Бён-Чхоль Хан

Инфократия. Истина и свобода в цифровую эпоху

Byung-Chul Han

Infokratie. Digitalisierung und die Krise der Demokratie

Все права защищены. Любое использование материалов данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

Печатается с разрешения MSB Matthes & Seitz Berlin Verlagsgesellschaft mbH, BerlinAll rights reserved.

Научный редактор – А. В. Павлов, доктор философских наук, профессор, руководитель Школы философии и культурологии факультета гуманитарных наук Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики», ведущий научный сотрудник, руководитель сектора социальной философии Института философии РАН

© MSB Matthes & Seitz Berlin Verlagsgesellschaft mbH, Berlin 2021

© С. О. Мухамеджанов, перевод, 2024

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Коммуницировать до смерти

С тех пор как немецкий философ корейского происхождения Бён-Чхоль Хан приобрел мировую известность, прошло не так уж и много времени. Фактически в 2025 году мы можем отпраздновать своеобразный десятилетний юбилей мировой славы Бён-Чхоль Хана – его первая книга на английском появилась в 2015 году. «Общество выгорания» (напомню, что в английской версии «Общества усталости» появилась еще одна глава – «Общество выгорания» [1]) стала водоразделом в жизни (благодаря ей мыслитель приобрел статус мировой знаменитости) и, в сущности в творчестве Хана. После успеха «Общества выгорания» на английском (если брать в расчет только этот язык) стали выходить другие книги Бён-Чхоль Хана – многие из них были написаны за несколько лет до того, как были переведены. Поразительным образом его переводные книги оказались слишком актуальны для множества стран. Это говорит о том, что Хан писал как пророк – на опережение. Например, это касается его текста «В рое» [2]. На немецком «В рое» (2013) вышел после «Общества усталости» (2010), а на английском – только в 2017 году. Между английскими переводами «Общества выгорания» (2015) и «В рое» (2017) на английском появились еще две книги Хана: «Прозрачное общество» (2015) и «Агония Эроса» (2017) (на немецком обе появились в 2012 году) [3]. Тем самым на 2017 год «В рое» стала самой свежей работой Хана на английском языке.

В 2013 году Хан, будучи пророком актуальных социальных проблем, сместил фокус своего анализа с общества как такового на цифровую коммуникацию. Сперва появилась его «Цифровая рациональность и конец коммуникативной деятельности» [4], а затем в том же году – названная выше «В рое». Как отмечают авторы первой монографии, посвященной исследованию социальной философии Бён-Чхоль Хана:

Начиная с книги «В рое», которая знаменует поворот в его мышлении в сторону медиаисследований, в его культурной теории теперь отражалось более или менее постоянное внимание к явлениям, связанным с цифровыми технологиями коммуникации [5].

При этом медиа как таковыми Хан заинтересовался гораздо раньше. Так, начиная с его книги «Что такое власть?» (оригинал 2005 г., английский перевод 2018-го[6]), в его творчестве постоянно возрастал интерес к тому, как медиа и технологии влияют на человеческое восприятие и взаимодействие, а также к тому, как динамика между технологиями и сознанием организует многое из того, что нами принимается за реальность.

После «В рое» важнейшими книгами Бён-Чхоль Хана о медиа стали «Психополитика» (оригинал 2014 г.), «Изгнание Другого» (оригинал 2016 г.), а самое главное – «Не-вещи» и «Инфократия» [7]. Две последние – совсем свежие работы. На немецком языке обе вышли в 2021 году, а на английском – в 2022-м. И вот в 2025 году «Инфократия» выходит на русском языке. Ее значение для тех, кто уже познакомился с творчеством Хана, заключается в том, что в этой книге философ предстает перед нами в новом амплуа. Если предшествующие работы Хана философские и в каждой из них свой акцент (эстетика, онтология, политическая и социальная философия и проч.), то «Инфократия», как отмечалось выше, – полноценная работа по философии медиа. Кроме того, что в оригинале она появилась недавно, а значит, наиболее актуальна (поскольку учитывает изменения в коммуникации с 2013 года, когда в творчестве Хана наметился поворот к медиа), также в ней раскрываются темы, обозначенные философом в 2013 году, – например, конец коммуникативного действия, цифровая рациональность и цифровая демократия [8]. Таким образом, если иметь в виду, что Хан часто воспроизводит основные тезисы своей философии в разных книгах, то эта работа особенно оригинальна, так как не только повествует об информации и ее значении в современных обществах, но и в плане используемого теоретического материала.

Итак, с точки зрения Хана, информация (а не средства производства, как то было в индустриальных обществах) позволяет прогнозировать поведение людей и тем самым управлять им. Поэтому современные общества существуют в режиме, который называется информационным. В нем эксплуатируется именно коммуникация, а не сами люди. Как пишут исследователи творчества философа:

Вместо того чтобы дисциплинировать тела, формы оцифрованной сетевой интерактивности используют в качестве своего объекта мысли, потребности и желания, вмешиваясь в сами психические процессы и обеспечивая более эффективную систему правления, которую Хан называет психополитикой [9].

В очередной раз отпуская шпильку в адрес Мишеля Фуко, который не заметил наступления информационного режима, Хан пишет, что в таком режиме уже нет биополитики, потому что информацию интересуют не тела, но психика. Так, биополитика вытесняется психополитикой. Если дисциплинарный режим, проводя биополитику, опирался на демографическую информацию, то информационный режим опирается на информацию психографическую. Психополитика предполагает иллюзию свободы: пока вы, проводя время в интернете, думаете, что предоставлены сами себе, ваше поведение прогнозируется и управляется посредством информационного надзора: «Господство достигает завершения в тот момент, когда свобода и надзор становятся одним целым» [10]. В свою очередь, информационный капитализм (иллюстрацию которого мы могли увидеть, например, в сериале «Наследники») испытывает влияние информационного режима и превращается в… надзорный капитализм. Последний был описан и изобличен современной социальной мыслительницей Шошаной Зубофф (она не единственная, кто писала по теме, но именно благодаря ей концепция получила особое звучание). Бён-Чхоль Хан не работает с этим понятием, но упоминает его и сочувственно, хотя и между делом, цитирует книгу Шошаны Зубофф «Эпоха надзорного капитализма» [11].

Но это не всё. Воплощением информационного режима становится та самая инфократия – заглавный для всей книги концепт. Я уже писал ранее о том, что мысль Бён-Чхоль Хана находит любопытные параллели с другими авторами, тексты которых выходят в проекте «Лёд» [12]. Так, опубликованная в рамках этого проекта «Фабрика счастливых граждан» Евы Иллуз и Эдгара Кабанаса [13] в одном из первых оригинальных изданий называлась «Счастьекратия» [14]. Мы видим, как все более усложняющаяся социальная жизнь (и также внутренняя жизнь индивидов) порождает все новые феномены и новые виды власти (-кратии), которые требуют своего языка описания. В целом, например, в совокупности счастьекратия и инфократия помогают нам лучше понять, как функционируют современные общества, где счастье становится основным смыслом жизни, а информация, существующая в цифровом мире, за счет мнимой свободы порабощает индивидов. К слову, критика счастья, предложенная Иллуз и Кабанасом, завязана на критике позитивной психологии, а Бён-Чхоль Хан, в свою очередь, не устает изобличать современное «общество позитивности», или «позитивное общество». Но не суть. Что такое эта «инфократия»?

Основная философская стратагема Бён-Чхоль Хана состоит в том, что при формулировании основных тезисов он отталкивается от популярных концепций социальных мыслителей. Когда это возможно, он продолжает мысль, развивая ее, а когда невозможно – делает очень важное. Если некогда известная и рабочая объяснительная модель того или иного феномена или общества в целом ныне плохо справляется со своей главной задачей или в принципе устарела, Хан честно объявляет это. Ярко демонстрируя, что концепция – например, «дисциплинарного общества» Мишеля Фуко – утратила свою фертильную силу, Хан сообщает, что наступила пора чего-то нового. Но, как я и сказал, если какие-то концепты философ упраздняет и списывает в утиль, при этом используя их в своих целях, то какие-то – развивает. Так, в 1984 году медиатеоретик и – даже у́же – медиаэколог Нил Постман, рассуждая о юбилее книги «1984» Джорджа Оруэлла, признал, что реальность оказалась такова, что люди в 1984 году жили не в мире «1984», но в мире другой, не менее популярной антиутопии – в «Дивном новом мире» Олдоса Хаксли. В 1985 году этот тезис Постман развил в своей самой известной книге с ярким названием «Мы развлекаемся до смерти». Книга, как формулировал сам Постман, была «о возможности того, что прав был Хаксли, а не Оруэлл» [15]. Спустя 30 лет ученик Нила Постмана Лэнс Стрейт издал книгу «Мы восхищаемся до смерти. Пересматривая новый дивный мир Нила Постмана» [16], в которой развивал идеи учителя. Впрочем, название текста Постмана не обыгрывал только ленивый. А Бён-Чхоль Хан, как известно, не ленивый, и подтверждение тому – огромное количество пусть небольших, но все-таки насыщенных мыслями книг.

Итак, в концепции инфократии Бён-Чхоль Хан отталкивается от тезиса Нила Постмана. Постман критиковал влияние телевидения на социальный дискурс в Америке. Он утверждал, что из-за доминирования на телевидении развлекательного контента по-настоящему серьезные проблемы в обществе замалчиваются, тем самым подрываются основы демократической культуры. Хан, не критикуя, пересказывает наиболее яркие мысли Нила Постмана, включая тезис о правоте Хаксли, а не Оруэлла. Удачная цитата из Постмана про то, что в «1984» людей контролируют, причиняя боль, а в «Дивном новом мире» их контролируют, доставляя наслаждение, позволяет Хану сделать ссылку на другой свой концепт – «паллиативное общество», то есть такое, которое боится боли. В таком обществе политика становится тоже паллиативной, а такая политика, увы, не способна на радикальные реформы [17]. Но мы рискуем слишком уклониться от основной темы. Собственно, в 1985 году демократия превратилась в телекратию и медиакратию. Тогда все было развлечением, включая даже выборы президента, и политика была заменена энтертейнментом. Однако теперь, спустя 40 лет после диагноза Нила Постмана, на смену телеэкрану пришел новый экран – тачскрин. Хан громогласно заявляет: «Смартфон – новый медиум подчинения» [18]. С точки зрения Хана, при информационном режиме люди перестали быть пассивными зрителями, как то было десятилетия назад. В 1985 году люди, утратив способность суждения, были незрелыми. В 2025 году изменилась форма порабощения индивидов, но последние по своей сути не изменились. Без перерыва производя и потребляя информацию, усыпленные коммуникацией, люди, лишенные возможности суждения, остаются такими же незрелыми. Но, к сожалению, эти люди – это мы с вами. И сегодня нам некогда остановиться и подумать, потому что, как это формулирует сам Бён-Чхоль Хан, «мы коммуницируем до смерти» [19].

Чтобы не было недопонимания, поясним. Как в 2013 году, так и в 2021-м Хан громко заявлял о «конце коммуникативной деятельности». Разумеется, опираясь на теорию Юргена Хабермаса, он подчеркивал, что коммуникативная деятельность предполагает ориентацию в дискурсе на факты, и потому притязания на истину в диалоге именно что дискурсивны. Коммуникативная деятельность в цифровом мире подошла к концу или находится в кризисе потому, что теперь «цифровые племена» ориентируются на идентичность и принадлежность (чтобы описать этот феномен, Хан обращается за помощью к концепции «стены фильтров» Эли Паризера [20]), а не на знания. И потому притязания «цифровых племен» на истину абсолютны, но не дискурсивны. При таком раскладе коммуникация, лишенная рациональности, превращается в свою выхолощенную версию, буквально – в пародию. Никто никого не слышит в постоянной коммуникации (следуя за метафорами Хана, мы могли также сказать «в рое»), которая продлится до смерти каждого из ее участников, отстаивающих свою дорогую и любимую идентичность. Так что в инфократии нет места дискурсу, а место аргументов занимают алгоритмы.

Нам осталось сделать последний шаг в реконструкции логики концепции инфократии Бён-Чхоль Хана. Он называет инфократию также «цифровой постдемократией». Почему демократия именно «пост»? Дело в том, что теперь, вообще не обращая внимания на идеологию, обществом управляют программисты, у которых есть очень «большие данные» (big data). Противников коммуникативной деятельности и фанатов информации Хан пренебрежительно называет датаистами. Сегодня они главный субъект инфократии. Некогда основой для принятия решений, важных для всего общества, был политический дискурс – теперь это большие данные и искусственный интеллект. Место коммуникативной рациональности занимает рациональность цифровая. А место коммуникативной деятельности – в понимании Хабермаса – занимает рациональность больших данных. Зачем диалог, если у нас есть большое количество самых разных данных? Но, как полагает Хан, информация, оторванная от реальности, начинает вращаться в пространстве цифровой гиперреальности. Это не ведет ни к чему хорошему. Фактичность, на которую ранее ориентировались в нормальном (от слова «норма») дискурсе, исчезает, а вместе с ней исчезает и наш «общий мир» – старый, а не дивный новый.

Заканчивает Бён-Чхоль Хан книгу на грустной ноте и, возможно, не так удачно, как мог бы. От довольно хлесткой критики инфократии он приходит к меланхолическим вздохам по утраченной истине. Он противопоставляет истину и информацию. Если первая создает кучу бессмысленного мусора, то вторая освобождена от этого порока, поскольку нарративна. Но, как мы помним, нарратив сегодня тоже находится в кризисе [21]. Кризис нарратива приводит нас к смысловой пустоте, которая заполняется теориями заговора и микронарративами, становящимися спасительным якорем для тех, кто в современных обществах ищет хоть какой-то смысл. Предлагает ли Хан хоть какое-то решение сформулированной проблемы? Нет. И хотя «Инфократия» – не художественная книга, у нее очень грустный конец. Ее главные герои даже не умирают. В конце концов, смерть может быть героической или даже смыслом всей жизни. Главный герой книги Хана, человек (существующий в цифровом мире) – то есть буквально мы с вами – «растворяется, превращаясь в убогий набор данных» [22]. Если раньше Хан заканчивал свои ранние печальные книги пропагандой «созерцательной жизни» или «глубокой скуки», то теперь нет даже этого. Никакого проблеска, кажется, нет. Нам, мельчайшей частичке больших данных, остается лишь коммуницировать до смерти.

Александр Павлов, д. филос. н., руководитель Школы философии и культурологии факультета гуманитарных наук Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики», руководитель сектора социальной философии Института философии РАН

Информационный режим

Информационным режимом мы называем такую форму господства, при которой информация и ее переработка посредством алгоритмов и искусственного интеллекта существенно определяют социальные, экономические и политические процессы. В противоположность дисциплинарному режиму, эксплуатации подвергаются не тела и энергия, но информация и данные. Решающим для увеличения власти теперь оказывается не владение средствами производства, но доступ к информации, позволяющей осуществлять психополитический надзор, управлять поведением и прогнозировать его. Информационный режим стыкуется с информационным капитализмом, превращая его в надзорный капитализм, а людей – в потребительский скот и набор данных.

Дисциплинарный режим – форма господства, присущая промышленному капитализму. Он имеет машинную форму. В нем каждый – колесико внутри дисциплинарной машины власти. Дисциплинарная власть проникает в нервные пути и мышечные фасции и делает «из бесформенной массы, непригодной плоти» «требуемую машину»1. Она фабрикует «послушные» тела: «Послушное тело можно подчинить, использовать, преобразовать и усовершенствовать»2. Послушные тела как производственные машины выступают носителями энергии, а не данных и информации. При дисциплинарном режиме люди – выдрессированный рабочий скот.

Информационный капитализм, основанный на коммуникации и сетях, делает устаревшими такие дисциплинарные техники, как изоляция, строгая регламентация труда и телесная муштра. Послушность (docilité), означающая также понятливость и покорность, не относится к идеалам информационного режима. Подчиненный субъект информационного режима не послушен и не покорен. Скорее он мнит себя свободным, аутентичным и креативным. Он производит себя и разыгрывает себя [performt sich].

Дисциплинарный режим Фуко использует изоляцию как инструмент господства: «Одиночество – первое условие полного подчинения»3. Паноптикум с его изолированными камерами – это находка и идеал дисциплинарного режима. Однако изоляция не может сохраняться при информационном режиме, который эксплуатирует именно коммуникацию. При информационном режиме надзору подлежат данные. Изолированные друг от друга заключенные дисциплинарного паноптикума не создают данных, не оставляют информационного следа, поскольку они не коммуницируют.

Цель биополитической дисциплинарной власти – тело: «Для капиталистического общества важна прежде всего биополитика – биологическое, соматическое, телесное»4. При биополитическом режиме тела впрягаются в машинерию производства и надзора, которая оптимизирует их посредством дисциплинарной ортопедии. Напротив, информационный режим, наступление которого Фуко, по всей видимости, не заметил, не проводит биополитики. Его интересуют не тела. Посредством психополитики он овладевает психическим. Сегодня тело в первую очередь – предмет эстетики и фитнеса. Оно по большей части освободилось от дисциплинарной власти, стремившейся посредством муштры превратить его в рабочую машину, – по крайней мере, это верно для западного информационного капитализма. Теперь телом завладела индустрия красоты.

Всякое господство проводит собственную политику обнаружения. Режиму суверенитета необходимы пышные инсценировки силы. Его медиум – спектакль. Господство заявляет о себе в блеске театрального представления. Действительно, его легитимирует именно блеск. Церемонии и символы власти укрепляют господство. Ориентированная на публику хореография и реквизиты насилия, мрачное празднество и церемониал казни служат господству театром и спектаклем. Истязаемое тело выставляется на публичное обозрение. Палачи и обвинители – актеры. Общественное место – сцена. Суверенная власть обнаруживает себя театрально. Она власть, которая дает себя увидеть, которая себя оглашает, хвалится и сияет. Однако подданные – те, на кого рассчитано ее явление, – долгое время остаются невидимы.

В противоположность досовременному [23] режиму суверенитета современный дисциплинарный режим описывает не общество зрелища, а общество надзора. Пышные празднества суверенитета и показная демонстрация силы уступают место неприметной бюрократии надзора. Люди находятся «не на скамьях амфитеатра и не на сцене, а в паноптической машине»5. При дисциплинарном режиме отношение видимости полностью переворачивается. Видимы становятся не господствующие, а подвластные. Дисциплинарная власть делается невидимой, но подданным при этом навязывает перманентную обнаружимость. Хватка власти остается незаметной, тогда как подвластные выставлены под свет прожектора. «Постоянная видимость» крепко удерживает дисциплинарного индивида в состоянии покорности^6.

Эффективность дисциплинарного паноптикума состоит в том, что его заключенные ощущают себя под постоянным наблюдением. Они делают надзор частью своего нутра. Для дисциплинарной власти существенно «состояние сознаваемой и постоянной видимости»7. В государстве надзора у Джорджа Оруэлла обнаружимость гарантирует Big Brother: Big brother is watching you [24]. При дисциплинарном режиме видимость подвластных обеспечивается пространственными мерами, такими как заключение и изоляция. Им отводятся специальные места в пространстве, которые они не могут покинуть. Их мобильность существенно ограничивается, дабы они не смогли избежать паноптического захвата.

В информационном обществе присущие дисциплинарному режиму среды заключения распадаются до состояния открытых сетей. Для информационного режима характерны следующие топологические принципы: прерывность упраздняется в пользу непрерывности. Заключение уступает место открытости. Вместо камер изоляции – сети коммуникации. Видимость обеспечивается теперь совершенно иначе: не изолированием, а подключением к сети. Цифровая информационная техника позволяет превратить коммуникацию в надзор. Чем больше данных мы генерируем, чем интенсивнее коммуницируем, тем эффективнее становится надзор. Мобильный телефон как аппарат надзора и порабощения эксплуатирует свободу и коммуникацию. Впрочем, при информационном режиме люди не чувствуют, что за ними осуществляется надзор, они ощущают себя свободными. Парадоксальным образом именно чувство свободы укрепляет господство. Этим информационный режим фундаментально отличается от режима дисциплинарного. Господство достигает завершения в тот момент, когда свобода и надзор становятся одним целым.

Информационный режим наступает без всякого дисциплинарного принуждения. Людям не навязывается никакой паноптической видимости. Совсем наоборот, они обнаруживают себя без всякого принуждения – по внутренней потребности. Они производят себя [sich produzieren], то есть выводят самих себя на сцену. Французский глагол se produire означает давать публичные выступления. При информационном режиме люди сами стремятся к видимости, тогда как при дисциплинарном режиме их к этому принуждали. Они охотно выходят под луч прожектора и даже жаждут этого, в то время как заключенные дисциплинарного паноптикума стремятся от него увернуться.

Транспарентность – так называется политика обнаружения при информационном режиме. Размах транспарентности ускользает от того, кто ограничивает ее публичной информационной политикой, проводимой тем или иным институтом или человеком. Информационный режим навязывает транспарентность систематически. Императив транспарентности гласит: все должно быть доступно в виде информации. Транспарентность и информация имеют одинаковое значение. Информационное общество – это общество транспарентности. Императив транспарентности дает информации свободно циркулировать. По-настоящему свободны не люди, а информация. Парадокс информационного общества гласит: люди – узники информации. Они сами наложили на себя оковы тем, что коммуницируют и производят информацию. Цифровая тюрьма транспарентна.

Флагманский магазин Apple в Нью-Йорке имеет вид стеклянного куба. Это храм транспарентности. С точки зрения политики обнаружения он архитектоническая противоположность Каабы в Мекке. Кааба дословно значит «куб». Плотное черное покрывало лишает ее прозрачности. Лишь жрецы могут попасть внутрь. Арканум [25], нечто совершенно непроницаемое, – конститутивная черта теополитического господства. Внутреннее, укрытое от взглядов помещение греческого храма называлось adyton (буквально: «сокровенное»). Посещать священную комнату могли только жрецы. Господство основано тут на тайне. Напротив, магазин Apple прозрачен на все 360 градусов. В основное помещение под землей ведет лестница. Кааба под черным покровом и стеклянный магазин Apple – наглядная демонстрация двух форм господства: арканума и транспарентности.

Стеклянный куб Apple намекает на свободную и безграничную коммуникацию, но в действительности воплощает беспощадное господство информации. При информационном режиме люди становятся полностью прозрачны. Но само господство непрозрачно. Транспарентного господства не бывает. Транспарентность – лицевая сторона процесса, который остается невидимым. Сама транспарентность не транспарентна. У нее есть оборотная сторона. Машинное отделение транспарентности окутано тьмой. Так мы вручаем себя все возрастающему могуществу алгоритмического черного ящика.

Господство информационного режима остается незаметным за счет того, что полностью сливается с повседневностью. Оно прячется за услужливостью социальных сетей, удобством поисковиков, убаюкивающим звучанием голосовых помощников и любезной предупредительностью умных приложений. Смартфон оказывается очень полезным информатором, который подвергает нас постоянному надзору. Умный дом тщательно протоколирует нашу повседневную жизнь, превращая само жилище в цифровую тюрьму. Бытовые роботы, избавляющие от утомительной уборки, полностью картографируют жилище. Опутанные сенсорами умные спальни осуществляют надзор даже во время сна. Под предлогом удобства надзор проникает в повседневность. В цифровой тюрьме, поданной как зона комфорта, исчезает всякое сопротивление господствующему режиму. Лайк исключает любую революцию.

Информационный капитализм присваивает неолиберальные техники власти. В противоположность техникам власти дисциплинарного режима они работают не через принуждение и запрет, а через положительное стимулирование. Они эксплуатируют свободу, а не подавляют ее. Они руководят нашей волей на бессознательном уровне, а не пытаются ее насильственно сломить. Репрессивная власть дисциплины уступает умной власти, которая не приказывает, а нашептывает, не раздает команды, а подталкивает, то есть тонкими средствами стимулирует поведенческий контроль. Надзор и наказание, по которым можно узнать фукольдианский дисциплинарный режим, уступают место мотивированию и оптимизации. При либеральном информационном режиме господство выдает себя за свободу, коммуникацию и сообщество.

Неолиберальные техники власти были усвоены инфлюенсерами YouTube и Instagram [26]. В какой бы сфере они ни разворачивали свою деятельность – путешествия, красота, фитнес, – инфлюенсеры непременно обещают свободу, креативность и аутентичность. Реклама продуктов, которую они ловко встраивают в свои самоинсценировки, не раздражает. Поэтому они востребованы и желанны, в то время как привычная реклама на YouTube устраняется с помощью приложений-блокировщиков. Инфлюенсер становится образцом для подражания. И у всего этого появляется религиозное измерение. В облике тренера по мотивации инфлюенсер выдает себя за спасителя. Подписчики (followers), словно последователи, причащаются их жизни, покупая продукты, потреблению которых те якобы отдают предпочтение в своей инсценированной повседневности. Тем самым подписчики совершают цифровую евхаристию. Социальные медиа напоминают церковь: лайк – это аминь. Поделиться – значит причаститься. Потребить – значит освободиться. Повторение как драматургия инфлюенсеров не наскучивает и не превращается в рутину. Напротив, оно придает всему характер литургии. В то же время благодаря инфлюенсерам продукты потребления предстают принадлежностями самореализации. Так в потреблении мы доходим до самоуничтожения, самореализуясь до смерти. Потребление и идентичность становятся одним и тем же. Сама идентичность превращается в товар.

Нам мерещится свобода, хотя вся наша жизнь протоколируется в целях психополитического контроля за поведением. При неолиберальном информационном режиме функционирование власти обеспечено не осознанием непрерывного надзора, а чувством свободы. В противоположность Большому Брату с его недоступным прикосновению телеэкраном, умный тачскрин все делает доступным и потребляемым. Тем самым он создает иллюзию «свободы на кончиках пальцев»8. При информационном режиме быть свободным означает не действовать, а кликать, лайкать, постить. Поэтому едва ли он наталкивается на сопротивление. Ему не нужно опасаться революций. Пальцы не способны на действие [27] в эмфатическом смысле. Они всего лишь орган потребительского выбора. Потребление и революция исключают друг друга.

Главный признак классического тоталитаризма как секулярной политической религии – идеология с ее «претензиями на тотальное объяснение». Идеология как рассказ обещает «объяснить весь ход исторических событий, включая полное объяснение прошлого, полное понимание настоящего, надежное предсказание будущего»9. Идеология как тотальное прояснение мира полностью устраняет опыт контингентности, всякую неизвестность.

Своей одержимостью данными – датаизмом – информационный режим обнаруживает тоталитарные черты. Он притязает на тотальное знание. Но основанное на данных тотальное знание достигается не через идеологический нарратив, а через алгоритмическую операцию. Датаизм хочет просчитать все, что есть, и все, что будет. Big data [28] не рассказывает. Рассказы уступают алгоритмическим расчетам. Нарративное полностью подменяет информационный режим цифровым. Но алгоритмы, какими бы умными они ни были, не могут столь же полно устранить опыт контингентности, как идеологические рассказы.

Тоталитаризм прощается с действительностью в том, как она дана чувствам. Он создает собственную действительность позади той, что дана, и она требует шестого чувства. Датаизм, напротив, обходится без шестого чувства. Он не трансцендирует имманентность данного, в частности – данных. Латинское слово datum, производное от dare («давать», «дарить»), буквально означает данное. Датаизм не рисует какой-то иной действительности по ту сторону данного, по ту сторону данных, поскольку он представляет собой тоталитаризм без идеологии.

Тоталитаризм формирует послушную массу, которая склоняется перед вождем. Идеология одушевляет массу. Она вдыхает в нее душу. Так, Гюстав Лебон в своей «Психологии масс» говорит о душе толпы, которая придает единство действию масс. Напротив, информационный режим разъединяет людей. Даже объединившись, они образуют не массу, а цифровые стаи, которые следуют не за общим вождем, а за инфлюенсерами.

Электронные медиа являются средствами массовой информации в том смысле, что они производят массового человека:

Массовый человек – это электронный обитатель земного шара, который в то же время связан со всеми другими людьми, словно зритель глобального спортивного стадиона^10.

У массового человека нет идентичности. Он «никто». Цифровые медиа кладут конец эпохе массового человека. Житель оцифрованного земного шара не «никто». Он скорее тот, у кого есть профиль, тогда как в эпоху масс профиль был лишь у преступника. Информационный режим овладевает отдельно взятым человеком за счет того, что создает его поведенческий профиль.

Согласно Вальтеру Беньямину, кинокамера дает доступ к особой форме бессознательного. Он называет его «оптически-бессознательным». Крупные планы и замедленная съемка делают зримыми такие микродвижения и микродействия, которые ускользают от глаза. Они проявляют бессознательное пространство:

Об этом оптически-бессознательном он узнает только с ее (фотографии) помощью, так же как о бессознательном и сфере своих побуждений он узнает с помощью психоанализа^11.

Мысли Беньямина об оптически-бессознательном могут быть применены и к информационному режиму. Большие данные и искусственный интеллект представляют собой цифровое увеличительное стекло, в котором действующему лицу открывается бессознательное, скрытое за доступным ему пространством осознаваемого действия. По аналогии с оптически-бессознательным мы можем назвать такое бессознательное цифровым. Большие данные и искусственный интеллект создают при информационном режиме такое положение дел, при котором на наше поведение оказывается воздействие на уровне ниже порога осознания. Информационный режим овладевает дорефлексивными, импульсивными, эмотивными слоями поведения, которые предшествуют осознанным действиям. Его основанная на данных психополитика вмешивается в наше поведение, но мы не осознаем его воздействия.

Всякая решающая перемена в медиа создает новый режим. Медиа – это господство. Став свидетелем электронной революции, Карл Шмитт был вынужден переформулировать свое знаменитое определение суверенитета:

После Первой мировой войны я сказал: «Суверен – тот, кто принимает решение о чрезвычайном положении». После Второй мировой войны и уже глядя в глаза смерти я утверждаю: «Суверен – тот, кто распоряжается пространственными волнами»12.

Цифровые медиа создают господство информации. Волны, электронные массмедиа утрачивают смысл. Решающим с точки зрения власти становится только владение информацией. Не массмедийная пропаганда, а информация обеспечивает господство. Перед лицом цифровой революции Шмитту, пожалуй, пришлось бы снова переписать свое определение: суверен – тот, кто владеет информацией в Сети.

Инфократия

Цифровизация жизненного мира непрерывно продвигается вперед. Она радикально меняет наше восприятие, наше отношение к миру, нашу совместную жизнь. Мы охвачены упоением коммуникации и информации. Информационное цунами высвобождает разрушительные силы. Оно затрагивает и политическую сферу, приводя к массивным перекосам и нарушениям демократического процесса. Демократия вырождается в инфократию.

Во времена зарождения демократии определяющими медиа были книги. Вместе с книгой возникает рациональный дискурс Просвещения. Публичность дискурса, существенно важная для демократии, возможна благодаря рассуждающей и читающей публике. В «Структурном изменении публичной сферы» Хабермас указывает на тесную связь книги и демократической открытости:

Читающую публику, выходящую за пределы «республики ученых», составляют прежде всего граждане-горожане и представители среднего сословия <…>. Вместе с ней – как бы из центра приватной сферы – возникает сравнительно плотная сеть публичной коммуникации^13.

Без книгопечатания не было бы и Просвещения, которое опирается на разум и рассуждение. В книжной культуре дискурс обнаруживает логическую когерентность:

В культуре, где определяющую роль сыграло книгопечатание, публичная речь, как правило, отличается когерентным и упорядоченным соподчинением фактов и мыслей^14.

Отмеченный влиянием книжной культуры политический дискурс XIX столетия имел совершенно иную продолжительность и сложность. Знаменитые публичные дебаты между республиканцем Авраамом Линкольном и демократом Стивеном А. Дугласом служат тому ярким примером. В словесной дуэли 1854 года сначала говорил Дуглас, и речь его продолжалась три часа. Линкольну на возражения было предоставлено тоже три часа. После ответа Линкольна Дуглас говорил еще час. Оба оратора обсуждали сложные политические ситуации, иногда употребляя весьма непростые формулировки. Кроме того, их аудиторию отличала необычайная способность к концентрации внимания. К этому следует добавить и то, что публичные выступления в то время были неотъемлемой частью социальной жизни. Электронные массмедиа разрушают рациональный дискурс, сложившийся под влиянием книжной культуры. На первый план они выводят медиакратию. У нее своя архитектоника. По причине ее амфитеатральной структуры получатели обречены на пассивность. Хабермас возлагает ответственность за упадок демократической открытости на массмедиа. С его точки зрения, телезрителям, в отличие от читающей публики, грозит недееспособность:

Вещательные программы новых массмедиа <…> своеобразно урезают реакцию реципиента. Полностью завладевая вниманием слушателей и зрителей, они одновременно ликвидируют ту дистанцию «совершеннолетия», благодаря которой публика получала шанс, то есть возможность, высказываться и возражать. Новая тенденция такова, что резонерство читающей публики уступает место «обмену вкусами и склонностями» между потребителями <…>. Мир, порожденный СМИ, только кажется публичной сферой^15.

При медиакратии политика тоже подчинена логике массмедиа. Развлечение оказывает определяющее влияние на передачу политического содержания и подрывает рациональность. В работе «Мы развлекаемся до смерти» американский теоретик медиа Нил Постман показывает, что инфотейнмент вредит человеческой способности суждения и ввергает демократию в кризис. Демократия становится телекратией. Развлечение – высший закон, которому подчиняется и политика:

Вместо усилий, требуемых для познания и восприятия, – рассеянность. Вследствие этого человеческая способность суждения быстро приходит в упадок. В этом таится несомненная угроза: человек становится незрелым, застревает в состоянии незрелости. Но этот упадок затрагивает и общественный фундамент демократии. Мы развлекаемся до смерти^16.

Новости уподобляются рассказам. Различие между вымыслом и реальностью исчезает. Уже Хабермас обращает внимание, как разрушительно инфотейнмент действует на дискурс: «Новости, репортажи и даже редакционные комментарии оформляются с использованием инвентаря развлекательной литературы»17.

Медиакратия в то же время выступает театрократией. Политика исчерпывает себя массмедийными инсценировками. Своего апогея медиакратия достигает в тот момент, когда актер Рональд Рейган становится президентом США. Телевизионные дебаты между соперниками основаны не на аргументах, а на игре. Радикально сокращается и время, отводимое на речь кандидатов в президенты. Меняется стиль речи. Побеждает тот, кто лучше смотрится на сцене. Дискурс вырождается в шоу и рекламу. Политическое содержание играет все меньшую роль. Тем самым политика лишается всякой субстанции и выхолащивается до телекратической имидж-политики.

Телевидение фрагментирует дискурс. Даже печатные СМИ ориентируются на телевидение:

В эпоху телевидения короткое сообщение становится главным новостным форматом и для печатных средств массовой информации. <…> Не придется долго ждать момента, когда начнут давать призы за лучшую односложную новостную формулировку^18.

Радио, которое как раз рассчитано на передачу рациональной и сложноорганизованной речи, тоже оказалось вовлечено в этот процесс распада. Его язык также становится фрагментарным и прерывистым. К тому же радио оказалось взято в оборот музыкальной индустрией. С тех пор речь на радио направлена на то, чтобы «вызывать висцеральные реакции»19. Она превращается в языковой метроном для рок-музыки.

История господства может быть описана как господство различных экранов [Bildschirme]. В мифе о пещере Платон изображает архаический вариант экрана. Пещера построена как театр. Фокусники показывают «представление», пронося за спинами узников предметы и фигуры, тени от которых проецируются на стену пещеры. Узники, с самого детства прикованные за шею и ноги, видят лишь тени и принимают их за действительность. Архаический экран Платона иллюстрирует господство мифов.

В надзорном тоталитарном государстве Оруэлла роль главного экрана выполняет телекран. На нем постоянно показываются пропагандистские передачи. Перед ним массы выполняют ритуалы подчинения в состоянии коллективного возбуждения. В частном жилище телекран выполняет функции камеры наблюдения с очень чувствительным микрофоном. Он регистрирует малейшие шумы. Люди живут с мыслью, что за ними ведется перманентное наблюдение со стороны полиции мыслей. Выключать телекран нельзя. Помимо прочего, он выполняет функцию биополитического дисциплинарного аппарата. Каждый день он проводит утреннюю гимнастику, которая служит производству послушных тел.

При телекратии на смену надзорному экрану Большого Брата приходит телевизионный экран. За людьми не следят – их развлекают. Их не подавляют, а делают зависимыми. Полиция мыслей и Министерство правды больше не нужны. Не боль и пытка, но развлечение и удовольствие становятся инструментами господства:

В романе «1984», прибавляет Хаксли, людей контролируют, причиняя боль. В «Дивном новом мире» их контролируют, доставляя наслаждение. Словом, Оруэлл опасался, что мы погибнем от того, что ненавидим. Хаксли опасался, что мы погибнем от того, что любим^20.

«Дивный новый мир» Хаксли во многих отношениях ближе нашему настоящему, чем надзорное государство Оруэлла. Он представляет паллиативное общество. В нем боль предосудительна. Интенсивные переживания подавляются. Всякое желание, каждая потребность моментально удовлетворяются. Люди одурманены развлечениями, потреблением и довольством. Жизнью правит принудительное счастье. Государство распространяет наркотик под названием «сома», который усиливает у населения чувство удовлетворенности. В «Дивном новом мире» Хаксли вместо телекрана – «ощущальные фильмы». Это всетелесное воздействие с помощью «цветозапахового орга́на» одурманивает человека. Наряду с наркотиком они применяются как инструмент господства.

Сегодня на смену телеэкрану и фокусировочному экрану приходит тачскрин. Смартфон – новый медиум подчинения. При информационном режиме люди перестают быть пассивными зрителями, которых развлекают. Все они активные передатчики. Они постоянно производят и потребляют информацию. Опьянение коммуникацией, которое теперь принимает одержимые, навязчивые формы, крепко удерживает их в состоянии новой незрелости [29]. Формула подчинения при информационном режиме гласит: мы коммуницируем до смерти.

Хабермас писал «Структурное изменение публичной сферы» (1962) во времена, когда были известны лишь электронные массмедиа. Сегодня цифровые медиа подвергают публичную сферу радикальному структурному преобразованию. Поэтому «Структурное изменение публичной сферы» Хабермаса нуждается в глубокой ревизии. В эпоху цифровых медиа публичной сфере дискурса угрожает не только развлекательный формат массмедиа, не только инфотейнмент, но прежде всего виральное распространение и умножение информации, а именно инфодемия^21. Цифровым медиа присущи центробежные силы, которые ведут к фрагментации публичной сферы. Амфитеатральная структура массмедиа уступает ризоматической структуре цифровых медиа, у которой нет никакого центра. Публичная сфера распадается до приватных пространств. Из-за этого наше внимание отвлекается от значимых общественных тем.

Нужна феноменология информации, чтобы углубить понимание инфократии и того кризиса, в который погрузилась демократия при информационном режиме. Проявления этого кризиса заметны уже на когнитивном уровне. Информация охватывает лишь незначительный отрезок настоящего. Ей не хватает временно́й стабильности, поскольку она существует благодаря «возбуждению от удивления»22. По причине своей временно́й нестабильности она фрагментирует восприятие. Она разрывает действительность, превращая ее в «нескончаемый угар настоящего»23. Нет возможности задержаться на какой-нибудь информации. Из-за этого когнитивная система пребывает в напряжении. Принудительный разгон, внутренне присущий информации, вытесняет времязатратные когнитивные практики знания, исследования и познания.

Охватывая лишь незначительный промежуток времени, информация атомизирует время. Время распадается, превращаясь в простую последовательность точек настоящего. Этим информация отличается от нарратива, порождающего темпоральную длительность. Сегодня время на всех своих уровнях распадается на части. Несущая темпоральная архитектура, которая стабилизирует восприятие, сегодня все больше разрушается. Общая краткосрочность информационного общества вредит демократии. Дискурсу присуща такая темпоральность, которая не терпит ускоренной, фрагментированной коммуникации. Он представляет собой практику, затратную с точки зрения времени.

Времязатратность свойственна и рациональности. Рациональные решения долгосрочны. Им предшествует размышление, которое выходит за рамки настоящего момента, устремляясь в прошлое и будущее. Это расширение во времени служит отличительным признаком рациональности. При информационном режиме у нас попросту нет времени на рациональное действие. Принудительность ускоряющейся коммуникации лишает нас рациональности. В условиях нехватки времени мы опираемся на интеллект. Интеллектуальное действие начинает ориентироваться на краткосрочные решения и быстрые результаты. Луман справедливо замечает: «В информационном обществе речь уже идет не о рациональном, а об интеллектуальном поведении»24.

Кроме того, сегодня дискурсивной рациональности угрожает аффективная коммуникация. Мы находимся под воздействием слишком быстро сменяющейся информации, которая нас аффектирует. Аффекты быстрее рациональности. В аффективной коммуникации верх одерживают не более убедительные аргументы, а информация с бо́льшим потенциалом возбуждения. Поэтому fake news обращают на себя больше внимания, нежели факты. Один-единственный твит, содержащий фейковую новость или вырванный из контекста фрагмент информации, может оказаться действеннее, нежели подкрепленный аргумент.

Трамп – первый твиттер-президент – раздробил свою политику на твиты. Для нее определяющим выступает не визионерство, а виральность информации. Инфократия требует успешного, инструментального действия. Оппортунизм набирает обороты. Американский математик Кэти О’Нил справедливо указывает, что Трамп и сам действует как совершенно оппортунистический алгоритм, ориентированный исключительно на реакцию публики. Не меняющиеся во времени убеждения и принципы приносятся в жертву краткосрочным эффектам власти.

Психометрия, которую еще называют психографией, – это построение профиля личности, основанное на анализе данных. Психометрическое профилирование позволяет предсказывать поведение личности лучше, чем это могут сделать люди из ее близкого круга. При достаточном объеме данных можно сгенерировать информацию даже о том, что выходит за рамки того, что мы, как нам кажется, знаем о самих себе. Смартфон – это аппарат психометрической записи, который мы снабжаем данными ежедневно, даже ежечасно. Личность его владельца может быть точно обсчитана. В своей биополитике дисциплинарный режим опирался только на демографическую информацию. Напротив, информационный режим опирается на психографическую информацию, что открывает ему доступ к психополитике.

Психометрия – идеальный инструмент психополитического политмаркетинга. Так называемый микротаргетинг использует психометрическое профилирование. Исходя из психограммы избирателя, социальные сети предлагают ему персонализированную рекламу. Влияние на поведение избирателя и потребителя производится на бессознательном уровне. Инфократия, основанная на анализе данных, подрывает демократический процесс, для которого требуется автономия и свобода воли. Британская компания, специализирующаяся на анализе данных, Cambridge Analytica хвалилась тем, что располагала психограммами всех взрослых жителей США. После победы Дональда Трампа на выборах 2016 года компания триумфально объявила:

Мы испытываем неподдельный восторг от того, что наш революционный подход к коммуникации на основе анализа данных сыграл столь важную роль в невероятной победе ныне избранного президента Дональда Трампа.

Микротаргетинг нацелен не на то, чтобы задать избирателю вопросы о политической программе той или иной партии. Напротив, человеку в манипулятивных целях показывают предвыборную рекламу, адаптированную к его психограмме. Десятки тысяч вариантов предвыборной рекламы проверяются на предмет эффективности. Психометрически оптимизированные dark ads [30] – угроза для демократии. Каждый получает свою новость, так что публичная сфера фрагментируется. Разные целевые аудитории получают разную информацию, которая нередко оказывается противоречивой. Граждане становятся нечувствительными к общественно значимым темам. Их лишают дееспособности и превращают в голосующий скот, который должен обеспечить политикам власть. Dark ads вносят свой вклад в раскол и поляризацию общества, отравляют дискурсивную атмосферу. Кроме того, они остаются невидимыми для публичной сферы. Тем самым они расшатывают основополагающий принцип демократии: самонаблюдение общества.

Сегодня каждый, у кого есть доступ в интернет, может настраивать каналы поступления информации. Цифровые информационные технологии позволяют свести издержки производства информации практически к нулю. Всего несколько легких движений руки – и можно быстро и безо всяких затрат настроить аккаунт в Twitter[31] или канал в YouTube. В эпоху массмедиа, напротив, производственные издержки информации гораздо выше. И организация новостного канала – очень затратное дело. В обществе массмедиа поэтому не существует инфраструктуры массового производства fake news. Можно согласиться, что телевидение было миром иллюзий, однако оно не было фабрикой фейковых новостей. Медиакратия, как и телекратия, основана на шоу и на развлечении, но не на фальшивых новостях и дезинформации. Лишь цифровые сети создают структурные предусловия для инфократических сбоев демократии.

Медиакратия низводит предвыборную кампанию до войны инсценировок в массмедиа. Дискурс заменяется шоу, ориентированным на публику. Телевидение, будучи главным медиа при медиакратии, функционирует как политическая трибуна. При инфократии, напротив, предвыборная кампания вырождается до информационной войны. Twitter[32] – это не медиакратическая трибуна, а инфократическая арена. Трампу не обязательно быть хорошим актером. Он ведет беспощадную информационную войну.

Информационные войны сегодня ведутся всеми мыслимыми техническими и психологическими средствами. В США и Канаде избирателей обзванивают с помощью роботов и заваливают фальшивыми новостями. Армии троллей вступают в предвыборную борьбу, целенаправленно распространяя fake news и теории заговора. Боты – автоматизированные фальшивые аккаунты в социальных сетях – выдают себя за настоящих людей и постят, твитят, лайкают и шерят. Они распространяют fake news, устраивают травлю, множат число ненавистнических комментариев. Гражданина вытесняют роботы. Они массово и с нулевыми предельными издержками фабрикуют голоса, а те влияют на настроения. Тем самым они наносят серьезный урон политическим дебатам. Они искусственно завышают число подписчиков и создают мистификацию на деле не существующей силы общественного мнения. Своими твитами и комментариями в социальных сетях они способны направлять общественное мнение в нужное русло. Исследования показывают, что достаточно небольшого количества ботов, чтобы менять настроения публики. Разумеется, они не влияют на избирателя напрямую, однако они манипулируют той атмосферой, в которой принимается решение. Избиратели подвержены их влиянию на бессознательном уровне. А если политики учитывают настроения в Сети, тогда social bots оказывают косвенное влияние и на принятие политических решений. Там, где граждане взаимодействуют с выражающими мнение роботами, там, где в политические дебаты вмешиваются агенты, чье происхождение и мотивы окутаны тьмой, там демократия находится в опасности. В предвыборной борьбе, понятой как информационная война, побеждают не убедительные аргументы, а умные алгоритмы. В инфократии с ее информационной войной нет места дискурсу.

При инфократии информация используется как оружие. Показательно, что страница известного американского праворадикального сторонника теорий заговора по имени Алекс Джонс называется Infowars. В его лице мы видим выдающегося представителя инфократии. Своими грубыми теориями заговора и fake news он завоевал миллионную аудиторию и пользуется ее доверием. В качестве «инфовоина» (Infowarrior) он выступает против политического истеблишмента. Дональд Трамп называет его одним из тех людей, благодаря которым ему удалось одержать победу в президентской гонке 2016 года. Infowars с fake news и теориями заговора – наглядный показатель того, в каком состоянии сегодня оказалась демократия: истина и правдивость больше не имеют значения. Демократия теряется в непроглядных дебрях информационных джунглей.

В предвыборной борьбе как информационной войне ключевую роль играют так называемые мемы. Мемы – это комические изображения, фотомонтаж или короткие видео, которые сопровождаются провокационными высказываниями и вирально распространяются в социальных сетях. После победы Дональда Трампа Chicago Tribune процитировала одного из пользователей сайта 4chan: «Мы и впрямь сделали президентом мем». CNN называет выборы в США 2020 года «выборами мемов» (The Meme Election). Предвыборная кампания напоминает «великую войну мемов» (The Great Meme War). Также речь идет о «мемасных боевых действиях» (Memetic Warfare).

Мемы – это медийные вирусы, которые очень быстро распространяются, размножаются и мутируют в Сети. Ядерная информация, которую можно назвать РНК мема, имплантируется в инфекционную визуальную оболочку. Основанная на мемах коммуникация, заразительная как вирус, препятствует рациональному дискурсу, так как она в первую очередь мобилизует аффект. Войны мемов указывают на то, что цифровая коммуникация все чаще отдает предпочтение визуальным образам, а не текстам. Зрительный образ быстрее текста. Ни дискурс, ни истина не являются виральными. Постепенная визуализация коммуникации разрушает демократический дискурс, поскольку образы не аргументируют и не утруждаются обосновывать.

Демократия медлительна, многоречива и скучна. А потому виральное распространение информации – инфодемия – причиняет демократическому процессу серьезный вред. Аргументы и обоснования невозможно привести, пользуясь для этого твитами или мемами, которые стремительно распространяются и размножаются. Логическая последовательность, как черта, свойственная дискурсу, чужда виральным медиа. Информация обладает собственной логикой, собственной темпоральностью, собственным достоинством по ту сторону истины и лжи. Даже fake news – это в первую очередь просто информация. Они успевают осуществить свое действие полностью еще до того, как начнется процесс верификации. Информация проносится мимо истины, а та неспособна ее догнать. Поэтому попытка победить инфодемию при помощи истины обречена на провал. Она резистентна к истине.

Конец коммуникативной деятельности

В эссе «Коллективный интеллект» теоретик медиа Пьер Леви рисует картину цифровой демократии, которая оказывается более прямой, чем сама прямая демократия. С его точки зрения, она должна разжижить застывшую представительную демократию через расширение коммуникации, через постоянную feedback [33]. Она напоминает концепт LiquidFeedback [34], программное обеспечение, которое применялось бы для формирования мнений и принятия решений внутри Пиратской партии [35], впрочем, утратившей сегодня значение:

Сегодняшняя демократия <…> находится в ситуации, когда решения должны приниматься постоянно, а оценка осуществляться непрерывно, и потому ответственный коллектив понимает, что в будущем ему придется иметь дело с последствиями собственных решений^25.

Вместо создающего дистанцию представления – присутствие и непосредственное участие. Цифровая демократия в реальном времени – это демократия присутствия. В ней смартфон становится мобильным парламентом, а дебаты ведутся круглосуточно, где бы мы ни находились. Демократия в реальном времени, о которой в самом начале эпохи цифровизации мечтали как о демократии будущего, оборачивается тотальной иллюзией. Цифровые стаи – это не ответственный и политически активный коллектив. В социальных сетях подписчики как новые подданные позволяют умным инфлюенсерам довести себя до состояния потребительского скота. Они деполитизируются. Алгоритмически обусловленный рост коммуникации в социальных медиа не является ни свободным, ни демократическим. Она создает новую форму незрелости. Смартфон как инструмент порабощения – нечто совершенно иное, чем мобильный парламент. Он ускоряет распад публичной сферы, потому что беспрестанно выставляет напоказ личное, словно мобильная витрина. Скорее уж он производит потребляющих и коммуницирующих зомби, чем зрелых граждан.

Цифровая коммуникация перенаправляет информационный поток, что разрушительно сказывается на демократическом процессе. Информации становится больше, однако она не попадает в публичное пространство. Она производится в приватных пространствах и пересылается в приватные же пространства. Поэтому Сеть не создает публичной сферы. Социальные сети усиливают подобную коммуникацию без общества. Инфлюенсеры и подписчики не образуют политической публичной сферы. Цифровые сообщества – товарная форма общества. В действительности они представляют собой commodities [36]. Они неспособны на политическое действие.

Цифровой сети не присуща амфитеатральная структура привычных массмедиа, которые собирают релевантные для всего общества темы и привлекают к ним внимание населения. Присущие ей центробежные силы дают публичной сфере распасться на мимолетные, управляемые интересами рои. Тем самым коммуникативное действие осложняется, поскольку ему требуется стабильность более просторной публичной сферы.

Наряду с проблемами, которые создает структурное преобразование публичной сферы, существуют общественные процессы, которые ответственны за кризис коммуникативной деятельности. Политическое мышление, согласно Ханне Арендт, «представительно» в том смысле, что «учитывает мнение других людей». Представление как присутствие другого при выработке собственного мнения – необходимое условие демократии как дискурсивной практики: «Я формирую мнение по тому или иному вопросу, рассматривая его с разных точек зрения, ставя перед своим мысленным взором позиции тех, кто не здесь, то есть я представляю их»26. Для демократического дискурса необходима сила воображения, которая позволяет мне, «сохраняя свою идентичность, мыслить, перенесясь туда, где меня на самом деле нет»27. Согласно Арендт, мышление, которое приводит к выработке мнения, в той степени «по-настоящему дискурсивно»28, в которой оно актуализирует позицию другого. Без актуального присутствия другого мнение не дискурсивно, не репрезентативно, а аутистично, доктринально и догматично.

Присутствие другого играет ключевую роль для коммуникативной деятельности и с точки зрения Хабермаса:

Понятие коммуникативной деятельности требует рассматривать деятелей как тех, кто говорит и слушает, кто встает в отношение к чему-нибудь в рамках объективного, социального или субъективного мира и при этом выдвигает требования, которые другими могут быть либо приняты, либо оспорены. Тогда деятели не просто высказывают напрямую свое отношение к тому или иному аспекту объективного, социального или субъективного мира, но учитывают возможность, что их оценка будет оспорена другими деятелями^29.

Напрямую и про себя — не дискурсивное движение. Оно слепо к дискурсу. Дискурс – это движение туда и обратно. Латинское слово discursus означает бегание взад и вперед. В дискурсе мы в положительном смысле освобождаемся от собственной убежденности через другого. Только голос другого сообщает моему высказыванию, моему мнению дискурсивное качество. В коммуникативном действии я должен вообразить себе возможность такой ситуации, когда мое высказывание будет поставлено под вопрос. Высказывание, совершенно лишенное вопросительного знака, не имеет дискурсивного характера.

Сегодняшний кризис коммуникативной деятельности на метауровне может быть сведен к тому, что другой схвачен как исчезающий. Исчезновение другого означает конец дискурса. Это лишает мнение коммуникативной рациональности. Изгнание другого усиливает самопропаганду, состоящую в том, чтобы с помощью своих представлений индоктринировать самого себя. Такая самоиндоктринация производит аутистические инфопузыри, затрудняющие коммуникативное действие. Сто́ит самопропаганде усилиться – и дискурсивные пространства все чаще становятся эхо-камерами, в которых я едва ли слышу кого-нибудь, кроме себя.

Дискурс требует отделять свое мнение от собственной идентичности. Люди, не обладающие такой дискурсивной способностью, судорожно цепляются за свое мнение, потому что их идентичность оказывается под угрозой. По этой причине попытки их переубедить обречены на провал. Они не слушают другого, они непослушны. Но дискурс – это практика слушания. Кризис демократии в первую очередь есть кризис слышания.

Эли Паризер считает, что именно алгоритмическая персонализация Сети вредит публичному пространству:

Фильтры нового поколения изучают то, что вам, судя по всему, нравится: ваши предшествующие действия или то, что нравится людям, похожим на вас, – и пытаются экстраполировать эти данные. Это механизмы предсказаний, постоянно уточняющие теорию о том, кто же вы на самом деле, что вы сделаете и чего захотите дальше. Вместе они творят уникальную информационную вселенную для каждого из нас – я называю этот процесс возведением «стены фильтров» – и фундаментально меняют наш подход к восприятию информации^30.

Чем больше времени я провожу в интернете, тем сильнее моя стена фильтров нагружается информацией, которая мне нравится и которая укрепляет меня в моих убеждениях. Мне показывают только такие взгляды на мир, которые конформны моим собственным. Другая информация не показывается. Тем самым стена фильтров опутывает меня крепкой «Я-петлей».

Эли Паризер считает, что персонализация в Сети угрожает самой демократии. Общественно значимые темы, которые лежат за пределами непосредственных частных интересов, с его точки зрения, образуют базис и бытийное основание демократии. Персонализация интернета ответственна за то, что наш жизненный мир и горизонт опыта становятся все у́же, ограничиваются. Поэтому она ведет к разрушению демократической публичной сферы:

За стеной фильтров публичная сфера – пространство, в котором определяются и рассматриваются общие проблемы, – становится менее релевантной^31.

Существенная слабость теории стены фильтров состоит в том, что сужение горизонта опыта в информационном обществе она объясняет исключительно алгоритмической персонализацией в Сети. Вопреки предположениям Паризера, распад публичной сферы не представляет собой чисто техническую проблему. Персонализация поисковой выдачи и ленты новостей играет лишь незначительную роль в этом разрушительном процессе. Самоиндоктринация или самопропаганда имеет место уже и в офлайне.

Постепенная атомизация и нарастающая нарциссичность общества делают нас глухими к голосу другого. Кроме того, они ведут к утрате эмпатии. Сегодня каждый – приверженец культа себя. Каждый разыгрывает и производит себя. Не алгоритмическая персонализация в Сети, а потеря другого, неспособность слышать ответственны за кризис демократии.

Дискурсивная ситуация, в которой стремятся к пониманию, имеет свои предпосылки и контекст. Она располагается в горизонте культурных самопонятностей и обычных социальных практик, который определяет коммуникативное действие дорефлексивно. Хабермас называет «жизненным миром» горизонт, образуемый взаимосогласованными моделями интерпретации. Он задает основополагающий консенсус, стабилизирующий коммуникативное действие:

Говорящий и слушающий напрямую договариваются в этом мире по какому-либо вопросу и общаются в пределах их совместной жизненной сферы; данная сфера остается для причастных к ней на заднем плане в качестве воспринимаемого интуитивно, непроблематичного и неразложимого холистического фона. Вербальная ситуация, складывающаяся вокруг той или иной темы, – это ограниченный срез того жизненного мира, в котором разворачивается и черпает ресурсы процесс понимания. Жизненный мир образует горизонт, а кроме того, предоставляет запас самоочевидных культурных образцов^32.

Нетронутый жизненный мир возможен только в сравнительно гомогенном обществе, которое разделяет схожие ценности и традиции. Уже глобализация и обусловленная ею гиперкультурализация общества^33 разрушают культурные контексты и традиционные взаимосвязи, которые связывают нас в нашей совместной жизни. Сегодня не осталось конвенционально доступных форм идентичности, имеющих дорефлексивное значение. Мы больше не заброшены [37] в жизненный мир, который воспринимался бы как самопонятный и непроблематичный. Теперь этот мир – вопрос наброска. Горизонт, ранее считавшийся нерушимым и целостным, оказался затронут процессом радикальной фрагментации. Наряду с глобализацией распад жизненного мира ускоряют цифровизация и сети. Нарастающая дефактификация и деконтекстуализация жизненного мира разрушают «холистический фон» коммуникативной деятельности. Исчезновение фактичности жизненного мира невероятно затрудняет коммуникацию, ориентированную на понимание.

В условиях дефактификации жизненного мира возникают потребности и стремления создавать такие внутрисетевые пространства, в которых невозможен общественный опыт и опыт идентичности, то есть обустраивать сетевой жизненный мир, который будет восприниматься как самопонятный и непроблематичный. Таким образом, сеть тоже становится племенной. Появление сетевых племен как рефактификация жизненного мира распространено главным образом в лагере правых, где дает о себе знать насущная потребность в идентичности. Либеральный лагерь, состоящий из космополитов, обходится без оплеменения жизненного мира. В лагере правых нарасхват даже теории заговора как доступные варианты идентичности. Цифровые племена служат источником интенсивного опыта идентичности и принадлежности. Для них информация служит ресурсом идентичности, а не знания^34. Теории заговора особенно хорошо подходят для образования племенного биотопа в сети, потому что они делают возможными размежевания и исключения, которые конститутивны для трайбализма с его политикой идентичности.

Племенное размежевание и изоляция в сети не следуют из сетевой алгоритмической персонализации. Поэтому их нельзя объяснить эффектом стены фильтров. Цифровые племена замыкаются на себе за счет того, что они самостоятельно отбирают информацию и применяют ее в целях своей политики идентичности. В отличие от того, что утверждает тезис о стене фильтров, в своих информационных пузырях они постоянно сталкиваются с ситуациями и фактами, которые противоречат их убеждениям. Однако те попросту игнорируются, потому что не сочетаются с нарративом, задающим идентичность, ведь отказ от очевидностей равноценен утрате идентичности, которой следует во что бы то ни стало избегать. Поэтому племенные коллективы с их идентичностью отклоняют любой дискурс, любой диалог. Понимание стало невозможно. Выражаемое ими мнение не дискурсивно, а священно, потому что полностью совпадает с их идентичностью, которую они не могут предать.

В коммуникативной деятельности каждый участник претендует на правоту. Если другой с ним не согласен, тогда в дело вступает дискурс. Дискурс – это коммуникативная деятельность, которая пытается добиться понимания перед лицом других притязаний на правоту. Он опирается на аргументы, с помощью которых обосновываются или отвергаются притязания на правоту. Присущая дискурсу рациональность называется коммуникативной рациональностью.

У цифровых племен, как коллективов, основанных на идентичности, притязания на правоту не дискурсивны, а абсолютны, поскольку им не свойственна коммуникативная рациональность. Последняя связана с определенными правилами. От высказываемого мнения она требует критикуемости и аргументированности:

Проявление удовлетворяет условиям рациональности, если и поскольку оно воплощает в себе погрешимое знание, и имеет тем самым отношение к объективному миру, то есть отношение к фактам, и поддается объективной оценке^35.

В постфактическом цифровом и племенном мире выражаемое мнение больше не имеет никакого отношения к фактам. Поэтому ему не нужна рациональность. Оно не критикуется и не требует обоснований. Но тот, кто соглашается с ним, получает ощущение принадлежности. Поэтому дискурс уступает место вере и исповеданию. За пределами племенной территории – все враги, другие, которых следует завоевать. Трайбализм сегодняшнего дня, который наблюдается как в правой, так и в левой политике идентичности, разделяет и поляризует общество. Он превращает идентичность в защиту или в крепость, в укрытии которой отвергается всякая инаковость. Продолжающееся оплеменение общества угрожает демократии. Оно приводит к племенной диктатуре мнения и идентичности, при которой отсутствует коммуникативная рациональность.

Коммуникация сегодня тем менее дискурсивна, чем реже принимается во внимание измерение другого. Общество распадается на непримиримые идентичности без инаковости. Вместо дискурса – война идентичностей. Таким образом общество утрачивает общность, общий смысл. Мы перестаем друг друга слышать. Слышание – это политический акт, который скрепляет людей в общность и дает им способность к дискурсу. Оно учреждает мы. Демократия – это общество слышащих. Цифровая коммуникация как коммуникация без общности разрушает политику слышания. Мы начинаем слышать только самих себя. Складывается впечатление, что тем самым коммуникативному действию положен конец.

Цифровая рациональность

Датаисты придерживаются точки зрения, что не только распад публичной сферы, но и чистый прирост информации по массе вкупе с быстрым усложнением информационного общества делают идею коммуникативной деятельности устаревшей:

Общество XXI века слишком сложно устроено, и благодаря информационным технологиям эту сложность особенно легко заметить. <…> Обрабатываемой информации стало так много, что она превосходит «ограниченную рациональность» индивида. Человеческая повседневная коммуникация настолько страдает от этого, что постулаты Арендт и Хабермаса вряд ли соответствуют реальности. <…> В сегодняшнем обществе граждане больше не верят, что существует почва, на которой могла бы развернуться общественная дискуссия. Они просто перестали исходить из того, что, будучи членами одного и того же общества, они могут принимать участие в дискуссии. Публичность как идеал, который так ценили Арендт и Хабермас, так и не возникла^36.

В условиях эрозии коммуникативной деятельности Хабермас открыто заявляет о своей растерянности:

Я не очень понимаю, как в цифровом мире мог бы выглядеть функциональный эквивалент той коммуникативной структуры всеохватной политической публичности, которая возникла в XVIII столетии, но сегодня распадается. <…> Как могут в виртуальном мире децентрированных сетей <…> сохраняться публичность и схемы коммуникации, охватывающие все население?37

Датаисты устремляются вперед и рисуют себе такую рациональность, которая совершенно обходится без коммуникативной деятельности. В big data и искусственном интеллекте они видят функциональный эквивалент распадающейся сегодня дискурсивной публичной сферы, по сравнению с которым хабермасовская теория коммуникативной деятельности выглядит устаревшей. Дискурс заменяется данными. Алгоритмическая обработка big data должна охватить все население. Датаисты утверждают даже, что искусственный интеллект слушает лучше, чем люди.

Мы можем назвать цифровой рациональностью ту ее форму, которая обходится без коммуникации и без дискурса. Она противоположна коммуникативной рациональности, которая направляет дискурс. Для коммуникативной рациональности, наряду со способностью обосновывать, оказывается важной готовность учиться. Хабермас пишет:

Ввиду своей доступности для критики, рациональные проявления могут быть также усовершенствованы: мы в состоянии исправить неудачные попытки, если удается выявить допущенные нами ошибки. Концепт обоснования тесно переплетен с концептом научения. В процессах научения аргументация тоже играет важную роль. Так, мы называем рациональным некое лицо, высказывающее обоснованные мнения и эффективно действующее в когнитивно-инструментальной сфере; однако эта рациональность остается случайной, если она не сочетается со способностью учиться на неудачах, на опровержении гипотез и крахе практических вмешательств^38.

Искусственный интеллект не обосновывает, а производит расчеты. Вместо аргументов – алгоритмы. Аргументы оттачиваются в дискурсивном процессе. Напротив, машинные алгоритмы все время оптимизируются. Тем самым они способны самостоятельно исправлять собственные ошибки. Цифровая рациональность заменяет дискурсивное научение машинным обучением (machine learning). Таким образом, алгоритмы подражают аргументам.

В датаистской перспективе дискурс – не что иное, как длительная, неэффективная форма обработки информации. В основе притязаний на правоту со стороны участников дискурса лежит недостаточно обработанная информация. По утверждениям датаистов, коммуникативная деятельность возможна лишь в условиях обозримого объема информации, поскольку ограниченный человеческий рассудок не способен перерабатывать большие массивы информации. Но цифровизация ведет к информационной пролиферации, которая выходит за рамки дискурса.

Датаисты верят, что big data и искусственный интеллект дадут нам способность окинуть все божественным всевидящим оком, которое на благо всего общества точно постигает и оптимизирует всю совокупность общественных процессов. Алекс Пентланд – директор Human Dynamics Lab в MIT и убежденный датаист – в своей книге Social Physics. How Social Networks Can Make Us Smarter пишет:

Большие данные открывают возможность рассматривать общество во всей его сложности, учитывая миллионы связей, которые люди устанавливают в ходе общения. Если бы у нас было «божественное око», всевидящий взгляд, тогда мы потенциально могли бы достичь подлинного понимания того, как функционирует общество, а затем и решить стоящие перед нами проблемы^39.

Направляемый человеческим разумом дискурс меркнет на фоне божественного взгляда big data. Тотальное цифровое знание делает дискурс ненужным. Хабермасовской теории коммуникативной деятельности датаисты противопоставляют бихевиористскую информационную теорию, которая обходится без дискурса. В картине мира датаистов нет места рационально действующему индивиду, который выдвигает притязания на правоту и аргументированно отстаивает их.

Дата-майнинг с применением больших данных и искусственного интеллекта находит оптимальное решение проблем и конфликтов общества, понятого как исчислимая социальная система, что выгодно всем его членам, поскольку они ограничены в своей способности обрабатывать информацию. Поэтому большие данные и искусственный интеллект принимают более интеллектуальные, более рациональные решения, чем человеческие индивиды с их ограниченной способностью обрабатывать большие объемы информации. С датаистской точки зрения цифровая рациональность многократно превосходит коммуникативную рациональность.

Датаисты убеждены, что человечество впервые в своей истории получило доступ к данным, которые дают ему тотальное знание об обществе. Они обещают нам мир без войн и финансовых кризисов, где распространение инфекционных заболеваний будет быстро обнаруживаться и подавляться. Пентланд пишет в 2014 году, что только данные могут предотвратить массовые смерти от пандемии гриппа. И на пути цивилизационного прогресса стоят лишь беспокойства по поводу частной сферы:

Главным препятствием на пути к этим целям служат соображения частной сферы и тот факт, что мы еще не достигли консенсуса по вопросу баланса личных и общественных ценностей. Не следует игнорировать те общественные блага, которые могла бы принести подобная сенсорная система. Следующая пандемия гриппа может унести жизни сотен миллионов людей, но мы, это очевидно, располагаем средствами предотвратить подобные катастрофы. Кроме того, мы можем не только радикально снизить энергопотребление в городах, но <…> проектировать города и пригороды таким образом, что преступность будет снижаться, а производительность и креативность – возрастать^40.

Датаистам видится общество, в котором нет политики. Если социальная система, как они аргументируют, достаточно стабильна, то есть если на всех общественных уровнях царит согласие с правящей системой, тогда оказывается ненужным политическое действие в эмфатическом смысле, которое было бы призвано достичь нового общественного состояния. Где исчезают классовые конфликты и конфликты интересов, там не нужны и партии. Там они становятся неотличимы друг от друга. Согласно датаистам, партии и идеологии имеют смысл лишь в таком обществе, которое пропитано системным неравенством, несправедливым распределением [благ] и классовыми различиями. В датаистской перспективе партийная демократия исчезнет в ближайшем будущем. На ее место придет инфократия как цифровая постдемократия. Политики заменяются экспертами и программистами, которые управляют обществом по ту сторону идеологии и независимо от интересов власти. Вместо политики – управление системой на основе данных. Важные общественные решения принимаются с опорой на большие данные и искусственный интеллект. Политический дискурс сохранится. Однако он отойдет на второй план. Всеобщее благоденствие и оптимизация социальной системы – результат прироста данных и развития интеллектуальных алгоритмов, а не дискурса и коммуникации.

Руссо, воодушевленный статистическим методом XVIII столетия, развивает арифметическую рациональность, которая обходится «без коммуникации» (aucune communication). Она противоположна коммуникативной рациональности. Руссо понимает общую волю (volonté générale) исключительно как числовую и математическую величину, которая объективно предшествует всякой коммуникативной деятельности и ею не ограничивается. Не коммуникация, но арифметическая операция, то есть алгоритм, выступает посредником общей воли. В труде «Об общественном договоре» Руссо пишет:

Часто существует немалое различие между волею всех и общей волею. Эта вторая блюдет только общие интересы; первая – интересы частные и представляет собою лишь сумму изъявлений воли частных лиц. Но отбросьте из этих изъявлений воли взаимно уничтожающиеся крайности; в результате сложения оставшихся расхождений получится общая воля^41.

Руссо явно указывает, что утверждение общей воли происходит «без коммуникации» и даже при ее полном исключении. Тот факт, что граждане вступают в коммуникацию без дискурса, – условие возможности общей воли. Всякая коммуникация искажает общую волю. Поэтому Руссо даже запрещает образование политических партий и ассоциаций, потому что они играют на «различиях». Каждому следует придерживаться собственных убеждений, крепко держаться за личное мнение, а не принимать участие в дискурсе:

Различия становятся менее многочисленными и дают менее общий результат. Наконец, когда одна из этих ассоциаций настолько велика, что берет верх над всеми остальными, в результате получится уже не сумма незначительных расхождений, но одно- единственное расхождение. Тогда нет уже больше общей воли, и мнение, которое берет верх, есть уже не что иное, как мнение частное. Важно, следовательно, дабы получить выражение именно общей воли, чтобы в Государстве не было ни одного частичного сообщества и чтобы каждый гражданин высказывал только свое собственное мнение^42.

На языке датаистов тезис Руссо звучал бы так: чем больше данных мы имеем, тем вернее опосредуемая ими общая воля. Дискурсы же, напротив, искажают результат. Тем самым Руссо оказывается первым датаистом. Его арифметическая рациональность, которая полностью отказывается от дискурса и коммуникации, напоминает цифровую рациональность. Руссоистский статистик при информационном режиме превращается в специалиста по информатике. В эпоху больших данных искусственный интеллект вычисляет всеобщую волю, то есть «общественное благо».

Коммуникативная рациональность покоится на индивидуальной автономии и свободе. Датаисты же, напротив, представители цифрового бихевиоризма, в котором отброшена идея свободного и автономно действующего индивида. Будучи бихевиористами, они придерживаются взгляда, что индивидуальное поведение поддается точному прогнозированию и управлению. Тотальное знание делает индивидуальную свободу ненужной:

[Ее] упразднение назрело давно. Автономный человек – это инструмент, используемый для объяснения того, что мы не можем объяснить иным способом. Он создан из нашего невежества, и по мере роста понимания исчезает сам материал, из которого он состоит. <…> Человеку как человеку мы с готовностью говорим «скатертью дорога». Только избавившись от него, мы обратимся к истинным причинам человеческого поведения. Только тогда удастся перейти от предположений к наблюдениям, от чудесного к естественному, от недоступного к управляемому^43.

В противоположность коммуникативной рациональности цифровая рациональность имеет своим исходным пунктом не индивида, а коллектив. С датаистской точки зрения автономно действующий индивид – это фикция:

Самое время отказаться от выдумки, будто индивид служит основой рациональности, и признать, что наша рациональность всецело определяется окружающим общественным устройством^44.

Наше поведение подводится под законы социальной физики. Датаисты считают, что между людьми, пчелами и обезьянами нет принципиального различия:

Преимущество социальной физики вытекает из того факта, что наши повседневные действия почти полностью задаются привычкой и основываются на том, что мы узнали благодаря наблюдению за поведением других людей. <…> Это значит, что мы можем наблюдать за людьми точно так же, как мы наблюдаем за обезьянами или пчелами, постигая закономерности поведения, реакций и обучения^45.

Алекс Пентланд расширяет дата-майнинг до reality-mining [38]. Люди опутаны так называемыми социометриками, которые тщательно протоколируют их поведение вплоть до телесных жестов и тем самым производят огромные объемы поведенческих данных. Майнинг реальности при помощи цифровых сенсоров делает все общество вычислимым и контролируемым:

Не пройдет и нескольких лет, как мы будем располагать поведенческими данными практически всего человечества, постоянно пополняя их. <…> И когда нам удастся построить точную визуальную модель человеческой жизни, тогда мы сможем достичь такого понимания и контроля над современным обществом, которые позволят лучше управлять сложной сетью людей и технологий^46.

Датаисты рассматривают общество как функциональный организм. От других организмов оно отличается лишь большей сложностью. Внутри общества как организма не бывает притязаний на правоту. Органы не обмениваются дискурсом. Значение имеет лишь такой обмен информацией между функциональными единицами, который повышает производительность. Политика и правительство уступают место планированию, управлению и созданию условий.

Бихевиористский подход к человеку оставляет открытым вопрос о его совместимости с основами демократии. В датаистском универсуме демократия сменяется инфократией данных, нацеленной на оптимизацию информационных обменов. Анализ данных при помощи искусственного интеллекта вытесняет дискурсивность публичной сферы, что можно считать концом демократии. Шошана Зубофф страстно выступает против датаистского представления о человеке:

И чтобы обновить демократию в ближайшие десятилетия, нам необходимо разжечь чувство возмущения и утраты по поводу того, что́ у нас пытаются отобрать. <…> На карту поставлено человеческое право на суверенитет над собственной жизнью и на авторство собственного опыта. На карту поставлены внутренний опыт, который формирует волю к воле, и общественное пространство, в котором можно действовать в соответствии с этой волей^47.

Для датаистов любой страстный призыв к свободе и демократии звучит как призрачный голос уже минувшей эпохи. Идея индивидуальной автономии и свободы человека, «воли к воле», согласно датаистам, была актуальна лишь непродолжительный период времени. Датаисты согласились бы с тезисом о смерти человека, который озвучил уже Фуко в «Словах и вещах»:

Человек, как без труда показывает археология нашей мысли, – это изобретение недавнее. И конец его, быть может, недалек. <…> тогда – можно поручиться – человек исчезнет, как исчезает лицо, начертанное на прибрежном песке^48.

Сегодня морем, волны которого стирают лицо на песке, оказывается бесконечное море данных. Человек растворяется, превращаясь в убогий набор данных.

Кризис истины

Сегодня распространение получает новый нигилизм. Винить в этом следует не то обстоятельство, что основоположения религиозной веры или традиционные ценности утрачивают былое значение. Этот ценностный нигилизм, который Ницше называл «смертью Бога» или «переоценкой всех ценностей», мы уже оставили позади. Новый нигилизм – феномен XXI века. Он принадлежит патологическим отклонениям информационного общества. Он появляется там, где мы утрачиваем веру в саму истину. В эпоху fake news, дезинформации и теорий заговора мы теряем реальность с ее фактическими истинами. Информация теперь циркулирует совершенно независимо от реальности – в пространстве гиперреальности. Утрачивается вера в фактичность. Поэтому мы живем в дефактицированном универсуме. В конце концов вместе с истинами факта исчезает и общий мир, с которым мы могли бы соотноситься в наших действиях.

Ницшеанская критика истины, несмотря на всю радикальность, не нацелена на ее уничтожение, потому что она не отрицает истину как таковую. Она лишь обнажает ее моральные истоки. Истина деконструируется, то есть реконструируется с генеалогической точки зрения. Согласно Ницше, истина – это социальный конструкт, благодаря которому возможно людское сожительство. Она сообщает ему экзистенциальный фундамент:

Влечение к истине берет начало в отчетливом понимании того, насколько мир действительности противоположен лжи и какой риск грозит человеческой жизни, если конвенциональная истина не считается безусловной. Моральное убеждение в том, что для существования человеческого общества необходима незыблемая конвенция. Если где-либо должно быть прекращено состояние войны, то началом этого процесса должно стать установление истины, т. е. общепринятого и обязывающего обозначения вещей. Лжец употребляет слова так, чтобы нереальное выглядело как реальное, т. е. он пользуется прочностью фундамента^49.

Истина препятствует тому, что противостоящие притязания на правоту окончатся bellum omnium contra omnes [39] – тотальным расколом общества. Она необходимая и сплачивающая общество конвенция.

Ницшеанская критика общества сегодня была бы еще радикальнее. Он бы заверил, что мы совершенно потеряли стремление к истине, волю к истине. Лишь целостное общество развивает стремление к истине. Истощение воли к истине и распад общества обусловливают друг друга. Кризис истины распространяется там, где общество распадается на группы и племена, между которыми нет понимания, нет обязывающего обозначения вещей. При кризисе истины утрачивается общий мир, общий язык. Истина – это социальный регулятив, регулятивная идея общества.

Новый нигилизм – симптом информационного общества. Истина – это центростремительная сила, которая сплачивает общество. Центробежные силы, внутренне присущие информации, разрушительно сказываются на сплоченности общества. Новый нигилизм рождается в недрах разрушительного процесса, при котором дискурс распадается до информации, что ведет к кризису демократии.

Новый нигилизм не говорит, что ложь выдается за истину, а истина отвергается как ложь. Суть в том, что значение утрачивает само различие между истиной и ложью. Кто осознанно лжет и противопоставляет себя истине, парадоксальным образом признает саму истину. Вранье возможно лишь там, где сохраняется различие истины и лжи. Лжец не утратил связь с истиной. Его вера в истину остается непоколебима. Лжец – не нигилист. Он не ставит под вопрос истину. Чем последовательнее его ложь, тем крепче утверждается истина.

Fake news – не ложь. Они нападают на саму фактичность. Они дефактицируют истину. Когда Дональд Трамп позволяет себе говорить все, что вздумается, он не классический лжец, намеренно искажающий порядок вещей. Скорее уж ему безразлична фактическая истина. Тот, кто слеп к фактам и не замечает реальности, с точки зрения истины страшнее лжеца.

Современный американский философ Гарри Франкфурт назвал бы Трампа bullshitter [40]. Брехун не противостоит истине. Ему совершенно безразлична истина. Однако объяснение Франкфурта, почему сегодня так много брехни, недостаточно:

Брехать неизбежно, покуда обстоятельства вынуждают человека говорить о предмете, о котором он ничего не знает. Таким образом, брехню стимулирует та ситуация, когда обязанность или возможность высказаться на некоторую тему превосходит знания говорящего о фактах, существенных для этой темы. <…> Ситуации такого рода возникают в результате широко распространенного предрассудка, что в демократическом обществе гражданский долг каждого – иметь мнение если не обо всем вообще, то по крайней мере обо всем относящемся к делам его страны^50.

Если брехню объяснять недостаточной осведомленностью по части фактов, тогда Трамп никакой не брехун. Очевидно, что Гарри Франкфурт не замечает сегодняшнего кризиса истины. Последний нельзя объяснить несоответствием между знанием и фактами или недостаточностью знаний о реальности. Кризис истины подрывает веру в факты как таковую. Мнения могут сильно разниться. Но они легитимны и «будут оставаться правомерными в той мере, в какой они уважают истину факта»51. Вместе с тем свобода мнения превращается в фарс, когда утрачивается всякая связь с фактическим положением дел и фактической истиной.

Эрозия истины началась задолго до трамповской политики fake news. В 2005 году The New York Times выбрали неологизм truthiness в качестве слова, выразившего дух времени. Truthiness отражает кризис истины. Это слово имеет тот смысл, что нечто по ощущениям истинно, но такой истине совершенно не присуща объективность, устойчивость фактического. Субъективный произвол, на котором она зиждется, уничтожает истину. В нем выражается нигилистическая установка по отношению к действительности. Он представляет собой патологическое следствие цифровизации. Он совершенно не свойственен культуре книги. Именно цифровизация ведет к эрозии фактического. Телеведущий Стивен Колбер, который ввел в оборот слово truthiness, однажды заметил: «Я не доверяю книгам. Все они о фактах, в них нет сердца». По этой мысли Трамп оказывается президентом сердца, которому не нужен рассудок. Сердце не орган демократии. Там, где политическим дискурсом владеют эмоции и аффекты, под угрозой сама демократия.

В «Истоках тоталитаризма» Ханна Арендт замечает по поводу Гитлера:

Гитлер миллионными тиражами распространял свою книжку, где утверждал: чтобы иметь успех, ложь должна быть чудовищной, то есть она не должна ограничиваться извращением отдельных фактов, оставляя нетронутой их взаимосвязь, из-за чего последняя непременно обнаружит ложь, а вместо этого должна так переврать фактичность, чтобы сумма по отдельности изолганных фактов внутри самой по себе гармоничной картины на месте подлинного мира возвела мир фиктивный^52.

Согласно Арендт, Гитлер – не обычный лжец. Он способен на такую ложь, которая своей чудовищностью и тотальностью создает новую действительность. Того, кто изобретает новую действительность, нельзя назвать лжецом в обычном смысле.

Отношения идеологии и истины, впрочем, сложнее, чем думает Арендт. Идеология наряжается истиной. Гитлер тоже вел решительную борьбу за истину. Истина как инстанция не упразднена. Гитлер насаждал свою расистскую идеологию как раз от имени истины. Его пропаганда всегда представала в свете истины. Есть истины, писал Гитлер, которые в таком большом количестве рассыпаны под ногами, что привычный мир их не замечает или по меньшей мере их не признает. Он проходит мимо них и очень удивляется, когда кто-нибудь откроет что-то такое, что всем и так было известно. У Гитлера понятие истины встречается очень часто. В основном речь идет о «хранителе высокой истины», о «вековечной истине». Он дистанцируется от «поборников лжи и клеветников» и выступает в роли вестника истины. А евреев он поносит как «мастеров лжи». Он обвиняет их в тотальной лживости. Их существование построено на «одной огромной лжи».

В тоталитарном государстве надзора Оруэлла истина как инстанция сохраняется. Оно построено на чудовищной лжи, которая выдает себя за истину. Протагонист Уинстон Смит говорит: «И если все остальные принимают ложь, навязанную партией, и все источники рассказывают одно и то же, ложь вписывается в историю и становится правдой»53. Разумеется, партия лжет, однако размах этой лжи превращает ее в истину. Кроме того, она не отказывается от истины как инстанции. Поэтому Министерство правды играет в дистопии Оруэлла ключевую роль. Оно помещается в огромной пирамидальной, мерцающе-белой постройке из бетона, терассы высятся над землей на триста метров. Это здание видно из любой точки города. В нем три тысячи комнат. Министерство правды ведает коммуникациями, досугом, воспитанием и искусством. Оно обеспечивает население газетами, фильмами, музыкой, театральными постановками и книгами. Оно выпускает даже мелкие газеты, освещающие только криминальную хронику и спортивные события, неказистые и дешевые романы, сентиментальные шлягеры. Способность к самостоятельному мышлению срезается на корню. Министерство правды располагает даже целым отделом, который занимается массовым выпуском порнографии. Порно используется как инструмент господства. Человек, пристрастившийся к порно и азартным играм, не представляет угрозы для власти.

Главная функция Министерства правды состоит в том, чтобы отрицать истины факта. Фактичность фактов упраздняется. Прошлое стирается, потому что оно постоянно приводится в соответствие с настоящим. Весь массив архивных документов непрерывно пересматривается, дабы они соответствовали актуальной линии партии. Все существующие документы доказывают правоту партии. Министерство правды практикует тотальную ложь в ее законченном виде. Оно не просто спорадически насаждает fake news. Напротив, дело в том, что оно любой ценой стремится создать фиктивную действительность. Факты искажаются и перевираются до тех пор, пока они не придут в соответствие с нарративом партии, формирующим действительность.

В Министерстве правды Уинстон занимается фальсификацией. Исторические факты, нелицеприятные для партии, он подменяет вымышленными. Переписывая газетную статью, он выдумывает человека по имени Огилви, а затем говорит самому себе: «Товарищ Огилви, никогда не живший в настоящем, теперь часть прошлого, а когда подлог забудется, он станет не менее реальным, чем Карл Великий или Юлий Цезарь»54.

Универсальное мошенничество и тотальная ложь вторгаются и в языковую сферу. Изобретается новый язык, «новояз» (Newspeak), благодаря которому тотальная ложь лишь крепнет. Словарь радикально урезан, языковые нюансы стерты с целью воспрепятствовать дифференцированному мышлению. Людей лишают способности помыслить иную действительность, иной мир, чем тот, что создает партия. В условиях тотальной лжи сам язык искажается и становится лживым. Ясные понятийные различия делаются невозможными. Вот как звучат три девиза партии: «Война есть мир. Свобода есть рабство. Незнание есть сила»55.

Fake news Трампа очень далеки от масштабной лжи, создающей новую действительность. Трамп едва ли употребляет слово «истина». Он лжет не от имени истины. Его альтернативные факты не сгущаются до рассказа, до идеологического нарратива. Им не хватает нарративной последовательности и когерентности. Трамповская политика fake news становится возможной при дезидеологизированном информационном режиме.

Ханна Арендт была убеждена, что истины факта при всей их уязвимости остаются «упрямыми», что они «странным образом» обладают «устойчивостью», которая «связана с тем, что они, как и любые результаты человеческой деятельности, – в отличие от продуктов человеческого производства – не могут быть обращены вспять»56. Упрямство и стойкость фактов ушли в прошлое.

Цифровой порядок в целом разрушает устойчивость фактического, даже устойчивость бытия, поскольку он тотализирует изготовимость. При тотальной изготовимости нет ничего, что невозможно было бы обратить вспять. Цифровизованный, то есть информатизованный, мир – противоположность всего упрямого и стойкого. В нем всему можно придавать форму, всем можно манипулировать по желанию. Цифровизация и фактичность диаметрально противоположны. Цифровизация затрудняет осознание фактического положения дел, даже осознание реальности. Тотальная изготовимость, помимо прочего, обнаруживает сущность цифровой фотографии. Аналоговая фотография свидетельствует для зрителя о бытии того, что есть. Она свидетельствует о фактичности «это было»57. Она показывает нам, что фактически дано. Так оно было или так оно обстоит – вот в чем состоит истинность фотографии. Цифровая фотография разрушает фактичность как истину. Она производит новую, несуществующую действительность за счет того, что устраняет реальность как референт.

Одной информации недостаточно, чтобы прояснить мир. После определенной критической черты она даже затемняет его. Информация вызывает у нас подозрение: дела могли бы обстоять иначе. Ей сопутствует фундаментальная недоверчивость. Чем больше разной информации нам встречается, тем сильнее недоверчивость. В информационном обществе мы утрачиваем фундаментальное доверие. Мы становимся обществом недоверия.

Информационное общество усиливает опыт контингентности. Информации недостает постоянства бытия: «Ее космология основана не на бытии, а на контингентности»58. Информация – двустороннее понятие. Она напоминает Януса. Как некогда само священное, она «имеет благодатную и ужасающую стороны». Она ведет к «парадоксальной коммуникации», поскольку «воспроизводит безопасность и неопределенность». Информация создает структурную основополагающую неопределенность. Луман пишет:

Базовая модель неопределенности принимает в каждый момент времени разные формы, однако сама амбивалентность остается той же. Быть может, это и имеется в виду, когда говорят об «информационном обществе»?59

Информация аддитивна и кумулятивна. Истина, напротив, нарративна и эксклюзивна. Информация образует нагромождения мусора. Истина, наоборот, не создает куч. Ей свойственна редкость. Она во многих отношениях противопоставлена информации. Она устраняет контингентность и неопределенность. Располагаясь на высоком нарративном уровне, она создает смыслы и позволяет ориентироваться. Информационное общество, напротив, лишено смысла. Транспарентна лишь пустота. Сегодня мы прекрасно информированы, но при этом дезориентированы. Информация не может ориентировать. Даже старательная проверка фактов не способна дать истину, поскольку она в большей степени относится к правильности или корректности информации. В конечном счете истина – это обещание, как об этом сказано в Библии: «Я есмь путь и истина и жизнь»60.

Даже дискурсивная истина в смысле Хабермаса имеет телеологическое измерение. Она представляет собой «обещание стремиться к разумному согласию относительно сказанного»61. Как «ход аргументации»62, дискурс определяет содержание высказываний с точки зрения истины. Идея истины измеряется тем, могут ли притязания высказываний на достоверность разрешиться дискурсивно. Это значит: высказывания должны выдерживать контраргументы и быть признаны всеми потенциальными участниками дискурса. Дискурсивная истина как взаимопонимание и консенсус способствует сплочению общества. Она делает общество стабильным, поскольку устраняет контингентность и амбивалентность.

Кризис истины всегда равнозначен кризису общества. Без истины общество распадается изнутри. И тогда оно скрепляется лишь внешними, инструментальными, экономическими отношениями. Так, взаимные оценки, рейтинги и отзывы, которые сегодня повсеместно практикуются, вредят человеческим отношениям, поскольку подвергают их тотальной коммерциализации. Любые человеческие ценности сегодня переходят в экономическую и коммерческую плоскость. Общество и культура отовариваются. Товар подменяет собой истину.

Информация или данные сами по себе не проясняют мир. Их сущность в транспарентности. Свет и тьма не относятся к свойствам информации. Они возникают в нарративном пространстве, наряду с хорошим и плохим, истиной и ложью. Истина в эмфатическом смысле имеет нарративный характер. Из-за этого она утрачивает почти всякое значение в информационном обществе, где нет нарративов.

Крах больших нарративов, начало которому было положено постмодерном, достигает завершенной формы в информационном обществе. Рассказы распадаются и превращаются в информацию. Информация – фигура, противоположная рассказу. Big data противоположна большому нарративу. Big data ни о чем не рассказывает. Во французском языке «цифровой» – это numérique. Цифровое и нарративное, вычислимое и рассказываемое принадлежат фундаментально различным порядкам. Теории заговора процветают в ситуации кризиса. Сегодня мы находимся в состоянии не только экономического или вызванного пандемией, но и нарративного кризиса. Благодаря рассказу появляется смысл и идентичность. Поэтому нарративный кризис ведет к смысловой пустоте, кризису идентичности и дезориентированности. И тогда на помощь приходят теории заговора как микрорассказы. Их подхватывают, потому что в них можно почерпнуть идентичность и смысл. Вот почему они прежде всего распространяются в лагере правых, для которых характерна особенно острая потребность в идентичности.

Теории заговора устойчивы перед любой проверкой фактами, потому что они представляют собой рассказы, которые, несмотря на свой выдуманный характер, могут выступать основой восприятия действительности. Они поэтому представляют собой фактуальные рассказы. В них выдуманность превращается в фактичность. Решающее значение имеет не фактичность как фактичность истинного положения дел, а нарративная когерентность, благодаря которой в них можно поверить. Изнутри теории заговора, понятой как рассказ, исчезает контингентность. Своими рассказами теории заговора упраздняют контингентность и сложность, особенно обременительные во времена кризиса. В пандемический кризис голые цифры – «количество случаев», «заболеваемость» – усиливают фундаментальную неуверенность, ведь они ничего не проясняют. Простой расчет рождает потребность в рассказе. Поэтому пандемический кризис – благодатная почва для теорий заговора. Своей способностью прояснять все вокруг, а может, и лгать обо всем вокруг, они разом устраняют тягостное чувство неуверенности и неопределенности.

Демократия несовместима с новым нигилизмом. Она требует языка истины. Лишь инфократия может обойтись без истины. В своем докладе незадолго до смерти Фуко обращается к «мужеству говорить истину» (parrhesia [41]), словно предчувствуя грядущий кризис истины, из-за которого мы утрачиваем волю к истине. «Истинная демократия» (Фуко ссылается на греческого историка Полибия) покоится на двух принципах – isegoria и parrhesia. Isegoria означает, что каждый гражданин имеет право высказываться свободно. Parrhesia, правдивая речь, предполагает isegoria, однако она идет дальше конституционного права брать слово. Она позволяет некоторым индивидам говорить, «что они думают, что считают истиной»63. Поэтому parrhesia обязывает тех, кто занимается политикой, говорить истину, заботиться об обществе, пользоваться «разумной, правдивой речью»64. Тот, кто храбро берет слово, несмотря на все связанные с этим риски, практикует parrhesia. Parrhesia учреждает общество. Она существенно важна для демократии. Истинная речь – подлинно политическое действие. Демократия жизнеспособна, покуда практикуется parrhesia:

Во-первых, я думаю, нужно вспомнить, что эта parrhesia <…> изначально сущностно связана с демократией. Можно сказать, что существует своего рода взаимозависимость <…>. Чтобы была демократия, нужна parrhesia. И наоборот, <…> parrhesia есть одна из характерных черт демократии. Это одно из внутренних измерений демократии^65.

Parrhesia как мужество истины, «храбрость» – это политическое действие par excellence. Поэтому подлинной демократии внутренне присуще нечто героическое. Ей нужны люди, готовые высказывать истину, несмотря на все сопутствующие риски. Так называемая свобода мнения относится только к isegoria. Лишь свобода [устремленная] к истине создает подлинную демократию. Без нее демократия начинает напоминать инфократию.

Кроме того, политика – это игра власти. Слово dynasteia означает «осуществление власти или деятельность, посредством которой правят при демократии»66. Dynasteia при демократии, однако, не слепа. Она не самоцель. Игра власти должна разворачиваться в рамках parrhesia. Parrhesia ограничивает ее собою и вмещает ее в себя. Там, где игра власти обретает самостоятельное значение, демократия оказывается в опасности. Дональд Трамп воплощает политическую власть, которая утратила всякую связь с parrhesia. Будучи оппортунистом, он ориентируется исключительно на обретение власти. Fake news используются как инструмент в борьбе за власть.

Сегодня parrhesia вырождается до доступной каждому свободы говорить все, что вздумается, все, что нравится или может дать какое-нибудь преимущество. Платоновская критика демократии нацелена именно на такую форму parrhesia. У Платона демократия в конце концов создает «государство, полное свободы и вольной речи (eleutheria и parrhesia), государство неоднородное и разобщенное, где каждый выражает свое мнение, следует собственным решениям и управляется как хочет»67. Демократия находится сегодня именно в этом состоянии. Каждый может говорить все, что вздумается. Тем самым под угрозу ставится само единство общества.

Parrhesia как произволу мнения Платон противопоставляет правильную, храбрую parrhesia. Паресиаст отличается от всех тех ораторов и политиков, которые стремятся льстить народу. Говорить истину небезопасно. Уже Сократ воплощает храбрую parrhesia. Его речь служит исключительно попечению об истине. Говорить правду – его миссия, от которой он не отказывается и перед лицом смерти. Она совпадает с его бытием философа. При этом он берет на себя риск поплатиться жизнью. Фуко подчеркивает, что Сократ играет роль паресиаста:

Перед нами пример, показывающий, что при демократии тот, кто желает говорить правду ради справедливости и закона, рискует жизнью. <…> Это верно, что parrhesia опасна, но верно также и то, что Сократ имел мужество пойти на этот риск^68.

Сегодня философия распростилась с правдивой речью, с заботой об истине. Если Фуко называет философию «разновидностью радикальной журналистики»69, а самого себя считает «журналистом», тогда он и на себя, и на нее возлагает обязательство правдивой речи. Философия – это правдивая речь. Согласно Фуко, философы должны без стеснения заниматься «настоящим». Они практикуют parrhesia в отношении всего, что происходит сегодня. Когда Гегель видит задачу философии в том, чтобы мыслью запечатлеть время, он и самого себя понимает как журналиста. Забота о сегодняшнем дне как забота об истине в конечном счете важна для будущего:

Я полагаю, что именно мы (философы) создаем будущее. Будущее – это то, как мы реагируем на происходящее; то, как мы превращаем нечто подвижное и сомнительное в истину^70.

Сегодняшняя философия полностью утратила связь с истиной. Она отворачивается от настоящего. А потому у нее нет будущего.

Платон воплощает режим истины. В его мифе о пещере одному из узников удается выбраться наружу. Освободившийся бросает взгляд на свет истины и возвращается в пещеру, чтобы рассказать остальным узникам об истинной действительности. Он выступает паресиастом, философом. Однако другие узники не верят ему и пытаются его убить. Рассказ о пещере завершается такими словами:

…а кто принялся бы освобождать узников, чтобы повести их ввысь, того разве они не убили бы, попадись он им в руки? Непременно убили бы^71.

Сегодня мы узники цифровой пещеры, хотя мним себя свободными. Мы прикованы к цифровому экрану. Узники платоновской пещеры одурманены мифически-нарративными образами. Цифровая пещера, напротив, делает нас узниками информации. Свет истины окончательно угас. И у информационной пещеры нет никакого вне. Сильный информационный шум размывает контуры бытия. Истине свойственна иная временность, нежели информации. Если информация покрывает очень узкий отрезок настоящего, то истину отличает длительность. Поэтому она делает жизнь стабильной. Ханна Арендт подчеркивает экзистенциальное значение истины. Истина дает нам опору [Halt]. Она «земля, на которой мы стоим, и небо, распростершееся над нами»72. Земля и небо относятся к территориальному порядку. Согласно Арендт, истина обладает бытийной устойчивостью. В цифровом порядке на ее место приходит текучесть информации. Сегодня нам приходится мириться с информацией. Эпоха истины очевидным образом прошла. Информационный режим вытеснил режим истины.

В тоталитарном государстве, основанном на тотальной лжи, правдивая речь – это революционный акт. Храбрость говорить правду отличает паресиастов. Напротив, в постфактическом информационном обществе пафос истины совершенно растворяется в пустоте. Он теряется в шуме информационного потока. Истина распадается до информационной пыли, которую развеивает цифровой ветер. Вскоре мы поймем, что она была кратким эпизодом.

Примечания

1. Michel Foucault, Überwachen und Strafen. Die Geburt des Gefängnisses, Frankfurt/M 1977, S. 173 [Фуко М. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы. М.: Ad Marginem, 1999. С. 198].

2. Ebd., S. 174 f [Там же. С. 199].

3. Ebd., S. 304 [Там же. С. 347].

4. Michel Foucault, Die Geburt der Sozialmedizin, in: Schriften in vier Bänden, Bd. 3, Frankfurt/M 2003, S. 272–297, hier: S. 275.

5. Foucault, Überwachen und Strafen, a. a. O., S. 279 [Фуко М. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы. М.: Ad Marginem, 1999. С. 318].

6. Ebd., S. 241 [Там же. С. 294].

7. Ebd., S. 258 [Там же. С. 294].

8. Vilém Flusser, Dinge und Undinge. Phänomenologische Skizzen, München 1993, S. 87.

9. Hannah Arendt, Elemente und Ursprünge totaler Herrschaft, München 2006, S. 964 [Ханна Арендт. Истоки тоталитаризма. М.: ЦентрКом, 1996. С. 611].

10. Marshall McLuhan, Wohin steuert die Welt? Massenmedien und Gesellschaftsstruktur, Wien u. a. 1978, S. 174.

11. Walter Benjamin, Das Kunstwerk im Zeitalter seiner technischen Reproduzierbarkeit, Frankfurt/M 1963, S. 36 [Беньямин В. Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости. М.: Медиум, 1996. С. 71].

12. Christian Linder, Der Bahnhof von Finnentrop. Eine Reise ins Carl Schmitt Land, Berlin 2008, S. 423.

13. Jürgen Habermas, Strukturwandel der Öffentlichkeit. Untersuchungen zu einer Kategorie der bürgerlichen Gesellschaft, Frankfurt/M 1990, S. 13 [Хабермас Ю. Структурное изменение публичной сферы. Исследования относительно категории буржуазного общества. М.: Весь Мир, 2016. С. 11].

14. Neil Postman, Wir amüsieren uns zu Tode. Urteilsbildung im Zeitalter der Unterhaltungsindustrie, Frankfurt/M 1988, S. 68.

15. Habermas, Strukturwandel der Öffentlichkeit, a. a. O., S. 261 [Хабермас Ю. Структурное изменение публичной сферы: Исследования относительно категории буржуазного общества. М.: Весь Мир, 2016. С. 241–242].

16. Postman, Wir amüsieren uns zu Tode, a. a. O., S. 2.

17. Habermas, Strukturwandel der Öffentlichkeit, a. a. O., S. 260 [Хабермас Ю. Структурное изменение публичной сферы: Исследования относительно категории буржуазного общества. М.: Весь Мир, 2016. С. 241].

18. Postman, Wir amüsieren uns zu Tode, a. a. O., S. 138 f.

19. Ebd., S. 139.

20. Ebd., S. 8.

21. Уже в середине февраля 2020 года глава ВОЗ Тедрос Аданом Гебреисус заметил: «Мы боремся не только с пандемией – мы противостоим инфодемии».

22. Niklas Luhmann, Entscheidungen in der «Informationsgesellschaft», {www.fen.ch/texte/gast_luh mann_informationsgesellschaft.htm}, letzter Zugriff 13. Juni 2021.

23. Robert Feustel, Am Anfang war die Information. Digitalisierung als Religion, Berlin 2018, S. 150.

24. Luhmann, Entscheidungen in der «Informationsgesellschaft», a. a. O.

25. Pierre Lévy, Die kollektive Intelligenz. Für eine Anthropologie des Cyberspace, Köln 1998, S. 91.

26. Hannah Arendt, Wahrheit und Politik, in: Zwischen Vergangenheit und Zukunft. Übungen im politischen Denken I, München 2000, S. 327–370, hier: S. 342 [Арендт Х. Между прошлым и будущим. Восемь упражнений в политической мысли. М.: Изд-во Института Гайдара, 2014. С. 356].

27. Ebd. [Там же].

28. Ebd., S. 343 [Там же. С. 367].

29. Jürgen Habermas, Vorstudien und Ergänzungen zur Theorie des kommunikativen Handelns, Frankfurt/M 1984, S. 588, Hervorhebung von B. Han.

30. Eli Pariser, Filter Bubble, Wie wir im Internet entmündigt werden, München 2012, S. 17 [Паризер Э. За стеной фильтров. Что Интернет скрывает от вас? М.: Альпина Бизнес Букс, 2012. С. 19].

31. Ebd., S. 156 [Там же. С. 162].

32. Jürgen Habermas, Der philosophische Diskurs der Moderne. Zwölf Vorlesungen, Frankfurt/M 1985, S. 348 [Хабермас Ю. Философский дискурс о модерне. М.: Весь Мир, 2008. С. 309 – перевод изменен].

33. См. Byung-Chul Han, Hyperkulturalität, Kultur und Globalisierung, Berlin 2005.

34. Michael Seemann, Digitaler Tribalismus und Fake News, {https://ctrl-verlust.net/DigitalerTribalismus UndFakeNews.pdf}, letzter Zugriff 13. Juni 2021.

35. Jürgen Habermas, Theorie des kommunikativen Handelns, Erster Band, Frankfurt/M 1988, S. 27 [Хабермас Ю. Теория коммуникативной деятельности: В 2-х тт. М.: Весь Мир, 2022. С. 33].

36. Hiroki Azuma, General Will 2.0. Rousseau, Freud, Google, New York 2014, S. 68 f.

37. Jürgen Habermas, Moralischer Universalismus in Zeiten politischer Regression. Jürgen Habermas im Gespräch über die Gegenwart und sein Lebenswerk, in: Leviathan (48, 1.2020), S. 7–28, hier: 27.

38. Habermas, Theorie des kommunikativen Handelns, Erster Band, a. a. O., S. 38 f [Хабермас Ю. Теория коммуникативной деятельности: В 2 тт. М.: Весь Мир, 2022. С. 42].

39. Alex Pentland, Social Physics. How Good Ideas Spread – The Lessons from a New Science, New York 2014, S. 11.

40. Ebd., S. 153.

41. Jean-Jacques Rousseau, Der Gesellschaftsvertrag, übersetzt von H. Denhardt und W. Bahner, Leipzig 1981, S. 61 [Руссо Ж.-Ж. Об общественном договоре. М.: КАНОН-пресс, Кучково поле, 1998. С. 219].

42. Ebd. [Там же].

43. B. F. Skinner, Jenseits von Freiheit und Würde, Reinbek 1973, S. 205 f [Скиннер Б. Ф. По ту сторону свободы и достоинства. М.: Эксмо, 2023. С. 234].

44. Alex Pentland, The death of individuality: What really governs your actions? in: New Scientist, Volume 222 (2014), S. 30–31, hier: S. 31.

45. Pentland, Social Physics, a. a. O., S. 190.

46. Ebd., S. 12.

47. Shoshana Zuboff, Das Zeitalter des Überwachungskapitalismus, Frankfurt/M 2018, S. 595 [Зубофф Ш. Эпоха надзорного капитализма. Битва за человеческое будущее на новых рубежах власти. М.: Издательство Института Гайдара, 2022. C. 672].

48. Michel Foucault, Die Ordnung der Dinge. Eine Archäologie der Humanwissenschaften, Frankfurt/M 1974, S. 462 [Фуко М. Слова и вещи. СПб.: A-cad, 1994. С. 404].

49. Friedrich Nietzsche, Nachgelassene Fragmente 1869–1874, Kritische Studienausgabe, hrsg. von G. Colli und M. Montinari, Berlin/New York 1980, Band 7, S. 492 [Ницше Ф. Полное собрание сочинений в 13 томах. Т. 7. Черновики и наброски 1869–1873 гг. / пер. с немецкого А. И. Жеребина. М.: Культурная революция, 2007. С. 444].

50. Harry G. Frankfurt, Bullshit, Frankfurt/M 2006, S. 70 f [Франкфурт Г. Г. О брехне. Логико-философское исследование. М.: Европа, 2008. С. 105].

51. Arendt, Wahrheit und Politik, a. a. O., S. 339 [Арендт Х. Между прошлым и будущим. Восемь упражнений в политической мысли. М.: Изд-во Института Гайдара, 2014. С. 351].

52. Arendt, Elemente und Ursprünge totaler Herrschaft, a. a. O., S. 909 f [Арендт Х. Истоки тоталитаризма. М.: ЦентрКом, 1996. С. 570].

53. George Orwell, 1984, übersetzt von Michael Walter, Frankfurt/M 1984, S. 39 [Оруэлл Дж., 1984 / Пер. с англ. Л. Бершидского. М.: Альпина Паблишер, 2022. С. 42].

54. Ebd., S. 52 [Там же. С. 55].

55. Ebd., S. 9 [Там же. С. 11].

56. Arendt, Wahrheit und Politik, a. a. O., S. 363 [Арендт Х. Между прошлым и будущим. Восемь упражнений в политической мысли. М.: Изд-во Института Гайдара, 2014. С. 382. Перевод изменен].

57. Roland Barthes, Die helle Kammer, Frankfurt/M 1985, S. 90 [Барт Р. Camera lucida. Комментарий к фотографии / Пер. с фр., послесл. и коммент. Михаила Рыклина. М.: ООО «Ад Маргинем Пресс», 2011. С. 134].

58. Luhmann, Entscheidungen in der «Informationsgesellschaft», a. a. O.

59. Ebd.

60. Johannes 14,6 [Иоанн, 14:6].

61. Jürgen Habermas, Wahrheitstheorien, in: Vorstudien und Ergänzungen zur Theorie des kommunikativen Handelns, Frankfurt/M 1984, S. 127–182, hier, S. 137.

62. Ebd., S. 136.

63. Michel Foucault, Die Regierung des Selbst und der anderen. Vorlesungen am Collège de France 1982/83, Frankfurt/M 2009, S. 205 [Фуко М. Управление собой и другими. Курс лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1982–1983 учебном году / Пер. с фр. А. В. Дьякова. СПб.: Наука, 2011. С. 170].

64. Ebd., S. 204 [Там же. C. 169].

65. Ebd., S. 201 f [Там же. С. 167].

66. Ebd., S. 206 [Там же. С. 171].

67. Michel Foucault, Der Mut zur Wahrheit. Die Regierung des Selbst und der anderen II. Vorlesung am Collège de France 1983/84, Berlin 2010, S. 58 [Фуко М. Мужество истины. Управление собой и другими II. Курс лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1983–1984 учебном году / Пер. с фр. А. В. Дьякова. СПб.: Наука, 2014. С. 46].

68. Ebd., S. 109 [Там же. С. 87].

69. Michel Foucault, Schrift en in vier Bänden. Dits et Ecrits, Band II, 1970–1975, Franktfurt/M 2002, S. 541.

70. Ebd.

71. Platon, Politia, 517a [Платон. Государство. Кн. 7, 517а].

72. Arendt, Wahrheit und Politik, a. a. O., S. 370 [Арендт Х. Между прошлым и будущим. Восемь упражнений в политической мысли. М.: Изд-во Института Гайдара, 2014. С. 389].

Сноски

1

Павлов А. Общество усталости против общества выгорания // Хан Б.-Ч. Общество усталости. Негативный опыт в эпоху чрезмерного позитива. М.: Издательство АСТ, 2023. С. 7–28.

2

Byung-Chul Han. In the Swarm: Digital Prospects. Cambridge, MA: MIT Press, 2017.

3

На рус. яз. см.: Хан Б.-Ч. Прозрачное общество. М.: Логос, 2014; Хан Б.-Ч. Агония Эроса. Любовь и желание в нарциссическом обществе. М.: Издательство АСТ, 2023.

4

Byung-Chul Han. Digitale Rationalität und das Ende des kommunikativen Handelns. Berlin: Matthes & Seitz, 2013.

5

Knepper S., Stoneman E., Wyllie R. Byung-Chul Han: A Critical Introduction. Cambridge and Medford, MA: Polity Press, 2024. Р. 66.

6

См.: Byung-Chul Han. What Is Power? trans. D. Steuer. Cambridge and Medford, MA: Polity Press, 2019.

7

См.: Byung-Chul Han. Psychopolitics: Neoliberalism and New Technologies of Power. London: Verso, 2017; Byung-Chul Han. The Expulsion of the Other: Society, Perception and Communication Today. Cambridge and Medford, MA: Polity Press, 2018; Byung-Chul Han. Non-Things: Upheaval in the Lifeworld. Cambridge and Medford, MA: Polity Press, 2022; Byung-Chul Han. Infocracy: Digitization and the Crisis of Democracy. Cambridge and Medford, MA: Polity Press, 2022.

8

Byung-Chul Han. Digitale Rationalität und das Ende des kommunikativen Handelns. Berlin: Matthes & Seitz, 2013.

9

Knepper S., Stoneman E., Wyllie R. Byung-Chul Han: A Critical Introduction. Cambridge and Medford, MA: Polity Press, 2024. Р. 67.

10

Наст. изд. С. 36.

11

Зубофф Ш. Эпоха надзорного капитализма. Битва за человеческое будущее на новых рубежах власти. М.: Издательство Института Гайдара, 2022.

12

Павлов А. Социально-философский нарратив Бён-Чхоль Хана // Хан Б.-Ч. Кризис повествования. Как неолиберализм превратил нарративы в сторителлинг. М.: Издательство АСТ, 2023.

13

Иллуз Е., Кабанас Э. Фабрика счастливых граждан: как индустрия счастья контролирует нашу жизнь. М.: Издательство АСТ, 2023.

14

Cabanas E., Illouz E. Happycratie: Comment l’industrie du bonheur a pris le contrôle de nos vies. Paris: Premier Parralèle, 2018.

15

Postman N. Amusing Ourselves to Death: Dis- course in the age of show business. New York: Penguin, 2006.

16

Strate L. Amazing ourselves to death: Neil Post-man’s brave new world revisited. New York: Peter Lang Publishing, 2014.

17

Byung-Chul Han. The Palliative Society. Pain Today. Cambridge and Medford, MA: Polity Press, 2021.

18

Наст. изд. С. 60.

19

Наст. изд. С. 61.

20

Паризер Э. За стеной фильтров. Что Интернет скрывает от вас? М.: Альпина Бизнес Букс, 2012.

21

Хан Б.-Ч. Кризис повествования. Как неолиберализм превратил нарративы в сторителлинг. М.: Издательство АСТ, 2023.

22

Наст. изд. С. 114.

23

В немецкоязычной историографии термином Vormoderne обозначается период между Античностью и современностью (Moderne). Отсчет современной эпохи ведется примерно с 1800 года. – Здесь и далее в постраничных сносках примечания переводчика, если не указано иное. Примечания автора – в концевых сносках. – Прим. пер.

24

«Большой Брат следит за тобой» (англ.).

25

Arcanum (лат.) – «тайное», «секретное», «скрытое». Знание, которое хранилось в строжайшей тайне от непосвященных. Изначально этот термин использовался римскими жрецами.

26

Принадлежит компании Meta, которая признана экстремистской организацией в России.

27

В немецком Handlung («действие») корень – слово Hand («рука»). Пальцы не способны на действие, для которого нужна вся рука целиком.

28

«Большие данные» (англ.).

29

Отсылка к знаменитому определению Просвещения, сформулированному И. Кантом в 1784 году. Он понимает Просвещение как выход человека из состояния незрелости, в котором тот неспособен руководствоваться собственным разумом и полагается на других.

30

«Темная реклама» (англ.).

31

Ныне «X», заблокированная в России социальная сеть. – Прим. ред.

32

Ныне «X», заблокированная в России социальная сеть. – Прим. ред.

33

Обратная связь (англ.).

34

«Текучая обратная связь» (англ.). Название свободного и открытого ПО, распространяемого под лицензией MIT.

35

Немецкая политическая партия.

36

Товары (англ.).

37

Термин Мартина Хайдеггера.

38

Майнинг реальности (англ.).

39

Война всех против всех (лат.).

40

«Брехун», «несущий чушь», «пустослов» (англ.).

41

В русском переводе используются parrêsia, isêgoria и dunasteia. Здесь при цитировании для сохранения единообразия мы приводим написание, которым пользуются в оригинальных изданиях Бён-Чхоль Хан и Мишель Фуко.

Content

Бён-Чхоль Хан
Инфократия. Истина и свобода в цифровую эпоху

Коммуницировать до смерти

Информационный режим

Инфократия

Конец коммуникативной деятельности

Цифровая рациональность

Кризис истины

Примечания

Сноски