаменует огненную пещь, понеже тамо диавол летает вон и внутрь, яко удица из пещи. Еще именуется Флагетон от некия реки, иже подле тамо течет и смердит от смолы и от серы горючие и толь есть студена, иже всю адскую горячесть пременяет.

Ученик вопрошает: Где есть верхни ад?

Учитель. На некоем месте земли яко на высоких горах и на островех при мори, идеже горит сера и смола; и тамо сущие души мучутся, кои тамо спасени имут быти»[155].

Гонорий Августодунский в своей работе повторяет мысль Григория Великого о том, что мертвые могут искупить свои грехи земные, отсюда и представление о двух видах ада. Альберт Великий разделял ад на нижний, геенну, предназначенный для грешников, и верхний ад, лимб для детей[156]. Для великой немецкой мистической писательницы Мехтильды Магдебургской (ум. 1238) ад делился на три части: одна часть отведена для христиан, другая — для иудеев, а третья — для язычников[157].

Готье де Мец (XIII в.) в своем труде Image du Monde («Образ мира») задается вопросом «Где находится ад и что это такое?» и отвечает, что он заключен внутри земли, он уродлив, темен, отвратителен, полон смрада, огня и серы, грязи и «всевозможных порождений зла», страха, боли, мук, горя, голода и жажды. Имена ему — бездна, земля погибели, земля забвения и земля смерти, ибо души, брошенные туда, остаются там на веки вечные: «Там все умирают, будучи еще живыми, и, умирая, продолжают жить». Там текут гибельные реки огня и льда, полные яда и чудищ, издающих страшный шум и вопли, мучая души[158].

Только ближе к 1304 году, с появлением труда «Пласид и Тимей» (Placides et Timeo ou Li secres as philosophes), содержавшего энциклопедические данные, появляются новые сведения об аде: «Древние говорят, что туда спускается пропасть Сатрении»[159], именуемая в тексте пупом моря, который замерзает и располагается неподалеку от адского озера. Автор использует здесь видоизмененную версию мифа о Медузе, который пользовался большой популярностью с тех пор, как впервые распространился в 1181 году; пропасть, название которой исказилось до Саталии, Сатилии, Сатамы и т. д., возникла, когда в море швырнули голову чудовища, рожденного от союза мертвеца и живого человека[160].

Топография ада

Во французской версии «Видения святого Павла», написанной Анри д’Арси, тамплиером XIII века из Линкольншира, Павел подходит к печи:

Вокруг было семь мук жестоких, и демоны бросали души [в котел]. Первая — снег, вторая — огонь, третья — змеи, четвертая — кровь, пятая — лед, шестая — молнии, седьмая — мор.

Легко заметить, что на протяжении веков сложилась поистине яркая и образная традиция описаний ада, определившая ключевые элементы представлений о нем. В «Видении Лазаря», написанном в XV веке на средневерхненемецком языке, ад описывается как пять камер, соответствующих пяти наказаниям, которые несут грешники. В этом аду есть огонь, лед, полная тьма, смрад, дым, сера и смола. Проклятые прикованы к столбам огненными цепями, а черти рвут их плоть раскаленными клещами[161]. В этом видении нет чистилища, поскольку действие происходит еще до смерти Христа. Необычно то, что даже демоны в этом аду страдают от раздуваемого ими огня. Примечательно также использование акронима SALIGIA, служащего мнемоническим приемом для запоминания грехов, ведущих в ад: superbia (гордыня), avaritia (скупость), luxuria (похоть), invidia (зависть), gula (чревоугодие), ira (гнев), acedia (уныние).

Врата ада в виде разверстой пасти чудовища. Иллюстрация из «Видения Тнугдала», XII в.

The Pagan Book of the Dead: Ancestral Visions of the Afterlife and Other Worlds

«Видение Альберика»[162], которое я упоминал ранее, интересно тем, что в нем представлена точная топография загробного мира, где не только перечислен целый ряд различных мест этого мира, но и описаны связанные с каждым из них наказания. Вот они в том порядке, в котором мы проходим через них вместе с Альбериком:

• Чистилище для детских душ: годовалые дети проводят там семь дней, двухлетние — четырнадцать и т. д. (purgantur ergo in hoc igne pueri unius anni septem diebus, duorum quatuordecim, ita deinceps).

• Страшная долина, покрытая льдом (vallem terribilem, in qua innumeros quasi congelate glaciei).

• Долина деревьев, заостренных как копья (capita acsi sudes acutissima erant et spinosa); высотой они в сто саженей, покрыты шипами.

• Пылающая железная лестница длиной в 365 локтей; у ее основания — бассейн, наполненный кипящим маслом, смолой и дегтем (vidi scalam ferream trecentorum sexaginta quinque cubitorum longitudinis, ita ardentem et scintillas emittentem acsi ferrum, cum de fornace trahitur. Ad cuius pedes vas quoddam magnum oleo, pice ac resina refertum pernimium bulliens fervebat).

• Огненные шары и языки серного пламени (ignium globos sulphureasque flammas).

• Огненное озеро.

• Бассейн, полный расплавленной кипящей бронзы, олова и свинца (plenum quoque erat ere, stagno, plumbo, sulphure et resina, ita omnibus liquescentibus et ferventibus); с одной его стороны — железный конь, с другой — дверь, куда входят души, обреченные на муки в этом месте.

• Пасть ада, похожая на темную и зловонную яму (os infernalis baratri deductus sum, qui similis videbatur puteo), из которой доносятся стоны и стенания.

• Долина с круглым озером, извергающим пламя (flammas emittentem).

• Огромная яма, из которой вырываются языки пламени (os putei magnum, flammas emittentem).

• Ужасное темное место, охваченное огнем и смрадными испарениями; оно полно змей, драконов, вопящих и стенающих (vidi locum horridum et tenebrosum, fetoribus exhalantibus, flammis crepitantibus, serpentibus, draconibus, stridoribus quoque et terribilibus repletum eiulatibus).

• Озеро серных вод (aqua sulphurea plenum).

• Два злых духа в виде пса и льва, изрыгающих серное пламя (vidi duos malignos spiritus in figura canis et leonis. De quorum ore flammeus ac sulphureus exibat flatus).

• Река горящей смолы, через которую перекинут железный мост[163] (vidi flumen magnum de inferno procedere, ardens atque piceum. In cuius medio pons erat ferreus multam habens latitudinem), который достаточно широк для праведников, но для грешников становится узок, и они падают в реку, мучатся в ней, покуда, очистившись от грехов, не добираются до другого берега.

• Бескрайнее поле, перейти которое можно за три дня и три ночи по тропинке, покрытой «терниями и волчцами» (tantaque spinarum ac tribulorum densitate coopertum, ut ne vestigium quidem pedis nisi in illis punctionibus poni potuisse); демон, верхом на огромном драконе и со змеей в руке, сечет ею, как хлыстом, души, бредущие по тернистому пути, покуда те, очистившись от грехов своих, не получают возможность миновать его.

• И наконец, душа попадает на прекрасное цветущее поле, где царит радость (plenus est enim omni iocunditate et gaudio et letitia); раны ее исцеляются, одежды вновь становятся целыми; а в центре этой местности находится рай.

Видение Альберика из Сеттефрати дает нам хорошее представление о загробном мире и предвосхищает будущие представления о чистилище, которые появятся чуть позже. В этом тексте упоминаются три чистилища: первое для детей (гл. 2), второе — это река и мост над ней (гл. 17), а третье — тернистое поле[164] (гл. 19), однако само слово «чистилище» в нем еще не используется. Автор, говоря об очищении от грехов, употребляет латинский глагол purgare (чистить, очищаться) (гл. 2 и 17), а также выражение a peccata emundare (очиститься от грехов) (гл. 19).

Данте, который был знаком с «Видением Альберика»[165], разделил ад на девять кругов, каждый из которых охраняется мифологическим чудовищем: Хароном, Плутоном, Миносом, Цербером и т. д. Эти круги образуют перевернутую воронку: чем глубже, тем страшнее наказания.

По всем описаниям загробный мир, кроме рая, весьма суров и негостеприимен, и там всегда присутствует огонь. Основные черты его ландшафта — ледяные долины, пылающие горы, с которых текут огненные реки (Карл Толстый), долина огня, через которую перекинут мост (Лайсрен), долина, слева от которой пламя, а справа — град и снег (Дрихтхельм), долина, покрытая льдом, и еще одна, заросшая колючими растениями (Альберик), земля терний (Адамнан), и повсюду там царят чума и погибель. Тнугдал и Фурса видят с одной стороны горы замерзшие, а с другой — пылающие.

Ад — это бездна; в 1480 году Рено ле Ке (ок. 1440–1500)[166] в своем труде «Адская бездна» (Le Baratre infernal) собрал языческие и христианские истории об аде, основанные на «Видении Тунгдала» и «Генеалогии языческих богов» Боккаччо. Все элементы описаний ада складываются в страшную картину, толкающую к раскаянию даже самых закоренелых грешников. Кто захочет оказаться в столь жутком загробном мире? И это не говоря уже о подробно описанных страданиях, которые так ужасали путешественников в тот мир. Перед тобой встает выбор: жить жизнью доброго христианина или оказаться обреченным на страшные муки. Бенедиктинец Николай Клервоский (ум. 1176 или 1178) говорил в одной из проповедей: «Отправиться из рая в ад, от ангела к зверю, от Бога к дьяволу! Какое ужасное превращение: сменить славу на нищету, жизнь на смерть, мир на сражение, и при этом навеки оказаться в заточении» (Проповедь 42, 2). Среди произведений жанра exempla есть немало историй, где, например, умерший рассказывает о своей участи в загробном мире и просит исправить содеянное им зло, чтобы облегчить его наказание. Великими популяризаторами видений были Жак де Витри (1160/1170–1240)[167] и цистерцианский монах Цезарий Гейстербахский, чей «Диалог о чудесах» (Dialogus miraculorum), написанный между 1219 и 1223 годами, включает пятьдесят пять exempla: двадцать пять из них повествуют об аде, шестнадцать — о чистилище и четырнадцать — о рае. Их назидательный посыл очевиден. В «Церковной истории народа англов» Беда Достопочтенный пишет, что ангел сказал Дрихтхельму: «Теперь должен ты вернуться в свое тело и вновь жить среди людей, но если будешь тщательнее взвешивать свои поступки и стараться сохранять свои слова и действия в праведности и простоте (in rectitudine ac simplicitate), то после смерти и ты обретешь дом среди счастливых душ, которые ты видишь здесь». О видении другого монаха Беда пишет: «Через собственную погибель смог он дать средство спасения живым, которые узнали о судьбе его»[168]. Яснее не скажешь!

Чистилище

Как правило, чистилище размещается рядом с адом; это «приемник» для душ (receptaculum animarum). Находится оно под землей, но, как полагали Григорий Великий, святой Бонавентура и святой Фома, оно может быть найдено и где-либо на земле[169]. Я не нацелен воспроизвести здесь прекрасный анализ появления понятия чистилища[170], выполненный Жаком Ле Гоффом, но хотел бы предложить несколько деталей, дополняющих его исследование.

Карл Толстый в видении, о котором я уже упоминал, пересекает огромные пустые и темные пространства, а затем вместе со своим проводником приходит в обширную долину, которая «с одной стороны была приятной и сияющей, а с другой — раскаленной и кипящей. И его направили на кипящую сторону» (d’uny costé estoit doulce et resplendissant et d’autre part toute ardant et bouillant. Et lors se tira devers le Costé bouillant.) Карл понимает, что это чистилище.

Нет места на земле, которое позволило бы представить себе, как пуст и уныл этот край, разве что просторы африканской пустыни, покрытые жгучим желтым песком, где взгляду не за что зацепиться, нет никакой зелени, лишь редкие бледные растения почти без листвы. Кроме того, возвышались здесь и там черные холмы, похожие на железную окалину или остывшую лаву. Карл увидел два источника, воды которых сперва заполняли озера в жерлах потухших вулканов, а затем текли дальше, образуя два потока. «Один был слишком горячим, другой — чистым, но бушующим» (L’une estoit trop chaulde, l’autre estoit clere, mais fort impétueuse). В водах второго потока неслись большие раскаленные камни, берега же его были покрыты густой пеной; первый поток имел цвет кипящего масла, и на всем его протяжении над ним стелился густой пар[171].

Затем он увидел два котла; в одном из них был его отец, Людовик II Немецкий, который сообщил ему, что они находятся в чистилище.

В XII веке монах-цистерцианец Генри из Солтри (Бедфордшир) написал «Трактат о чистилище святого Патрика» (Tractatus de Purgatorio Sancti Patricii), где рассказывается о том, как рыцарь Оуэн посетил загробный мир[172]. Этот труд пользовался большой популярностью и со времен Средневековья был переведен на множество языков. Существует несколько французских версий в прозе и семь версий в стихах, в том числе написанная Марией Французской (ок. 1160–1210) поэма L’Espurgatoire seinz Patriz, которую мы здесь рассмотрим.

Чистилище святого Патрика. Иллюстрация из эльзасской рукописи «Легенда Ауреа», 1419 г.

Heidelberg University Library

Рыцарь Оуэн видит сначала огонь, затем долину, откуда доносятся жалобные стоны, четыре поля, где мучат грешников, дымящийся дом с ямами, полными расплавленного металла, в который окунают души, и гору, у подножия которой стоят люди «подобно смерти ожидающим» (si cume une genz mort attendanz; стр. 1233); порывом ветра их уносит и бросает в смердящую ледяную реку. Далее Оуэн видит «пламя темное, сернистое и зловонное сверх всякой меры» (oscure, sulphrine e puant outre mesure; стр. 1265–1266) — это вход в ад. Он пересекает мост, перекинутый через адскую реку, где черти подстерегают прохожих, и приближается к высоченной стене из редких драгоценных камней с воротами из драгоценного металла. Ворота открываются, и он попадает в рай земной. Епископ говорит ему:

Icist pais e icist estres,

Sachiez c’est Paris Terrestres (стр. 1689–1690).

Здесь жизнь и здесь покой,

Знай, пред тобою рай земной.

Поэма «Чистилище святого Патрика» содержит в себе все элементы, с которыми мы уже познакомились в литературе откровений. Мария Французская добавила в конце текста несколько exempla, — например, историю монаха, которого демоны похитили и держали в плену три дня и три ночи. Они хлестали его плетьми и едва не забили до смерти (Tut flaele e debattu / Des qu’a la mort e navrez fu; стр. 2035–2036). Когда он вернулся в монастырскую келью, тело его было покрыто ранами, которые так никогда и не затянулись (стр. 2019–2056); это свидетельство того, что он побывал в загробном мире. По мнению авторов и богословов, чистилище находится в воздухе или под землей, и днем грешники пребывают в общем чистилище, а по ночам возвращаются в те места, где согрешили.

Проанализировав «Паломничество души» (Pèlerinage de l’Ame), написанное Гийомом де Дегильвиллем, приором аббатства Шалис, в 1355–1358 годах, Фабьенн Помель проследила путь души по загробному миру:

Так, пространство, в котором находятся проходящие очищение души, имеет вертикальную структуру и выглядит, если смотреть сверху вниз, следующим образом: сначала рай, затем лоно Авраамово, чистилище, земля, лимб и далее ад для осужденных на вечные муки. Душа движется по этой лестнице как вверх, так и вниз. Если считать верной предложенную мной пространственную структуру, то перемещения души выглядят так: сперва душа поднимается к завесе, отделяющей высший суд, а после постепенно спускается: пройдя через лоно Авраамово, она направляется в чистилище, где встречается со своим телом, которое проходит там через свое чистилище. Далее она отправляется под землю: пройдя через лимб, она попадает в ад. Оттуда душа вновь постепенно двигается вверх[173].

Примерно в 1321–1327 годах доминиканец Филиппо Феррарский написал свой труд Liber de introductione loquendi, пятая книга которого посвящена смерти. В ней упоминается, например, чистилище моряков: для тех, кто при жизни занимался этим ремеслом, чистилище будет выглядеть как морское плавание[174].

Филиппо Феррарский знакомит нас и еще с одним, весьма оригинальным, чистилищем. Доминиканский монах непрестанно молился за умершего брата по ордену. Однажды тот явился ему и сообщил, что молитвы избавили его в чистилище от мук, заключавшихся в том, что он был заточен на Луне и боялся упасть с нее[175].

Другой доминиканец, Жан Гоби, рассказывает историю вернувшегося с того света мертвеца, которого настоятель расспрашивает о его судьбе. Отвечая на двадцать второй вопрос, покойный упоминает чистилище и приводит пример монаха, умершего недавно в Болонье:

После того как ангел сообщил душе этого брата, что ему предстоит провести в обычном чистилище три месяца, Дева Мария вступилась за него перед Сыном своим. Ее ходатайство было так успешно, что сегодня его душа лишь два часа пребывает в темном воздухе[176].

Итак, клирики иногда помещали чистилище на землю, иногда под землю, иногда в море, а иногда на небо. Небесное местоположение чистилища наводит на мысли о процессиях мертвых, которые проходят по земле в определенные даты, и самый известный пример такого поверья — Дикая охота[177] (Mesnie Hellequin во Франции). Эти процессии — странствующее чистилище, как ясно показывают фигуры, что в них участвуют, и слова, с которыми они обращаются к тем, кто их видит[178].

Рай

Как правило, путешествие визионера завершается возможностью на мгновение заглянуть в рай, для которого характерны свет, гармоничное пение и ароматы.

Главное, что отличает загробный мир от нашего, — это свет, об этом упоминается, например, в «Житии святого Ансгара» (801–865): «Чудесное сияние, недоступный свет невероятной ясности и редчайших цветов, лучившийся радостью… Они были такими яркими, что слепили глаза и наполняли их блаженством» (In ipso vero orientis loco erat splendor mirabilis, lux inaccessibilis, nimiae atque immense claritatis)[179]. В книге Отлоха Санкт-Эммерамского провидец оказывается у «стен ослепительной яркости, безмерной длины и высоты»[180], и ангелы говорят ему: «Это святой и прославленный Небесный Иерусалим»[181]. Пересказывая видение монаха из Сито, Петр Достопочтенный (ум. 1156) описывает рай как здание, построенное из драгоценных камней, обрамленное башнями со шпилями, в его стене есть две двери: одна разрушенная, другая же украшена драгоценными камнями и красиво освещена[182]. В «Видении Гунтельма»[183] рай описывается как золотой город, врата которого также украшены драгоценными камнями. За вратами находится приятное место (locus amoenus) с зеленью, цветами, деревьями, птицами, плодами и текущими ручьями. Именно здесь берут свое начало четыре реки, орошающие четыре части рая.

Вход в рай. Фреска в храме Сен-Меар-де-Дрон, XII в.

The Pagan Book of the Dead: Ancestral Visions of the Afterlife and Other Worlds

В истории Тнугдала в определенной степени повторяются описательные элементы, уже встречавшиеся нам прежде. Рыцарь подходит к двери, которая сама собой открывается в прекрасный мир, полный цветов и восхитительных ароматов. Там пребывает в блаженстве столько душ, что нет им числа. Там никогда не заходит солнце, не наступает ночь и есть источник живой воды. «Я забыл обо всех своих страданиях, потому что здесь царили блаженство и счастье», — рассказывал Тнугдал. Сам не зная как, он оказался на серебряной стене и увидел «хор святых и ангелов, мужчин и женщин в белых одеждах, славящих Бога… Голоса их были удивительно приятными и сплетались с мелодичными звуками струнных инструментов, и от них исходил аромат святости, более восхитительный, чем запах самых изысканных трав». Чуть дальше стояла еще одна стена, тоже высокая, но теперь уже золотая, а за ней замок и шатры, откуда доносились звуки органов, арф и множества струнных инструментов. Следующая стена была выше и прекраснее предыдущих и сложена из драгоценных камней всех цветов; здесь можно узнать мотивы описания Небесного Иерусалима. Когда Тнугдал перебирается через эту стену, он слышит хоры ангелов и невыразимо прекрасные слова.

Мы видим, что рай состоит из нескольких пространств, что отражает слова Иисуса: «В доме Отца Моего обителей много» (Ин. 14: 2). В большинстве видений нам описывают город и сад, похожий на Эдемский. Жаклин Амат считает, что моделью для него послужил восточный viridarium (парк, сад), и отмечает, что среди плодов, растущих там, чаще всего упоминаются яблоки, виноград и инжир[184]. В процитированных здесь мной видениях пространство рая наполнено также музыкой и песнопениями.

Средневековая космография помещала рай земной в разных точках: на горе на Востоке, на острове в Атлантическом океане. В «Путешествии Александра Македонского в рай»[185] анонимный автор использует географический вымысел о четырех реках, берущих начало в раю: Гихоне, Фисоне, Тигре и Евфрате, а также идею того, что в рай можно попасть, проследовав вверх по течению этих рек к их истокам. По легенде, Александр Македонский двигался по Фисону:

И вот, на тридцать четвертый день, они [Александр и его спутники] увидели вдали что-то похожее на город, обнесенный удивительно высокой и протяженной стеной. С большим трудом они смогли приблизиться к нему. У берега течение реки не было столь бурным, и шум волн слегка утих; но сам берег оказался слишком узким и илистым, чтобы могли они высадиться и подойти к стене. Потому почти три дня продолжали они с большим трудом плыть вдоль этой стены, тянувшейся с севера на юг, пытаясь найти в ней проход.

Она была очень гладкой, без башен и бастионов. Вся поверхность ее покрывалась старым мхом, так что не было видно ни камней, ни стыков между ними. На третий день они заметили маленькое окно, закрытое ставнями изнутри, и это придало бодрости и сил усталым путникам.

Александр тут же отправил своих людей на лодке к берегу, чтобы узнать, не откликнется ли кто на их стук, и передал с ними послание для жителей города. Добравшись до стены, они громко постучали и стали кричать, чтобы им открыли. Через некоторое время засов отодвинули и мягкий голос спросил, кто они и откуда пришли, и попросил объяснить их столь необычное, неслыханное требование[186].

Когда они ответили, голос велел им ждать, а через два часа им передали драгоценный камень для Александра и приказ покинуть это место. Следующая часть истории повествует о возвращении греков в Сузы и о том, как македонец узнал секрет полученного камня.

В португальском тексте XIV века приводится легенда о святом Амаро (Conto de Amaro)[187], представляющая собой любопытную смесь кельтских, португальских и испанских элементов. Она сильно схожа с «Плаванием святого Брендана». Текст повествует о путешествии Амаро, который отправляется на поиски земного рая и проходит через разные миры, прежде чем достигает цели:

Амаро отправился в плавание и спустя одиннадцать недель достиг острова, где встретил отшельника, который привел его к монастырю. Перед монастырем увидел он множество мертвых львов и других зверей, собравшихся там на ежегодные состязания. Теперь же они лежали так уже восемь дней. Отшельник дал Амаро хлеба и воды и отправил его с острова, поскольку герою не разрешалось оставаться там надолго. В полночь Амаро поднял якорь.

Затем он прибыл на второй остров, где стояло пять замков. Люди на этом острове были большими и красивыми, и путник пробыл там семь недель, пока однажды ночью не услышал голос, приказавший ему продолжить путешествие. После того Амаро пересек Красное море и прибыл на большой остров под названием Чистый Источник (Fonte Clara), где было все, что только можно пожелать, и высадился там. Жители острова были красивы и обходительны, а край тот был настолько здоровым, что там никто не болел. Люди умирали только от старости, прожив в среднем по триста лет. Амаро пробыл там семь недель, а после одна старуха посоветовала ему продолжить путь, иначе спутники его никогда уже не захотят покинуть это место.

Ночью Амаро и его команда отправились в море и шли, не зная, где они находятся, пока однажды утром не увидели семь больших кораблей без парусов, попавших в сгустившееся море (mar quoalhado) и оказавшихся там в ловушке. Морские чудища утаскивали с кораблей тела умерших от голода моряков и пожирали их. Амаро и его спутники взмолились о помощи, и во сне герою явилась старуха и показала, как привязать свой корабль к чудищам и спастись из сгустившегося моря.

Три дня спустя они увидели еще один остров, полный свирепых зверей, которые пожрали всех его жителей. Назывался он Пустынный остров (Insso deserta). Амаро сошел на берег, чтобы добыть пищу и воду. Там он встретил еще одного отшельника, который снабдил его провизией и указал путь на восток, где находилась прекрасная страна. Амаро отправился туда и обнаружил большие реки, многочисленные родники, монастырь и монаха, которого звали Леомитес, «потому что львы и другие животные приходили просить у него благословения» (E o frade avya nome Leomites porque os leõões e as outras alimaryas vinhã demãdar que os benzese). Отшельник знал о прибытии Амаро, так как видел его во сне, и тот оставался в монастыре Вале-дас-Флорес сорок дней, прежде чем отправиться дальше. Проплыв вдоль побережья, Амаро добрался до долины, где встретил двух отшельников. Он спросил их, где находится рай земной (vos rrogo senhores que me digades se sabedes hu he aquel parayso terreal), и они ответили: «Рай, о котором ты говоришь, действительно существует на земле, но никто, кроме Валидес (в другой версии Бралидес), не знает, где он, а она откроет его местоположение только самым святым людям». Амаро продолжил путешествие и пришел в женский монастырь Flor das Donas (Цветок дам). Там после долгого покаяния его посетила леди Валидес, и он вновь надел монашескую рясу, принадлежавшую племяннице отшельника. Затем Валидес привела его к подножию горы, на которой находился рай земной, откуда текла река, несущая плоды и цветы.

Поднявшись высоко в горы, Амаро пришел к мраморному замку, из пяти башен которого текли реки. Привратник не пустил его внутрь, но открыл дверь, чтобы тот мог увидеть чудеса этого замка. Одно мгновение Амаро созерцал их, и мгновение это длилось на самом деле двести шестьдесят семь лет. Затем он вернулся в наш мир с горсткой земли, ушел в монастырь и умер.

Эта история является аллегорией человеческой жизни, которой рассказчик придает форму путешествия, что вполне соответствует средневековым представлениям. На миниатюрах в рукописях она часто изображается в виде морского путешествия: море символизирует мир, а его искушения или опасности предстают в виде различных чудовищ, например сирен. Отшельники — это паромщики, которые подталкивают Амаро продолжать поиски и нигде не задерживаться.

Моряки и кит. Иллюстрация в средневековом бестиарии, ок. 1270 г.

The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, Ms. Ludwig XV 3 (83. R.173), fol. 89v

Концепция путешествия в рай была известна и в Японии. Японцы верили, что рай находится за морем. Монахи отправлялись туда из Кумано в заколоченных снаружи лодках-гробах.

Однако такие истории имеют скрытую под религиозными элементами мифологическую основу. Для сравнения упомяну малоизвестный текст Herzog Ernst («Герцог Эрнст»)[188] — приключенческий и воспитательный роман, написанный в Германии около 1190 года. Изгнанный кайзером Отто, Эрнст отправляется в Святую землю, но в бурю сбивается с курса и оказывается втянутым в целый ряд приключений, каждое из которых знаменует очередной этап эволюции его личности: от эгоизма к альтруизму, от страстей к разуму. Эрнст путешествует по другим мирам: миру людей-журавлей, миру аримаспов (циклопов) и миру пигмеев и великанов. Как и в легенде об Амаро, его корабль оказывается в застывшем море (мифическое изображение моря, скованного льдами!), только здесь оно находится у подножия Магнитной горы. Интересны в этой истории переходы из одного места или мира в другой. Здесь есть и классическая история о буре, и рассказ о том, как героя и его верного вассала Ветцеля, спрятанных в зашитые шкуры, перенесли по воздуху грифоны, и преодоление горы по подземной реке.

Глава 5. Между видениями, сказками и легендами: рыцарские романы

Давно признано, что в рыцарских романах Средневековья произошло возрождение мифологических тем и структур, характерных прежде всего для кельтской традиции. Мы убедимся в этом, проанализировав эти романы с точки зрения описанных в них загробного и потустороннего миров[189].

Дьявольские пространства

В рыцарских романах Средневековья ад не упоминается напрямую, но часто подразумевается, причем достаточно прозрачно, и, чтобы понять, что вдохновило автора, нужно научиться видеть сквозь завесу чудесных или фантастических деталей повествования. Кладбища и могилы — пограничная зона, где может происходить странное. В романе «Ланселот в прозе» горящие могилы служат свидетельством вечных мук, ожидающих грешников (XXXVII, 34–35), из них идет дым (XXXVII, 34), поднимаются надгробные камни, — иными словами, кладбища представляют собой преддверие ада или чистилища. Традиции очень живучи, и, например, на Корсике считали, что есть три места, где мир живых граничит с миром мертвых: вход в церковь, река и порог кладбища[190].

В романе XIII века «Опасное кладбище» (L’Atre perilous) на кладбище хозяйничает демон. Всякого, кто проводит там ночь, наутро находят мертвым. Рыцарь Гавэйн сидит на надгробии, когда плита вдруг начинает подниматься. Он отступает в сторону и видит в открывшейся могиле деву, которая рассказывает ему, что была больна и позволила демону исцелить ее, а теперь тот сделал ее своей возлюбленной и приходит к ней каждую ночь. Гавэйн вступает в схватку с демоном и побеждает его благодаря своей вере. Получается, что кладбище напрямую связано с адом.

Это подтверждается и в эпизоде из «Ланселота в прозе». Герою предлагают поднять надгробный камень. Он делает это и видит ужасного крылатого змея. Тот изрыгает огонь, в котором сгорают кольчуга и оружие героя, а затем змей выскакивает из могилы и поджигает кусты у кладбищенской ограды. Змей и пламя намекают читателю на образы ада. Затем Ланселот подходит к могиле, сочащейся кровью; рядом с ней в кипящем источнике плавает седовласая голова старика: «Вода кипела так, будто все костры ада сошлись в этом месте». Это похоже на некое подобие чистилища, как и в другом эпизоде романа: когда Ланселоту удается добраться до Корбеника, замка Грааля, он слышит крики женщины и обнаруживает ее в мраморном чане, вода в котором попеременно то кипит, то становится холодной как лед, — такое наказание назначил этой грешнице Бог[191].

В романе «Амадас и Идуана», написанном между 1190 и 1220 годами, мы попадаем в мир, где переплетаются темные силы и волшебство. Идуану средь бела дня похищает волшебный рыцарь (faes, представитель народа фей), но позже бросает ее и исчезает. Некоторое время спустя она заболевает и умирает (morte est Ydoine a grant dolar). После ее погребения ее возлюбленный Амадас приходит ночью на кладбище, чтобы предаться раздумьям у ее могилы. Вдруг он слышит шум приближающегося войска и боится, что это дьявол явился за телом Идуаны (стр. 5604–5605). К кладбищу подходят два отряда, один из них несет гроб. «Крупный и красивый» рыцарь верхом на коне перепрыгивает кладбищенскую ограду (а не входит в ворота, как подобает доброму христианину), подходит к Амадасу и заявляет, что он возлюбленный Идуаны и желает забрать ее тело. Амадас сражается с ним, побеждает и узнаёт, что Идуана не мертва, а оцепенение ее вызвано волшебным кольцом (anel fae; стр. 6444). Амадас снимает кольцо с ее пальца — и она возвращается к жизни. При внимательном изучении этого текста становится ясно, что перед нами вариация на тему мифа об Орфее. Кладбище заменило подземное царство, неизвестный рыцарь — Аида, а сражение — песню Орфея. И, как и в романе «Сэр Орфей», Амадас возвращает Идуану в мир живых:

И она спаслась из рук дьявола

благодаря своему другу,

который посрамил и одолел его.

Et or est por vor escapee

Des mains de maufe par son dru,

Qu’ il l’a desconfit et vaincu (стр. 6885–6887).

Maufe, очевидно, еще одно из имен дьявола. Кольцо, ставшее причиной мнимой смерти Идуаны, позволяет автору ввести в повествование волшебный мир. Стоит отметить также, что анонимный автор был знаком с «Энеидой» и «Одиссеей» (стр. 5836–5848), где, как мы уже знаем, описываются два спуска в ад.

Кретьен де Труа, автор из Шампани, родившийся около 1130 года и умерший между 1180 и 1190 годами, в романе «Ланселот, или Рыцарь телеги» рассказывает о похищении Мелеаганом королевы Гвиневры. Есть три свидетельства того, что он унес свою жертву в мир иной.

1. Многие исследователи уверены, что название его страны, Горр, идентично названию острова Вуарр (verre — «стекло»), который является, по сути, тем же Авалоном. Филипп Вальтер, однако, отмечает, что слово «горр» принадлежит к той же индоевропейской языковой семье, что и латинское gurges («пучина, бездна»), и делает вывод: «Это своего рода адская пасть… которая поглощает души мертвых»[192].

2. Реакция окружающих на похищение:

Au departir si grant duel firent

Tuit cil et celes qui l’oirent,

Con s’ele geust morte en bier:

Ne cuident qu’el reveigne arriere

Ja mes an trestot son aage (стр. 215–219).

С момента госпожи отъезда

Двор не находит в горе места,

Как будто уж она в гробу[193].

Однако же она вернется и Ланселот убьет в поединке Мелеагана.

3. Королевство отца Мелеагана, Бадемагу, называют страной, откуда никто не возвращается.

И последнее: в «Житии Гильдаса» Карадока Лланкарванского, похитителя Гвиневры, зовут король Мелвас. Филипп Вальтер пишет, что этимологически это имя, Mael-was, означает «король страны мертвых»[194].

Еще в одном романе из цикла «Вульгата», «Поиск святого Грааля» (Queste del saint Graal), рыцарь Галахад приходит в аббатство и узнаёт, что из могилы на кладбище раздается голос. «Сила его такова, что те, кто слышат его, надолго лишаются сил и рассудка». Рыцарь направляется к могиле под большим деревом. «Подходя, услышал он душераздирающий вопль будто бы мучимого существа и голос, взывавший: “Уйди, Галахад, слуга Иисуса Христа, и не приближайся ко мне, ибо ты изгонишь меня с того места, где я обитал так долго”». Галахад подошел поднять надгробный камень, но тут увидел, как «наружу вырвались дым и пламя, а следом появилось нечто мерзкое и отвратительное, очертаниями напоминающее человека». Рыцарь осенил себя крестным знамением, ибо понял, что перед ним сам Лукавый (l’anemis), и под этой защитой снял надгробие и увидел в могиле тело. Старик, который был неподалеку, сказал: «[Тело] нужно унести с этого кладбища и выбросить, ибо земля эта благословлена и освящена, и здесь не должны лежать тела нечестивцев и вероотступников»[195]. Так и сделали. То есть могила здесь вновь послужила проходом в ад.

Это подтверждается и в «Ланселоте в прозе»[196]. Рыцарь приходит на кладбище, окруженное защитной стеной, зубцы которой украшены головами покоящихся там доблестных рыцарей. Он заходит в часовню и спускается в склеп (une cave desos terre), слышит шум и видит дверь, охраняемую двумя медными рыцарями с мечами. Пройдя мимо них, он подходит к другой двери и колодцу, зловонному, черному и ужасному (moult puans, noir et hideus), из которого и доносится шум. Он встречает человека с черной головой, изрыгающего пламя, с глазами, горящими как угли, красными зубами и с топором в руках. Ланселоту удается сбросить его в колодец, после чего он видит перед собой медную деву с волшебным ключом. Он хватает ключ, идет к медной колонне в центре комнаты, открывает ее, подходит к «гибельному сундуку» (coffre perilleus) и прислушивается: из сундука раздается вой, и он видит две медные трубы, по которым разносятся эти ужасные звуки. Когда он открывает сундук, из него вырываются огромный вихрь и столь громкий шум (un grans estorbellons et une si grant noise), что ему кажется, будто возопили все демоны ада. Ланселот теряет сознание, а очнувшись, берет ключи от столба и сундука. Затем он подходит к колодцу, который вновь закрыт. Медная колонна, дева и стражи провалились под землю. Когда он выходит на кладбище, то видит, что исчезли и все могилы, и головы рыцарей.

Этот фантастический эпизод непринужденно показывает, что существуют точки пересечения нашего мира с инфернальным загробным. Это кладбище — и ад, и чистилище; его необычная ограда свидетельствует о том, что это место захоронения (dormitorium) не является освященной христианской землей.

В авантюре, или испытании (aventure[197]), на Святом кладбище (Sains Cimentiere) Ланселот спускается в склеп, в глубине которого видит пылающую гробницу. Он готов уже поднять надгробную плиту, но его останавливает голос, сообщающий, что это гробница Симеона, племянника Иосифа Аримафейского, и что сын его Моисей лежит в опасном месте. Но благодаря молитвам Иосифа «Бог даровал нам спасение душ в обмен на муки тела, и потому нас положили в могилы, где мы должны терпеть мучения, пока не явится тот, кто избавит нас от них». Ланселот попытался освободить его, но потерпел неудачу[198]. Могила здесь, очевидно, является промежуточным местом между раем и адом, чистилищем, из которого можно освободить покойных благодаря доблести безгрешного рыцаря.

В «Высокой книге Грааля» (Li Hauz Livres du Graal) упоминается «гибельное кладбище», у которого каждую ночь появляются рыцари, умершие без покаяния, и их тела не лежат в освященной земле:

Эти злые духи продолжали шуметь вокруг кладбища и наносить себе удары такой силы, что эхо отдавалось по всему лесу, который казался охваченным пламенем, исторгаемым этими существами (разд. XV, гл. XIX).

Поскольку кладбище находилось под защитой святого Андрея, грешники устраивали шабаш за его оградой. В испытании Ланселота у Гибельной часовни, расположенной в глубокой долине в центре леса, монастырь окружает старое, огороженное стеной кладбище. С другой стороны, когда Перлесваус завоевывает некий замок, мы узнаём, что у того три названия: Эдем, Замок радости и Замок душ. Замком душ его называют, «потому что там никогда не умирал человек, чья душа не отправилась бы на небеса» (разд. X).

В прозаическом романе «Персефорест», переписанном в XV веке[199], рассказывается о том, как дух привел Пасселиона к вратам ада по приказу лютена[200] (luiton) Зефира — падшего ангела, посланного на землю, чтобы испытывать и искушать людей[201]. Вход в ад находится в горах, далеко от долин. Приблизившись к нему, рыцарь услышал громкий шум и спросил о нем духа.

Дух ответил: «Это потому, что, когда душа покидает бренное тело, ее приносят сюда и бросают в ту дыру, откуда поднимается дым, который ты видишь. Затем душа погружается все глубже в зависимости от своих грехов; и чем тяжелее они, тем глубже она проваливается и тем сильнее ее мучения»[202].

Дух взмыл в воздух вместе с Пасселионом и принес его туда, где было невыносимо дымно из-за новых душ, которых только что доставили демоны. Когда дым рассеялся, Пасселион увидел чудовищную бездну (une abysme tres espoantable) и Люцифера. В этой сцене безошибочно угадывается влияние средневековых христианских видений, оригинальность же романа «Персефорест» заключается в том, что он знакомит нас с островом злых духов, гористым и мрачным, и островом жизни, и оба эти острова находятся на озере в Ирландии. Первый остров избрал местом своего чистилища святой Патрик, а второй принадлежит Королеве фей, и ему присущи черты кельтского языческого рая: четыре стихии находятся там в гармонии и не вступают в борьбу друг с другом (XLVIII, 816–818), у смерти нет доступа на этот остров, тлен не имеет над ним власти, а вода и плоды обладают целебными и восстанавливающими свойствами.

Святой Патрик отправляется в чистилище. Иллюстрация из рукописи на французском языке. Национальная библиотека Франции, XIV в.

Bibliothèque nationale de France (BnF)

Инфернальные рыцари

Иногда дьявол предстает в облике рыцаря, с которым до этого заключил договор. Жербер де Монтрейль (XIII в.) знакомит нас с Рыцарем Дракона, названным так потому, что на его гербе изображена голова дракона, изрыгающего огонь, — одна из многочисленных форм, принимаемых дьяволом. В авантюре «Холм Монтеклер» (Pui de Montesclaire) Персеваль отправляется сразиться с этим рыцарем и сталкивается с громом, молнией и ливнем — знаками, предвещающими встречу с дьявольскими силами. Он укрывается за своим щитом с изображением креста и тем пугает дьявола, который «ревет и кричит, как бык» (brait et crie comme un tors; стр. 9564). Пламя сжигает копье рыцаря, но он наносит удар дьяволу своим гербовым щитом, и демон сбегает «в обличье черного ворона» (corbel tout noir)[203].

В романе Вирнта фон Графенберга «Вигалуа», написанном в середине XIII века[204], герой узнаёт, что неподалеку находится пылающий замок, в котором регулярно появляется коронованный зверь. Не желая впоследствии сожалеть об упущенной возможности, он идет за ним. По дороге он видит турнир:

Поскольку слышны были лишь крики боли и страха, Вигалуа решил, что это не настоящие рыцари. Увидев же гербы их, он подумал, что и подвиги их были фальшивыми, поскольку все гербы эти были одного цвета, черные как уголь, а их эмблемы изображали языки пламени цвета киновари.

Рыцарский поединок. Иллюстрация из книги «Вигалуа» В. фон Графенберга, XIV в.

Leiden University Libraries

Он бросается в поединок, но копье его, едва коснувшись рыцарей, вспыхивает и сгорает. Он покидает это место и догоняет зверя, за которым шел. Когда они заходят в чащу леса, зверь превращается в человека. Он сообщает, что он король Лар, бывший правитель Корнтина, и объясняет увиденное героем:

Еще я хочу рассказать тебе о сборище рыцарей, которых ты видел недавно на дороге: их покаяние бесконечно тяжело и так мучительно, что страдания их не знают себе равных. Истина в том, что даже в радости конного поединка они вечно, без передышки, пребывают в адском пламени.

Стало быть, эти рыцари — грешники из ада, оказавшиеся в нашем мире, что довольно часто встречается в рыцарских романах Средневековья. В романе «Прекрасный незнакомец» Рено де Боже (XII в.) герой сталкивается с большим и крепким (grans et corsus) рыцарем верхом на боевом коне, глаза которого сияют, как кристаллы (si oil luissoient cum cristals), посреди лба у которого рог, а из ноздрей вырывается пламя. Когда Гинглен поражает его мечом, «из уст его валит ужасный дым».

Чтобы узнать, жив ли он,

[рыцарь] коснулся его груди —

и тот обратился грудой

отвратительной гниющей плоти.

Por savoir s’ il ert encore vis,

Sa main il met deseur ke pis;

Tos fu devanus Claire pure,

Qui molt estoit et laide et sure (стр. 3065–3068).

Все эти встречи с демонами и дьявольскими рыцарями в романах Средневековья не были новшеством. Как показывает артурианский цикл, авторы, несомненно, вдохновлялись произведениями жанра exempla, хорошо им знакомыми в рамках религиозной литературы. При этом в «примерах» использовались понятия, не вписывавшиеся в строгие рамки христианской космологии, в результате чего в них могли появляться элементы, относившиеся к пространству «между мирами», что впоследствии нашло отражение и в рыцарских романах.

Отлох Санкт-Эммерамский рассказывает о приключении менестреля по имени Волларк. Путешествуя в компании спутников, тот встречает доброго малого по имени Нитхард, который предлагает им ночлег. Они проходят через долину и темный лес и добираются до жилища, где им нельзя ни с кем разговаривать. Постепенно Волларк понимает, что попал в дом дьявола, и просит разрешения уйти. Хозяин осыпает гостей подарками и дает им провожатых, которые выводят их обратно к тому месту, где они встретили Нитхарда, а затем исчезают. Волларк и его спутники оказываются в лесу одни, мучимые голодом, а подарки, которыми их одарили, оборачиваются паутиной[205].

Подобный сюжет можно найти и в сочинении августинского каноника Жака де Витри:

Однажды ночью аббат и несколько монахов-цистерцианцев заблудились, и бесы, принявшие облик монахов, предложили им приют в своем аббатстве посреди леса. Цистерцианцы согласились, но, встревоженные поведением своих лошадей, ели только ту пищу, которую принесли с собой. На следующий день они провели мессу и увидели, что часовня постепенно пустеет. Когда они спросили об этом аббата, тот сказал: «Мы — ангелы, падшие вместе с Люцифером». Монастырь и монахи исчезли, а цистерцианцы оказались посреди болота[206] (Et statim tota illa abbacia evanuit. Et illi invenerunt se devia et paludes).

Схожий вариант этой истории можно найти и в сочинении доминиканского инквизитора Стефана Бурбонского «Монастырь демонов»[207], включенного Ф. К. Тубахом в «Указатель примеров» под номером 1655. Лишенный духовного сана монах заблудился в лесу и пришел в странный монастырь, где живет всего один монах. Он видит, как черти мучат мертвых монахов, и, когда черти в ужасе исчезают под землей, он ищет спасения в собственном монастыре. Этот сюжет мы находим также в «Небесной лестнице» (Scala coeli) Жана Гоби — младшего[208].

Благодаря тому что Иоганн Якоб Музеус в 1830–1840-х годах записал легенду[209], а Людвиг Бехштейн ее пересказал[210], мы можем видеть, что Отлох, Жак де Витри и другие вдохновлялись одной и той же устной традицией. Молодой рыцарь и его оруженосец путешествуют через лес, в котором обитает призрак с выразительным именем граф Шварценберг (граф Черной горы). Оруженосец вдруг восклицает:

«Милорд, кто-то скачет за нами. Копыта лошади гулко стучат, и смотрите — огненная пена капает с удил!»

Граф приглашает их следовать за ним к его замку. Они входят.

Рыцарь стал смело спускаться за провожатым по винтовой лестнице. Из стен тут и там торчали когтистые лапы грифонов с зажженными свечами — черными и белыми. Стены были черны как уголь, как и старомодные доспехи графа. На нем была кольчуга, полностью его скрывавшая, и шлем странной формы. Гребень на шлеме не был ни литым, ни кованым. Он был живым и имел очертания небольшого, похожего на саламандру дракона, чьи когти крепко впивались в шлем. Временами он поворачивал голову, и его сверкающие черные глаза вспыхивали, как бриллианты. Длинный хвост дракона спускался со шлема на шею графу и раскачивался из стороны в сторону. У подножия лестницы граф остановился и повернулся к гостю. Лицо его было худым, бледным и истощенным, а глубоко запавшие глаза выдавали в нем убийцу. У него не было ни бровей, ни ресниц. Он громко пыхтел, и дыхание его было горячим, как иссушающий ветер африканской пустыни.

Как мы увидим далее, он искупал страшный грех.

«Иди за мной и посмотри, что я сделал и как сильно страдаю! — сказал он рыцарю. — Я обязан показывать всем, кого встречу в полночь, свое позорное преступление. Не нужно молиться за меня, это не поможет! Я не смогу искупить свою вину ни покаянием, ни заупокойными молитвами».

И он указал на гроб, в котором лежала маленькая старушка с кинжалом в груди.

«Это моя мать! — воскликнул граф. — А пред тобой стоит ее убийца».

За этим последовала фантастическая сцена, где труп восстал и вырос до гигантских размеров, рыцарь же воззвал к Иисусу. По замку прокатился ужасный крик, от которого остов здания дал трещину, замок зашатался, а гроб, стены и граф с графиней исчезли. Рыцарь же погрузился в непроглядную тьму.

То есть Черный граф — это проклятая душа, которая расплачивается за свои земные грехи, а его замок — разновидность ада. Детали текста не оставляют в этом сомнений: повсюду черный цвет, дракон же на шлеме символизирует дьявола. Горячее дыхание графа — знак того, что он сгорает изнутри. Грешник прямо говорит о том, что ему нет искупления. Кроме того, из комнаты, где лежит труп его матери, исходит «дыхание такое холодное, будто от ледника».

Волшебный мир

Другой мир, населенный народом фей, чаще всего встречается в произведениях жанра ле[211] (фр. lai) XII–XIII веков. Среди произведений великой Марии Французской, первой французской писательницы, есть два ле, связанных с этой темой. В одном из них, ле о Гигемаре (Гижмаре), сообщается следующее:

Однажды во время охоты Гигемар пускает стрелу в белую лань, но стрела отскакивает и ранит его самого. Лань печально говорит ему, что никто не может исцелить его рану, кроме дамы, которая будет готова страдать ради него. Рыцарь продолжает свой путь, пересекает лес, пустошь и равнину, проходит мимо горы, с которой течет река, и достигает гавани, где стоит великолепный и совершенно пустой корабль (ni aveit nul, ne nul, ne nul ne vit; стр. 46). Он засыпает, и корабль уносит его во дворец дамы, которую заточил там ее ревнивый муж. Она поселяет Гигемара у себя и заботится о нем. Они влюбляются друг в друга, но об этой любви узнают, и рыцарь вынужден уехать. Перед расставанием дама завязывает узел на его рубашке, который не сможет развязать никто, кроме нее самой. Гигемар возвращается на корабль, чтобы попасть в свою страну. В конце концов дама сбегает, садится на тот же корабль, отплывает и добирается до дома Гигемара, где и развязывает узел…

Нигде не уточняется, что эта дама — фея. Однако некоторые признаки указывают на ее сверхъестественную сущность, например способность предсказывать будущее или связь с волшебным кораблем. Кроме того, необычные детали маршрута привлекают внимание слушателей и дают понять, что встреча героя весьма необычна. В этом ле собрано множество мотивов, связанных с путешествиями в потусторонний мир — от описания пути героя и его встречи с ланью до плавания на чудесном корабле без рулевого. Филипп Вальтер был прав, замечая, что страна этой дамы «полностью соответствует местоположению в ином мире: находится за морем и недоступна для людей»[212].

Мульдумарек, герой еще одного ле Марии Французской, «Йонек»[213], очевидно, является королем потустороннего мира. Обернувшись птицей[214], он прилетает к своей избраннице. Муж заточил ее в башне и приставил старуху присматривать за ней. Оказавшись перед возлюбленной, он вновь принимает облик прекрасного благородного рыцаря. Он говорит ей, что давно любит ее, и продолжает: «Но я не смог бы ни прийти к тебе, ни покинуть свою страну, если бы ты не позвала меня» (стр. 131–133). Оказалось, эта дама всего лишь жаловалась на то, что прошли времена, когда женщины могли найти себе галантных и обходительных возлюбленных (стр. 95–98). Значит ли это, что он мог читать ее мысли? Любовников застигают врасплох, и раненый рыцарь вынужден скрыться. Женщина чудом выбирается из своей тюрьмы, идет по кровавому следу, оставленному Мульдумареком, входит в курган, пробирается сквозь тьму и оказывается на прекрасном лугу, пересекает покинутый жителями город и попадает во дворец, где видит своего избранника. Он дарит меч для ее сына и волшебное кольцо, которое она должна надеть на палец мужа, чтобы тот забыл о произошедшем. Путь, который преодолевает эта дама, — наглядный пример путешествия из одного мира в другой, и не случайно вход в него расположен в могильном холме или кургане: это очень распространенный мотив в кельтской литературе, изобилующей волшебными холмами, или холмами фей (sidh).

Народные традиции таят немало сюрпризов. Записанная Александром Афанасьевым народная сказка «Перышко Финиста — Ясна сокола» — это практически русская версия бретонского ле. Посудите сами.

Героиня просит у своего отца перышко Финиста — Ясна сокола, и тот соглашается купить его ей в подарок. Когда она открывает коробочку, перо вылетает, ударяется об пол и оборачивается прекрасным царевичем. Ее сестры, подслушав их разговор, вынуждают царевича улететь, вновь обратившись соколом. Затем все повторяется, и, чтобы положить этому конец, сестры берут острые ножи и иглы и втыкают их в окно. Финист ранится о них и возвращается в свой мир «…за тридевять земель в тридесятом царстве. Прежде три пары башмаков железных истопчешь, три посоха чугунных изломаешь, три просвиры каменных изгложешь, чем найдешь меня, добра молодца!». В конце очень долгого пути девушка вновь находит своего царевича[215].

Филипп Вальтер доказывает кельтское происхождение ле о Йонеке, параллели к которому можно найти в истории о Конайре — легендарном короле Тары. Но он упоминает и другую историю, из сборника кашмирского поэта Сомадевы, написанную между 1063 и 1081 годами, где Мульдумареку, как сверхъестественному существу, соответствует ракшаса — демон-людоед из индийской мифологии. Сходства между этой историей и «Йонеком» так велики, что можно прийти к выводу, что они являются фрагментом общего индоевропейского наследия.

Хранитель храма (ракшаса). Таиланд, XIV–XV вв.

The Art Institute of Chicago

Одно из самых известных произведений Марии Французской — «Ланваль». Его текст во времена правления короля Хакона Хаконарсона (1217–1263)[216] был даже переведен на древнескандинавский язык и несколько раз — на древнеанглийский. История такова:

Несчастный, обойденный вниманием и подарками короля Артура Ланваль бродит по лесу. Когда он выходит к берегу ручья и ложится на лугу подле него, к нему приближаются две девы и приглашают идти за ними, потому что их госпожа желает его видеть. Он попадает в прекрасный шатер и встречает там девушку, которая говорит: «Я покинула свою землю ради тебя и пришла издалека, чтобы найти тебя… потому что люблю тебя больше всего на свете» (стр. 110 и далее). Она преподносит ему подарок и запрещает рассказывать кому-либо о себе[217]: «Если узнают о нашей любви, ты потеряешь меня навсегда» (стр. 147–148). Ланваль становится богатым и привлекает внимание королевы, которая, подобно жене Потифара, предлагает ему свою любовь. Он отвергает ее знаки внимания, и она говорит мужу, что Ланваль оскорбил ее. Призванный, чтобы доказать свою невиновность, рыцарь признаётся, что у него уже есть дама, более прекрасная, чем королева. Государь под страхом смерти требует предъявить доказательство этих слов. Появляется фея, обвиняет королеву во лжи и разворачивается, чтобы уехать. Ланваль запрыгивает на коня позади нее, и она увозит его в Авалон. «И никто о них больше не слышал» (Nul hom n’en oi plus parler; стр. 646).

В данном случае не желание поохотиться, а разочарование вынуждает рыцаря искать уединения в лесу. Здесь нет путешествия в потусторонний мир, встреча происходит на границе нашего мира (река). Даму не называют феей, но она одаривает возлюбленного богатством и налагает на него запрет, как в легенде о Мелюзине[218]. Герою достаточно лишь подумать о ней, чтобы она явилась. Все эти детали указывают на то, что она — существо сверхъестественное. К тому же в древнескандинавской версии упоминается, что она увезла его на остров Уалун (Авалон).

Начало итальянской народной песни, кантари (cantare)[219], «Радостная дева» (La Ponzella Gaia) похоже на начало песни о Ланвале, но затем сюжет идет по другому пути:

Гальвано и Трояно отправляются на охоту. Пока Трояно ловит белую лань (III, 3–4), Гальвано встречает змея, который спрашивает, как его зовут, и, услышав его имя, оборачивается прекрасной девой (дочерью феи Морганы), которая была влюблена в него, сколько себя помнила. Она предлагает ему свою любовь и богатство. Гальвано становится ее возлюбленным, и она дарит ему волшебное кольцо, которое может исполнить любое желание, но он не должен никому о ней рассказывать. Они живут счастливо вместе, но тут королева Гиневра (Гвиневра) предлагает Гальвано свою любовь. Он отвергает ее, и она, как и королева в ле о Ланвале, устраивает испытание, в ходе которого Гальвано рассказывает о своей возлюбленной. Его уже собираются повесить, когда ко двору является фея. Однако за то, что она ослушалась свою мать, та наказывает ее заточением в башне, столь темной, что она никогда больше не сможет увидеть свет — ни солнца, ни луны, ни звезд, и стоять ей там нужно будет по грудь в воде.

Гальвано отправляется искать ее, совершает подвиги и добирается до таинственного города Пела-Орсо, который, судя по всему, служит входом в царство феи Морганы. Он убивает защитников, ломает ворота, заключает Моргану в темницу вместо ее дочери и возвращается с Радостной девой ко двору Артура[220].

Здесь мотив перевернут: фея не уносит возлюбленного в потусторонний мир, а принимает за него наказание. Кроме того, в этой песне можно обнаружить ряд мотивов народных сказок, типичных для историй, где фея влюбляется в смертного: животное-проводник (B563), указывающее путь (B151), ведущее героя к испытанию (N774), заточение в башне (R41.2) и, конечно, табу (C423.3).

В «Венце приключений» Генриха фон дем Тюрлина майским днем Гавейн встречает в шатре, установленном на лугу, королеву Авалона, Энфейду:

Dje frawe ein götinne was

Vnd was kùnig Artus base

Vnd truog die riche krone

Da zü Aualone

Enfeydas was sie genannt.

Была та дама феей,

Родней короля Артура,

Сияла на ней корона,

В Авалоне

Энфейдой звали ее.

Но давайте вернемся во Францию. Кретьен де Труа оставил два романа, заслуживающих внимания в рамках нашей темы. Несмотря на то что он стремится рационализировать проявления чудесного в своих произведениях, мы можем понять, каким видели потусторонний мир в те времена, опираясь на то, что появилось в его романах под влиянием использованных источников. Давайте рассмотрим роман «Ивейн, или Рыцарь со львом»[221] и его валлийский аналог «Овейн, или Госпожа источника»[222]. Одним прекрасным вечером рыцарь Калогренан (в Овейне его зовут Кинон) рассказывает о несчастьях, постигших его в лесу Броселианд, где он встретил дикого человека:

Ивейн

Как вдруг увидел пастуха.

Какая это образина!

Сидит на пне, в руках дубина,

Обличьем сущий эфиоп,

Косматый широченный лоб,

Как будто череп лошадиный

У этого простолюдина.

Густыми космами волос

Он весь, как дикий зверь, зарос.

Под стать громоздкой этой туше

Слоновые свисают уши

С продолговатой головы.

Кошачий нос, глаза совы,

Кабаний клык из волчьей пасти,

Всклокоченная, рыжей масти,

Засаленная борода.

Поверите ли, господа!

Он бородою утирался.

В грудь подбородок упирался,

Искривлена была спина.

Одежда не из полотна.

Конечно, при таком обличье

Носил он только шкуры бычьи[223].

Овейн

Пойдешь по дороге до большой поляны, посреди которой возвышается холм. На вершине холма увидишь огромного черного великана, одноногого и одноглазого, вдвое больше двух обычных людей. Его железная дубина весит столько, что даже самые сильные люди смогли бы поднять ее только вдвоем. Он страж этого леса. Вокруг него будут пастись стада диких зверей. Спроси у него дорогу. Он ответит резко, но укажет путь к тому, что ты ищешь.

В последующем разговоре этот уродливый персонаж демонстрирует свою власть над животными. В обоих текстах используется известный мотив народных сказок: сверхъестественное существо, которое обитает в лесах и пасет диких зверей[224]. Калогренан / Кинон достигает границы потустороннего мира, и этот пастух — привратник. Он указывает рыцарю путь, по которому нужно отправиться, чтобы пройти свое испытание:

Когда ты человек неробкий,

Езжай по этой самой тропке.

Поскачешь напрямик, вперед,

Куда тропа тебя ведет.

У нас в лесу тропинок много.

Лишь напрямик — твоя дорога.

Увидишь ты родник тогда.

Бурлит вода, кипит вода,

Однако можешь убедиться:

Как мрамор, холодна водица.

Большое дерево растет

И зеленеет круглый год

Над заповедной этой чашей.

Деревьев не бывает краше,

Видна цепочка меж ветвей,

Поблескивает ковш на ней.

Увидишь камень самоцветный,

Для проезжающих приметный

(Не знаю, как его назвать).

Там, право, стоит побывать.

Вблизи часовенка на диво.

Она мала, зато красива.

Возьми ты ковш в тени ветвей,

Водою камень тот облей,

И сразу дерево качнется.

Такая буря вмиг начнется,

Как будто бы обречены

Олени, лани, кабаны[225].

Сверкать начнет, греметь и литься.

Столетним деревам валиться,

Зверью несчастному страдать,

И человеку пропадать.

Когда вернешься невредимым,

Считай себя непобедимым[226].

Следуй по тропе на вершину холма. Там пред тобою откроется широкая долина, в самом центре ее растет огромное дерево, ветви которого зеленее самой зеленой ели. Под этим деревом — источник, а на дне его лежит большая каменная плита. На этой плите стоит серебряная чаша на золотой цепи. Возьми ту чашу и вылей воду на плиту. Раздастся гром, такой сильный, что покажется, будто он сотрясает небо и землю. Затем прольется ливень ледяной. Посыпется такой град, что непросто будет тебе уйти оттуда живым. Когда дождь утихнет, небо прояснится. На дереве после бури не останется ни единого листочка. Затем на его ветви слетится стая птиц, их песня будет настолько прекрасна, что никогда еще ты не слыхал музыки такой красоты. Когда ты будешь наслаждаться их пением, из долины донесутся великий плач и стенания. Потом появится всадник на черном коне, одетый в черный шелк, с черным знаменем на копье. Он нападет на тебя…

Калогренан / Кинон выливает воду на камень (Кретьен де Труа говорит, что это изумруд, покоящийся на четырех рубинах) — и появляется рыцарь, который выбивает его из седла и забирает его коня. Услышав эту историю, Ивейн решает лично отправиться на это испытание. Он идет по тому же пути, встречает тех же персонажей, смертельно ранит черного рыцаря и следует за ним в его замок, где попадает в ловушку. Ивейна спасает и укрывает в безопасном месте некая девушка. В день похорон рыцаря Ивейн / Овейн видит хозяйку того замка и влюбляется в нее. Он женится на ней и становится стражем источника.

Но Гавейн убеждает его попросить у жены разрешения отлучиться на время. С неохотой соглашается она отпустить его, но берет с него обещание вернуться не позднее чем через год и восемь дней. Он забывает вернуться в назначенный срок, а потеряв жену, сходит с ума и ведет жизнь дикаря:

Он теряет рассудок. Рвет на себе одежды… Подстерегает лесных зверей и убивает их, ест сырое мясо…

Овейн отправился на край земли, в горные пустоши. Он так долго скитался, что одежда его износилась, как и тело, если так можно сказать. Длинные волосы покрыли его всего. Он странствовал с дикими животными и питался вместе с ними…

Ивейн остается в этом состоянии до того дня, когда феи, очевидно служащие его жене, дают ему мазь, которая возвращает безумцу рассудок. После многочисленных приключений он вновь находит свою жену.

Все декоративные элементы этой истории указывают на потусторонний мир, хотя Кретьен де Труа не использовал слово «фея» для обозначения хозяйки источника и ее служанки Люнетты[227].

В одном из своих романов, «Эрек и Энида», Кретьен де Труа рисует картину другого волшебного мира, который имеет большое сходство с валлийской историей «Герайнт и Энид». Место действия авантюры «Радость двора» — чудесный сад, охраняемый рыцарем, и ограда его выглядит весьма тревожно: «На каждый кол ее, кроме двух, были насажены человеческие головы». В романе Кретьена де Труа колья находятся внутри сада, и на одном из них висит рог.

Эрек

Ни стенкой, ни забором он

По кругу не был огражден,

Но не давало волшебство

Свободно заходить в него,

Как будто воздух был сплошной

Железной замкнутой стеной.

И летом и зимою там

Цвести всегда дано цветам,

Зимой и летом, круглый год,

Свисает с ветки зрелый плод,

Но у плодов тех свойство есть:

В саду их каждый может есть,

А кто захочет унести,

Обратно не найдет пути

И к выходу не подойдет,

Покуда не оставит плод[228].

Герайнт

«Там лежит туман, за которым неведомые чары, и никто из ушедших туда не вернулся» [сказал Гвиффар]. Без страха или сомнения Герайнт пошел прямо в туман. И, пройдя через завесу тумана, он увидел обширный сад, и поляну в нем, и шелковый шатер с красным верхом, стоящий на этой поляне. Полог шатра был открыт, а у входа росла яблоня, и на ветке ее висел рог. И Герайнт спешился и вошел в шатер[229].

Увидев деву удивительной красоты, Эрек идет к ней, но его вызывает на бой рыцарь огромного роста в красных доспехах (Мабонагрейн), и они начинают сражаться. Победителем, как и положено, оказывается Эрек. Тут мы узнаём скрытую в этом испытании тайну. Мабонагрейна заточила в саду его возлюбленная, которой он поклялся, что не уйдет отсюда, покуда какой-нибудь рыцарь не одолеет его. В валлийской легенде не упоминается огромный рост противника и не называется его имя. Однако последовательность мотивов: магическая ограда, головы на кольях, чудесный сад — указывает на то, что это место явно принадлежит иному миру. Исследователи давно выяснили, что это испытание пересекается с другим, в котором великан оказывается пленником феи. В переложении романа Кретьена де Труа на средневерхненемецкий язык, выполненном Гартманом фон Ауэ (ум. ок. 1110–1120), оградой сада служит облако (ein Wolken, стр. 8751), этот сад райский (daz ander Paradise, стр. 9542), а у Мабонагрейна красный конь, что подчеркивает сверхъестественную природу его седока. Его великанская сущность раскрывается при помощи клише, часто используемых для описания великанов в немецких рыцарских романах:

Nû gehôrte er eine stimme

Starc unde grimme,

Diu lûte same in horn dôz[230].

И тут Эрек услышал голос,

мощный и мрачный,

отдававшийся эхом,

как звук рога (стр. 8992–8994).

Написанный в XIII веке рыцарский роман в стихах «Флориан и Флорета» следует сюжету, хорошо известному по произведениям жанра ле, но вносит в него важное новшество:

Флориана похищают «три феи соленого моря» (III fee de la mer salee; стр. 549), одна из которых — Моргана, сестра короля Артура. Как и Ланселота, его растит и воспитывает фея, ставшая ему приемной матерью. Однажды он отправляется на охоту к подножию горы и выслеживает большого оленя, белого как снег. Он гонится за ним десять лиг, а затем видит великолепный замок, в котором скрывается тот олень. Он спешивается, входит следом, осматривает замок, но не обнаруживает животного. В замке он встречает Моргану, которая говорит ему: «Я не могу покинуть это место, не потеряв свою жизнь». И объясняет, что заманила его в замок, потому что «он должен вскоре умереть и покинуть этот мир. Никто не сможет тебе помочь, и медицина здесь бессильна. По правде говоря, тебе следует знать, что этот замок заколдован… тот, кто остается в нем, не может умереть» (стр. 8177 и далее).

Танец эльфов. Картина Н. Бломмера, XIX в.

Nationalmuseum, Sweden

Иными словами, она спасла его и подарила ему вечную жизнь при условии, что он никогда не покинет замок: время в замке остановилось, но стоит Флориану ступить за его пределы, как оно возьмет свое.

В артурианском романе Конрада фон Штоффеля «Гауриель, или Рыцарь с козлом» (Gauriel von Muntabel) (XIII в.)[231], первые строки которого, к сожалению, утрачены, мы видим новый вариант потустороннего мира. Заглавный герой нарушает запрет, наложенный королевой Флуратрона (дословно переводится как «цветочный трон»), и фея наказывает его (стр. 258–262):

…diu schoene wirt iu gar benomen

und ir werdet ein solich bilde,

gar ungetan und wilde,

daz iuch vurhtent wip und man.

Daz wil ich iu ze booze lan.

Ты лишишься своей красоты

И получишь облик,

Такой дикий и безобразный,

Что мужчины и женщины будут бояться тебя.

Таково мое для тебя наказание.

Гауриель полгода болеет. В письме возлюбленная сообщает ему условие, выполнив которое он вернет ее: нужно победить трех лучших рыцарей короля Артура. Совершив этот подвиг, он вместе с Вальваном, Гавейном, Ивейном и Эреком отправляется во Флуратрон — страну, ворота которой охраняют два дракона. Убив этих чудищ, они вступают в прекрасный лес и приходят к бурной реке с перекинутым через нее мостом, охраняемым двумя великанами, которых они убивают. Эти детали указывают на то, что рыцари добрались до границ потустороннего мира. Затем они направляются к замку феи, Фриаполатузе (Friapolatuse), название которого тоже заслуживает внимания: оно состоит из слов fria — «свобода, привилегия, почитание», и palast — «дворец». Одна из учениц феи выходит им навстречу и дает Гауриелю мазь, которая возвращает его красоту:

Mit der salben si zehant

Allenthalben (in) bestreich.

Zuo ir aller angesihte im entweich

Sîn antlütze griulich

Und wart der schoenste man

Den man kunde ie gewan (стр. 3046 и далее).

Она намазала его. И на глазах у всех уродство исчезло с его лица. Он преобразился и стал самым красивым мужчиной на свете.

Фея выходит ему навстречу в сопровождении целой стаи чудовищ[232], что еще раз подчеркивает ее сверхъестественную природу. Завершается роман счастливым концом, характерным для волшебных сказок.

Демонизация волшебного мира

Иногда волшебный мир фей демонизируется, и тогда любое пребывание в нем обрекает человека на вечные муки в аду. Можно рассматривать это как реакцию церкви на то, что она считала пережитками язычества. Шотландский поэт и провидец XIII века Томас-Рифмач рассказывает о рыцаре, который последовал за королевой фей в ее царство:

Она привела его к Эйлдонскому дереву и провела в тайное место внутри холма, где было темно, как в полночь. Они брели по колено в кроваво-красных водах, ибо вся кровь, что льется на земле, должна смешаться затем с потоками той земли. Три дня Томас не слышал ничего, кроме журчания реки.

Они пришли в прекрасный сад. Томас захотел съесть плод, но фея воскликнула: «Стой, ведь эти плоды таят в себе все муки ада! Истинно говорю тебе: если сорвешь их, то гореть твоей душе в адском пламени». Она уложила его голову себе на колени, и тогда ему открылось видение, позволившее рассмотреть загробный мир:

«Видишь ли ты тот светлый путь, что пересекает высокую гору? Это дорога, по которой идут души грешников, обретших искупление. А видишь ли другой путь, ниже, что пролегает через зелень? Он ведет к радостям рая. А видишь ли третий путь, пересекающий зеленую равнину? Это путь, на котором страдают души грешников. А видишь ли четвертый путь в самом низу этой глубокой долины? Оттуда доносятся вопли из адской печи. И наконец, видишь ли великолепный замок на вершине холма? Нет ему равных на земле. Он принадлежит мне и владыке этих земель».

Когда Томас покинул возлюбленную, она пообещала навестить его, если сможет[233]. Сюжет этой истории схож с сюжетом произведения немецкого трубадура XIII века Тангейзера, который примерно к 1440 году стал легендарной фигурой. Та же тема прослеживается в повести Антуана де Ла Саля (ум. 1460/1461) «Рай королевы Сивиллы» (Le Paradis de la reine Sibylle).

В конце опасного пути через пещеры, ущелья и горы находится рай любви и наслаждения, которым правит королева. Ведут к нему проход через пещеру, полную ветров, и мост, перекинутый через «широчайшую отвратительную пропасть, по дну которой течет очень большая река» (tresgrant et tres hydeux abisme deparfondeur, et au fons oyt une tresgrosse riviere). В конце этой пещеры живут два дракона, чьи сияющие глаза освещают все вокруг. Рыцарь и его оруженосец, попадая в этот потусторонний мир, оказываются в гостях у прекрасных женщин, которые каждую ночь превращаются в гадюк. Герои проводят там триста дней, после чего отправляются в Рим, чтобы просить у папы отпущения грехов, но тот отказывается это сделать, и рыцарь возвращается в рай королевы Сивиллы[234].

Андреа да Барберино примерно в 1410 году написал рыцарский роман «Гверино по прозвищу Горемыка» (Guerino detto il Meschino). Он пользовался большой популярностью и в 1638 году даже был издан в виде брошюры.

Отправившись на поиски своих родителей, Гверино решил расспросить фею Альчину и добрался до горы, где она жила. Входом служила пещера с целым лабиринтом проходов. Путь был «каменистым, с ущельями, окруженными глубокими долинами и ужасными обрывами. Вершины терялись в облаках. Свет едва проникал в эти ущелья, и не росло там ни единого деревца или даже пучка травы. Попасть в это место можно было лишь три месяца в году…»

Гверино рассказывает о своих великих подвигах и победах над турками. Гравюра из книги «Гверино по прозвищу Горемыка» А. да Барберино, 1841 г.

Andrea, da Barberino; Berta, Giuseppe. Guerino, detto Il Meschino, storia in cui si tratta della grandi imprese e vittorie da lui riportate contro i Turchi. Milano, 1841

Гверино достиг ворот в царство феи, над которыми было начертано: «Вошедший сюда останется здесь на целый год и не сможет уйти раньше. Он проживет до Страшного суда, а затем лишится и души и тела и будет проклят навеки». Таким образом, царство этой феи — преддверие ада.

Гверино подвергся искушению, но смог противостоять чувственному обаянию Альчины. Он узнал, что жители города, в котором он оказался, каждую неделю превращаются. «Знай же, что, когда папа служит мессу, — говорит ему встреченный им человек, — всё в царстве феи меняет свой облик: все мужчины и женщины, молодые и старые, превращаются в диких зверей, драконов, змей, василисков, скорпионов, жаб или червей. Но тебе нечего бояться, ибо они не смогут причинить тебе вред или ранить. Когда мы превратимся, если захочешь есть, постарайся не делать этого в нашем присутствии! Найди место, где ты сможешь побыть один до следующего утра. Мы будем оставаться в этом обличье до утренней мессы в понедельник, после нее же вновь превратимся в людей. Такое происходит каждую субботу года».

Чуть позже Альчина сообщает ему, что облик, который принимает человек, зависит от его грехов. Гверино удается покинуть это место и продолжить свои поиски[235].

В этом романе мы встречаем уникальное сочетание двух миров: волшебный мир, через который довольно прозрачно виден мир ада; пространство, где люди претерпевают наказания, наводит на мысли о чистилище, поскольку в тексте не говорится об адских муках.

Глава 6. Потусторонний мир в средневековой скандинавской литературе

Скандинавская литература богата рассказами о путешествиях в потусторонний мир. Я начну обзор с самых древних текстов, где отчетливо видны мифологические мотивы. В главе 49 «Видения Гюльви» Снорри Стурлусона (1179–1241) рассказывается о том, как Один послал своего сына Хермода в царство богини Хель, чтобы тот вернул своего погибшего брата Бальдра:

Теперь надо поведать о Хермоде, что он скакал девять ночей темными и глубокими долинами и ничего не видел, пока не подъехал к реке Гьелль и не ступил на мост, выстланный светящимся золотом…

Тогда Хермод поехал дальше, пока не добрался до решетчатых ворот в Хель. Тут… конь перескочил через ворота, да так высоко, что вовсе их не задел. Тогда Хермод подъехал к палатам и, сойдя с коня, ступил в палаты и увидел там на почетном месте брата своего Бальдра.

Хермод заночевал там. А наутро стал он просить Хель отпустить Бальдра назад, рассказывая, что за плач великий был у асов. Но Хель сказала, что надо проверить, правда ли все так любят Бальдра, как о том говорят. И если все, что ни есть на земле живого иль мертвого, будет плакать по Бальдру, он возвратится к асам. Но он останется у Хель, если кто-нибудь воспротивится и не станет плакать[236]. Хермод вернулся к богам, и все на земле плакали по Бальдру, лишь одна великанша отказалась его оплакивать, и Бальдр так и не вернулся из мира мертвых.

В хронике «Деяния данов» (Gesta Danorum)[237], написанной датским историком Саксоном Грамматиком между 1212 и 1216 годами, где древнескандинавская мифология перенесена на канву истории и изложена в форме романа, рассказывается о двух путешествиях Торкиля в другой мир. Мир этот описан как страна, расположенная к северо-востоку от известных земель, при этом целый ряд деталей позволяет идентифицировать, что лежит в основе этого повествования. К тому же у нас есть мифологический вариант того же путешествия, изложенный в «Младшей Эдде» великого исландского поэта Снорри Стурлусона.

Прослышав о богатствах [великана] Герута, король Гормо решил отправить Торкиля на их поиски, однако «путь туда полон опасностей и почти непреодолим для простых смертных. Как уверяли знающие люди, чтобы оказаться там, нужно было переплыть омывающий всю землю океан, оставить позади себя солнце и звезды и, опустившись в бездну, добраться наконец до тех мест, где нет света и царит вечный мрак».

В конце концов Торкиль и его спутники достигают берега, и Гудмунд, «человек необычайно высокого роста» (inusitatae magnitudinis vir), приглашает их к себе в гости. «По дороге они увидели реку, через которую был перекинут золотой мост. Они хотели было перейти через него, но Гудмунд отговорил их от этого намерения, сказав, что эта река разделяет мир людей и мир чудовищ и что никому из смертных не позволено переходить на другую сторону (naturam nec mortalibus ultra fas esse vestigiis)». То есть земля мертвых находится по ту сторону моста.

Торкилю удается избежать ловушек, скрывающихся за гостеприимством Гудмунда, который предлагает гостям своих дочерей; четверо же из его спутников проводят с ними ночь и сходят с ума. Тогда Гудмунд предлагает путникам плоды из своего сада, однако если бы они съели их, то лишились бы памяти о своей прежней жизни. Когда все его попытки терпят неудачу, Гудмунд перевозит Торкиля и его спутников на другой берег реки, исполнив таким образом роль Харона.

По пути «неподалеку они увидели мрачный и заброшенный город, который более всего напоминал клубящееся облако. На торчащих между зубцов его стен жердях были насажены отрубленные человеческие головы. [Также] они увидели несколько весьма свирепого вида собак, которые сидели у ворот, охраняя вход в город»[238], [239].

Все эти детали указывают на то, что мы оказались у входа в ад. В скандинавской мифологии его сторожит, подобно греческому Церберу, пес Гарм. Пройдя по грязным и зловонным помещениям, кишащим змеями, и лишившись своих богатств, двадцать уцелевших путников покидают это место.

Второе плавание, в изложении которого чувствуется христианское влияние, осуществляется с совсем иными намерениями («Деяния данов», VIII, 15):

Проводя все время в полной тишине и спокойствии, он [король], «приблизившись к той поре, когда его жизнь уже клонилась к концу», в силу внушающих доверие доводов, приведенных ему некими людьми, «осознал, что души бессмертны». Он пытается понять, куда отправится его душа, когда последнее дыхание оставит его тело, и какую награду он заслужил тем, что так усердно поклонялся своим богам.

И пока он размышляет об этом, к нему приходят люди, испытывавшие неприязнь к Торкилю, и говорят, что в этом деле ему необходим совет богов, а именно — Утгарда-Локи. Король отправляет Торкиля на его поиски вместе с этими недоброжелателями, и они «приплывают в страну, над которой никогда не бывает солнца, которая не знает звезд и которую не наполняет свет, в страну, которая покрыта мраком вечной ночи» [это похоже на описание районов Крайнего Севера]. Они высаживаются на берег, обнаруживают пещеру и натыкаются на двух черных великанов с клювообразными носами, которые сообщают им, что плавание их будет долгим и опасным. Четыре дня спустя Торкиль и его спутники достигают цели своего путешествия. Они входят в пещеру и видят там Утгарда-Локи в оковах. «Его смердящие волосы как своей длиной, так и жесткостью были похожи на древки копий. Чтобы иметь надлежащее подтверждение своим подвигам, с помощью своих товарищей Торкиль выдернул один волос из бороды Угардилока [Утгарда-Локи]. Тот даже не пошевелился». Затем они все уходят. Их атакуют демоны, но благодаря молитвам, которые Торкиль обращает к «Богу Всевышнему» — то есть, конечно же, христианскому Богу — они в итоге возвращаются домой[240].

Здесь потусторонний мир принимает форму пещеры, но наиболее интересно то, каким образом Саксон Грамматик адаптирует и преобразует в своем рассказе миф о путешествии бога Тора в жилище Утгарда-Локи — «Локи из Утгарда» (то есть из внешнего, иного, мира) — великана и большого мастера обмана и иллюзий.

В «Деяниях данов» (I, 8) представлен еще один подземный мир:

Затем во время обеда Хадинг заметил у очага женщину, принесшую свежие пучки ядовитого болиголова. Он спросил у нее, где может тот расти посреди зимы. Она повела его под землю (sub terras abduxit), и Саксон отмечает: «Как я полагаю, это подземные боги решили, что Хадинг еще при жизни должен повидать те места, где ему суждено оказаться после смерти». Сначала они прошли через мглу и попали в край, освещенный солнцем, затем переправились по мосту через бурную реку, в черных водах которой кружилось оружие. На другом берегу они увидели битву двух войск мертвецов. Далее путь им преградила непреодолимая стена. Женщина попробовала перепрыгнуть ее, а когда ей это не удалось, оторвала голову петуху, которого несла с собой, и бросила его через стену. Петух сразу же ожил (statimque redevivus) и закукарекал[241].

Здесь явно описано путешествие в загробный мир, о чем свидетельствуют детали. Кроме того, эта стена напоминает стены, встречавшиеся нам ранее в средневековых видениях, особенно в видениях Тнугдала, а оживший петух наводит на мысль, что по ту сторону стены находится мир вечной жизни.

Небесная стена, где грешники, но не самые тяжкие, испытывают временные страдания. Иллюстрация С. Мармиона, 1475 г.

The J. Paul Getty Museum, Ms. 30, fol. 33v (87.MN.141.33.33v)

Еще один, и уже заключительный, отрывок из «Деяний данов» (III, 4) напоминает то, что мы читали прежде в бретонских ле Марии Французской:

Однажды во время охоты Хед заблудился в лесу и наткнулся на жилище лесных дев (silvestrium virginum). Они приветствовали его, назвав по имени, и рассказали, что именно они решают исход войн. Затем их жилище исчезло, а он оказался один среди равнины.

В исландских сагах описаны самые разнообразные форматы путешествий в потусторонний мир. Мы рассмотрим два из них. В «Пряди о Торстейне Мощь Хуторов» (Þorsteins þáttr bæjarmagns)[242] Торстейн дважды отправляется в другой мир. Однажды он подходит к кургану и слышит, как мальчик просит у матери посох, потому что хочет прокатиться. (Причем использованное здесь слово gandreið означает буквально «езда на посохе».) Имеется в виду магический способ передвижения, подобный тому, каким пользовались ведьмы. Торстейн находит себе посох и следует за мальчиком. Они ныряют в большую реку. Торстейну кажется, что он перемещается сквозь облако дыма (líkast sem þeir væði reyk), затем он видит город, попадает во дворец, берет золотое кольцо и вместе с мальчиком покидает дворец. Тот бросает свой посох в курган и следует за ним сам, Торстейн же вновь оказывается в мире людей.

В другой раз, пройдя через лес, он приходит к дому Годмунда, человека огромного роста и правителя Гласисвеллира (Glæsisvellir[243] — «Сияющие поля»); это название свидетельствует о том, что это другой, божественный, мир и отсылает нас к ирландским традициям. Здесь напрашиваются сравнения и с Гласислундром, сияющей рощей, упоминаемой в «Старшей Эдде», и с волшебной рощей Гласир, находящейся, согласно «Младшей Эдде» Снорри Стурлусона, у врат Вальгаллы. Тот же образ сияющей земли встречается и в англосаксонской поэме «Беовульф»[244], где упоминается прекрасная равнина (wlitebeorhtne wang, стр. 93), а из контекста становится понятно, что автор пересказывает нам историю сотворения мира (Быт. 1–2: 25). Этот другой мир состоит из трех царств: Рисаланда и Йотунхейма, Земель великанов, и расположенного между ними Грундира (Grundir)[245], где правит сведущий в колдовстве ярл Агди, а подданные его больше похожи на троллей, чем на людей (menn hans váru tröllum likari en mönnum).

«Сага об Эгиле Одноруком и Асмунде Убийце Берсерков» (Egils saga einhenda ok Ásmundar berserkjabana)[246] XIV века рассказывает нам любопытную историю о том, как женщина-тролль Аринневья (Arinnefja), способная превращаться в муху, спускается в подземный мир (undirheimr). Эта сага относится к числу так называемых легендарных саг (fornaldarsögur) или лживых саг (lygisögur), в которых используется ряд мотивов, характерных для народных сказок.

Аринневья («орлиный клюв») всеми силами пытается помешать браку Хринга с Ингибьёрг. Будучи схваченной, она вынуждена откупиться, чтобы сохранить свою жизнь. Поэтому она отправляется в подземный мир, чтобы раздобыть три сокровища: плащ, который не горит в огне, рог, который никогда не пустеет, и тафл[247], который сам играет с тем, кто бросит ему вызов[248]. Аринневья пробирается в подземный мир, покупает рог и убивает двух из трех великанш, охраняющих игральную доску и фигурки. Третья великанша, которую она пощадила, отдает ей игру и волшебное зеркало, обладающее, по словам Аринневьи, следующими достоинствами: «Если человек посмотрится в него, то я могу придать ему облик любого другого человека. А захочу, так могу и ослепить любого, кто взглянет в него»[249]. В поисках плаща она спускается еще глубже и встречает Повелителя Мрака (ek pá höfðingja myrkanna), — по всей видимости, это Один, который хочет переспать с ней и говорит, что она получит плащ, если прыгнет через огромный костер. Аринневья получает плащ, возвращается и отдает сокровища Хрингу и Ингибьёрг.

«Сага о Самсоне Прекрасном» (Samsons saga fagra) показывает нам еще один потусторонний мир, куда можно попасть, опустившись на дно водоема:

По просьбе ярла Финнлауга Самсон отправляется на поиски пропавшей принцессы Валентины. Он приходит к мельнику, чья мельница стоит рядом с водопадом, под которым образовалась глубокая яма с большим водоворотом. Внезапно женщина-тролль (tröllkona) утаскивает его под воду. Он убивает ее, ныряет под водоворот, обнаруживает пещеру и входит в нее. Осмотрев пещеру, он обнаруживает множество богатств, а также одежду и украшения принцессы Валентины, похищенной женщиной-троллем. Он открывает каменную дверь, которая была «прикрыта, но не заперта», и выходит наружу. Через четыре дня ему удается выйти на проезжую дорогу и вернуться к ярлу Финнлаугу.

Когда Самсон показал ярлу Финнлаугу свои находки, то «решили они, что, вероятнее всего, она мертва» (þótti þeim líkast, að hún mundi dauð vera)[250]. То есть Валентина отправилась в мир иной, входом в который служит пещера женщины-тролля.

Потусторонний мир может располагаться и внутри горы. В исландской «Ланднаумабоук» (Landnámabók), книге о заселении Исландии, рассказывается, как Торольв Бородач с Мостра решил поселиться возле горы Хельгафетль (Священная гора), потому что он и его семья верили, что отправятся туда после смерти[251]. Верили в это и другие поселенцы, например Торир-Тюлень и Краку-Хрейдар[252].

В «Саге о Снорри Годи» (пересказанной в «Саге о людях с Песчаного Берега», Eyrbyggja saga)[253] пастух, возвращавшийся со стадом с Хельгафетля, заметил, как северный склон горы приоткрылся. Внутри он увидел большие огни и услышал радостный шум и гул голосов. Разобрав отдельные слова, он понял, что там приветствуют только что утонувших людей и кто-то приглашает Торстейна занять почетное место напротив его отца[254]. В «Саге о Ньяле» (Brennu-Njáls saga) рассказывается, что Сван погиб в море и некоторые рыбаки утверждали, будто видели, как он вошел внутрь горы Кальдбаксхорн и был там тепло встречен[255].

Генрик Ибсен написал свою знаменитую пьесу «Пер Гюнт» (1876), взяв за основу норвежскую народную сказку:

В поисках любви и приключений непутевый Пер Гюнт покидает родное село и встречает женщину в зеленом, одну из дочерей короля Доврских гор (горный хребет в центральной Норвегии). Обольщенная Пером, она приводит его в царство троллей. Они приходят к горному королю, однако, чтобы жениться на принцессе и получить богатства и почет, Пер должен позволить королю изуродовать свои глаза, чтобы он мог видеть так же, как видят тролли. Пер отказывается и сбегает.

Здесь другой мир — это мир троллей[256], и тролли эти уже не великаны из древнескандинавской мифологии (bergrisar — «горные великаны»), а скорее гномы. Также Ибсен не говорит о том, что у троллей может быть несколько голов (от трех до девяти) или об их глупости, которая позволяет героям народных сказок обманывать или убивать их, но при этом не меняет место их обитания — внутри горы. В норвежской народной сказке «О гигантском тролле, который никогда не носил с собой свое сердце» (Om risen, som ikke havde noget Hjerte pass sig), записанной Петером Кристеном Асбьернсеном (1812–1885), фигурирует гора с крутыми склонами.

В более поздних легендах потусторонний мир — это призрачный остров Утрест[257], иногда становящийся видимым. Впервые он был упомянут в 1676 году Дидриком Бринчем, который помещает его рядом с Лофотенскими островами и добавляет, что норвежцы называют этот остров Хюльдреландом (Talem terram Nordlandi Huldreland vocant) — страной лесной нимфы Хюльдры. По мнению великого фольклориста Асбьернсена, именно там обитает подземный «скрытый народ» — «хульдуфолк»[258]. Он же пишет, что на Утресте живут три девы, их земля именуется Девственной землей (Jomfruland), моряки же называют ее Землей обетованной (Landet gode)[259].

Девственницы. Гравюра Т. Киттельсена, 1893 г.

National Museum of Norway

Трудно не провести параллель между Утрестом и островом Авалон в кельтской литературе. Согласно другому тексту, иногда в море раздается голос: «Никто не должен сходить на берег» (Ingen skal gå i land no heller), а следующий источник гласит, что духи и/или подземные жители (tuftefolk, еще одно название гномов), населяющие это место, — мертвецы[260].

Необходимо сказать несколько слов и о Хюльдре / Хульдре (Huldra), чье имя происходит от праиндоевропейского корня kel- («скрывать»). Хюльдра — красивая и опасная лесная нимфа, наделенная необычайной силой и имеющая коровий или конский хвост, который исчезает, если она венчается с мужчиной в церкви. Хюльдра повелевает животными, рыбой в прудах и озерах, у нее есть свои овцы, козы и коровы[261].

Гравюра из первого издания книги «О наилучшем устройстве государства и о новом острове Утопия» Т. Мора, 1516 г.

New York Public Library Digital Collections

Среди других мифических островов можно назвать: Бразил к западу от Ирландии, который с 1325 года изображался на итальянских картах, Землю Санникова в Северном Ледовитом океане и, конечно, Утопию — идеальное государство на одноименном острове, придуманное Томасом Мором (1478–1535).

Мы видим, что в одно и то же время существовали разные представления о потустороннем мире — от островов и райских лугов до темных пещер и замков, которые могли быть как прекрасными, так и ужасными. Вода фигурирует почти везде, и не случайно утонувшие рыбаки оказываются после смерти внутри горы, ведь часто в загробный мир можно попасть, совершив морское путешествие.

Глава 7. Пути, ведущие в иной мир

В волшебную страну не забредают случайно, чаще всего герой, сам того не ведая[262], оказывается там, следуя за животным (белой ланью, свиньей, диким вепрем и т. д.), выступающим в роли проводника. Как правило, человек попадает в потусторонний мир, сбившись с пути во время охоты на оленя или лань[263] и переправившись через реку.

Животное-проводник

Прекрасной иллюстрацией такого пути героя в потусторонний мир в ле XII–XIII веков, проникнутых влиянием кельтской культуры, служат истории Граелента и Гингамора.

Преследуя белую лань, Граелент оказывается на пустоши у родника, в котором купается девица. Она говорит ему: «Я пришла к этому источнику ради вас» (Por vous ving jou a la fontaine; стр. 315). Граелент нарушает запрет не говорить о ней никому, но, когда ему грозит смерть, фея спасает его, а затем покидает. Следуя за ней, Граелент приходит к реке, через которую она переправляется. Не слушая ее предостережений, он бросается в воду и тонет, но фея в последний момент жалеет его и возвращает на сушу. «Жители того края до сих пор поговаривают, что там живет Граелент» (стр. 709–710). Можно предположить, что это влюбленная в рыцаря фея приняла облик белой лани, чтобы увлечь его за собой. Обитатели волшебного мира фей нередко превращаются в оленей и ланей или имеют присущие им черты. В «Реннских диндсенхас» (Dindshenchas), сборнике этимологических сказок, основанных на топонимических легендах, описана битва между двумя группами сверхъестественных существ в облике оленей; их сражение было настолько яростным, что из их копыт и рогов выросли две горы[264].

Гингамор же отправляется на опасную охоту за белым вепрем, с которой еще никто не возвращался. Преследуя зверя, он пересекает полную угроз болотистую местность, переплывает коварную реку (стр. 357–358) и выходит к замку. Продолжив свой путь, он оказывается у родника, в котором купается дева, и она приглашает его в свой дом (тот самый замок, который он видел ранее). Он собирается пробыть там не более двух дней, но получается иначе (стр. 540). Вернувшись в наш мир, он ничего не узнаёт[265]. Измученный голодом, он съедает яблоко и начинает стремительно стареть, потому что время вновь вступает в свои права[266]. Появляются двое слуг феи и забирают его обратно в ее мир.

Эту разницу в скорости течения времени в нашем мире и мире потустороннем подтверждает и Вальтер Мап, родившийся в Уэльсе между 1135 и 1140 годами и умерший в 1209 или 1210 году. В его сочинении «Забавы придворных» (De nugis curialium), написанном между 1180 и 1186 годами, приводится следующая история:

[Король] Герла, приглашенный пигмеем на свадьбу, заходит внутрь горы. Перед его возвращением пигмей вручает Герле пса, которого нужно везти на руках, и велит ему и его товарищам ни под каким предлогом не ступать на землю прежде, чем на нее спрыгнет собака. Когда Герла возвращается в свое королевство, он с изумлением узнаёт, что с тех пор, как он отправился в гости к пигмею, прошло уже двести лет. «Ошеломленный король, который думал, что пробыл там всего три дня, едва удержался на коне. Иные из его спутников, забыв о наказах пигмея, спешились прежде, чем спрыгнула собака, — и тотчас рассыпались в прах» (Quidam autem ex sociis suis ante canis descensum immemores mandatorum pygmæi descenderunt, et in pulverem statim resoluti sunt)[267].

Полая гора — это не только другой мир, но и царство мертвых, о чем свидетельствует последняя фраза. Стоит отметить, что мотив другого хода времени в потустороннем мире был хорошо известен в Средние века благодаря его упоминаниям в exempla, в частности авторства Жака де Витри (De quodam valde religioso abbate) или Мориса де Сюлли (Il fu un bons hom de religion)[268]. Его можно видеть и в одном из сюжетов народных сказок «край, где никто не умирает» (AT 470B), а также в сказке «Человек, который не хотел умирать»:

Петер не хотел умирать и отправился на поиски страны бессмертия. Он пришел в страну, где с момента сотворения мира никто не умирал, но ее землю пожирала птица, и вскоре тому миру суждено было исчезнуть. Тогда он двинулся дальше и попал на остров, где также не было смерти, но море вокруг него выпивала рыба, а с концом моря наступил бы и конец мира. Петер встретил фею, которая перенесла его на звезду, где жила сама и где никто никогда не умирал. Он пробыл там много веков, но заскучал и захотел вновь увидеть свою деревню. Не сумев отговорить его, фея дала ему коня, который мог перенести его домой, и велела не сходить с него на землю. Петер приехал уже в другую деревню, стоявшую на месте той, где он жил прежде, и жители ее с трудом понимали его язык. Поехав дальше, он увидел увязшую в грязи телегу, и возница попросил его о помощи. Петер спустился с коня, но возницею тем была Смерть. Телега же обратилась грудой башмаков — тех, что Смерть сносила, разыскивая Петера[269].

Здесь стоит обратить внимание на две вещи: волшебный мир фей, он же мир бессмертия (как Авалон), и конь в роли психопомпа — проводника душ умерших. В 1888 году Франсуа-Мари Люзель (1821–1895) записал сказание о путешествии — в данном случае в рай земной, — где элементы язычества сплетены с бретонскими верованиями:

Юный Гоазик отправился на поиски «неведомых красавиц, чей дом — рай земной». Старуха рассказала ему то, что знала, и дала волшебную палочку, которая привела его сначала к одной, а после к другой сестре этой старухи. Вторая сестра поведала, что он должен пойти в рощу с прудом, куда приходят купаться четыре принцессы; заходя в воду, они оставляют на берегу свои одежды и крылья. Гоазику нужно было украсть наряд и крылья самой младшей из принцесс. «Затем ты взберешься ей на спину, и она отнесет тебя в рай земной». Гоазик сделал, как она велела, и попал куда хотел, и настолько ему там понравилось, что «пятьсот лет спустя ему казалось, будто он пробыл там всего пять лет». Ему захотелось вновь увидеть своего отца, и принцессы вернули его на землю, но все для него там было уже незнакомым, и он решил вернуться к пруду. Подходя к роще, он заметил увязшую в колее телегу; она была загружена старым тряпьем людей всех возрастов и сословий. Возчик, седой старик с косой, спросил его имя. Гоазик назвался, и старик ответил: «Вот уже добрых пятьсот лет, как я ищу тебя». Этот старик был Смертью (Анку[270]), своей косой он отсек Гоазику голову и бросил его тело к себе в телегу[271].

По сравнению с предыдущей сказкой эта выглядит как христианизированная версия «оригинала» либо, наоборот, как мирское переложение христианского сюжета. Сложно решить, какой из вариантов ближе к истине. Конечно, здесь говорится о рае земном, но в нем обитают женщины-птицы, представляющие собой разновидность архетипа девы-лебедя (femme-cygne).

След, по которому нужно идти, и похищение

Когда фея (faé) женского или мужского пола влюбляется в человека, она или он может заполучить его, похитив, отправив за ним чудесный корабль (о них мы поговорим чуть позже) либо организовав для него цепочку подсказок, по которой он должен идти.

1. Похищение. В ирландской легенде «Сватовство к Этайн» (Tochmarc Étaín, IX в.)[272] рассказывается о том, как Мидир из холма Бри Лейт (síd of Brí Léith), король другого мира, похитил Этайн, жену Эохайда Айрема — короля Ирландии. Он схватил ее за правую руку и унес через дымовое отверстие в крыше, люди же видели, как оттуда вылетели двое лебедей[273]. Этот текст интересен тем, что согласно ему девы-лебеди могут быть смертными женщинами, оказавшимися в другом мире, что объясняет их двойственную природу — женщин и лебедей. Безусловно, возникает желание с опорой на эту гипотезу пересмотреть и с большим вниманием изучить сказки и легенды, где муж или жена принимают облик животного.

В германском мире Фридрих Швабский рассказывает о поисках рыцаря, который, нарушив табу, потерял возлюбленную: та улетела, приняв облик голубки. Благодаря молодой женщине, обратившейся ланью, он сумел найти свою любимую, чье королевство носило говорящее название Сияющая равнина[274].

Итальянский роман XIV века «Лиомбруно» (Liombruno), в котором угадывается мотив народной сказки с сюжетом АТ 400 («муж в поисках пропавшей жены»), повествует о том, как леди Аквилина в облике орла похитила героя, когда тот был еще подростком, вырастила его и вышла за него замуж. Однажды он испросил у нее разрешения навестить родителей. Она разрешила, но велела, чтобы он вернулся не позднее чем через год и четыре дня. Он потерял счет времени и вынужден был отправиться на поиски жены. После всевозможных приключений он вновь нашел ее в замке на вершине высокой горы[275].

2. Отправка корабля. Этот вариант описан в романе «Партонопей Блуасский» (Partonopeu de Blois).

3. Цепь наводящих подсказок. В романе «Зейфрид де Ардемонд» (Seifried de Ardemont)[276] Альбрехта фон Шарфенберга (XIII в.) фея бросала на дорогу, ведущую к ней, разные предметы. Дорога пролегала через пустошь, на которой вскоре выросла внушительных размеров гора.

Добравшись до подножия горы, Зейфрид и его верный оруженосец Вальдин обнаружили, что оно густо поросло терновником. Через эти заросли не вела ни одна тропинка, и они кишели всевозможной живностью: змеями, драконами и львами. Зейфрид и Вальдин взошли на гору и обнаружили с другой стороны великолепный луг, на котором были разбиты роскошные шатры. «Если это и не Царствие Небесное, то по меньше мере рай!» — воскликнул Зейфрид.

Средневековые авторы вводят в свои произведения иной мир или намекают на него тремя разными способами: при помощи самой структуры приключения, через препятствия, с которыми сталкивается герой, и посредством географических названий. Действие средневековых романов и эпических произведений всегда имеет тесную связь с ландшафтом. Герой пересекает дикие пространства: леса (например, Gaste Forêt aventureuse и Forêt desvoiable в «Ланселоте»), пустоши, горы или топи. Эти элементы не используются случайным образом; они комбинируются для создания местности определенного вида и служат многочисленными сигналами для слушателей и читателей, размечающими путь героя. Вербальная характеристика окружающих героя ландшафтов — своего рода намек на то, что случится далее. Герой пересекает «ничейные земли», простирающиеся между цивилизацией и дикой природой, и сразу же оказывается втянутым в приключение. Рассмотрим один пример. Пойтилье отправляется в лес на охоту за белым оленем, его гончая устремляется за добычей, и герой следует за ней через ельник. Он теряется, ночует в поле, замечает на пустоши оленя, вновь упускает его из виду и находит «прелестный дом на лугу», где его гостеприимно встречают две девы. Его путь именуется неведомым или неизведанным. Происходящее не становится для читателя неожиданностью, ведь очевидно, что, перейдя через пограничный лес, Пойтилье, следуя за оленем-проводником, вступил на землю фей[277].

В «Лео Тидореле» (Tydorel) рыцарь из царства фей завоевывает любовь королевы, а затем приводит ее к озеру и исчезает в нем. Вернувшись, он говорит ей, что может, когда захочет, покидать свою страну и возвращаться туда этим путем. Королева беременеет, и у нее рождается Тидорель. Однажды она рассказывает ему о его отце. Юноша верхом отправляется к озеру и входит в его воды. Больше его никогда не видели:

Illec remest, en tel manière

Que puis ne retourna arriere (стр. 487–488).

Он остался там

и уже не возвращался.

Из этого легко сделать вывод, что он отправился к своему отцу, а озеро послужило переходом между двумя мирами.

Такого рода подводные царства могут быть устроены по-разному. В случае с Девой Озера, похитившей и вырастившей Ланселота, вода лишь иллюзия, и существованию подводного царства дается рациональное объяснение. В поэме «Демантин» Бертольда из Голле (XIII в.) противник главного героя может жить под водой благодаря двум камням, которые он носит с собой. Демантин убивает его, но на него бросается жена погибшего — «могучая русалка» (das starke merewip). Он ранит ее, и она скрывается под водой, забрав с собой тело мужа. В тот же миг река исчезает (daz grôze wazzer dâr vorswant; стр. 2676)[278], и рыцарю остается лишь гадать о реальности того, что с ним приключилось.

«Вигамур, или Рыцарь с орлом», анонимный роман, написанный в XIII веке на средневерхненемецком языке[279], рассказывает о том, как героя похитила водная нимфа и воспитал водяной (merwunder), что напоминает историю юного Ланселота. В романе «Жофре», написанном ближе к концу XII века, и единственном артурианском романе на окситанском языке (langue d’oc)[280], вратами в иной мир служит источник:

Жофре услышал крики и увидел девицу, которая звала на помощь ее госпоже, тонувшей в источнике. Когда он наклонился к воде, одна дева подтолкнула, а вторая утянула его в воду, и он оказался в источнике. Пока его возлюбленная Бруниссен оплакивала его исчезновение, Жофре был в стране наслаждений, и любезнейшая женщина попросила его защитить ее от ужасного чудовища, Фелона д’Оберю[281]. Герой избавил даму от угрозы, вернулся ко двору и женился на своей возлюбленной. После свадьбы они отправились в свои владения и провели ночь у источника, из которого выходили рыцари, девы и их правительница — фея Жибель (la fada de Gibel; стр. 8424).

Жибель[282] (от араб. «джебель» — гора) — на Сицилии это название позднее превратилось в Монджибелло [Этна] — место, которое традиционно ассоциируется с адом. Согласно легенде, подвергшейся значительному влиянию христианства, именно здесь король Артур оказался после смерти[283]. Некоторые источники помещают эту область на Сицилию, близ Катании, что наводит на мысли о вулкане Этна. Таким образом, здесь мы видим пример демонизации волшебного мира фей.

Извержение вулкана Этна, предположительно, ночью 1787 г. Цветная меццо-тинто Ж.-М. Микселя по рисунку А. д’Анны.

Wellcome Collection

Теперь давайте взглянем на топонимы, которые служат знаками перехода между мирами. Королевство Горр описывается как «земля, откуда никто не возвращается». На входе в это королевство находится Сарпенский лес. Королевство окружено водой, то есть это остров. Попасть туда можно по Мосту меча (Pont de l’Espee), известному также как Гибельный мост (Bridge perillous), — это гигантский меч, перекинутый через ужасающий черный поток воды, который служит границей, отделяющей королевство Норгалес, и по которому нужно идти босиком. Есть и еще один, подводный, мост, по которому тоже можно попасть в королевство. Горр именуется также «королевством, откуда нет возврата» (Roialme sans Retour), что наводит на мысли о стране мертвых. В романе «Ланселот, или Рыцарь телеги» Кретьена де Труа фигурирует Мелеаган. Исследования показывают, что этот персонаж появляется в рыцарских романах под разными именами (например, Махелоаса, владыки Стеклянного острова), и в этой фигуре мы можем узнать Мельваса, который, скорее всего, был у кельтов владыкой потустороннего мира или даже повелителем мертвых.

Мост меча. Иллюстрация из рукописи мастерской Э. д’Эспинка. Национальная библиотека Франции, ок. 1475 г.

Bibliothèque nationale de France (BnF)

«Долина без возврата» (получила свое говорящее название благодаря чарам феи Морганы; Ланселот попал туда, убив двух драконов и переправившись через две реки), «Путь без возврата», «Дорога дьявола», «Замок смерти», «Пустая земля», «опасный Пустой лес», «Странный остров» и «Черный остров» — все эти названия указывают на то, что рыцарь-странник пересек границу и попал в другой мир.

В романе Рено де Боже «Прекрасный незнакомец» (Le Bel Inconnu)[284] конца XII или начала XIII века Золотое королевство Белорукой девы находится на острове. В «Книге Артура» (Le Livre d’Artus) и «Романе об Иосифе Аримафейском» (Joseph d’Arimathe) Насьен попадает на облаке на вращающийся остров, а Ланселот удаляется на остров радости. В «Аполлонии Тирском» (XIV в.) Генриха фон Нойштадта в Золотую долину можно дойти по дороге, образующей мост, который сбрасывает всякого, кто ступает на него, будучи неправедным в своих деяниях; чуть дальше находится лестница, имеющая такие же свойства[285].

Указания на иной мир

Авторы рыцарских романов обильно используют детали, указывающие, например, на то, что замок, куда прибыл рыцарь, находится на границе другого мира. Он мрачен, окружен черными водами или зловещими болотами либо огражден частоколом, увенчанным человеческими головами. Иногда его может окружать непреодолимая воздушная стена. Множество имен и названий подсказывает нам, что эта крепость — не то, чем кажется, и не случайно перекрестки играют важную роль в рыцарских авантюрах, а герой часто оказывается на распутье (homo viator in bivio). Это связано со знакомой нам символикой, согласно которой трудный путь — это испытание в ходе инициации героя, а часто и способ обретения власти. Кроме того, в романах встречаются чарующе прекрасные места, где феи дают приют героям: цветущие луга, берега рек с разбитыми шатрами или райские сады. Но чтобы попасть туда, рыцарям нужно пройти множество испытаний, которые часто реализуются через особенности ландшафта.

Для начала рассмотрим рассказ об авантюре Персиваля, изложенный Жербертом де Монтрейлем[286]. Рыцарь едет по узкой тропе, заросшей колючим кустарником, и подъезжает к горе, где слышатся «гнусные и отвратительные» (lait et hideus) вопли. Он направляется туда, находит там плиту из красного мрамора и садится на нее. Затем он слышит голос, умоляющий избавить его от страданий и извлечь шип, вонзенный в его тело. Персиваль исполняет просьбу и видит, как из плиты выползает червь и исчезает. При этом воздух наполняется пламенем, громом и ветром; и рыцарь понимает, что дьявол обманул его. Но ему удается вновь заточить того в каменную плиту.

В авантюре с Опасным замком (Chastel Perilleus) рыцарь попугая (герой более позднего романа «Рыцарь попугая» (Le Chevalier du Papegau), написанного в XIV или XV в.) подходит к горе, вокруг которой течет широкая, глубокая, непроглядно-черная река. Через реку перекинут мост, настолько узкий, что пройти по нему можно только пешком. В середине него вращается заколдованное железное колесо, острое как бритва. В конце моста возвышается изящная башня около тридцати родов[287] высотой, за ней стоит замок. Рыцарь преодолевает эти препятствия и входит в покои. Перед ним появляется дева, в одеждах наполовину пурпурных, наполовину алых, за ней следует целая свита девушек в таких же нарядах. Затем на рыцаря набрасывается мужчина в доспехах; победив нападавшего, герой освобождает замок от власти короля Бель Найна[288]. Местоположение замка, его название и описание его защитных укреплений указывают на то, что история эта разворачивается в потустороннем мире. Кроме того, о многом говорит и то, каким образом рыцарь оказался на пути к Опасному замку. Он следовал за странным животным, красным, как раскаленный уголь, и освещавшим все вокруг. Они двигались до полуночи, затем отдохнули, а на следующий день попали в прекрасную зеленую страну с чудесными тропами. Там они подошли к развалинам замка, и рыцарь увидел седого старца в белом, идущего ему навстречу. Животное, приведшее его туда, оказалось не кем иным, как покойным Бель Найном, который живет, по-видимому, в некоем преддверии рая. «Я живу в чудесном месте, — говорит Бель Найн, — и останусь здесь до тех пор, пока не исполнится пророчество Мерлина. Тогда я смогу отправиться в еще более прекрасное место, полное наслаждений, в тот день, когда Господь воздаст праведным»[289]. То есть этот Бель Найн — дух умершего, который пытался освободить свое королевство от узурпатора, занявшего его замок.

В артурианской поэме «Прекрасный незнакомец» (Le Bel Inconnu)[290] Рено де Боже рассказывает историю о Брошенном городе (Cité Gaste). Этот город с одной стороны защищает река, через которую перекинут мост, а с другой — мощные укрепления и дьявольский рыцарь, о котором мы говорили ранее. Брошенный город, очевидно, представляет собой другой мир или, по крайней мере, пространство между мирами.

Рено де Боже упоминает еще одну страну, на этот раз волшебную: страну Белорукой девы — феи, которая живет на Золотом острове. Здесь описание также не оставляет сомнений в природе этого места. Город окружен рекой, через которую перекинут мост (воплощение границы между мирами), а дворец излучает свет. Гинглен видит шатер в конце дороги, перегороженной острым частоколом, на который насажены головы рыцарей. Проход сторожит Мальжьер ли Грис (Malgiers li Gris, стр. 1870 и далее), но рыцарь убивает его в поединке.

Иногда именно благодаря ландшафту читатель понимает, что действие разворачивается в потустороннем мире. Один из лучших примеров — «История Мериадока, короля Камбрии» (Historia Meriadoci regis Cambriae)[291], написанная около 1280 года священником, жившим в Южном Уэльсе:

Преследуя Сагунтия, вождя рыцарей короля Гундебальда, живущего на острове за Рейном, который называют Землей, откуда не возвращаются (из-за болот, затягивающих всякого, кто ступит на остров), Мериадок и его отряд попали в лес, труднопроходимый из-за диких животных, «а также из-за бесчисленных невероятных призраков (fantasmata), мучивших и изводивших тех, кто пытался пройти сквозь него». Они устали и легли спать, «но едва они закрыли глаза, как небо начало светлеть». Стража разбудила Мериадока, и его поразило то, сколь коротка была ночь. Они продолжили путь и вскоре оказались на равнине, где Мериадок часто охотился с императором. Он с изумлением увидел там огромные строения, окруженные глубоким рвом и отвесными крепостными стенами. Вместе с удивленными спутниками он вошел в королевскую залу, где его встретила дама, знавшая, как он выглядит и как его зовут. «Не удивляйся, Мериадок, что я назвала тебя по имени. Я давно знаю тебя», — сказала она, хотя он никогда прежде ее не видел. И добавила: «Это место существует с древних времен. Оно находится не там, где ты думаешь, и оно всегда было таким, каким ты его видишь».

То есть герой оказался в другом мире.

Пир проходил в полной тишине. Мериадок попытался выяснить, кто его сотрапезники, но сенешаль лишь недовольно скривился в ответ. Мериадок хотел было покинуть стол, но дама одернула сенешаля загадочной фразой: «Остановись, не стоит оскорблять этого благородного человека, иначе он заметит, что двор наш отмечен печатью злодейства» (намек на то, что на двор было наложено заклятие или запрет). Затем потрясенный Мериадок и его люди покинули замок.

Автор не говорит прямо, что это иной мир или волшебная страна, но дает множество подсказок: призрачный лес, странный ход времени, здания, которые были прежде невидимыми, полная тишина за столом, гримасы сенешаля.

Далее происходит еще одно, не менее фантастическое приключение:

Итак, Мериадок и его спутники бежали, и вскоре их окутала тьма. Людей и лошадей охватила паника, и отряд рассеялся по лесу. Утром они оказались в водах реки и, выбравшись, продолжили бесцельно блуждать по лесу. Там их внезапно застала ужасная буря. Мериадок спросил своих спутников, не знают ли они, где можно укрыться, и один из них ответил, что «поблизости есть очень большой замок, но еще никто из вошедших в него не покинул его без позора». Первой в замок вошла группа под предводительством Вальдомена, вскоре к ним присоединился Мериадок и увидел, что они застыли от страха. Он осмотрел замок, зашел в комнату, где сидела на кровати дева, взял найденную там еду и вышел, столкнувшись с высоким человеком, который обвинил его в воровстве и ударил. Мериадок потерял свой меч, который ему вскоре вернули. Он взял копье и меч и направился на кухню, где обнаружил огромного спящего человека (immensis corporis), безбородого и с обритой головой. Мериадок взял еще еды, но при этом зашумел. Великан проснулся и кинулся на него; рыцарь сбросил его в колодец. Второй великан, напав на него и его спутников, убил двух человек. Мериадок справился с ним, но все его спутники бежали, прихватив его коня и доспехи. Дева вернула их ему, и Мериадок возвратился прямиком в наш мир.

Набор описательных элементов позволяет нам получить представление о топографии иного мира. Войти в него можно через населенный призраками лес — это испытание, которое необходимо преодолеть. Далее, равнина и строения — это центр волшебного царства фей, принадлежащего, конечно же, даме, то есть фее, чем и объясняется то, что она знает Мериадока в лицо и по имени: это свойственно такого рода сверхъестественным существам (вспомните, к примеру, Ланваля). Автор щедр в использовании традиционных элементов жанра, но использует он их продуманно. Что мог читатель (а не слушатель, поскольку этот рассказ был написан на латыни) понять из подобного текста? Думаю, он был вполне способен разгадать, что скрывается за использованными автором мотивами, благодаря особенностям их расположения, а также, возможно, тому, что они напоминали ему приключения, уже знакомые по другим текстам. Эта интертекстуальность позволяла понять суть повествования.

В «Венце приключений» (Diu Crone) Генрих фон дем Тюрлин показывает, что еще одним вариантом границы может быть гора. В стране великана Ассила возвышается хрустальная гора, скользкая и острая, окруженная непроходимыми землями. За ней простирается прекрасная страна (стр. 10025 и далее). В том же романе рассказывается, что волшебник Гансгуотер построил стеклянный замок, который вращается вокруг своей оси и окружен глубоким рвом. Все его башни, кроме одной, украшают отрубленные головы (стр. 12944 и далее)[292]. Покинув двор короля Артура, он построил еще один замок — Салия, — предназначенный для Игерн. Описание этого замка вновь указывает на то, что мы имеем дело с границей: замок стоит на вершине высокой горы, окруженной плодородными землями, его защита — помещенные в окнах автоматические арбалеты (стр. 20102 и далее).

Вода и лес

При чтении древних текстов нельзя не обратить внимания на два постоянно встречающихся там ключевых мотива волшебной сказки: воду и лес. Пьер Галле посвятил им большое исследование, основанное на обширном материале, в том числе литературе, сказках и легендах разных народов[293].

Бурхард, епископ Вормский, первым упомянул загадочных лесных дев примерно в 1000 году:

Верите ли вы в то, во что склонны верить некоторые люди: что существуют лесные девы (sylvaticas), у которых, говорят, есть тело, и могут они, когда захотят, являться своим возлюбленным и, как утверждают, возлежать с ними, и точно так же, когда захотят, могут они удалиться и исчезнуть?[294]

Здесь сжато изложена вся важная информация: эти сверхъестественные женщины связаны с лесами, они имеют телесную форму и способны любить смертных, а еще они могут появляться и исчезать по своему желанию. Краткая справка Бурхарда об этих существах полностью соответствует тому, что мы можем прочесть о них в произведениях Марии Французской, в ле и рыцарских романах.

Именно в лесу Герберт Орильякский встречает фею Меридиану; Гингамор пересекает лес, служащий границей царства фей; Граелент выслеживает в роще белую лань, которая приводит его к фее; Дезире встречает в лесу фею, а Мериадок, пройдя сквозь лес, полный призраков, находит путь в другой мир.

С лесом [в роли границы между мирами] неизменно соперничает вода. В проповеди Жоффруа Осеррского[295], написанной между 1187 и 1188 годами, рассказывается о том, как молодой человек, купаясь в море, поймал женщину и женился на ней. Она хранила молчание в ответ на его расспросы. Однажды, по наущению прелата, он потребовал от жены раскрыть ему, кто она такая, пригрозив, что убьет их общего сына.

«Горе тебе, о несчастный! — воскликнула она. — Принуждая меня говорить, ты теряешь свою преданную жену. Я была счастлива с тобой, и тебе было хорошо, пока ты позволял мне хранить наложенное на меня молчание. Я заговорила, как ты того требовал, но больше ты никогда не увидишь ту, что говорит с тобой сейчас». С этими словами женщина исчезла. Ее сын рос, хоть и остался совсем один. Выживал он лишь благодаря доброте чужих людей, кормивших его. Он стал часто купаться в море, в том самом месте, где была найдена его мать, и однажды, на глазах у множества людей, эта женщина из другого мира утянула, как клялись видевшие это, мальчика под воду, откуда он уже никогда не вернулся.

В той же проповеди Жоффруа рассказывает еще одну историю; в ней сплетаются мотивы воды и леса, а женщина из другого мира становится прообразом Мелюзины. Мужчина находит в далекой чаще леса женщину, облаченную в богатые одежды. Он увозит ее с собой, женится на ней, и у них рождаются дети. Больше всего на свете эта женщина любит купаться. Однажды служанка, подглядывая за ней в ванной, видит «не женщину, а свивающуюся кольцами змею». Встревоженный муж выламывает дверь, и его жена исчезает навсегда.

Прекрасная Мелюзина. Картина М. фон Швинда, 1869 г.

Austrian Gallery Belvedere

В своем труде XII века «О забавных разговорах придворных» (De nugis curialium) валлийский священник Вальтер Maп собрал легенды о союзах фей со смертными, связанных с наложением табу. Длиннозубый Хенно (Henno cum dentibus) встречает фею в лесу, на берегу моря[296], Эдрик Дикий — в домике в лесной чаще[297], а Вастинус Вастиниок (Wastinus Wastiniauc) — у озера, где обитают нимфы[298]. Во «Флоримонте», написанном Аймоном де Варенном в 1188 году, фея прибывает со Скрытого острова (Ylle Celee), она пересекает море из любви к герою[299]. И таких примеров множество.

Таким образом, есть три варианта[300]: 1) вода в виде реки, источника, озера или моря; 2) лес; 3) вода и лес. В церковной литературе, в отличие от рыцарских романов, эти элементы никогда не сочетаются. Например, Бурхард Вормский упоминает только лес, а в произведениях Жоффруа Осеррского в этой роли выступает только вода. Объединение двух элементов произошло, очевидно, в XI–XII веках. В произведении Иоанна де Альта Сильва[301] «Долофат», написанном между 1180 и 1212 годами, юноша отправляется на охоту в лес и видит «источник и нимфу в нем с золотою цепью в руке» (fontem repperit nimphamque in eo virginem cathenam auream tenentem manu). Насколько мне известно, «Долофат» и ле о Ланвале Марии Французской стали первыми литературными произведениями, где были таким образом соединены лес и источник.

В случае, когда встреча с феей происходит вблизи леса или водоема, мы имеем дело со столкновением двух разных культурных традиций: германской (со свойственными ей представлениями о лесе)[302] и кельтской (со свойственными ей представлениями о воде). Вода действительно присутствует в кельтской традиции повсеместно, и в иной мир там попадают по морю либо переправившись через реку.

Но то, что кажется нам здесь стереотипами, на самом деле мифемы. За образами источников и рощ кроются более поздние представления о древних богах, низведенных до статуса «божеств места» и наделенных новой идентичностью: фей из другого мира. Насчет источника Барентон Филипп Вальтер проницательно отмечает: «Сама этимология названия Барентон, судя по всему, связана с бурлением или кипением… Галльскому богу Борво, по-видимому, поклонялись главным образом вблизи бурлящих и пузырящихся источников, и его имя сохранилось в многочисленных топонимах»[303].

Возникает вопрос: тогда кто же такие феи? Бурхард называет таинственных женщин agrestes и sylvaticae, в X веке эти названия были истолкованы как «дриады» или «блуждающие духи / страдающие души». Это указывает на то, что речь идет о призрачных лесных существах, что в точности соответствует описанию Бурхарда: они могут мгновенно появляться и исчезать.

В латинских текстах фея называется по-разному, и способы ее упоминания там можно разделить на четыре основные группы.

1. Ее называют феей: fada, mulier fatata, Bona res, geniciales feminae. Все эти наименования относятся к понятию «судьба» посредством хорошо известной в Средневековье этимологии (впервые она встречается у Варрона, цитируемого Авлом Геллием в «Аттических ночах» [Noctes Atticae, III, 16, 10]), согласно которой имя Парка[304] происходит от латинского parere — «рожать».

2. Это просто благородная и красивая женщина, дама: mulier et nobilia foemina, puella speciosissima, domina, puella или matrona (этим словом обозначались матери-богини).

3. Под влиянием церкви фея была демонизирована и превращена в фантом, демона и воображаемое существо: fantasia, fantasma, daemonium in specie mulieris, dea phantastica, mulier phantastica, pestilencia, larva или lamia.

4. Это нимфа или дриада: nympha, dea, adriades, Jana. Последнее в этом ряду — искаженное имя Диана, сохранившееся во всех романских языках иногда с диаметрально противоположными значениями. В старопровансальском языке словом jana назывались нимфы источников, в Астурии хana — это разновидность феи, в Алгарви словом jâna называют призрачных ночных прях, в Испании термин jana — синоним слова fada (фея)[305].

Согласно Мартину Брагскому (VI в.), ламии — это водные духи.

Многие из тех демонов, что были изгнаны с небес, обитают в море, в реках, в источниках или в лесах, и таким образом люди, не знающие Бога, поклоняются им как богам и приносят им жертвы. Они именуются: в море — Нептун, в реках — ламии, а в источниках — нимфы[306].

Гинкмар Реймский полагал, что эти сверхъестественные женщины были покровительницами родов (geniciales foeminae)[307] и потому ассоциировались с богинями судьбы, а позже — с феями, о которых говорили то же самое.

Согласно Гервасию Тильберийскому (1152–1218), ламии могли ночью врываться в дома и похищать младенцев из колыбелей, также они были связаны с ведьмами и кошмарами[308]. Это мнение, типичное для духовенства того времени, разделял и Гийом Овернский (1180–1249)[309].

Если мы обратимся к древней кельтской литературе, то увидим, что ламии считались воплощением богини Морриган (Морригу). Thesaurus Paleohibernicus предлагает следующее толкование: «Ламия, чудовище в женском облике; Морриган» (Lamia monstrum in femine figura. i. Morrígain)[310]. Таким образом, Морриган во французских текстах стала феей Морг (Морганой), и Филипп Вальтер отмечает, что одна из предполагаемых этимологий ее имени — «рожденная морем» (mori-genos)[311].

Если моя гипотеза верна, то германские феи — лесные женщины, тогда как феи кельтского происхождения — это дриады или нимфы.

Плавания в мир иной

Самым древним способом попасть в загробный мир было плавание на корабле или лодке. Позднее оно стало самым распространенным способом передвижения и по потустороннему миру.

В Скандинавии тела умерших помещали в лодку, которую затем сжигали, но в рассказе о похоронах сына Одина Бальдра лодку просто оттолкнули в открытое море. В Древней Руси существовала традиция долбленных из стволов деревьев лодок-гробов — колод. В 922 году арабский путешественник Ибн Фадлан описал похороны вождя русов (шведа по происхождению). Умершего сопровождали рабы, собака, петух, курица и две коровы, предназначенные для его загробной жизни. Стоит также упомянуть скандинавские захоронения, где из камней выкладывались силуэты лодок (дат. skibssætning — «каменные ладьи»).

Другой мир часто состоит из островов, открываемых героем во время его удивительного путешествия. Кельтская литература богата на такие повествования — имрамы (ирл. iomramh — «морское путешествие»), большое влияние на которые оказали апокрифические евангелия и видения святых. Самое известное из них — «Плавание святого Брендана».

Святой Брендан и его спутники. Ирландская миниатюра.

The Pagan Book of the Dead: Ancestral Visions of the Afterlife and Other Worlds

В «Приключении Конлы Красного» (Echtra Condla Chaim), датируемом предположительно VIII веком, отмечается следующее:

Конле явилась женщина и сказала ему, что она из страны живых. Видеть ее мог только он один, остальные лишь слышали ее голос. Она рассказала, что «пришла из страны живых, где нет ни смерти, ни греха, ни преступлений… Живем мы в большом холме (sid) и называемся народом сида (áes síde)». Влюбленная в Конлу женщина позвала его уплыть с ней в ее стеклянной лодке (long glano), и они исчезли навсегда[312].

Самое необычное из путешествий в иной мир — плавание Майль-Дуйна (Imram Curaig Máile Dúin):

Майль-Дуйн отправился в плавание, чтобы найти и покарать убийц своего отца, взяв с собой семнадцать спутников, к которым присоединились и три его брата. Он нашел убийц на одном из островов, но буря отнесла его корабль обратно в море, не дав им свершить возмездие. С тех пор он странствовал от острова к острову, и были среди них: остров огромных муравьев, остров чудовищных лошадей, остров демонов, остров с домом, куда заплывал лосось, остров с удивительными плодами, остров с чудовищем, остров грызущихся коней, остров с огненными зверями и золотыми яблоками, остров с замком, охранявшимся котом, остров, менявший цвета, остров огромных свиней и исполинских телят, остров с ужасающей мельницей, остров черных плакальщиков, остров с четырьмя стенами из золота, серебра, меди и стекла. Кроме того, там был также остров с волшебным мостом и прекрасной хозяйкой, остров поющих птиц, остров отшельника, остров чудесного источника, из которого по средам и пятницам струились сыворотка или вода, а по воскресеньям и в дни памяти мучеников — свежее молоко, и остров ужасных кузнецов. Они плыли то по хрустальному морю, то по морю облаков, на дне которого видны были прекрасные земли и замки. Они встретили пугливых островитян и обнаружили реку-радугу: «…из моря вздымался поток, образовывал над землей арку, подобную радуге, и низвергался с другой стороны… С вечера воскресенья до полудня понедельника эта река не текла». Они увидели серебряный столп посреди океана, затем остров на пьедестале, а после того попали на остров королевы с семнадцатью дочерями. Королева сказала им: «Оставайтесь здесь — и вы никогда не состаритесь. Ваша жизнь будет вечной». Проведя на этом острове три месяца, они уплыли и вскоре встретили остров с пьянящими ягодами и другой, где обитал отшельник и бил чудесный источник: тот, кто омывался в нем и пил его воду, оставался здоровым до самой смерти и у него не выпадали ни волосы, ни зубы. Мореплаватели продолжили путь и оказались на острове смеющихся, затем на еще одном, окруженном огненной стеной, после увидели голого человека на скале и наконец вернулись домой в Ирландию.

Этот рассказ о путешествии богат на мифемы: яблоки, утоляющие голод на сорок дней; прообраз Яблоневого сада (острова Авалон); горящая река, уничтожающая любой опущенный в нее меч; бронзовая крепость, попасть в которую можно по стеклянному мосту; и подводная страна, вызывающая в памяти легенды о затонувших городах, превратившихся в подводные царства.

Самым любопытным представляется мне остров овец, разделенный изгородью на две части. Белая овца, переброшенная на другую сторону, становилась черной, и наоборот. Изгородь представляет собой границу между мирами, но что это за миры? Возможно, ответ на этот вопрос можно найти в валлийском романе XI или XII века «Передур», где говорится:

Он направился к долине, по которой протекала река. Окраины долины поросли лесом, но вдоль берегов реки тянулись однообразные равнины. С одной стороны реки паслось стадо белых овец, а с другой — черных. На берегу росло большое дерево, и одна его половина была сверху донизу охвачена огнем, другую же покрывала зеленая листва[313].

Река служит более очевидным символом, чем изгородь: она обозначает границу иного мира. Более того, она отделяет мир живых от мира мертвых, о чем говорят меняющие цвет овцы и в особенности дерево, зеленая сторона которого символизирует жизнь, а горящая сторона — смерть. В русском мифе об острове Буяне говорится о волшебном дубе, который зимой и летом «ни наг, ни одет»: «На одном боку цветы расцветают, на другом листы спадают, на третьем плоды созревают, на четвертом сучья подсыхают». Этот дуб вместе с островом образуют ось мироздания (axis mundi), и корни его уходят в подземный мир, а вершина достигает Царства Небесного. На том же острове живет «красна девица, швея-мастерица», которая «зашивает раны кровавые»[314].

В «Плавании Брана»[315] рассказывается о морском путешествии, в ходе которого герой достигает стоящего на четырех столпах острова, где царит вечная радость, а музыка уносит прочь старость и смерть. Начинается эта история с того, что фея зовет Брана пойти за ней в Страну женщин (Tir na mBan) и исчезает. И Бран отправляется в плавание с двадцатью семью спутниками. Сначала они причаливают к острову радости, затем попадают в Страну женщин, где высаживаются и остаются жить. Один из спутников Брана, охваченный тоской по родине, убеждает того вернуться в Ирландию. Когда они приплывают туда и Бран называет свое имя, местные жители отвечают, что такой человек давно умер, но сохранились сказания о его путешествии. Один из спутников Брана спрыгивает на берег и мгновенно обращается «в кучку праха, как если бы его тело пролежало в земле уже много сот лет»[316]. Бран понимает, что на острове, где они были, не существует времени[317].

Здесь стоит отметить, что отличительными чертами кельтского иного мира являются музыка, что подтверждает «Сватовство к Этайн»[318], сияние, благородство, а также отсутствие лжи и несправедливости, как можно увидеть в «Болезни Кухулина» (Serglige Con Culainn, § 34):

Видел страну я добрую, светлую,

Нет там обмана и ложь неведома[319].

В «Книге Фермоя», составленной Адамом О’Кианайном в 1373 году, рассказывается о Конне Ста Битв (ирл. Conn Cétchathach); нам она интересна тем, что в ней описаны два путешествия в потусторонний мир:

Овдовев, Конн Ста Битв взял в жены Бекуму, женщину из иного мира, Земли обетованной (Tír Tairngire), изгнанную оттуда богами (Tuatha Dé Danaan) за дурное поведение. Но она была влюблена в сына Конна, Арта, и потребовала, чтобы отец изгнал его из столицы королевства, Тары. На Бекуме лежало проклятие, и оттого в Ирландии случился голод: стало вдвое меньше зерна и молока. Друиды объявили, что необходимо принести в жертву сына безгрешной пары и смешать его кровь с землей из Тары. Конн отправился на своей лодке, куррахе[320], на поиски такого мальчика. Он оказался на странном острове, где росло много ароматных яблонь и били источники вина в окружении ореховых деревьев. Там он увидел прекрасный дом с крышей из птичьих перьев белого, желтого и синего цветов. Дверные косяки в доме были из бронзы, а сами двери — из хрусталя. Конн вошел в дом. Его приветствовала хозяйка — Ригру Росклетан (Большеглазая). На хрустальном кресле сидел сын Ригру — Сегда Саерлабрайд. Конн рассказал им о цели своего путешествия, и Сегда согласился поехать с ним в Тару.

Когда Сегду уже собирались принести в жертву, появилась его мать с коровой, убитой вместо мальчика. Ригру посоветовала Конну избавиться от Бекумы, изгнанной из Земли обетованной, но это было невозможно.

В итоге Арт обыграл Бекуму в фидхелл[321] и наложил на нее гейс[322]: она должна была принести ему волшебную палочку короля Ку Роя Мак-Дайри (Cu Roi mac Dairi). Бекума нашла холм (сид) Эогабала и смогла в него попасть, а ее молочная сестра Айне помогла ей заполучить палочку. Бекума вернулась в Тару и отдала палочку Арту.

Арт и Бекума сыграли еще одну партию в фидхелл, но обитатели сида Эогабала украли фишки юноши — и женщина выиграла. Тогда она приказала Арту привезти в Тару деву Дельбхаем, жившую на острове Моргана. Арт отправился в плавание и причалил к незнакомому прекрасному острову, «изобилующему яблоневыми деревьями и красивыми птицами». Посреди острова стоял дом, крытый белыми и пурпурными перьями. В нем жили прекрасные женщины, и одна из них, Креде Фираланд, рассказала ему о подстерегавших его опасностях. Арт пробыл там сорок пять дней, а после вновь отправился в путь. Он высадился на новом острове, населенном дикими тварями (coincuilind) и ведьмами. Он победил их, добрался до ледяной ядовитой горы, спустился в долину, полную жаб… Пересек замерзшую реку по ледяному мосту, охраняемому великаном, которого затем убил, а после вступил в бой с Айлилем Дубдедахом (Чернозубым), сыном Моргана, которого не брало ни одно оружие, и смог его победить. После того он встретил жену Моргана, Койнхен Кеннфату (Coinchenn Cennfhata), дочь короля племени Койнхенд, которой друиды предсказали, что она умрет, когда кто-то посватается к ее дочери. Она убивала всех претендентов на руку своей дочери, и это она расставила множество препятствий на пути Арта: ванну с расплавленным свинцом, приготовленную ее ведьмами; великана, охраняющего мост; лес с тварями и т. д. Арт представился, увидел дочь Моргана, Дельбхаем, в беседке на вершине столпа и вошел к ней. Тут явилась Койнхен с двумя женщинами, несущими чашу с вином и чашу с ядом. Она вызвала Арта на поединок, и в сражении он убил ее, отрубил ей голову и насадил ее на пустой кол перед крепостью. Арт и Дельбхаем жили вместе до прибытия Моргана, короля Земли чудес (Tír na nIngnad). Арт победил его, завладел всеми богатствами той земли, передал их своей возлюбленной и вернулся с ней в Ирландию. Затем он изгнал из Ирландии Бекуму[323].

Морские путешествия Конна и его сына показывают, что в представлении кельтов потусторонний мир состоял из островов. Повторяющиеся мотивы: яблоки, хрусталь и лед. Любопытная деталь: имена Coinchenn, Coinchend и слово coincuilind образованы от корня cú (род. падеж: con)[324], означающего «собака» (ср. др.-греч. κύων). Это позволяет предполагать, что мы имеем дело с сохранившимися пережитками тотемизма, хоть это и не единственно возможная интерпретация, как мы увидим далее.

Возникает ощущение, что Конну и его потомкам было предопределено судьбой странствовать по иному миру. Его внук, Кормак, стал героем истории под названием «Как Кормак Мак-Арт получил свою ветвь». Хотя текст этого сказания носит отпечаток христианской морали, в нем фигурирует божество Мананнан Мак-Лир (Manannan mac Lir), и в результате именно его появления герой отправляется в некое «иное место»:

Король Кормак и его жена Этне (Eithne) жили в Таре, и были у них сын и дочь. Однажды утром Кормак увидел странного юношу, державшего волшебную ветвь с яблоками. Когда он встряхивал эту ветвь, та издавала дивную музыку, и всякий больной или раненый, услышав ее, засыпал целительным сном, а просыпался уже здоровым. Кормак захотел заполучить эту ветвь, и юноша согласился отдать ее ему в обмен на три обещания. Незнакомец попросил отдать ему жену Кормака, Этне, его сына, Кайрбре (Cairbre), и дочь, Айльбе (Ailbhe), и исчез с вместе ними. Через год Кормак отправился на поиски своей семьи. Он шел по следам незнакомца, но поднялся темный туман, а когда он рассеялся, Кормак оказался на чудесной равнине. Там стоял дом, мужчины пытались крыть его птичьими перьями, но ветер уносил их прочь. Затем Кормак увидел юношу, который рубил огромное дерево и кидал поленья в огонь, и колодец, куда впадали и откуда вытекали три ручья. Кормак пришел к большому дому; молодой воин и красивая женщина приветствовали его и пригласили отведать волшебного мяса от свиньи, которая на следующий день вновь становилась целой. Но чтобы приготовить эту свинину, нужно было рассказать над ней четыре правдивые истории. Пока они ждали еду, воин объяснил Кормаку смысл увиденного им в Земле обетованной. Люди, крывшие дом перьями, всю жизнь работали лишь ради обогащения. Юноша, рубивший дерево, был тем, кто «раздает пищу, пока все остальные уже едят и наслаждаются плодами его труда». А колодец с потоками олицетворял разные типы людей.

Молодого воина звали Мананнан Мак-Лир, и это он принес Кормаку ветвь, дабы испытать его, а затем привести в Землю обетованную, чтобы передать ему там мудрость. После этого он вернул Кормаку его жену и детей. На прощание он подарил ему кубок, который разбивался на четыре части, если перед ним произносилась ложь, ту самую ветвь и волшебную скатерть. Кормак и его семья легли спать, а наутро вновь оказались у себя в Таре (Liathdruim)[325].

Ян де Врис отмечает, что владыка Земли обетованной (Tir Tairngire) — Тетра, а равнинами Тетры называли море. Далее он пишет:

И наконец, поскольку в Echtrae Conli Тетру именуют владыкой Маг Мелла, мы можем предположить, что он был и правителем Елисейских полей, находившихся, как считалось, далеко в Океане, возможно даже на его дне. Очевидно, раз древние боги и души умерших обитали в сидах вместе, то и на этом далеком острове блаженных все было так же[326].

Это позволяет переосмыслить приключения Арта. Возможно, он, подобно Орфею, вывел Дельбхаем из царства мертвых. В пользу этой гипотезы говорят следующие факты:

— Имена, образованные от корня cu (собака), часто ассоциируются с адом или преисподней.

— Когда Креде рассказывает о подстерегающих Арта опасностях, она упоминает «великий океан и тьму между вами, и путь туда жесток и погибелен».

— Препятствия, с которыми он сталкивается: река, граница, мост, гора, сверхъестественные противники.

— Хрустальная беседка на вершине столпа — это, очевидно, вариативная разновидность Стеклянной горы.

Если допустить, что истории о Конне, Арте и Кормаке лишь варианты одного и того же мифа (на что указывает сходство используемых мотивов), то союз Арта с Дельбхаем представляет собой союз короля Ирландии с богиней природы: вспомните беседку и зеленые одежды девы, способные вернуть земле плодородие (королевство страдало от нехватки пшеницы и молока), утраченное ею в результате появления Бекумы, которую боги (Tuatha Dé Danaan) изгнали «в бескрайнее море и его глубины». Они поступили так из ненависти к гэлам, которые их победили, вынудили искать убежище под землей и стать народом сидов. Миф, лежащий в основе этих трех историй, можно реконструировать так:

Боги отомстили людям (гэлам), убив богиню природы, и так возникла «пустая земля». Герой получает необходимые для поисков знания и спускается в подземный мир, его символизируют существа с собачьими именами и препятствия на пути героя. Он побеждает правителей ада (Айлиля Чернозубого, Койнхен и Моргана), забирает богиню оттуда и возвращает ее в Ирландию, которая с тех пор вновь начинает процветать.

Теперь давайте оставим Ирландию и вернемся во Францию. В «Высокой книге Грааля» (Le Haut Livre du Graal) Перлесваус отправляется на остров изобилия, где стоит Замок четырех рогов (Chastel de.IIII. araines), названный так из-за четырех труб, звучащих по четырем его углам. Когда он прибывает туда, море отступает, позволяя благородному рыцарю переправиться, не замочив ног. Все в этом месте великолепно. Но есть и тревожные детали: сперва он видит двух мужчин, чьи волосы и бороды белее снега, хотя лица их выглядят юными; затем — прозрачную, будто бы стеклянную бочку, внутри которой находится живой рыцарь. Люди в белых одеждах открывают широкий ужасный ров, откуда доносятся скорбные вопли. Эти голоса принадлежат королям острова изобилия, оказавшимся недостойными своей власти[327]. Таким образом, ров этот связан с местом наказания (именуемым автором романа Островом нужды), которое можно считать разновидностью чистилища.

Продолжая свое путешествие, Перлесваус видит объятый пламенем замок, и отшельник рассказывает ему, что в огне он с тех пор, как сын короля Пеллеса убил свою мать, и что именно отсюда и еще из одного места выйдет пламя, которое уничтожит весь мир. Затем Перлесваус проплывает мимо опустошенных и безлюдных островов, а останавливается на том, где двенадцать отшельников охраняют двенадцать могил. В конце концов он добирается до леса Черного отшельника — жуткого места, где нет ни листвы, ни зелени, ни пения птиц, — и подъезжает к замку, окруженному страшной рекой. Тут рыцаря атакует Черный отшельник верхом на черном коне, и рыцарь сражает его. Тогда находящиеся там люди открывают широкий ров, откуда вырывается ужасный смрад, и, схватив поверженного[328] рыцаря, швыряют его в тот ров[329].

Смрад здесь служит косвенным указанием на ад. Более того, в тексте прямо говорится:

Ад по Данте, по мотивам фрески Страшного суда в Кампо-Санто, Пиза. Гравюра неизв. худ., XV в.

The Metropolitan Museum of Art

Li Noirs Hermite es Lucifers,

Qui autresi est sire d’enfer

Come il vout estre de paradis[330].

Черный отшельник — это Люцифер, который стал владыкой ада, ибо хотел быть владыкой рая.

Куртуазный роман «Партонопей Блуасский» (Partonopeus de Blois), написанный до 1188 года и переведенный на немецкий Конрадом фон Вюрцбургом (XIII в.), — это средневековая версия мифа об Амуре и Психее. Его герой, Партонопей, заблудился в Арденнском лесу, преследуя дикого кабана. Этот заколдованный лес населяют драконы, слоны, змеи и гивры[331]. Он простирается до самого моря и играет роль нейтральной территории перед границей с иным миром. Достигнув побережья, Партонопей находит прекрасный пустой корабль. Он отплывает на нем вместе со своим конем и вскоре засыпает. Судя по всему, этот волшебный корабль без кормчего и экипажа был послан сверхъестественным существом, желавшим встретиться с рыцарем. Проснувшись, Партонопей видит яркий свет, что становится все ближе к кораблю; подплывая к безлюдным городу и замку, герой высаживается. Он входит в замок, обнаруживает там еду, а после, следуя за двумя факелами, попадает в опочивальню. Невидимые слуги помогают ему раздеться, а когда он ложится спать, факелы исчезают. Ночью к нему приходит женщина по имени Мелиор (фея, которую наделили чертами исторической личности) и вынуждает его дать слово никогда не пытаться увидеть ее вновь. Партонопей проводит с ней целый год, но затем тоска по семье вынуждает его вернуться. Из-за вмешательства недоброжелателя[332] он теряет Мелиор, но, пройдя множество испытаний, опять находит ее.

В анонимном романе «Торек» (Toerecke), созданном на средненидерландском языке примерно в 1262 году, описывается белый как снег корабль приключений (Scip van Aventuren). Всякий, кто поднимется на его борт, никогда не вернется (стр. 22890 и далее). Как только рыцарь заходит на палубу, корабль отплывает с невероятной скоростью и привозит его в удивительный замок. Хозяин замка ведет его в чертог мудрости (die Camere van Wijsheiden). Здесь много неопределенности, и мы не понимаем, в нашем ли мире или уже в мире фей находится это место.

Корабли и лодки фей можно в целом поделить на четыре категории: судно без кормчего и экипажа (как в «Партонопее Блуасском»), корабль без парусов и руля (как в «Гигемаре» Марии Французской), корабль с таинственным рулевым (как в «Перлесваусе») и лодка, которую тянет лебедь (как в «Лоэнгрине»).

И наконец, в рыцарских романах постоянно фигурируют острова. В «Отмщении за Рагиделя» (La Vengeance Raguidel), романе Рауля де Удана, написанном примерно в 1200–1210 годах, мы встречаем Лингерноту — искусную в магии деву, которая построила на плавучем острове Безымянный замок[333]. Также мы видели, что в «Венце приключений» (Diu Crone) Генриха фон дем Тюрлина, артурианском романе начала XIII века, упоминается остров женщин, попасть на который могут лишь избранные и его королева, Левенет[334]. В этом же романе хрустальный дворец госпожи Фортуны (Frau Sælde) окружен озером; это место также доступно лишь избранным, и вид его способен исцелять больных[335].

Глава 8. Потусторонний мир в устном народном творчестве

Ряд исследователей отмечает тесную связь народных сказок и мифов, и это справедливо в том смысле, что все они сохраняют и увековечивают одно и то же пространство чудесного.

Сказочные образы не сохранились бы в народной памяти в течение тысячелетий, если б не содержали в себе какие-то непреходящие, неумирающие ценности всечеловеческого бытия и сознания. Запоминается и передается из поколения в поколение только то, что так или иначе дорого людям[336].

Народная сказка не является производной от мифа и занимает уникальное место в устной традиции. При этом, как отмечает Филипп Вальтер, и миф, и сказка представляют собой совокупность всех своих вариаций. Они имеют двойственную сущность, и рассматривать их нужно в двух плоскостях: той, что отражает структуру (синтагматическая ось), и той, что связана с вариативностью (парадигматическая ось).

От мифа к истории

В Средние века существовали две традиции, связанные с мифом об Орфее и Эвридике: одна была широко известной, о другой же знали немногие. Византийский поэт Иоанн Цец рассказывает, как Орфей вывел Эвридику из тьмы беспамятства при помощи музыки, и добавляет, что в тот самый момент, когда Эвридика должна была умереть от укуса змеи, Орфей вернул ее к жизни «при помощи магических чар, которыми он был обязан музе, врожденному интеллекту и обширным познаниям»[337]. Таким образом, Орфей мог быть волшебником или чародеем; в греческой традиции он изображается кем-то вроде шамана[338].

Орфей требует у Плутона вернуть ему Эвридику. Гравюра неизвестного художника, ок. 1871 г.

New York Public Library Digital Collections

В поэме «Сэр Орфей»[339], написанной на среднеанглийском языке примерно в 1325 году (и основанной на французском ле, известном нам лишь по его упоминаниям в других произведениях)[340], рассказывается следующая история. Король Орфео из Винчестера был мужем Эуридицы. Однажды та заснула под деревом, и король фей унес ее в свой мир. После долгих скитаний, последовав за группой женщин, Орфео оказался в том мире, где находилась его жена:

Въезжают леди в горный склон,

Бесстрашный, следом входит он,

И добрых мили три во тьме

Преодолевши в том холме,

Попал в страну, где столько света —

Как солнца в солнечное лето.

И там, середь пустой, зеленой

Равнины гладкой — нет на оной

Холмов и долов — видит он,

Чудесный замок возведен.

Стоит твердыня короля,

А вкруг нее из хрусталя

Сверкают стены, и хранят их

Сто башен мощных и зубчатых…

Затем он увидел мертвецов:

Привратник снял с ворот запор

И пропустил его во двор.

И там, внутри высоких стен,

Толпу людей, попавших в плен,

Он зрит и созерцает их,

Как будто мертвых, но живых,

И обезглавленных, и многих

Калек безруких иль безногих:

Кто — вовсе на куски разъятый,

Кто — на цепи как бесноватый,

Кто — подавившийся едой,

Кто — захлебнувшийся водой,

Кто — сидя на своем коне,

Кто — заживо горя в огне[341].

Волшебная страна на самом деле загробный мир. Израненные и искалеченные люди, которых он там видит, и муки, которые они претерпевают, не оставляют в этом сомнений. «Сэр Орфео» — это важный пример превращения мифа в сказочную историю под влиянием кельтских традиций. Мы видим здесь некоторые их элементы: страну фей и описание заколдованной земли (locus amoenus).

В итоге король подземного царства вернул Эуридицу Орфео:

Þe king seyd: Seþþen it is so,

Take hir bi þe hond and go (стр. 467–468).

His wiif het ok bi þe hond

And dede him swiþe out of þat lond

And went him out of þat þede,

Riȝt as he come þe way he ȝede (стр. 471–474).

«Коль так, — сказал король, — бери!

Да за руку веди, смотри…» …тут же в путь

Орфео поспешил с женой

И распрощался с той страной —

Тропа возвратная сквозь тьму

Была ведь ведома ему.

В XIX веке на острове Анст (Шетландский архипелаг) шотландский фольклорист Биот Эдмонстон записал балладу, на создание которой его вдохновил «Сэр Орфео». Героиню баллады звали леди Изабель, а Орфео играл на волынке (прекрасный пример региональной адаптации сюжета). В конце баллады король фей говорит: «Бери свою даму и возвращайся домой» (Yees tak your lady, an yees gaeng hame)[342].

Заметим, что этот миф претерпевал немало трансформаций. Например, Боэций (ум. 524) в произведении «Утешение философией» описывает и кончину самого героя. Царь Аида, «сжалившись, милость дарует» Орфею:

Donamus comitem viro

Emptam carmine coniugem.

Sed lex dona coerceat:

Ne, dum Tartara liquerit,

Fas sit lumina flectere,

Heu, noctis prope terminos

Orpheus Eurydicen suam

Vidit, perdidit, occidit.

Вновь обретет он супругу,

Да соблюдает условье,

Только и не обернется,

Не поглядит на жену он

До возвращенья на землю!

Но ведь любви не прикажешь,

Только она и решает.

Видит свою Эвридику,

Вдруг обернувшись на грани

Света и мрака, и губит

Этим себя и супругу[343].

Орфей пытается удержать Эвридику. Картина Ф. Герарда, ок. 1791 г.

Städel Museum, Frankfurt am Main

Фульгенций Мифограф (468–533) предложил следующую этимологию имен этой пары: Орфей происходит от oreafone, то есть «лучший голос», а имя Эвридики (Eurydice) означает «глубокое суждение»[344].

Миф об Орфее встречается даже в Северной Америке, в сказаниях индейцев-чероки. Конечно, там мы имеем дело с адаптированным местным вариантом этого мифа, однако его структура остается неизменной. Умершая женщина становится пленницей в царстве мертвых, поскольку был нарушен запрет:

Дочь Матери Солнца умерла от укуса гремучей змеи, и Солнце перестало появляться. Маленький народец сообщил людям, что, если они хотят вновь увидеть Солнце, нужно вернуть умершую из царства духов (Tsusginai). Они дали короб и по пруту из багульника семи посланцам, сказав, что те увидят духов, танцующих в кругу, но им самим входить в этот круг нельзя. Когда же мертвая девушка начнет танцевать, каждый из них должен ударить ее своим прутом. Когда она упадет на землю, нужно положить ее в короб и отнести к матери, не открывая его ни под каким предлогом. Посланцы сделали, как было велено, но девушка хитростью заставила их открыть короб, что-то вылетело из него, и, когда они пришли в дом Матери Солнца, короб был пуст[345].

Реликты загробного мира

В средневековых видениях часто описывались путешествия в загробный мир. Но в какой мере эти видения были продуктом коллективной памяти и представлений? Частично ответить на этот вопрос могут народные сказки, богатые на подобные сюжеты. Их герои и героини отправляются в иной мир и, столкнувшись с пространством неизведанного, страхом и разнообразными противниками, возвращаются оттуда другими людьми — так это путешествие становится и путем инициации. О том же, по сути, говорят и видения: путник возвращается из своего экстатического путешествия с новым знанием, в результате чего его поведение радикально меняется.

Чтобы понять, насколько устойчивы определенные менталитеты или образы мышления, нам придется обратиться к малоизвестным повествованиям. Фундаментальные антропологические вопросы — о жизни, смерти и сновидениях — будут возникать, пока существует само человечество. В сказках и легендах загробный мир часто трансформируется в потусторонний, и для того, чтобы найти описания именно загробного мира, нужно обращаться к редким специализированным сборникам фольклора.

Богатейший материал подобного рода можно найти в цыганских сказках[346]. Загробный мир там может находиться на горе, в пещере или внутри горы, охраняемой девятью белыми собаками. Душа умершего отправляется туда, когда начинает разлагаться тело, и этот трудный страшный путь занимает девять лет. Ей нужно пройти через семь сталкивающихся гор (напоминает греческие Симплегады); встретиться с преградившей путь змеей, которая требует меда и молока; накормить мясом девять собак и пересечь дюжину пустынь, над которыми свирепствуют острые как нож ледяные ветра. Родственники сжигают одежду и постель усопшего, чтобы обеспечить тому немного тепла, и дают ему в дорогу молоко, чтобы он не застрял между мирами. В загробном мире покойные ведут такую же жизнь, какую вели до смерти, и сохраняют все свои особенности: слепой остается слепым, калека — калекой. Однако человек не может попасть в загробный мир, если тело его не было омыто, если при жизни он не сжигал или не уничтожал другим образом свои остриженные волосы и ногти.

Загробный мир представлен также Кошачьей горой, названной так потому, что ее населяют сотни душ грешников, превращенных после смерти в кошек. Эти души должны оставаться там долгие годы, прежде чем смогут отправиться в царство мертвых (them mulengre). Кошачью гору окружает стена огня, который гаснет лишь в ночь святого Иоанна. Генрих Влислоцкий записал несколько сказок, основанных на этих поверьях[347].

Также цыгане верят в то, что души грешников превращаются в черных ворон и, прежде чем им будет позволено попасть в загробный мир, должны прожить в этом виде долгое время. Души, ожидающие отправки в загробный мир, делятся на три категории: утопленники, чьи души принадлежат духам воды, которые держат их в горшках; убитые, чьи души вселяются в диких животных и остаются таковыми, пока не умрет их убийца, а душа его также не вселится в животное; и души тех, кто умер в своей хижине или шатре (tan, tanya), они блуждают по земле, иногда возвращаясь в свои тела (trupos), пока те не разложатся.

Можно вспомнить, что в одной из сказок братьев Гримм (№ 29, сюжет AT 431) требовалось пересечь реку, чтобы найти вход в преисподнюю, и был он черен и покрыт сажей.

В фольклоре и народных традициях путешествие в загробный мир происходит не во сне или в трансе, а физически, в жизни. Вот один из примеров. На основе эстонских народных песен писатель и врач Фридрих Рейнгольд Крейцвальд (1803–1882) создал «Калевипоэг» — реконструкцию эстонского национального эпоса, трагической истории о жизни сына Калева[348]. В XVIII и XIX песнях описывается его спуск в иной мир — замкнутое пространство, двери которого открываются в пропасть, откуда поднимаются клубы дыма:

При помощи волшебного колокольчика Калевипоэг смог преодолеть все препятствия. Он пришел в темную пещеру, которая осветилась от звона его колокольчика, но «не солнцем, не мерцаньем бледным лунным». Затем он угодил в серебряную паутину, но от волшебного звона «рухнули густые сети, вмиг исчезла паутина». При помощи колокольчика он преодолел все препятствия, переправился через реку, прошел «путями ада», где нет солнца, а «лишь обманчивый светочек, отблеск мертвенный и лживый», и разогнал «комаров густые стаи, мошкары, болотных гнусов». Сторожевые Рогатого бежали при его приближении, а на стальном мосту через реку смолы и расплавленной серы героя поджидали три дружины «адских слуг». Мечом прорубил он себе путь к вратам ада, вышиб их плечом и оказался в комнате, где хранились живая и мертвая вода и сидела мать Рогатого. Из потайной дверцы ворвались к Калевипоэгу в комнату «лучшие воины владыки ада». Он перебил их всех, а затем сразился в поединке с самим Рогатым и, одержав победу, заковал его в железные кандалы, которые «закрепил наглухо в стене гранитной», и завалил вход огромным валуном. После того он забрал найденные там богатства и ушел.

В этом эпизоде из жизни Калевипоэга перечислены все основные элементы путешествия в загробный мир: огонь, река, дым, тьма и слуги ада. Еще один ключевой момент — остановка течения времени:

Время там не знало меры,

Не было у дня границы,

Потому что под землею

Солнце красное не светит,

Ясный месяц не восходит,

Звезды не блестят на небе,

Дня предел обозначая (XVIII, стр. 258–264).

Очевидно, что значительная часть мотивов, присутствующих в средневековых видениях, весьма архаична, и возникли они еще в дохристианский период, о чем свидетельствует фольклор. Также следует учитывать постоянный обмен между язычеством и христианством и даже элементы их синкретического смешения.

Чтобы подробнее изучить этот вопрос, мы обратимся к трем основным источникам справочной информации: «Индексу мотивов фольклорной литературы» С. Томпсона (обозначается здесь как «мотив», Приложение 3)[349], «Указателю сюжетов фольклорной сказки» А. Аарне и С. Томпсона («AT», Приложение 4)[350] и указателю Index Exemplorum Фредерика Ф. Тубаха («TU», Приложение 2)[351].

Ад, чистилище и рай

Множество народных сказок повествуют о загробном мире, мы же ограничимся лишь несколькими характерными примерами. Начнем с сюжетов об аде, исключив из их числа истории об обмане и шутках над дьяволом и чертями. Итак, герой может отправиться в ад, чтобы спасти трех девушек (AT 466), растопить печь (AT 475), принести три волоска из бороды дьявола (тип AT 461), получить расписку об оплате долга (AT 756C)[352], освободить свою заколдованную жену (AT 425J) или забрать свой договор с дьяволом (AT 756B)[353]. Также есть сюжет, где пастор видит своих прихожан в аду (AT 1738B) или в кипящих котлах (мотив E755.2.1), как в рассказе Альфонса Доде «Кюкюньянский кюре» из сборника рассказов «Письма с моей мельницы» (Lettres de mon moulin).

В сицилийской сказке «Спадония», записанной Лаурой Гонзенбах (1842–1878) и опубликованной в 1870 году, рассказывается об «экскурсии» по загробному миру[354]:

Жил-был некогда благочестивый король, который заботился о душах в чистилище. Каждое утро у него готова была для них целая печь свежего хлеба, и каждое утро Господь посылал ему осла с двумя плетеными корзинами, куда король клал хлеб, а осел относил его душам в чистилище. После смерти короля его сын, продолжавший дело отца, задумался о том, доброе ли это дело, и велел своему слуге Пеппе сесть на того осла и выяснить, куда он пойдет, а после рассказать ему обо всем увиденном и услышанном. По дороге Пеппе открывались странные виды: прекрасный зеленый луг с сочной травой, на котором паслись худые и жалкие коровы; скудная выжженная равнина с редкой травой, где коровы, напротив, были ухоженными и упитанными[355]; река крови, река молока и многое другое, а после он получил этому объяснение из уст Бога.

В 1873 году Франсуа-Мари Люзель записал следующую легенду со слов Барба Тасселя из Плуаре:

Землевладелец утверждал, что крестьянин Керлохо не заплатил ренту за землю, и Керлохо обратился за советом к святому, который направил его к своему брату-разбойнику, чтобы тот показал ему дорогу в ад. Разбойник посоветовал ему взять с собой бутыль святой воды, кружку молока от матери, кормившей первенца, и кожаный кнут. После того разбойник велел своему слуге, черному и безобразному, как черт, отвести крестьянина в ад.

Слуга подвел Керлохо ко входу в пещеру в лесу и свистнул, оттуда вышли два черта и спросили: «Чем можем служить?» Один из них взвалил Керлохо на спину и побежал в темноту, а спустя несколько часов такой езды тот увидел свет. Они пришли в огромный зал, полный огня и пламени, где уродливые бесы поддерживали огонь под бесчисленными котлами, а также серебряными и золотыми креслами… Вокруг раздавались стоны и страшные крики боли. В конце концов Керлохо забрал свою расписку об оплате и черти проводили его обратно к выходу из пещеры[356].

В народной сказке «Истопник дьявола», двадцать вариантов которой изучала Мари-Луиз Тенез[357], говорится о мальчике, отданном отцом черту. Тот поступил на службу к дьяволу, который, отправляясь в путешествие, вручил ему ключи от ада и запретил входить в пещеру, где хранился сосуд с кровью грешников, обреченных на адские муки. Разумеется, мальчик нарушил запрет и обнаружил сосуд, а также огромный котел на огне. Подняв крышку, он увидел голову своей бабушки, которая подсказала ему в качестве жалования просить «полную корзину душ». Когда дьявол вернулся, мальчик заявил, что уходит, попросил заплатить, что ему причитается, и получил корзину. Проходя мимо ручья, он омыл души — и они стали «белыми как снег». Когда он вернул их Богу, тот спросил его, не хочет ли он попасть на небо, и мальчик согласился. «Что ж, пойди попрощайся с родителями, даю тебе на это восемь дней». По истечении этого срока мальчик умер и отправился на небеса.

Грешники в кипящих котлах. Гравюра по дереву неизв. худ.

Wellcome Collection

В рай попадают те, кто хорошо себя ведет и чьи поступки не продиктованы корыстью. В сильно христианизированной гасконской сказке «Три сына» говорится следующее:

У вдовы было три сына. Каждый из них по очереди встретил человека, который давал им письмо, чтобы они передали его матери, и хворостину, чтобы ударить ею по морю, когда они до него доберутся. Старшие братья выбросили письма в воду и забрали себе плату, сорок монет, а младший сделал все, как велел незнакомец, и тот дал ему коня для дальней дороги. Море расступилось, и мальчик поскакал по нему, пока не добрался до дома Пресвятой Девы. Там он уснул, а через семь лет она разбудила его и дала ему послание для своего сына. Он передал его Иисусу, который пригласил его отобедать в доме у матери мальчика. Оказавшись там, Иисус отправил двух старших братьев в ад, а младшего — в рай.

Лошадь в роли психопомпа (проводника в мир мертвых) можно встретить и в другой народной сказке, о которой пишет Поль Сэбийо:

Два друга поклялись пригласить друг друга на свадьбу, живыми или мертвыми. Один из них умер и вернулся, чтобы присутствовать на свадьбе друга, но видели его лишь молодожены. Некоторое время спустя уже мертвый друг пригласил живого и попросил его прийти на аллею, шедшую вдоль кладбища. В назначенный час белая кобыла перенесла живого друга в загробный мир. После свадьбы кобыла вернула его домой, но все его родственники оказались давно мертвы, ибо за это время прошло три сотни лет[358].

В сказке «Мудрая жена» (№ 216) из сборника русских народных сказок А. Афанасьева говорится о том, как дурак отправляется на тот свет. Следуя за клубочком, он подходит к морю: «Море расступилося, дорога открылася; дурак ступил раз-другой и очутился со своими провожатыми на том свете. Смотрит, а на покойном королевском отце черти до пекла дрова везут да гоняют его железными прутьями»[359].

В легенде, записанной в Аланье-Вальсезии, в Итальянских Альпах, чистилище помещают на ледниках, и здесь можно усмотреть связь с понятием refrigerium[360], которое встречается в литературе откровений:

У ледника Берш мужчина встретил женщину и спросил ее, куда она направляется. Она ответила, что идет на ледники вырубать ступени, чтобы душе ее недавно умершей матери было легче туда подняться[361].

Мария Сальви-Лопес отмечала, что женщины в Аланье верили: перед вознесением на небеса душа умершего должна очиститься от простительных грехов, проведя некоторое время в ледниках Монте-Розы. Родные и друзья усопшего могли своими молитвами сократить срок этого наказания. Еще в 1980-х годах пожилые жители швейцарской коммуны Нанда верили в то, что души грешников обитают на ледниках. Множество сходных свидетельств было зафиксировано в кантонах Граубюнден, Ури, Во и Берн[362].

Рай в сказках упоминается редко. В сказочном сюжете «человек в раю» (AT 809) рай является наградой за добрые дела. В истории «Говорящий череп» нам предлагается следующий сюжет:

Идя за катящимся перед ним черепом, человек видит непонятные ему вещи: двух дерущихся ворон; священника, черпающего воду ведром без дна; дом, из которого вылетают птицы всякий раз, как открывается его дверь. Затем он подходит к замку, сияющему множеством огней. «Это огни жизни: пока человек жив, горит его маленький огонек, а когда он умирает, этот свет гаснет», — объясняет ему проводник, и мужчина понимает, что его собственный свет уже почти погас. Затем череп объясняет ему увиденное: вороны — это два брата, которые вечно ссорятся; тот священник слишком любил мирские блага; а птицы, вылетавшие из дома, — это несчастные души, обретшие искупление. Затем человек понимает, что идет за черепом уже триста лет. Он возвращается в деревню и называет свое имя, но его никто его узнаёт. В ратуше, подняв записи, люди находят следы его семьи: о ней ничего не слышно уже триста лет. Тогда они идут в церковь и служат мессу за этого человека, а после видят, как белый голубь порхает вокруг алтаря. Незнакомец же стоит на коленях, неподвижный и застывший, а когда до него дотрагиваются, он обращается в прах.

В этой построенной на христианизированных мифемах сказке путешествие в загробный мир наводит на мысли о чистилище, тому способствуют образы ворон, священника и вылетающих из дома птиц. Несколько выделяются здесь символизирующие жизнь огоньки — элементы языческого происхождения. Кроме того, идея другого течения времени уходит корнями к древнему архетипу. Тот факт, что проводником героя становится череп, явно указывает на то, что это путешествие — эвфемизм смерти. Это подчеркивает и Николь Бельмонт:

Эта сказка выстроена из последовательных метафор, они складываются в драматичное повествование и создают у слушателей мысленные образы, которые воспринимаются, расшифровываются и осмысляются на самых глубоких уровнях подсознания. Аллегорические изображения здесь используются не как декорации — в них заключается сама суть повествования[363].

В другой народной сказке, «Девушка, которая вышла замуж за мертвеца» (тип AT 471), загробный мир находится в роще у подножия высокой скалы. Если постучать по скале белой палочкой, она открывается, и в глубине земли можно увидеть великолепный замок. Однажды брат пришел туда в гости к сестре, и ее муж повел его сперва на бесплодную пустошь, где паслись тучные коровы, а затем — на прекрасное поле, где стояли две тощие коровы[364]. После они встретили двух дерущихся козлов и наконец увидели развалины церкви. Худые коровы были душами в чистилище, а тучные представляли собой души праведников, подававших милостыню. Церковь же «была полна людей, но все они были мертвы, и от них остались лишь тени», на время избавленные от мук: «Бог сказал, что они будут пребывать в том состоянии, в котором ты их видел, пока не придет живой человек и не проявит к ним жалость»[365].

В «Сказках братьев Гримм» встречается несколько упоминаний о путешествиях в рай, которые являются, по сути, отголосками легенд о житии святых. В сказке «Дитя Марии» (№ 3) Дева Мария приводит девушку в рай, чтобы показать ей, где живут двенадцать апостолов. Она открывает дверь, и девушка видит Троицу. Она проводит в том месте одиннадцать лет, а затем ее изгоняют за грех, в котором она не исповедовалась. В сказке «Мастер Пфрим» (№ 178) посещение рая происходит во сне. «Бедняк на небе» (№ 167) — единственная история, где рай посещает умерший человек.

С другой стороны, рай широко представлен в христианских легендах Нижней Бретани, собранных Франсуа-Мари Люзелем в книге Les Legendes chretiennes de Basse-Bretagne («Христианские легенды Нижней Бретани»). В сказке «Пастушок, который принес письмо на небеса»[366] рай находится на вершине горы; это прекрасный замок со стенами из золота и драгоценных камней, стоящий посреди большой равнины, наполненной ароматами цветов и щебетом птиц.

Пастушок встретил старика, который попросил его отнести в рай письмо и рассказал, как пройти туда: «Так слушай, сначала иди по вон той узкой тропке, — он показал на тропинку справа. — Дорога эта будет трудной, неровной, каменистой, заросшей терновником и крапивой; будут на ней и змеи, и жабы, глухие твари и всякие отвратительные и ядовитые рептилии… Шагай смело, и вскоре дойдешь до каменной изгороди, которая преградит тебе путь, но ты преодолеешь ее. Но что бы ты ни услышал, не оборачивайся, пока не пройдешь ее, иначе пропадешь. После той преграды ты окажешься у подножия высокой горы, и нужно будет тебе подняться на самую ее вершину через крапиву и колючки… Если сможешь добраться туда, то увидишь красивый замок, стены которого будут так сверкать золотом и драгоценными каменьями, что ослепят тебя. Тебе нужно будет лишь постучаться в дверь, и святой Петр тут же тебе откроет, ведь это и будет рай».

Пастушок пошел по указанной тропе; он изранил ноги о терновник, и змеи шипели на него. Он преодолел каменную ограду и, оглянувшись, увидел, что дорога была полна огня, демонов и ужасных чудовищ. Он добрался до подножия горы и с большим трудом поднялся на ее вершину, где обнаружил посреди цветущей равнины сияющий замок, окруженный серебряной стеной с единственной дверью. Он постучался, и святой Петр открыл ему; Господь Бог показал ему рай и сообщил, что он покинул дом сто лет назад.

После он вернулся к старику, передал ему письмо от Бога и рассказал о том, что видел. И старик унес его в рай, потому что это и был сам Бог[367].

Эта сказка была записана и в Кордове (Аргентина) с некоторыми отличиями: мальчику нужно было пересечь три реки, а в награду за доставку письма Дева Мария подарила ему посеребренный плащ[368].

В норвежской сказке «Лестница в небо»[369] тема женщин-лебедей сочетается с христианскими элементами, а потусторонний мир принимает форму весьма необычного рая:

Юноша завладел пернатым нарядом женщины-голубки, райской птицы, и стал жить с ней. Перед замужеством она велела ему не приглашать к ним на свадьбу Пера Черного, поскольку тот был сквернословом и богохульником, и если юноша обругает его в ответ, то потеряет ее. Он нарушил этот запрет, и она была вынуждена покинуть его, но перед тем, как уйти, отдала ему половинку своего золотого кольца. Юноша отправился искать ее и в конце концов пришел к дому древней старухи, которая подсказала ему, как найти лестницу в небо: «Отправляйся к большому озеру, которое нужно пересечь. Вот тебе катушка ниток: кати ее перед собой по воде — и под твоими ногами будет ткаться мост. Так дойдешь ты до лестницы в небо. Она опирается на огромную скалу. Одна ее опора сделана из золота, другая — из серебра… Когда начнешь подниматься, ни в коем случае не смотри вниз, иначе упадешь и будешь семь лет спать у подножия той лестницы. Если же сможешь подняться до самого верха, окажешься в раю». После неудачи юноше удалось подняться, возлюбленная узнала его по половинке кольца, и они стали готовиться к свадьбе[370].

В сборнике Асбьернсена и Му есть еще несколько сказок на схожие темы: о мужчине, который ищет пропавшую жену, и о принцессах, похищенных существами из другого мира[371].

Лаура Гонзенбах записала на Сицилии сказку (№ 20) с очень странным сюжетом, в которой святой Франциск из Паолы переносит девочку в загробный мир:

Девочка встретила молодого монаха, который сказал ей: «Дорогая Паулина, спроси у своей матери, что лучше: страдать в молодости или страдать в старости, и принеси мне ее ответ». На следующий день он отвел ее в пустынную местность, в башню с единственным окном и без двери. Там он ее обучал.

Переход в потусторонний мир

Арнольд ван Геннеп привел свидетельства того, что «путешествие в иной мир и вход в него предполагают ряд обрядов перехода, детали которых зависят от расстояний и топографии этого мира»[372], и разделил эти обряды на три категории: обряды отделения, лиминальные (переходные) обряды и обряды включения. Подобное «разделение» мы видим и в сказках. Макс Люти в своем анализе народных сказок разделил потусторонние миры на морские, подземные, воздушные и отдаленные[373] (к ним он отнес те миры, сама природа которых проявляется в их крайней удаленности от места обитания героя).

Потусторонний мир может обладать как положительными свойствами (это волшебная страна фей, край вечной молодости, часто находящийся на острове (мотив F134), как, например, Авалон у кельтов, полая гора (мотив F131), подводное царство (тип сюжета AT 1889H) или страна бессмертных из сказочных сюжетов «волшебный полет» (AT 313) и «друзья при жизни и после смерти» (AT 470)), так и отрицательными (тогда это земли великанов и демонов, такие как в сюжетах «изгнанные королевы и королева-великанша» (AT 462) и «сердце великана (дьявола) в яйце» (AT 302), или царство мертвых (мотив E481), в которое можно попасть по мосту (мотив E481.2.1)). Эти миры занимают место ада, каким он предстает в средневековых видениях, но, в отличие от произведений жанра exempla (TU 2517–2518), в них нет сцен адских мук. Николь Бельмонт отмечает, что «герои или героини, похоже, не отличают этот мир от того, так же как не противопоставляют они существ, встречаемых ими по ту или по эту сторону. Они не чувствуют границы между мирами и, кажется, не замечают онтологической инаковости фигур потустороннего мира»[374]. Подобное восприятие характерно и для героев средневековых романов.

Давайте рассмотрим хорошо известный мотив моста. На Руси живые строили символический мост, чтобы помочь умершим попасть в загробный мир. В Румынии души покойных после смерти должны были пройти долгий путь, чтобы добраться до места назначения в целости и сохранности. В процессе их ожидало множество засад и препятствий, и все связанные со смертью обряды и действия призваны были облегчить последний путь умершего[375]. Как и в христианской литературе видений и откровений, ландшафты загробного мира представлены сильно пересеченной местностью: крутые горы сменяются узкими долинами, а душе приходится идти по тропам, поросшим колючим кустарником, пересекать тернистые пустоши, пропасти, овраги, реки и тому подобное. Там царит тьма, именно поэтому люди зажигают для ушедших свечи и лампады. В конце пути душа подходит к последней преграде (потоку, реке и т. д.), которую невозможно преодолеть без моста, — в румынских поверьях он принципиально отличается от классического моста в загробный мир, по которому должны пройти все души и с которого грешники падают в ад. Здесь есть любопытный момент: согласно поверьям, души могут преодолеть это препятствие лишь при помощи собственного, отдельного моста. Этот мост охраняет ангел (или демон), не позволяющий пройти по нему никому, кроме владельца. Поэтому каждый человек еще при жизни должен построить мост — пусть даже самый простой, из пары досок, перекинутых через канаву, — чтобы иметь возможность пройти по нему после смерти. Если человек не построил моста при жизни, его близкие друзья и родственники должны быстро сделать это после его смерти, поскольку считается, что душа не сразу покидает тело (это представление характерно для многих индоевропейских народов)[376].

Рунические надписи на горе Рамсунд. Йедер, Швеция.

The Swedish National Heritage Board

В Швеции руническая надпись на камне из Рамсунда, воздвигнутом около 1030 года поблизости от Эскильстуны в Седерманланде, гласит: «Си(г)рид, мать Альрика, дочь Орма, возвела этот мост для души Хольмгейра, своего мужа, отца Си(г)рода». Мост представлял собой дамбу, по которой можно было пересечь окрестные болота[377].

По русским поверьям душа умершего человека несколько раз перемещается между небом и землей, прежде чем попасть в рай или в ад. «Первые два путешествия происходят непосредственно после смерти и по прошествии сорока дней. Остальные перемещения зависят от качеств умершего». Переход происходит при помощи радуги или Млечного Пути, который называют также «путем мертвых, идущих к вечному покою». Мотив подъема — вознесения — встречается на юге России, где в определенные дни года выпекают лестницу из теста, в которой может быть от трех до двадцати четырех перекладин[378].

В народных сказках попасть на небо можно при помощи растения, например дерева или кочана капусты (AT 1960G). В сказке братьев Гримм «Цеп с неба» (№ 112) говорится о крестьянине, который решает подняться по дереву на небо, чтобы посмотреть, что делают ангелы. В сборнике русских народных сказок А. Афанасьева сюжеты с подъемом на небо встречаются в сказках «Лиса-лекарка» (№ 18), «Старик на небе» (№ 20) и «Лиса-плачея» (№ 21), но здесь герои поднимаются при помощи капусты, растущей в избе. Стоит отметить, что переход в иной мир путем подъема по дереву характерен и для шаманизма[379].

Люди отправляются в другой мир, чтобы удовлетворить какую-то нужду, найти целебное средство и т. д. В таких сказочных сюжетах, как «муж в поисках пропавшей жены» (AT 400) и «поиски пропавшего мужа» (AT 425), путь главного героя или героини часто приводит их в другой мир[380]. На пути они встречают разных проводников: старух, Деву Марию, дьявола, святого, вечернюю звезду или животных (например, лису, волка или жабу). Иногда проводником становится противник, невольно выступающий в этой роли; он пытается скрыться от героя, и тот, преследуя его, попадает в потусторонний мир[381].

Попасть туда можно и при помощи магии. В 1959 году Анри Ноэль записал следующую народную сказку из Никарагуа:

Потеряв жену, мужчина подумывал о самоубийстве, но кузен отговорил его и привел к чародею, который рассказал ему, что нужно сделать, чтобы найти ее и вернуть из загробного мира: «Иди по этому ручью, пока не придешь к озеру с островом. На земле будет лежать ствол дерева. Садись на него и плыви к острову. Там ты найдешь ход в земле, по которому можно спуститься в царство мертвых. Как отыщешь свою жену, возвращайся, плыви через озеро на том же стволе и приходи ко мне. Об остальном я позабочусь». Чародей велел мужчине раздеться, начертил на земле несколько кругов и вписал в них пеплом знаки и буквы, а после углем начертил странные буквы на лбу, груди и спине мужчины. После же вошел в круг и стал играть на флейте и танцевать. Мужчина почувствовал, что становится легким, будто что-то поднимает его и несет. Так он оказался у ручья, откуда, следуя указаниям мага, отправился в потусторонний мир. Пройдя через ход, он вышел на солнечный свет и попал в деревню, где увидел множество знакомых, в том числе своих родителей и предков, которые отвели его к жене. Он поцеловал ее и не заметил, как исчезли символы, начертанные на его груди. Жена согласилась пойти с ним, но лишь на следующий день. Он и думать забыл о возвращении, пока через три дня не увидел в воде ручья свое отражение со знаками на лбу. Тут он понял, что должен вернуться домой, к детям, и отправился обратно тем же путем, а жена пошла за ним. Но он забыл сходить к чародею, стер последний знак со лба — в тот же миг его жена исчезла. Вернувшись в деревню, он почти никого не узнавал, дети его выросли, а сам он стал седым. Мужчина искал жену повсюду, а после исчез. Поговаривали, что он вернулся в царство мертвых[382].

Я хотел бы сравнить эту сказку с любопытной историей, рассказываемой мексиканскими индейцами науа, потусторонний мир у которых находится на острове:

Человек умирает, встает, берет мешок с провизией и идет к берегу моря, где его поджидает тюлень. Он взбирается на спину тюленя, и на рассвете прибывают они на остров мертвых. Как только восходит солнце, тюлень превращается в его покойного отца и приглашает его в деревню, где человек встречает свою первую жену. Во время пиршества вождь того поселения сообщает человеку, что он не должен находиться в этом месте, поскольку табу, в результате нарушения которого он умер, было неверным. Настоящее же смертельное табу, наложенное на него, заключается в том, что ему нельзя чихать, когда он мочится. Птица перенесла человека обратно в его постель. Утром он рассказал жене о случившемся, она же ответила, что это был лишь сон. Но он показал ей свою трехнедельную бороду, ведь в царстве мертвых нет бритв[383].

Мы видим здесь, каким могущественным может быть проклятие (оно становится причиной смерти), но вождь поселения, в котором угадывается фигура самой Смерти, возвращает умершего к жизни. Здесь нет мотива поисков утраченной возлюбленной. Жизнь в загробном мире оказывается идентичной жизни на земле. Как и в представлениях древних скандинавов, человек воссоединяется со своей семьей, ест, пьет и празднует; такое видение загробной жизни сильно отличается от того, какой ее изображают религиозные книги. В народной сказке, записанной Францем Обертом (1828–1908) в Трансильвании, присутствует несколько сверхъестественных фигур, характерных для румынских верований, загробный мир же помещается в некое неопределенное пространство:

Отец пообещал привести своему все время плакавшему сыну Юону Ружалину (Rujălina) «деву с молочно-белой кожей, которая заставляла леса зеленеть, а фруктовые деревья цвести», имя же ее значило «прекрасная, как роза». Когда Юон вырос, он напомнил отцу о его обещании, и тот стал искать ее, но так и не нашел. Тогда Юон тоже отправился в путь, встретил и расспросил Мать Субботу (Sambătă), а затем Мать Воскресенье (Duminică). Оттуда пчела унесла его «за моря и земли» к замку, где ему поручили пасти гусей. Он женился на Ружалине. Однажды, исследуя свой замок, он нашел бочку, внутри которой был заточен змей (zmeu[384]). Он дал тому напиться, после чего змей освободился из бочки и спросил: «Что ты выберешь: уйти и оставить Ружалину или остаться и погибнуть? Выбирай! Ты в моей власти». Юон покинул жену, нашел меч и спас птенцов орла, которых собирался съесть дракон. В благодарность орел подарил ему волшебного коня, благодаря которому Юон освободил Ружалину из когтей змея и отвоевал свой замок[385].

В цыганской сказке «Король орлов и три брата» потусторонний мир находится в недрах горы:

Орел потребовал дать ему кусок жареного мяса, которое готовили братья, но один из них разозлился и воткнул кол в лапу птицы. Младший брат попытался вытащить его, но орел взлетел и унес мальчика, державшегося за кол, с собой. Он улетел очень, очень далеко и добрался в конце концов до огромной горы, в которой была большая пещера. Орел приземлился и вошел в нее, а затем они пришли на прекрасную равнину, освещенную солнцем, посреди которой стояло большое золотое жилище. Орел сказал: «Поскольку ты пытался помочь мне, я принес тебя сюда. Здесь у тебя будет все что пожелаешь и жить ты будешь вечно. Твоей единственной работой будет каждый день расчесывать волосы моей жены, в остальное же время можешь делать что хочешь». Каждое утро орел улетал в мир людей и возвращался лишь вечером. Герой узнал, что орел похитил эту женщину, принцессу, однажды во время купания. Он напоил орла, вырвал перо из его левого крыла и с его помощью вернулся вместе с принцессой в наш мир.

Когда в сказках путь герою указывает клубочек пряжи, он выполняет волю старухи, выдавшей этот клубочек. Герою предстоит встретиться со стражами иного мира, свирепыми и ужасными чудовищами (чудо-юдо), напоминающими драконов, которые часто ассоциируются с подводными мирами. В путешествии героя ждет одно или несколько испытаний, в которых проверяется его сила, щедрость или ум, поскольку в иной мир может попасть только достойный этого, избранный.

Вода в целом и море в частности в качестве границы играют важную роль. В одной из записанных Афанасьевым народных сказок («Мудрая жена», № 216) герой, следуя за клубочком, подходит к морю, где ему открывается дорога, по которой он приходит в ад. В другой сказке[386] говорится о том, как парень отправился искать себе невесту. Он подошел к озеру, повернулся к нему спиной и стал заходить в воду. «Только успел он оборотиться и ступить шаг-другой, как очутился под водой в белокаменных палатах». В сказке «Елена Премудрая» (№ 236) солдат освобождает нечистого духа, который приглашает его к себе и поручает ему приглядывать за тремя его дочерьми. Он переносит его «за тридевять земель, в тридесятое государство» — это выражение часто используется в русских народных сказках для обозначения иного мира. Еще в одной сказке, «Иван Быкович» (№ 137), герой и его товарищи отправляются в плавание за царицей — золотые кудри: «Приезжают в невиданное царство, небывалое государство…» — замечательно меткое описание потустороннего мира!

В сказке «Царь-девица» (№ 232) Иван, купеческий сын, отправляется за тридевять земель в тридесятое царство в поисках своей возлюбленной. По пути ему встречаются три бабы-яги, а затем жар-птица переносит его к морю. На берегу он находит избушку, в которой живет старушка. В ответ на ее расспросы он рассказывает, что ищет юную царицу, и старушка говорит ему, что та его больше не любит и что любовь ее хорошо спрятана. Иван проявляет хитрость, вновь завоевывает возлюбленную и возвращается с ней домой.

Если расшифровать эту историю, две детали свидетельствуют о том, что героиня мертва и стала пленницей в загробном мире. Иван не может переправиться через море, а про любовь девицы известно, что «на той стороне океана-моря стоит дуб, на дубу сундук, в сундуке заяц, в зайце утка, в утке яйцо, а в яйце любовь царь-девицы». Иван находит яйцо и возвращает возлюбленную к жизни. Сюжет этой сказки напоминает историю об Орфее. Есть целый ряд сказок, где сверхъестественные женщины связаны с водной стихией. В сказке «Морской царь и Василиса Премудрая» (№ 219) жена героя — дочь морского царя, водяного царя или даже просто водяного. Изучив другие варианты этой сказки (№ 222), мы узнаём, что «у морского царя кругом всего дворца стоит частокол высокий, на целые на десять верст, и на каждой спице по голове воткнуто». Разгневанный тем, что Василиса сбежала с Иваном-царевичем, морской царь на три года превращает ее в реку. Когда этот срок подходит к концу и Иван уже собирается жениться на другой, служанка видит в воде колодца девушку. Это, конечно же, Василиса, а колодец — место перехода между мирами[387].

Еще в одной сказке из сборника Афанасьева (№ 128 и 130) вход в «три царства» — это одно из названий потустороннего мира[388] — находится под камнем:

Три брата, отправившись на поиски невест, по очереди встречают змея, который подводит их к большому камню и говорит: «Отвороти камень; там чего желаешь, то и получишь».

То есть потусторонний мир недвусмысленно указывается как место, где нужно искать жену.

Младший брат спустился в дыру в земле и попал сначала в медное царство, затем в серебряное, а после в золотое. Он помог трем девушкам выбраться наверх, в мир людей, но после старшие братья предали его, и герой был вынужден искать другой путь в свой мир. Он отправился «за тридцать озер» к избушке Бабы-яги, у которой был орел, способный отвезти его обратно «на Русь».

Мотив полета, при помощи которого герой попадает из одного мира в другой, призван показать огромное расстояние между ними. В другой версии этой сказки (№ 129) три царства находятся на вершине горы:

Герой встречает старичка, он дает ему шарик, который нужно катить перед собой, и тот приводит героя к подножию высокой горы. Он видит запертую пещеру, выламывает дверь и находит там железные когти, которые сами надеваются ему на руки и на ноги, — несомненный знак его избранности.

Далее рассказывается о том, как герой месяц взбирается на вершину горы. Эти когти перекликаются со славянским поверьем, согласно которому умерший должен забраться на гору, чтобы попасть в загробный мир. Это отражено и в диалектном русском выражении «отправиться на горку», то есть умереть.

Иллюстрация к сказке «Норка-зверь» из «Красной книги сказок», 1890 г.

Lang, Andrew; Ford, Henry Justice; Speed, Lancelot. The red fairy book. London: Longmans, Green, and Co., 1890

Еще в одной записанной Афанасьевым сказке, «Норка-зверь» (№ 132), говорится о существе, которое повадилось истреблять зверей в царском зверинце. Иван-царевич сражается с ним и ранит его, но оно убегает. Зверь поднимает белый камень и скрывается «на том свете», сказав Ивану, что победить его можно только там. Иван приказывает изготовить кожаный канат достаточной длины, чтобы спуститься по нему на тот свет. Оказавшись там, он встречает прекрасную девушку, которая выбирает его себе в мужья и говорит ему, что Норка-зверь — это ее брат, а живет он в серебряном дворце. Она вручает Ивану меч-кладенец, дает напиться «сильной воды» и говорит, что он должен обезглавить чудище одним ударом. Иван отправляется к синему морю, находит зверя на острове спящим и убивает его.

Герои здесь попадают в другие миры не при помощи ангелов или святых, а в погоне за животным (мотив N774). Либо их может завлечь (мотив B151.2.02) или похитить и перенести (AT 537) туда птица. В русских народных сказках, собранных Афанасьевым, клубочек указывает герою путь в другой мир (№ 216). Иногда это путешествие происходит во сне (мотив F1). В отличие от средневековых видений, в сказках люди отправляются в иной мир физически, то есть не только духом, но и во плоти (in corpore, не in spiritu). Граница потустороннего мира обозначается одной или несколькими реками (мотив F162.2) и мостом (мотив E481.2.1), таким же путем попадают и в страну мертвых (мотив F171). В том мире время приостанавливается или замедляется, и годы пролетают за дни (мотив D2011), поэтому очень важно не оставаться там слишком долго (мотив C712). Возвращаясь оттуда, человек должен соблюдать табу: например, не есть определенную пищу или не сходить с лошади (мотив F116), иначе время вступит в свои права — и человек умрет. Метафорически это означает, что на самом деле из того мира никто не возвращается. В сказках используются эвфемизмы для обозначения символической смерти, а в двух типах сказочных сюжетов (AT 313 и AT 470) это пространство называется страной мертвых или страной бессмертных. Этим сказки отличаются от литературы откровений, где провидцы странствуют, находясь в коме, а после возвращаются к жизни.

В потусторонний мир можно попасть через пещеру, колодец (AT 480), озеро, пруд, реку, ворота, люк, родник, лес, перекресток или кладбище, а также забравшись на дерево (AT 468). Оказаться там можно, например пожелав принести из того мира золотые яблоки (AT 514) или живую воду (AT 551). Также герой может отправиться туда в поисках сверхъестественной женщины, которую он потерял, когда нарушил табу (AT 400B) (таков сюжет истории об Амуре и Психее) или раскрыл другим секрет существования феи (сюжет «Ланваля», AT 400A). Еще один способ — восхождение на стеклянную или хрустальную гору (AT 400C, 471, 530). Этот вариант встречается в романе Ульриха фон Цацикгофена «Ланцелет» (Lanzelet), написанном в начале XII века. В этом романе фея (merfeine, merminne) похищает Ланцелета и уносит его в свою страну, населенную только женщинами и цветущую круглый год. Ее замок находится на круглом, как шар, хрустальном холме с алмазной дверью[389].

Заметное отличие между образным рядом народных сказок и ранними представлениями о загробном мире заключается в смене повествовательной перспективы. В сказках, в отличие от средневековых видений, уже не идет речи о посмертном наказании для грешников: в них не упоминаются адские мучения и нет предостережений живым. Однако очевиден некий общий фон, связывающий сказки и видения, и здесь хорошей иллюстрацией может служить история Годескалька. Мы видим в ней, например, такие элементы, как река ужаса, заимствованная из германской мифологии[390]: «Всю ее поверхность составляли острия и лезвия стального оружия, столь плотно уставленного и переплетенного, что никто не смог бы пересечь ее, не порезавшись». Во время своего путешествия Годескальк подходит к липе, «все ветви которой были покрыты бесчисленным множеством обуви»[391]. Объяснение этому он получает позже, выйдя к полю:

Вся поверхность поля была усеяна колючками, острыми как иглы, жесткими и густыми, как свиная щетина. Это ужасное поле простиралось примерно на две мили. Тот, кто был в обуви, мог пересечь его, оставаясь в полной безопасности, и не израниться, но трудно описать боль и мучения, которые приходилось претерпевать тем, кто шел по нему босиком.

Это описание отражает германское поверье о «посмертных башмаках» (helskor), которые надевали на ноги покойным перед погребением. Этот ритуал сохранился и в фольклоре. Иоганн Адольф Хейл (1849–1927) записал следующую историю:

Как-то раз одна великодушная девушка отдала свою единственную пару обуви бедняку. Когда она умерла, ей пришлось идти босиком через пустошь, поросшую колючим вереском. И тут на кустике вереска перед ней оказались те самые башмаки, что она некогда отдала, и теперь она могла их надеть[392].

В записанной в Мендосе аргентинской сказке зеркало служит проходом в потусторонний мир, причем, чтобы попасть туда, необходимо выполнить определенный ритуал:

У одной женщины умер муж. Пожилая кормилица, которую супруги приютили, потому что она была бедной и бездомной, сказала ей вот что: «В моей деревне говорят, что если в ночь полнолуния встать перед зеркалом с зажженной свечой в левой руке, то можно увидеть покойного, по которому скорбишь. Говорят также, что через зеркало можно отправиться к нему, но я не знаю, получится ли потом вернуться или придется остаться по ту сторону навсегда». Женщина последовала ее совету, увидела, как в глубине зеркала открылась дверь и вошел ее муж. «Отдай мне свечу, закрой глаза и иди прямо», — приказал он ей. Она повиновалась и оказалась рядом с мужем, а затем вышла в дверь, проследовала по длинному темному коридору и приблизилась ко второй двери, которая вела в большой парк, где тек ручей с перекинутым через него мостом. На другой стороне был маленький домик, в котором им предстояло жить вместе. Женщина забеременела и должна была вернуться на землю. Муж сопровождал ее. Она прошла через дверь и вновь оказалась в своей гостиной. Кормилица сказала ей, что ее не было три месяца[393].

Потусторонний мир может иметь и форму могилы, такой образ появляется в одной сардинской сказке:

Проходя мимо могилы безымянного незнакомца, одинокий человек, у которого не было ни семьи, ни друзей, пригласил умершего к себе в гости[394]. И однажды вечером покойник пришел к нему, они вместе приготовили ужин, поели, выпили и хорошо провели время. Затем покойный пригласил своего нового друга прийти к нему с ответным визитом. Через некоторое время мужчина отправился на кладбище, где его ждал пригласивший. Рядом с его могилой был люк, под крышкой которого находилась лестница, ведущая в маленький домик с кухней, гостиной и спальней. Они поужинали и вернулись наверх. Незнакомец сказал: «Когда я приду к тебе в следующий раз, я возьму с собой коня и повозку, потому что тебе будет тяжело идти, и ты переедешь сюда ко мне, поскольку места хватит для двоих». Вернувшись домой, мужчина почувствовал, что конечности его отяжелели, и подумал, что слишком много выпил, однако, взглянув в зеркало, он увидел, что стал совсем седым. Жители деревни сказали ему, что его не было двадцать лет. Однажды он исчез, и никто не знал, что с ним случилось[395].

Здесь примечательно то, что потусторонний мир изображается как бы преддверием загробного. Как и во многих средневековых текстах, умершие продолжают жить так же, как и до смерти. Любопытно, что вход в дом умершего расположен рядом с его могилой. Это наводит на мысль о том, что могила лишь временное пристанище перед окончательным уходом и что дорога та будет дальней, о чем говорит упоминание повозки.

Давайте теперь на примере сказки «Семь воронов» (AT 451) посмотрим, как сохраняются и трансформируются в фольклоре древние мотивы.

Семь братьев, которых проклял отец, превратились в воронов и улетели далеко-далеко. Сестра отправилась искать их и добралась до края земли, где встретила солнце, луну и звезды. Вечерняя звезда дала ей косточку и сказала: «Без нее ты не откроешь стеклянную гору, в которой находятся твои братья». Девочка подошла к границе потустороннего мира, что имеет в этой сказке форму стеклянной горы. Косточку она потеряла по дороге, поэтому, когда нашла дверь, она отрезала свой мизинчик и открыла ее им. Пришел гном и накрыл на стол, девочка села и поела, не дожидаясь возвращения братьев. Когда те сели за стол, они спросили, кто пил из их чашек и ел из их тарелок. «Если бы только Бог мог сделать так, чтобы наша сестричка была здесь, — сказал седьмой брат, — тогда мы были бы свободны». Девочка вышла из своего укрытия (она подслушивала за дверью), и вороны вновь приняли человеческий облик и вернулись домой[396].

Семь воронов. Иллюстрация неизв. худ., 1883 г.

New York Public Library Digital Collections

Какие элементы здесь указывают на то, что эта сказка на самом деле рассказывает о путешествии в загробный мир, которое трансформировалось в путешествие в мир потусторонний? Со времен Григория Великого считалось, что души могут являться живым в образе птиц, что позволяет нам интерпретировать превращение братьев в птиц как смерть. Кроме того, вороны чаще всего считаются вестниками смерти. Братья покинули мир людей. Конец мира со времен Античности считался местом загробной жизни: вспомните легенду об Александре Македонском, где загробный мир находится за Страной тьмы. Стеклянная гора ясно указывает нам на то, что это другой мир, и войти в него можно, лишь пожертвовав частичкой себя. Путешествие девочки очень напоминает путь шамана, ищущего умершего человека, как это происходит и в мифе об Орфее.

Одна из сказок братьев Гримм, «Госпожа Метелица» (Frau Holle, № 24; AT 480), переносит нас в другой подземный мир:

Девочка уронила в колодец веретено и прыгнула туда, чтобы достать его. Она потеряла сознание, а когда пришла в себя, то оказалась на цветущем лугу, освещенном солнцем. Повстречав по пути разных персонажей, она добралась до маленького домика госпожи Метелицы (в немецкой версии ее зовут Holle, это имя переводится как «милостивая»). Она поступила к ней на службу, но вскоре начала тосковать по семье и попросила разрешения уйти. Госпожа Метелица согласилась, открыла ворота, и девочка оказалась наверху, на земле, неподалеку от дома своей матери.

В «Истории Фата-Морганы» — сицилийской сказке, записанной Лаурой Гонзенбах[397], — в потусторонний мир можно попасть, спустившись в очень глубокую яму, ведущую в прекрасный сад, где герой находит трех дев, пленниц великана, которого он убивает. Его братья помогают девам выбраться, но героя пытаются убить, и тот остается в потустороннем мире. Во дворце великана он находит чудесного коня, который говорит ему однажды, что отец его ослеп и сможет вновь прозреть только при помощи воды Фата-Морганы, сестры этого коня. Послушавшись совета, герой получает эту воду и в итоге женится на фее.

Когда потусторонний мир находится далеко, путь туда часто пролегает через царства меди, серебра и золота, или через дома ветра, луны, солнца, или даже дома дней недели (AT 468). В сказках с сюжетом типа «стоптанные туфельки» (AT 306A) герою нужно пройти через железный лес, пересечь озеро или реки, а в сказках типа «сыновья в поисках чудесного лекарства для своего отца» (AT 551) герой ищет волшебное лекарство, которое находится в замке, закрывающемся в полдень.

Во многих русских сказках потусторонний мир располагается под водой и представляет собой почти точную копию нашего мира. Наташа Римассон-Фертен, занимавшаяся сравнением сказок братьев Гримм со сказками из сборника Афанасьева, показала, насколько частым является этот мотив в русских народных сказках. Вот как описывается этот мир в сказке «Морской царь и Василиса Премудрая» (№ 222): все в том мире точно как у нас, «и там свет такой же, как у нас; и там поля, и луга, и рощи зеленые, и солнышко греет». Та же картина подводного царства описывается и в сказке «Неосторожное слово» (№ 227): «Кругом — зеленые поля, сады и рощи»; там герой оборачивается спиной к озеру, входит так в воду и сразу же оказывается в белокаменных палатах у черта.

В трансильванской сказке дух источника проводит мальчика в свое подводное царство:

У мужчины и женщины был сын, но были они так бедны, что даже зола в их очаге им не принадлежала! Когда мальчик вырос, он сказал родителям: «Я хочу найти работу, чтобы кормить нас троих». Родители согласились, и отец проводил его до конца тропинки, где был родник с чистой водой. Там они присели пообедать и попрощаться. Отец подавился куском лепешки, которую жена его приготовила сыну в дорогу; с трудом проглотив его, он только и смог, что сказать: «Ай-ай!» Едва он это вымолвил, как родник забурлил и из него появился дух. Он предложил взять юношу к себе на службу. Отец согласился, и дух вместе с мальчиком исчез в воронке родника[398].

Металлы играют важную роль в сказочных сюжетах «поиски пропавшей принцессы» (AT 301A), отмечая этапы пути героя. При этом они метафорически обозначают три области загробного мира: сталь связана с адом, серебро — с чистилищем, а золото — с раем.

В погоне за птицей, которая каждую ночь крала золотую грушу с чудесного дерева, юноша спустился в колодец и оказался в потустороннем мире. Там он встретил старушку, она рассказала ему, что та птица, орел, — ее сын и что он великий чародей. Юноша добрался до стального замка и нашел там девушку, заточенную чародеем. Она рассказала, что и две ее сестры томятся в заточении: одна в серебряном замке, другая в золотом. И если юноша сможет убить орла, то он освободит их всех.

Пленница третьего замка дала герою заколдованный меч, в котором заключалась сила чародея (вариация мотива внешней души), и рассказала, что ему нужно сделать. Юноша убил орла, вернулся к колодцу, и его старшие братья подняли трех сестер на поверхность. Его же они бросили внизу. Но он оставил у себя по туфельке каждой из девушек: стальную, серебряную и золотую. Братья хотели жениться на сестрах, но те отказывались выходить за них замуж, пока не получат по такой же туфельке, какую они потеряли.

Преданный старшими братьями герой остался под землей. Тогда старушка посоветовала ему: «Верни моему сыну его меч — и он вернет тебя наверх». Так и случилось. Затем младший брат заказал выковать еще три туфельки и подарил их королю. В конце концов три брата женились на трех сестрах, а младший брат больше не помышлял о мести[399].

Стоит отметить, что в большинстве сказок, где действуют братья, именно младший всегда проявляет щедрость и альтруизм, необходимые для выполнения задачи. Он делится хлебом с голодным животным, копает могилу для мертвеца и т. д.

Герой в этих сказках выступает своего рода посредником между мирами. Испытания, которые ему выпадают и которые он преодолевает, свидетельствуют о его избранности и дают ему право доступа в другой мир.

Глава 9. Поиск пропавших супругов

Структура народной сказки о поисках пропавших супруги или супруга (AT 425A) включает следующие элементы: союз сверхъестественного существа со смертным, на который наложено табу, — нарушение этого табу — разлука — странствие — выполнение заданий — воссоединение пары. Затем в мифологических сказках может следовать вознесение в мир богов и обретение бессмертия. Старейшие примеры сказок такого рода можно найти в древней литературе на санскрите:

Нимфа Урваши (उर्वशी) решила остаться в мире смертных и спустилась с небес. Она встретила прекрасного принца Пурураваса (पुरूरवस्), и между ними вспыхнула большая любовь. Урваши согласилась стать его женой, но выдвинула три условия: она никогда не будет разлучаться с двумя своими агнцами, которых любит как собственных детей, она никогда не должна видеть его голым, а кормить ее он будет лишь топленым маслом. Они стали жить вместе, но апсары (нимфы), гандхарвы (небесные музыканты) и сиддхи (мастера, достигшие совершенства) начали скучать на небесах без Урваши. Они подстроили так, что один из ее запретов был нарушен, — и Урваши исчезла. Пуруравас странствовал по свету в поисках возлюбленной, нашел ее, и они стали видеться раз в год. Урваши подарила ему пятерых сыновей. В конце концов гандхарвы позволили принцу жить с Урваши вечно и приняли его в свой небесный мир[400].

Кашмирский писатель XI века, автор сборника «Океан сказаний» (Kathāsaritsāgara), демонстрирует эволюцию мифологической сказки и появление сказочного сюжета о супруге-животном (AT 425A):

История Пурураваса и Урваши: Урваши улетает на небеса, а Пуруравас пытается ее остановить. Хромолитография Р. Вармы, 1896 г.

Wellcome Collection

У бедного дровосека Нур-Сингха была дочь Тулиса. Однажды из разрушенного источника в лесу она услышала голос, просивший ее стать его женой. Отец ее хоть и не сразу, но согласился на это. Голос велел ему надеть на палец дочери кольцо, парившее в воздухе, а затем Тулиса перенеслась во дворец, где счастливо жила с мужем, с которым виделась лишь по ночам. Ей запрещалось покидать дворец, слуги там развлекали ее музыкой. Послушавшись дурного совета трех старух, по очереди увиденных из окна, Тулиса спросила у мужа его имя, хотя он взял с нее клятву не спрашивать его об этом. Он подошел к берегу реки, ступил в воду и, поскольку Тулиса настаивала на ответе, назвал свое имя — Баснак Дау. После этого на поверхности показалась змеиная голова и скрылась под водой. Дворец исчез, и Тулиса с отцом оказались так же бедны, как и прежде.

Однажды Тулиса услышала разговор двух белок, и они сообщили ей, что мать ее мужа утратила верховную власть из-за того, что сын ее стал царем змей. Поэтому она вступила в союз с царем стервятников Саркасукисом, который, приняв облик старух, и подсказал Тулисе выведать имя ее мужа. Одна из белок сказала Тулисе, что та может спасти Баснака Дау. Для этого ей нужно отправиться на восток, переплыть реку, полную рептилий, найти на другом берегу яйцо птицы Хума и держать его у себя на коленях, пока из него не вылупится птенец. Тулиса вернулась во дворец свекрови и поступила к ней на службу, но та стала давать ей очень трудные поручения. Не выполни их Тулиса, ее бросили бы на съедение змеям. Например, ей нужно было собрать в хрустальный сосуд аромат тысячи цветов и создать из кувшина с песком великолепное украшение, достойное принцессы. Дочь дровосека успешно справилась со всеми испытаниями. Когда птенец вылупился, Хума выклевала глаза зеленой змее, которую королева носила на шее. Это позволило Баснаку Дау вернуть себе царство и примириться с женой. Тулиса справилась, нашла своего мужа и вновь стала владычицей и женой одного из тех могущественных джиннов, что правят незримыми царствами[401].

Очевидно, что две эти сказки родственны друг другу. И в той и в другой мы видим союз сверхъестественного существа и человека, поменялся только их пол. Чтобы вернуть мужа (или жену), необходимо пройти испытания, преодолев которые можно попасть в мир богов или джиннов. Введенные Сомадевой животные-помощники (белки) смещают акценты повествования и переводят эту историю в плоскость волшебной сказки.

В романе «Метаморфозы, или Золотой осел», написанном между 160 и 180 годами нашей эры, Апулей рассказывает историю Амура и Психеи. Сюжет ее построен на тех же элементах: запрет, его нарушение, разлука, поиски, воссоединение.

Психею, обреченную на печальную судьбу, Зефир уносит в прекрасный замок. Там она ужинает, за столом ей прислуживают невидимые слуги, а затем ложится спать в красивой комнате. Ночью к ней приходит Амур и говорит, чтобы она никогда не пыталась увидеть его. Две завистливые сестры Психеи, прибывшие навестить ее, подначивают ее выяснить, кто же ее возлюбленный. Ночью она зажигает лампу и видит рядом с собой спящего бога. Увы, капля горячего масла падает на плечо Амура, он просыпается и исчезает, вернувшись в дом своей матери, Венеры, в котором становится пленником. В отчаянии Психея тщетно пытается покончить с собой, а после отправляется на поиски возлюбленного. Так она оказывается в потустороннем мире, где Венера подвергает ее множеству испытаний. Разные существа приходят ей на помощь: муравьи, тростник, орел Юпитера. Последним заданием становится принести из подземного царства частицу красоты Прозерпины. В отчаянии от его невыполнимости Психея уже готова броситься с высокой башни, но тут раздается голос, который говорит ей, что нужно сделать. Психее удается выполнить это задание, но, не справившись с собственным любопытством, она открывает шкатулку и погружается в сон, подобный смерти. Однако Амур, сумевший тем временем вырваться на свободу, возвращает к жизни возлюбленную. Они женятся, и боги позволяют девушке испить амброзии, дарующей бессмертие.

Существует множество вариантов этой истории. Например, в легендах о Мелюзине исчезают мотивы поисков и воссоединения. Третье задание Венеры заключается в том, что Психее нужно принести чашу особой воды; это довольно неоднозначный эпизод, если учесть, как описываются эта вода и место, где ее нужно добыть.

«…Видишь там высящуюся под высочайшей скалой вершину крутой горы, где из сумрачного источника истекают темные воды? Приблизившись к вместительной, замкнутой со всех сторон котловине, они орошают стигийские болота и рокочущие волны Коцита питают. Оттуда, из самого истока глубокого родника, зачерпнув ледяной воды, немедленно принесешь ты ее мне в этой скляночке»[402], — велела Психее Венера.

Здесь отражены два поверья: о том, что потусторонний мир находится на горе или внутри ее, и о живой воде, которая в сказках часто помещается туда же. На самом деле Психее нужно отправиться в другой мир, о чем свидетельствует то, с чем она там сталкивается: драконы и воды, говорящие с ней и грозящие ей гибелью; однако благодаря помощи орла Юпитера она приносит Венере чашу с водой. Тогда-то и приходит черед самого важного испытания: спуска в подземное царство.

«…Возьми эту баночку [пиксиду][403], — и вручает ей, — и скорее отправляйся в преисподнюю, в загробное царство самого Орка. Там отдашь баночку Прозерпине и скажешь: “Венера просит тебя прислать ей немножечко твоей красоты, хотя бы на один денек, так как собственную она всю извела и истратила, покуда ухаживала за больным сыном”…»

Что же это за красота? Слова Венеры дают нам понять, что это некое средство (древние греки хранили в пиксидах мази и бальзамы), имеющее двойной эффект — косметический и целебный — и являющееся просто другой формой живой воды. То есть Психее необходимо принести из иного мира целебное средство для Амура.

В отчаянии она решила покончить с собой и поднялась на вершину высокой башни, чтобы броситься оттуда, надеясь таким способом попасть в Тартар, но башня сказала, что ей нужно найти Тенар[404], скрывающийся неподалеку от Лакедемона. «Там расщелина Дита [Плутона], и через открытые врата виден путь бездорожный». Психее нужно было ступить на него, чтобы он привел ее ко дворцу Оркуса. Но нельзя было оказаться там с пустыми руками, предстояло нести в них лепешки для Цербера, а во рту — две монетки для Харона. Нельзя было ни отвечать на просьбы тех, кто будет взывать к ней, ни касаться их, ибо все это будут ловушки, расставленные Венерой. Пройдя мимо них, она доберется до Прозерпины. Психея сделала все, как было велено, смогла получить у Прозерпины то, что просила, и двинулась в обратный путь. Но едва она покинула подземный мир, как открыла баночку. «Там ничего решительно нет, никакой красоты, только сон подземный, поистине стигийский, сейчас же вырвавшийся из-под крышки, на нее находит; по всему телу разливается густое облако оцепенения и овладевает ею, упавшей в тот же момент на той же тропинке. И лежала она неподвижно, словно спящий мертвец»[405]. Амур вернул ее к жизни, а затем отправился искать Юпитера, который собрал богов, даровал юной женщине бессмертие и велел Меркурию вознести ее на небеса.

Хотя Апулей, вероятно, черпал вдохновение из греческого романа, кратко изложенного Фотием в его «Библиотеке» (Βιβλιοθήκη)[406], написанной около 843 года, не стоит упускать из виду тот факт, что он жил в Мадавре, в Нумидии (ныне город Мдауруш в Алжире), и был хорошо знаком с обеими культурами. Я приведу вам в пример берберскую историю, служащую отражением культурной среды, в которой жил Апулей:

Психея открывает кувшин с красотой Прозерпины. Гравюра неизв. худ., сер. XVI в.

The Rijksmuseum

У одного человека было четыре дочери. Перед отъездом он спросил у них, что бы они хотели получить в подарок. Младшая дочь ответила: «Голубя, который сам танцует на крыше». И вот однажды отец увидел такого голубя, но раздался голос, запретивший ему ловить того. Охваченный ужасом, он попросил голос назваться и получил ответ: «Асфор’улехоа», так звали сына страшной великанши Терьель. Мужчина согласился отдать ему руку своей дочери в обмен на голубя, и Асфор’улехоа сказал: «Однажды я приду в облике верблюда. Пусть дочь твоя с голубем сядет мне на спину, и будет ей счастье». Когда мужчина заболел, он созвал дочерей и на смертном одре сказал им: «Однажды придет верблюд, который принесет удачу, если каждая из вас сядет на него, начиная со старшей. Ты, младшая дочь моя, будешь последней и возьмешь с собой голубя». Через год верблюд пришел за младшей дочерью и увез ее на большую ферму, где не было ни души. Вечером кто-то постучал к ней в дверь и велел погасить масляную лампу. Она послушалась, и некто вошел к ней, лег с ней рядом и уснул. Когда она проснулась утром, ночной гость уже исчез, и так происходило каждую ночь.

Однажды сестры навестили ее и, узнав о ее положении, сказали ей: «Не глупи и выясни, что за чудовище твой муж… Не слушайся его приказа и не гаси лампу, а лишь накрой ее горшком. Когда же он уснет, сними горшок — и увидишь, кто он такой». Девушка последовала их совету и увидела, что Асфор’улехоа был необыкновенно красив, а на теле его крошечные детки ткали тунику для нее. Когда же она заговорила, Асфор’улехоа проснулся и покинул ее. Его жена, преодолевая большие трудности, последовала за ним и пришла на ферму, принадлежавшую его матери. Старая Терьель дала ей четыре задания и пригрозила съесть девушку, если та с ними не справится. Она должна была вычистить двор, не оставив ни пылинки; собрать мешок птичьих перьев (по одному от каждой птицы), а после вернуть каждой птице ее перо; и отделить в кувшине воду от молока. Благодаря Асфор’улехоа и его волшебству девушке удалось выполнить первые три задания. Терьель попыталась съесть ее, но Асфор’улехоа спас свою жену, сжег Терьель и ее сестер и вернул жену домой[407].

Возможно, перед нами локальная адаптация истории об Амуре и Психее: это свидетельствует о том, что сказка с таким сюжетом циркулировала в Нумидии в древности, однако многие ее мотивы остаются загадкой. Во-первых, подарок, который просит младшая дочь и который никак не растолковывается; во-вторых, мнимый выбор избранной верблюдом (ведь у нее единственной из сестер был чудесный голубь). Есть и другие необъясненные детали. Например, когда сестры отправляются на поиски младшей, они знают имя ее мужа. Но как они его узнали? Еще один интригующий момент — это ангелы (араб. «малаика») на теле Асфор’улехоа, ткущие по его указанию тунику для его жены. Также после нарушения запрета супруги здесь, расставшись, продолжают взаимодействовать, что отличается от типичного для сказочного сюжета «поиски пропавшего мужа» (AT 425) разрыва.

Очевидно, Асфор’улехоа имеет божественную природу, а его веления подобны закону: по его приказу вода начинает бить из стены, чтобы очистить двор; он заставляет повиноваться пальму и прячет в ее ветвях свою жену; велит земле разверзнуться и заполнить образовавшуюся глубокую яму жиром и огнем. Именно в этой яме находят свой конец его мать и ее сестры, людоедки (Терьель / Терьялин).

Я приведу здесь два из многочисленных вариантов этого сюжета, поскольку они прекрасно иллюстрируют то, как может меняться парадигматика (вариативность) истории, притом что ее синтагматика (структура) остается неизменной. Доменико Компаретти записал вот такой любопытный для нас вариант сказки в Монферрато (Пьемонт):

В погоне за зайцем восемнадцатилетний принц оказался во дворце с накрытыми для трапезы столами. Принц был голоден, а потому поел и лег отдохнуть. В полночь он услышал, как кто-то вошел к нему, разделся и лег. Принц попытался на ощупь понять, кто это, но никого не нашел (toca, toca, non sente nulla). Наутро гость исчез. На следующий день принц вернулся к родителям и рассказал матери, почему его не было. «Ну и глупец же ты, — сказала та. — Почему же ты не взял кремень и не зажег лампу, чтобы узнать, кто это был?» Несмотря на мольбы матери, он пошел туда вновь, а когда наступила ночь и он вновь почувствовал, что рядом с ним кто-то есть, принц зажег свечу и увидел рядом с собой спящую молодую женщину, «прекрасную, как око солнца» (e vide una raguzza che pareva un occhio di sole). Капля воска упала на нее — и она проснулась. «О несчастный, — воскликнула она. — Если бы ты провел рядом со мной еще одну ночь, назавтра я открылась бы тебе». С этими словами она исчезла. Он отправился искать ее и через год и три дня пришел в трактир на берегу Красного моря. Дочь трактирщика влюбилась в него, но он сказал ей, что у него уже есть жена. Разгневанная девушка подмешала в его еду сонное зелье (una polverina da far dormire). Когда появилась Солнцеликая дева (Bella del Sole), то прождала его час, поставила рядом с ним сундук с золотом и ушла, но это увидел отшельник и забрал сундук. На следующий день все повторилось, только дева приплыла на корабле и в сопровождении трех девушек. Она вновь не смогла разбудить юношу, надела ему на палец кольцо и ушла. В третий раз она оставила ему прядь своих волос. После отшельник вернул юноше все три подарка, и тот взошел на корабль, оставленный его гостьями. Он переплыл море и забрел в лес, где со временем его одежда превратилась в лохмотья, а сам он стал «волосат, как медведь» (peloso como un orsa). В том лесу охотился отец Солнцеликой девы, он нашел принца и забрал его с собой. Однажды устроили состязание, чтобы определить, кто станет мужем дочери Солнца (la figlia des Sole). Принц одержал победу и открыл свою личность, показав полученные им некогда подарки. Затем он помылся и побрился, послал за своими родителями и представил им свою жену[408].

В этом тексте, где многое остается неясным, нам дают понять, что это Солнцеликая дева приняла облик животного[409], однако наложенный ею запрет никак не объясняется, при этом в аналогичных историях речь обычно идет о снятии чар с заколдованного персонажа. Стоит отметить, что пол сверхъестественного существа меняется в зависимости от страны и исторического периода, что, по-видимому, соотносится с патриархальным или матриархальным укладом общества. Еще одно отличие заключается в том, что антагонистом здесь выступает не свекровь, а молодая женщина, обиженная равнодушием принца к ней.

Попытаемся показать ход эволюции этой сказки при помощи структуралистских методов. Парадигматическая ось — это ось множественности вариантов. Синтагматическая ось — ось синхронии.

Парадигмы

Мужчина или женщина.

Бог, богиня или сверхъестественное существо.

Запрет (от одного до трех).

Антагонист(ы): сестры, свекровь, ревнивая женщина.

Разлука / неразлучение влюбленных.

Невыполнимые задания: три или четыре / ни одного.

Они выполняются с помощью сверхъестественного существа.

Одно задание остается невыполненным.

Воссоединение, брак.

Принятие в потусторонний мир (богов или джиннов)

Синтагма: поиск супруга / супруги после совершения проступка

С ходом времени мы можем наблюдать постепенный процесс демифологизации повествования. От нимфы из мира гандхарвов или сошедшего с Олимпа бога (Амур) мы приходим к царю змей Баснаку Дау, многоликому Асфор’улехоа и заколдованной Солнцеликой деве. Важным и неизменным элементом остается запрет видеть сверхъестественное существо, — по сути, запрет на раскрытие его личности, как в случае с Баснаком Дау, державшим свое имя в тайне. Между приведенными здесь текстами определенно видна типологическая связь, — хотя связь генетическая и не может быть установлена, — и это наводит на мысль о том, что все они отражают одну архетипическую идею: союз между существами из разных миров возможен при соблюдении определенных условий.

Глубинная структура этих текстов показывает, что испытания, которые проходят герой или героиня, являются проверкой и отбором, позволяют определить, достоин ли персонаж перехода в высший мир. Они представляют собой некую инициацию. Я могу предположить здесь следующую концептуальную модель: герой сказок этого типа умирает и возрождается к вечной жизни[410], как это происходит в историях об Урваши и Психее, однако по мере развития человеческих обществ эта модель постепенно трансформируется и стирается.

При этом пример двух этих женских персонажей не уникален. Существует по меньшей мере два значимых текста, напоминающих историю Психеи. Во-первых[411], это «Прикованный Прометей» Эсхила (ок. 526–456 гг. до н. э.), где рассказывается история возлюбленной Зевса Ио, — еще один вариант сюжета «поиски пропавшего мужа» (AT 425):

Жрицу Геры, Ио, по ночам мучили сны, искушавшие ее оставить обет целомудрия. Она поделилась тревогами с отцом, который обратился к Дельфийскому и Додонскому оракулам. Их ответ гласил, что он должен прогнать свою дочь, что он и сделал. Гера, заподозрившая неладное, превратила свою соперницу [Ио] в корову: «И сразу ясный ум мой, красота моя // Порушились. На лбу рога — вы видите! // Погнался овод жалящий, и шалыми // Прыжками к водопою побежала я // Керхнеи и к Лернейскому ручью». Тогда тайком от Геры Зевс обернулся быком и овладел Ио. Гера поручила оводу неустанно жалить Ио, и та перенесла множество бед, пока не получила освобождения и не стала почитаемой в Египте богиней Исидой[412].

Во II веке нашей эры Аполлодор Афинский записал историю Семелы — еще одной возлюбленной Зевса. Ревнивая Гера приняла облик няни девушки, Берои, и внушила ей, что та должна попросить своего божественного возлюбленного явиться ей во всем величии. Когда Зевс предстал перед ней в громах и молниях, Семела погибла, обратившись в пепел. Ее сын Дионис, получив за свои деяния статус бога, спустился в Аид и вернул оттуда мать, после чего ее приняли на Олимп.

И наконец, в сказочном сюжете «поиски пропавшего супруга» присутствует иерогамия[413], наградой за которую становится бессмертие. Вспомните Гингамора и Ланваля, которые исчезают в царстве фей, а также Граелента, едва избежавшего смерти, когда время нашего мира вновь вступило в свои права.

Глава 10. Народные сказки и шаманизм

«Народная сказка — сокровищница духовной памяти, видоизмененное наследие древних верований и обычаев, имеющих общие корни с шаманскими традициями»[414], — пишет Филипп Вальтер. В народных сказках действительно можно обнаружить множество отголосков шаманизма; конечно, не как техники экстаза (пользуясь определением Мирчи Элиаде)[415], но в виде рассеянных по текстам мотивов, знание которых позволяет лучше понять, что скрывается за такими простыми на первый взгляд историями. Нужно помнить, что, согласно шаманистским представлениям, мир состоит из нескольких уровней, соединенных осью, и перемещения между ними возможны в состоянии транса. Вот наиболее примечательные из тем и мотивов, имеющих отношение к шаманизму:

• Внешняя душа. Отличительная черта шаманизма — вера в наличие у человека нескольких душ, находящихся в разных частях тела, в частности в костях[416]. Обычно речь идет о трех душах.

• Лестница из костей.

• Поиск и возвращение души из потустороннего мира.

• Возрождение из костей после расчленения; расчленение — это этап инициации.

• Язык животных; шаман посвящен в тайны природы.

• Дерево или другое растение, вырастающее до небес, — это мировое древо, ось мира (axis mundi); в жилище шамана его символизирует столб с семью или девятью зарубками.

• Превращение в птицу или путешествие живого человека в сопровождении птицы на небеса и на тот свет.

• Космическая гора; путешествие по ту сторону могилы.

Большинство из этих тем мы рассмотрим ниже.

Внешняя душа

Этот мотив встречается в сказках с сюжетом «сердце людоеда (дьявола) в яйце» (АТ 302, 302A, 400C и 468). Речь здесь на самом деле идет не о душе, а о жизненной силе, помещенной вне тела ее обладателя, — в яйцо или ряд других объектов. Также он присутствует в сюжете «поющая кость» (АТ 780), где флейта, сделанная из кости убитого человека, раскрывает личность его убийцы.

Лестница из костей

Этот мотив можно встретить в сказках с сюжетами «девушка помогает герою совершить побег» (AT 313) и «юная дева ищет своих братьев» (AT 451). Фольклорист Теодор Верналекен (1812–1907), австрийский коллега братьев Гримм, рассказывает историю о том, как Хозяин Ветров съел курицу, а кости отдал девочке, которая отправилась на поиски своих братьев. Она пришла к стеклянному замку без окон и дверей. Втыкая кости в гладкую стену, она поднялась по ним, как по лестнице, и смогла освободить братьев[417].

Путешествие в потусторонний мир в поисках кого-то

К особым умениям шамана относится магическое исцеление, в ходе которого шаман возвращает из другого мира душу или дух человека, похищенные демоном болезни. Шаман отправляется в это путешествие в состоянии транса при поддержке духов-помощников. Этот мотив встречается в сказочных сюжетах «муж в поисках пропавшей жены» (AT 400) и «поиски пропавшего мужа» (AT 425). Герой или героиня отправляются в потусторонний мир и, пройдя через различные испытания и трудности, возвращаются вместе с тем, за кем отправлялись. Архетипом этого сюжета выступает история об Орфее, которая, в отличие от сюжетов волшебных сказок, заканчивается трагически.

Индеец ухаживает за больным ребенком. Картина В. У. Бромли, 1876 г.

Wellcome Collection

В народной сказке «Зеленая гора», записанной Женевьевой Массиньон в Бриере (Франция), говорится о юноше, который проиграл состояние своего отца в карты и решил утопиться:

Проиграв в карты состояние своего отца, молодой человек решил утопиться. Подойдя к берегу реки, он увидел шедшего по воде человека, который не дал ему покончить с собой и спросил, почему тот решил так поступить. Узнав о причинах, человек предложил ему сумму вдвое больше проигранной — с условием, что через один год и один день юноша встретится с ним на Зеленой горе[418]. Юноша отправился на Зеленую гору, где дьявол дал ему три испытания. Справиться с ними герою помогла дочь дьявола. Чтобы выполнить последнее задание (достать три голубиных яйца с вершины Зеленой горы), девушку нужно было расчленить и сварить в котле, а кости ее достать и использовать как лестницу. Юноша смог достать яйца, затем он завернул кости мертвой девушки в ткань и сварил их в котле, чтобы они вновь срослись, но один ее ноготок остался на горе. Именно по этой примете позже, когда дьявол предложил ему выбрать себе жену из его дочерей, он смог узнать возлюбленную.

Но дьявол по-прежнему желал погибели зятю, и молодая пара пустилась в бегство[419]. Дочь дьявола построила замок неподалеку от дома своего мужа и строго наказала ему никому не позволять целовать себя, иначе он ее забудет. Но однажды крестная мать неожиданно поцеловала его — и он забыл жену. Однако вскоре ему удалось вернуть ее.

В статье «Орфей в зеркале волшебной сказки» (Orphée dans le miroir du conte merveilleux) Николь Бельмонт сравнивает миф об Орфее и сказку «Дочь дьявола». В ней говорится о холостом юноше, который отправляется в потусторонний мир и возвращается оттуда «на землю» с женщиной, на которой он женится, но прежде того на некоторое время забывает о ней. В мифе об Орфее, напротив, рассказывается о женатом мужчине, который, потеряв жену, отправляется за ней в загробный мир, но ему не удается ее вернуть, и он умирает в одиночестве.

Орфей и Эвридика / Дочь дьявола

Женатый мужчина, / Молодой неженатый мужчина,

потеряв жену, / потеряв себя самого,

отправляется в потусторонний мир. / отправляется в потусторонний мир.

Владыка подземного царства / Дьявол

возвращает ему жену. / дает ему жену.

На обратном пути / На обратном пути

он не должен оборачиваться. / он должен обернуться.

Ему не удается вернуть жену. / Возвращается благодаря жене.

Живет холостяком, / Живет холостяком.

избегает других женщин, / Пытается найти свое счастье или женится вновь,

поскольку хранит верность памяти о жене. / поскольку забыл свою жену.

В ледяном одиночестве Фракии / На родине в кругу семьи

его разрывают на части вакханки. / вспоминает и возвращает жену.

Он умирает холостым. / С тех пор живет в браке[420].

Бельмонт отмечает, в чем эти две истории схожи и в чем противоположны:

Хоть общая схема повествования и инвертирована, в эпизодах и мотивах сохраняются общие черты. В истории подчеркивается холостяцкая жизнь героя — юноши, который, покинув родительский дом, находит развлечение в карточных играх со сверстниками или же, согласно одной из версий, даже и не думает уходить из отчего дома. Орфей же в этой части истории женат на Эвридике. Юноша теряет самого себя — метафорически или буквально, — тогда как Орфей теряет укушенную змеей жену. Оба отправляются в загробный мир. Однако в двух историях он определяется по-разному. Если в мифе об Орфее это, безусловно, подземное царство из древнегреческой религии и мифологии, то загробный мир сказки, как уже отмечалось, классифицировать сложнее. Это не языческое подземное царство и не христианский ад, хоть там и властвует дьявол; однако это точно «мир иной».

Помимо мотива путешествия в загробный мир, в «Дочери дьявола» сохранился ключевой элемент шаманских верований — расчленение тела. В греческом мифе вакханки разрывают Орфея на части и разбрасывают их; в сказке же мужчина расчленяет женщину, а после собирает части ее тела воедино и возвращает ее к жизни.

Возрождение из костей после расчленения

Этот мотив встречается в средневековой литературе в «Видении Гюльви», второй части «Младшей Эдды» Снорри Стурлусона, где приводится такой эпизод из жизни бога Тора:

…отправился Эку-Тор с козлами своими и с колесницей в путь, а с ним и ас по имени Локи. Под вечер подъезжают они к дому одного человека и остаются там ночевать. А вечером Тор взял и зарезал своих козлов. Потом освежевал туши и положил в котел. А когда мясо сварилось, сел ужинать со своими спутниками. Позвал Тор к ужину и хозяина с женою да детьми. Сына хозяина звали Тьяльви, а дочку — Ресквой. Потом Тор разложил перед очагом козлиные шкуры и велел хозяину и домашним его кидать кости в те шкуры. А Тьяльви, хозяйский сын, взяв бедренную кость козла и насадив на нож, расколол и выковырял мозг… Тор заночевал там, а спозаранку встал, оделся и, подняв молот свой, Мьёлльнир, освятил им шкуры. Встали козлы, но один хромал на заднюю ногу[421].

Йозеф Халтрих (1822–1886) рассказывает похожую историю, записанную им в Трансильвании. Пастор заколол ягненка, чтобы накормить Иисуса и святого Петра. После трапезы Христос посоветовал ему собрать кости и положить их в шкуру животного. На следующий день ягненок ожил[422].

В сказочных сюжетах типа «моя мать меня убила, мой отец меня съел» (AT 720) то же происходит и с людьми: будучи расчлененным, герой возвращается к жизни, если его кости правильным образом собрали и сложили. В сказке «Зеленая гора», как мы уже видели, нужно порубить девушку на куски и сварить в котле, чтобы кости ее отделились от плоти и их можно было использовать в качестве лестницы. Затем юноша собирает ее кости в ткань и еще раз варит их в котле, чтобы девушка вновь стала целой[423].

Сказка, записанная Георгом Шамбахом и Вильгельмом Мюллером в Нижней Саксонии, привлекает внимание благодаря описанному в ней фантасмагоричному процессу:

Заколдованную принцессу мог расколдовать только достигший двадцати лет принц, который заблудился во время охоты в лесу и согласился на то, чтобы духи расчленяли его три ночи подряд[424]. «На следующий день явится олень с флягой масла во рту, — сообщает ему принцесса. — Он соберет твои кости и расположит их так, как они должны быть. Затем смажет их, и они встанут на свои места, покрывшись плотью. А ты сразу же вернешься к жизни». Духи — их около двенадцати — обезглавливают, расчленяют принца и пожирают его плоть. Затем приходит олень, чтобы исполнить то, что должен[425].

Принцу удается пройти это испытание, но он терпит неудачу в другом. Принцесса исчезает, и ему приходится отправиться на ее поиски. Благодаря помощи животных он пересекает Красное, Белое и Черное моря — очевидно, границы потустороннего мира — и вновь находит свою возлюбленную, которая, судя по всему, вовсе не простая смертная.

Еще в одной, схожей с предыдущей, народной сказке изложение событий носит куда менее откровенный характер, и следы шаманизма там уже едва заметны:

Солдат встретил в замке принцессу, превращенную в змею, которая сказала ему: «Если захочешь, сможешь меня расколдовать, и тогда я стану твоей, вместе со всеми моими сокровищами». Он согласился, и она объяснила, что нужно сделать: «Три ночи подряд[426], в полночь, в замок будет прибывать король со своими солдатами. Они будут искать тебя и заглянут в каждый уголок, пока не найдут. Тогда они приведут тебя к своему владыке, который сделает все, чтобы заставить тебя заговорить. Не поддавайся и не произноси ни слова. Собери все свое мужество и будь нем, как могила, несмотря на все их посулы и угрозы, ибо, если ты скажешь хоть один слог, мы оба погибли. Тебя будут мучить и пытать, но ты продолжай молчать. Каким бы мукам тебя ни подвергали, наутро ты будешь чувствовать себя лучше, чем сейчас, и эти страдания пойдут тебе на пользу. На третью ночь они отрубят тебе голову, но наутро ты будешь свеж и здоров. Если ты сможешь сохранить молчание, я буду свободна и мы оба обретем счастье». На третью ночь солдата обезглавили, и он погрузился в такой глубокий сон, что проснулся только на следующий день. Первым делом он проверил, на месте ли его голова[427].

В записанной братьями Цингерле народной сказке «Заколдованная принцесса» отсутствуют помощник, возвращающий к жизни (олень), фляга с маслом и требования к герою. Расчленение заменилось пытками, и лишь отсечение головы и глубокий сон героя намекают нам на шаманские корни этого текста. Эти элементы исчезали постепенно, о чем свидетельствует народная сказка, записанная Паулиной Шуллерус в долине реки Харбах (Valea Hartbaciului) в Трансильвании в конце XIX века:

Фридрих отправляется в Черный мир, чтобы освободить заколдованного короля, а также его жену и дочь; он должен сидеть рядом с совершенно черной женщиной, лежащей в шелковой колыбели, и не говорить ни слова. С полуночи до двух часов ночи демоны будут приходить, чтобы мучить его. Продержавшись таким образом три ночи, он сможет снять заклятие[428]. Благодаря своему амулету (мечу Бога!)[429] Фридрих в итоге не пострадал.

И наконец, последняя история, которую мы рассмотрим в этом контексте, написана братьями Гримм.

Молодой человек нашел в замке заколдованную девушку, превращенную в змею. Она попросила его расколдовать ее. «Что мне нужно сделать?» — спросил он. «Сегодня ночью придут двенадцать черных людей, увешанных цепями. Они спросят, что ты здесь делаешь, но ты не отвечай им, молчи и позволяй делать с тобой все, что им заблагорассудится. Они будут мучить тебя, бить и колоть, но ты держись и храни молчание. В полночь им придется уйти. На вторую ночь придут другие двенадцать человек, а на третью — двадцать четыре, и они отрубят тебе голову. Но в полночь они утратят свою власть, и, если ты сможешь продержаться и не сказать ни словечка, я буду свободна. Я приду к тебе с флягой живой воды, смажу тебя ею — и ты оживешь и будешь здоров, как прежде».

Несмотря на различия, связь этих текстов очевидна; таблица ниже дает нам представление об их структуре:

В четырех приведенных выше примерах, отражающих тип повествования, характерный для сюжета «муж в поисках пропавшей жены» (AT 400), перед нами разворачивается процесс постепенного угасания древних как мир верований. Оторванные от своих корней, уходящих к сердцу цивилизации, они разрушаются, оставляя после себя лишь обрывочные и несвязные фрагменты, которые теряют смысл и оказываются в одном ряду с фантастическими мотивами, столь типичными для волшебных сказок. Историческая эволюция, религиозные преобразования и течение времени сделали свое дело, но поиск и анализ подобных разрозненных фрагментов позволяют нам понять, что может скрываться за такими неочевидными мотивами.

Смерть героя часто эвфемизируется, и вместо него убивают животное. При этом в тексте может быть деталь, раскрывающая истинную суть происходящего: так, например, мальчик, понимающий язык птиц, узнаёт от них и говорит своему отцу, что однажды тот преклонит перед ним колени. Отец решает убить сына и приказывает лесорубу сделать это, а в качестве доказательства принести ему глаза, желудок и указательный палец мальчика. Когда они оказываются в лесу, лесоруб не решается убить мальчика, и тот предлагает ему: «Убей вместо меня свинью, которую я откормил для тебя; возьми ее глаза и желудок, отруби мой указательный палец и отнеси все это моему отцу»[430].

Язык животных

В сказке «Тайна змеи» прямо указано, как герой познал язык животных. Змея дарит ему кольцо и говорит: «Покуда ты будешь носить его и никому не раскроешь его тайну, ты будешь самым мудрым человеком на свете. Ты сможешь говорить со всеми животными и видеть все сокровища, спрятанные в недрах земли, на дне океанском и в небесах»[431]. Здесь уместно вспомнить и об особой связи Орфея с животными[432].

Дерево или другое растение, вырастающее до небес

Тема дерева или растения, возвышающегося до самых небес[433], широко известна по истории «Джек и бобовый стебель» (AT 328)[434], но она прослеживается и в других сказках. Например, в «Лисе-лекарке» (Афанасьев, № 18), в типовых сюжетах «рыбак и его жена» (AT 555, есть также французские варианты этого сюжета) и «принцесса с небесного дерева» (AT 468). Это вариация на тему Космической горы, позволяющей оказаться в ином мире, если на нее взобраться или попасть в ее недра. Повествовательная структура таких сказок предполагает парадоксальный переход. У североамериканских индейцев (арапахо, чилкотины) на небо можно попасть, взобравшись на дерево, которое иногда продолжает расти по мере того, как человек по нему поднимается[435].

Джек взбирается на бобовый стебель. Иллюстрация У. Крейна, 1898 г.

New York Public Library Digital Collections

Превращение в птицу

Превращение в птицу или путешествие в сопровождении птицы встречается в сказочных сюжетах «три похищенных принцессы» (AT 301) и «полет на орле» (AT 537). В этих и других сюжетах, где ключевую роль играют помощники, мы имеем дело с последними отголосками представлений о шаманских духах-проводниках. Герой таких сказок получает помощь и/или совет от животных (часто в благодарность за что-то) либо других персонажей и именно благодаря их содействию может успешно выполнить свою миссию. Чаще всего в роли таких помощников, психопомпов, выступают орел и конь[436]. Рассмотрим, например, сказку «Три беглеца», записанную братьями Цингерле:

Герой освобождает трех принцесс, заточенных в потустороннем мире, и, будучи преданным своими спутниками, оказывается запертым в подземном царстве. Он обращается за помощью к карлику, и тот говорит: «Я тотчас же тебе помогу. Я умею превращаться в кого угодно. Сейчас я превращусь в орла и унесу тебя отсюда, но полет будет очень утомительным, поэтому тебе нужно быстренько заколоть ягненка и поделить тушу на три части. Каждый раз, как я закричу, будешь давать мне по куску, иначе мы упадем и ты разобьешься». Карлик сдержал свое обещание, и орел понес юношу ввысь. Он летел быстрее ветра и трижды просил у героя мяса, но, когда до поверхности было еще далеко, он попросил мяса в четвертый раз. Что было делать герою? Пришлось герою отрезать кусок своей икры и дать его орлу. Через несколько мгновений они выбрались наружу[437].

Возвращение в наш мир требует жертвы; это значит, что никто не может вернуться из иного мира, не заплатив за это чем-либо.

Мотивы шаманизма в народных сказках не очевидны и требуют особой расшифровки. Прекрасным примером того, как они могут быть скрыты в повествовании, служит албанская сказка «Три брата и три сестры» (AT 304):

Принц отправился в погоню за похитителем своей жены, известным как Полужелезный человек. Сокол перенес принца на высокую гору, «которую люди называли иным миром». Мяса, которое принц взял с собой, чтобы кормить птицу, оказалось недостаточно, и ему пришлось отрезать по куску от каждого бедра. Когда они добрались до вершины, сокол изрыгнул проглоченные куски, принц приложил их на место — и ноги его полностью исцелились. Он отыскал свою жену, и та спрятала его, но Полужелезный человек нашел принца, убил его, выпил его кровь, а кожу с костями швырнул на улицу. Сокол увидел их, полетел к двум горам, которые открывались и закрывались, проник внутрь, набрал в клюв молока ласточки, вернулся и оживил принца. Тогда принц уговорил жену притвориться больной, чтобы похититель открыл ей, где находится источник его силы. И в конце концов она узнала. «Сила моя в такой-то горе, где живет дикий вепрь, — сказал ей Полужелезный человек. — У вепря того серебряный клык, в том клыке заяц, а у зайца в брюхе три голубя. В них и сокрыта моя сила». В итоге принц убил голубей, похититель умер и сокол вернул супругов домой[438].

Внешняя душа, предстающая здесь в виде силы, воскрешение принца благодаря молоку ласточки (!) и путешествие на спине сокола, выполняющего функции духа-помощника, — все эти мотивы имеют шаманские корни.

Более явные следы шаманизма можно найти в текстах далеких от Европы стран. Я приведу здесь краткое изложение истории, записанной Анри Ноэлем в 1950-х годах в Мексике. В ней описаны два шаманских обряда:

1. Один принц задумал при помощи дьявола похитить дочь короля, в которую он влюбился. Дьявол привел его в пещеру в лесу и сказал, что через нее можно попасть в другой мир. «Что же мне нужно сделать?» — спросил принц. И дьявол ответил: «Возьми эти баночку, барабан и флейту. Как войдешь в пещеру, натри себя этим снадобьем, левой рукой бей в барабан, а правой играй на флейте. И продолжай это делать, покуда не превратишься в ягуара. Тогда отправляйся в королевский парк у леса, притворись, что твои задние лапы парализованы, и позволь тебя поймать. Тебя запрут во дворе дворца. Притворись, что спишь; спящего ягуара захотят показать принцессе. Хватай ее и беги с ней через парк и лес в пещеру, а через пещеру в другой мир». Последовав этому совету, принц смог похитить принцессу.

2. Другой человек, также влюбленный в принцессу, впал в отчаяние из-за ее похищения. Однажды он подал милостыню бедной женщине и рассказал ей о своем горе. Та предложила помочь ему и привела его к древнему полуразрушенному храму в лесу. Там нищенка зажгла свечи и благовония. «Встань в центр, — велела она ему, — и глубоко вдыхай этот дым, а когда услышишь, что я пою, подпевай мне». И они долго пели одни и те же слова:

Eli, Beli,

Subtraheli,

Oro, doro,

Ut tu soro.

Несколько часов спустя появился ангел, и мужчина почувствовал, как из его спины начали расти крылья. Ангел привел его к горе, там они вошли в пещеру и оказались в ином мире. Воспользовавшись тем, что человек-ягуар спал, они похитили его пленницу и вернулись в королевский дворец, после чего ангел исчез[439].

Если отбросить христианские элементы этой истории (дьявол, ангел), мы видим здесь шаманские церемонии погружения в транс при помощи бубна, флейты и мази. Превращение в животное здесь происходит для выполнения определенной задачи — похищения принцессы. Во втором, более христианизированном эпизоде (церемония проводится в древнем храме) на человека воздействуют посредством пения и дыма, который несчастный влюбленный должен вдыхать. В обоих случаях для путешествия в другой мир необходим «мастер». В этих историях он представлен фигурами дьявола и бедной женщины, возникшими в результате аккультурации и заменившими собой шамана из историй, значительно более древних, чем те, что записал Анри Ноэль.

Шаман танцует и бьет в бубен, призывая духов, чтобы те исцелили больного. Гравюра С. Дэвенпорта, XIX в.

Wellcome Collection

У тлинкитов, коренного народа Тихоокеанского побережья Северной Америки, есть история «Цепь стрел», где рассказывается о путешествии в загробный мир с целью вернуть мальчика, который исчез после того, как обидел Луну:

Сын вождя деревни пускал стрелы в звезду, и те превратились в лестницу, по которой он за два дня забрался на небо. Там он встретил свою бабушку, которая показала ему, где живет Луна. Там он мог найти мальчика, которого искал. Бабушка дала ему сосновую шишку, цветок аквилегии, кусок колючей коры и обломок точильного камня. Он отправился в дом Луны и услышал там горестный плач своего товарища. Он помог тому выбраться, оставив вместо него шишку, которая должна была продолжать рыдать за него, и мальчики пустились в бегство. Они пришли к бабушке, которая велела внуку: «Иди туда, откуда ты пришел сюда сперва. Думай только о своей площадке для игр». Мальчики послушались ее и вернулись к подножию лестницы. Они услышали бой барабана в доме вождя деревни, где по ним устроили поминальный пир, а затем они вернулись к своим семьям[440].

Анализируя эту народную сказку, Эльзас Йен выделил следующую структуру: утрата, путешествие в загробный мир, сон, помощник (бабушка), спасение, возвращение (магическое освобождение)[441]. По-видимому, эта история основана на типичных шаманских верованиях, но смерть мальчика была эвфемизирована и превратилась в похищение. Однако погребальный пир указывает на то, что он умер.

Теперь давайте обратимся к Гренландии. Великий исследователь полярных регионов Кнуд Расмуссен (1879–1933) записал несколько инуитских (эскимосских) сказок. В некоторых из них героем выступает шаман Авгго, который отправляется в загробный мир:

После того как Авгго посетил все места, куда часто отправлялись великие шаманы, он решил наведаться в «небесную страну мертвых». Он призвал своих духов-хранителей, и вместе с заклинаниями зазвучал его бубен. Когда духи собрались, он погрузился в транс и начал свое путешествие, устремившись в полете к горизонту, где встречались земля и небо. Там он нашел лестницу, по которой не без труда взобрался, и так оказался на великой небесной поляне. К нему и его духам устремилась толпа людей, среди них заметил он своего отца, который рассказал ему многое о мире мертвых. А когда он увидел, что ночь близится к концу, то добавил: «Теперь ты должен поспешить вернуться до рассвета, иначе останешься здесь навеки»[442].

В другой раз Авгго решил посетить страну мертвых, расположенную ниже поверхности земли. Его душа отправилась с духами-покровителями в морские глубины. Они нашли некое подобие тропы и двигались по ней все глубже и глубже, пока наконец не достигли границы между землей и морем, представляющей собой реку пены, пересечь которую можно было только прыгая по выступающим из воды камням. Его душа переправилась, поднялась на очень скользкий утес, «где мертвые часто бродили, путешествуя между землей и подземным миром», и была встречена толпой людей. Авгго открыл для себя все чудеса этой бездны, а затем вернулся[443]. В средневековых видениях, о которых мы говорили ранее, нам уже встречались некоторые из этих элементов, — например, река и мост, который в данном рассказе представлен выступающими камнями.

Как же происходил постепенный переход от шаманизма к волшебной сказке? Ответ на этот вопрос можно найти в истории «Предок, посетивший страну мертвых»:

После смерти двух ее сыновей женщина погрузилась в отчаяние, а через два дня потеряла сознание, и все решили, что она умерла. Она же в это время оказалась на дороге в страну ушедших, там заметила большую дыру в небосводе, проползла в нее и добралась до большого вращающегося камня, где услышала голос, вопрошавший: «Тот, кто прибыл сейчас, — мертвый?» Тут она увидела свою бабушку, которая крикнула ей: «Ты должна ответить, что ты не умерла, что прибыл живой человек». Чуть дальше тот же вопрос прозвучал вновь, и она дала такой же ответ. Затем она вошла в дом, где были ее сыновья, ноги их были вморожены в лед, потому что она слишком сильно их оплакивала. «Это твои слезы покрыли наши ноги и превратились в лед», — сказали они ей. Бабушка предложила ей вернуться домой, и женщина неохотно согласилась. Она вновь прошла мимо теперь уже неподвижного камня и добралась до отверстия, ведущего в небеса. Там она встретила своего земляка, который тоже полз в небо. Она стала подталкивать его обратно и заставила вернуться домой. В окно она увидела, что тело этого человека лежит на земле, и люди считают его мертвым. Но поскольку она вернула его душу, тело ожило. Затем душа женщины возвратилась в ее собственное тело, и она воскресла[444].

Хотя в тексте это и не говорится напрямую, но женщина действует как шаман, возвращающий душу из загробного мира. Первобытное верование скрыто, и в тексте появляется мотив, известный фольклористам под названием «ребенок возвращается из мертвых» (AT 769), в котором матери является умерший ребенок, согбенный под тяжестью большого кувшина, и объясняет ей, что кувшин наполнен слезами, которые она проливает по нему и которые причиняют ему страдания. В старинной скандинавской балладе «Суженый в могиле [Оге и Эльсе] (Fæstemanden i Graven (Aage og Else))» умерший жених возвращается, чтобы попросить невесту перестать его оплакивать:

Всякий раз, когда ты плачешь обо мне

И сердце твое полно тоски, —

Мой гроб наполняется

Сгустками алой крови.

<…>

Всякий раз, когда ты мне поешь

И в душе твоей свет и радость, —

Моя могила покрывается

Гирляндой розовых лепестков[445].

Из этого краткого рассказа о следах шаманизма в народных сказках мы узнали, что в сказках загробный мир был заменен на потусторонний, что мир этот граничит с нашим, что герою нужны помощь и совет и что животные играют важную роль — как средства передвижения (волшебный конь, орел) или как советчики. Герой понимает язык животных, что само по себе свидетельствует о его избранности.

Глава 11. Переживания на грани жизни и смерти (внетелесные и околосмертные)

С точки зрения современной науки видения считаются продуктом диссоциативных состояний или внетелесных переживаний, ВТП (OBE)[446], возникающих, когда сознание отключается во время сна, обморока, комы или в кататоническом состоянии, либо вследствие околосмертных переживаний, ОСП (NDE)[447]. В 1943 году Джордж Тайрелл[448], автор концепции внетелесных переживаний, увидел в подобных переживаниях доказательство существования жизни после смерти. В Средние века, если исключить истории авторства мистиков[449], ВТП обычно объяснялись болезнью человека. Психиатр Филипп Валлон отмечал:

В целом мы наблюдаем, что, если испытуемый находится на грани смерти, в состоянии аноксии (отсутствия кислорода в организме), наши данные подтверждаются, тогда как при простом снижении уровня сознания, достигнутом при помощи медитативных техник, результаты часто бывают ложными. И чем глубже такое бессознательное состояние, тем точнее оказывается информация[450].

С точки зрения психоанализа видение — это проекция психического содержания за пределы нашей системы пространственной ориентации. Однако, по данным нейронаук, мозг способен проявлять электрическую активность на ранней стадии клинической смерти[451], что может объяснять аутоскопические галлюцинации[452] и опыт дискорпорации (разъединения с физическим телом).

Болезнь и смерть. Картина Д. Аланена.

Photo National Gallery Collection / Ateneum Art Museum / Jenni Nurminen

Отметим, между прочим, занятную лингвистическую деталь: в ситуациях, когда люди становятся жертвами аварий или других несчастных случаев, на помощь приходит команда реаниматологов. Интересно, что существовавший в XVI веке французский глагол ranimer впоследствии заменили на reanimer, что означает «восстановить жизненные функции и вернуть в сознание». Этот глагол был образован путем добавления к корню anima (душа) приставки re (назад, повторно и т. д.), что придает этому слову особую глубину и позволяет интерпретировать его как «вернуть душу в тело», то есть вернуть к жизни, воскресить.

В настоящее время наука считает, что видения путешествий в другие миры являются продуктом диссоциативного состояния сознания, однако случай Годескалька не укладывается в данный контекст, если только не допустить вполне возможный (психосоматический) эффект воздействия разума на физическое тело. Это подтверждается многочисленными примерами людей, отмеченных стигматами: с XIII века до нашего времени «зафиксированы имена более 350 человек, имевших стигматы, большинство из которых женщины»[453].

Есть множество историй, отражающих рассказ человека, который испытал ощущение выхода из тела. Например, подобное испытал и описал Эрнест Хемингуэй, раненный снарядом во время Первой мировой войны. Он рассказал о пережитом опыте в полуавтобиографическом романе «Прощай, оружие!»: «Я попытался вздохнуть, но дыхания не было, и я почувствовал, что весь вырвался из самого себя и лечу, и лечу, и лечу, подхваченный вихрем. Я вылетел быстро, весь как есть, и я знал, что я мертв и что напрасно думают, будто умираешь, и все. Потом я поплыл по воздуху, но вместо того, чтобы подвигаться вперед, скользил назад. Я вздохнул и понял, что вернулся в себя»[454].

Из множества описаний этого явления я выбрал и хотел бы привести здесь рассказ Кристель Канен-Кайо, которая говорит о том, что после автомобильной аварии ей казалось, что она видит себя сверху, находясь над своим телом. После второй комы, в которой она пробыла четыре недели, у нее сохранилось воспоминание еще об одном выходе из тела. В тот момент она ощущала наполненность и отсутствие страданий. Она находилась у входа в светящийся, манящий ее к себе туннель, но была связана с телом некой нитью, и перед ней стоял выбор: держаться за нее и вернуться в тело или отпустить ее и уйти[455].

Изыскания Рэймонда Моуди

После выхода чрезвычайно успешной книги Рэймонда Моуди «Жизнь после жизни» многие исследователи стали изучать явления, связанные с болезнями и несчастными случаями, которые приводят человека в состояние кататонии или комы, когда пострадавшие видят, что они покинули свое тело или даже отправляются в загробный мир. На основании трехсот собранных им свидетельств Моуди выделил ключевые элементы этих рассказов: пострадавший слышит неприятный звук, после чего быстро проходит через туннель, который одни люди видят темным, а другие — светящимся. Появляется существо из света, которое люди идентифицируют как ангела. Перед глазами пострадавших вспышкой проносится вся их жизнь, после чего появляется линия, отделяющая их земную жизнь от последующей. Но их принуждают вернуться в тело, — как правило, они делают это весьма неохотно. Эти рассказы, по сути, не новы: множество средневековых текстов содержат удивительные параллели этим описаниям.

Немногие специалисты по ОСП знают об этом или учитывают это в своих исследованиях, поскольку изучение диахронической перспективы не входит в сферу их интересов. Их книги направлены на то, чтобы показать, что смерть — это не конец, и дать читателям утешение и надежду. Однако еще в XII веке в Исландии считалось, что умершие могут возвращаться к своим семьям и пировать вместе с ними. И в основе этих представлений лежат те же самые идеи.

Рэймонд Моуди выделяет следующую структуру околосмертных переживаний:

Человек умирает, и в тот момент, когда его физическое страдание достигает предела, он слышит, как врач признаёт его мертвым. Он слышит неприятный шум, громкий звон или жужжание, и в то же время он чувствует, что движется с большой скоростью сквозь длинный черный туннель. После этого он внезапно понимает, что находится вне своего физического тела, но все еще поблизости от него, видит свое тело со стороны, как посторонний наблюдатель. С этой точки он наблюдает за попытками вернуть его к жизни, находясь в состоянии эмоционального потрясения.

…К нему приходят души других людей, чтобы встретить его и помочь ему. Он видит души уже умерших родственников и друзей… В какой-то момент он обнаруживает, что приблизился к некоему барьеру или границе, составляющей, по-видимому, раздел между земной и последующей жизнью. Однако он обнаруживает, что должен вернуться обратно на землю, что час его смерти еще не наступил. В этот момент он сопротивляется, так как теперь он познал опыт иной жизни и не хочет возвращаться…

Позднее он пытается рассказать обо всем этом другим, но ему трудно это сделать. Прежде всего ему трудно найти в человеческом языке адекватные слова для описания этих запредельных событий. Кроме того, он сталкивается с насмешками и перестает рассказывать о своем опыте другим людям. Тем не менее пережитые события оказывают глубокое влияние на его жизнь и особенно на его представление о смерти и ее соотношении с жизнью[456].

Медиевисты[457] не удивятся, читая Моуди, поскольку почувствуют, что находятся в хорошо знакомой им среде: в литературе жанра видений и откровений. В Средние века термин visio имел другой смысл, нежели сегодня. Он означал состояние экстаза (от греч. ἐκ, «наружу», + ἵστημι, «стоять, быть вне себя»), то есть выхода души из тела (raptus extra corpus), и вместе с тем состояние откровения[458]. Душу провидца уносила ввысь птица (как в видениях Альберика, Бальдария и монаха из Воселя), ангел или архангел, и в текстах прямо говорится in extasi raptus (унесенный в экстазе), raptus in spiritu (унесенный духом) и о том, что душа его парила над телом. В своей «Книге видений» Отлох Санкт-Эммерамский вложил в уста человека, погрузившегося в транс, такие слова: «Я чувствовал, что действую не телом, но духом» (non carnaliter sed spiritualiter agi sentirem)[459].

Таким образом, Моуди и его последователи обозначили ряд мотивов, часть которых была перечислена выше; они напоминают нам описания путешествий за пределы этого мира. Однако эти исследователи не учитывали в своей работе средневековые видения: Моуди был знаком лишь с видением Дрихтхельма. Схожесть мотивов средневековых видений с мотивами ОСП свидетельствует о том, что видения нельзя свести к религиозным нарративам, что это не просто набор заимствованных из Библии и апокрифических текстов описаний, а что эти повествования выступают предшественниками современных историй о пережитом околосмертном опыте. В этом смысле их нельзя считать выдумкой, и они заслуживают внимания клинических психологов и специалистов по танатологии.

Умирающий человек в окружении фантастических и мифологических персонажей. Гравюра неизв. худ.

Wellcome Collection

Исследование Карлиса Осиса и Эрлендура Харальдсcона

Карлис Осис и Эрлендур Харальдcсон провели исследование околосмертных переживаний[460] на базе корпуса из трехсот рассказов, записанных врачами и медсестрами в Северной Америке и Индии. Оба исследователя занимались статистическим анализом, который интересен нам в нескольких отношениях; ниже я кратко изложу его результаты:

— У 80% этих людей были видения загробной жизни.

— 18% видели уже умерших людей или религиозные фигуры.

— Из 100 пациентов 18 видели живых людей, 47 — умерших, а 35 — религиозных деятелей.

Что касается явлений в этих видениях, то в 90% случаев люди видели умерших близких, то есть членов семьи или друзей. В 65% те представали, чтобы сопроводить пациента в загробный мир. Реакция пациентов на это была положительной в 72% случаев и отрицательной — в 28%. Если человек реагировал на появление умершего близкого положительно, то он не хотел, чтобы его душа возвращалась обратно в тело. Большинство случаев такого сопротивления было зафиксировано в Индии, но были там и примеры обратного: индиец с университетским образованием, который восстанавливался после мастоидита и готовился в тот день к выписке из больницы, вдруг закричал: «Здесь кто-то в белом! Я не пойду с ним!» Но через пять минут констатировали его смерть[461].

С другой стороны, маленькая девочка, страдавшая от врожденного порока сердца и находившаяся в критическом состоянии, рассказала, что видела свою мать, которая принесла ей красивое белое платье, похожее на то, что у нее было. Мать выглядела счастливой и уговаривала девочку встать и пойти с ней, потому что была готова взять ее с собой в путешествие. Это видение принесло девочке огромное утешение и успокоение перед смертью, которая наступила через четыре часа[462].

Многие рассказы подтверждают то, что религиозные убеждения человека играют решающую роль в испытанных им околосмертных переживаниях. Один мужчина, получивший тяжелую травму головы, рассказал своему пастору следующее:

Я был с Господом. Я ехал сквозь пространство в небесной колеснице навстречу свету, который становился все ярче по мере моего приближения. Я остановился у ворот города неописуемой красоты. Меня окружили ангелы и мои близкие… Но в тот момент, когда меня должны были провести через жемчужные врата, двое небесных существ остановили меня. «Ты не можешь пройти, — сказали они. — Ты должен вернуться»[463].

Иоанн видит новый Иерусалим. Иллюстрация неизв. худ.

The Rijksmuseum

Увиденный им город вызывает в памяти описание Небесного Иерусалима, и этот рассказ четко отражает христианское воспитание пациента. В отчете Ральфа Уилкерсона о свидетельстве христианина-плотника, перенесшего сердечный приступ и ошибочно признанного мертвым, также упоминается сияющий город и яркий свет, исходящий с правой стороны от трона Иисуса. Далее пациент рассказал вот что:

Затем произошла странная вещь. Мое внимание обратилось к больнице, и я увидел свое тело, лежащее на кровати… Я спросил Иисуса, что мне делать. Он ответил мне вопросом: «Что ты хочешь делать?» Я сказал, что хотел бы остаться с Ним. Но если Он будет со мной и даст мне возможность исполнить служение, какого мне еще не доводилось исполнять, то я выбрал бы вернуться на Землю[464].

Таким образом, сравнение американцев и индийцев показывает, что каждый человек видит божеств, соответствующих его религии, это отражает влияние культурной и религиозной среды, а также личной истории пациента.

Параллели, которые можно найти между видениями и ОСП/ВТП, весьма удивительны:

• Отделение души от тела.

• Душа покидает этот мир, часто проходя через тьму к свету.

• Она попадает в мир, состоящий из одного или нескольких пространств.

• Там она встречает людей, некоторые из них окружены сиянием.

• Эта встреча доставляет ей огромную радость.

• Душа не может оставаться в этом ином мире.

• Она неохотно возвращается в свое тело.

Часто к этому добавляются и другие детали:

• Душа слышит великолепную музыку.

• Она видит реку.

• Ее охватывает чувство умиротворения.

• Время останавливается.

• Этот опыт невозможно передать словами.

• Рассказчик сталкивается с недоверием со стороны очевидцев[465].

При этом важно учитывать и существенные различия между средневековыми видениями и современными околосмертными переживаниями. Эти различия на самом деле отражают эволюцию мышления или менталитета с течением времени. Из нынешних рассказов пропали такие образы, как взвешивание душ, ад, чистилище, черти и адские муки[466]. Это связано с тем, что религия утратила свое влияние. Кроме того, со времен эпохи Просвещения богословы стали всё меньше говорить о наказаниях, ожидающих нас в загробной жизни, тогда как в средневековых проповедях и назидательных рассказах они играли ключевую роль. Сегодня куда большее значение получили индивидуальность и самостоятельность, и потому человек, находящийся на пороге смерти, может в одиночку пройти через тьму к свету, тогда как в средневековых видениях ему требовался проводник. Еще одно различие состоит в том, что в современных околосмертных и внетелесных переживаниях перед оказавшимися на пороге смерти людьми за долю секунды проносится вся их жизнь. В средневековых рассказах подобного не встречается.

Сравнение результатов исследований ОСП с материалами средневековой литературы откровений показывает, что мы имеем дело с одним и тем же явлением, которое воспринималось и воспринимается по-разному из-за изменений менталитета, произошедших за столетия, отделившие начальную и конечную точки этой линии. Каждая эпоха фиксирует опыт, переживаемый людьми, по-своему. То есть здесь мы видим вариации, адаптированные не к локальным и региональным (то есть пространственным) особенностям, но к особенностям временным.

Родство между переживаниями людей, оказавшихся на пороге смерти (in hora mortis), и средневековыми текстами неоспоримо и свидетельствует — если это вообще требует доказательств — о единстве человеческого разума, или «единстве психических явлений» по определению Макса Вундта[467]. Образ Бога постепенно менялся: на смену Богу, каравшему нарушителей его закона, пришел Бог доброты и милосердия. Сегодня религия апеллирует к другим чувствам, прежде всего к нашей потребности в надежде. Благодаря этой любопытной инверсии мы видим возвращение языческих представлений: иной мир перестал быть ужасным местом; умирая, мы лишь переходим от одной формы жизни к другой и вновь встречаемся со своими близкими, живущими теперь в том мире, во что верили еще наши далекие предки (о чем свидетельствуют истории о выходцах с того света и обычай приносить на могилы еду и питье). Мы, можно сказать, вернулись в те времена, когда воспоминания формировались архетипами, что вряд ли удивит сторонников концепций архаической или даже генетической памяти.

Исследование Хуберта Кноблауха

В результате исследования, проведенного на базе большого корпуса свидетельств об околосмертных переживаниях, собранных в Германии, где учитывались такие параметры, как историческое противостояние между Востоком и Западом, а также другие важные факторы, Хуберт Кноблаух показал, что структура этих рассказов варьируется в зависимости от культурных и социальных условий. Результаты своего исследования он представил в виде таблицы:

Эта таблица показывает, что околосмертный опыт воспринимался как положительный на Западе (59% отмечали чудесные ощущения) и как отрицательный на Востоке (60% сообщили об ужасных ощущениях). Религия также сыграла свою роль, хотя и довольно скромную: 22% людей, получивших опыт ОСП, укрепились в своей вере, тогда как 28% пришли к выводу, что после смерти ничего не будет.

Исследователи предложили научную интерпретацию этого явления, на которую ссылается в одном из интервью французский философ Эдгар Морен[468]. В одном из исследований ОСП[469] отмечается, что 20% людей, перенесших сердечный приступ, испытали подобные переживания. Социолог Хуберт Кноблаух ссылается на эксперимент, проведенный учеными Мичиганского университета на крысах: в течение тридцати секунд, отделяющих остановку сердца от смерти мозга, в мозгу наблюдалась активность, более интенсивная, чем в обычном состоянии бодрствования. Было зарегистрировано увеличение гамма-волн — частот мозга, связанных с высшими состояниями сознания, что доказывает способность мозга к высокоорганизованной электрической активности в фазе, предшествующей клинической смерти.

Это наблюдение может объяснить видения людей, оказавшихся на пороге смерти: воспроизведение жизни в сжатом виде и встречи с близкими людьми. Такая электрическая активность мозга, по-видимому, позволяет высвободиться бессознательному, которое проецирует в этот момент то, что для него важно. Из-за этого в видениях появляются религиозные элементы, и поэтому они могут различаться в зависимости от культуры.

Напоследок отметим еще одну деталь: видения и ОСП основываются на определенных представлениях о душе или духе как о сущности, способной покидать тело. Очень похожие представления есть и в шаманизме или в трансовых практиках.

Итак, то, что наука определяет как «необычные состояния сознания»[470] (определение, пришедшее на смену «болезням, вызывающим видения» или «коме, сопровождаемой ОСП»), может объяснять опыт выхода из тела и путешествий в загробный или иной мир. И здесь напрашивается проведение еще одного исследования, основы которого уже были заложены Парижской больницей Святой Анны в сотрудничестве с Институтом этнологии Страсбургского университета в рамках программы «Антропология транса». Такое исследование могло бы охватить самые разнообразные феномены: явление Девы Марии, святых или призраков, похищение инопланетянами, полтергейст, предвидение, случаи раздвоения личности, околосмертные переживания, встречи с «маленьким народцем», а также с инкубами или суккубами и тому подобное — иными словами, весь спектр всевозможных видений.

Заключение

Теперь, когда мы подошли к завершению исследования, которое позволило нам преодолеть долгий путь от Античности до наших дней и собрать ряд очень показательных свидетельств, можно сделать некоторые выводы.

Все тексты, отражающие соответствующий опыт, будь то описания путешествий провидцев в загробный мир или изложение современных околосмертных переживаний, свидетельствуют о том, что загробный мир существует и что есть и другие миры, кроме него; о том, что человек может отправиться туда духом или во плоти и что смерть — это не конец. Эта идея сконцентрирована в народных сказках и легендах, хотя в сказках смерть часто эвфемизируется, а в легендах «реальность» описывается так, как ее воспринимают и интерпретируют очевидцы. При этом сказывается устная традиция: истории в многочисленных пересказах теряют одни элементы, приобретают другие и могут как приближаться к мифологии или религии, так и отдаляться от них.

Поражает устойчивость и долговечность идеи, лежащей в основе этих представлений. Кроме того, я уже упоминал о сходстве между опытом людей в трансе и опытом тех, кто оказался на грани смерти в результате несчастного случая. Современные нейронауки, психиатрия и психология имеют все возможности для того, чтобы пролить на это новый свет.

Выявленные в процессе моего исследования убеждения частично объясняются (безумной?) идеей о том, что смерть — это лишь переход из одного состояния или мира в другой, а не уход в небытие. Приведенные здесь тексты несут в себе надежду, которая чудесным образом отражается и в средневековых ле, и в народных сказках: человеку, с которым обошлись несправедливо, который был ранен или покинут, могут оказать помощь сверхъестественные существа, воплощающие в себе веру в высшие силы. Эта помощь приходит от Бога, ангелов, святых или, в более мирском варианте, фей. Таким образом, литература говорит нам о том, что человек не одинок и никогда не должен терять надежду, потому что отчаяние — худшее из зол.

Приведенные мной тексты (не претендующие на полноту такого рода примеров) имеют современное продолжение в виде романов, героического фэнтези и художественных фильмов. Тема околосмертных переживаний оказалась очень привлекательной для писателей и кинематографистов, что популяризировало подобные явления. В 2009 году Гейл Форман опубликовала роман «Если я останусь» — историю молодой женщины, впавшей в кому после аварии, унесшей жизни ее родителей и брата. Она покидает свое тело и наблюдает за жизнью родных и друзей. И перед ней встает дилемма: уйти в загробный мир к родителям и брату или остаться жить с другими близкими людьми.

Роман Бернара Вербера «Танатонавты» (Les Thanotonautes, 1994) начинается с переживания героем внетелесного опыта: попав в аварию, Майкл покидает свое тело, а затем возвращается в него. Далее встает задача составить карту загробного мира. Жан Брессон преодолевает первую коматозную стену и проходит две первые территории — синюю и черную. Второму танатонавту удается пройти через красную стену и т. д. Исследователи загробного мира преодолевают испытания и трудности, их поиски сопряжены со множеством опасностей. Во «Властелине колец» Дж. Р. Р. Толкин описывает противостояние хоббитов, населяющих Средиземье (скандинавский Miðgarðr!), и абсолютного зла, олицетворяемого Сауроном, приспешники которого — чудовищные создания, вызывающие в памяти образы дантовского ада.

В очень необычном романе «Врата ада» (La Porte des enfers), на написание которого Лоран Годе вдохновил Вергилий, рассказывается следующее:

Чтобы вернуть своего погибшего сына, Маттео под руководством старого больного священника, падре Мадзеротти, спускается в подземный мир. Профессор подсказал им, где в Неаполе можно найти вход туда, и двое мужчин отправляются в путь. Через час блужданий в темноте они оказываются в гроте, где брезжит слабый свет. Двигаясь дальше, они попадают в Вопящий лес, кусты и деревья которого покрыты колючками, царапающими путников. Затем они слышат вопли, и их атакуют бесплотные сущности. Выйдя из леса, они оказываются перед гигантскими воротами — Вратами в Нижний мир. Старый священник умирает, и теперь уже его тень ведет Маттео по равнине, «поросшей черной травой». Они доходят до реки Слез и переходят ее, после чего взбираются на холм из черного шлака и видят оттуда мертвецов. Затем тень падре Мадзеротти ведет Маттео к высокой скале, в которой пробит вход. Перед ним растут кровавые кусты, через которые нужно пробраться, чтобы попасть в грот, ожидающий будущих мертвецов.

Выбравшись из него, они оказываются на террасе, с которой открывается вид на бескрайнюю равнину. В центре ее на возвышении стоит цитадель мертвых. Их внимание привлекает все нарастающий шум: его производят мертвецы, среди которых Маттео находит и своего сына. Он хватает его и возвращается тем же путем, каким пришел, но около выхода силы его покидают. Тогда падре Мадзеротти объясняет: «Смерть не даст тебе отсюда уйти. Ты похитил у нее тень, она требует взамен твою жизнь». Священник забирает ребенка, проходит через ворота и возвращается к жизни, а перед Маттео врата закрываются[471].

Читателю несложно будет заметить сходство этого романа со средневековыми видениями: река, долина, гора, те же пейзажи, а Вопящий лес с острыми шипами напоминает поле, которое нужно пересечь Годескальку. Именно так, по тысяче каналов, передаются образы и описания загробного мира. Стоит ли еще раз обратить ваше внимание на очевидную близость этого выдуманного мира к представлениям шаманизма? А сюжетная линия с поиском и вызволением души из ада — что это, как не сюжет мифа об Орфее?

Танец смерти. Гравюра неизв. худ. из «Нюрнбергской хроники» Х. Шеделя, 1493 г.

Bavarian State Library

Рэндалл Уоллес обратился к теме околосмертного опыта в фильме «Небеса реальны» (Heaven Is for Real, 2014). Сын пастора после операции говорит, что видел рай и Христа. Кроме того, он встретил родственников, о которых прежде и не слышал.

Роман Кадзуми Юмото «Путешествие к берегу» вдохновил режиссера Киёси Куросаву на создание одноименного фильма (2015). Вот его сюжет. Погибший рыбак возвращается к своей жене и рассказывает ей о том, как после смерти путешествовал по Японии, равно сочувствуя живым и мертвым. Он зовет ее поехать с ним, чтобы и она смогла увидеть то, что видел он. Идея того, что мертвые могут покидать загробный мир и возвращаться к тем, кто был им дорог, отсылает нас к описаниям околосмертных переживаний, в которых часто встречается подобная деталь. У фильма «Путешествие к берегу» гораздо более мрачный тон, чем у другой работы Куросавы, «Реальность. Идеальный день для плезиозавра» (2013), где пересказывается миф об Орфее и Эвридике, но они меняются ролями: героиня, Коити, возвращает к жизни мужа, находящегося в коме.

Итак, мы видим один и тот же древний и неустанно обновляемый набор верований и убеждений, которые адаптируются к местной культуре, но строго сохраняют свою структуру — меняются только парадигмы. Так постоянно создается новая мифология, свидетельствующая о том, насколько сильно увлекает и волнует человека неизведанное, самой прекрасной иллюстрацией которого остается смерть.

Приложение 1. Указатель знаков, символов и примет

В прежние времена люди видели знаки во всем: в птицах (aves ominales), людях, которых встречали (священник, проститутка и т. д.), животных (лиса, волк и т. д.), в несвоевременных природных явлениях (гром зимой), знаком могли быть сон, чихание и т. д. Филипп Вальтер говорит: «Даже у необразованных людей может быть своя система расшифровки мироустройства, основанная на наблюдениях. Люди прежде всего верят в то, что во вселенной действует универсальная система аналогий… То есть в основе верований лежит аналоговый код»[472]. Иоанн Солсберийский (ум. 1180) много рассуждает об этом в своей работе «Поликратика». Пьер де Блуа (ум. ок. 1200) в одном из писем (Epistola 65) приводит список неблагоприятных (infaustus) знаков (туда входят сны, встреча с зайцем, растрепанной женщиной, горбуном и т. д.), а проповедник Бертольд Регенсбургский (ум. 1272) пишет: «Для тех, кто верит в дурные приметы, встретить волка будет хорошим знаком, хотя зверь этот всем вредит… При этом встретить священника, рукоположенного в сан, будет приметой плохой»[473].

Аист

Если аист не сидит на яйце до вылупления птенца, то умрет известный в том краю человек (Германия)[474].

Белье

Если белье, принадлежащее умершему, не выстирать сразу, то он не сможет обрести покой (Германия).

Блуждающие огоньки

Бегство от блуждающих огоньков на кладбище предвещает смерть (Бретань).

Ворон и ворона

Когда хозяин или хозяйка дома больны, а над дымоходом или домом, где лежит больной, прокаркал ворон, то это верный знак, что от той болезни человек умрет (Distaff Gospels, § 96).

Бретонцы верят, что каждым домом ведают два ворона, которые могут предсказывать жизнь и смерть (Финистер; Cambry, Voyage, III, 48).

Если один ворон пролетает над домом, в этой семье умрет женщина; если два ворона — мужчина (Германия).

Если ворон постучит в окно больного, этот человек умрет (Германия).

Если ворон ударится о крышу дома, в этот дом придет смерть (Франция).

Ворон, каркающий над домом, предвещает смерть (Owen, Welsh Folk-Lore, 304).

Когда кто-то идет на собрание и слышит слева карканье ворона, это значит, что один из участников этого собрания будет убит (Ирландия; Abercromby, Irish Bird-Lore, 65–66).

Если на дом, в котором лежит больной, усядется ворон или ворона и закаркает, то больной умрет (Германия).

Услышать, как ворона каркает дважды, — к смерти мужчины, трижды — к смерти женщины (Франция; Mozzani, Livre, 509).

Вороны, летающие вокруг дома, — предвестники раздора и смерти (Тироль).

Когда ворона каркает возле дома, в котором кто-то болен, она говорит: «Я жду тебя, я заберу тебя!» (Бретань; Mozzani, Livre, 509).

Если около дома закричит ворона, то это предвещает смерть, но не человека, а животного (Хемниц, Германия; Гримм «Германская мифология», III, 450).

Гадания и предсказания

В День Всех Святых нужно бросить в воду столько кусков хлеба, сколько человек в семье; тот, чей кусок хлеба камнем пойдет ко дну, вскоре умрет (Бретань; Rio, Voyage, 34).

В канун Нового года из теста пекут девять фигур: деньгу, колыбель, хлеб, кольцо, череп, старика, старуху, лестницу и ключ. Их раскладывают под девять тарелок, и каждый может тянуть трижды. Что попадется, то и ждет в новом году (Литва).

В канун Рождества на столе нужно сделать маленькую горку соли. Если за ночь она растворится, то в следующем году хозяин дома умрет, а если наутро соль останется в том же виде, то человек останется жить (Германия; Гримм «Германская мифология», III, 475).

Когда в первый раз в новом году пекут пироги, то делают несколько маленьких лепешек (по количеству людей в доме), каждой из которых присваивают имя и на каждой из которых пальцем проделывают дырку. На чьей лепешке дырка затянется в печи, тот вскоре умрет; а все остальные останутся (Schmidt, Rockenphilosophie).

Накануне Нового года выпекают маленькие хлебцы; каждому дают имя, и считается, что того, чей хлебец раскроется при выпечке, постигнет в этом году опасная для жизни болезнь (Германия).

В ночь на 12 ноября нужно разровнять пепел в очаге. Если к утру на нем появятся следы, ведущие к двери, то кто-то из членов семьи умрет в этом году (остров Мэн; Rhŷs, Celtic Folklore, I, 318).

В XVII веке в некоторых приходах Финистера в первый день года к источникам приносили в жертву куски хлеба, на которых были написаны имена членов семьи; по тому, утонет ли кусок или будет плавать, узнавали, умрет ли этот человек в наступающем году (Бретань; Gaidoz, Superstitions, 485).

Чтобы узнать, умрет ли человек от болезни, больного клали на землю между двумя ямами; одна символизировала жизнь, другая — смерть. По тому, в какую сторону человек повернется, определяли, выздоровеет он или умрет (Шотландия).

Солому, на которой кто-то умер, выносят и сжигают. После этого смотрят на то, чьи следы первыми появятся на пепле (от соломы): так можно узнать, кто умрет следующим — человек или животное (Гримм «Германская мифология», III, 489).

Если разложить на балке в гостиной веточки зверобоя — по одной на каждого домочадца, — можно узнать, в каком порядке жители дома будут умирать: чья веточка быстрее высохнет, тот и умрет раньше (Германия).

В День святого Матфея каждый член семьи должен бросить в ведро с водой монетку с дырочкой. Тот, чья монетка утонет, не доживет до конца года (Германия).

Нужно взять из водоема гладкие камни и бросить их через правое плечо, а затем положить на всю ночь в торфяной костер. Если больному не суждено выздороветь, то камни при ударе друг о друга издадут звон (Ирландия; Wilde, Ancient Legends, 206).

В новогоднюю ночь на печь или на раскаленную лопату клали листья барвинка. Если они высыхали и съеживались — это к удаче, если загорались — к смерти (Германия).

Если в полночь, в один из дней между Рождеством и Богоявлением, лечь между надгробиями, можно увидеть, как мимо проходят те, кому суждено умереть в этом году (Германия).

Чтобы узнать судьбу больного, его одежду бросали в колодец Гвинеда; по тому, с какой стороны она утонет, определяли, умрет он или поправится (Гебриды, Шотландия).

Тот, кто после рождественской полуночной мессы остановится у кладбища и окинет его взглядом, увидит бродящих и выбирающихся из могил покойников, а также тех, кто умрет в наступающем году. Если он увидит гроб, то умрет он сам (Германия).

Гвоздь

Если гвоздь гнется и не вколачивается в гроб, значит, вскоре умрет кто-то еще (Германия; Гримм «Германская мифология», III, 477).

Во многих домах принято вбивать гвоздь в порог, когда кто-то умирает (Германия).

Горох

Если горох на весах начнет прыгать, это к смерти кого-то из домочадцев (Нижняя Бретань; Sebillot, Folk-lore, III, 514).

Гроб

Если гроб при заколачивании издает глухой звук, значит, в том же доме скоро умрет кто-то еще (Вормс, Германия; Гримм «Германская мифология», III, 452).

Нельзя ударять концом гроба о порог дома, иначе все его обитатели умрут (Германия).

По пути следования похоронной процессии нужно ударять передней частью гроба о постаменты всех крестов, стоящих по обочинам дороги (Бретань; Ле Бра «Легенда о смерти», I, 295–296).

Нельзя заколачивать гроб новорожденного ребенка, иначе у его матери больше не будет детей (Ирландия; Wilde, Ancient Legends, 214).

Со столяром, изготавливающим гроб, нельзя торговаться, иначе умерший не упокоится (Пфорцхайм, Германия; Гримм «Германская мифология», III, 455).

Гробовая доска (Leichenbret(t))[475]

Если гробовая доска упадет, а кто-то этого не услышит, то он умрет в течение трех дней (Германия; Гримм «Германская мифология», III, 473).

Гром

Если гром гремит в воскресенье, кто-то из прихожан умрет в течение недели (Франция; Thiers, Traite, V, 3).

Дверь

Три стука в дверь предвещают смерть (Бретань). То же самое в Ирландии, если стук раздается в полночь три ночи подряд. В Шотландии считается, что три удара должны повторяться через равные промежутки времени, одну или две минуты (Gregor, Notes, 203).

Двери домов, мимо которых проходит похоронная процессия, должны быть закрыты, чтобы покойник не смог в них укрыться (Германия).

Нужно закрыть дверь за покойником и оставить кого-то охранять дом, иначе вскоре случится новая смерть (Германия).

Дом не должен оставаться пустым во время похорон, иначе дух покойного, который, как считается, сопровождает свое тело до кладбища, останется сторожить его (Бретань; Ле Бра «Легенда о смерти», I, 298).

Когда тело покойного выносят из дома, кто-то должен трижды постучать в закрытую дверь, чтобы покойник не вернулся (Германия).

Доски

Если плотник слышит, как шевелятся доски в его мастерской, ему придется делать гроб на следующий день (Бретань; Rio, Voyage, 26).

Еда

Если больной, приняв причастие, попросит поесть, то он умрет; если попросит попить — выздоровеет (Хемниц, Германия).

Тот гость, который первым возьмет себе порцию каши в праздничный день, умрет раньше других (Норвегия; Liebrecht, Volkskunde, 337).

Запах

Если в доме пахнет свечами, это значит, что скоро одного из его хозяев похоронят (Бретань; Ле Бра «Легенда о смерти», I, 9).

Звезда

В том доме, за который упадет звезда, вскоре кто-то умрет (Германия; Гримм «Германская мифология», III, 477).

Вечером перед самой смертью человека его звезда падает; если рано подняться на следующее утро, можно увидеть, как она восходит вновь (Германия).

Когда видишь, что с ночного неба падает звезда, можешь быть уверен, что умер кто-то из твоих друзей, потому что у каждого на небе есть своя звезда, которая падает, когда он умирает (Франция; Distaff Gospels. Германия).

Если видишь над домом двенадцать звезд, можешь быть уверен, что в эту ночь там оплакивают чью-то смерть (Harou, Meteores, 140).

Зевота

Когда из двух человек один зевает, часто думают, что он скоро умрет (Исландия; Liebrecht, Volkskunde, 370)[476].

Зеркало

Если падает зеркало, это предвещает смерть (Германия).

Змея

Кто убьет около своего дома змею, тот умрет в том же году (Германия).

Если змея переползает через большой тракт, вскоре по нему повезут покойника (Норвегия; Liebrecht, Volkskunde, 326).

Знаки и предзнаменования

Последний, кого умирающий назовет по имени на смертном одре, умрет следующим (Англия; Mozzani, Livre, 1, 156).

Если оставить рот покойника открытым, он вернется за кем-то из родни (Германия).

Если одна из рук покойника или его саван остаются теплыми, вскоре в семье случится еще одна смерть (Германия).

Если тело покойного долго не застывает, кто-то из членов семьи или домочадцев последует за ним в течение трех месяцев или года (Германия). Считалось, что все это время он мог оставаться живым или что он собирается вернуться.

Если тело покойного не окоченело, это предвещает еще одну смерть в доме (Шотландия; Gregor, Notes, 210. Ирландия; Kinahan, Notes on Irish Folk-Lore, 106).

Если мертвец, лежа на соломе, вздохнет, если его тело останется гибким, если в рот умершему попадет лента, ткань, край савана, если мертвец откроет глаза (это называется мертвым взором), то кто-то из его родственников вскоре последует за ним (Бретань, Германия; Гримм «Германская мифология», III, 463).

Если у мертвеца красное лицо, значит, вскоре за ним последует кто-то из его друзей (Schmidt, Rockenphilosophie, V, 4).

Если пальцы и руки умершего остаются мягкими, а лицо бледнеет или если у него опускается голова, то вскоре в семье случится еще одна смерть (Германия).

Если у покойного дружелюбное выражение лица, значит, вскоре он вернется за кем-то из семьи или деревни (Германия).

Если покойник улыбается, он заберет с собой кого-то из близких (Германия).

Если глаза умершего закрываются с трудом, то ему предстоит долгое время находиться в чистилище (Бретань).

В Плордене (Финистер), если левый глаз покойного не закрывается, одному из его близких родственников грозит скорая смерть (Бретань; Cambry, Voyage, II, 169).

Если кто-то не закрыл глаза покойному сразу и после они не хотят закрываться или открываются вновь, даже если это только один глаз, и кажется, что умерший смотрит, это значит, что он ищет, кого из родных забрать с собой (Германия).

Если невеста упадет после того, как за ней пришли, это значит, что ее третий или четвертый ребенок умрет (Эстония; Гримм «Германская мифология», III, 487).

Кто из новобрачных первым уснет, тот первым и умрет (Эстония; Гримм «Германская мифология», III, 488).

Тот из супругов, кто первым заснет в день свадьбы, умрет раньше (Норвегия; Liebrecht, Volkskunde, 326).

Кто из новобрачных первым встанет с постели, тот первым и умрет (Хемниц, Германия; Гримм «Германская мифология», III, 450).

Кто из новобрачных первым заснет в брачную ночь, тот умрет первым (Пруссия, Австрия).

Кто из супругов первым потеряет обручальное кольцо, тот первым и умрет (Германия; Гримм «Германская мифология», III, 461).

Человек, который сидит в церкви бледный, скоро умрет (Норвегия; Liebrecht, Volkskunde, 327).

Сверчок своим стрекотанием, собака своим лаем и сова своим уханьем предвещают смерть (Пфорцхайм, Германия; Гримм «Германская мифология», III, 455).

Сова — это ведьмовская птица, которая своим уханьем возвещает о смерти (Тироль; Heyl, Volkssage, 786).

Когда человек умирает, солому из его постели сжигают на улице и внимательно следят, куда пойдет дым: именно там случится следующая смерть (Тироль; Heyl, Volkssage, 782).

Если во дворе петух или курица таскает за собой соломинку, значит, скоро в доме кто-то умрет; пол обреченного зависит от того, к петуху или к курице прицепится солома (Эстония; Гримм «Германская мифология», III, 491).

Черепица, упавшая с крыши, предвещает смерть в доме (Тироль; Heyl, Volkssage, 782).

Если в доме поют сверчки, кто-то из домочадцев скоро умрет (Zingerle[477], Sitten, nr. 374).

Если блуждающие огоньки приближаются к дому, кто-то из его обитателей вскоре умрет (Zingerle, Sitten, nr. 378).

У кого из рук выпадет ложка, тот скоро умрет (Zingerle, Sitten, nr. 392).

Если в доме ризничего ключи зазвенят сами по себе, в ту же ночь кто-то умрет (Zingerle, Sitten, nr. 394).

Три стука в дверь предвещают смерть в следующие три года (Zingerle, Sitten, nr. 406).

Если картина падает со стены, когда человек болен, то жить ему осталось недолго (Zingerle, Sitten, nr. 408).

Если кто-то увидит призрачное погребение после ангельской молитвы, то тот, кого он увидит идущим за похоронными дрогами, умрет (Zingerle, Sitten, nr. 415).

Зуб

Зубная боль, которая длится три часа после полудня, предвещает смерть близкого родственника; а если зуб болит в тот момент, когда ты видишь дурное предзнаменование, это тебе суждено умереть (Бретань; Le Calvez, Basse-Bretagne, 90).

Если зуб выпадет на кладбище в тот момент, когда ты видишь призрака, это знак верной смерти (Бретань; Le Calvez, Basse-Bretagne, 90).

Увидеть во сне, что выпал зуб, — к большому несчастью или смерти самого сновидца либо члена его семьи (Германия).

Имя

Мертвого нельзя называть по имени, а то призовешь его.

Источник

В замке Куси в Пикардии так называемый Источник Смерти пересыхает, когда умирает владелец замка (Berenger-Feraud, Superstitions, III, 302).

В Плугастель-Дауласе прийти к источнику Святого Лангиза, покровителя умирающих, и обнаружить, что он пересох, означает, что час больного пробил (Sebillot, Folk-lore, II, 239).

Если, наклонившись над Источником Смерти (Feunteun an Ankou), увидишь вместо своего лица череп, значит, ты скоро умрешь (Бретань; Rio, Voyage, 33).

Кайло

Если у гробовщика загремит кайло, то скоро ему придется копать могилу (Пфорцхайм, Германия; Гримм «Германская мифология», III, 455).

Камень

Камень, упавший с крыши, предвещает смерть (Германия).

Потерять аметист — к смерти матери (Франция).

Если везешь по большой дороге крупные камни или каменные глыбы, вскоре по ней повезут мертвеца; чем больше камни, тем выше вероятность того, что покойный будет выдающейся личностью (Норвегия; Liebrecht, Volkskunde, 327).

Клад

Тот, кто найдет клад, умрет через год и один день после этой находки (Бретань; Le Braz, Legende, I, 85–86).

Колокол, часы

Когда колокола издают глухой звон или звон их отдается эхом, вскоре кто-то умрет (Германия).

Если колокола звучат глухо, то вскоре случится смерть (Schmidt, Rockenphilosophie, IV, 5).

Если звон колокола еще долго отдается, значит, смерть нависла над кем-то из прихода (Бретань; Ле Бра «Легенда о смерти», 10).

Если звон церковного колокола раздастся в воскресенье в то время, когда звучит «Отче наш» или «Аминь», один из прихожан вскоре умрет (Германия).

Если часы начнут бить во время рождественской трапезы, кто-то из членов семьи умрет (Германия).

Если труп сменит цвет, когда бьют колокола, значит, он хочет в землю.

Если часы ударят в тот момент, когда звучит колокольный призыв к молитве, значит, вскоре кто-то умрет (Schmidt, Rockenphilosophie, III, 24).

Если двое городских часов неожиданно ударяют одновременно, значит, скоро в этом городе умрет женатая пара (Германия).

Если замковые часы идут неправильно, то вскоре умрет кто-то из рода владельцев замка (Пфорцхайм, Германия; Гримм «Германская мифология», III, 455).

Внезапно остановившиеся часы — предвестник смерти кого-то из членов семьи (Уэльс; Owen, Welsh Folk-Lore, 304).

Костница (оссуарий)[478]

В регионе Трегьер считают, что в ночь поминовения душ души могут говорить в костницах; тот, кто их услышит, сможет узнать имена тех, кто умрет в течение года (Бретань; Sebillot, Folk-lore, II, 131).

Кошка

Встреча с черной кошкой предвещает смерть (Германия).

Если кошки вылизывают себя в окне больного человека, его смерть близка (Schmidt, Rockenphilosophie, I, 71).

Если в доме, где лежит больной, кошки покусают друг друга, значит, больной скоро умрет (Германия).

Крапива

Под кровать больному ставят котелок с крапивой: если она останется зеленой, то больной поправится, если же засохнет, то он умрет (Франция, XIV в.).

Если зеленую крапиву опустить в мочу больного человека, а она почернеет, то он умрет (Германия).

Крест

Если щипцы для снятия нагара со свечей лежат в форме креста, это предвещает скорую смерть кого-то из членов семьи или домочадцев (Норвегия; Liebrecht, Volkskunde, 326).

Кто-то из домочадцев скоро умрет, если лошадь ляжет и станет валяться перед дверью дома, а на земле окажутся два пучка соломы или две щепки, образующие крест; если верхний пучок будет длиннее, то умрет мужчина; если крест будет маленьким — ребенок (Норвегия; Liebrecht, Volkskunde, 313).

Когда случается смерть, некоторые люди ставят кресты на перекрестках, чтобы умерший мог найти дорогу домой, когда захочет вернуться или когда отправится на Страшный суд (Франция; Thiers, Traite, IV, 1).

На каждом перекрестке по пути к кладбищу нужно делать остановку и ставить там по небольшому кресту (Бретань; Rio, Voyage, 103).

Кровать

Если кровать стоит так, что ноги спящего на ней человека направлены к двери, этот человек умрет (Гарц, Германия).

Кто лежит на унаследованной кровати, тот не сможет умереть (Германия).

Если стоять в ногах у умирающего, его агония будет более мучительной (Германия).

Изножье кровати не должно быть обращено к двери, потому что умерших выносят ногами вперед (Франция; Mozzani, Livre, 1000).

Кровь

Три холодные капли крови из носа — верный знак того, что кто-то из твоих близких скоро умрет (Шотландия; Gregor, Echo, 135).

Крот, кротовина

Если крот устроит нору и выведет потомство под прачечной, хозяйка дома умрет (Германия; Гримм «Германская мифология», III, 466).

Если при осеннем сборе урожая под капустой обнаружится кротовая яма, то хозяин участка вскоре умрет (Гримм «Германская мифология», III, 471).

Кукушка

Человек, который не услышит пения кукушки, умрет в тот же год (Тироль).

Если кукушка три ночи подряд поет над домом, скоро в нем случится смерть (Пруссия).

Лань

Всякий или всякая, кто увидит лань в ночь святой Нонне, умрет в день своей свадьбы (Бретань; Kerardven, Guionvac’h, 9).

Ласка

Человек, который увидит ласку, в том же году умрет (Бретань; Ле Бра «Легенда о смерти», I, 5).

Лечение

Можно вылечить человека от лихорадки, повесив ему на шею кость мертвеца, взятую с кладбища (Франция; Тьер, Traité, V, 4).

При внезапной боли или местном параличе, именуемом хваткой мертвеца (Dodmands-greb), нужно потереть себя костью мертвеца. Если кость берут на кладбище, то лучше сделать это до вечера; если это невозможно, вместо нее нужно принести кусок железа (Норвегия; Liebrecht, Volkskunde, 313).

Когда кто-то болен, нужно провести над ним рукой покойника или саваном. Перед тем как наложить саван на покойного, нужно обрезать его края, а затем этими лентами обвязать руки и ноги усопшего. Через некоторое время их снимают, а затем хранят и используют для врачевания: сжигают их и дымом этим окуривают больного (Норвегия; Liebrecht, Volkskunde, 312).

Чтобы не бояться, нужно воткнуть иглы в саван покойного (Тьер, Traité, V, 4).

Чтобы избавиться от бородавок, нужно взять землю из-под своей правой ноги в тот момент, когда мимо проходит похоронная процессия, и бросить ее в ту сторону (Ирландия).

Лиса

Если лиса, иногда с пронзительным звуком, одним прыжком преодолевает дорогу к кладбищу, это предвещает скорую смерть (Норвегия; Liebrecht, Volkskunde, 326).

Лошадь

Когда к больному подъезжает исповедник, нужно следить за поведением его коня. Если конь исповедника опускает голову, то на выздоровление больного можно не надеяться (Эстония; Гримм «Германская мифология», III, 489).

Если падает сбруя у запряженных в похоронные дроги лошадей, жди смерти (Германия).

Лошади не хотят идти мимо дома или места, где находится покойник или мимо которого проходит похоронная процессия (Германия, Бретань).

Увиденная во сне лошадь предвещает смерть (Vatnsdoela saga, гл. 42).

В Восточной Пруссии верят: если лошадь, запряженная в похоронные дроги, пристально смотрит на человека, то он скоро умрет[479].

Лошадь без седока в кавалькаде Дикой охоты — предвестница смерти[480].

Лягушка

Если неожиданно находишь маленькую зеленую лягушку, в некоторых краях называемую ralet или graisse, не нужно ее называть, стоит повесить ее на шею человеку, которого лихорадит, чтобы он исцелился. Если животное быстро умрет — больной вскоре поправится; если же лягушка долго не умирает, значит, больной будет долго страдать и может даже умереть (Франция; Thiers, Traité, V, 4).

Метла

Тот, кто будет подметать комнату сразу после чьей-то смерти, вскоре умрет (Германия).

Могила

Если надгробие или могильная плита не хочет закрываться, это дурной знак (Германия).

Если во время свадьбы роют могилу для женщины, молодой супруг будет вдовцом; если для мужчины — невеста потеряет мужа; если для ребенка — умрут дети (Хемниц, Германия; Гримм «Германская мифология», III, 450).

Если беременная женщина пройдет по могиле самоубийцы, ребенок, которого она носит, умрет (Шотландия; Gregor, Notes, 208).

Если замужняя женщина проходит по могилам, ее ребенок будет косолапым (Ирландия; Wilde, Ancient Legends, 205).

Тот, кто споткнется о могилу и упадет на землю, умрет в течение года (Ирландия; Wilde, Ancient Legends, 83).

Если кто-то споткнется о могилу или пройдет по ней, он вскоре умрет (Германия).

Тот, кто закапывает первую могилу на кладбище, вскоре умрет (Гебриды; MacPhail, Folklore, 403).

Если в могилу, когда ее копают, постоянно осыпается земля, умрет кто-то из деревни или из членов семьи; сторона, с которой земля осыпается, указывает, откуда придет смерть (Германия).

Могильщики не копают могилы до самого дня погребения, иначе не будет покоя от мертвых (Франция).

Если в воскресный день копают могилу для погребения у церкви, часовни или на кладбище, несколько человек из этого прихода умрут в ближайшую неделю (Франция; Thiers, Traité, V, 3).

Если перепрыгнешь через могилу, перестанешь расти (Германия).

Наказание

Кто закопает деньги, тот после смерти не упокоится до тех пор, пока их не найдут (Пфорцхайм, Германия; Гримм «Германская мифология», III, 455).

Тот, кто при жизни ронял по неосторожности крошки хлеба, должен будет собирать их после своей смерти (Тироль).

В приметах, связанных с наказаниями, чаще всего фигурируют убийцы, воры и нечестные землемеры.

Ногти

Тот, кто повернется на север, когда стрижет ногти или волосы, вскоре умрет (Исландия; Liebrecht, Volkskunde, 369).

Ночная птица

Если кто-то серьезно болен, то следует внимательно наблюдать, не пролетит ли над домом сова или другая ночная птица (Франция).

Обувь

Ночью на Рождество хозяин дома садится за или на стол, спиной к двери; затем он касается левой рукой правого уха, просовывает под нее правую руку и бросает ею через голову в направлении двери башмак или домашнюю туфлю кого-то из домочадцев. Если носок башмака окажется направлен к двери, его владелец вскоре умрет (Норвегия; Liebrecht, Volkskunde, 324).

Если кто-то, входя, теряет тапочку и та остается у двери, в ближайшее время кто-то в окрýге умрет (Норвегия; Liebrecht, Volkskunde, 327).

В День святого Матфея через голову бросают башмак; если носком он укажет на дверь, значит, человек в этом году либо умрет, либо переедет (Германия).

Если бросить башмак и носок его будет указывать на кладбище или на колокольню, это означает, что кто-то умрет (Германия).

Опасности

Тому, кто освободит душу из чистилища, недолго жить (Тироль; Heyl, 782–783).

Того, кто наступит на иглу, которой сшивали саван, может постигнуть несчастье или даже смерть (Вогезы; Mozzani, Livre, 31).

Нельзя пить из кувшина, иначе не сможешь умереть; тому же, кто попил, и предсмертная агония его затянулась, нужно поставить на лицо перевернутый кувшин (Норвегия; Liebrecht, Volkskunde, 331).

Если провести куском ткани или шерсти перед ртом мертвеца, кто-то в его семье умрет (Германия).

Если умершему поднести ко рту одежду или льняную ткань, то кто-то из его рода умрет (Вормс, Германия; Гримм «Германская мифология», III, 453).

Женщина, которая прядет в субботу, после смерти станет призраком (Германия).

Нельзя отдавать на саван рубаху, которую прежде носили, иначе предыдущий ее владелец будет медленно угасать, пока она гниет в могиле (Франция).

Если cпряденную нить оставить на веретене на всю ночь, то следующего ребенка повесят (Германия).

Орлан-белохвост

Если орлан-белохвост пролетит над улицей или деревней, он принесет смерть (Карнас, Франция; Le Rouzic, Carnac, 137).

Отъезд и уход

Если больной человек говорит об отъезде или уходе, он вскоре умрет; то же случится, и если он спрашивает об умершем человеке (Германия).

Петух, курица

Если петух трижды прокукарекает ночью или в необычное время, это знак смерти (Ирландия, Шотландия, Бретань).

Петух, который кукарекает в полночь, сидя на телеге, предвещает смерть (Германия).

Смерть черной курицы предвещает смерть (Германия).

Если петух кукарекает до полуночи, это знак того, что умрет кто-то из членов семьи (Шотландия; Gregor, Echo, 133–134).

Если курица закукарекает, как петух, это предвещает неминуемую смерть близкого члена семьи (Шотландия; Gregor, Echo, 134).

Подарки, подношения

Если женщина умирает в родах, в ее постель кладут кусочек миндального дерева или книгу. Постель эту нужно ежедневно взбивать и застилать до тех пор, пока не выйдет срок в шесть недель, иначе эта женщина не найдет покоя в земле (Schmidt, Rockenphilosophie, I, 36).

Если каждый из тех, кто стоит около могилы, бросит туда по три пригоршни земли, то мертвый накрепко упокоится (Ансбах, Германия; Гримм «Германская мифология», III, 458).

Женщине, умершей при родах, нужно дать ножницы и все необходимое для шитья (игольницу, нитки, иглу, наперсток), иначе она вернется за ними (Пфорцхайм, Германия; Гримм «Германская мифология», III, 458).

Чтобы умерший упокоился, нужно дать ему щетку, серебро, иглу и нитки. Иногда волосы покойного расчесывают и оставляют гребенку рядом с ним (Эстония; Гримм, «Германская мифология», III, 489).

Прежде чем засыпать могилу с гробом, нужно раздать подаяние семерым нищим: семь крейцеров (монет) и семь хлебов, в каждый из которых должно быть воткнуто по свече. Считается, что ими душа умершего сможет семь раз заплатить по пути на седьмые небеса. После этого нужно накормить бедных обедом и, в зависимости от возможностей семьи, раздать им подарки (Валахия; Schott, Walachische Märchen, 302).

Монеты кладут на уста тех умерших, кто при жизни зарыл клад, чтобы они не вернулись (Schmidt, Rockenphilosophie, III, 20). Это поверье легло в основу таких сказок, как «Сокровище мертвеца» (Ле Бра «Легенда о смерти», I, 86–87).

Люди, которые перед смертью где-то зарыли свои деньги, превращаются в белых духов, которые вынуждены метаться между небом и землей.

Некоторые кладут самую крупную купюру или монету, какая есть у семьи, в правую руку покойнику, когда того заворачивают в саван, чтобы его лучше приняли в загробном мире (Франция; Thiers, Traite, IV, 1).

В руку умершему кладут мелкую монету (Валахия; Walachische Märchen, 315).

Некоторые полагают, что умершим будет приятно, если положить между их ладонями шнурок с завязанными на нем узелками или бросить такие шнурки им в могилу или в склеп (Франция; Thiers, Traité, IV, 1).

Чтобы умерший человек не остался нагим в загробном мире, нужно раздать его одежду друзьям или бедным. Три недели подряд надевать эту одежду следует только на воскресную мессу; после этого можно носить ее как угодно (Curtin, Tales, 10).

Помощь мертвым

В Вандее, во Франции, в гроб клали отполированные камни и говорили, что покойный сможет с их помощью найти дорогу, чтобы вернуться к близким (Sebillot, Folk-lore, IV, 76).

Порча

Некоторые стирают белье, которым пользовался умерший человек во время болезни, чтобы оно не повлекло смерть тех, кто будет пользоваться им после него (Франция; Thiers, Traite, IV, 3).

Некоторые люди верят, что медоносные пчелы, оказавшиеся у дома больного во время соборования, вскоре умрут (Франция; Thiers, Traite, IX, 7).

Когда хозяин дома умирает, пчелиные ульи накрывают черной простыней, чтобы пчелы не умерли от того, что не носят траур по своему хозяину (Франция; Thiers, Traite, IX, 7).

Между смертью и похоронами гасят огонь в камине и выбрасывают скоропортящиеся продукты, потому что дух умершего может их испортить (Англия; Mozzani, Livre, 1,156).

Тело мертворожденного ребенка выносят из комнаты не через дверь, а через окно, иначе у этой женщины и впредь будут рождаться только мертворожденные дети (Франция; Thiers, Traite, IV, 1).

Если срезать стебелек розмарина и положить его в могилу, то, когда эта ветка сгниет в земле, засохнет и весь куст (Schmidt, Rockenphilosophie, IV, 50).

Когда перед домом проносят труп, все ульи нужно перевернуть, иначе они будут «прокляты» (Тироль; Heyl, 781).

Если беременная женщина пройдет мимо могилы, ее ребенок вскоре умрет (Schmidt, Rockenphilosophie, IV, 15).

Похоронная процессия ни в коем случае не должна пересекать поле, даже если оно еще не возделано (Эстония; Гримм «Германская мифология», III, 489).

Если пара по дороге на венчание видит мертвеца, а покойный — мужчина, то первым в этой паре умрет муж; если женщина, то жена (Франция; Thiers, Traite, X, 5).

Если в доме кто-то умер, то следует повернуть ульи, потрясти бочки с уксусом и вином, иначе пчелы умрут, а уксус и вино испортятся (Шпайер, Германия).

Когда человек умирает, его птичьи клетки, цветочные горшки и пчелиные ульи следует перевесить, переставить или накрыть тканью; по его винным бочкам следует трижды постучать (Ансбах, Германия; Гримм «Германская мифология», III, 458).

В тот момент, когда кто-то умирает, нужно разгрести зерно в амбаре и потрясти винные бочки в погребе, иначе семена не прорастут, а вино прокиснет (Германия; Гримм «Германская мифология», III, 467).

Когда кто-то умирает, нужно разбудить всех спящих, особенно детей, иначе вскоре они последуют за покойным (Германия).

Если в доме лежит мертвец, то следует постучать по всем винным бочкам, иначе вино прокиснет (Вормс; Гримм «Германская мифология», III, 453).

Гроб женщины, умершей в родах, нужно нести не на плечах, а на веревках (Германия).

Не следует есть, когда колокола звонят к заупокойной службе, иначе потом заболят зубы (Schmidt, Rockenphilosophie, I, 39).

Нельзя крестить ребенка сразу после чьего-то отпевания, иначе младенец последует за умершим (Гримм «Германская мифология», III, 489).

Дерево, на котором повесили человека, зачахнет (Германия).

Если рядом с церковью во время венчания есть открытая могила для женщины, то жених останется вдовцом; если для мужчины, то невесте быть вдовой; а если могила предназначена для ребенка, то дети у этой пары будут быстро умирать (Гримм «Германская мифология», III, 450).

Повозку, на которой возили мертвеца, не возвращают сразу во двор, а на время оставляют у ворот, иначе умрет еще кто-нибудь из домашних (Гримм «Германская мифология», III, 489).

Послеродовой обряд и очистительная молитва

Когда женщина умирает в родах, повитуха, которая была с ней, или другая женщина должна отправиться в церковь и совершить очистительную молитву родильницы вместо усопшей, иначе та не сможет увидеть Бога, ее тело нельзя будет принести в церковь или похоронить на освященной земле (Франция; Thiers, Traite).

Похороны

Когда мертвеца несут хоронить, его нужно опускать наземь на каждом перекрестке (Тироль, Австрия; Heyl, Volkssage, 780).

В Валахии людей не хоронят утром, поскольку близкие хотят, чтобы душа усопшего скорее покинула этот мир вместе с заходящим солнцем; они боятся, что c восходом душа умершего не сможет оставить тело и станет жертвой вампира (Валахия; Schott, Walachische Märchen, 302).

Ни в коем случае нельзя смотреть на похороны из окна. Всякий, кто это сделает, вскоре последует за умершим в могилу (Шотландия; Gregor, Notes, 214).

Похоронные дроги

Если похоронные дроги остановятся по дороге на кладбище, вскоре в семье покойного случится еще одна смерть (Кортни «Праздники Корнуолла», 168).

Предосторожности

После смерти человека все блестящие и красные предметы, зеркала, окна, картины и часы закрывают белым льняным полотном, а бочку с водой переворачивают вверх дном, поскольку считается, что душа омылась в ней и любой, кто выпьет из нее, в том же году умрет (Германия).

В Валахии вызывают специалиста, как правило повитуху, чтобы осмотреть покойного, независимо от его возраста или пола, и принять все меры, чтобы не дать ему вернуться на землю в виде вампира. В частности, в череп вбивают гвоздь; некоторые части тела натирают жиром свиньи, забитой в День святого Игнатия, за пять дней до Рождества, а на могилу сажают куст шиповника, чтобы его шипы держали саван и не дали покойному покинуть могилу (Валахия; Schott, Walachische Märchen, 298).

Когда человек умирает, пузырь (используемый вместо оконного стекла), вынимают, чтобы душа могла улететь, а затем вставляют обратно другой стороной, чтобы она не могла вернуться (Исландия; Liebrecht, Volkskunde, 371).

Во время смерти все двери и окна должны быть широко распахнуты, чтобы дух мог свободно покинуть дом, иначе злые духи могут помешать ему отправиться на небеса (Шотландия; Gregor, Echo, 137).

Расчески, ножи, ткани, которыми касались мертвеца, следует сложить в гроб и похоронить вместе с человеком (Вормс, Германия).

Воду, которой обмывали покойника, нужно вылить на крест перед дверью в дом, иначе умерший не обретет покоя и вернется, чтобы преследовать живых (Литва).

Повозку, на которой возили мертвеца, не возвращают сразу во двор, а на время оставляют у ворот, иначе умрет еще кто-нибудь из домашних (Эстония; Гримм «Германская мифология», III, 489).

Едва гроб опущен на «смертный камень», нужно изо всех сил спешить вернуть лошадь и повозку обратно на ферму, но прежде забрать эларды (съемные жерди, которые ставятся по углам повозки), которые были уложены рядом с гробом, когда повозка отправлялась на кладбище. Это мера предосторожности для того, чтобы душа умершего не могла залезть обратно в повозку и вернуться домой. Если же возчик решит сам забраться туда на обратном пути, он точно умрет в течение года (Laisnel de la Salle, Croyances, II, 77–78).

Постель покойного сжигают сразу после его смерти, чтобы он не захотел вернуться в наш мир (Португалия; Liebrecht, Volkskunde, 374).

Когда умирает хозяин дома, всю воду, которая была в ведрах, выливают, опасаясь, что его душа могла омыться в ней, чтобы никто другой не выпил его грехи (Франция).

Нельзя класть нож лезвием вверх или грабли зубьями вверх, так как души, обреченные на муки, могут сесть на них (Тироль; Heyl, Volkssage, 783).

Нужно следить, чтобы край савана на носилках не попал мертвецу в рот (Вюртемберг, Германия; Гримм «Германская мифология», III, 457).

Умершему под подбородок кладут кусок дернины или дощечку, чтобы он не закусил саван и тем самым не утащил вслед за собой своих родственников (Ансбах, Германия; Гримм «Германская мифология», III, 459).

В канун святого Рождества в доме не должны гаснуть свечи, иначе умрет кто-то из домочадцев (Германия).

Невеста не должна выходить через те ворота, в которые недавно выносили мертвеца (Эстония; Гримм «Германская мифология», III, 487).

Если умрет родильница, то нужно сразу же помыть ее плошку (суповую миску), иначе она не упокоится (Гримм «Германская мифология», III).

Пока мертвец находится в доме, на гроб кладут Псалтырь или железный предмет, лучше всего ножницы (Норвегия; Liebrecht, Volkskunde, 314).

Срезая повешенного с веревки, ему следует дать три пощечины, иначе он вернется (Германия).

Не следует «вскрывать святую землю», то есть хоронить умерших после заката, иначе каждый день в течение недели будет умирать кто-то из прихода (Laisnel de la Salle, Croyances, II, 79).

Гребенку и нож, которыми расчесывали и подрезали волосы умершему, следует положить в гроб вместе с ним; если этого не сделать, то у тех, кто ими воспользуется, выпадут все волосы (Германия; Гримм «Германская мифология», III, 458).

Нельзя, чтобы на мертвеца падали слезы, иначе он не упокоится (Германия; Гримм «Германская мифология», III, 457).

Это поверье породило легенду о кувшине слез[481]. Ребенок с большим трудом несет за процессией тяжелый кувшин с водой и просит живых сказать его родителям, чтобы они перестали его оплакивать: их слезы падают в кувшин, который и так уже слишком тяжел для него[482]. Этот мотив, по сути, вариация одежды умерших, пропитанной слезами скорбящих по ним живых[483], которую можно видеть и в «Золотой легенде» Иакова Ворагинского (гл. 27), и в сочинении Bonum universale de apibus (лат. «Всеобщая пчелиная благодать») Фомы из Кантемпре (II, 53).

Причастие

Если больной человек примет причастие, он умрет (Schmidt, Rockenphilosophie, IV, 78).

Работа, прядение

Большой грех — верить в то, что нельзя прясть в комнате больного, получившего последнее причастие, потому что он умрет, если перестанут прясть или если порвется нить (Франция).

Пока умерший не будет похоронен, нельзя работать: это оскорбление для него (Бретань; Rio, Voyage, 84).

Разговор с мертвым

Тот, с кем заговорит покойник, вскоре последует за ним; то же случится и с тем, кто первым выйдет из дома после того, как из него вынесут покойника (Норвегия; Liebrecht, Volkskunde, 327).

Растения

Если плодовое дерево зацветет в ненадлежащее время или во второй раз, умрет кто-то из семьи (Германия).

Если на поле видна борозда, в которой не прорастают семена, то Мрачный жнец уже в пути и скоро заберет кого-то из крестьянской семьи (Бретань; Rio, Voyage, 26).

Если пшеница, посаженная 4 декабря для рождественского вертепа, не прорастает или желтеет, это знак скорой смерти в семье (Прованс; Sebillot, Folk-lore, III, 507).

Если у капусты или другого растения белые листья, то кто-то умрет (Германия).

Ребенок

Если ребенок уснет во время крещения, значит, приближается его смерть (Эстония; Гримм «Германская мифология», III, 490).

Дети, которые кричат во время крещения, быстро умирают и не доживают до старости (Германия).

Дети, умершие некрещеными, попадают в Дикое воинство (Вюртемберг, Германия; Гримм «Германская мифология», III).

В Нижней Нормандии существует поверье: если из могилы высовывается детская рука, то это рука ребенка, который при жизни поднял руку на своих родителей (Bosquet, Нормандия, 263; Германия; Wuttke, Volksaberglaube, § 307).

Если умирает грудной младенец, вместе с ним в гроб кладут бутылку с материнским молоком; тогда у матери молоко высыхает без болей в груди (Германия).

Ржанка

Крик золотистой ржанки или кукование кукушки на крыше ночью предвещает смерть (Шотландия; Campbell, Superstitions, 256. Ирландия; Wilde, Ancient Legends, 138).

Родимое пятно

Если беременная женщина посидит или постоит в изножье кровати умирающего, у ребенка, которого она носит, будет синяя отметина повыше носа, именуемая biere. Это знак того, что ребенок долго не проживет (Франция; Thiers, Traite, IV, 1).

Рыба

Если беременной очень хочется рыбы, то либо ее ребенок рано умрет, либо роды начнутся преждевременно (Германия).

Саван

Если в канун Рождества увидишь в дымоходе что-то напоминающее саван, один из членов семьи умрет (Schmidt, Rockenphilosophie, V, 75).

Если саван случайно положат на носилки не той стороной, то в том же доме умрет кто-то еще (Германия; Гримм «Германская мифология», III, 474).

Самоубийца

Тело самоубийцы никогда не выносят через дверь, а передают через отверстие, проделанное между стеной и соломенной крышей (Шотландия; Campbell, Superstitions, 242).

Сверчок

Звуки, издаваемые сверчками, собаками и совами, предвещают смерть (Пфорцхайм, Германия; Гримм «Германская мифология», III, 455).

Свеча

Свеча на свадебном столе, которая гаснет первой, указывает на того из супругов, кто умрет раньше другого (Норвегия; Liebrecht, Volkskunde, 323).

Если погасить утром свечу, горевшую всю Рождественскую ночь, дым от нее пойдет в сторону человека, которому суждено умереть в наступающем году. Если он пойдет в сторону двери, то через нее в тот год будут выносить мертвеца (Норвегия; Liebrecht, Volkskunde, 326).

Свеча, погасшая в доме сама по себе, предвещает смерть (Schmidt, Rockenphilosophie, IV, 8. Тироль; Heyl, Volkssage, 780).

Нужно зажечь и погасить возле умирающего освященную свечу, а дымящимся фитилем начертить над ним крест: это не даст духам приблизиться к нему (Тироль; Heyl, Volkssage, 780).

Смерть часто дает о себе знать появлением свечи смерти (шотланд. dead-can’ le), которую видят движущейся по дому, где вскоре случится смерть, и на дороге, по которой покойного понесут на кладбище (Шотландия; Gregor, Echo, 133).

В 1820-х годах, чтобы узнать, будет ли больной жить или умрет, ставили пять восковых свечей по обе стороны от алтаря святого Альбина: пять на жизнь и пять на смерть. Если свечи, символизирующие жизнь, гасли, больному суждено было умереть (Sebillot, Folk-lore, IV, 154).

Если кто-то увидит, как во дворе замка Преморван-ан-Плудуно (Кот-д’Армор, Бретань), догорев, погаснет свеча, то в следующие 12 часов в деревне кто-то умрет (Sebillot, Folk-lore, IV, 193).

Если алтарная свеча сама по себе потухнет, то в этом году умрет настоятель (Schmidt, Rockenphilosophie, II, 58).

Если свечи с одной стороны свадебного стола горят более тускло, то тот из супругов, кто сидит с этой стороны, умрет первым (Пруссия, Германия).

Свеча мертвеца (canwyll georff, свеча трупа) — предвестница смерти. Это факел, который горит синим пламенем и движется; иногда его держит призрак будущего покойника (Уэльс; Owen, Welsh Folk-Lore, 298–301).

Нельзя зажигать в комнате три свечи одновременно. Это станет знаком того, что вскоре будут зажжены три свечи смерти: одна у кровати, другая на столе и последняя — в очаге (Бретань; Ле Бра «Легенда о смерти», 9).

Свеча, которая гаснет во время сорока дней после чьей-то смерти, предвещает еще одну смерть (Франция, регион Мец; Mozzani, Livre, 441). В Уэльсе это знак скорой смерти пастора.

Потекший воск означает гроб в доме (Wuttke, Volksaberglaube, § 296).

Собака

Если собаки ночью пролают дважды, это знак, что смерть грозит женщине; трижды — мужчине (Корсика; Filippi, Legendes, 466).

Если собака неожиданно убегает из комнаты больного, этот человек умрет (Германия).

Когда собаки ночью лают, значит, смерть проходит мимо (Германия).

Когда собака лает, опустив морду к земле, это предвещает смерть (Германия; Гримм «Германская мифология», III, 473).

Куда лающий пес повернет морду, оттуда в будущем принесут мертвеца (Германия; Гримм «Германская мифология», III, 476).

Совпадение

Если два ночных стражника одновременно затрубят в рога с двух сторон улицы, то на этой улице умрет старуха (Германия).

Если два близких друга случайно столкнутся и не узнают друг друга, одному из них суждено умереть (это feig — знак смерти) (Норвегия; Liebrecht, Volkskunde, стр. 337).

Совы (сипухи, сычи, неясыти)

Сова внушает страх одним своим видом, ведь она является вестницей смерти (Тироль, Австрия; Heyl, Volkssage, 785–786).

Quand on entend la chou

C’o signe de moue.

Когда слышишь сову,

Это знак смерти.

(Франш-Конте, Франция)

Если сова сядет на дом, поухает и улетит, то кто-то в этом доме умрет (Билефельд, Германия).

В Юрских горах сову называют птицей смерти, а в регионе Мец — ouhion de le mo (птичкой смерти).

Сыч или неясыть вылетают с кладбища, чтобы найти человека или людей, которым суждено умереть в этом году (Ньевр, Франция; Mozzani, Livre, 438).

Если сова летает над домом, растопырив когти, в этом доме кто-то умрет (Rolland, Faune, II, 43–49).

Сипуха возвещает о смерти человека в доме, на который она сядет (Лимузен, Франция).

Когда сипуха садится на дом с пронзительным криком, это предвещает смерть (Бретань).

Если серая неясыть (Strix aluco, нем. Habergeis) ухает близко к дому, один из домочадцев вскоре умрет (Тироль, Австрия и Германия).

Когда неясыть пролетает мимо дома и стучит в окно, это предвещает смерть (Уэльс; Owen, Welsh Folk-Lore, 297).

Неясыть приносит смерть, когда садится на дом или стучит в окна (Франция; Mozzani, Livre, 380).

Солома

Перекрещенные соломинки на дороге предвещают смерть (Льеж и Ментон, Франция; Sebillot, Folk-lore, III, 514).

Соль

Чтобы узнать, умрет ли больной человек, нужно положить ему в руку немного соли. Если соль растворится, это знак, что он умрет; если не растворится, это предвещает долгую жизнь (Германия; Гримм «Германская мифология», III, 475).

Вынося тело, его трижды опускают на порог; когда его выносят за пределы двора, ворота запирают, а в той комнате, где человек умер, насыпают три горстки соли. Затем комнату подметают, причем метлу вместе с сором выбрасывают в чистое поле (Германия).

Когда умирает бедный человек, на его тело ставят тарелку с солью и погружают в эту соль зажженную свечу, чтобы защитить его от злых духов (Уэльс, Шотландия; Chatworth-Musters, Superstitions, 485).

Вечером 12 ноября насыпают соль в наперсток и переворачивают его на тарелку. Это проделывают столько раз, сколько человек живет в доме, так что у каждого оказывается своя горка соли. Утром проверяют, какая из горок рассыпалась. Тот человек, чья эта горка была, умрет в течение года (остров Мэн; Rhŷs, Celtic Folklore, I, 318).

Сон

Если приснилось, что падает покров с гроба, это предвещает скорую смерть (Германия).

Если снится вода, особенно мутная, это предвещает смерть (Германия).

Видеть во сне рыбу — к тому, что скоро умрет знакомый или кто-то из домочадцев. Если рыба маленькая, умрет ребенок; если крупная — взрослый (Германия).

Видеть во сне лошадей предвещает смерть, но только если они не белые (Бретань; Ле Бра «Легенда о смерти», 10).

Если человеку снится свадьба, это означает смерть одного из его друзей (Франция).

Сон о процессии или священнослужителях — к смерти (Франция).

Тот, кому снится церковь, умрет (Германия).

Увидеть во сне стирку или воду — к смерти близких или знакомых (Zingerle, Sitten, nr. 396).

Увидеть во сне священника — знак скорой смерти того, кто видит этот сон, либо кого-то из его окружения или членов его семьи (Германия).

Если снятся свиньи, вскоре кто-то умрет (Zingerle, Sitten, nr. 398).

Увидеть во сне человека, который несет грязное белье, — к скорой смерти близкого человека.

Если снится пресная или соленая вода, заболеет кто-то из членов семьи. Если вода чистая, он выздоровеет, если мутная — точно умрет (Бретань; Ле Бра «Легенда о смерти», 10).

Сообщение о смерти

О смерти хозяина или хозяйки дома, звеня ключами, сообщают лошадям; об этом возвещают и другим животным, в том числе пчелам. Если этого не сделать, то скот перемрет, деревья засохнут, а пчелы либо разлетятся, либо погибнут (Литва; Гримм «Германская мифология», III, 492).

Когда в доме кто-то умирает, те, кто держит медоносных пчел, должны непременно сообщить печальное известие каждому улью, прикрепив к ним по куску черной ткани. Если это не сделать, то пчелы вскоре погибнут (Франция).

Когда умирает хозяин дома, тот, кто занимает его место, должен представиться пчелам (Германия).

Сорока

Когда сорока садится на крышу дома, это знак того, что там скоро кто-то умрет (Ле Бра «Легенда о смерти», I, 5).

Где на дороге прыгают три сороки, там пройдет похоронная процессия (Морбиан, Бретань; Rolland, Faune, II, 140).

В Шалонне сороку называют птицей смерти (Франция).

При виде сороки нужно перекреститься или снять шляпу, чтобы отвести проклятие, поскольку эта птица предвещает большое несчастье или смерть близкого родственника (Франция; Mozzani, Livre, 1,380).

Стрекоза

Если стрекоза ударится в лоб человеку, он умрет в течение года.

Стоит помнить о том, что стрекозу называют marte de dyal — «молот дьявола», или makre — «чародей» (Monseur, Le Folklore wallon, 14).

Строительство

Постройка нового дома приводит к скорой смерти его хозяина (Gregor, Rites, 173).

Когда строится новый дом, едва установят порог, на него садится Анку и ждет, кто переступит его первым; нужно, чтобы первым в дом вошло домашнее животное, либо можно отвлечь Анку, принеся ему в жертву какого-нибудь зверя (Ле Бра «Легенда о смерти», I, 157–158).

Въезжая в новый дом, следует сначала забросить туда кого-нибудь живого — кошку или собаку. Кто первым войдет в дом, тот первым и умрет (Хемниц, Германия; Гримм «Германская мифология», III, 451).

Стул

Когда гроб поднимают, нужно перевернуть все стулья, на которых он стоял, и оставить их в таком положении до захода солнца или пока люди не придут с похорон, иначе дух умершего вернется (Шотландия; Gregor, Notes, 212).

Табу

Нельзя завязывать узел на нитке, которой сшивают саван, иначе покойник не сможет покинуть его, чтобы предстать перед Богом (Бретань; Rio, Voyage, 100).

Нельзя, чтобы на мертвеца падали слезы, иначе он не упокоится (Schmidt, Rockenphilosophie).

В сказках и историях можно найти многочисленные примеры запрета на чрезмерное оплакивание умерших, поскольку это мешает им обрести покой. Три таких примера мы видим в работе Анатоля Ле Бра (II, 106–112): «Женщина, которая слишком горевала по своему сыну», «Молодая женщина из Корая» (II, 99–103) и «Семя утопленника» (II, 104–105). Этот сюжет вошел в международную классификацию под номером AT 769.

Нельзя стоять в ногах у больного во время его соборования, поскольку это ускорит его кончину; данное поверье считается напрасным предрассудком (Франция; Thiers, Traite).

Мертвый не должен оставаться на корабле дольше двадцати четырех часов, иначе плавание займет в три раза больше времени (Померания, Германия).

Беременной женщине нельзя садиться на бочку с водой, иначе ее ребенок утонет (Германия).

Беременной женщине не следует прясть, иначе она спрядет веревку, которая окажется на шее ее ребенка (Германия).

Нельзя прясть или стирать, пока мертвец еще не в земле (Германия).

Тень

Сидя за столом в канун Рождества, можно понять, кто умрет следующим: у его тени не будет головы (Норвегия; Liebrecht, Volkskunde, 326).

Если кто-то в канун Рождества, держа свечу, отбрасывает безголовую тень, значит, он умрет в течение года; если на тени видна лишь половина головы, то этот человек умрет во второй половине года (Schmidt, Rockenphilosophie, I, 56).

Когда загорится рождественская елка, следует обратить внимание на тени людей: у тех, кто умрет в этом году, на тени не будет головы (Германия; Гримм «Германская мифология», III).

Тринадцать

Если тринадцать человек собираются за столом, тринадцатого ждет смерть, если считать слева направо, начиная с хозяйки дома (Франция).

Уход за умершим

Если ножницы портного, который шьет саван, и бритва цирюльника, который бреет покойника, издают звон, это предвещает смерть (Германия).

Церковь

Тот, кто заболеет в церкви, умрет (Schmidt, Rockenphilosophie, III, 89).

Чесаться

Если у кого-то чешется подбородок, умрет бородатый мужчина (Норвегия; Liebrecht, Volkskunde, 327).

Чихание

Если кто-то чихнет, когда доит корову, он узнает о чьей-то смерти раньше, чем будет выпито то молоко (Норвегия; Liebrecht, Volkskunde, 214).

Шум

Когда кому-то суждено умереть, можно услышать продолжительный глухой звук — это телега смерти (carrik ann Ankou); она останавливается у дверей мужчины или женщины, которым предстоит упокоиться (Бретань; Kerardven, Guionvac’h, 185). В Нижней Луаре в эту телегу иногда запряжены собаки (Sebillot, Folk-lore, I, 156).

Если комья земли, брошенные в могилу, издают глухой или слишком громкий звук, это предвещает смерть в семье или в округе (Германия).

Если во время молитвы за исцеление больного в церкви воцаряется мертвая тишина, то больной умрет; если же кто-нибудь кашлянет или прочистит горло, то больной будет жить (Германия).

Неожиданный шум в новогоднюю ночь предвещает смерть кого-то из домашних (Эстония; Гримм «Германская мифология», III, 490).

Ячменное зерно

В рождественское утро под столом, где в Сочельник ели рождественскую кашу, часто можно найти ячменные зерна. Если одно из них окажется пустым, человек, сидевший на этом месте, в течение года умрет (Норвегия; Liebrecht, Volkskunde, 326).

Человек, который найдет в своей еде пустое ячменное зернышко, скоро умрет (Норвегия; Liebrecht, Volkskunde, 326).

Приложение 2. Указатель загробного мира

В данном указателе примеры взяты из труда Ф. К. Тубаха Index Exemplorum: A Handbook of Medieval Religious Tales («Справочник по среднвековым религиозным историям»), по которому можно проследить христианизацию народных верований. В этом справочнике собрано 5400 примеров из самых популярных сказок и повествований.

29. Ценность отпущения грехов. Мертвый монах возвращается в видении, чтобы сообщить своему аббату о том, что отпущение грехов стоит того, чтобы к нему стремиться, даже если оно будет даровано только после смерти.

156. День всех душ. Явленное монаху видение рая и чистилища становится причиной появления церковной традиции Дня всех душ (дня поминовения усопших).

505. Адская купель и богатый человек. В видении об аде богатый человек оказывается в ужасной купели, потому что он слишком любил свои богатства.

784. Мост уаса, который пересекает рыцарь. Видение рыцаря о том, как он пересек Мост уаса.

1190. Исповедь спасает грешника. Грешнику предстает видение ожидающего его ада. По совету своей благочестивой жены он исповедуется, умирает и отправляется в рай. Через три дня он является жене сообщить, что скоро она последует за ним.

1490. Видение на смертном одре.

1790. Сновидения и их многообразие. Монах описывает многообразие снов и духовных видений.

1818. Видение Дрихтхельма.

2229. Видение Фурсы.

2500. Рай и ад, показанные в видении.

2517. Ад и мучения в нем.

2518. Ад и разнообразие наказаний.

2772. Святой Иероним читает Вергилия.

2774. Святой Иероним, бичевание. В видении Страшного суда святой Иероним подвергается бичеванию за то, что был более цицеронианцем, чем христианином.

3239. Видение святого Морилия. Святому Морилию явлено видение рая и ада.

4000. Чистилище, показанное душе. Душу монаха взяли из его тела и показали ей чистилище и его собственную могилу.

4998. Ирландский рыцарь Тнугдал.

Приложение 3. Указатель некоторых мотивов, встречающихся в народных сказках

Этот указатель основан на шеститомном каталоге американского фольклориста Стита Томпсона Motif-Index of Folk Literaturе («Индекс мотивов в фольклорной литературе»). Термин «мотив» (повторяющийся элемент) используется фольклористами для обозначения отдельных деталей внутри сказки. Он может относиться к персонажу, действию, месту или предмету. Примеры мотивов, которые взяты из каталога Томпсона и приводятся в данном приложении, организованы по номеру мотива и его описанию.

Номер мотива представляет собой комбинацию из буквы и ряда чисел, служащую условным обозначением для определенного элемента, встречающегося в народных сказках.

Описание мотива — это краткое словесное пояснение к этому мотиву.

B151.2.0.2. Птицы указывают путь в иной мир.

B552. Человека несет птица.

C211. Табу: еда в ином мире.

C262. Табу: питье в ином мире.

C331.2. Путешественникам в иной мир нельзя оглядываться.

C423.3. Табу: разглашение событий, произошедших в ином мире.

C712.1. Табу: долгое пребывание в стране фей.

C950. Человек переносится в иной мир за нарушение табу.

C952. Незамедлительное возвращение в иной мир из-за нарушения табу.

C953. Человек должен оставаться в ином мире из-за нарушения табу.

D812.8. Магический предмет, полученный во сне от дамы.

D2011. Годы, которые кажутся днями.

D2131. Волшебное путешествие в подземный мир.

E481. Царство мертвых; чтобы попасть туда, нужно перейти мост.

F1. Путешествие в иной мир в формате сна или видения.

F2. Перемещение в загробный мир при жизни.

F80. Путешествие в нижний мир.

F111. Путешествие в рай земной.

F116. Путешествие в царство бессмертных.

F131. Иной мир в горе.

F134. Иной мир на острове.

F152. Мост в иной мир.

F159.2. Путешествие в иной мир верхом.

F162.2. Реки в ином мире.

F171. Удивительные явления в другом мире.

F171.2. Широкая и узкая дороги в ином мире.

F212. Волшебное царство под водой.

F213. Волшебное царство на острове.

F370. Посещение волшебного царства.

M252. Обещание умирающего человека принести вести из иного мира.

V510. Религиозные видения.

V511. Видения иного мира.

V511.1. Видения рая.

Приложение 4. Указатель некоторых сказочных сюжетов, в которых встречается иной мир

Этот указатель, основанный на «Указателе сюжетов фольклорной сказки» Антти Аарне и Стита Томпсона, содержит примеры народных сказок, где упоминается другой мир. Авторы разработали числовую систему для классификации сказок. Аббревиатура AT означает Аарне и Томпсон.

AT 302. «Сердце великана (дьявола) в яйце».

AT 306 A11. «Погоня за небесной девой».

AT 306A. «Стоптанные туфельки».

AT 313. «Волшебный полет».

AT 400. «Муж в поисках пропавшей жены».

AT 451. «Юная дева ищет своих братьев».

AT 461. «Три волоска из бороды дьявола».

AT 462. «Изгнанные королевы и королева-великанша».

AT 465C. «Путешествие в другой мир».

AT 468. «Принцесса с небесного дерева».

AT 470. «Друзья при жизни и после смерти».

AT 471. «Мост в иной мир».

AT 471A. «Монах и птица».

AT 480. «Сказка о доброй и недоброй девушках».

AT 530. «Принцесса на стеклянной горе».

AT 537. «Полет на орле».

AT 551. «Сыновья в поисках чудесного лекарства для своего отца».

AT 756C. «Великий грешник»

AT 1889H. «Подводный мир».

Библиография

Августин Аврелий, блаж. О нагорной проповеди Господа. О попечении в отношении усопших. М.: Сибирская Благозвонница, 2021.

Апулей. Золотой осел / пер. и коммент. М. А. Кузмина. М.: Эксмо-Пресс, 2000.

Афанасий Великий. Житие преподобного Антония Великого. М.: Директ-Медиа, 2023.

Афанасьев А. Н. Народные русские сказки: в 3 т. М.: Наука, 1984–1985.

Афанасьев А. Н. Статьи по фольклору, этнографии и мифологии. М.: Индрик, 1996.

Батюшков Ф. Спор души с телом в памятниках средневековой литературы. Опыт историко-сравнительного исследования. СПб.: Тип. В. С. Балашева, 1891.

Беда Достопочтенный. Церковная история народа англов / пер. В. В. Эрлихмана. СПб.: Алетейя, 2001.

Боэций. Утешение философией. М.: РИПОЛ классик, 2020. (Кофе с мудрецами).

Вербер Б. Танатонавты / пер. И. Судакевича. М.: Эксмо, 2021.

Гесиод. Полное собрание текстов. Теогония. Труды и дни. Щит Геракла. Фрагменты. М.: Лабиринт, 2001.

Гомер. Одиссея / пер. В. Жуковского. М.: Худож. лит., 1986.

Горелов Н. Плавание святого Брендана. СПб.: Азбука-классика, 2002.

Григорий I (святитель Григорий Двоеслов). Диалоги: собеседования о жизни италийских отцов и о бессмертии души. М.: Сибирская Благозвонница, 2012.

Годе Л. Врата ада / пер. Е. Мурашкинцевой. М.: АСТ, 2010.

Григорий Турский. История франков / пер. В. Д. Савуковой. М.: Наука, 1987.

Гримм Я. Германская мифология: в 3 т. / пер., коммент. Д. C. Колчигина; под ред. Ф. Б. Успенского. М.: ЯСК, 2018.

Гримм Я. и В. Детские и домашние сказки: в 2 кн. / пер. К. М. Азадовского; под ред. А. О. Бурцевой, Г. А. Велигорского. М.: Ладомир, 2020.

Древнеисландская песнь о Солнце / пер. М. В. Раевского // Атлантика. Записки по исторической поэтике. М., 1997. Вып. 3.

Жирмунский В. М. Народный героический эпос. Сравнительно-исторические очерки. М.-Л., 1962.

Иаков Ворагинский. Золотая легенда. Т. 2 / пер. с лат. И. И. Аникьева, И. В. Кувшинской. М.: Изд-во Францисканцев, 2018.

Ирландские саги / пер., предисл., введ., коммент. А. А. Смирнова. 2-е изд., испр. М.-Л.: Academia, 1933.

Калевипоэг: эстонский народный эпос / собр. и перераб. Ф. Р. Крейцвальд; пер. с эст. В. Державина, А. Кочеткова. Таллин: Ээсти раамат, 1979.

Книга о праведном Виразе (Арда Вираз Намаг) / пер. со ср. — перс. (пехлеви), введ. и прим. А. И. Колесникова // Альманах-дайджест сообщений средств массовой информации, отдельных изданий. Луганск, 1994.

Кретьен де Труа. Ивейн, или Рыцарь со львом: роман в стихах / сокращ. пер. со ст. — фр. В. Б. Микушевича // Средневековый роман и повесть / вступ. ст. и прим. А. Д. Михайлова. М.: Худож. лит., 1974.

Кретьен де Труа. Эрек и Энида / пер. со ст. — фр. Н. Я. Рыковой // Эрек и Энида. Клижес / отв. ред. Е. А. Гунст; приложения: ст. и примеч. А. Д. Михайлова. М.: Наука, 1980.

Кретьен де Труа. Ланселот, или Рыцарь телеги / пер. со ст. — фр. Н. В. Забабуровой и А. Н. Триандафилиди. М.: Common place, 2013.

Лактанций. О творении Божием. О гневе Божием. О смерти гонителей. Эпитомы Божественных установлений / пер. с лат., вступ. ст., коммент. и указатель В. М. Тюленева. СПб.: Изд-во Олега Абышко, 2007.

Ле Бра А. Легенда о Смерти / авт. сб.; пер. Л. Е. Торшиной. СПб.: Азбука-классика, 2008.

Ле Гофф Ж. Рождение чистилища / пер. с фр. В. Бабинцева, Т. А. Краевой. Екатеринбург: У-Фактория; М.: АСТ, 2009.

Мабиногион. Волшебные легенды Уэльса / пер. В. В. Эрлихмана. М.: Ладомир, 1995.

Мап В. Забавы придворных / изд. подг. Р. Л. Шмараков. СПб.: Наука, 2020.

Мещерская Е. Н. Апокрифические деяния апостолов. Новозаветные апокрифы в сирийской литературе. М.: Присцельс, 1997.

Монтень М. Опыты / пер. А. С. Бобовича и др. М.: Голос, 1992.

Моуди Р. Жизни после жизни / пер. О. Лисенковой. СПб.: КоЛибри: Азбука-Аттикус, 2020.

Ориген. О началах; Против Цельса / пер. с греч. Л. И. Писарева. СПб.: Библиополис, 2008.

Платон. Собрание сочинений: в 4 т. / пер. с др. — греч., общ. ред. А. Ф. Лосева, В. Ф. Асмуса, А. А. Тахо-Годи; авт. вступ. ст. и ст. в примеч. А. Ф. Лосев; примеч. А. А. Тахо-Годи. М.: Мысль, 1994.

Плутарх. Застольные беседы / пер. и примеч. Я. М. Боровского, М. Н. Ботвинника, Н. В. Брагинской, М. Л. Гаспарова, примеч. И. И. Ковалевой, О. Л. Левинской; ст. Я. М. Боровского; отв. ред. Я. М. Боровский, М. Л. Гаспаров. Л.: Наука, 1990.

Плутарх. Моралии. Наставления по управлению государством / пер. с др. — греч. Л. А. Ельницкого; под ред. Л. А. Фрейберг, М. Л. Гаспарова // Вестник древней истории. 1978. № 3 (146).

Порфирьев И. Я. Апокрифические сказания о новозаветных лицах и событиях: По рукописям Соловецкой б-ки. СПб.: Тип. Акад. наук, 1890.

Ригведа. Мандалы IX–X / пер. Т. Я. Елизаренковой. М.: Наука, 1999.

Саксон Грамматик. Деяния данов: в 2 т. Кн. I–XVI (Gesta Danorum) / пер. с лат. и коммент. А. С. Досаева; под ред. И. А. Настенко. М.: Русская панорама, 2017.

Синявский А. Д. Очерк русской народной веры. М.: Аграф, 2001.

Стурлусон Снорри. Младшая Эдда / пер. О. А. Смирницкой; под ред. М. И. Стеблина-Каменского. СПб.: Наука, 2006 (1970).

Сэр Гавейн и Зеленый Рыцарь / пер. со сред. — англ. Н. Резниковой и В. Тихомирова. М.: Ладомир, 2005.

Творения Кв. Септ. Флор. Тертуллиана. Часть 1: Апологетические сочинения Тертуллиана / пер. Н. Щеглова. Киев: Тип. Акц. о-ва «Петр Барский в Киеве», 1910.

Тертуллиан Кв. Септ. Флор. О душе / пер. с лат., вступ. ст., коммент. и указатель А. Ю. Братухина. СПб.: Изд-во Олега Абышко, 2004.

Форман Гейл. Если я останусь / пер. А. Олефир. М.: Эксмо-Пресс, 2019.

Хемингуэй Э. Прощай, оружие! / пер. Е. Д. Калашниковой. М.: АСТ, 2014.

Цезарий Гейстербахский. Беседа о чудесах. Раздел пятый: О бесах // Религия. Церковь. Общество: Исследования и публикации по теологии и религии. СПб., 2018. Вып. 7.

Элиаде М. Шаманизм: архаические техники экстаза / пер. с англ. К. Богуцкого, В. Трилис. Киев: «София», 2000.

Эсхил. Прикованный Прометей. Ростов н/Д.: Феникс, 1997. (Греческая трагедия. Всемирная библиотека поэзии).

Aarne A., Thompson S. The Types of the Folktale: A Classification and Bibliography. 2nd ed., rev. Helsinki: Suomalainen Tiedeakatemia, 1964.

Aasen I. Norsk Ordbog. Christiania [Oslo]: Malling, 1873.

Abercromby J. Irish Bird-Lore // The Folk-Lore Journal. 1885. № 2. Р. 65–67.

Achnitz W., ed. Der Ritter mit dem Bock: Konrads von Stoffeln Gauriel von Muntabel. Tubingen: Niemeyer, 1997.

Acta sanctorum. Paris; Rome: Palme, 1866. Mai, tomus 7.

Aeschylus. Works: 2 vols. / еd. and trans. by H. W. Smyth. London: Heinemann, 1922.

Afanassiev A. Contes populaires russes: 3 vols. / trans. into French by L. Gruel-Apert. Paris: Imago, 2010.

A History of the English Church and People / tran. by L. Sherley-Price; rev. by R. E. Latham. New York; London: Penguin, 1988.

Aimon of Varennes. Florimont: Ein altfranzösischer Abenteuerroman / еd. by A. Hilka. Göttingen: Niemeyer, 1933.

Albertus M. Opera omnia: 38 vols. / ed. by É. Borgnet. Paris: Vives, 1890–1899.

Amat J. Songes et visions: L’au-delà dans la littérature latine tardive. Paris: Études augustiniennes, 1985.

Amidei B. B., ed. Ponzela Gaia: Galvano e la donna serpent. Milan: Luni, 2000.

Amilien V. Le Troll et autres créatures surnaturelles. Paris: Berg International, 1996.

Anderson G. K., trans. The Saga of the Völsungs together with Excerpts from the «Nornageststháttr» and Three Chapters from the «Prose Edda». Newark: University of Delaware Press, 1982.

Andreesco I., Bacou М. Mourir à l’ombre des Carpathes. Paris: Payot, 1986.

Apuleius of Madaurus. Apulei Platonici: Madaurensis Metamorphoseon, libri XI / by R. Helm. Leipzig: Teubner, 1907.

Arda-Viraf-Namak. English and Pahlavi edition. Bombay: Govt. Central Book Depot, 1872.

Árnason J. Islenzkar þjoðsögur og æfintýri. Vol. 2. Leipzig: Hinrichs, 1864.

Arnodin L., ed. La Grande Oreille. Thematic issue on «La Vie des morts: Contes de l’autre monde». Nr. 67–68 (2016–2017).

Asbjørnsen P. C., Moe J. Contes de Norvège. Gemenos: Esprit Ouvert, 1995.

Asbjørnsen P. C. Norske huldreeventyr og folkesagn: Annen samling / ed. by K. Liestol. Oslo: Tanum, 1949.

Assmann E., ed. and trans. Godeschalcus und Visio Godeschalci. Neumünster: Wachholtz, 1979.

Athanasius Des Heiligen. Athanasius Alexandrinus ausgewahlte Schriften. Vol. 2. Kempten: Kosel, 1917.

Augustine. De cura por mortuis gerenda [On the Care to Be Had for the Dead]. In Seventeen Short Treatises of S. Augustine, Bishop of Hippo / trans. by C. L. Cornish and H. Browne. Oxford: Parker, 1847.

Avenier C. «Les Cadrans solaires du Bas-Dauphine a la periode revolutionnaire» // Le Monde alpin et rhodanien, 27/4 (1999): 7–22.

Barbarino A. de. Guerino detto il Meschino. Venice: Baroni, 1689.

Barral A. de. Legendes carlovingiennes: La Famille de Charlemagne et ses descendants. Tours: Cattier, 1883.

Barrett W. Death-Bed Visions. London: Methuen, 1926.

Bartholomaeis V. de. «Due testi latini e una versione toscana della Visio Philiberti» // Studi Medievali, 7 (1928): 288–309.

Batiouchkof Th. Le Debat de l’ame et du corps // Romania, 20 (1891): 1–55.

Bautz F. W. Das Fegfeuer im Anschluß an die Scholastik, mit Bezugnahme auf Mystik und Ascetik dargestellt. Mainz: Kirchheim, 1883.

Bayard F. L’Art du bien mourir au XVe siècle. Paris: P.U.P.S., 1999.

Bechstein L. Le Livre des contes / trans. into French by C. Lecouteux and C. Lecouteux. Paris: Corti, 2010.

Bede. Historia ecclesiastica gentis Anglorum, Historia abbatum, Epistola ad Ecgberctum / ed. by C. Plummer. Oxford: Clarendon, 1896.

Belmont N. Orphee dans le miroir du conte merveilleux // L’Homme 25, iss. 93 (1985): 59–82.

Benedeit. Le Voyage de saint Brendan. Bilingual French edition by Ian Short and Brian Merrilees. Paris: Champion, 2006.

Benediktsson J., ed. Landnamabok: 2 vols. Reykjavik: Hi. Islenzka fornritafelag, 1968.

Berenger-Feraud L.-J.-B. Superstitions et survivances étudiées au point de vue de leur origine et de leurs transformations: 5 vols. Paris: Leroux, 1896.

Berthold von Holle. Demantin / ed. by K. Bartsch. Stuttgart: Literarischer Verein, 1875.

Best R. I., Bergin O., eds. Lebor na Huidre: Book of the Dun Cow. Dublin: Royal Irish Academy, 1929.

Best R. I., ed. and trans. The Adventures of Art Son of Con, and the Courtship of Delbchæm // Ériu, 3 (1907): 149–173.

Binder G., Merkelbach E., eds. Amor und Psyche. Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 1968.

Bjornsson Á., ed. Snorra E. Reykjavik: Iðunn, 1975.

Bliss A. J., ed. Sir Orfeo. Oxford: Oxford University Press, 1966.

Boethius Philosophiae Consolatio / еd. by L. Bieler. Turnhout: Brepols, 1957.

Bonafin M. Relativistic Time and Space in Medieval Journeys to the Other World // Cognitive Philology, 2 (2009): 1–7.

Bonaventure S[aint]. Opera omnia. Vol. 4. Quarrachi: Collegium S. Bonaventurae, 1889.

Borjigin J. et al. Surge of Neurophysiological Coherence and Connectivity in the Dying Brain // Proceedings of the National Academy of Sciences of the USA, 110 (2013): 14432–14437.

Borst A. et al., eds. Tod im Mittelalter. Konstanz: UVK, 1993.

Bosquet A. La Normandie romanesque et merveilleuse: Traditions, légendes et superstitions populaires de cette province. Paris; Rouen: Techener/Brument, 1845.

Bousset W. Die Himmelsreise der Seele // Archiv für Religionswissenschaft, 4 (1901): 139–169, 229–273.

Bovon F., Geoltrain P., eds. Écrits apocryphes chrétiens. Vol. 1. Paris: Gallimard, 1997.

Brandes H., trans. Visio S. Pauli: Ein Beitrag zur Visionsliteratur mit einem deutschen und zwei lateinischen Texten. Halle: Niemeyer, 1885.

Brandt A. J. H. W. Die mandäische Religion, ihre Entwicklung und geschichtliche Bedeutung. Leipzig: Hinrichs, 1889.

Brennu Njals Saga / еd. by E. Ó. Sveinsson. Reykjavík: 1954.

Bretagne… un autre voyage: Vivants et defunts face au grand passage. Spezet: Keltia Graphic, 2004.

Brockhaus H. Die Märchensammlung des Somadeva Bhatta aus Kaschmir: 2 vols. Leipzig: Brockhaus, 1843.

Brock S. P. The ruah elōhim of Gen 1, 2 and Its Reception History in the Syriac Tradition // Lectures et relectures de la Bible: Festschrift / P.-M. Bogaert; ed. by J.-M. Auwers, A. Wénin, P.-M. Bogaert. Leuven: Leuven University Press, 1999. Р. 327–349.

Brunel C., ed. Jaufré: Roman arthurien du XIIIe siècle en vers provençaux. Paris: Société des anciens textes français, 1943.

Brunel P., ed. Le Mythe d’orphée au XIXe et au XXe siècle: Acts du colloque de la Sorbonne. Paris: Didier, 1999.

Buchholz P. Schamanistische Züge in der altisländischen Überlieferung: PhD dissertation / University of Munster, 1968.

Bugge S., ed. Norroen fornkvæði: Islandsk samling af folkelige oldtidsdigte om Nordens guder og heroer almindelig kaldet Sæmundar Edda hins Fróða. Christiania [Oslo]: Malling, 1867.

Bächtold-Stäubli H., Hoffmann-Krayer Е. Handwörterbuch des deutschen Aberglaubens: 10 vols. / Foreword by C. Daxelmüller. Berlin; New York: De Gruyter, 1987.

Caesarius of Heisterbach Dialogus miraculorum / еd. by J. Strange. Cologne; Bonn; Brussels: Herbele, 1851.

Cahanin-Caillaud K. Je suis sortie de mon corps: Temoignage. Paris: Oh Editions, 2009.

Cambry J. Voyage dans le Finistère: 3 vols. Paris: Cercle social, 1797–1798.

Campbell J. G. Superstitions of the Highlands and Islands of Scotland. Glasgow: MacLehose & Sons, 1900.

Canavaggio P. Dictionnaire des superstitions et des croyances populaires. Paris: Verviers, 1977.

Cantari, fiabe e filologi // Il cantare italian: Fra folklore e letteratura / еd. by M. Picone and L. Rubini. Florence: Olschki, 2007. P. 147–170.

Carey J. The Location of the Otherworld in Irish Tradition // Eigse, 19/1 (1982): 36–43.

Carozzi C. Le voyage de l’âme dans l’au-delà d’après la literature latine (Ve — XIIIe siècle). Rome: École française de Rome, 1994.

Chatworth-Musters L. Superstitions du sud du Pays de Galles // Revue des Traditions Populaires, 6 (1891): 484–85.

Chesnel L. P. F. A. de. Dictionnaire des superstitions, erreurs, préjugés, et traditions populaires, où sont exposées les croyances des temps anciens et modernes. Paris: Migne, 1856.

Child F. J., ed. The English and Scottish Popular Ballads: 10 vols. Boston: Houghton Mifflin, 1882–1898.

Chrétien de Troyes. OEuvres complètes / еd. by D. Poirion. Paris: Gallimard, 1994.

Clade J.-L. Médecins, Médecine et Superstitions dans la Franche-Comté d’autrefois et dans le pays de Montbéliard. Écully: Horvath, 1992.

Coman J. Orphée, civilisateur de l’humanité // Zalmoxis, 1 (1938): 130–176.

Comparetti D. Novelline popolari italiane. Rome; Turin; Florence: Loescher, 1875.

Constable G., Kritzeck J., eds. Petrus Venerabilis: Studies and Texts Commemorating the Eighth Centenary of His Death. Rome: Herder, 1956.

Constable G. The Vision of Gunthelm and Other Visions Attributed to Peter the Venerabl // Revue Bénédictine, 66 (1956): 92–114.

Conte F. Le Chemin de l’âme vers l’au-delà // La Grande Oreille, 67–68 (2016–2017): 88–97.

Contes inédits: 3 vols. / ed. by F. Morvan. Rennes: Presses Universitaires de Rennes, 1994–1996.

Contes irlandais. Paris: Welter, 1901.

Couliano I. P. Out of the World: Otherwordly Journeys from Gilgamesh to Albert Einstein. Boston; London: Shambala, 1991.

Courtney M. A. Cornish Feasts and Folk-Lore. Penzance: Beare and Son, 1890.

Crane T. F., ed. The Exempla or Illustrative Stories from the «Sermones vulgares» of Jacques de Vitry. London: Nutt, 1890.

Crofton Croker T. Fairy Legends and Traditions of the South of Ireland / New and complete ed. by Th. Wright. London: Murray, 1834.

Currie I. You Cannot Die. London: Routledge & Kegan Paul, 1979.

Curtin J. Tales of the Fairies and of the Ghost World Collected from Oral Tradition in South-West Munster. Boston: Little, Brown & Co., 1895.

Daleau F. Notes pour servir à l’ étude des traditions, croyances et superstitions de la Gironde. Bordeaux: Bellier, 1889.

Day M. L., ed. and trans. Latin Arthurian Literature. Cambridge, U. K.; Rochester, N. Y.: Brewer, 2005.

Depiny A. Oberösterreichisches Sagenbuch. Linz: Pirngruber, 1932.

Der Tod, ein neuer Anfang: Visionen und Erfahrungen an der Schwelle des Seins. Freiburg: Esotera, 1987.

Derungs K. Struktur des Zaubermärchens: 2 vols. Bern; Stuttgart; Vienna: Haupt, 1994.

Desaivre L. Croyances, presages, usages, traditions diverses, et proverbs. Niort: Clouzot, 1881.

Deutsche Sagen / еd. by H. Rolleke. Frankfurt: Deutscher Klassiker, 1994.

Die Jenseitsbrücke im Mittelalter: PhD dissertation / University of Vienna, 1973.

Die Krone (Verse 12282–30042) nach der Handschrift Cod. Pal. germ. 374 der Universitätsbibliothek Heidelberg / еd. by A. Ebenbauer und F. Kragl, based on preliminary work by F. P. Knapp and K. Zatloukal. Tübingen: Niemeyer, 2005.

Dinzelbacher P. Angst im Mittelalter: Teufels-, Todes- und Gotteserfahrung: Mentalitätsgeschichte und Ikonographie. Paderborn; Munich: Schöningh, 1996.

Dodds E. R. The Greeks and the Irrational. Berkeley; Los Angeles: University of California Press, 1951.

Donà C. Les Cantari et la tradition écrite du conte populaire // Cahiers de Recherche Médiévales et Humanistes, 20 (2010): 225–243.

Dottin G. Contes et légendes d’Irlande. Le Havre: Édition de la Province, 1901.

Dowden K. European Paganism: The Realities of Cult from Antiquity to the Middle Ages. London; New York: Routledge, 2000.

Dozon A. Contes albanais. Paris: Leroux, 1881.

Dubost F. Aspects fantastiques de la littérature narrative médiévale (XIIe — XIIIe siècle): L’autre, l’ailleurs, l’autrefois: 2 vols. Paris: Champion, 1991.

Duignan L. The Echtrae as an Early Irish Literary Genre: PhD thesis / National University of Ireland Maynooth, 2010.

Dégh L. «The Tree That Reached Up to the Sky» (type 468) // Studies in East European Folk Narrative / еd. by L. Dégh. Bloomington: Indiana University Press, 1978. Р. 263–316.

D’Arbois de Jubainville H. et al., eds. Cours de littérature celtique. Vol. 5: L’Épopée celtique en Irlande. Paris: Thorin, 1892.

Edda / trans. by A. Faulkes. London: Dent, 1995.

Édelestand du Méril M. Poésies populaires latines antérieures au douzième siècle. Paris: Brockhaus and Avenarius, 1843.

Edvardsen E. H. Huldreland: sunkne øyer daget opp av havet, en studie i P. Chr. Asbjørnsens Skarvene fra Udrøst, et eventyrsagen fra Nordlandene. Oslo: Asbjørnsenselskapet, 2015.

Ehlen T., ed. Hystoria ducis Bauarie Ernesti: Kritische Edition des «Herzog Ernst» C und Untersuchungen zu Struktur und Darstellung des Stoffes in den volkssprachlichen und lateinischen Fassungen. Tübingen: Narr, 1996.

Ehrismann G., ed. Der Renner von Hugo von Trimberg: 4 vols. Tübingen: Literarischer Verein, 1908–1911.

Eliade M. Le Chamanisme et les techniques archaïques de l’extase. 2nd ed. Paris: Payot, 1968.

Encyclopedia of Norse and Germanic Folklore, Mythology, and Magic / trans. by J. E. Graham; ed. by M. Moynihan. Rochester, Vt.: Inner Traditions, 2016.

Enzyklopädie des Märchens: Handwörterbuch zur historischen und vergleichenden Erzählforschung: 15 vols. / еd. by K. Ranke et al. Berlin: De Gruyter, 1975–2015.

Expériences de l’extase: Extase, ascension et récit visionnaire de l’hellénisme au Moyen Âge. Paris: Payot, 1984.

Farmer H., ed. The Vision of Orm // Analecta Bollandiana, 75 (1957): 72–82.

Ferguson M. H. The Debate between the Body and the Soul: A Study in Relationship between Form and Content: PhD dissertation / Ohio State University, 1965.

Ferlampin-Acher C., Monique L. La Fée et la Guivre: Le Bel Inconnu de Renaut de Beaujeu, approche littéraire et concordancier (vv. 1237–3252). Paris: Champion, 1996.

Ferlampin-Acher C. Voyager avec le diable Zéphir dans le Le Roman de Perceforest (XVe siècle): La tempête, la Mesnie Hellequin, la translatio imperii et le souffle de l’inspiration // Voyager avec le diable: Voyages réels, voyages imaginaires et discours démonologiques (XVe — XVIIe siècle) / еd. by G. Holtz and T. M. de Rolley. Paris: P.U.P.S., 2008. Р. 45–59.

Filippi J. Légendes, croyances et superstitions de la Corse // Revue des Traditions Populaires, IX (1894): 457–467.

Fleury J. Littérature de la Basse-Normandie. Paris: Maisonneuve, 1883.

Flood J. L., ed. Die Historie von Herzog Ernst: Die Frankfurter Prosafassung des 16. Jahrhunderts. Berlin: Schmidt, 1992.

Folkevennen [periodical]. Christiania [Oslo]: Malling, 1852–1900.

Ford A. Bericht vom Leben nach dem Tod. Munich: Scherz Verlag, 1975.

Friedman J. B. Orpheus in the Middle Ages. Syracuse, N. Y.: Syracuse University Press, 2000.

Frobenius L. Volksmärchen der Kabylen: 3 vols. Jena: Diederichs, 1921–1922.

Fulgentius. Mythologies / еd. and trans. into French by É. Wolff and Ph. Dain. Bilingual Latin-French ed. Villeneuve-d’Ascq: Presses Universitaires du Septentrion, 2013.

Füetrer U. Das Buch der Abenteuer: 2 vols. / еd. by H. Thoelen with collaboration from B. Bastert. Göppingen: Kümmerle, 1997.

Gaidoz H. Superstitions de la Basse-Bretagne au XVIIe siècle // Revue celtique, 2 (1873–1875): 484–486.

Gallais P. La Fée à la fontaine et à l’arbre: Un archétype du conte merveilleux et du récit courtois. Amsterdam: Rodopi, 1992.

Gall P. M., ed. Offenbarungen der Schwester Mechthild von Magdeburg oder das fliessende Licht der Gottheit. Regensburg: Manz, 1869.

Gansweidt B., ed. Der Ernestus des Odo von Magdeburg: Kritische Edition mit Kommentar eines lateinischen Epos aus dem 13. Jahrhundert. Munich: Arbeo-Gesellschaft, 1989.

Gardiner E. Visions of Heaven and Hell before Dante. New York: Italica, 1989.

Gaster M. Hebrew Visions of Hell and Paradise // Journal of the Royal Asiatic Society, 25, no. 3 (1893): 571–611.

Gaston V. L’Intiation et l’Au-delà: Le conte et la découverte de l’autre monde: 2 vols.: PhD dissertation / University of Paris VII — Denis Diderot, 2005.

Gaude L. La Porte des enfers. Paris: Actes Sud, 2008.

Gellius A. The Attic Nights of Aulus Gellius: 3 vols. / trans. by J. C. Rolfe. London: Heinemann, 1927–1928.

Gennep A. van. Les Rites de passage. Paris: Mouton, 1981.

Geoffroy of Auxerre. Super Apocalypsim / еd. by F. Gastadelli. Rome: Edizioni di storia e letteratura, 1970.

Gervais of Tilbury. Otia imperialia. In Scriptores rerum Brunsvicensium, vol. I / еd. by G. W. Leibnitz. Hannover: Foerster, 1707.

Gobi J. La Scala coeli / ed. by M.-A. P. de Beaulieu. Paris: C.N.R.S., 1991.

Gonzenbach L. Sicilianische Marchen aus dem Volksmund gesammelt. Leipzig: Engelmann, 1870.

Gottschall D., Steer G., eds. Der deutsche Lucidarius, Teil I: Kritischer Text nach den Handschriften. Tübingen: Niemeyer, 1994.

Graf A. Miti, leggende e superstizioni del Medio Evo: 2 vols. Turin: Loescher, 1892–1893.

Grambo R. Traces of Shamanism in Norwegian Folktales and Popular Legends: Religious Beliefs Transmuted into Narrative Motifs // Fabula, 16 (1975): 20–46.

Granberg G. Skogsrået i yngre nordisk folktradition. Uppsala: Lundequist, 1935.

Gregor W. An Echo of the Olden Time from the North of Scotland. Edinburgh & Glasgow: Menzies, 1874.

Gregory of Tours. The History of the Franks / trans. by L. Thorpe. London: Penguin, 1974.

Gregory the Great Dialogues / trans. by O. J. Zimmerman. Washington, D. C.: Catholic University of America Press, 1959.

Greven J., ed. Die Exempla aus den Sermones feriales et communes des Jakob von Vitry. Heidelberg: Winter, 1914.

Grimm J., Grimm W. Kinder- und Hausmärchen / еd. by H. Rölleke. Stuttgart: Reclam, 1993.

Grimm J. Deutsche Mythologie [= DM]: 3 vols. / ed. by E. H. Meyer. 4th ed. Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 1965.

Grundtvig S. et al., eds. Danmarks gamle folkeviser: 5 vols. Copenhagen: Samfundet til den danske literaturs fremme, etc., 1853–1965.

Guiette R. L’Invention étymologique dans les lettres françaises au Moyen Âge // Cahiers de l’Association internationale des Études françaises, 11 (1959): 273–285.

Guyénot L. La Mort féerique: Anthropologie du merveilleux (XIIe — XVe siècle). Paris: Gallimard, 2011.

Hahn J. G. von. Griechische und Albanesische Märchen. Leipzig: Engelmann, 1864.

Haltrich J. Deutsche Volksmärchen aus dem Sachsenlande in Siebenbürgen. Vienna: Graeser, 1882.

Hardy C. L’Après-vie à l’épreuve. Monaco: Le Rocher, 1986.

Harou A. Les Météores: En Belgique // Revue des Traditions, 17 (1902): 140–141.

Hartmann von Aue. Erec / еd. by A. Leitzmann and L. Wolff. 6th ed. under the supervision of C. Cormeau and K. Gärtner. Tübingen: Niemeyer, 1985.

Heide E. Holy Islands and the Otherworld: Places beyond Water // Isolated Islands in Medieval Nature, Culture and Mind / еd. by J. Gerhardt and Th. Jorgensen. Budapest: Ceu, 2011. Р. 57–80.

Heinrich von dem Türlin. Die Krone (Verse 1–12281) nach der Handschrift 2779 der Österreichischen Nationalbibliothek / еd. by F. P. Knapp and M. Niesner, based on preliminary work by A. Ebenbauer, K. Zatloukal, and H. P. Pütz. Tübingen: Niemeyer, 2000.

Heinrich von Neustadt. Apollonius von Tyrland nach der Gothaer Handschrift, Gottes Zukunft und Visio Philiberti nach der Heidelberger Handschrift / еd. by S. Singer. Berlin: Weidmann, 1906.

Heist W. W., ed. Vitae sanctorum Hiberniae: Ex codice olim Salmanticensi, nunc Bruxellensi. Brussels: Société Bollandistes, 1965.

Hemingway E. A Farewell to Arms. New York: Scribner, 1997

Henninger J. Neuere Forschungen zum Verbot des Knochenverbrechens // Studia Ethnographica et Folkloristica in Honorem Béla Gunda / еd. by J. Szabadfalvi and Z. Ujváry. Debrecen: Kossuth Lajos Tudományegyetem, 1971. S. 673–702.

Hesiod. The Works and Days — Theogony — The Shield of Herakles / trans. by R. Lattimore. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1973.

Heuckenkamp F., ed. Le Chevalier du Papegau. Halle: Niemeyer, 1896.

Heyl J. A. Volkssage, Bräuche und Meinungen aus Tirol. Brixen: Katholisch-politischer Pressverein, 1897; Reprint. Bolzano: Athesia, 1989.

Holmes A. Dictionnaire des superstitions. Paris: De Vecchi, 1990.

Holthausen F., ed. Beowulf nebst dem Finnsburg-Bruchstück: 2 vols. Heidelberg: Winter, 1905–1906.

Homer. The Odyssey. With an English trans. by A. T. Murray. 2 vols. Cambridge, Mass.; London: Harvard University Press / Heinemann, 1919.

Hultkrantz Å. The North American Indian Orpheus Tradition: A Contribution to Comparative Religion. Stockholm: Statens Etnografiska Museum, 1957.

Inguanez M. La Visione di Alberico // Miscellanea Cassinese, 11 (1932): 33–103.

Jacobsen P. C., Orth P., eds. Gesta Ernesti ducis: Die Erfurter Prosa-Fassung der Sage von den Kämpfen und Abenteuern des Herzog Ernst. Erlangen: Universitätsbund Erlangen-Nürnberg, 1997.

Jacobus de Voragine. Legenda Aurea vulgo Historia Lombardica Dicta / ed. by T. Graesse. Leipzig: Arnold, 1850.

James M. R., trans. The Apocryphal New Testament. Oxford: Clarendon, 1924.

Jamison S. W., Brereton J. P., trans. The Rigveda: The Earliest Religious Poetry of India. Oxford: Oxford University Press, 2014.

Jankovitch S. V. Erfahrungen während des klinisch-toten Zustandes // Fortleben nach dem Tode / еd. by A. Resch. Innsbruck: Resch, 1980. S. 408–424.

Jeay M., ed. Les Evangiles des quenouilles. Paris; Montreal: Vrin / Presses de l’Université de Montréal, 1985.

Jellinek M. H., ed. Friedrich von Schwaben. Berlin: Weidmann, 1904.

Johannes de Alta Silva. Dolopathos, sive De rege et septem sapientibus / еd. by A. Hilka. Heidelberg: Winter, 1913.

Johannes de Hauvilla. Architrenius / еd. by P. G. Schmidt. Munich: Fink, 1974.

Jouët P. L’Autre monde celtique // Mythes et Réalités des Celtes: Actes du colloque de Renac, samedi 10 juin 2000. Fégréac: Ordos, 2000. Р. 22–41.

Julien de Vézelay. Sermons: 2 vols. / еd. and trans. by D. Vorreux. Paris: Cerf, 1972.

Jónsson G., ed. Fornaldarsögur Norðurlanda. Vol. 4. Reykjavik: Íslendingasagnaútgáfan, 1950.

Jónsson G., Vilhjálmsson B., eds. Fornaldarsögur Norðurlanda: 3 vols. Reykjavík, 1943–1944.

Karlinger F., Pögl J. Märchen aus der Karibik. Cologne: Diederichs, 1983.

Karlinger F. Zauberschlaf und Entrückung: Zur Problematik der Jenseitszeit in der Volkserzählung. Vienna: Österreichisches Museum für Volkskunde, 1986.

Kastner L.-E. Les Versions françaises inédites de la Descente de saint Paul en enfer // Revue des langues romanes, 48 (1905): 385–395.

Kinahan G. H. Notes on Irish Folk-Lore // The Folk-Lore Record, 4 (1881): 96–125.

Klaus C. De l’enfer au paradis… et retour dans l’Architrenius de Jean de Hanville // Pour une mythologie du Moyen Âge / еd. by L. Harf-Lancner and D. Boutet. Paris: École normale supérieure, 1988. Р. 27–42.

Klob O. A vida de Sancto Amaro, texte portugais du XIVe siècle // Romania, 30 (1901): 504–518.

Knittel H., ed. Heito und Walahfrid Strabo, Visio Wetti. 3rd ed. Heidelberg: Mattes, 2009.

Knoblauch H. Les Expériences du seuil de la mort en Allemagne: La fin d’un déni? // Recherches sociologiques, 32/2 (2001): 49–61.

Kovács Á. Das Märchen vom himmelshohen Baum // Veröffentlichungen der europäischen Märchengesellschaft, 7 (1984): 74–84.

Kreutzwald F. R. Kalevipoeg: Épopée nationale estonienne. Paris: Gallimard, 2004.

Kérardven L. [L. Dufilhol.] Guionvac’ h: Études sur la Bretagne. Paris: Ébrard, 1835.

Lactantius. De opificio Dei [On the Workmanship of God] / trans. by W. Fletcher // Ante-Nicene Fathers. Vol. 7 / еd. by A. Roberts, J. Donaldson, and A. C. Coxe. Buffalo, N. Y.: Christian Literature Publishing, 1890.

Lacuve R.-M. Prières populaires du Poitou // Revue des Traditions populaires, 4 (1889): 622.

Lagerholm Å., ed. Drei lygiso˛gur: Egils saga einhenda ok Ásmundar berserkjabana, Ála flekks saga, Flóres saga konungs ok sona hans. Halle: Niemeyer, 1927.

La Historia del Liombruno. Rome: Silber, 1485.

Laisnel de la Salle G. Croyances et légendes du centre de la France. Souvenirs du vieux temps: Coutumes et traditions populaires comparées à celles des peuples anciens et modernes: 2 vols. Paris: Chaix, 1875.

Lambert P.-Y., trans. Les Quatre Branches du Mabinogi et autres contes gallois du Moyen Âge. Paris: Gallimard, 1993.

Lamia ou les métamorphoses d’un croque-mitaine féminin au Moyen Âge // Τίτλος πλήρης, Κανίσκιον φιλίας: τιμητικός τόμος για τον Guy-Michel Saunier / ed. E. Moser-Karagiannis. Athens: Grafikés téchnes Afoi Tzífa, 2002. Р. 51–61.

La Sale A. de. Le Paradis de la reine Sibylle / еd. by F. Desonay. Paris: Droz, 1930.

Lasne S., Gaultier A. Dictionnaire des superstitions. Paris: Tchou, 1980.

Laurioz H. Dictionnaire des superstitions. Paris: Albin Michel, 1998.

Le Braz A. La Légende de la mort chez les Bretons armoricains: 2 vols. Definitive ed. [1928]. Paris: Champion, 1990.

Le Brun P. Histoire critique des pratiques superstitieuses. Rouen: Behourt, 1702.

Le Calvez G. Basse-Bretagne et environs de Saint-Méen // Revue des Traditions, 7 (1892): 90–93.

Lecouteux C., Lecouteux C., eds. Travels to the Otherworld and Other Fantastic Realms / trans. by J. E. Graham. Rochester, Vt.: Inner Traditions, 2020.

Lecouteux C., Lecouteux C. Contes, diableries et autres merveilles au Moyen Âge. Paris: Imago, 2013.

Lecouteux C., Marcq P. Berthold de Ratisbonne: Péchés et vertus, scènes de la vie du XIIIe siècle. Paris: Desjonquères, 1991.

Lecouteux C. Aspects de la forêt dans les traditions germaniques du Moyen Âge // Otrante, 27–28 (2010): 33–48.

Lefèvre S. Regnaud le Queux // Dictionnaire des lettres françaises: Le Moyen Âge / ed. by G. Hasenohr and M. Zink. Paris: Fayard, 1992. Р. 1248–1250.

Lefèvre Y. L’Elucidarium et les Lucidaires: Contribution, par l’histoire d’un texte, à l’histoire des croyances religieuses en France au Moyen Âge. Paris: Boccard, 1954.

Le Goff J. L’Imaginaire médiéval: Essais. Paris: Gallimard, 1985.

Le Maléfan P. La sortie hors du corps est-elle pensable par nos modèles cliniques et psychopathologiques? Essai de clinique d’une marge. À propos d’un cas // L’Évolution psychiatrique, 70/3 (2005): 513–534.

Le Roux F., Guyonvarc’h C. Mórrígan, Bodb, Macha: La souveraineté guerrière de l’Irlande. Rennes: Ogam-Celticum, 1983.

Le Rouzic Z. Carnac: Légendes, traditions, coutumes et contes du pays. Nantes: Dugas, 1912.

Le Rêve et son arrière-plan au Moyen Âge, un apercu // Cahiers d’études germaniques, 33 (1997): 11–18.

Les Entre-mondes dans la littérature exemplaire // Les Entre-mondes: Les vivants, les morts / ed. by K. Ueltschi and M. White-Le Goff. Paris: Klincksieck, 2009. Р. 69–86.

Les Esprits et les Morts: Croyances médiévales. Paris: Champion, 1990.

Les Légendes chrétiennes de Basse-Bretagne: 2 vols. Paris: Maisonneuve & Larose, 1881.

Les marches de l’au-delà // Par les mots et les textes, mélanges Claude Thomasset / ed. D. James-Raoul and O. Soutet. Paris: P.U.P.S., 2005. Р. 483–492.

Les Rites de la Construction // Revue des Traditions Populaires, VI (1891): 172–173.

Les Seuils de l’autre monde dans les contes merveilleux francais // Cahiers de Litterature orale, 39–40 (1996): 61–79.

Lidzbarski M., trans. Ginzā: Der Schatz oder das grosse Buch der Mandäer. Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 1925.

Liebrecht F. Zur Volkskunde: Alte und neue Aufsätze. Heilbronn: Henninger, 1879.

Liestøl K. Draumkvæde: A Visionary Poem from the Middle Ages. Oslo: Aschehoug, 1946.

Loth J. Les Mabinogion du Livre Rouge de Hergest avec les variantes du Livre Blanc de Rhydderch: 2 vols. Paris: Fontemoing, 1913.

Luzel F.-M. Cinquième rapport sur une mission en basse Bretagne, ayant pour objet de recueillir les traditions orales des Bretons-Armoricains, contes et récits populaires // Archives des Missions scientifiques et littéraires. 3rd series. Vol. 1 (1873): 1–49.

Légendes chrétiennes de Haute-Bretagne // Revue de Bretagne, de Vendée & d’Anjou, 6 (1891): 482–490.

Lévinas E. Dieu, la Mort et le Temps. Paris: Grasset, 1993.

Lüthi M. Diesseits- und Jenseitswelt im Märchen // Die Welt im Märchen / ed. by J. Janning and H. Gehrts. Kassel: Roth, 1984. S. 9–14.

L’Arrière-plan des sites aventureux dans le roman medieval // Études Germaniques, 46 (1991): 293–304.

Mabillon J., ed. Vetera analecta, sive collectio veterum aliquot operum atque opusculorum omnis generis. Paris: Montalant, 1723.

MacPhail M. Folklore from the Hebrides // Folklore, 7, iss. 4 (1896): 400–404.

Magnúsdóttir Á. R., Tétrel H., trans. La Petite Saga de Tristan et autres sagas islandaises inspirées de la matière de Bretagne. Brest: Centre de Recherche bretonne et celtique, 2012.

Manuel pour servir à l’ étude de l’Antiquité celtique. Paris: Champion, 1915.

Map W. De nugis curialium: Courtiers’ Trifles / ed. and trans. by M. R. James; rev. by C. N. L. Brooke and R. A. B. Mynors. Oxford: Clarendon, 1983.

Martin of Braga. Martini episcopi Bracarensis opera omnia / ed. by C. W. Barlow. New Haven, Conn.: Yale University Press, 1950.

Matarasso P. M., trans. The Quest of the Holy Grail. London; New York: Penguin, 1969.

Melvin P., Morse P. Parting Visions: An Exploration of Pre-Death Psychic and Spiritual Experiences. London: Piatkus, 1995.

Meusel H., ed. Pseudo-Callisthenes nach der Leidener Handschrift herausgegeben. Leipzig: Teubner, 1871.

Meyer K., ed. and trans. The Voyage of Bran Son of Febal to the Land of the Living. London: Nutt, 1895.

Meyer K. The Vision of St Laisrén // Otia Merseiana, 1 (1899): 114–119.

Meyrac A. Traditions, Coutumes, Légendes et Contes des Ardennes. Charleville: Imprimerie du Petit Ardennais, 1890.

[MGH] Monumenta Germaniae Historica. URL: www.dmgh.de.

Micha A., ed. Lancelot, roman en prose du XIIIe siècle: 9 vols. Paris; Geneva: Droz, 1978–1983.

Migne J.-P., ed. Patrologia Latina: 221 vols. Paris: Migne, 1841–1865.

Monseur E. Le Folklore wallon. Brussels: Rozez, 1892.

Montaigne. Essais: 2 vols. Lausanne: Rencontre, 1968.

Montreuil G. de. La Continuation de Perceval: 3 vols. Vols. 1–2 ed. by M. Williams; vol. 3 ed. by M. Oswald. Paris: Honoré Champion, 1922.

Moody R. A., Jr. Life After Life: The Investigation of a Phenomenon: Survival of Bodily Death. Atlanta, Ga.: Mockingird, 1975. French ed.: La Vie après la vie. Paris: Laffont, 1977. German ed.: Leben nach dem Tod. Hamburg: Rowohlt, 1977.

Moralia / trans. by P. H. De Lacy and Benedict Einarson: 15 vols. Cambridge, Mass.: Loeb Classical Library, 1959.

Morel G., ed. Die Offenbarungen der Schwester Mechthilde von Magdeburg oder das fließende Licht der Gottheit. Regensburg: Manz, 1869.

Mozzani É. Le Livre des superstitions: Mythes, croyances, légendes. Paris: Laffont, 1995.

Murray J. A. H., ed. The Romance and Prophecies of Thomas of Erceldoune: Printed from Five Manuscripts with Illustrations from the Prophetic Literature of the 15th and 16th Centuries. London: Trübner, 1875.

Musäus J. J. Graf Schwarzenberg // Jahrbücher des Vereins für Mecklenburgische Geschichte und Altertumskunde, 5 (1840): 80–81.

Märchen aus Argentinien und Paraguay. Cologne: Diederichs, 1987.

Mélusine et le Chevalier au Cygne. Paris: Imago, 1997.

Méril É. du, ed. Poésies populaires latines antérieures au douzième siècle. Paris: Brockhaus et Avenarius, 1843.

Müller E., ed. and trans. Two Irish Tales: The History of Aillel and Etain // Revue celtique, 3 (1878): 342–360.

Müller G., Müller W. Niedersächsische Sagen und Märchen. Göttingen: 1855.

Müller I., Röhrich L. Der Tod und die Toten // Deutsches Jahrbuch für Volkskunde, 13 (1967): 346–397.

Nachez M. Le Double dans les ENOCs // Le Corps, son ombre et son double / ed. by C. Méchin, I. Bianquis-Gasser, and D. Le Breton. Paris: Harmattan, 2000.

Negelein J. von. Das Pferd im Seelenglauben und Totenkult // Zeitschrift für Volkskunde, 11 (1901): 406–420.

Nitze W. A., Jenkins T. A., eds. Le Haut Livre du Graal: Perlesvaus: 2 vols. Chicago: University of Chicago Press, 1932–1937; Reprint. New York: Phaeton Press, 1972.

Notes on the Folk-Lore of the North-East of Scotland. London: Folk-Lore Society, 1881.

Obert F. Le Zmeu dupé et autres contes transylvaniens. Paris: Corti, 2012.

Origen. Contra Celsum / trans. by F. Crombie // Ante-Nicene Fathers. Vol. 4 / ed. by A. Roberts, J. Donaldson, and A. Cleveland Coxe. Buffalo, N. Y.: Christian Literature Publishing, 1885.

Orłowski B., ed. La Damoisele à la mûle (La Mule sanz Frain): Conte en vers du cycle arthurien. Paris: Champion, 1911.

Osis K., Haraldsson E. Sterbebettbeobachtungen von Ärzten und Krankenschwestern // Fortleben nach dem Tode / ed. by A. Resch. Innsbruck: Resch, 1980. S. 425–555.

Otloh von St. Emmeram. Liber visionum. Edited by Paul Gerhard Schmidt. Weimar: Böhlau, 1989.

Owen E. Welsh Folk-Lore: A Collection of the Folk-Tales and Legends of North Wales. Oswestry; Wrexham: Woodall, Minshall, and Co., 1896.

O’Grady S. H., ed. Toruigheacht Dhiarmuda agus Ghrainne; or, The Pursuit after Diarmuid O’Duibhne, and Grainne the Daughter of Cormac Mac Airt, King of Ireland in the Third Century. Dublin: O’Daly, 1857.

Palmer N. F. Visio Tnugdali: The German and Dutch Translations and Their Circulation in the Later Middle Ages. Munich; Zurich: Artemis, 1982.

Paris G., Bos A., eds. Trois Versions rimées de l’Evangile de Nicodeme par Chretien, Andre de Coutances, et un anonyme. Paris: Didot, 1885.

Passian R. Abschied ohne Wiederkehr: Tod und Jenseits aus parapsychologischer Sicht — Forschung und Erfahrung im Grenzbereich. Munich: Goldmann, 1989.

Patch H. R. The Other World According to Descriptions in Medieval Literature. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1950.

Pedrazzani J.-M. Le Dictionnaire des superstitions. Paris: Contre-Dires, 2011.

Pentikäinen J. Mythologie des Lapons. Paris: Imago, 2011.

Perceforest. Edited by Gilles Roussineau: 11 vols. Paris; Geneva: Droz, 1987–2015.

Per le vie dell’altro mondo: L’animale guida e il mito del viaggio. Soveria Mannelli: Rubbettino, 2003.

Petzold L. Märchen, Mythos, Sage: Beiträge zur Literatur und Volksdichtung. Marburg: Elwert, 1989.

Phantom Armies of the Night: The Wild Hunt and the Ghostly Processions of the Undead / trans. by J. E. Graham. Rochester, Vt.: Inner Traditions, 2011.

Pinon E. Les Prieres du soir en Wallonie // La Nuit & le Sommeil dans les collections du Musee de la Vie Wallonne. Liège: Musee de la Vie Wallonne, 1987. Р. 47–51.

Plato. The Dialogues of Plato: 5 vols. / trans. by B. Jowett. 3rd rev. ed. Oxford: Clarendon, 1892.

Plutarch. Œuvres complètes de Plutarque, Œuvres morales. Vol. 2 / trans. by V. Betolaud. Paris: Hachette, 1870.

Poetique du conte: Essai sur le conte de tradition orale. Paris: Gallimard, 1999.

Polo de Beaulieu M.-A., ed. Jean Gobi: Dialogue avec un fantome. Paris: Les Belles Lettres, 1994.

Pomel F. Les Entre-mondes de l’âme pèlerine dans le Pèlerinage de l’âme de Guillaume de Digulleville // Les Entre-mondes: Les vivants, les morts / ed. by K. Ueltschi and M. White-Le Goff. Paris: Klincksieck, 2009. Р. 39–54.

Prior O. H., ed. L’Image du Monde de Maître Gossouin: Rédaction en prose, texte du manuscrit de la Bibliothèque nationale, Fonds Français no. 574. Lausanne and Paris: Payot, 1913.

Proclus. Commentaire sur La République: 3 vols. / trans. by A.-J. Festugière. Paris: Vrin, 1970.

Pschmadt C. Die Sage von der verfolgten Hinde: Ihre Heimat und Wanderung, Bedeutung und Entwicklung mit besonderer Berücksichtigung ihrer Verwendung in der Literatur des Mittelalters. Greifswald: Abel, 1911.

Pálsson H., Edwards P., trans. Seven Viking Romances. London: Penguin, 1985.

Ramsundsberget: L’arrière-plan mental de l’inscription runique // Études Germaniques, 53 (1997): 559–561.

Ranke K. Indogermanische Totenverehrung. Vol. 1: Der dreißigste und vierzigste Tag im Totenkult der Indogermanen. Helsinki: Suomalainen Tiedeakatemia, 1950.

Raoul von Houdenc. Sämtliche Werke: 2 vols. / ed. by M. Friedwagner. 1897–1909. Reprint. Geneva: Slatkine, 1975.

Rasmussen K. Contes du Groenland / trans. by J. Privat. Gemenos: Esprit Ouvert, 2000.

Rebillard É. Koimetérion et Coemeterium: tombe, tombe sainte, nécropole // Mélanges de l’École française de Rome, 105/2 (1993): 975–1001.

Ref lexionen irdischer Sozialstrukturen in mittelalterlichen Jenseitsschilderungen // Archiv für Kulturgeschichte, 61 (1979), 16–34.

Reinhard J. R., ed. Amadas et Ydoine. Paris: Champion, 1926.

Renaut de Beaujeu. Le Bel Inconnu, roman d’aventures / ed. by G. P. Williams. Paris: Champion, 1967.

Resch A., ed. Fortleben nach dem Tode. Innsbruck: Resch, 1980.

Rhŷs J. Celtic Folklore, Welsh and Manx: 2 vols. Oxford: Clarendon, 1901.

Rimasson-Fertin N. L’Autre Monde et ses figures dans les «Contes de l’enfance et du foyer» des frères Grimm et le «Contes populaires» russes d’A. N. Afanassiev: PhD dissertation / University of Paris IV & Grenoble II, 2008.

Rio B. Voyage dans l’au-delà: Les Bretons et la mort. Rennes: Ouest-France, 2013.

Rolland E. Faune populaire de la France: 2 vols. Paris: Maisonneuve, 1877–1879.

Rychner J., Aebischer P. Le Lai de Lanval. Paris; Geneva: Droz, 1958.

Röhrich L. Erzählungen des späten Mittelalters und ihr Weiterleben in Literatur und Volksdichtung bis zur Gegenwart. Vol. 1. Bern; Munich: Francke, 1962.

Rüegg A. Die Jenseitsvorstellungen vor Dante. Cologne: Benziger, 1945.

Saintyves P. L’Éternuement et le Baillement dans la magie, l’ethnographie et la folklore médical. Paris: Nourry, 1921.

Salvi-Lopez M. Leggende delle Alpi. Turin: Loescher, 1889.

Saxo Grammaticus. Saxonis Gesta Danorum / ed. by C. Knabe and P. Hermann; rev. by J. Olrik and H. H. Ræder. Copenhagen: Levin and Munksgaard, 1931.

Saxo Grammaticus. The History of the Danes. Books I–IX / trans. by P. Fisher; ed. by H. E. Davidson. U. K.: Boydell and Brewer, 1996.

Sbalchiero P. Dictionnaire des miracles et de l’extraordinaire chrétiens. Paris: Fayard, 2002.

Schambach G., Müller W. Niedersächsische Sagen und Märchen. Göttingen: Vandenhoeck and Ruprecht, 1855.

Schattner-Rieser U. Les Mandéens ou disciples de Saint Jean // Mémoires de l’Académie nationale de Metz (2008): 243–257.

Schmidt J. G. Die gestriegelte Rockenphilosophie oder aufrichtige Untersuchung derer von vielent super-klugen Weibern hochgehaltenen Aberglauben: 2 vols. Chemnitz: Stößeln, 1718–1722.

Schmidt P. G., ed. Visio Alberici: Die Jenseitswanderung des neunjährigen Alberich in der vom Visionär um 1127 in Monte Cassino revidierten Fassung. Stuttgart: Steiner, 1997.

Schneegans F.-É. Le Mors de la pomme, texte du XVe siècle // Romania, 46 (1920): 537–570.

Schott A., Schott A., eds. Walachische Märchen. Stuttgart; Tübingen: Cotta, 1845.

Schullerus P. Rumänische Volksmärchen aus dem mittleren Harbachtal. 1907. New edition / ed. by R. W. Brednich and I. Taloş. Hermannstadt; Bucharest: Kriterion, 1977.

Schäfer D. Texte vom Tod: Zur Darstellung und Sinngebung des Todes im Spätmittelalter. Göppingen: Kümmerle, 1995.

Schüle R.-C. Il vaut mieux souffrir du froid maintenant: Le purgatoire dans les glaciers // Imaginaires de la Haute Montagne / ed. by P. Joutard and J.-O. Majastre. Grenoble: Centre alpin et rhodanien d‘ethnologie, 1987. S. 31–40.

Shamanism: Archaic Techniques of Ecstasy. Princeton: Princeton University Press, 2004.

Shinoda C. La Métamorphose des fées: Étude comparative des contes français et japonais autour des contes sur le mariage merveilleux entre humains et non-humains. Nagoya: Nagoya University, 1994.

Simek R. Elusive Elysia, or Which way to Glæsisvellir? On the Geography of the North in Icelandic Legendary Fiction // Sagnaskemmtun: Studies in Honour of Hermann Pálsson / ed. by H. Bekker-Nielsen and J. Kristjánsson. Vienna: Böhlau, 1986.

Siniavski A. Ivan le Simple: Paganisme, magie et religion du peuple russe. Paris: Michel, 1994.

Souché B. Croyances, Présages et Superstitions diverses. Niort: Clouzot, 1880.

Spoerri B. Der Tod als Text und Signum: Der literarische Todesdiskurs in geistlich-didaktischen Texten des Mittelalters. Bern; Berlin; Frankfurt: Lang, 1999.

Staines D., trans. The Complete Romances of Chrétien de Troyes. Bloomington; Indianapolis: Indiana University Press, 1993.

[Stephen of Bourbon] Stephanus de Borbone. Anecdotes historiques, légendes et apologues tirés du recueil inédit d’Étienne de Bourbon dominicain du XIIIe siècle / ed. by A. Lecoy de la Marche. Paris: Loones, 1877.

Stokes W., Strachan J., eds. Thesaurus Paleohibernicus: A Collection of Old-Irish Glosses, Scholia, Prose, and Verse. Vol. 1. Cambridge: Cambridge University Press, 1901.

Stokes W. The Prose Tales of the Rennes Dindshenchas, second supplement: Extracts from the Book of Leinster // Revue Celtique, 19 (1895): 269–312.

Stoneman R. Legends of Alexander the Great. London: Tauris, 2012.

Storm L. The Hind Game: Seen in the Light of European Cervine Tradition. Bergen: Folkekultur, 1995.

Stumfall B. Das Märchen von Amor und Psyche in seinem Fortleben in der französischen, italienischen und spanischen Literatur bis zum 18. Jahrhundert. Naumburg: Lippert, 1907.

Sturluson S. Edda Snorra Sturlusonar / ed. by F. Jónsson. Copenhagen: Gyldendal, 1931.

Stöckli R. Zeitlos tanzt der Tod: Das Fortleben, Fortschreiben, Fortzeichnen der Totentanztradition im 20. Jahrhundert. Konstanz: Universitätsverlag, 1996.

Sveinsson E. Ó., ed. Brennu Njáls saga. Reykjavík: Hið íslenzka fornritafélag, 1954.

Sveinsson E. Ó., Þórdarson M., eds. Eyrbyggja saga. Reykjavík: Hið íslenzka fornritafélag, 1935.

Sébillot P. Le Folk-lore de France: 4 vols. Paris: Guilmoto, 1904–1907.

Séverin T. Le Voyage du Brendan. Paris: Michel, 1978.

The Birth of Purgatory / trans. by A. Goldhammer. Chicago: University of Chicago Press, 1984.

The Fragments that Remain of the Lost Writings of Proclus / trans. by Th. Taylor. London: Taylor, 1825.

The Golden Legend, or, Lives of the Saints: 7 vols. / trans. by W. Caxton. London: Dent, 1900.

The Hidden History of Elves and Dwarfs: Avatars of Invisible Realms / trans. by J. E. Graham. Rochester, Vt.: Inner Traditions, 2018.

The Republic / trans. by B. Jowett. Rev. ed. New York; London: Colonial Press, 1901.

The Vishńu-Puráńa: A System of Hindu Mythology and Tradition: 5 vols. / trans. by H. H. Wilson; ed. by F. Hall. London: Trübner, 1864–1870.

Thiers J.-B. Traité des superstitions: 4 vols. Paris: Nully, 1714.

Thomas A. Gloses provençales inédites tirées d’un ms. des Derivationes d’Ugucio de Pise // Romania, 134 (1905): 177–205.

Thomasset C. A., ed. Placides et Timéo ou Li secrés as philosophes. Paris and Geneva: Droz, 1980.

Thompson S. Contes des Indiens d’Amérique du Nord / trans. by B. Fillaudeau. Paris: Corti, 2012.

Thompson S. Motif-Index of Folk-Literature: A Classification of Narrative Elements in Folktales, Ballads, Myths, Fables, Medieval Romances, Exempla, Fabliaux, Jest-books, and Local Legends: 6 vols. Rev. and expanded ed. Bloomington: Indiana University Press, 1955–1958.

Tiévant C., Desideri L. Almanach de la mémoire et des coutumes: Corse. Paris: Michel, 1986.

Tolley C. Shamanism in Norse Myth and Magic: 2 vols. Helsinki: Suomalainen Tiedeakatemia, 2009.

Tondolus der Ritter. Speyer: Hist, n.d. [ca. 1495].

Toporkov A. L., ed. Proishojdenie mifa: Stat’i po folkloru, etnografii i mifologii. Moscow: Indrik, 1996.

Tractatus de diversisis materiis predicabilibus, Prologus, Prima pars: De dono timoris / ed. by J. Berlioz and J.-L. Eichenlaub. Turnhout: Brepols, 2002.

Tractatus de diversis materiis predicabilibus, Liber secundus: De dono pietatis / ed. by J. Berlioz, D. Ogilvie-David, and C. Ribaucourt. Turnhout: Brepols, 2015.

Tractatus de diversis materiis predicabilibus, Liber tertius: De eis que pertinent ad donum scientie et penitentiam / ed. by J. Berlioz. Turnhout: Brepols, 2006.

Traditional Magic Spells for Protection and Healing / trans. by J. E. Graham. Rochester, Vt.: Inner Traditions, 2017.

Traditions et Superstitions de la Haute-Bretagne: 2 vols. Paris: Maisonneuve and Larose, 1882.

Trescases J. La Symbolique de la mort, ou Herméneutique de la résurrection. Paris: Dervy, 2015.

Tubach F. C. Index Exemplorum: A Handbook of Medieval Religious Tales. Helsinki: Suomalainen Tiedeakatemia, 1969.

Tyrrell G. N. M. Apparitions. 2nd ed. New Hyde Park, N. Y.: University, 1953.

Tzetzae I. Historiarum Variarum Chiliades / ed. by Th. Kiessling. Leipzig: Vogel, 1826.

Ténèze M.-L. Le Chauffeur du diable: des contextes d’un conte // Journées d’études en littérature orale / ed. by G. Calamé-Griaule. Paris: C.N.R.S., 1982. Р. 347–376.

Uebel M. Ecstatic Transformation: On the Uses of Alterity in the Middle Ages. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2005.

Ueltschi K. La Mesnie Hellequin en conte et en rime: Mémoire mythique et poétique de la recomposition. Paris: Champion, 2008.

Ulrich von Zatzickhoven. Lanzelet / ed. by K. A. Hahn. Frankfurt: Brönner, 1845.

Unger C. R., ed. Heilagra Manna Søgur: Fortællinger og Legender om Hellige Mænd og Kvinder: 2 vols. Christiania [Oslo]: Bentzen, 1877.

Vaschalde H. Croyances et Superstitions populaires du midi de la France I: Vivarais. Montpellier: Coulet, 1876.

[Vatnsdoela saga] The Saga of the People of Vatnsdal. Translated by Andrew Wawn // The Sagas of Icelanders. New York: Viking, 2000. Р. 185–269.

Vendryès J., ed. Aislingthi Adhamnáin // Revue Celtique, 30 (1909): 356–383.

Vernaleken T. Österreichische Kinder- und Hausmärchen. Vienna: Braumüller, 1864.

Vernette J. L’Irrationnel est parmi nous. Magie, divination, envoûtements, paranormal. Paris: Salvator, 2000.

Vernette J. Stigmates // Dictionnaire des miracles et de l’extraordinaire chrétiens / ed. by P. Sbalchiero. Paris: Fayard, 2002.

Vincent of Beauvais. Speculum historiale. Douai: Belleri, 1624.

Virgil. The Bucolics, Æneid, and Georgics / ed. by J. B. Greenough. Boston: Ginn, 1883.

Vision und Visionsliteratur im Mittelalter. Stuttgart: Hirsemann, 1981.

Visio Thurkilli: Relatore, ut Videtur, Radulpho de Coggeshall. Leipzig: Teubner, 1978.

Voigt M., ed. Beiträge zur Geschichte der Visionenliteratur im Mittelalter I. II. Leipzig: Mayer & Müller, 1924.

Vries J. de. La Religion des Celtes. Paris: Payot, 1963.

Wagner A. Visio Tnugdali. Erlangen: Deichert, 1882.

Wahlund C., ed. Die altfranzösische Prosaübersetzung von Brendans Meerfahrt nach der Pariser Hdschr. Nat.-Bibl. fr. 1553. Uppsala: Almqvist & Wiksell, 1900.

Walker D. P. The Decline of Hell: Seventeenth-Century Discussion of Eternal Torment. London: Routledge and Kegan Paul, 1964.

Wallon P. Expliquer le paranormal. Paris: P.U.F., 1999.

Walter P., ed. and trans. Les Lais de Marie de France. Bilingual French ed. Paris: Gallimard, 2000.

Walter P., ed. Arthur, Gauvain et Mériadoc, récits arthuriens latins du XIIIe siècle. Grenoble: ELLUG, 2007.

Walter P., ed. Le Livre du Graal: 3 vols. Paris: Gallimard, 2001–2009.

Walter P. Canicule: Essai de mythologie sur Yvain de Chrétien de Troyes. Paris: Sedes, 1988.

Walter P. Conte, légende et mythe // Questions de mythocritique / ed. by D. Chauvin, A. Siganos, and P. Walter. Paris: Imago, 2005. Р. 59–68.

Walter P. Croyances populaires au Moyen Âge. Paris: Gisserot, 2017.

Walter P. Dictionnaire de mythologie arthurienne. Paris: Imago, 2014.

Walter P. Du chamanisme arthurien? Strates culturelles et réflexes cognitifs // Lo Sciamanismo come artefatto culturale e sinopia letteraria / ed. by A. Barbieri. Verona: Fiorni, 2017. Р. 121–138.

Walter P. La Mémoire du temps: Fêtes et calendriers de Chrétien de Troyes à La Mort Artu. Paris: Champion, 1989.

Walter P. Le Bel Inconnu de Renaut de Beaujeu: Rite, mythe et roman. Paris: P.U.F., 1996.

Walter P. Les Îles mythiques de l’autre monde dans la navigation de la barque de maelduin, texte irlandais du XIIe siècle // Insula: Despre izolare şi limite în spaţiul imaginar / ed. by L. Boia, A. Oroveanu, and S. Corlan-Ioan. Bucharest: Colegiul noua europă, 1999. Р. 41–56.

Walter P. Mythologies comparées // Questions de mythocritique / ed. by D. Chauvin, A. Siganos, and P. Walter. Paris: Imago, 2005. Р. 261–270.

Walter P. Yonec, fils de l’ogre: Recherches sur les origines mythiques d’un lai de Marie de France // Plaist vos oïr bone cançon vallant? Mélanges de langue et de littérature médiévale offerts à François Suard. Vol. 2 / ed. by D. Boutet et al. Lille: Septentrion, 1999. Р. 993–1000.

Waring P. Dictionnaire des présages et des superstitions. Monaco: Le Rocher, 1990.

Weber C., ed. Untersuchung und überlieferungskritische Edition des Herzog Ernst B mit einem Abdruck der Fragmente von Fassung A. Göppingen: Kümmerle, 1994.

Weber E. Petit Dictionnaire de mythologie arabe et des croyances musulmanes. Paris: Entente, 1996.

Wendling F. Le De hominis miseria, mundi et inferni contemptu de Hugues de Miramar, une oeuvre autobiographique dans la postérité des Confessions d’Augustin? // Rursus, 6 (2011): 2–16.

Weston J. L. The Chief Middle English Poets: Selected Poems. Boston: Houghton Mifflin, 1914.

Wilde F. S. Ancient Legends, Mystic Charms and Superstitions of Ireland. Boston: Ticknor, 1888.

Wilhelm-Schaffer I. Gottes Beamter und Spielmann des Teufels. Der Tod in Spätmittelalter und früher Neuzeit. Cologne; Weimar; Vienna: Böhlau, 1999.

Wilkerson R. Beyond and Back: Those Who Died and Lived to Tell It. New York: Bantam, 1978.

William of Auvergne. Opera omnia: 2 vols. Paris, 1674.

Wilson J., ed. Samsons saga fagra. Copenhagen: Jorgensen, 1953.

Windisch E. Irische Texte. Leipzig: Hirzel, 1880.

Wirnt von Gravenberg. Wigalois, der Ritter mit dem Rade / ed. by J. M. N. Kapteyn. Bonn: Klopp, 1926.

Wirnt von Gravenberg. Wigalois, le chevalier à la roue / trans. by C. Lecouteux and V. Lévy. Grenoble: ELLUG, 2001.

Witches, Werewolves, and Fairies: Shapeshifters and Astral Doubles in the Middle Ages / trans. by C. Frock. Rochester, Vt.: Inner Traditions, 2003.

Wlislocki H. von. La Rose et le musicien: Contes tziganes / trans. and annotated by C. and C. Lecouteux. Paris: Corti, 2016.

Woledge B., ed. L’Atre périlleux, roman de la Table Ronde. Paris: Champion, 1936.

Wuttke A. Der deutsche Volksaberglaube der Gegenwart / by E. H. Meyer. 3rd ed., rev. Leipzig: Ruhl, 1925.

Yen A. Shamanism as Reflected in the Folktale // Asian Folklore Studies, 39/2 (1980): 105–121.

Zabughin V. L’Oltretomba classico e medievale dantesco nel rinascimento // L’Arcadia, Atti dell’Accademia, 4 (1919): 85–253.

Zacher J., ed. Alexandri Magni iter ad paradisum. Königsberg: Thiele, 1859.

Zingerle I. V., Zingerle J. Kinder- und Hausmärchen aus Süddeutschland. Regensburg: Pustet, 1854.

Zingerle I. V., Zingerle J. Kinder- und Hausmärchen aus Tirol. Innsbruck: Schwick, 1911.

Zingerle I. V. Sitten, Bräuche und Meinungen des Tiroler Volkes. Innsbruck: Wagner, 1871.

Zur anderen Welt // Diesseits- und Jenseitsreisen im Mittelalter, Voyages dans l’ici-bas et dans l‘au-delà au Moyen Âge / ed. by W.-D. Lange. Bonn: Bouvier, 1992. S. 79–89.

МИФ Культура

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/kultura-letter

Все книги по культуре на одной странице: mif.to/culture

#mifbooks

#mifbooks

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Дарья Калачева

Ответственные редакторы Наталья Довнар, Дарья Копысова, Наталья Нефедова

Литературный редактор Дарина Андреянова

Арт-директор Максим Гранько

Бильдредактор Ольга Дробышева, Лада Комарова

Корректоры Елена Сухова, Лилия Семухина

ООО «МИФ»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги — ООО «Вебкнига», 2026

Примечания

1

Из-за того что у человеческого черепа нет выступающего носа. В английской литературе смерть носит имена: Мрачный жнец, Азраил (ангел смерти), Бледный всадник и т. д. Прим. ред.

2

Lévinas, Dieu, la Mort, et le Temps, 129 and 82.

3

«Прядь о Норна-Гесте» (пер. Е. А. Гуревич). Nornagests þáttr из «Саги о Вёльсунгах» (The Saga of the Völsungs). Древнеисландский текст Fornaldarsögur Norðurlanda, под ред. Йонссона и Вильяльмссона, т. I.

4

См. Guiette, L’Invention etymologique dans les lettres francaises au Moyen Age.

5

Латинский глагол mordere («кусать») имеет форму причастия прошедшего времени morsus, от которой произошло существительное morsus («укус»). Оно попало и в английский язык в виде слова morsel («кусочек»). Прим. ред.

6

Isidore, Etymologiae, XI, 2, 31–32.

7

Текст исходного стихотворения представлен в работе Шнеганса «Укус яблока, текст XV века» (Schneegans, Le Mors de la pomme, texte du XVe siecle).

8

Wendling, Le De hominis miseria, mundi et inferni contemptu de Hugues de Miramar, une oeuvre «autobiographique» dans la posterite des Confessions d’Augustin?

9

См. Bayard, L’Art du bien mourir au XVe siecle.

10

См. Avenier, Les Cadrans solaires du Bas-Dauphine a la periode revolutionnaire.

11

Мишель Монтень «Опыты», т. I (Montaigne, Essais, I, 20).

12

Oraison funebre de Henriette-Anne d’Angleterre, duchesse d’Orleans.

13

Intersigne (фр.) — особый знак в виде неожиданного и непредвиденного события, предвещающего смерть. Получают его обычно не те, кого ждет кончина, а их друзья или родственники. Это понятие распространилось благодаря французскому фольклористу Анатолю Ле Бра (1859–1926), исследовавшему бретонские легенды, связанные со смертью. Прим. ред.

14

Bechstein, Le Livre des contes [Людвиг Бехштейн «Книга сказок»], 219.

15

Ehrismann, ed., Der Renner von Hugo von Trimberg, стр. 277 и далее.

16

Cambrai, Bibliotheque municipale, ms 351, fol. 174r.

17

London, British Library, ms Sloane 146, fol. 85v.

18

Paris, Bibliotheque nationale, ms Lat. 8654 B. Другие примеры можно найти в книге Клода Лекутё «Традиционные магические заклинания для защиты и исцеления».

19

Анатоль Ле Бра «Легенда о смерти» (Le Braz, La Legende de la mort chez les Bretons armoricains).

20

Bernard Rio, Voyage dans l’au-dela. Les Bretons et la mort. См. также: Florence Bayard, Bretagne… un autre voyage.

21

Philippe Walter, Croyances populaires au Moyen Age, 42.

22

Внетелесный опыт (внетелесное переживание, ВТП) — состояние, в котором у человека возникает иллюзия выхода из своего тела. Прим. ред.

23

Околосмертный опыт (околосмертное переживание, ОСП) — субъективные переживания человека, которые могут возникать в ходе угрожающих жизни событий, после которых человек выжил (остановка сердца, клиническая смерть, автокатастрофа и т. д.). Прим. ред.

24

См. Jean Vernette, L’Irrationnel est parmi nous, 30–34 и 145–175.

25

Leander Petzold, Marchen, Mythos, Sage, 110–113.

26

Полный список упоминаемых здесь книг содержится в разделе «Библиография».

27

Каталепсия — состояние человека, при котором из-за податливости мышц его телу можно придать любую позу, и она сохранится в течение длительного времени. Прим. ред.

28

Судный мост встречается в разных религиозных традициях, включая зороастризм и христианство. В зороастризме так называется мост Чинват, по которому души умерших переходят из мира живых в мир мертвых. В христианстве нет прямо идеи судного моста, но есть идея Страшного суда — события, когда все человечество предстанет перед Богом для определения своей вечной участи. Прим. ред.

29

Мотив F1. Путешествие в мир иной в формате сна или видения.

30

Carlo Dona, Per le vie dell’altro mondo.

31

Vincent Arnaud Gaston, L’Initiation et l’au-dela.

32

См. Приложение 4.

33

Exempla (от лат. exemplum — «пример», «образец») — жанр средневековой латинской литературы, представляющий собой короткие назидательные рассказы, которые в основном использовались в проповедях для иллюстрации моральных или религиозных принципов. Прим. пер.

34

Гомер «Одиссея», кн. X и XXIV.

35

Платон «Государство» (пер. А. Н. Егунова), кн. X.

36

Плутарх «О демоне Сократа» [De genio Socratis] (590b–592e). Из сборника «Моралии» (пер. Я. М. Боровского).

37

Мотив F81.1. Орфей, путешествие в царство мертвых, чтобы вернуть оттуда человека.

38

Плутарх «Почему божество медлит с воздаянием» (De sera numinis vindicta, разд. 22–33). Из сборника «Моралии» (пер. Л. Ельницкого).

39

Proclus, Commentary on Plato’s Republic, XVI, 114 (trans. Taylor).

40

Вергилий. Буколики. Георгики. Энеида / пер. С. А. Ошерова; под ред. Ф. А. Петровского. М.: Худож. лит., 1979.

41

Johannes de Hauvilla, Architrenius, ed. Schmidt. On hell: VI, 6: De transit Megere et Mortis ab inferis in potentes.

42

Catherine Klaus, De l’enfer au paradis… et retour dans l’Architrenius de Jean de Hanville, 33.

43

Johannes de Hauvilla, Architrenius, VI, 2: De transitu Architrenii in Tylon.

44

Она же Флегетон. Прим. ред.

45

Гесиод «Труды и дни» (пер. В. Вересаева).

46

Платон «Федр» («Диалоги Платона», пер. А. Егунова).

47

Ориген «Против Цельса» [Contra Celsum], кн. 6, гл. 26.

48

Jacques Trescases, La Symbolique de la mort, ou Hermeneutique de la resurrection.

49

Каждое небо соответствует дню недели. Прим. авт.

50

Moses Gaster, Hebrew Visions of Hell and Paradise.

51

Наиболее часто встречающаяся трактовка Sheol — «преисподняя». Прим. ред.

52

Здесь перечислены шесть названий, возможно, под седьмым названием автор имел в виду Eretz Tachtit — «земля преисподняя» (Иез. 26: 20). Прим. ред.

53

Беер Шахат (ивр.) — яма разложения. Прим. ред.

54

Шаар (ивр.) — ворота, врата. Прим. ред.

55

Moses Gaster, Hebrew Visions of Hell and Paradise, 599.

56

Эти уровни: Джаханнам, Сакар, Ладха, Хутама, Джахим, Саир и Хаавия; последний уровень безграничен и не имеет дна. Прим. авт.

57

См. Weber, Petit Dictionnaire de mythologie arabe.

58

«Книга о праведном Виразе» (Арда Вираз Намаг) [Arda-Viraf-Namak], гл. 5 («Мост Чинват»), гл. 6 («Чистилище»), гл. 16 и далее («Ад»).

59

Schattner-Rieser, Les Mandeens ou disciples de Saint Jean.

60

См. Lidzbarski, trans. Ginzā.

61

См. Brock S. P., The ruah. elōhim of Gen, 1, 2, 334.

62

Полное описание см.: Brandt, Die mandaische Religion, 72–82.

63

Словом «Туонела» традиционно переводится на финский язык библейский Гадес (Аид, ᾍδης). Прим. авт.

64

Мотив F93.2. Вход в нижний мир через озеро.

65

Pentikainen, Mythologie des Lapons, 183.

66

Псевдо-Каллисфен «Жизнь и деяния Александра Македонского» [Жирмунский В. М. «Народный героический эпос»] (Life and Deeds of Alexander of Macedonia, II, 23–41, in Meusel, ed., Pseudo-Callisthenes).

67

Hugues du Mans, Actus Pontificum Cenomannis in urbe degentium, chap. 37, in Mabillon, ed., Vetera analecta, III, 326.

68

Gospel (Questions) of Bartholomew (trans. James, in The Apocryphal New Testament), § 9 (Евангелие (Вопрошания) Варфоломея, Апокрифический Новый Завет).

69

«Деяния Филиппа». Из книги Е. Н. Мещерской «Апокрифические деяния апостолов» (Actes de Philippe, in Bovon and Geoltrain, eds., Ecrits apocryphes chretiens, 1, 192–201).

70

Мещерская Е. Н. «Апокрифические деяния апостолов», 558–571.

71

Мещерская Е. Н. «Апокрифические деяния апостолов», 788–826.

72

См. «Видение святого апостола Павла» (Brandes, trans., Visio S. Pauli, 42–45).

73

Paris and Bos, eds., Trois Versions rimees de l’«Evangile de Nicodeme».

74

Святитель Афанасий Великий «Житие преп. Антония Великого» (Athanasius, Leben des Heiligen Antonius (trans. Mertel), in Des Heiligen Athanasius Alexandrinus ausgewahlte Schriften, vita 16, 20).

75

Prudentius, Cathemerimon (καθημερινῶν ν¯μνῶν), IX, 71.

76

Prudentius, Peristephanon, V, 125–127; 134–137.

77

Соответствует термину ВТП — «внетелесное переживание»; см. Hardy, L’Apres-vie a l’epreuve de la science.

78

Григорий Турский «История франков» (пер. В. Д. Савуковой). Кн. VII, гл. 1.

79

Беда Достопочтенный «Церковная история народа англов» (Bede, Historia ecclesiastica gentis Anglorum). Пер. с лат. В. В. Эрлихмана.

80

См. Tubach Fr. C., Index exemplorum. A handbook of medieval religious tales.

81

Отлох Санкт-Эммерамский «Книга видений. Видение 20» (Otloh von St. Emmeram, Liber visionum, Visio 20).

82

Беда Достопочтенный «Церковная история народа англов». Кн. V, гл. 12–14.

83

Visio Baronti, in Bruno Krusch and Wilhelm Levison, eds., MGH, SS rerum Merovingicarum, 5, 368–394.

84

Michael Tangl, ed., Die Briefe des heiligen Bonifatius und Lullus (S. Bonifatii et Lulli epistolae), in MGH, Epistolae selectae, 1, 7–15.

85

Отлох Санкт-Эммерамский «Книга видений», гл. 19.

86

Migne, ed., Patrologia Latina, vol. LXXXVII, col. 433d–434a.

87

Dicta 17ff., in Migne, ed., Patrologia Latina, vol. LXXXVII, col. 433a.

88

Visio Bernoldi, in Migne, ed., Patrologia Latina, vol. CXXV, col. 115–1119.

89

Мотив R121.5. Нить Ариадны.

90

Petrus Damiani, De variis miraculis narratio, in Migne, ed., Patrologia Latina, vol. CXLV.

91

Farmer, ed., The Vision of Orm.

92

См. Tubach, Index Exemplorum, № 4998. Более развернутый рассказ о видении см.: Lecouteux and Lecouteux, eds., Travels to the Otherworld and Other Fantastic Realms.

93

Tondolus der Ritter; см. также: Palmer, Visio Tnugdali.

94

Schmidt, ed., Visio Alberici; cf. Visio Baronti (сноска 66).

95

Assmann, ed. and trans., Godeschalcus und Visio Godeschalci.

96

Heidelberg, Universitatsbibliothek, ms Cpg 401.

97

Ferguson, The Debate between the Body and the Soul; Bartholomaeis, Due testi latini e una versione toscana della Visio Philiberti.

98

Meril, ed., Poesies populaires latines anterieures au douzieme siecle, 200–217.

99

См. Zabughin, L’Oltretomba classico, 219ff (Забугин В. «Дантовский классический средневековый загробный мир в эпоху Возрождения»).

100

Cм. Dinzelbacher, Vision und Visionsliteratur im Mittelalter, 187.

101

Беда Достопочтенный «Церковная история народа англов». Кн. V, гл. 12.

102

«Ço fu Pol li apostle, li archangle Michael, / Car Deu voleit que Saint Pol veïst les turmenz, / E les peines d’enfer li a tut mustré» (стр. 8–10). Оригинальный текст в Kastner, Les Versions françaises inédites de la Descente de saint Paul en enfer.

103

«Золотая легенда», гл. 140: Vidit vallem tenebrosam et quatuor ignes in aere aliquibus spatiis a se distantes; unus est ignis mendacii… Secundus supiditatis… tertius est dissensionis… quartus impietatis.

104

Cм. Lecouteux, Le Reve et son arriere-plan au Moyen Age.

105

Cм. Pinon, Les Prieres du soir en Wallonie, 48.

106

Lacuve, Prieres populaires du Poitou, 622.

107

Память об этом сохранилась в географическом названии Брунгильденберг в Гессене (Германия).

108

Cм. Rebillard, Koimeterion et Coemeterium.

109

Песочный человек, или торговец песком, — фольклорный персонаж, сыплющий детям в глаза магический песок, чтобы они скорее заснули. Может изображаться как добрым, так и злым. Прим. ред.

110

Cм. Augustine, De Genesi ad litteram, I, XII, 6, in Migne, ed., Patrologia Latina, vol. XXXIV.

111

«Ибо во множестве сновидений, как и во множестве слов, — много суеты; но ты бойся Бога» (Еккл. 5: 6, синодальный перевод). Прим. авт.

112

Le Goff, Le Christianisme et les reves (IIe — VIIIe siecle), in L’Imaginaire medieval, 294.

113

Lactantius, De opificio Dei (trans. Fletcher), XVIII, 8.

114

Augustine, De cura pro mortuis gerenda (trans. Cornish and Browne), XII, 14–15. [Блаженный Аврелий Августин «О попечении в отношении усопших»].

115

De Miraculis sancti Stephani protomartyris, in Migne, ed., Patrologia Latina, vol. XLI, col. 838.

116

Григорий Турский «История франков». Кн. VII, гл. 1.

117

Vita Sancti Fursei, in Heist, ed., Vitae sanctorum Hiberniae; Cf. Tubach, Index Exemplorum, nr. 229.

118

Knittel, ed., Heito und Walahfrid Strabo, Visio Wettini.

119

Gesta abbatum sancti Bertini Sithiensium, ed. Oswald Holder-Egger, in MGH, Scriptores 13, 607–635.

120

De miraculis S. Emmerami, ed., Migne, Patrologia Latina, vol. CXLI, col. 1038.

121

Codex n. 2096 (52).

122

Batiouchkof, Le Debat de l’ame et du corps (Батюшков Ф. «Спор души с телом в памятниках средневековой литературы»).

123

Schmidt, ed., Visio Thurkilli.

124

«Песнь о солнце» (пер. на рус. М. В. Раевского); оригинал: Bugge, ed., Norroen fornkvæði, 357–369.

125

Мотив E481.2. Земля мертвых, отделенная водой.

126

В данном случае возможна авторская ошибка, так как из текста следует, что отец ожидал отправления в загробный мир в течение 9 дней, а сколько занял сам путь туда — неизвестно. Прим. ред.

127

Acta sanctorum, Mai, т. 7, 809.

128

В различных регионах были разные варианты записи его имени: Olaf Aknesonen, Olaf Hakinson или Olav Aknesi. Прим. авт.

129

«Der æ heitt i helvite, / heitar hell nokon hyggje».

130

Knut Liestøl, Draumkvedet.

131

Вошло в издание Unger, ed., Heilagra Manna Sogur, кн. I, стр. 329–362.

132

В оригинале вариант Б не упоминается. Прим. ред.

133

«Non enim Er ille Platonicus fuco philosophico a simplicite nostra redivivus introdicitur, quem militem officio bello interemptum…» (гл. 65).

134

Беда Достопочтенный «Церковная история народа англов». Кн. II, гл. 6.

135

Скорее всего, автор говорит о главе 146. Прим. ред.

136

См. Tubach, Index Exemplorum, № 2772 и 2774.

137

«…Сirca mediam quadragesimam tam subita et ardenti febre corripitur, ut toto frigescente jam corpore vitalis calor in solo pectore palpitaret» (Иаков Ворагинский «Золотая легенда», т. II).

138

«…Et ex verberibus, quae ante tribunal susceperat, scapulas terribiliter reperit livientes».

139

Скорее всего, автор говорит о главе 144. Прим. ред.

140

Иаков Ворагинский «Золотая легенда», т. II.

141

Nachez Le Double dans les ENOCs.

142

См. Лекутё К. «Ведьмы, оборотни и феи» (Lecouteux, Witches, Werewolves, and Fairies).

143

См. Элиаде М. «Шаманизм. Архаические техники экстаза», стр. 176 и далее; Nachez Le Double dans les ENOCs.

144

Stephanus de Bourbon, Tractatus de diversisis materiis predicabilibus, Prima pars (ed. Berlioz), 69–82.

145

Stephanus de Bourbon, Tractatus de diversisis materiis predicabilibus, Prima pars (ed. Berlioz), 22–23, 91, 157–158, 245; Tractatus… Tertia pars (ed. Berlioz), 231, 553.

146

Apocalypse of Paul, in Bovon and Geoltrain, eds., Ecrits apocryphes chretiens, I, 816. В латинских текстах написано: «Nix, glacies, ignis, sanguis, serpens, fulgur, fetor».

147

Vincent of Beauvais, Speculum historiale, 1329.

148

Etymologiae, XIV, 8: Mons aetnae ex igne et sulphure dictus, unde et gehenna.

149

Gottfried of Viterbo, Pantheon, ed. G. Waitz, in MGH, Scriptores, 22, 223.

150

Святитель Григорий Двоеслов «Диалоги. Собеседования о жизни италийских отцов и о бессмертии души». Кн. IV, гл. 36 и кн. IV, гл. 31. Есть похожая легенда о короле Артуре, где говорится, что он окончил дни свои «в горе Гибер» (то есть в вулкане Этна); см. Caesarius of Heisterbach, Dialogus miraculorum, XII, 12.

151

Julien de Vezelay, Sermons, II, 450–455.

152

Цезарий Гейстербахский «Беседа о чудесах», разд. XII, 13.

153

Wahlund, ed., Die altfranzosische Prosaubersetzung von Brendans Meerfahrt, 76 и 178. В 1976–1977 гг. Тим Северин, построив традиционную ирландскую лодку-куррах, воссоздал плавание святого Брендана и рассказал об этой экспедиции в книге «Путешествие на Брендане».

154

Горелов Н. «Плавание святого Брендана».

155

Луцидариус «Апокрифические сказания о новозаветных лицах и событиях», по рукописям Соловецкой б-ки, [соч.] И. Я. Порфирьева. Латинский текст см.: Lefevre, L’Elucidarium et les Lucidaires, 447–448.

156

Albertus Magnus, Opera omnia, XXX, 603–604. См. также труд Бонавентуры Opera omnia, IV, distinctio 45, 923–941, в котором Бонавентура отвечает на вопрос «Где находится ад?» (Ubi sit infernus?), перечисляя «вместилища души после смерти» (distinctio 45: De diversis animarum receptaculis post mortem).

157

См. Morel, ed., Offenbarungen der Schwester Mechthild von Magdeburg, 82–83.

158

Prior, ed., L’Image du Monde de Maitre Gossouin, 139–141.

159

Thomasset, ed., Placides et Timeo ou Li secres as philosophes, § 381, 184.

160

См. Lecouteux and Lecouteux, Contes, diableries et autres merveilles au Moyen Age, 48–50.

161

Одну из версий «Видения Лазаря» можно найти в книге: Voigt, ed., Beitrage zur Geschichte der Visionenliteratur im Mittelalter, 1–118.

162

Schmidt, ed., Visio Alberici, 160–207.

163

Про этот мост см.: Dinzelbacher, Die Jenseitsbrücke im Mittelalter.

164

В одной австрийской легенде говорится о мертвеце, который, выполняя свое обещание, возвращается с того света повидать друга и говорит: «Не напоминай никому о вечности, путь этот долог и тернист. Посмотри на израненные стопы мои, утыканные шипами» (Depiny, Oberosterreichisches Sagenbuch, 84). Прим. авт.

165

См. Graf, Miti, leggende e superstizioni del Medio Evo, II, 73–126.

166

Об этом авторе см.: Lefevre, Regnaud le Queux.

167

См. Crane, ed., The Exempla or Illustrative Stories from the Sermones vulgares of Jacques de Vitry.

168

Беда Достопочтенный «Церковная история народа англов».

169

Bautz, Das Fegefeuer, 187.

170

Жак Ле Гофф «Рождение чистилища».

171

Barral, Legendes carlovingiennes, гл. 34.

172

Henry de Saltrey, Tractatus de Purgatorio Sancti Patricii, in Migne, ed., Patrologia Latina, vol. CLXXX, col. 975–1004.

173

Pomel, Les Entre-mondes de l’ame peregrine, 45.

174

Liber de introductione loquendi di Filippo da Ferrara (ed. Silvana Vecchio), V, 21, exemplum no. 305; цитируется в работе Polo de Beaulieu, Les Entre-mondes dans la litterature exemplaire, 81.

175

Liber de introductione loquendi di Filippo da Ferrara (ed. Silvana Vecchio), V, 16, exemplum no. 300; цитируется в работе Polo de Beaulieu, Jean Gobi, 82.

176

Polo de Beaulieu, Jean Gobi, 99–100.

177

Дикая охота (Дикое воинство, Неистовое воинство) — фольклорный мотив, согласно которому призрачное войско носится по свету, собирая души людей. Может быть предвестником чумы или войны, а также смерти того, кто его повстречал. Прим. ред.

178

См. Лекутё К. «Призрачные армии ночи»; Ueltschi, La Mesnie Hellequin en conte et en rime.

179

Vita sancti Anscharii, in Migne, ed., Patrologia Latina, vol. CXVIII, col. 959–964.

180

Muros fulgentes clarissimi splendoris, stupende longitudinis et altitudinis immense (Liber visionum, гл. 20).

181

Hec est enim illa sancta et inclita celestis Hierusalem (Liber visionum, гл. 20).

182

Constable and Kritzeck, eds., Petrus Venerabilis, 95–98.

183

Constable, The Vision of Gunthelm and Other Visions attributed to Peter the Venerable.

184

Amat, Songes et Visions, 399, n. 137; о дворце и садах, 397–401.

185

Zacher, ed., Alexandri Magni iter ad paradisum.

186

Пер. с англ. из книги Stoneman, Legends of Alexander the Great, 68.

187

Отредактированный оригинал из Klob, A vida de Sancto Amaro.

188

«Герцог Эрнст» пользовался огромной популярностью и даже несколько раз был переведен на латынь; среди известных его изданий: Ehlen, ed., Hystoria ducis Bauarie Ernesti; Flood, ed., Die Historie von Herzog Ernst; Jacobsen and Orth, eds., Gesta Ernesti Ducis; Gansweidt, ed., Der «Ernestus» des Odo von Magdeburg; и Weber, ed., Untersuchung und überlieferungskritische Edition des Herzog Ernst B mit einem Abdruck der Fragmente von Fassung A.

189

Walter, Mythologies comparées, 263.

190

См. Tievant and Desideri, Almanach de la memoire et des coutumes corses, 9, IIff.

191

Lancelot en prose (ed. Walter), LXVI, 5–6.

192

Walter, Dictionnaire de mythologie arthurienne, 191.

193

Кретьен де Труа «Ланселот, или Рыцарь телеги» (пер. со ст. — фр. Н. В. Забабуровой и А. Н. Триандафилиди).

194

Walter, Dictionnaire de mythologie arthurienne, 258.

195

Matarasso, The Quest of the Holy Grail, 61–62.

196

Lancelot, roman en prose du XIIIe siecle (ed. Micha), vol. 8, XLa, 6–9.

197

Старофранцузское слово aventure происходит от латинского глагола advenire («прибывать») и имеет широкую семантику; в зависимости от контекста, оно может означать событие, судьбу, неизбежность. В куртуазных романах оно регулярно используется в качестве «искать, достигать, доводить до конца» (querrir, acomplir mener a chief). В средневерхненемецком языке aventiure имеет значение «необычайное событие, чудо, волшебство». Прим. авт.

198

Le Livre du Graal (ed. Walter), vol. 2, 1350–1354.

199

Perceforest (ed. Roussineau).

200

Лютен — персонаж французского фольклора, аналогичный домовым и другим домашним духам. Обычно выступает в роли проказливого существа, которое может как помогать людям, так и причинять им неудобства. Прим. пер.

201

Ferlampin-Acher, Voyager avec le diable Zephir.

202

C’est-a-dire, dist l’esprit, que quant une ame yst hors de son corps, elle est icy apportee et jettee en ce trou dont tu vois saillir celle fumee, et puis elle devale en bas selon ce qu’elle est chargie de pechiez, et de tant que le poix de ses meffais le avale plus parfont, de tant est plus fort tourmentee. Perceforest, 4th part, XXXIII, 348–405.

203

Gerbert de Montreuil, La Continuation de Perceval (ed. Williams), стр. 9548–9633.

204

Оригинал: Wirnt von Gravenberg, Wigalois, der Ritter mit dem Rade (ed. Kapteyn); французское издание: Wigalois, le chevalier a la roue (пер. Лекутё и Леви).

205

Otloh of Sankt Emmeram, Liber visionum, chap. 23.

206

Greven, ed., Die exempla aus den Sermones feriales et communes des Jakob von Vitry, 3–5.

207

Stephanus de Borbone, Tractatus de diversis materiis predicabilibus, Liber secundus, De dono pietatis (ed. Berlioz); Tractatus de diversis materiis predicabilibus, Liber tertius, De eis que pertinent ad donum scientie et Penitentiam (ed. Berlioz).

208

Gobi, La Scala coeli (ed. Polo de Beaulieu), nr. 953.

209

Musaus, «Graf Schwarzenberg».

210

Bechstein, Le Livre des contes [Людвиг Бехштейн «Книга сказок»], 51–54.

211

Ле (лэ) — жанр средневековой французской литературы, популярный в XII–XIV веках. Представляет собой короткие повествовательные стихотворные произведения, в которых рыцарские сюжеты сочетаются с кельтскими мифами и волшебными мотивами. Прим. пер.

212

Walter, ed. and trans., Les Lais de Marie de France, 438, fn. 1.

213

Больше об этом персонаже можно прочитать в исследовании Филиппа Вальтера Yonec, fils de l’ogre.

214

Та же повествовательная структура присутствует в албанской сказке «Любовь голубки»; см. Hahn, Griechische und Albanesische Märchen, ч. 2, № 102 («Taubenliebe»), стр. 130–134.

215

Афанасьев А. Н. «Народные русские сказки».

216

Древнескандинавский текст Ianuals lio можно найти в книге Rychner and Aebischer, Le lai de Lanval, 105–125.

217

Мотив C423.3. Табу на разглашение событий, произошедших в ином мире.

218

Легенда о Мелюзине — легенда о фее, которая вышла замуж за смертного при условии, что он никогда не будет видеть ее в зверином обличье. Прим. ред.

219

См. Dona, Les Cantari et la tradition ecrite du conte populaire; Он же, Cantari, fiabe e filologi.

220

Amidei, ed., Ponzela Gaia.

221

Chretien de Troyes, OEuvres completes (ed. Poirion), 339–503.

222

Lambert, trans., Les Quatre Branches du Mabinogi et autres contes gallois du Moyen Age, 212–236.

223

Кретьен де Труа «Ивейн, или Рыцарь со львом» (пер. со ст. — фр. В. Микушевича).

224

См. статью Lutz Rohrich, Herr der Tiere, в Enzyklopadie des Marchens, vol. 6, col. 866–879.

225

Этот сюжет можно увидеть также в артурианском романе Генриха фон дем Тюрлина «Венец приключений» (Diu Crone), стр. 2194–2207 и 24638–24651.

226

Кретьен де Труа «Ивейн, или Рыцарь со львом».

227

Больше об этом можно прочитать в работе Philippe Walter, Canicule: Essai de mythologie sur Yvain de Chrétien de Troyes.

228

Кретьен де Труа «Эрек и Энида» (пер. со ст. — фр. Н. Я. Рыковой).

229

«Герайнт, сын Эрбина» (сборник «Мабиногион. Волшебные легенды Уэльса»).

230

Hartmann von Aue, Erec (ed. Leitzmann and Wolff).

231

Achnitz, ed., Der Ritter mit dem Bock: Konrads von Stoffeln Gauriel von Muntabel.

232

Ее свита состоит из четырех великанов, гибридов (наполовину людей, наполовину животных или даже змей), безголовых аманов и рогатых существ со множеством глаз и волосами, острыми как иглы. Прим. авт.

233

Murray, ed., The Romance and Prophecies of Thomas of Erceldoune.

234

La Sale, Le Paradis de la reine Sibylle d’Antoine (ed. Desonay).

235

Barbarino, Guerino detto il Meschino. Современная адаптация в сборнике Travels to the Otherworld and Other Fantastic Realms, ed. Corinne and Claude Lecouteux («Путешествия в потусторонний мир и другие фантастические царства» под ред. Коринны и Лекутё).

236

Снорри Стурлусон «Младшая Эдда», гл. 49.

237

Saxo Grammaticus, Saxonis Gesta Danorum (ed. Olrik and Ræder).

238

В русском переводе «Деяний данов» король Гормо отправляется на поиски сам и берет с собой Торкиля. Далее одна только дочь предлагается в жены королю, остальным предложены служанки. Прим. пер.

239

«Progressi atrum incultumque oppidum, vaporanti maxime nubi simile, haud procul abesse prospectant. Pali propugnaculis intersiti desecta virorum capita praeferebant. Eximiae ferocitatis canes tuentes aditum prae foribus excubare conspecti».

Saxo Grammaticus, Saxonis Gesta Danorum (ed. Olrik and R.der), I, 14. (Саксон Грамматик «Деяния данов», пер. на рус. А. Досаева, 8.14.1–8.14.12).

240

Саксон Грамматик «Деяния данов», 8.15.1–8.15.10.

241

Саксон Грамматик «Деяния данов», 1.8.14.

242

Þorsteins þáttr bæjarmagns, in Jónsson, ed., Fornaldarsögur Norðurlanda, IV.

243

См. Simek, Elusive Elysia, or Which Way to Gl.sisvellir?

244

Holthausen, ed., Beowulf nebst dem Finnsburg-Bruchstuck.

245

Множественное число от grund — «поле, травянистая равнина». Прим. авт.

246

Lagerholm, ed., Drei lygiso˛gur, chaps. 12–13.

247

Хнефатафл (тафл) — скандинавская настольная игра, которую иногда называют скандинавскими шахматами. Прим. пер.

248

«Skylda ek þá leysa líf mitt, ok skylda ek fara í undirheima ok sækja þrjá kostgripi: skikkju þá, sem eigi mætti í eldi brenna, ok horn þat, er aldrigi yrði allt af drukkit, ok tafl þat, sem sjálft léki sér, þegar nokkurr léki annars vegar». Пер. английской версии: Pálsson and Edwards, Seven Viking Romances, 247.

249

«…Оk er þat með þeiri náttúru, at hverr, sem í þat lítr, má vera þeim líkr, sem ek vil, en ef mik lystir, þá má ek þann verða láta blindan, sem í litr». Пер. английской версии: Pálsson and Edwards, Seven Viking Romances, 248.

250

Wilson, ed., Samsons saga fagra, chap. 7 («Сага о Самсоне Прекрасном», гл. 7. Пер. с др. — исл. Л. Кораблева).

251

Benediktsson, ed., Landnámabók, Sturlubók, chap. 85: Þat var trúa þeira, at þeir doei allir í fjallit.

252

Benediktsson, ed., Landnamabok, Sturlubok, chap. 68 and 197.

253

Sveinsson and Þórdarson, eds., Eyrbyggja saga.

254

Sveinsson and Þórdarson, eds., Eyrbyggja saga, chap. 11: Hann sá að fjallið laukst upp norðan. Hann sá inn í fjallið elda stóra og heyrði þangað mikinn glaum og hornaskvöl. Og er hann hlýddi ef hann næmi nokkur orðaskil heyrði hann að þar var heilsað Þorsteini þorskabít og förunautum hans og mælt að hann skal sitja í öndvegi gegnt föður sínum.

255

Sveinsson, ed., Brennu Njáls saga, chap. 14: En fiskimenn þeir er voru í Kaldbak þóttust sjá Svan ganga inn í fjallið Kaldbakshorn og var honum vel þar fagnað en sumir mæltu því í mót og kváðu engu gegna en það vissu allir að hann fannst hvorki lífs né dauður.

256

Подробнее см. в Amilien, Le Troll et autres creatures surnaturelles.

257

Здесь автор делает сноску о том, что название Утрест (Utrøst) можно разложить на составляющие ut («внешний») + rost («голос»). Однако это не единственная и не основная из существующих трактовок. Рест (Røst) — один из самых дальних островов Лофотенского архипелага. Utrøst, соответственно, «внешний» Рест, находящийся еще дальше во внешнем море. Существует и вариант трактовки этого названия как «внешнего пути» (по аналогии с радужным мостом Биврестом, «дрожащим путем»). Прим. пер.

258

См. Asbjornsen, Norske huldreeventyr og folkesagn: Annen samling, 340–349.

259

Больше по этой теме см. в Edvardsen, Huldreland, 80ff.

260

О связи между гномами и мертвыми см.: Lecouteux, The Hidden History of Elves and Dwarfs.

261

См. Granberg, Skogsraet i yngre nordisk folktradition.

262

См. Dona, Per le vie dell’altro mondo, 117ff, 175ff, 216ff; и Pschmadt, Die Sage von der verfolgten Hinde.

263

См. замечательную работу Storm, The Hind Game.

264

Rochuala cocad n-amra, ed. and trans. in Stokes, The Prose Tales of the Rennes Dindshenchas, 274–275.

265

Мотив F377. Другое течение времени в волшебной стране.

266

См. Bonafin, Relativistic Time and Space in Medieval Journeys to the Other World.

267

Мап «Забавы придворных», I, 11. Эта история соответствует сюжету AT 470B, мотив F378.1. Табу ступать на землю по возвращении из волшебной страны.

268

В работе Erzählungen des späten Mittelaters und ihr Weiterleben in Literatur und Volksdichtung bis zur Gegenwart (vol. 1, 124–145) Рерих собрал семнадцать текстов, где рассказывается о монахе, который вознесся в рай и пробыл там два или три века, тогда как думал, что провел там лишь мгновение.

269

L’Homme qui ne voulait pas mourir // Revue des Traditions Populaires, XI (1896), 569–571.

270

Анку — персонаж бретонской мифологии, олицетворяющий смерть. Прим. пер.

271

Luzel, Contes inédits, I, 39–43.

272

Пер. на фр. Christian Guyonvarc’h в Celticum 15 (1966). См. также: Carey, The Location of the Otherworld in Irish Tradition.

273

Windisch, Irische Texte, 113–133.

274

Jellinek, ed. Friedrich von Schwaben; пер. на фр. Коринн и Клода Лекутё в сборнике Contes, Diableries et autres merveilles du Moyen Age, 76–94.

275

La Historia del Liombruno. Тип сюжета AT 400A* + 518.

276

Seifrid de Ardemont, in Füetrer, Das Buch der Abenteuer (ed. Thoelen and Bastert), II, 67–168. Типы сюжетов: AT 400, 401, 425, 313.

277

См. Lecouteux, L’Arriere-plan des sites aventureux dans le roman medieval.

278

Berthold von Holle, Demantin (ed. Bartsch), стр. 2540–2678.

279

Wolfenbuttel, Herzog August Bibliothek, ms Cord. 51.2 Aug. 4.

280

Brunel, ed., Jaufré.

281

Она говорит, что у него голова лошади или быка, глаза большие, как яйца, толстые черные губы, а из пасти, которая больше, чем у леопарда, торчат огромные кривые зубы. Прим. авт.

282

См. Walter, Dictionnaire de mythologie arthurienne, 159–160.

283

См. Graf, Miti, leggende e superstizioni del Medio Evo, II, 303–335.

284

См. Walter, Le Bel Inconnu de Renaut de Beaujeu; Ferlampin-Acher and Leonard, La Fee et la Guivre, I–LXVI.

285

Heinrich von Neustadt, «Apollonius von Tyrland» nach der Gothaer Handschrift (ed. Singer).

286

Gerbert de Montreuil, La Continuation de Perceval (ed. Oswald), III, стр. 14342–14556.

287

Род (англ. rod, «прут») — английская единица длины; 1 род равен примерно 5 метрам. Прим. пер.

288

Имя Bel Nain означает «прекрасный карлик». Прим. пер.

289

Le Chevalier du Papegau (ed. Heuckenkamp), § 51–54, 63–69.

290

Renaut de Beaujeu, Le Bel Inconnu (ed. Williams). Сюжет романа очень близок к сюжету народных сказок AT 400.

291

Historia Meriadoci regis Cambriae, ed. and trans. Jean-Charles Berthet, in Walter, ed., Arthur, Gauvain et Meriadoc, 168–297. English translations in quotations from Day, ed., Latin Arthurian Literature.

292

См. также: Boleslas, ed. La Damoisele à la mule, 73–89.

293

Gallais, La Fée à la fontaine et à l’arbre.

294

Tolley, Shamanism in Norse Myth and Magic, I, 117.

295

Geoffroy of Auxerre, Super Apocalypsim (ed. Gastadelli), sermon XV.

296

Map, De nugis curialium, IV, 9.

297

Map, De nugis curialium, II, стр. 12.

298

Map, De nugis curialium, стр. 11.

299

Aimon of Varennes, Florimont (ed. Hilka), стр. 2487 и далее.

300

Возможно, речь идет о трех вариантах перехода между мирами. Прим. ред.

301

Johannes de Alta Silva, Dolopathos (ed. Hilka), 81.

302

См. Lecouteux, Aspects de la forêt dans les traditions germaniques du Moyen Âge.

303

Walter, La Mémoire du temps, 495.

304

В древнеримской мифологии и религии Парка (Parca) была одной из трех судеб — божеств женского пола, правивших судьбами богов и людей. Прим. ред.

305

Thomas, Gloses provençales inédites tirées d’un MS. des Derivationes d’Ugucio de Pise.

306

Martin of Braga, De correctione rusticorum, 8, in Martini episcopi Bracarensis opera omnia (ed. Barlow); English translation from Dowden, European Paganism, 41–42. Ср.: Lecouteux, Lamia ou les métamorphoses d’un croque-mitaine féminin au Moyen Âge.

307

См. Grimm, Deutsche Mythologie, II, 882ff.

308

Gervais of Tilbury, Otia imperialia (ed. Leibnitz), III, 86.

309

William of Auvergne, De universo, II, 3, 24, in Opera omnia, vol. 1, 1066ff.

310

Stokes and Strachan, eds., Thesaurus Paleohibernicus, vol. 1, 2; cited in Le Roux and Guyonvarc’h, Mórrígan, Bodb, Macha, 35.

311

Walter, Dictionnaire de mythologie arthurienne, 278–282.

312

Текст оригинала в Best and Bergin, eds., Lebor na Huidre, 302–304. Больше о жанре эхтра (ирландских легендах, повествующих о приключениях героя в потустороннем мире) см. в Duignan, The Echtrae as an Early Irish Literary Genre.

313

Loth, Les Mabinogion du Livre Rouge de Hergest avec les variantes du Livre Blanc de Rhydderch, vol. 2, 95.

314

Афанасьев А. Н. «Языческие предания об острове Буяне» (сборник «Происхождение мифа: статьи по фольклору, этнографии и мифологии» под ред. Топоркова, 21ff).

315

Meyer, trans., The Voyage of Bran Son of Febal to the Land of the Living. В той же книге (101–237) приводится эссе Альфреда Натта (Alfred Nutt) о загробном мире у древних ирландцев.

316

Мотив C524. Табу: сойти с корабля на землю после возвращения из другого мира.

317

«Плавание Брана, сына Фебала», пер. А. Смирнова (сборник «Ирландские саги»).

318

Scéla Ailill & Etaine, in Müller, ed. and trans., Two Irish Tales, 350–361.

319

Ирландские саги / пер., коммент. А. А. Смирнова. Л.; М.: Academia, 1933.

320

Куррах — традиционная ирландская и шотландская лодка (подобная уэльскому кораклу (cwrwgl), но больших размеров) с деревянным каркасом, обтянутым бычьей шкурой. Прим. авт.

321

Фидхелл (англ. fidchell) — древняя кельтская настольная игра, напоминающая шахматы. Прим. авт.

322

Гейс (др. — ирл. geis) — обязательство, от которого человек не может отказаться. Это часть существующей вокруг героя системы табу, играющей важную роль в установленных правилах взаимодействия между нашим и потусторонним мирами. Прим. авт.

323

Best, ed. and trans., The Adventures of Art Son of Con, and the Courtship of Delbchæm.

324

Корень сú использовался и при образовании множества человеческих имен (см. Dottin, Manuel pour servir à l’étude de l’Antiquité celtique, 111). Самое известное из них — Кухулин (Cú Chulainn), Пес Куланна, — имя, которое закрепилось за Сетантой после его победы над собакой кузнеца Куланна. Прим. авт.

325

Faghail craoibhe Chormaic mhic Airt, in O’Grady, ed., Toruigheacht Dhiarmuda agus Ghrainne, 212–229.

326

Vries, La Religion des Celtes, 265–266.

327

Nitze and Jenkins, eds., Le Haut Livre du Graal, II, 152–156; стр. 953ff.

328

Так в оригинале. Прим. ред.

329

Nitze and Jenkins, eds., Le Haut Livre du Graal, II, 402, стр. 9988–9990.

330

Nitze and Jenkins, eds., Le Haut Livre du Graal, II, 109, стр. 2182–2184.

331

Гивр — разновидность дракона, змей без ног и крыльев. Прим. пер.

332

См. Lecouteux, Mélusine et le Chevalier au Cygne, 79–85.

333

La Vengeance Raguidel (ed. Friedwagner), in Rauol von Houdenc, Sämtliche Werke, II; стр. 5056–5059.

334

Heinrich von dem Türlin, Diu Crône, стр. 17361–17499.

335

Heinrich von dem Türlin, Diu Crône, стр. 15664ff.

336

Синявский А. «Иван-дурак: очерк русской народной веры», ч. 1.

337

Tzetzae, Historiarum Variarum Chiliades (ed. Kiessling), Peri Eurydikēs, стр. 843–857, с. 73.

338

См. Hultkrantz, The North American Indian Orpheus Tradition; Coman, Orphee, civilisateur de l’humanite. Больше о влиянии скифского шаманизма на греческую духовность см. Доддс Э. «Греки и иррациональное», 135 и далее.

339

Bliss, ed., Sir Orfeo.

340

См. Micha, ed., Lancelot, roman en prose du XIIIe siècle, I, 33. Орфей также считается «чародеем, создавшим Замок Заклятий у границ Шотландии» (l’anchanteor qui le Chastel des Anchantemenz fonda en la marche).

341

Bliss, ed., Sir Orfeo, стр. 347–356; 383–396 («Сэр Орфео» из сборника «Сэр Гавэйн и Зеленый Рыцарь», пер. на рус. В. Тихомирова).

342

Child, ed., The English and Scottish Popular Ballads, I, 217.

343

Боэций «Утешение философией» (пер. на рус. В. Уколовой и М. Цейтлина).

344

Fulgentius, Mythologies (ed. and trans. Wolff and Dain), Mytologiarum Libri, III, 10.

345

Thompson, Contes des Indiens d’Amérique du Nord, nr. 55.

346

См.: Wlislocki, La Rose et le musicien; Lecouteux, Dictionary of Gypsy Mythology.

347

Wlislocki, La Rose et le musicien, nr. 84–86.

348

«Калевипоэг», собр. и перераб. Ф. Р. Крейцвальдом.

349

Thompson, Motif-Index of Folk-literature.

350

Aarne and Thompson, The Types of the Folktale.

351

Tubach, Index Exemplorum.

352

См. Luzel, Légendes chrétiennes de Basse-Bretagne, II, 187–215. Души грешников погружены в чаны с кипящим маслом и расплавленным свинцом.

353

Мотив F81.2. Путешествие в ад, чтобы вернуть заключенный с дьяволом договор.

354

Gonzenbach, Sicilianische Märchen aus dem Volksmund gesammelt, nr. 88.

355

Этот мотив был позаимствован из Библии (Быт. 41: 1–4). Он встречается в большинстве сказок с сюжетами типа AT 471.

356

Luzel, Légendes chrétiennes de Basse-Bretagne, II, 187–215.

357

Ténèze, Le Chauffeur du diable.

358

Sébillot, Légendes chrétiennes de Haute-Bretagne, 484–485.

359

«Мудрая жена» (сборник). «Народные русские сказки» А. Н. Афанасьева в 3 т.).

360

Понятие refrigerium (лат. «освежающая трапеза»), обозначавшее в дохристианской римской культуре поминальную трапезу возле могилы умершего, стало использоваться раннехристианскими авторами для описания состояния блаженства, отдыха и успокоения, которым наслаждаются души в ожидании окончательного входа в Царство Небесное после Страшного суда. Прим. ред.

361

Salvi-Lopez, Leggende delle Alpi, 199.

362

Schule, Il vaut mieux souffrir du froid maintenant.

363

Belmont, Poétique du conte, 230.

364

Этот мотив взят из Книги Бытия (41: 1–4). Он встречается в большинстве сказок с сюжетами типа AT 471. См. Gaston, L’Intiation et l’Au-delà, II, 7–169.

365

Luzel, Contes populaires de la Basse Bretagne, I.

366

Luzel, Les Légendes chrétiennes de Basse-Bretagne, II, 216–247.

367

Luzel, Les Légendes chrétiennes de Basse-Bretagne, II, 216–224.

368

Karlinger and Pögl, eds., Märchen aus Argentinien und Paraguay, nr. 45, 163–165.

369

Asbjørnsen and Moe, Contes de Norvège, 229–234.

370

Asbjørnsen and Moe, Contes de Norvège.

371

См. Soria Moria Slott (Замок Сории Марии), Kari Trestakk (Кари Деревянное Платье), and De tre kongsdøtre i berget det blå (Три принцессы в голубой горе).

372

Gennep, Les Rites de passage, 219.

373

Lüthi, Diesseits- und Jenseitswelt im Märchen.

374

Belmont, Les Seuils de l’autre monde dans les contes merveilleux français, 74.

375

Andreesco and Bacou, Mourir à l’ombre des Carpathes.

376

См. Ranke, Indogermanische Totenverehrung, I.

377

См. Lecouteux, Ramsundsberget.

378

См. Conte, Le Chemin de l‘ame vers l’au-dela.

379

См., например: Degh, The Tree That Reached Up to the Sky (type 468).

380

Афанасьев А. Н. «Народные русские сказки», № 363 «Упырь», № 234 и 235 «Перышко Финиста — Ясна сокола», № 298 «Ночные пляски».

381

Афанасьев А. Н. «Народные русские сказки», № 139 «Иван Сученко и Белый Полянин» и № 140 «Зорька, Вечорка и Полуночка».

382

Karlinger and Pögl, Märchen aus der Karibik, nr. 60, 179–183.

383

Приводится в труде Karlinger, Zauberschlaf und Entruckung, 41–42.

384

Румынский zmeu — фантастическое существо, которое может принимать облик человека и дракона; сходен с древнегреческими драконами (δράκος). Прим. авт.

385

Wlislocki, La Rose et le Musicien.

386

«Неосторожное слово» (сборник «Народные русские сказки» А. Н. Афанасьева в 3 т., № 227). Те же события разворачиваются и в сказке № 174, только здесь во дворце живет черт.

387

Мотив F92. Вход в нижний мир через колодец. Либо через пещеру, родник или грот.

388

Мы знаем, что это потусторонний мир, так как его местоположение всегда описывается одинаково: «…за тридевять земель, в тридесятом царстве». Прим. авт.

389

Ulrich von Zatzickhoven, Lanzelet (ed. Hahn), ll. 180–240.

390

См. Lecouteux, Encyclopedia of Norse and Germanic Folklore, under «Slíðr» and «Geirvimul».

391

Этот мотив впервые появляется в средневековой литературе. Прим. авт.

392

Heyl, Volkssage, Bräuche und Meinungen aus Tirol, 142.

393

Karlinger and Pögl, eds., Märchen aus Argentinien und Paraguay, nr. 50, 179–182.

394

Мотив E238. Ужин с мертвецом. Мертвеца приглашают на ужин, он проводит пригласившего в загробный мир.

395

Приводится в статье Karlinger, Zauberschlaf und Entrückung, 22–23.

396

Grimm, Kinder- und Hausmärchen, I, nr. 25.

397

Gonzenbach, Sicilianische Märchen, nr. 64.

398

Obert, Le Zmeu dupé et autres contes transylvaniens, nr. 13.

399

Luzel, Cinquieme rapport sur une mission en basse Bretagne, 10.

400

Vishńu-Puráńa (trans. Wilson; ed. Hall), IV, 6, 35–94. См. также «Ригведу», Х, 95, составленную между 1500 и 900 годами до нашей эры.

401

Brockhaus, Die Märchensammlung des Somadeva Bhatta aus Kaschmir, II, 191–211.

402

Apuleius of Madaurus, Metamorphoses (ed. Helm), VI, 13 (Апулей «Метаморфозы, или Золотой осел», VI, 13): Videsne insistentem celsissimae rupi puntis ardui verticem, de quo fontis atri fuscae defluunt undae proximaeque conceptaculo vallis inclusae Stygias irrigant paludes et rauca Cocyti fluenta nutriunt? Indidem mihi de summi fontis penita scaturigine rorem rigentem hauritum ista confestim defer urnula. Пер. М. Кузмина.

403

Пиксида (греч. πυξίς) — небольшая цилиндрическая коробочка с крышкой. Использовалась женщинами античного мира для хранения косметики или украшений. Прим. авт.

404

Древние помещали вход в царство Аида в пещеру неподалеку от мыса Тенар (см. «Георгики» Вергилия, IV, 467). Прим. авт.

405

Nec quicquam ibi rerum nec formonsitas ulla, sed infernus somnus ac vere Stygius, qui statim coperculo relevatus invadit eam crassaque soporis nebula cunctis eius membris perfunditur et in ipso vestigio ipsaque semita conlapsam possidet. Et iacebat immobilis et nihil aliud quam dormiens cadaver.

406

Авторство «Золотого осла» приписывается также Лукиану из Самосаты, а более поздняя его переделка — Луцию из Патр. Прим. авт.

407

Frobenius, Volksmärchen der Kabylen, II, 281–293.

408

Comparetti, Novelline popolari italiane, 108–112: «Il palazzo incantato».

409

В средневековых текстах, как мы видели ранее, животным-проводником выступает обычно олень или дикий вепрь. Прим. авт.

410

См. сборник статей Herausgegeben Von Gerhard Binder und Reinhold Merkelbach, Amor und Psyche.

411

Так в оригинале. Прим. ред.

412

Эсхил «Прикованный Прометей» (пер. А. И. Пиотровского), I, 211–318.

413

Иерогамия — ритуал сексуального характера, который символизировал брак между двумя божествами разных полов, роли которых играли люди. Прим. ред.

414

Walter, Conte, legende et mythe, 62–63; ср. Walter, Du Chamanisme arthurien?

415

Eliade, Le Chamanisme.

416

См. Henninger, Neuere Forschungen zum Verbot des Knochenverbrechens.

417

Vernaleken, Österreichische Kinder- und Hausmärchen, nr. 5.

418

В других версиях сказки вместо Зеленой горы могут быть Черная гора, Черный лес, Замок в Золотых горах или Замок грома. Прим. авт.

419

См. AT 313 and 314.

420

Belmont, Orphée dans le miroir du conte merveilleux, 76 (цитата) и 79 (таблица). Я хотел бы поблагодарить Николь Бельмонт за то, что она прислала мне эту статью.

421

Снорри Стурлусон «Младшая Эдда», «Видение Гюльви», гл. 44.

422

Haltrich, Deutsche Volksmärchen aus dem Sachsenlande in Siebenbürgen, nr. 15.

423

Belmont, Orphée dans le miroir du conte merveilleux.

424

Здесь примечателен целый ряд обязательных условий. Прим. авт.

425

Schambach and Müller, Niedersächsische Sagen und Märchen, Göttingen, 253–257.

426

Мотив D758.1. Снятие чар путем хранения молчания три ночи подряд, несмотря на суровое обращение.

427

Zingerle and Zingerle, Kinder- und Hausmärchen aus Tirol, nr. 104.

428

Schullerus, Rumänische Volksmärchen, nr. 89.

429

Это напоминает версию сказки братьев Гримм № 92 («Король с Золотой горы»), где герой защищается от беса при помощи магического круга и Библии. В одном из ночных испытаний призраки используют его как шар для боулинга. Прим. авт.

430

Цитата приводится в работе Derungs, Struktur des Zaubermärchens, I, 233.

431

Derungs, Struktur des Zaubermärchens, I, 237.

432

См. Friedman, Orpheus in the Middle Ages, 39–55.

433

См. Dégh, The Tree That Reached Up to the Sky; Kovács, Das Märchen vom himmelshohen Baum.

434

Мотив A652.1. Дерево в небеса.

435

Thompson, Contes des Indiens d’Amérique du Nord, nr. 51–52.

436

Eliade, Le Chamanisme, 154.

437

Ignaz und Joseph Zingerle, Kinder- und Hausmärchen aus Süddeutschland, № 120. Мотив F101.3. Возвращение из нижнего мира на орле.

438

Dozon, Contes albanais, nr. 15, 121–134.

439

Karlinger and Pögl, Märchen aus der Karibik, nr. 70, 223–229.

440

Thompson, Contes des Indiens d’Amérique du Nord, 186–190.

441

Yen, Shamanism as Reflected in the Folktale.

442

Rasmussen, Contes du Groenland, 21–27.

443

Rasmussen, Contes du Groenland, 29–33.

444

Rasmussen, Contes du Groenland, 35–37.

445

Grundtvig, ed., Danmarks gamle folkeviser, II, nr. 90 (A version):

For huer en gang du greder for mig,

din hu giøres mod:

da staar min kiste for inden fuld

med leffret blod.

…

For huer en gang du qveder,

din hu er glad:

da er min graff for inden omhengt

med rosens-blad (st. 17 and 19).

446

Le Maléfan, La «Sortie hors du corps» est-elle pensable par nos modèles cliniques et psychopathologiques?

447

См., например, работу Knoblauch, Les Expériences du seuil de la mort en Allemagne: la fin d’un déni? содержащую важную библиографию.

448

Tyrrell, Apparitions.

449

Мистики добивались своих видений при помощи поста, аскезы и умерщвления плоти. Прим. авт.

450

Wallon, Expliquer le paranormal, 68.

451

Borjigin et al., Surge of Neurophysiological Coherence and Connectivity in the Dying Brain.

452

Галлюцинации, при которых человек видит сам себя со стороны. Прим. ред.

453

Vernette, Stigmates, 752.

454

Эрнест Хемингуэй «Прощай оружие!» (пер. Е. Д. Калашниковой).

455

Cahanin-Caillaud, Je suis sortie de mon corps.

456

Moody, Life After Life, 21–23 (Моуди Р. «Жизнь после жизни»).

457

Медиевисты — специалисты в области истории Средних веков. Прим. ред.

458

См. Dinzelbacher, Vision und Visionsliteratur im Mittelalter, 29–33.

459

Otloh of Sankt Emmeram, Liber visionum, Visio 4, 55–56.

460

Osis and Haraldsson, Sterbebettbeobachtungen von Ärzten und Krankenschwestern.

461

Osis and Haraldsson, Sterbebettbeobachtungen von Ärzten und Krankenschwestern, 57.

462

Osis and Haraldsson, Sterbebettbeobachtungen von Ärzten und Krankenschwestern, 84.

463

Wilkerson, Beyond and Back, 81.

464

Wilkerson, Beyond and Back, 7–8.

465

См. Moody, La Vie après la vie, 32, 36, 53ff, 64, 74, 93ff; Osis and Haraldsson, Sterbebettbeobachtungen, 197ff, 210.

466

Walker, The Decline of Hell.

467

Вильгельм Макс Вундт (1832–1920) был одной из ключевых фигур в становлении нескольких направлений современной психологии, в том числе экспериментальной психологии. Прим. авт.

468

См. исследование 2013 года, опубликованное в Proceedings of the National Academy of Sciences of the USA (PNAS), упомянутое в примечании 390.

469

Corps et bio-logique du sujet, from the Institut interdisciplinaire d’anthropologie.

470

Nachez, Le Double dans les ENOCs.

471

Gaudé, La Porte des enfers (Годе Л. «Врата ада», пер. Е. Д. Мурашкинцевой).

472

Walter, Croyances populaires au Moyen Âge, 42.

473

Lecouteux and Marcq, Berthold de Ratisbonne, 154.

474

«Германия» в данном случае отсылает к материалам работы Bächtold-Stäubli and Hoffmann-Krayer, eds., Handwörterbuch des deutschen Aberglaubens, vol. 8, col. 970–1010.

475

Leichenbrett (в буквальном переводе — «доска покойника», называемая также Totenbrett — «доска смерти») представляет собой деревянную доску с памятными надписями о покойных. Такие доски традиционно вешали на стены сеновалов, часовен или кладбищ в Австрийских Альпах и Баварии. Прим. ред.

476

См. Saintyves, L’Éternuement et le Baillement dans la magie.

477

Игнатий Цингерле приводит список из 73 поверий, связанных со смертью и духами, в работе Sitten, Bräuche und Meinungen des Tiroler Volkes, 44–57, № 374–446.

478

Место или здание для хранения костей. Прим. ред.

479

Negelein, Das Pferd im Seelenglauben und Totenkult, 414.

480

Grimm, Deutsche Sagen, nr. 312.

481

AT 769; Muller und Rohrich, Der Tod und die Toten, nr. F41.

482

Тип сказочного сюжета AT 769 (ребенок возвращается из мертвых). Его можно увидеть в сочинении Фомы из Кантемпре.

483

Мотив E324; Muller und Rohrich, Der Tod und die Toten, nr. F42.

Content

Клод Лекутё
Мифы о смерти. От островов блаженных и знаков-предвестников до дьявольских рыцарей и дара бессмертия

Информация от издательства

Введение. «Посреди жизни в смерти пребываем»

Глава 1. Рассказы о путешествиях в загробный мир времен классической Античности

Глава 2. Загробный мир в мифологиях и религиях

Глава 3. От христианских представлений о загробном мире до литературы откровений

Глава 4. Ад, чистилище и рай

Глава 5. Между видениями, сказками и легендами: рыцарские романы

Глава 6. Потусторонний мир в средневековой скандинавской литературе

Глава 7. Пути, ведущие в иной мир

Глава 8. Потусторонний мир в устном народном творчестве

Глава 9. Поиск пропавших супругов

Глава 10. Народные сказки и шаманизм

Глава 11. Переживания на грани жизни и смерти (внетелесные и околосмертные)

Заключение

Приложение 1. Указатель знаков, символов и примет

Приложение 2. Указатель загробного мира

Приложение 3. Указатель некоторых мотивов, встречающихся в народных сказках

Приложение 4. Указатель некоторых сказочных сюжетов, в которых встречается иной мир

Библиография

МИФ Культура

Над книгой работали

Примечания