Марина Болдова

Мнимая власть безумия

© Болдова М., 2025

© ООО «Издательство «АСТ», 2025

На широкой кровати гостиничного номера, едва прикрытый шелковым покрывалом, лежал обнаженный мужчина. Он знал, что ровно в одиннадцать бесшумно откроется дверь, и войдет она. Из-за этой женщины, из-за их коротких, безумно страстных и опасных свиданий он отказался от многого. Да что там – от всего, к чему привык. Он обожал дочь, любил жену, почитал мать… и страдал, когда долго не видел любовницу.

Да, любовница ли она? Земная ли женщина? Или посланник дьявола, наркотик для слабеющей с возрастом плоти, дающий блаженство, сравнимое лишь с мучительным и сладостным безумием. При полной потере реального времени – как долго продолжается их сексуальный контакт, он не представлял. Собственно, само соитие длится мгновение, но до него женщина медленно, дразня, словно издеваясь, берет и отпускает его душу и плоть. Каждый раз, когда она бросает его в бездну, он ждет, что все, вот сейчас… но она легко отталкивает его от себя. Он стонет от разочарования, чуть не плача. Готовый молить, унижаться. Но она с усмешкой отворачивается. Но лишь для того, чтобы уже через несколько секунд легким прикосновением кончиков пальцев вернуть его себе во власть.

Он никогда не знает, сколько еще будет таких маленьких смертей и возрождений, прежде чем окончательно отключится его разум, а женщина, нежно погладив его влажно разгоряченное тело, ускользнет с их ложа любви. Сразу же после мягкого щелчка дверного замка он погрузится в глубокий сон. Проснется заново рожденным, ничуть не сомневаясь, что, отдавая себя, она наполняет его душу блаженной энергией, а тело – силой.

Да, она дорого ему обходится. Каждый раз, когда он покупает ей в подарок очередной ювелирный шедевр, сердце истинного француза трепещет – не от жадности, нет, но от врожденной бережливости. Он вынужден тратить наследство, оставленное отцом – давно проданы виноградники, принадлежавшие многим поколениям их рода.

Но он не сможет жить без этой сумасшедшей женщины, просто умрет. Тихо скончается от тоски по ней.

Каждый раз, сидя в самолете, летящем в чуждую ему, непонятно странную и варварскую страну, он думает о том, что эта женщина не могла родиться нигде больше. Только если на другой планете…

Мужчина замер – шагов по коридору слышно не было, но то, что любовница за дверью, почувствовал остро. Тело обдало жаром, но пальцы рук и ног мгновенно заледенели. Это было предвкушение игры, где полной властью обладает лишь партнерша. Он никогда не знает, какой образ она выберет: школьницы с бантами в золотистых волосах или прокурора в мантии – за столько лет их не таких частых, как хотелось бы ему, встреч, повторений не было.

Мужчина с напряжением смотрел на дверь, которая открывалась медленно, буквально по сантиметрам. Затем, прикрыв веки, ждал едва слышимого щелчка замка…

Наконец он открыл глаза. И не смог скрыть удивленного возгласа – настолько нелепо в костюме химзащиты выглядела она. Он даже нервно рассмеялся, пытаясь скрыть разочарование.

– У меня сегодня очень мало времени, дорогой, – как ему показалось, с угрозой произнесла любовница. Голос был с глухой хрипотцой, возможно, она простудилась? Или болезнь еще серьезнее? Тогда зачем все это…

– Не волнуйся, я не больна. Расслабься. Сегодня я не буду тебя мучить, конец наступит очень быстро.

Он лишь успел заметить блеск лезвия ножа, как после пришла острая боль. Потом еще вспышка и еще, до тех пор, пока не отключилось сознание.

Глава 1

– Алиса, который час? – прежде чем задать вопрос, Кира Владимировна повернулась к незатейливо выглядевшему устройству, которому едва нашлось место на небольшом туалетном столике. Рядом со старинной лампой, часами в стиле барокко и шкатулкой чеканного серебра этот небольшой серый цилиндр смотрелся неуместно.

Кира Владимировна вздохнула. Сколько ни убеждала ее внучка, что не стоит отрываться от своего занятия и смотреть на «собеседницу», мол, та и так прекрасно слышит голос, Кира Владимировна никак не могла привыкнуть, что ее вежливость «Алиса» не оценит.

– Бог мой, Кира, «Алиса» – не человек! – уже с нескрываемой досадой в очередной раз делает замечание Соланж, округляя глаза.

– Детка, я привыкну, – смиренно отвечает Кира Владимировна. При этом она невольно бросает виноватый взгляд на «Алису».

Более того, с тех пор как Соланж подарила ей это современное интеллектуальное чудо, Кира Владимировна ни на минуту не чувствует себя в одиночестве. И уж совершенно определенно можно было бы признаться, что она испытывает некий дискомфорт от одного лишь присутствия постороннего разума в ее комнате. Но как раз признаться в этом Кира Владимировна не может – имея высшее экономическое образование, жаловаться на электронное устройство, черпающее знания из Всемирной паутины, было бы форменной нелепостью.

– Десять часов двенадцать минут, – ответил приятный женский голос.

– Алиса, благодарю, – машинально произнесла Кира Владимировна, встала с кресла, взяла мобильный и направилась к выходу: даже говорить по телефону при «Алисе» она не могла.

– Всегда рада помочь, – донеслось вслед.

Кира Владимировна плотно закрыла за собой дверь в спальню, облегченно вздохнула и, отойдя на несколько шагов, позвонила внучке.

«Абонент не отвечает», – в который раз за сегодняшнее утро произнес еще один приятный женский голос.

«Это черт знает что такое!» – разозлилась Кира Владимировна, точно не зная на кого – то ли на внучку, которую носит где-то со вчерашнего вечера, то ли на дочь Полину, которая, оставив Соланж с ней, вдруг собрала вещи и вернулась к мужу-французу Филиппу Лафару, а спустя неделю после отъезда перестала выходить на связь. Кира Владимировна могла бы обеспокоиться, но, зная Полину, надеялась, что и на этот раз дочь не звонит потому, что у нее «все хорошо».

Эта фраза в их общении на самом деле означала одно – «даже если что и… я сама справляюсь, мама, не лезь», потому что все хорошо у Полины быть не могло. Дочь Киры Владимировны была пессимисткой, у которой всегда к хорошему было припасено «но».

«Какой чудесный насыщенный цвет!» – с восхищением восклицает Поля, беря в руки подаренный Кирой Владимировной шифоновый шарфик. И тут же с озабоченностью добавляет: «Тебе не кажется, он дает синюшный отблеск на лицо? Нет, пожалуй, не мое… Но спасибо, мамочка!»

Виноватая улыбка, мелькнув, исчезает, дочь, оставив подарок, быстро меняет тему разговора. Или же, легко прикоснувшись губами к щеке матери, уходит прочь.

Кира Владимировна старается обиду давить в зародыше – дочь ее, плоть от плоти, внешне похожа очень, но особенной любви, к стыду своему, Полине не испытывает. Может быть потому, что родила рано, когда сама была еще девчонкой? И беременность была нежеланной…

Кира Владимировна прислушалась – кто-то пытался вставить ключ в замок, но явно безуспешно. Она поторопилась в прихожую.

Когда она дошла до входной двери, та распахнулась ей навстречу. Через порог перешагнула Соланж и, не удержав равновесия, плюхнулась на пуфик. Прислонив голову к стене, внучка старательно пыталась сфокусировать взгляд.

– Ругать будешь, Кира? – с тоскливым надрывом произнесла Соланж и заплакала.

Кира Владимировна растерялась. Что делать с пьяной в стельку девицей – она не представляла. Не было в ее жизни рядом алкоголиков, даже умеренно пьющих. Ни отец, ни мачеха, ни братья, ни оба ее мужа никогда не позволяли себе напиться, и она привыкла к слегка повеселевшей в застолье компании, а не к…

– Это черт знает что такое! – скорее с недоумением, чем со злостью, как немногим ранее, произнесла она и, кое-как подхватив внучку за талию, помогла той встать с пуфика. Соланж, с трудом переставляя ноги, цепляясь за стены и что-то бормоча на родном языке, двинулась в сторону своей спальни.

На кровать она улеглась, скинув только мокасины, и тут же свернулась клубочком и закрыла глаза.

Кира Владимировна постояла возле нее, не зная, что и думать о такой экстремальной для хорошо воспитанной внучки выходке. Потом, накинув на спящую девушку плед, вышла в коридор и в бессилии прислонилась к закрытой за собой двери. Сердце билось неровными толчками, а мысли, роившиеся в голове, вызывали только панику. Кира Владимировна поняла, что приближается приступ, в голове усилился шум, потемнело в глазах. Так, в полуобмороке, она добралась до своей комнаты.

Больше всего она боялась, что без Полины с Соланж не справится. Она понимала, что у девушки, выросшей в другой стране, могут быть свои понятия о том, что можно. Начни Кира Владимировна воспитывать взрослую уже девицу, может возникнуть конфликт. А она всегда боялась даже мелких ссор.

– Алиса, что мне делать?! – совершенно отчаявшись понять, что происходит, спросила Кира Владимировна.

Ответ бездушного разума ее добил.

– Кира, вы можете подумать о себе. Или заняться чем-то полезным, например, связать внучке милую шапочку, – проворковала та и замолчала.

– Алиса, благодарю за совет, – мрачно произнесла Кира Владимировна, сдерживая желание выдернуть блок питания устройства из розетки.

– Всегда рада помочь, – донеслось бодрое в ответ, а Кира Владимировна внимательно посмотрела на серый цилиндр со светящимися цифрами, показывающими время. И ей показалось, что цифры эти на какое-то мгновение сложились в символичный издевательский оскал.

Кира Владимировна подошла к комоду, единственной добротной вещи, оставшейся от первой свекрови. Посмотревшись в овальное зеркало на стене, она вздохнула. С тех пор, как вернулась дочь, седых волос прибавилось заметно. И хотя все такими же яркими оставались зеленые глаза, гладкой, без глубоких морщин, кожа, серебристые пряди в некогда золотисто-рыжих волосах выдавали возраст.

Кира Владимировна уже почти успокоилась, на этот раз обошлось без лекарств, и слава богу.

Она старалась не нарушать договоренность с дочерью не звонить той, если не случилось ничего смертельно страшного. Полина объяснила свою просьбу ограничить звонки во Францию, использовав при этом железный аргумент – она все равно на таком расстоянии ничем помочь не сможет.

«Мама, лучше подключи к решению проблемы своего мужа. Зачем-то ты вышла замуж? Не только же для того, чтобы иметь этот статус, так? Пусть Леонид Маркович проявит свои самые лучшие мужские качества и поможет любимой жене. Или я не права?» – произнесла она, как показалось Кире Владимировне, с насмешкой.

Она ничего не ответила Полине, молчанием признавая ее правоту.

Да, она понимала, что со стороны ее второй брак выглядел по меньшей мере странным. Но всегда считала, что отношения с Леонидом касаются лишь их двоих. А оказалось, что нет. Впрочем, и ее брачный союз с первым мужем Николаем Радовым окружающие тоже считали мезальянсом…

Кира Владимировна выдвинула верхний ящик комода. Он был не более пяти сантиметров в глубину и практически бесполезен, но имел одну особенность: двойное дно. Убрать тонкую дощечку представлялось возможным, подцепив кончиками пальцев едва заметные металлические рычажки в ближних уголках ящичка. Открывалось углубление, разделенное перегородками на несколько частей. Дно его было обито синим бархатом, почти целиком вытертым до основы.

Комод принадлежал еще матери свекрови Анне Вальтер. И, наверное, когда-то здесь был тайник для драгоценностей, каких у светской красавицы было немало. Свекровь Киры Амалия Вальтер-Радова лишь однажды откровенно поделилась с ней воспоминаниями о своем детстве и юности. С ее слов, у них была очень счастливая семья. Ровно до дня ареста родителей и брата в тридцать девятом году. И хотя, говорила Амалия об этом спокойно, неподвижный взгляд, направленный в этот момент на семейный портрет, выдавал глубоко затаенную боль. Эта боль тогда передалась и Кире, и хотя они обе не проронили ни слезинки, этот их тихий разговор в сумеречно серой комнате сблизил невестку и свекровь еще больше. Выросшая с мачехой, Кира, выйдя за Николая Радова, нашла в матери мужа близкую ей душу. И неизвестно, как долго продлился бы неравный брак Киры и Николая, если бы не мудрость этой миниатюрной, рано поседевшей от горьких потерь, но сильной духом женщины.

Свекра Кира Владимировна не застала, тот, будучи кадровым военным, умер от ран в конце Великой Отечественной войны, успев только посмотреть на новорожденного сына.

Совсем молоденькая Кира, только переступившая порог дома Радовых, не могла понять Николая, который о родителях говорил очень сдержанно, даже с неудовольствием. Она до сих пор не может с уверенностью сказать, любил ли сын мать, гордился ли отцом-героем. Не раз она пыталась вызвать его на откровенность, но муж всегда уходил от разговора. Мягко уводил в сторону, вроде бы шутливо, но так, что ей становилось ясно – она затронула не ту тему. Киру же ранняя беременность сделала чувствительной, она видела, как переживает свекровь из-за холодности сына. И ей хотелось дать той хоть капельку тепла и любви.

Можно сказать, что муж, который был старше Киры на двадцать два года, заменил ей отца, она по-своему любила его, но свекровь уважала и почитала чуть не как святую…

Кира Владимировна вынула из тайника фотографию мужа. Привычка вести немой диалог с ним, глядя на снимок, появилась сразу же после его гибели. Только фото держать в тайнике поначалу необходимости не было, она использовала его как закладку в книге, которою в данный момент читала. Чтобы оно было всегда под рукой. Но спустя семь лет вдовства, Кира вновь оказалась замужем, до конца так и не осознав, как это произошло. Жили они в доме Киры, и она как-то раз заметила, что Леонид держит в руках фото Николая. Почему-то ей стало неприятно, словно новый муж прикоснулся к тайному, чем она делиться с ним готова не была. Тогда Кира и убрала фотографию Николая в комод.

– Николаша, что происходит с нашими девочками? Поля молчит, Соланж напилась. Этому должна быть причина! Я думаю, во всем виноват Филипп, он вновь вторгся в их жизни! Что за негодяй, прости господи! Ни совести, ни чести! Он уже столько бед принес им, Поля только что, кажется, оттаяла. И вдруг – это ее возвращение в Париж. Тебе не кажется это странным? – Кира Владимировна провела ладонью по снимку, словно сметая невидимую пыль. – Да-да, именно странным… – задумчиво произнесла она.

Ее «беседу» прервала трель мобильного телефона. Она ответила на видеозвонок: с экрана, без улыбки, слегка нахмурив брови, смотрела дочь.

– Слушаю тебя, Полиночка, ну наконец-то! Я так рада тебя видеть! – Кира Владимировна бросила благодарный взгляд на фотографию бывшего мужа. Уже в который раз в ответ на ее монолог приходило что-то значительное: если и не решение вопроса, то подсказка.

– Мама, подожди радоваться. Филипп мертв. Я не знаю что делать.

– Во-первых, не паниковать. Ты сообщила его брату и матери?

– Да. Они прилетят ночью. Я встречу их во Внуково.

– Так ты в России, Поля?!

– Ну конечно! Ты разве не поняла по звонку? Мы с Филиппом прилетели вчера. Почему ты не спрашиваешь, как он умер?! Тебе все равно?!

– Я жду, когда ты сама расскажешь, – стараясь говорить ровно, произнесла Кира Владимировна, хотя, что греха таить – судьба зятя ее волновала мало.

– Филиппа убили. Я вернулась в номер гостиницы после встречи с Борской, ты помнишь Юльку, мам? То есть сейчас она Казаринова по мужу…

– Да, конечно, – удивилась вопросу Кира Владимировна – как она могла не помнить о дочери своей давней подруги Елены?

– Филипп лежал в луже крови на кровати! Совершенно голый!

– Тебя подозревают?

– Ты что?! Я ушла из номера около одиннадцати часов вчера… впрочем, неважно, то есть важно, для полиции, это же мое алиби! Мы с Борской просидели в баре до утра. Потом я поднялась в номер. А там… Слава богу, Юлька не успела далеко отъехать от отеля, вернулась и тут же позвонила мужу, а тот прибыл уже с опергруппой.

– Он работает в полиции? – машинально спросила Кира Владимировна. – Да, припоминаю, Елена что-то говорила.

– В Следственном управлении. Ты вновь общаешься с Юлькиной матерью? Странно, после такой долгой ссоры… Ладно, твое дело. Мам, так что мне делать? Мне позвонить Соланж или сообщишь ей о смерти отца сама? Или лучше отложить разговор до моего возвращения? Правда, я не знаю, когда это случится, мне пока придется задержаться в Москве.

– Думаю, я сама ей скажу… – рассеянно произнесла Кира Владимировна, решая, доложить Полине о том, что ее дочь пришла только утром и совершенно пьяная, или промолчать.

«Потом. Расскажу, когда приедет. К тому же этот казус может оказаться единичным, и девочке самой будет неловко, когда проснется. Да и не до дочери сейчас Полине», – решила она.

– Поля, скажи честно, почему ты так неожиданно вернулась к Филиппу? Что за мазохизм? Ты его все еще любишь?

– Господи, мама, нет, конечно! Он уговорил меня прилететь в Париж, пообещав, что речь пойдет не о наших отношениях, а о финансах. Я в курсе, что он недавно получил неплохую коллекцию полотен в наследство от умершего дяди.

– Брата матери? Художника Николя Бонье?

– Ну конечно же! У моей свекрови один брат! – раздраженно ответила Полина. – И это его пейзаж висит у нас на кухне… впрочем, какая разница! Так вот. По намекам Филиппа я поняла, что он готов обеспечить приличное приданое дочери. Заранее говорить об этом ни тебе, ни Соланж я не стала, все могло оказаться просто ловушкой. Признаюсь, почти так и вышло. Да, он готов был продать картины дяди, а средства положить на счет Соланж, но при одном условии – мы останавливаем бракоразводный процесс.

– Зачем это ему? – удивилась Кира Владимировна, знавшая, что Филипп легко дал согласие на расторжение брака.

– Не поверишь, он хочет, то есть хотел, эмигрировать в Россию! Выехать на пмж как мой супруг, а потом якобы дать мне свободу.

– И ты согласилась…

– Да. Ради Соланж, – твердо произнесла ее дочь, а Кира Владимировна вдруг подумала, что не все так просто. Зная зятя, поверить, что тот добровольно готов стать россиянином, она не могла: тот искренне считал, что страна, где родилась его жена, отстала от всего цивилизованного мира по всем показателям и жить в России невозможно.

«Если только у него долги? На этот раз проигрался так, что пришлось скрыться? Что же, это вариант. Но в таком случае почему бы ему не закрыть долг продажей картин? И остаться на родине…» – размышляла она, не слушая, что говорит ей дочь. Конечно же, та пространно и путано оправдывала свой поступок, можно было не сомневаться.

– Я думаю, ты поймешь меня. Алло, мам, ты меня слушаешь?

– Конечно, Поля.

– Ладно. Все, я приехала. Меня вызвали на допрос в Следственное управление. Пока прощаюсь, позвоню позже. Да, кстати, Юлька забрала меня к себе, адрес позже я скину эсэмэской – быстро произнесла дочь и отключилась от связи.

Глава 2

– Юля, ты уверена, что Полина не поднималась в номер во время вашей встречи? – Александр Казаринов медленно пережевывал мясо из супа, мысленно находясь в своем кабинете в Следственном. Он все еще не мог принять, как так случилось, что он, опытный следователь, не смог извлечь из опроса свидетеля, то есть Полины Лафар, практически никакой полезной делу информации. Зато протокол получился на восемь страниц печатного текста.

Когда за бывшей одноклассницей его жены закрылась дверь, он еще несколько минут тупо рассматривал подпись женщины: понятны были только две заглавных буквы «П» и «Л», далее шла довольно длинная цепочка закорючек и кружочков. Заканчивалась подпись ровной чертой, которая полностью перечеркивала всю цепочку.

– Уверена, Казаринов, не включай майора хотя бы дома! Ты для этого заехал, меня допросить? Или чтобы тебя обедом накормили?

– И то и другое. Мутит твоя подруга, путается в показаниях. То замужем она за Лафаром, то нет. Фактически, теоретически, практически, из этого следует, а из этого нет… не протокол, а сплошные психологические выверты. На каждый вопрос – страница ответа, и ни черта не понятно.

– Узнаю Польку Радову, – хихикнула Юля. – Учителя ее к доске почти не вызывали, могла запутать так, что они радовались звонку на перемену. Не мы, ученики, а сам учитель!

– Верю. Давай вспоминай по времени. Во сколько Полина пришла в бар? Ты уже была там?

– Я села за столик в половине одиннадцатого.

– Почему так рано? Вроде вы договорились на одиннадцать?

– Пробок не было, до отеля добралась слишком быстро. Поля подошла в начале двенадцатого.

– А ушли вы в пять утра?

– Да. Я в самом начале выпила бокал мартини, потом перешла на кофе и минералку. Полина пила только слабые коктейли. Но много. Штук семь, не меньше.

– Она выходила из зала?

– Да, но вместе со мной. В дамскую комнату и в лобби. Была все время в поле моего зрения, Алик, не шей женщине дело! Не убивала Полька мужа, наоборот, берегла. Ей нужно было от него, чтобы он выполнил свою часть договора – материально обеспечил Соланж.

– Полина говорила о специальном счете…

– Да. Филипп собирался поместить на этот счет сумму от продажи картин дяди. И составить завещание в пользу Соланж. Правда, она намекнула, что все оказалось не так…

– А как?

– Не знаю, спроси сам.

– Ладно. Интересно, зачем ему завещание? Дочь и так является наследником первой очереди.

– Соланж – не единственный ребенок Филиппа. От первого брака у него еще одна дочь, Ирэн, ей сейчас двадцать восемь. Без завещания наследство будет разделено.

– Ясно. Полина утверждает, что муж собирался на пмж в Россию. С чего бы это?

– А что тут такого? Ты же знаешь, что у них там, на Западе, происходит! Филипп родился во Франции, воспитан был в традиционной семье, и не мальчик уже, ему сорок восемь. Он даже не возражал, когда Полька увезла Соланж из Франции, хотя, как утверждает она, безумно любил дочь. Я вижу по меньшей мере две причины, чтобы слинять из радужного царства Макрона – нежелание нормального мужика жить в петушином обществе и тоска по любимому чаду. Что не так-то?

– Допустим, все так. Что тебе рассказала Полина о своем муже? Чем занимался? Что за человек? Почему вдруг решила развестись с ним? Как нашли друг друга?

– Ого, сколько вопросов. Сам-то спрашивал? Понятно… Полька и тут напустила туману! Ну, а я тебе могу только вкратце передать ее версию. Филипп – художник, пейзажист. Судя по доходам, неплохой. Познакомились они с Полиной в Сочи летом, когда она окончила МГУ, то есть в две тысячи шестом. Сказала, что он первым подошел к ней, но я думаю, лукавит. Есть в ней такое умение – настойчиво привлечь внимание мужчины. Если, конечно, он ей вдруг стал интересен. Лафар неплохо говорит по-русски, но Полина как раз окончила иняз, заговорила с ним на его родном языке, мужик поплыл. Вроде бы даже у него случилась любовь с первого взгляда. Но после почти недели интенсивных ухаживаний Филипп, не прощаясь, уехал. Полька сочла их роман курортным, продолжения не ждала. Но через месяц он неожиданно прилетел в Москву и позвонил ей. Полина в гости его не пригласила, но согласилась на встречу на нейтральной территории, то есть в Москве. Мне она сказала, что поехала на встречу с ним из любопытства, она уже общалась с другим мужчиной, правда, как утверждает, без каких-либо обязательств. Пока ехала на поезде, чуть не вернулась домой с полдороги.

– Но не вернулась же! – с неожиданной горячностью прокомментировал Саша и поймал удивленный взгляд жены. – Это я к тому, что не доехала бы, не стала бы подозреваемой в убийстве мужа-француза.

Казаринов попытался оправдаться, но вышло еще хуже. Он понял, какую выдал чушь, когда Юля вдруг встала из-за стола и отошла к окну.

Он был виноват перед ней. Сто раз виноват за ту нечаянную интрижку, когда его вдруг потянуло к этой странной женщине, так не похожей на саму Юлю. Жена была страстной, резкой и не боялась брать инициативу на себя. Он подчинялся, поначалу охотно, но со временем все больше уставая от ее напора.

Аделина же была застенчива и мнительна. И потрясающе красива, словно восточная принцесса. Встречаясь, они бродили по парку, он много говорил, как будто раньше и рассказать о себе было некому. Льстило, как девушка смотрит на него, не скрывая обожания. Он любил ее смущать комплиментами, а потом нежно гладить по порозовевшим щекам. Ловить взгляд черных глаз, смотреть требовательно, пока в них не покажется влага. А потом целовать долго, обнимая за тонкую талию, пока Аделина не расслабится полностью, уже сама отвечая на поцелуй.

Он переспал с ней только один раз, выкроив в рабочем графике три часа времени. А на следующий день она уволилась из аптеки, где работала провизором. Он и познакомился с ней, покупая пастилки от кашля…

Каким образом об этом романе стало известно жене, Казаринов не знает до сих пор. Скандала, даже мелкой ссоры, не было. Юля просто уехала в родной город на Волге к матери и гостившим в то время у бабушки их детям. Он много работал. Об Аделине не вспоминал совсем. И уже через две недели, не выдержав, вылетел к семье.

Он думал, будет вечно благодарен теще, Елене Родионовне Борской, за то, что помогла ему вернуть семью. За время вынужденного одиночества он понял, что ничего в своей жизни менять не хочет. Его коллеги бросали жен, или жены уходили от них. Некоторые, почувствовав свободу, прыгали из койки в койку. Казаринов не хотел такой… неопределенности. Он хотел работать и приходить домой к детям. Пусть даже порой все общение с ними сводилось к банальным вопросам «как ты? и «что нового?». Он представить не мог, что идет в какой-то чужой дом, к женщине, с которой едва знаком. И там, в этом доме, никто не спросит: «Пап, как ты?».

Казаринов не переступил себя, рванув за женой, он тогда знал, что вернуть семью должен.

Юля встретила его неожиданно мирно. И Саша сразу понял, что с ней хорошо поговорила мать. Он задал жене только один вопрос, трусливо переложив на нее решение своей судьбы:

– Ты считаешь, у нас есть шанс?

– Да, есть. Мы с тобой друзья, Казаринов. У нас общие дети. Это что-то большее, нежели мелкая интрижка с сестрой гастарбайтера, не так ли? Кстати, скажи спасибо, что сородичи ее просто вывезли из страны, а не зарезали вас обоих! – дала она понять о степени своей осведомленности. – Кстати, виноватый муж – щедрый муж, запомни! – Добавила она вроде бы шутливо.

Саша тогда поторопился согласиться. Но очень скоро понял, что быть постоянно виноватым – каторга. Нет, жена ни разу не упрекнула, не вспомнила, не было ни намеков, ни шуток по поводу его похода налево. Но эта напряженно застывшая спина при упоминании любого женского имени…

Казаринов понимал, что сейчас выдал себя. Одним лишь страстным восклицанием и дальнейшей попыткой объяснить свои эмоции. Лучше бы уж молчал…

Да, Саша заболел Полиной Лафар в первые секунды встречи. А как еще назвать то лихорадочное состояние, в которое впал, едва переступив порог гостиничного номера? Он даже не посмотрел на кровать, где лежало окровавленное тело ее мужа. Казаринов зацепил взглядом застывшее в маске отчаяния лицо красивой женщины и не смог отвернуться сразу. А нужно было бы! Тогда он не заметил бы эту немую мольбу, сменившую отчаяние. Мольбу, обращенную к нему, майору Казаринову.

Он глубоко вздохнул, быстро выдохнул и слегка надтреснутым голосом задал вопрос:

– Что здесь произошло?

На что в ответ получил уже холодный взгляд и кивок в сторону кровати.

Казаринов ни на миг не подумал, что Полина могла убить мужа. И зачем сейчас пытается «шить женщине дело», как выразилась жена, объяснить не мог. Но у него появилось настойчивое желание – узнать все, чем жила и дышала до встречи с ним Полина Радова-Лафар.

Казаринов больше не хотел жить в виноватом браке «с другом Юлькой», он желал другую женщину. На одну роль – любимой, обласканной, завоеванной им.

– Да, Полька умеет убить любого мужика одним выстрелом. Так было всегда, – с горькой усмешкой произнесла жена, поворачиваясь к нему. – Вот и ты попался. Что ж, выкручивайся сам как хочешь. Мне, честно, тебя жаль, Казаринов. Страстишка пройдет, останется тупая боль потери на долгие годы. Это я тебе говорю словами одного такого несчастного – нашего одноклассника, страдающего по ней до сих пор. Ты его знаешь, он был на свадьбе – Костя Дубинин. Думаю, и Филипп Лафар просто не смог отпустить Польку, согласился на эмоциях на развод, а позже очухался. Вот и придумал это наследство для Соланж. К сердцу и душе женщины, Казаринов, легче всего подобраться через ее детей. Не знал? Я с тобой осталась, потому что мама напомнила, что ты отец для Моти с Никой отменный. Чудесный ты отец, таких почти не бывает. Но дети выросли…

– Они навсегда останутся для нас детьми, – перебил Саша, не понимая, куда она клонит. Не нравился ему этот разговор, ох, не нравился.

– Да, конечно. Даже, если мы разбежимся. Не прощу я тебе, Казаринов, больше ни одной женщины. Тем более Полины. Но не обольщайся! Не тебя боюсь потерять, а подругу. Мы и так с ней слишком долго не общались.

– Кстати, а почему ее не было на нашей свадьбе?

– Тебя это не касается! – отрезала Юля, а Казаринов удивился, уловив злость в голосе жены.

– Ладно, как скажешь, – заметил он равнодушно. – Вернемся к Филиппу Лафару. Значит, он после месяца молчания прилетел в Россию просить руки Полины?

– Да. Они встретились, и она ответила ему согласием практически сразу.

– Почему? Не раздумывала, они же были мало знакомы!

– Наверное, он был убедителен, – усмехнулась Юля. – На самом деле, я думаю, Полька сама влюбилась. Еще там, в Сочи. Но признаться в этом выше ее сил. Нет, я не так выразилась. Выше гордости и самолюбия. Ее можно понять, Лафар красив как бог, она показала мне его фотографию. Если бы не его страсть к картам…

– Так он – игрок?!

– Радова и об этом умолчала? – рассмеялась Юля.

– Она упоминала о том, что он играет, но прозвучало так, что это традиционная игра с друзьями по субботам в клубе.

– Ну да… и по средам, и по пятницам. Больной он игрок! Со всеми вытекающими. С выигрышами и долгами. Поэтому Полина и подала на развод. Как бы он ее ни любил, карты он любил больше. Еще вопросы?

– Нет. Версия карточного долга очень интересная… Спасибо, Юля. – Казаринов отодвинул пустую тарелку, залпом выпил остывший чай и, на бегу хрустя вафлей, метнулся в прихожую.

Традиционно стукнувшись бедром об обувную тумбу, Саша чертыхнулся и вдруг застыл на месте. Он обвел взглядом тесное помещение, задержался на деревянной полке для шляп. Заметив, как облупился лак на рейках, покачал головой.

«Это убожество еще дед вешал… и дурацкая зеленая ковровая дорожка родом из моего детства. Я что, так ничего и не поменял в дедовой квартире, пока мы здесь живем?! Нет, ремонт же делали, я помню, перед рождением Вероники. А… тогда на мебель не хватило, отложили покупки на потом. Нике – семнадцать… Эти обои клеили семнадцать лет назад!» – он приложил ладонь к стене и тут же понял, что ошибся – последний раз в прихожей ремонт делал еще дед.

Казаринов рванул на себя входную дверь и выбежал на лестничную площадку. Ему стало вдруг душно от стыда за себя. «Друг» Юлька ни разу не упрекнула его за эту… нищету! А он в своем эгоизме думал, что ее все устраивает. Да и не думал он об этом! Работал…

Саша сел за руль и не сразу завел двигатель.

«Зато машины меняем чуть не каждый год. А без колес сейчас как? Никак!» – оправдал он себя и посмотрел налево – рядом с его «Ауди» был припаркован «Дэу Матиз» жены. Он присмотрелся – стекло правой фары было разбито.

«Когда это Юлька успела вписаться? И не сказала ничего…» – удивился Казаринов: даже о мелких повреждениях и поломках жена всегда докладывала ему сразу.

«Дом – это мое, дорогой муж, не лезь даже, а вот наши авто – твоя головная боль!» – заявила она однажды, определяя сферу ответственности каждого.

Глава 3

Полина после визита в Следственное управление домой к Казариновым пошла не сразу. Хотя подруга и объяснила ей обратную дорогу, предупредив, что пешком дойти получится быстрее, нежели на маршрутке, которая непременно встанет где-нибудь в пробке. Полина решила прогуляться просто так, куда глаза глядят, ей нужно было проанализировать, не сболтнула ли чего лишнего майору Казаринову. Он, хотя и муж подруги детства, но осторожность не помешает. Она старалась не врать, просто ни о чем не говорила конкретно. Единственное, назвала время, когда вышла из номера.

А сейчас вдруг засомневалась, точно ли это было без десяти одиннадцать, как сказала Казаринову. И поняла, что нет, минут на пять-семь, но раньше. Потому что десять пятьдесят показывали часы в холле на первом этаже в тот момент, когда она спустилась по лестнице. И в холле она задержалась, хотя Казаринову сказала, что сразу направилась в бар. На самом деле – почти сразу, потому что зацепилась носком туфли за ковровую дорожку и чуть не упала. К ней даже рванул какой-то мужчина, но она остановила его жестом. Постояла какое-то время, а направилась к бару только после того, как прошел испуг и унялось колотившееся сердце.

Сколько на все ушло времени? Минут пятнадцать, не меньше. Нет, стоп. И к бару она пошла позже, заглядевшись на женщину, показавшуюся ей знакомой. Ждала, когда та подойдет ближе, чтобы понять – ошиблась или нет. Ошиблась… Так что до бара Полина добиралась в общей сложности не меньше получаса.

«А майора убедила, что вышла из номера и сразу в бар. Нехорошо получилось. Впрочем, эти лишние минуты ни о чем не говорят. Не я же подозреваемая, чтобы мое алиби по минутам проверять! А настоящий убийца вошел в номер после того, как ушла я. А дальше пусть разбирается следствие», – успокоила она сама себя.

Больше всего она боялась, что майор продолжит допрос дома. Она уже жалела, что согласилась стать Юлькиной гостьей. И, признаться, чувствовала себя в их крохотной квартирке неуютно, хотя Юля сразу же поселила ее в комнате дочери.

«Ника с Мотей вернутся только второго, учеба начинается с понедельника. Если тебе будет необходимо задержаться дольше, поживут в одной комнате. Не парься. Казаринов не будет против, если что. То есть ему по барабану. Разреши я, он бы жил на работе», – совсем невесело усмехнулась Юлька.

То, что в семействе Казариновых не все ладно, было заметно по вот таким мелочам – по поникшему вдруг взгляду подруги, легкой досаде в голосе или горькой гримасе при упоминании мужа. Откровенности Полина от подруги не ждала, сама открываться тоже не собиралась. Но ей было любопытно, как сумела Юлия Борская удержать возле себя мужчину, который ее никогда не любил?

От матери Полине было известно, что свадьбу подруги с Александром Казариновым устроил ее отец. Попросту заставил лейтенанта жениться, пригрозив испортить молодому юристу карьеру или даже отнять свободу, ведь Юлька на тот момент, когда Казаринов с ней переспал, была несовершеннолетней. Ну, ладно, женился под давлением, а дальше? Неужели держали дети? Или же случилось по поговорке – стерпится-слюбится? Полина пыталась спросить… но Юля даже на ее осторожные вопросы о муже отвечала односложно, недовольным взглядом как бы сразу закрывая тему.

Полина только позже поняла, что говорили они в основном о ее парижской жизни с Филиппом, о Соланж и Юлькиных детях. И почему-то охотнее всего вспоминали своих мам, которые тоже дружили с первого класса обучения в той же школе, где позже учились и Полина с Юлькой.

В начале встречи чувствовалась напряженность, все-таки не общались они больше двадцати лет. Но вскоре Полина заметила, как Юля старается сглаживать то и дело возникающие неловкости.

«Давай забьем на то, из-за чего мы с тобой разбежались, а?» – предложила выпившая уже не один коктейль Полина. Подруга в ответ лишь кивнула.

Они чокнулись бокалами (у Юльки была в нем минералка), приподнявшись со стульев, обнялись прямо через стол и обе не удержались от смеха – на них глазели мужики, сидевшие за соседними столиками.

Коктейли ударили в голову, Полина расслабилась, но, немного придя в себя, внимательно приглядываясь к совершенно трезвой Юльке, вдруг засомневалась – а подруга ли та ей теперь? После стольких лет холодной отстраненности и даже забвения. Полина даже хотела уйти, сославшись на вчерашнюю бессонную ночь. Но так и не решилась.

И слава богу, досидели они утра, когда глаза стали слипаться у обеих. Распрощались довольно тепло, Юля пригласила Полину с мужем в гости, если Лафары задержатся в Москве.

А дальше случился весь этот ужас. Вот тогда и выяснилось, что Юлька ей – друг. Не оставила в беде одну, вернулась с полдороги. И мужу позвонила.

Так получилось, что мужа Юльки Полина видела только на свадебных фото, которые ей показала мать, обмолвившись при этом, что на месте свидетельницы невесты все ожидали увидеть Полину. Полина же, психанувшая из-за «предательства» подруги (как та посмела вместо учебы выскочить замуж!), фотографии просмотрела мельком, со злорадством отметив, что жених на них не выглядит счастливым. Так что впервые Полина и Казаринов встретились только этим утром. К взглядам мужчин она привыкла, но Юлькин муж пялился на нее, не обращая внимания на то, что в кровати лежит окровавленное тело ее мужа, а в номере полно людей. И тогда Полина мысленно обозвала его кретином, разозлилась и хотела было уже указать ему, что, мол, займитесь делом, майор. Но он понял ее, видимо, перехватив взгляд, каким она его одарила. Да, при первой встрече муж Юльки показался ей туповатым ментом.

Полина сразу вышла в коридор, где у окна стояла Юлька, наотрез отказавшаяся заходить в номер. Они перекинулись парой фраз, и Юлька сказала, что подождет ее в лобби.

Полина вернулась к Казаринову, чтобы узнать, что ей делать дальше.

– Подъезжайте в Следственное управление к двенадцати. Лейтенант Трушин вам расскажет, какой кабинет и как добраться. А сейчас отправляйтесь с Юлей к нам. В отеле вам оставаться ни к чему. Вещи заберем позже, – распорядился он.

Полина так устала, что не стала возражать.

Подруга рвалась с ней в комитет, но Полина настояла, что пойдет одна.

– Не наговори лишнего, – предупредила Юля.

Но Полина только усмехнулась – та, видно, забыла, как она умеет говорить много, но ни о чем конкретном. Что и собиралась делать на допросе.

На входе в здание следственного управления ее встретил сам Казаринов, провел до кабинета, но по пути они не обмолвились ни словом. Зато один раз остановились, когда майора отвлек звонок мобильного. Полина не прислушивалась, но догадаться, что говорил он с Юлей, было нетрудно. Казаринов отвечал жене коротко, а закончил (или оборвал) разговор недовольно сказанной фразой:

– Поговорим дома, приеду на обед.

Уже в начале допроса Полина поняла, что с первоначальным клеймом Казаринову поторопилась, сейчас перед ней сидит спокойный, умный и логично мыслящий следователь. А вот она несет в ответ на его вопросы откровенную чушь. И только одно не понравилось Полине – повышенный интерес Юлиного мужа к ее, Полины, личной жизни. Ну какая, скажите, будет польза следствию, если станет известно, как она познакомилась с мужем, любит она его, почему собиралась разводиться и вдруг передумала?

Полина наговорила на несколько страниц протокола, но толком так ничего и не рассказала. А на последний вопрос Казаринова о том, почему так долго не общалась с его женой, и вовсе промолчала – не рассказывать же постороннему мужику о своем детстве!

Полина пошла в английскую школу по настоянию матери Юлии Елены Родионовны Борской. Борские жили в доме напротив школы. Полине же приходилось добираться на трамвае пять остановок, в хорошую погоду – пять кварталов пешком. Юля спала до последнего, завтрак от бабули ждал на столе. Полина вставала в половине седьмого, чтобы самой сделать себе бутерброды и вскипятить чайник. Бабушки у нее уже не было, мать с раннего утра (а возможно, и с ночи) сидела за столом с ворохом документов. Отец же мелькал перед Полиной то с чашкой кофе, то с переносной телефонной трубкой в руках. Он говорил громко и внятно, словно впечатывая каждое слово в мозг собеседника. Наконец, из прихожей раздавалось прощальное: «Пока, девочки», и хлопала дверь. Полину словно отпускала какая-то внутренняя пружина, она быстро доедала бутерброд, тщательно мыла чашку, десертную тарелку и уходила к себе.

Отец ни разу не предложил подвезти ее до школы. Долгое время Полина считала, что он ее стесняется: она себе казалась рыжей уродиной, к тому же неуклюжей. Хотя часто слышала, как ее толстой косой, которую она с трудом заплетала каждое утро, восхищается Юлькина мама. И совсем непонятно тетя Лена говорила о фарфоровом личике и точеной фигурке. Полине казалось, речь не о ней. Или Юлькина мама зачем-то обманывает ее мать. У взрослых это называется – льстит. Только зачем? Они и так дружат.

Отца не стало в день ее десятилетия. Гости еще ели торт, когда в дверь позвонили. Радостная Полина побежала вслед за мамой в прихожую, будучи уверенной, что на этот раз отец успел к столу. Он скажет тост в ее честь, и все гости будут кричать «ура» ей, имениннице. А сама Полина будет с гордостью смотреть на подружек и их мам: она – любимая дочь отца, и никак иначе…

Но на пороге стоял человек в форме. Каким-то по счету чувством Полина поняла, что случилась беда. И тут же милиционер, глядя только на мать, произнес тихо: «Никто не выжил, сочувствую. Вам лучше проехать с нами. Я жду в машине».

Тетя Лена Борская пыталась увести Полину в комнату, но она так цепко ухватилась за мамино платье, что оторвала юбку от лифа. Но мама даже не заметила этого. Полина не плакала, не кричала. Она дрожала, словно в лихорадке.

Дверь захлопнулась, милиционер ушел.

– Пойду переоденусь. Лена, проводишь гостей? – спокойно попросила мать.

И эта равнодушно произнесенная фраза взбесила Полину. У нее началась истерика. Обвинения, которые бросала матери сквозь слезы, она не запомнила, шли они из глубины ее сознания, где копились годами. Но пощечину, полученную от нее, запомнила на всю жизнь. И укоризненный взгляд, каким посмотрела тетя Лена на мать, тоже. Теперь Полина была уверена, что та тоже знает о нелюбви матери к мужу и дочери. Нелюбви, никогда не скрываемой, даже показной.

Полина всегда считала, что любит отца. А мать… Та была недосягаема в своей реальности, скрываясь в своем мирке, где любимой была только работа. Скучная, требующая дотошности и внимания бухгалтерия. Это слово ненавидела маленькая Поля, оно режет ей слух и сейчас. Срабатывая словно триггер, запускающий недовольство матерью. И застарелую обиду на нее. За неприготовленные завтраки, школьный столовский обед вместо домашнего супа, наспех разогретые вечерние макароны с сыром. Или перемешанные с фаршем: «по-флотски».

«Садись, ешь, мне некогда», – приказывала ей мать и удалялась из кухни. Полина в одиночестве ковырялась в тарелке, а бывало, сразу выкидывала толком не прогретую еду в мусорное ведро.

Смерть отца, как могло бы стать, их не сблизила. Наоборот – мать стала больше работать, ведя бухгалтерию сразу в нескольких фирмах. Полина же, заглядывая в ее комнату, чаще всего видела мамину спину и затылок с забранными в пучок волосами.

«Я там приготовила, поешь», – бросала та, не поворачивая головы.

«Я контрольную по матише на пять написала, мам. И инглиш…», – сообщала Полина.

«Ого! Кто б мог подумать!» – поворачивалась к ней та и несколько мгновений рассматривала, словно диковинного зверька. Не верила?

«Посмотрим, как дальше пойдет!» – заявляла мать и возвращалась к работе.

Повзрослев, Полина поняла, что, относись к ней родители с большим вниманием, помогай с уроками, ругая, хваля и… любя – она выросла бы такой же избалованной, как Юлька.

За Филиппа Полина вышла замуж потому, что точно знала, что тот любит детей и, следовательно, будет хорошим отцом.

Они познакомились на пляже в первый день, как она приехала в Сочи. На свидание Филипп пригласил ее не в ресторан, а на морскую прогулку, и Полина решила рискнуть, хотя дико боялась высокой волны, да и небольшой качки, впрочем, тоже. Но этот француз нравился ей с первых минут: он был очень красив, прост в общении, не навязывался, как другие особи мужского пола, чьи мысли и желания считывались ею мгновенно. Отказать ему, как решила она, было бы глупо.

Но когда Полина ступила на трап, тотчас поняла, что глупостью было как раз согласиться. Катер слегка покачивался на прибрежной волне, а Полина уже начала паниковать. Ей вдруг стало все равно – поймет ли ее Филипп или осудит. Она ничего не сказала, только отрицательно помотала головой, развернулась и быстрым шагом двинулась прочь. Было обидно за себя, она решила, что Филипп не простит ей такой фортель.

Что понесло ее на детскую площадку? Рядом был прекрасный сквер, в эту послеполуденную жару почти безлюдный. Но Полина скинула босоножки, прошлась по горячему песку и присела на низкую скамеечку. Она стала наблюдать за девочкой лет тринадцати, которая катала малыша на качелях. Мальчишка дремал, а девочка, как решила Полина – сестра, все сильнее раскачивая его, не замечала, что тот постепенно сползает с сиденья – она, отвернувшись, смотрела в сторону пляжа.

Полина уже встала со скамейки, предвидя, что ребенок вот-вот упадет, и нужно успеть его поймать. Но ее опередил неизвестно как оказавшийся рядом Филипп. Подхватив мальчика, он принял удар пустых качелей на себя.

А Полина и не заметила, как он подошел к площадке.

Он шел к ней, она не сомневалась, но еще почти час возился в песке со спасенным мальчиком. И Полина видела, что ему это не в тягость.

– Я должен был его успокоить. Да и его сестренку тоже. Они испугались оба, – оправдывался он позже, когда дети ушли. А Полина только улыбалась.

– Теперь я весь твой! – эмоционально воскликнул этот красавчик, отряхивая песок с шорт. – Куда пойдем?

– Подальше от моря! – ответила она серьезно.

Полина не ошиблась – Филипп стал идеальным отцом. Он обожал Соланж с первых минут, как увидел. Гуляли в парке они всегда вдвоем. Филипп брал этюдник, плед и корзинку с едой. В дождливые дни он всегда находил время, чтобы чем-то занять Соланж дома. Однажды, наблюдая, как муж играет с малышкой, Полина вдруг вспомнила свою детскую обиду на отца. Она по пальцам двух рук могла пересчитать их совместные походы куда-либо.

Не удержавшись, Полина позвонила матери и задала вопрос, который ее давно мучил:

– Почему отец даже не провожал меня в школу? Стеснялся, что у него такая дочь?

– Отец тебя стеснялся?! Господи, Поля, какая глупость! Он не хотел подводить тебя, считая, что выглядит скорее твоим дедом – когда ты пошла в первый класс, ему исполнилось уже сорок шесть. Он думал, что тебе станет неловко…

– Мне?! Какая глупость! – перебила ошеломленная признанием матери Полина ее же фразой. – Мама, ты никогда не говорила об этом! – не удержалась она от упрека.

– А ты и не спрашивала. Ты, Поля, с раннего возраста была очень скрытной. Да и сейчас…

– Не начинай, мама. Ты в курсе моей жизни ровно настолько, насколько мне нужно, – с досадой произнесла Полина, которая была уже не рада, что позвонила ей.

Как это и случалось обычно, разговор их закончился взаимными упреками…

Полина подумала, что в последние часы все время возвращается мыслями в детство.

«Это все из-за встречи с Юлькой. Непонятно, зачем позвонила, зачем предложила увидеться? Прошлой дружбы не вернуть, а сейчас нас связывает только… убийство Филиппа? Казаринов меня посадит, а его жена мне будет передачки в тюрьму носить? Мрак…» – со свойственным ей пессимизмом подытожила она, хотя еще совсем недавно была уверена, что следователь ее даже не подозревает.

Москву Полина знала плохо, куда забрела, задумавшись, определить не смогла, оставалось воспользоваться навигатором. Включив телефон, она едва удержалась, чтобы не рассмеяться – заряда оставалось семь процентов.

Набрав Юльку, Полина даже не удивилась, что та не ответила. Ко всему этому она вспомнила, что не знает точного адреса Казариновых.

«Такое могло случиться только со мной», – подумала она, вновь с пессимизмом оценив ситуацию.

«Что там нужно произнести, когда заблудишься? Юлькина бабушка нам говорила… Да. «Тот не заблудился, кто назад возвратился. Черт-черт, по кругу поводил – к началу верни». Так, кажется. Повторить три раза», – вспомнила Полина и зашептала заговор, в душе смеясь сама над собой.

– Полина? Что ты тут делаешь? Почему к нам не идешь? Там Юлька обед приготовила, – раздался из-за спины мягкий баритон. – Ты заблудилась, что ли? Я же рассказал тебе, как пройти к нашему дому!

– Ну да, заблудилась… адрес не помню, точнее – вообще не знаю. Телефон Юльки не отвечает.

– Ну-ка, повернись, – Казаринов взял ее за плечи и развернул на сто восемьдесят градусов. – Смотри прямо. Вон тот красный кирпичный дом, узнаешь? Перейдешь на ту сторону на светофоре и в первую арку. Направо – первый подъезд, второй этаж, квартира тоже направо. Давай, до вечера.

– Спасибо, Саша.

Казаринов, кивнув ей, побежал к автомобилю, который стоял с включенной аварийкой под запрещающим остановку знаком.

Полина подождала, когда машина проедет мимо нее, прощально махнула рукой и двинулась к пешеходному переходу.

Глава 4

Кира Владимировна промаялась час с лишним, пытаясь занять себя домашними делами, но таковых практически не нашлось. Она привыкла поддерживать порядок: чашки-ложки мыла сразу же после употребления, кухонную столешницу протирала каждый раз, когда на нее попадала влага или просыпались крошки еды, пыль на мебели в комнатах ее не беспокоила – что толку сметать каждый день, если при открытых окнах серый слой появляется в течение нескольких минут. Но мыть полы Кира Владимировна себя буквально заставляла, стараясь оттянуть хотя бы на день-два очередное «свидание» с тряпкой и шваброй. Это занятие было нелюбимым с детства, с тех времен, когда она жила еще с мачехой, просто помешанной на чистоте.

Теперь, после возвращения из Франции, убиралась в квартире в основном дочь. Кире Владимировне оставляла лишь спальню, где самой трудоемкой работой было протереть влажной тряпочкой дюжину фарфоровых фигурок, расставленных на поверхности комода, да смести пыль с книг. Когда же Полина вновь вернулась к мужу, мыть полы стала Соланж, чем очень удивила Киру Владимировну: внучка оказалась совсем не избалованной, как думалось ей ранее. Более того, девушка охотно ходила в супермаркет за продуктами и умела готовить простые блюда, особенно любимую ею пасту с грибами и сыром. И это было очень вкусно!

Кира Владимировна, когда они остались вдвоем, внучку словно узнавала заново. Соланж по-русски говорила чисто, с мягким акцентом, всегда эмоционально помогая мимикой лица, словно боялась, что ее поймут неправильно. И признаться, это было так мило, что от улыбки не мог удержаться никто. Конфликтный сосед, с которым старались не сталкиваться жители подъезда, при встречах с Соланж останавливался, подтягивал обвисший живот и вежливо ей кивал. Была бы шляпа, снял бы непременно, как подумала однажды Кира Владимировна, наблюдая, как ее внучка в ответ приветливо прощебетала: «Бонжур, месье». И сорокалетний мужчина, застыв на месте с умильным выражением лица, еще долго смотрел ей вслед.

Кира Владимировна однажды отметила, что скандалов в их дворе с появлением Соланж стало меньше.

Можно ли было сказать, что раньше она любила внучку, которую знала только по еженедельным коротким беседам по скайпу? Наверное, нет. Соланж вызывала ее на разговор сама, так уж повелось, и всегда в одно и то же вечернее время. Больше говорила внучка, практически не интересуясь ни ее здоровьем, ни жизнью. Девочка торопилась рассказать новости, никогда не спрашивала совета и не просила о помощи. Редко Кире Владимировне удавалась вставить в монолог вопрос о Полине, на что Соланж отвечала каждый раз коротко: «Ça va» и продолжала говорить о своем. И что не нравилось Кире Владимировне категорически – слишком часто Соланж упоминала имя отца. В эти минуты Киру Владимировну накрывала обида за дочь, ведь матерью Полина была заботливой и любящей.

Правда, когда Соланж стала старше, в ее оценке действий Филиппа стали звучать нотки осуждения. Именно от внучки, а не от дочери Кира Владимировна узнала о страсти Лафара к игре в карты. Тогда она задала вопрос, не это ли явилось причиной развода родителей? Соланж не отрицала, но добавила, что «у отца закончилась любовь».

– Кира, он давно не любит ни меня, ни маму. Что-то сломалось в нем, или он заболел, – заметила она задумчиво.

– Влюбился? Может быть, другая женщина? – рискнула предположить Кира Владимировна.

– Если и есть женщина, то это – не любовь. Он мог бы быть с ней, мама его совсем не держит! Но он не хочет уходить из семьи! Но продолжает все время куда-то уезжать. Мама уверена, что это все же игровая зависимость. А игрок, он же как наркоман – не захочет, не вылечится. Значит, дальше будет только хуже. Нет, я считаю, что мама правильно решила, и мы уехали! – дала Соланж развернутый ответ на ее вопрос.

Кира Владимировна успокоилась, тем более, она видела, что внучка быстро адаптировалась к жизни в незнакомой ей стране. Более того, жить здесь ей нравится. И ей, бабушке, нравится больше такая Соланж, чем та, с которой она общалась только по скайпу.

«Если бы не ее сегодняшний фортель, я могла бы сказать, что Соланж – идеальна, – подумала Кира Владимировна. – Красотка. Умная и воспитанная. Да и еще и стойкая к соблазнам. С таким характером ей, возможно, нелегко среди нашей молодежи. Впрочем, справится ли она, станет известно, когда начнутся занятия в университете. И теперь нет и не будет рядом Филиппа с его пагубными привычками».

Смертью зятя Кира Владимировна была скорее удивлена, чем расстроена. С избранником дочери за время их брака она встречалась четыре раза, его мать и брата видела только однажды – на свадьбе. А познакомившись, сделала однозначный вывод – мадам Лафар совершенно равнодушно относится к своему первенцу Филиппу и не скрывает, что обожает и гордится только младшим сыном Арманом. Хотя Филипп был и красивее, и талантливее брата, а тот обладал отталкивающей внешностью и был не высок ростом. К тому же, со слов Полины, Арман был непроходимо глуп: ему не удалось даже сдать национальный экзамен в коллеже.

Кира Владимировна, знакомясь с ним, не смогла скрыть удивления – зная, что Арману двадцать четыре, посчитала, что перед ней подросток. И только лишь когда тот улыбнулся, при этом посмотрев на нее холодно, на лице проявились мимические морщины и обозначились мешки под нижними веками. Бледная кожа сморщилась, выдавая возраст и образ жизни.

Кира Владимировна тут же отошла от пары мать и сын, бегло отметив, что те очень похожи. В свою очередь Филипп, видимо, унаследовал внешность отца, которого, на удивление, среди присутствующих на торжестве почему-то не было. Задавая вопрос о старшем Лафаре Полине, Кира Владимировна надеялась, что та удовлетворит ее любопытство с легкостью – это же так естественно, расспросить будущего мужа о родителях.

Но дочь равнодушно бросила:

– Понятия не имею, где он и что с ним. Возможно, его уже нет в живых. Впрочем, если тебе любопытно, я потом как-нибудь расспрошу Филиппа. Знаю, что отца ему заменил мамин брат Николя Бонье. Он художник и галерист. Вот о нем мой муж говорит с восторгом.

«Интересно, почему же тогда и дядюшка не посетил свадьбу любимого племянника?» – подумала тогда Кира Владимировна, прикинув расстояние от Парижа до Милана, где в пригороде, в небольшом частном отеле было организовано свадебное пиршество.

Вопрос ее так и остался без ответа…

Кира Владимировна подумала, что сейчас ей не помешало бы с кем-то поделиться навалившимися проблемами. И первой, о ком вспомнила, стала Елена Борская. Ей не хватало подруги, Кира не забывала о ней все долгие годы их взаимной отстраненности. И хотя они после случайной встречи в театре уже почти год как общаются, дружбой обмен вежливыми звонками пару раз в неделю назвать трудно. Прежняя легкость отношений так и не вернулась, а настороженность осталась. Они с Еленой словно боялись поверить в то, что могут вновь доверять друг другу.

Последний раз три дня назад звонила подруге она сама, по негласно заведенному порядку следующий звонок должна сделать Елена, но Кира Владимировна решила, что сейчас как раз тот случай, когда позвонить Борской она может без удара по собственному самолюбию. Ведь дело, пусть и косвенно, касается и дочери Елены тоже.

Кира Владимировна вдруг вспомнила, что забыла поинтересоваться у Полины, с каких пор они с Юлей вновь общаются. Так уж случилось, что и пути их с Еленой дочерей тоже давно разошлись.

– Алиса, позвони Елене Борской, – попросила она, но рука невольно потянулась к очкам – вдруг да ошибется Алиса и наберет не тот номер. Но в телефоне после сигналов вызова прозвучал знакомый голос. Кира Владимировна включила громкую связь.

– Лена, здравствуй, – все же волнуясь, произнесла она.

– Здравствуй, Кира. Что-то случилось? – прозвучало удивленное в ответ.

«А просто так я позвонить не могу?» – кольнула обида, но Кира Владимировна продолжила:

– Да, случилась беда. Нет, скорее проблема. Даже две, – вспомнила она и о пьяной Соланж. – Ты можешь ко мне приехать?

– Через полчаса буду, – не спрашивая о подробностях, ответила Елена Борская, и в трубке раздались короткие гудки.

* * *

Майор Казаринов считал, что его карьера не задалась, точнее, он оказался не карьеристом, а простым служакой без амбиций. Его устраивали нынешнее звание, должность следователя и зарплата.

Работа не то чтобы нравилась, но и каторгой не казалась. «Интересных» преступлений расследовать пришлось ровно столько, чтобы не заскучать. Пожалуй, в их списке не было дел с маньяками, да и слава богу – что хорошего допрашивать нелюдей, забравших десятки жизней ради удовлетворения своих желаний. Или, как пытаются объяснить психологи, виноваты не сами убийцы, а их детские травмы. Казаринов считал, что это бред, да и о самих таких специалистах думал однозначно – как о слегка свихнувшихся на почве общения с… психами.

Александр гордился своим здоровым телом и духом, благодарил за это родителей – столичных хирургов и тетку Раису – доктора из сибирской таежной глубинки. Пожалуй, ее даже больше – профессиональный цинизм и любовь к людям в ней сочетались идеально, врачевала она «от бога», не брезгуя лечением подножными травами и танцами местных шаманов.

Саша однажды попытался посмеяться над ней, мол, зачем медицинский оканчивала, лучше б на бубне научилась играть, как эти шарлатаны.

– Пусть пляшут и воют, лишь бы сработало для больного как плацебо. А я в это время ему медикаментозно помогу. Вот так, общими усилиями, и вернем к жизни, – не обижалась она, глядя на него серьезно. – Саня, запомни – чтобы вытащить человека с полдороги на тот свет, любые методы хороши. Хоть человеческие, хоть ведьминские. Когда нужно, молитву прочту, а иногда только заговоренные травки помогают. И не смейся, все это – вековой опыт. Глупо не пользоваться.

Саша многому у нее научился, когда проводил каникулы в ее избе-пятистенке в таежном поселке Радужное. И самую мудрую мысль тетушка ему буквально внушила: к людям нужно относиться с любовью.

– Человек – самое совершенное Божье создание, венец Творения. Только представь, сколько Господь в него вложил, какими наделил способностями. И главная из них – любовь. Чтобы помочь больному, нужно его полюбить. В широком смысле слова. Иначе твоя помощь получится временной или даже напрасной. Да и не только к профессии врача это относится, запомни! Кем бы ты ни стал в будущем, – повторяла она ему.

Саша знал, что та с одинаковым рвением врачует и главу поселковой администрации, и деревенского дурачка Василия. Пожалуй, тетушкиной любви последнему доставалось даже больше…

Он не врач, но работает с людьми. Преступника, как ни старайся, полюбить не получается. Но к тем, кто потерял близких, Саша старался относиться если не с любовью, так с пониманием.

А Полину, Казаринов был уверен, он полюбил. И у его любви к ней не какой-то там широкий смысл, а вполне конкретный.

«Разведусь с женой, не я первый. Тетя Рая сейчас меня не осудила бы: в ее понятии семья – это любовь мужчины и женщины. А уж потом – дом, дети, деньги. Разлюбил – прощайся. А я и не любил Юлю никогда, за что был осужден тетушкой – она даже на свадьбу не прилетела! И домой не тянет с первых дней после свадьбы, как она и предсказала. Потому что и свадьба случилась под напором Юли. Нет, это я виноват – поддался шантажу ее отца», – подумал Саша.

А переспал-то он с ней один раз! Откуда он мог знать, что эта активная в постели девица – школьница? В бар несовершеннолетних не пускают, так он наивно полагал. Оказалось, в барах этих школьниц – каждая вторая! Он и забыл бы об этой ночи, но напомнил Борский.

«Женись на моей дочери – или сядешь за развратные действия с несовершеннолетней!» – пригрозил тот. И так все быстро закрутилось…

Казаринов в который раз погрузился в навязчивые воспоминания, хотя должен был бы думать о нераскрытом убийстве иностранного гражданина Филиппа Лафара.

Он сидел за столом в своем кабинете. Для обеденного времени за дверью было необычно тихо, только изредка стучали по паркетному полу женские каблучки. Но Казаринов так и не смог сосредоточиться на деле, все чаще замечая, что думает только о Полине.

«Полюбил женщину – найди убийцу ее мужа!» – насмешливо приказал он себе.

А преступник оказался весьма продуманным. Потому что в десять пятьдесят произошло кратковременное отключение электроэнергии, что явно было его рук делом, произошел сбой программы в серверной, то есть отключились от питания видеокамеры на всех трех этажах отеля. Пока то да се, пока вызвали спеца, пока тот запустил программу, прошло сорок минут. Запись возобновилась в одиннадцать тридцать.

Мало того что проследить передвижения кого-либо нет возможности, не найдено и следов присутствия постороннего человека в номере четы Лафар. Только отпечатки пострадавшего, горничной и Полины.

И еще. После одиннадцати на двери уже висела табличка «Не беспокоить». Ее видели и горничная, и мужчина из номера напротив. Когда ее повесили и кто? Не Полина. Лафар мог после ухода жены, потому что явно ждал кого-то. Успел договориться на игру? Ждал партнера? Или даже нескольких? А что, возможно – у него в запасе было как минимум часа два, пока жена будет общаться с подругой. Ну не любовницу же он рискнул принять! Это уже за гранью, вот так, под носом у жены. Хотя если они в процессе развода… тогда почему заселились в один номер? Да еще и с супружеской кроватью!» – вдруг ревниво подумал Александр.

Да, мысль о том, что между Полиной и ее мужем все еще были отношения, кольнула ощутимо неприятно. А из опроса женщины он так и не понял, что их связывало на момент смерти Лафара. Только ли сделка, о которой тоже весьма путано сообщила жена убитого? Странная сделка. Невыполнение условия договора мужем могло стать мотивом для его убийства? Полиной – нет, ей невыгодно. А кому выгодна смерть француза?

«Знать бы еще, почему Лафар решил обделить свою старшую дочь? И не узнала ли та об этом? Ночью прилетает его мать с младшим сыном, надеюсь, они расскажут правду. А пока, если убийца не жена, то человек-невидимка. Так и доложим начальству: мол, нацепил преступник волшебный костюмчик…» – размышлял Казаринов.

Может быть, не стоит упираться в версию наследства, все проще – у убийцы сдали нервы. Столько ударов нанесено, и лишь один – смертельный. В пользу Полины говорит отсутствие мотива и наличие алиби. Которое невольно обеспечила ей его, Казаринова, жена. Хлипкое алиби, потому что точное время, когда Полина пришла в бар, не смогли назвать ни она, ни Юля. Возможно, что между убийством и появлением Полины в баре прошло полчаса. За это время женщина могла убить мужа и спуститься на первый этаж в бар к Юле. А та на часы, конечно, не смотрела, только на подругу.

И еще одна мысль не давала ему покоя – с чего бы Полине после стольких лет забвения вдруг звонить бывшей подруге и назначать встречу в отеле именно на этот час? Довольно поздний, кстати. Не для создания ли алиби? А с мотивом может все оказаться в порядке – нужно выяснить, что за мутная история с наследством дядюшки.

Саша не мог представить Полину убийцей, значит, он должен костьми лечь, но доказать, что у нее не было ни мотива, ни возможности убить мужа.

Казаринов открыл протокол опроса Полины Радовой-Лафар.

«Господи, что тут она нагородила! Попробуем выделить только факты, – решил он. – Первый: по ее утверждению, она вышла из номера без десяти минут одиннадцать. Факт номер два: Полина утверждает, что направилась прямиком к двери на лестничную площадку. Собственно, почему не поехала на лифте? А в туфлях на каблуках по лестнице потопала? Ладно, нужно найти причину, почему проигнорировала лифт. Возможно, банально боится замкнутого пространства. Выход на первый этаж с лестницы просматривается от стойки администрации, но оба портье, Дарья и Тимур, в это время были заняты оформлением гостей и Полину не заметили. Зато когда она входила в бар, на нее обратил внимание бармен, но тот на часы не посмотрел и сразу же отвлекся на свои прямые обязанности. В баре было многолюдно, почти все столики заняты, оба официанта сновали туда-сюда, практически не глядя на тех, кого обслуживают. То есть на подруг практически никто внимания не обращал. Но с половины двенадцатого уже работала камера над входом, запись была хотя и четкой, но ничего полезного для следствия извлечь не удалось – ели-пили, один раз подруги вышли вместе в дамскую комнату, второй раз – из бара в лобби. Там Полина устроилась на диване, Юля подошла к парню-портье. О чем говорили, не понять: камера без звука. Разговор длился пару минут. Потом подруги вернулись в бар.

Народ менялся, и только часам к трем ночи занятыми оставались лишь четыре столика. За одним до закрытия бара и просидели Юля с Полиной.

«Что моей жене нужно было от администратора?» – задался вопросом Казаринов и набрал номер жены.

– Юль, проясни ситуацию. Да, жизненно важно, – с невольным раздражением заметил он, услышав от нее насмешливое: «Вопрос жизни и смерти?» – Зачем ты ночью подходила к портье? Номер хотела взять… а мальчик Тимур сообщил, что свободных нет. Я понял, спасибо. Да, это все. Пока.

«Вопрос закрыт, любопытство удовлетворено, поехали дальше», – подумал Казаринов.

Лафар, по мнению эксперта, был убит в промежуток с одиннадцати до половины первого. То есть кто-то наверняка знал, что жены в это время в номере не будет. И кто же? Только жена и тот, кому он сам сообщил об этом. Да, косвенно притянуть Полину Лафар к убийству мужа было бы возможно, если бы не еще одно «но»: где и когда женщина успела смыть кровь и переодеться? Буквально за считаные минуты? Если душ в номер чист…

Казаринов вынужден был признать, что даже схема преступления пока никак не складывается. Возможно, не хватает опроса свидетелей, то есть гостиничного персонала. Этим с утра занимался опер отдела старший лейтенант Трушин. А у Казаринова перед глазами только протокол опроса женщины, к которой он уже неравно дышит. А поэтому готов оправдать. И вопросы, которые его интересуют, не относятся непосредственно к расследованию преступления…

Глава 5

– Саш, новость! – Трушин, как всегда, вошел в кабинет без стука.

– Давай.

– Одна из горничных обнаружила в кабинке душа для персонала кровь. Глазастая девчонка, мазок на стене еле заметный, прямо несколько миллиметров и почти у самого пола. Хорошо, воду не успела включить, все смылось бы. Экспертов я вызвал, слив, кабинку и все помещение осмотрели тщательно. К сожалению, больше ничего не нашли. Со слов девушки, в этой душевой моется только женский персонал третьего этажа. Дверь в помещение закрыта на универсальный магнитный ключ, войти может кто угодно, кому он доступен.

– Где хранится?

– У старшей горничной. Второй – за спиной портье, в ячейке. Третий – у начальника охраны.

– Понятно. Кто из горничных последней брал у старшей ключ?

– Татьяна Гудкова, та самая глазастая девчонка. Работает в отеле два года после окончания колледжа. Так вот. Там же, рядом с душевой, за перегородкой – техническая комната со всякой химией, пылесосами и мешками с грязным бельем для прачечной. В ней отгорожена секция, где стоят шкафчики с личными вещами персонала. Запираются они на замки, которые можно открыть, условно говоря, шпилькой.

– Всех горничных опросил? Обе смены?

– В той, которая дежурила этой ночью, недокомплект, уволилась женщина буквально накануне. Да и проработала не больше недели. Тут нарушение явное – взяли на испытательный срок без документов. Нагрузка не маленькая, зарплата фиговая, видно, сбежала.

– Имя?

– Назвалась Натальей Петровной Николаенко. Сообщила, что паспорт украли вместе с сумкой, сама родом из Донецка, в Москве ночует в хостеле. Короче, разжалобила, сообщила, что работала в Крыму, в Феодосии, в частном отеле «Синяя волна». Здесь персонала острая нехватка, старшая взяла женщину под свою ответственность. Но сказала, что проверила – мол, позвонила в Феодосию, подтвердили, что работала такая у них с марта двадцать второго года. Ушла в связи с переездом в другой город. Отзывы положительные. Вчера Николаенко не вышла в ночную смену. Указанный ею контактный номер телефона вне зоны…

– Фотографии в страховом нет, а как выглядит женщина? На видео с камер смотрели?

– Сняли несколько изображений, спецы Захарова запустили программу распознавания лиц. Пока молчат, я только от них. Думаешь, причастна?

– Или совпадение по времени, – Казаринов пожал плечами. – На всякий нужно словесный портрет составить. Пригласи эту глазастую, и старшую горничную.

– Уже. Будут к трем.

– Мусор когда вывозили?

– Утром в пять. Прямо перед нашим прибытием!

– И?

– Отправил на полигон стажера, подумал, пусть покопается, – усмехнулся Трушин. – Результат нулевой. Отпустил парня домой мыться.

– Что еще?

– Белье в прачечную отправила Татьяна Гудкова уже после того, как осмотрели. Девка – огонь! Говорунья! Хоть бери в опера, чесслово. Все показала, даже тайное место, где горничные подарки постояльцев прячут. Ниша за вешалкой.

– Что дарят?

– Конфеты, мелкие сувениры, даже спиртное. Деньги им брать запрещено, да и вещи, в принципе, тоже. Но…

– Что было в нише? – перебил Казаринов, который вдруг насторожился.

– Две коробки шоколада, духи, ликер, коньяк, все в упаковках. И два билета на концерт какой-то попсовой группы на сегодняшний вечер.

– Ничего не пропало после ухода новенькой?

– Не спрашивал.

– Спроси свою говорунью. Пусть вспомнит, дарили беглянке что-нибудь? Кстати, почему не кладут презенты в свои личные шкафчики?

– Так нельзя же брать у гостей! Старшая горничная, Ильясова Асель Асхатовна, если найдет, доложит наверх, уволят сразу. Знаешь, как девчонки ее называют? Зулым – злыдня, значит, по-казахски. Тетка из Казахстана, в гостинице работает десять лет.

– Телефон у тебя, не слышишь? – кивнул Казаринов на засветившийся экран мобильного в нагрудном кармане рубашки Трушина.

– А… да, слушаю. Понятно, спасибо.

– Кто?

– Личность беглянки идентифицировать не удалось. Хочешь посмотреть последнюю запись? На пятьдесят второй минуте с камеры коридора позавчера.

Казаринов смотрел на женщину лет сорока самой обычной внешности. Фигура без лишнего веса, но и не худая. Плечи широковаты, но, может, спортсменка? Очки в узкой темной оправе, челка заколота на одну сторону, волосы забраны назад…

– По описанию она кто? Блондинка, брюнетка? – спросил он у Трушина.

– Рыжая. А что? Думаешь, на жену Лафара похожа? Да нет, страшна мать, а Полина – красотка. Да и фигура не та… Хотя платье свободное, великовато, что ли…

– Или кто-то косит под нее. Выясни, где была Полина Радова-Лафар двадцать второго и раньше.

– Так во Франции же! С мужем! Прилетели только вчера.

– Это с ее слов. Пробей по билетам. Может, он один прилетел, а она раньше.

– Сделаю, – Трушин развернулся к выходу. – Да! Вот еще… Оба администратора, Дарья Морозова и Тимур Тогаев, показали, что Филипп Лафар приобрел в антикварном салоне на первом этаже очень дорогой браслет. Вещица штучная, купил буквально за час до его закрытия. Сразу положил футляр с украшением в сейф отеля. Но буквально через пару часов забрал. В номере браслет не обнаружен. Может, ограбление?

– Швейцарские часы, ноут не взяли. Думаешь, шли конкретно за этой вещью?

– Почему нет? Триста тысяч – хороший куш.

– Откуда вор узнал о браслете?

– Мог в салоне подслушать, а что, бывает, ошиваются рядом…

– И не знал, что Лафар тут же сдал украшение в сейф? Шел наугад, что тот держит такую ценную вещь в номере? Сомнительно и рискованно. Что, если кто-то из портье навел? Тимур или Дарья. Кто из них провожал Лафара до хранилища после покупки? И тогда, когда уже забирал вещь?

– Выясню. Все?

– Пока да. Я к начальству. После созвонимся, наверное, подъеду в отель, – поднялся из-за стола и Казаринов.

Казаринов подумал, что странно – о такой дорогой покупке Полина не упомянула. Не знала? Скорее всего. Муж, видимо, готовил сюрприз. Ей или… женщина? У Лафара могла быть встреча с любовницей, он ждал ее, зная, что жены не будет.

Ну и отношения у четы Лафар! Прямо – высокие! Свободный брак. Но тогда почему они заселились в один номер? Если почти развелись, остались только формальности. Или он что-то не понял и у них изменились планы? Помирились? Детский сад…

Саша вернулся к столу и открыл протокол опроса Полины. Он еще раз прочел ее ответ на вопрос о причинах ее возвращения из Франции на родину.

Никаких четких объяснений: «Знаете, как бывает – чувства проходят, дочь выросла, мы для нее стали скорее, дурным примером как пара, семья фактически распалась давно. Встал вопрос о поступлении Соланж в университет, и она меня удивила, заявив, что хочет учиться в России. С Филиппом вопрос решился миром – он сторонник традиционного воспитания молодежи, поэтому и отпустил дочь».

И ни слова о том, что муж – бывший.

– Вы с мужем состоите в официальном разводе?

– Пока нет. Филипп решил вдруг эмигрировать из Франции в Россию. О причинах не спрашивайте, не знаю. Законный брак в этом случае – самый надежный способ, – прозвучало в ответ.

Ему тогда показался ее ответ неубедительным. А вопрос остался – зачем Лафару вдруг понадобилось российское гражданство?

«Возможно, ответ на этот вопрос и даст понимание, кому могло помешать это его решение стать россиянином. До такой степени, что этот кто-то пошел на преступление. Какой-то куш уплыл бы из рук… Картины? Не исключено. Нужно спросить о наследстве у матери Лафара, наверняка у нее имеется каталог коллекции, которую муж Полины собирался завещать младшей. А старшей? О ней пока ничего не известно, кроме того, что ее мать тоже русская женщина по имени Наталья. Опять же, рассказать о первом браке старшего сына может мадам Луиза Бонье-Лафар. Что же, вопрос откладывается до ее прилета», – решил Казаринов и посмотрел на часы – почти два, пора к начальству.

* * *

– Проходи, Леночка, – Кира Владимировна посторонилась, пропуская Елену Борскую в квартиру.

Та, не разуваясь, сразу направилась на кухню.

Ничего не изменилось, подруга по-прежнему не признавала чужих тапок и лучшим местом для задушевных бесед и откровений считала закуток в просторном помещении, бывшем некогда сборным пунктом жителей коммуналки.

По факту в этом купеческом особняке, построенном в семнадцатом веке, в советское время было две квартиры, каждая занимала целый этаж. Тогда родителям мужа Киры Владимировны Амелии и Борису Радовым принадлежали две смежные комнаты из семи. Николай вспоминал, как катался на трехколесном велосипеде по коридорам, а мать даже не пыталась его остановить. Хотя шуму он производил много, с упоением давя на резиновый клаксон и во все горло распевая песни. Позже, когда Николай уже стал студентом, этаж был поделен на три квартиры. При разделе матери и сыну Радовым (отца к тому времени уже в живых не было) остались их две большие комнаты и сорокаметровая коммунальная кухня, из которой они выгородили еще одну небольшую спальню, ванную комнату и кладовую. Конечно, кухонное помещение значительно уменьшилось в размерах, но зато рядом с кладовой получился уютный уголок: возле узкого высокого окна удобно разместился овальный стол со стульями.

И сейчас подруга Киры Владимировны решительно направлялась именно туда.

– Рассказывай, Кира! – приказала Елена, настежь распахивая одну створку окна.

Кира Владимировна молча поставила на стол пепельницу – Елена Борская курила постоянно, почти не делая перерывов.

– Ночью в московском отеле был убит муж Полины Филипп Лафар. Произошло это в то время, когда она и твоя Юля сидели в баре. Пока они общались…

– Интересно… Общались, говоришь? С чего бы это? Насколько я знаю, Полина не интересовалась моей дочерью с выпускного. Или я что-то пропустила? – перебила ее Елена.

– Я тоже так думала. Но, видимо, Поля, прилетев вчера в Москву, позвонила ей и попросила о встрече. Мне она сказала, что просидели они в баре до пяти утра. А потом Юля уехала, а Поля, поднявшись в номер, обнаружила тело Филиппа. Расследование ведет Юлин муж.

– Казаринов? – небрежно заметила Елена. – Район Измайлово? Понятно, его территория. Учти, Кира. Мой зять звезд с неба не хватает. Так себе следователь, быстрого раскрытия преступления не жди.

– Главное, чтобы Полину подозреваемой не назначил.

– С чего бы это? Если она с Юлькой была, та всегда подтвердит. Да и на кой Полине убивать мужа, притащив в Россию? Она могла его отравить и в Париже.

– А почему ты решила, что его отравили? Его зарезали… тьфу, как-то я выразилась нехорошо. Словно о…

– Свинье? Любишь ты зятя, подруга, – ухмыльнулась Елена, а Кира Владимировна лишь кивнула, соглашаясь. – Что еще Полина рассказала? Почему вернулась? Ты же говорила, она уехала улаживать дела с разводом.

– Как оказалось, причина совсем другая. Честно говоря, весьма шаткое объяснение Полины меня насторожило. Якобы Филипп решил завещать коллекцию полотен, которая досталась ему от родного дяди, только Соланж. То есть оставить старшую дочь от первого брака ни с чем. Столь щедрый подарок он готов сделать только при условии, что Полина приостановит бракоразводный процесс. Он, видишь ли, вознамерился стать гражданином России!

– Ну, это понятное желание…

– Чего уж тут понятного, Лена! Филипп даже приезжать в гости отказывался, называя нас варварами. И вдруг возлюбил страну, о которой всегда говорил с презрением? Быть не может!

– Хорошо. Озвучь свою версию.

– Уверена, хотел сбежать от кредиторов. Он – игрок!

– Смешно, Кира. В наше время найти человека на любом континенте не проблема. Даже если предположить, что задолжал он неподъемную для него сумму, прятаться не вариант. Платить все равно придется. Деньгами или жизнью… А возможно, ты права, поняли, что с него нечего взять, убили.

– А вдруг теперь его долги перейдут к Полине?! Развод не состоялся же! – замирая от ужаса, предположила Кира Владимировна. – Что делать, Лена?

– Не суетиться заранее, это уж точно. Соланж знает о смерти отца?

– Нет. Она еще… спит. И это – вторая проблема.

– Ах да, ты же сказала, что проблем две. И что? Ну, спит ребенок. Мои тоже до полудня не встают. Полночи в телефонах – конечно, не высыпаются.

– Соланж пришла пьяная утром. Просто невменяемая, – тихо произнесла Кира Владимировна. – Ты не знаешь, она с Матвеем была ночью?

– Нет. Мотя с Никой вернулись в одиннадцать. У нас договоренность. Я за них перед родителями отвечаю, оно мне надо – выслушивать от Юльки… прости, я все о своем. Я была уверена, что Матвей проводил Соланж до дома. Выходит, нет! Ах, паршивец! Погоди, позвоню…

– Может быть, она гуляла с Вероникой? – предположила Кира Владимировна, однако предчувствуя беду.

– Нет, Нику привел, как всегда, Сема. Ответственный товарищ, сдает с рук на руки… ну, бери трубу… Мотя, проснулись? Позавтракали… Ладно… Скажи бабушке, дружочек, Соланж вчера была с тобой? Да, что ты говоришь… а ты поверил, включил эго и бросил девчонку одну? Хороший мальчик… – с сарказмом произнесла Елена. – Да, случилось! Дома поговорим! – рявкнула в трубку она, отложила телефон и виновато посмотрела на Киру Владимировну.

– Что?!

– Поссорились. Твоя внучка не захотела в клуб, отказала при друзьях, в общем, этот недоумок развернулся и ушел с ними. Это было в восемь вечера.

– Что она ему сказала?

– Что он ей надоел. Зря, конечно, при ребятах… я не оправдываю Матвея, нет. Но Соланж ему нравится, правда. По-моему, он даже влюблен. Парню двадцать два, а по сути – это его первые серьезные отношения.

– Не оправдывай его!

– Я и не оправдываю!

– Вот и не…

Кира Владимировна замолчала. Вот так они и поссорились с Еленой Борской в день свадьбы Юли. Накануне Полина уехала в аэропорт, взяв с нее обещание, что ни подруга, ни ее мать об ее отъезде не узнают до утра. И Кира Владимировна молчала. Утром, позвонив Елене, она попыталась объясниться и оправдать поступок Полины, но разговор получился почти слово в слово как сейчас. Елена бросила трубку со словами: «Ладно, не до тебя мне, Шемякина, радуйся!» То, что подруга назвала ее девичью фамилию, говорило о том, что обиделась та серьезно. Кира Владимировна даже не хотела идти на банкет, но испугалась, что тогда уж точно они с Леной рассорятся окончательно. Она ушла из ресторана раньше всех, но тому была другая причина, не их ссора. Утром Кира позвонила Борской, но та вызов сбросила. А потом желание сохранить мир у Киры Владимировны пропало. Тем более что на свадьбе Юли она познакомилась со своим будущим мужем…

– Кира, остынь. Виноват Матвей. Точка. Сейчас самое главное, расспросить Соланж, не случилось ли с ней чего похуже, чем просто пьянка.

– Ты о чем? – испугалась Кира Владимировна.

– Да ни о чем, Кира! Включи мозги! Где девочка ночь провела? С кем? Может быть, нужно к врачу ее отвезти? На освидетельствование? Эй, Кира… да что ж ты хилая такая, господи! Что, сердце? Где пилюли держишь? Или «скорую»?

Кира Владимировна отрицательно покачала головой и сама достала из кармана домашнего платья таблетки.

«Будете принимать утром и вечером. Не прерываясь ни на один день. Так что держите коробочку при себе. Даже, простите, когда идете в туалет», – выписывая, напутствовал ее хирург кардиоклиники.

Глава 6

Полина вопросительно посмотрела на подругу, застывшую в неподвижной позе с зажатым в руке мобильным. Она поняла, что звонил Александр, и удивилась, как Юля вдруг изменилась в лице: щеки, резко ставшие почти белыми, после покрылись красными пятнами.

– Все ему знать надо, – неожиданно зло прокомментировала Юля короткий разговор с мужем.

– Может быть, по делу спрашивал? – осторожно заметила Полина.

– По делу! Только при чем здесь я? Ему, видите ли, непонятно, что его жена ночью обсуждала с администратором!

– И что тебя так взволновало? Ты же объяснила, что хотела номер снять до утра.

– Да. Но все равно чувствую себя преступницей. Казаринов способен обвинить в убийстве твоего мужа меня!

Полина рассмеялась, это же нелепость, но, заметив, что подруга даже не улыбнулась, поспешила сменить тему разговора.

– Юль, твои дети охотно ездят к бабушке? – задала она первый пришедший в голову вопрос.

– О да! Не знаю, правда, почему – режим у маман армейский. Как считает она, мы с Казариновым своих отпрысков избаловали – приходят домой когда хотят, питаются черте-чем и часто вне дома. А нужно пищу организму подавать каждый день в одно и то же время, засыпать и просыпаться тоже. Режим – наше все! Тогда и внутренние органы, а особенно – мозг, будут функционировать бесперебойно. Странно, что меня она так не строила. Впрочем, ее и дома-то не было никогда, меня бабушка баловала. И папочка. Хотя, надо признать, Сашка как отец внуков тещу устраивает. Потому что с детства таскал их по развивающим кружкам, потом в спортивные секции. Знаешь, что она мне как-то раз заявила? Что пороть меня нужно было за капризы и истерики, тогда я стала бы хоть кем-то. Я для маман – никто, Поль. Понимаешь – ничего из себя не представляющее живое существо. Ни пользы, ни вреда. Домохозяйка, клуша, недоучка. Так, копошусь чего-то, ем, пью, произвожу отходы.

– Не преувеличивай, тебя все любили. Хотела бы я, чтобы со мной так в детстве носились! Ты не расстраивайся, хорошие отношения взрослой дочери с матерью – большая редкость. Нам с тобой не повезло.

– Да, бывает. Давай, Полька, выпьем за то, что нашим детям повезло с бабушками! – Юля открыла холодильник и достала бутылку вина. – Мои, как ты уже поняла, в бабуле души не чают, а твоя Соланж, как я поняла, нашла подход к тете Кире. Тоже, я тебе скажу, факт удивительный. Матушка твоя хороша: за семнадцать лет ни разу не съездить к внучке! Ты же приглашала?

– Конечно, но она всегда отказывалась. По-моему, им обеим хватало общения в скайпе, – Полина не любила говорить об этом. Потому что созваниваться с бабушкой заставляла дочь она. Позже это общение вошло у Соланж в привычку, но не более того. И нашла ли повзрослевшая дочь подход к бабушке или же просто была вежлива с ней, потому что жила в ее квартире, еще тот вопрос!

– Кстати, а почему ты сама никогда не приезжала в Россию? – вроде бы мимоходом задала вопрос Юля, но Полина подумала, что вопрос этот был подругой давно заготовлен. И впервые уже был озвучен за столиком в баре, как раз после очередного выпитого Полиной коктейля. Видимо в расчете, что после такого количества спиртного у нее развяжется язык.

Тогда удалось уйти от темы, спас официант, который принес бутылку шампанского от мужчин, отдыхавших за соседним столиком. Юля отвлеклась на них – с милой улыбкой через того же официанта вернула подношение. А потом она вдруг заявила, что ей нужно подойти к администратору. Полина увязалась следом – ей не хотелось оставаться одной под пристальными взглядами крепко выпивших мужиков. Они вышли вместе, но с администратором Юля общалась уже без нее. Слава богу, когда они вернулись в бар, соседний столик был пуст.

– Филипп не хотел. А без него эти визиты к матушке не имели смысла, потому что мы даже по телефону с ней всегда ссорились, – честно ответила Полина, однако умолчав, что Россию она все же несколько раз посещала. Только до дома так и не добралась.

– А Филипп?

– Что – Филипп? Был ли в России? Нет, конечно, последний визит его состоялся в тот раз, когда приехал за мной. Он много ездил по Европе…

Полина почувствовала раздражение. Потому что и эта тема была не для обсуждения с кем-либо. Не готова она к откровениям с Юлькой, хотя и проговорили они всю ночь. Ближе не стали, и если бы не смерть Филиппа, эти посиделки в гостиничном баре могли оказаться последними, а их общение вновь сошло бы на нет.

– Поля, что ты сама думаешь об убийстве Филиппа? Казаринов, конечно, разберется, но ты ему так мало информации дала.

– Жаловался? – усмехнулась Полина, вспомнив, как старательно пыталась запутать Юлькиного мужа.

– Вроде того. Зная тебя, могу только догадываться, что в протоколе вместо фактов – вода.

– А что я могла сказать, когда поняла, что он подозревает в первую очередь меня? Что я боюсь лифтов, поэтому пошла вниз по лестнице? Решит, что оправдываюсь. Доложить о разводе, что, мол, сил нет жить с чокнутым игроманом, поэтому и сбежала?

– Он давно играет? И ты не догадывалась?

– Нет… не думаю, что давно. В начале нашей совместной жизни он очень много работал на заказ. И только последние года три как с цепи сорвался! Не пишет совсем. Я думала, может, просто творческий кризис. Ну, пусть бы перебесился рано или поздно. Я зарабатывала прилично, вполне могла не зависеть от его доходов. Но он еще стал нервным, просто психом. Все началось с крупной ссоры с Соланж. Между ними всегда были какие-то особые отношения, когда с полуслова и полувзгляда, понимаешь? Я в нашей троице словно лишняя. Знаешь, это когда в комнате двое о чем-то увлеченно спорят, договариваются, да так, что эмоции зашкаливают… а тут входишь ты. Тебя не замечают сразу, а потом вдруг, переглянувшись, замолкают. Обидно. Но я привыкла как-то. Однажды заметила, что все чаще Соланж в своей комнате одна. В наушниках, с телефоном в руках, этюдник за секретер задвинут. Спрашиваю, поссорились? Да, отвечает. Но все, что тебе нужно знать, это то, что твой муж – предатель. У него есть любовница! Он ходит к ней по средам и субботам. Соланж тогда пятнадцать было, возраст сама знаешь какой. Я подумала, преувеличивает. Решила поговорить с Филиппом начистоту.

– Не побоялась услышать, что это правда? – усмехнулась Юля.

– Сама не святая… – машинально ответила Полина, но тут же поторопилась продолжить: – К тому времени Лафар надоел мне до чертиков, но я знала, что развод он мне не даст. Так что факт его измены, подтверди он, помог бы мне. Я даже диктофон включила, чтобы записать признание…

– Значит, о разводе ты задумывалась и раньше, – с осуждением, как показалось Полине, произнесла Юля.

– Да. Потому что на самом деле жить с Лафаром было нелегко. Филипп очень скрытный. Он вроде бы и слушает тебя, молча соглашается, а позже выходит, что поступил по-своему. Я до сих пор не знаю, куда он исчезал на несколько дней раз в два-три месяца. «Я по делам», – любимая его фраза. Думаю, отлучки были связаны с игрой. Однажды мне попался его обратный билет из Стамбула, видимо, ездил туда на турнир.

– Так он признался?

– Да… у меня записано его признание в том, что он ходит в клуб играть в покер. Он даже не отрицает свою зависимость. Но не видит в этом ничего криминального. С этого дня он перестал скрываться. Так и говорил: «Сегодня у меня игра» – и уходил. Все бы ничего, если бы в последнее время он не проигрывал так много, что даже стал жаловаться мне, что его кинула фортуна. Впрочем, мы с тобой уже говорили об этом.

– Ты тогда сказала Соланж, что никакой любовницы у ее отца нет?

– Дала прослушать запись. Моя мудрая дочь заметила, что разницы в том, с кем изменяет муж, с женщиной или с картами, на самом деле нет, – улыбнулась Полина, вспомнив презрительную ухмылку дочери.

– Умница девочка.

– Да. Какому-то парню повезет с любимой девушкой. У Соланж повышенная тяга к справедливости, она совсем не умеет врать и ценит преданность. И совсем не меркантильна, – не удержалась Полина, чтобы не похвалить дочь. – Совершенно не похожа на Лафара, и слава богу, – добавила она.

– Поля, скажи честно, ты зачем за него замуж вышла? – без улыбки спросила Юля.

– Влюбилась, наверное. Как в отца своего будущего ребенка, – вроде бы пошутила Полина, однако зная, что так и случилось.

– А как в мужчину?

– Конечно. Филипп красив и умен, – стараясь быть убедительной, ответила Поля.

– Я не об этом…

– Что ты хочешь услышать, Юля? Каким он был любовником? Да никаким! Равнодушный сукин сын! – выговорила Полина со злостью. – А что ты можешь сказать о своем муже? Герой-любовник? Как в женских романах? Никогда не поверю!

– Почему? – тихо спросила Юля.

– Потому что ты сама призналась, что главная женщина в жизни Казаринова – работа. И он готов ночевать с ней. Или на ней. Тьфу, запутала ты меня! Нашла тоже тему – мужья. Одного уж нет, другой… на работе! – рассмеялась Полина, залпом допив вино в бокале.

– Ты как будто не овдовела сегодня, Поля! – не поддержала ее веселье подруга.

– Не овдовела, а освободилась. О-кон-ча-тель-но! О мертвых плохо нельзя вроде… Но эта сволочь, Лафар, как выяснилось, меня обманул! Никакого наследства Соланж он оставить в принципе не мог – вся коллекция дядюшки уже им проиграна! Он использовал меня, Юль, как последнюю дуру. Прикрываясь дочерью… Но, черт возьми, я не понимаю, с какого перепугу он вдруг вздумал переезжать в Россию?! Ему здесь что… намазано? И этот вопрос, Юль, меня сводит с ума! – закончила Полина, еле ворочая языком. Она сфокусировала взгляд на бутылке вина – та оказалась пустой. – Я что, выпила все одна?! – изумилась она.

– Пойдем-ка, Радова, я тебя уложу, – услышала она голос школьной подруги и послушно поднялась со стула.

* * *

Соланж проснулась от едва слышимых голосов – стенка, у которой стояла кровать, была общей с кухней. И прямо за ней стоял обеденный стол. Конечно, слов было не разобрать, но она вдруг испугалась, что вернулась мама, которой соврать она не сможет. Впрочем, она никому не сможет соврать – бабушка Кира утверждает, что черта эта наследственная, у нее тоже ложь застревает в горле. Только передается эта неспособность к вранью через поколение, как и ведьминский дар, от бабки к внучке.

Вот и утром, вернувшись домой, легенду, которую сочиняла в такси, выговорить Соланж не смогла. Да что там, выговорить она не смогла вообще ничего, потому что развезло ее с остатков шампанского, как последнюю скотину.

Виновным в том, что с ней случилось, она назначила Матвея. Удержи тот ее, проснулась бы она сегодня не с головной болью и чувством гадливости к себе, а с приятными воспоминаниями о проведенном с ним вечере. Горький вывод, что нафантазировала себе какую-то чуть не кармически данную любовь, Соланж сделала, как только увидела его удаляющуюся от нее спину. Он даже не обернулся, хотя она долго смотрела вслед. До тех пор, пока не перестала четко видеть из-за слез, которые лужицами стояли в нижних веках, а она боялась моргнуть, потому что потечет влага струйками по щекам.

Сдержавшись, Соланж аккуратно промокнула уголком бумажного платка эту влагу, помахала им перед глазами как веером и сделала глубокий вдох.

«Расставаться с иллюзиями нужно сразу после первого предательства», – вспомнила она слова одной из героинь любовного романа, который как-то прочла вынужденно, в ожидании автобуса: внутри павильона остановки кто-то организовал книжную полку, точнее – поставил на лавку боком картонную коробку с книжками в мягких обложках. Среди них были и детективы, любимые ею, но все читанные-перечитанные еще в подростковом возрасте, лежал даже томик обожаемого Жапризо «Ловушка для Золушки». Любовный роман она даже не читала, а просматривала «по косой», но несколько высказываний автора в памяти остались.

Решив, что Матвей – та самая иллюзия, Соланж развернулась, чтобы вернуться домой. Но один звонок изменил ее планы…

В раннем детстве отца Соланж боготворила, маму почти не замечала. Более того, не понимая причин, ревновала страшно, но своим детским умишком понимала, что с любовью отца к ней, красавице, которая родила ему дочь, она поделать ничего не сможет. Ей было обидно за него, потому что «Полья», как называл он жену, была холодной… как рыба. Это сравнение было как нельзя более подходящим, потому что руки у матери всегда были ледяными, взгляд – застывшим, устремленным куда-то в сторону, мимо Соланж. Дочь была уверена, что мама не видит и отца, даже когда говорит только с ним, а других собеседников вокруг не наблюдается.

Лучшими часами за день она считала проведенные наедине с отцом. Она нетерпеливо, часто подходя к двери мастерской и заглядывая в щель, ждала, когда он освободится. Она знала, если отец отойдет от мольберта на два шага назад, встанет в знакомую позу, наклонит набок голову и посмотрит долгим взглядом на картину, значит, на сегодня все. Соланж тут же мчалась к себе в комнату, переодевалась в комбинезон и рубашку с длинным рукавом, непременно натягивала клетчатую кепку, под которую заправляла копну волос. Поставив около стула пакет с игрушками, садилась на этот стул и ждала. Иногда ей казалось, что очень долго, потому что затекала от неподвижной позы спина, и было ужасно скучно вот так просто сидеть, ничего не делая. Но вот открывалась дверь – и отец весело спрашивал: «Готова, бэби?» Она кивала, подхватывала пакет и шла за ним. Ее спальня была на втором этаже и, пока они спускались (отец впереди с этюдником через плечо), она сквозь балясины видела, как мама внизу, на кухне, укладывает в корзинку для пикника бутерброды, завернутые в вощеную бумагу. Она понимала, что сегодня они идут в парк Бельвиль, который расположен на холме, и откуда открываются прекрасные виды.

Ей исполнилось тринадцать, когда она стала вдруг замечать, что отец изменился. Нет, он любил ее, она чувствовала, но его мечтательный взгляд все реже задерживался на ней, дочери, и чаще был устремлен в пустоту. Как когда-то у мамы. Он больше не называл мать ласково Полья, только полным именем Полина, хотя и выговаривая мягко. Прогулки в парк и на берег Сены теперь стали редкостью, зато подарки, которые он дарил Соланж, становились все более дорогими и ей совсем не нужными. Как и ее сверстницы, золото она не носила, ценности его не понимала, поэтому принимала очередную коробочку с милой улыбкой, благодарила легким поцелуем в щеку и отдавала украшение матери.

Через годы, перед отъездом в Россию, они все подарки отца отнесли знакомому ювелиру, который дал за них, как утверждала мама, неплохую сумму…

Соланж надоело лежать, кроме того, она вдруг поняла, что голоса за стенкой стихли. Она уже свесила ноги с постели, как вдруг услышала громкий возглас бабушки:

– Не оправдывай его!

Ответила ей, не менее эмоционально и громко, Елена Родионовна Борская.

«Говорят о Матвее! Ну, и обо мне, конечно!» – испугалась девушка.

На столике возле кровати стоял стакан с водой. Соланж залпом выпила ее и приложила пустую емкость к стене. До конца слушать разговор она не стала. Лихорадочно собирая вещи в сумку, она думала только об одном – как пройти мимо кухни незамеченной. Она решительно не знала, как будет оправдываться перед бабушкой Кирой, и предпочла сбежать к отцу. Наспех нацарапав записку, Соланж бесшумно выскользнула в коридор.

Глава 7

Елена Родионовна Борская за всю свою жизнь серьезно болела только однажды – подцепив «корону» во время поездки в Италию, и не сразу даже поверила, что это происходит с ней. Только когда стало уже совсем худо, испугалась и вызвала «скорую». Предусмотрительно оставив дверь в квартиру открытой, она улеглась на диван в гостиной, вход в которую был прямо из прихожей.

«Успеют приехать, значит, рано мне… Не успеют, хотя бы труп обнаружат сразу, не буду тут… разлагаться в одиночестве!» – подумала она: температура около сорока градусов держалась почти сутки, дышать становилось все труднее.

Сознание все же покинуло ее до приезда врачей, а очнулась она только в больнице. И первое, о чем подумала – не на Земле она уже, а в лучшем случае на другой планете: над ней склонилась голова в скафандре, лица за стеклом не разобрать, и черт его знает, что там внутри – человек или гуманоид. Она вновь (милостью Божьей, не иначе) отключилась.

Второе пробуждение стало более осознанным, зрение более четким, а кроме этого она услышала человеческую речь.

«Ну, слава богу, эту вытащили», – глухо произнес мужской голос.

Осенние простуды с легким насморком и покрасневшим горлом, которые без подпитки лекарственными препаратами проходили сами собой, несколько приступов несварения желудка и недомогания от усталости она за болезни не считала. Ни сердце, ни другие внутренние органы не беспокоили, живя в своем ритме в ее стареющем организме.

Елена Родионовна стойко перенесла похороны мужа, произнеся над могилой лишь одну фразу: «Отмучился, бедолага, спасибо, Господи», чем заслужила осуждающие взгляды двух завучей гимназии, которые явились на церемонию прощания поддержать ее в горе. Она видела, что дочь с ней солидарна, ее это не то чтобы порадовало, но успокоило – вдруг да пожелала бы Юля пышных похорон для отца, что в планы самой Елены не входило. Она не заказывала поминок, более того, считала их чуть не «плясками на костях», особенно когда после выпитых стопок поминальной водки присутствующие забывали про повод, собравший их за одним столом.

Философски рассуждая, что, мол, все там будем, Елена Родионовна здоровье свое не берегла, более того, намеренно его подрывала: для стороннего наблюдателя это выглядело ужасающе – от привычки выкуривать полторы-две пачки сигарет в день она отказываться не собиралась.

Можно сказать, Елена Родионовна не боялась ничего и никого, не имела фобий, не признавала существование кумиров, не была ничьей фанаткой ни в какой области. Считая себя психически здоровой и так же здраво мыслящей, ни в грош не ставила психологов и педагогов, опирающихся в работе только на теорию.

«К каждому ребенку можно найти подход! Одинаковых характеров не бывает, так что – ищите ключики к сердцам ваших подопечных, товарищи!» – убеждала она каждого, кто жаловался на неуправляемого ученика.

Она никогда не испытывала страха что-то или кого-то потерять. Но сейчас, глядя на побледневшую Киру, Елена Родионовна вдруг испугалась: лишиться вновь обретенной подруги она готова не была.

Что мешало ей сделать первый шаг к примирению? Тем более что в той дурацкой ссоре виновата была она сама! Какой-то ерундовый спор развел их с Кирой на двадцать с лишним лет. Сейчас Елена Родионовна понимала, что ушла с головой в работу с одной целью – занять мысли, чтобы не осталось времени на копания в себе и в их с Кирой общем прошлом.

Именно со дня свадьбы дочери в ее жизни вдруг случился сбой – и все пошло наперекосяк. Во-первых, Елена Родионовна прекрасно видела, что Казаринов не любит Юльку, что дочь счастливой не назвать даже с натяжкой. Во-вторых, стала винить в этом своего мужа – это же он шантажом заставил Алика жениться. Кому стало лучше?

Некое спокойствие на душе настало после рождения внука Матвея.

Елена Родионовна вздохнула с облегчением, немного портил настроение муж – ей приходилось делить жилую площадь не только с семьей дочери, но и с больным алкоголиком – узнав о смертельном диагнозе, Игорь совсем слетел с катушек. Она возвращалась из гимназии, где тогда работала завучем, очень поздно, съедала приготовленный им незатейливый ужин (сам Игорь уже спал под звуки работающего телевизора), просматривала почту и ложилась в кровать. Вот тогда ее накрывала тоска по Кире – другими подругами, даже приятельницами, Елена Родионовна так и не обзавелась. А желание поделиться наболевшим с годами становилось все острее. Она не единожды открывала телефонный справочник, чтобы набрать номер бывшей подруги, но, пытаясь отрепетировать то, что скажет, в конце концов понимала, что все не то! По-дурацки выходило, словно они с Кирой школьницы. Дурой в ее глазах выглядеть не хотелось, разговор откладывался на неопределенный срок.

Тем временем в семье дочери все как-то наладилось. Казаринов оказался трепетным, любящим отцом. Юлька светилась радостью материнства. Но любви к жене (если это была любовь, а не просто благодарность за сына) Алику хватило ненадолго. Дома он с удовольствием возился с малышом, но с Юлькой перекидывался едва ли парой фраз. Ровным, без эмоций голосом, не глядя на жену, Казаринов отвечал на ее вопросы и вновь возвращался к ребенку. Дочь снова поникла и стала походить на собственную тень.

Елену Родионовну тогда раздирали противоречивые желания – выгнать зятя или же вмешаться и поговорить. Она понимала, что дочь внешность имела самую заурядную, она еще в школе, особенно на фоне Полины Радовой, выглядела блекло. Кроме того, умом Юля обладала житейским, но масштаб ее знаний ограничивался кухонными рецептами и умением считать деньги. Вот тут она была жадновата, по мнению матери, даже скупа, и все норовила выгадать, где что купить подешевле. У Елены Родионовны, которая на полках магазина выбирала то, что нравится (ну переплатит сегодня немного за кусок сыра, зато завтра обойдется без сладкого), такая бережливость дочери вызывала недоумение: в детстве Юля отказа не знала ни в чем, получая порой дорогие вещи с помощью хитрости, шантажа или затяжной истерики.

В общем, дочь, как признавала трезво мать, и в юности на рынке невест шла в конце списка. А останься она сейчас с двумя детьми одна, шанс устроить женскую судьбу будет минимальным. Решила Елена Родионовна с разборками повременить. Да и новая, директорская, должность много времени и сил отнимала, свои проблемы… Пока занималась делами гимназии, да мужа хоронила, да привыкала к новой жизни без него, Юлька забеременела вторым ребенком. «Что уж теперь, если сексом занимаются, значит, не все так плохо», – с облегчением подумала тогда Елена Родионовна.

Родилась Вероника, в Москве умер престарелый дед Алика, и Казариновы всем семейством уехали жить в московскую квартиру, оставленную стариком в наследство единственному внуку. Елена Родионовна осталась одна.

Сегодня, услышав в трубке голос подруги, она рванула к ней, забыв, что обещала внукам на завтрак (или, судя по часам, уже на обед?) нажарить оладьи. Наспех нацарапав записку, мол, каюсь, детки, не успела, Елена Родионовна спустилась во двор к припаркованному у подъезда старому БМВ мужа. Уже через десять минут она была в знакомом с детства дворе…

Она смотрела на Киру – та лежала на диване в бывшей гостиной. Наверняка по возвращению из Франции эту самую просторную комнату заняла Полина, оставив свою бывшую детскую Соланж.

Елена Родионовна огляделась – вся мебель переставлена со своих мест. На окне новые шторы, раздвижной стол задвинут в угол, на нем стопки журналов, папки с документами, карандашница и ноутбук. Но все же первое, что бросилось ей в глаза – Полина убрала с книжных полок все, что посчитала лишним.

Елена Родионовна помнила, как Кира в седьмом классе вдруг начала собирать всякие мелкие вещицы, неважно что, лишь бы размер был в высоту не более пяти сантиметров. Началась коллекция с подаренной ей на Восьмое марта одноклассником фигурки собачки неопределенной породы. Она поставила ее рядом с книгами. Потом к ней присоединились мельхиоровое сердечко на подставке, нэцке из слоновой кости, пейзаж в крохотной рамочке. Елена тогда в своем доме собрала все, что можно было, помогала бабушка, неожиданно увлекшись самой необычностью идеи – в основном все их с Кирой ровесники коллекционировали либо марки, либо открытки или значки.

В тот день она принесла подруге целый пакет мелочей…

Осмотревшись, Елена Родионовна присела на стул рядом с диваном и долгим взглядом посмотрела на Киру. Глаза закрыты, дыхание ровное, было похоже на глубокий сон. Но подрагивающие веки выдавали легкое забытье.

Елена Родионовна поправила плед и тихонько позвала:

– Кира, спишь?

– Нет, Ленок, прости, что напугала.

– Что это было? Какой диагноз?

– Неважно. Будь добра, сходи в спальню Соланж, проверь – спит еще?

– Хорошо.

«Неважно ей! Все равно узнаю!» – подумала Елена Родионовна, поднимаясь со стула.

Она, не церемонясь, толкнула дверь комнаты и остановилась на пороге. Аккуратно сложенный пушистый плед, на нем – подушка. Черная сумочка на молнии небрежно закинута на книжную полку, на спинке стула – куртка-ветровка от спортивного костюма. На письменном столе беспорядок, среди которого на сложенном вдвое тетрадном листе лежит связка ключей.

Елена Родионовна развернула листок.

– Бабушка, прости, уехала к отцу, – зачитала она вслух.

«Вот дуреха!» – с досадой подумала Елена и повернулась лицом к выходу.

– Что там, Ленок? Дай сюда записку! – требовательно попросила Кира.

– Сбежала твоя внучка. На, читай.

Она ожидала второго приступа, невольно косясь на карман домашнего платья подруги – положила ли та обратно свои пилюли. Если что…

Елена Родионовна наблюдала, как Кира совершенно спокойно набирает номер на мобильном снова и снова. И отчетливо слышала, как в ответ звучит голос, монотонно сообщающий, что абонент не доступен для связи.

– Кира, остановись. Прими факт – Соланж уехала.

– Да приняла я, Лена! Только куда она взяла билет?! В Париж? В Москву? Она же не знает, что отца нет в живых!

– Билет, говоришь… Ну, это мы сейчас выясним, – Елена Родионовна открыла список контактов на мобильном. – Зять Алик… ага, вызов пошел… Александр, день добрый… С твоими детьми все в порядке, не волнуйся. Пропала внучка моей подруги, ей семнадцать. Соланж Лафар. Да-да, его дочь. Дело в том, что она в записке указала, что направляется к отцу. То, что он мертв, еще не знает. Выясни, куда девчонка купила билет – возможно, в Париж? Полине сообщи, ты же дело мужа ведешь? Хорошо, спасибо. Пока.

– Что он сказал?

– Найдет он ее, не сомневайся. И успокойся. От того, что ты переживаешь, ничего не изменится. Давай по кофейку, и я – домой. Смотрю, ты ожила?

– Нормально все, Ленок. Иди. Позвони, когда что-то узнаешь, – ответила Кира. А в ее голосе явно звучало нетерпение.

– Ладно, как скажешь, – Елена Родионовна бросила на нее удивленный взгляд и направилась к выходу. О своем желании выпить кофе Елена Родионовна решила не напоминать.

«Не все ты мне рассказала о любимом зяте, подруга. Знаешь или догадываешься, кто мог его убить. Но по какой-то причине делиться информацией ни с кем не собираешься», – подумала она.

* * *

Казаринов с преступлениями в отелях сталкивался дважды, впервые еще в родном городе жены, к которому так и не привык. Он, москвич, не мог понять, почему кассир в супермаркете с кислой миной, словно нехотя, пробивает товар и никто в очереди не ропщет. Почему «скорая» едет до соседнего квартала целый час при отсутствии пробок. Удивлялся медлительности и нерасторопности оперов отдела, где работал, здоровым мужикам на лавке у подъезда в разгар рабочего дня, переполненным мусорным контейнерам, тротуарам в окурках и хилым деревцам вдоль дороги, которые никто не поливал.

«У города нет хозяина», – пыталась оправдать местные власти теща. А он мечтал вернуться в Москву. Но Юля наотрез отказывалась жить с его родителями, а снимать квартиру на зарплату следователя было бы нереально.

То первое убийство в гостинице «Спутник» он раскрыл в одиночку – ждать, пока посланный им оперативник выполнит задание, смысла не было: когда парень выходил из кабинета, договаривался на встречу со своей девушкой. Саша сам отправился по адресу. И очень вовремя – потенциальный убийца на его глазах грузил чемодан в багажник автомобиля, намереваясь скрыться.

Он тогда получил повышение, неожиданно быстро сменил стол в общей комнате на отдельный кабинет и почти смирился и с городом, и с необходимостью жить в одной квартире с властной тещей и сильно пьющим больным тестем. А когда Юля родила Матвея, жизнь стала казаться если не сказкой, то вполне приемлемым существованием.

«Все так живут», – малодушно решил для себя он.

Казаринов нашел себя в отцовстве, но никак не мог заставить себя полюбить жену. У них все хорошо было в постели, секс давал физическое удовлетворение, но ему постоянно чего-то не хватало. И он не сразу понял, чего именно: он хотел быть первым, но так получалось, что инициатива всегда исходила от жены. Он подчинялся, в процессе становилось уже не важно, кто кого завел, наслаждение получали оба. Но маленький червячок сомнений все же ковырялся в его подсознании – природой заложено, что завоевателем должен быть мужчина. А он… Он жену не любил…

И терпеть не мог тещу! Которая и смотрела на него косо, и то и дело начинала «важный разговор», который заканчивался его молчанием и ее поджатыми в недовольстве губами.

Саша со временем все же привык и к теще, и к городу, и к неторопливо текущей службе. Но как только умер дед, оставив ему квартиру, сразу же поставил вопрос о переезде в столицу.

Юлия согласилась неожиданно легко, видимо, матушка своими наставлениями достала и ее…

Работы в Следственном управлении, куда его приняли на службу, было столько, что первое время он приходил домой около полуночи. Саша не высыпался, перекусывал кое-как на бегу, но тот драйв, который получал, держал его в постоянном тонусе. Дома был крепкий тыл, дети радовали, он выкраивал для них час-другой в редкие выходные, для жены оставляя ночь. Со временем их интимные игры становились все короче, в конце концов превратившись в дежурный секс. И он сорвался…

Тогда, с Аделиной, была лишь интрижка, которая дала ему почувствовать мужскую власть. Он упивался покорностью женщины, полным ее подчинением ему, но с его стороны то была игра. Отношениями он не дорожил, легко перенес исчезновение любовницы и даже не попытался ее искать, легко поверив, что та уехала на родину. Напротив, он кинулся возвращать уехавшую от него жену.

То, что с ним произошло, когда он увидел Полину, он расценил как помешательство. Подумал сначала – наверное, временное. В конце концов, он сорокалетний мужик, а не подросток. Подумал так и тут же понял – а вот она, первая в его жизни любовь. Не было еще, даже в одноклассниц не влюблялся. И вот тебе, в сорок с лишним настигло. На миг стало стыдно – что за напасть! Справится! К тому же женщина какая-то… мутная: выкручивается, не договаривает. Возможно, и врет! Да что там: возможно, это она убила мужа.

Казаринов себя накручивал, злил, но стоило вспомнить Полину той, какую увидел в первые секунды, отпускало. Не могла она, нет. И он это докажет. Иначе никак.

Он ехал домой, в голове прокручивая варианты своего поведения с гостьей. Под взглядом жены, уже догадавшейся, что не просто профессиональный интерес у него к Полине Лафар. Придется с подругой жены держать дистанцию, холодно кивнув при встрече. За ужином поддерживать разговор из вежливости, обходя тему убийства. После нужно будет поторопиться уйти – мол, сплетничайте, девочки, мешать не буду. И в спальне, развалившись на кровати, включить телевизор и попытаться не думать о той, о ком не думать уже не может.

Саша припарковался рядом с машиной жены и вновь отметил разбитую фару.

«Не забыть спросить, где угораздило», – подумал он.

– Привет, чем занимаетесь? – он легко коснулся губами щеки Юли.

– Ужинать будешь? – не ответила на его вопрос жена.

– Конечно. А что у нас?

– Плов. Казаринов, с каких пор тебя интересует меню ужина? – усмехнулась Юля.

– Да я просто так спросил.

– Ну да… Мой руки, присоединяйся.

И сразу все пошло не так – равнодушно кивнула, увидев его, Полина. Он же вежливо произнес: «Добрый вечер». При этом задержав взгляд на ее лице – ну, не смог сразу отвернуться! Горка плова в ее тарелке была почти не тронута, он же набросился на еду, словно не ел несколько дней. Женщины молчали, так что вежливо поддерживать беседу не пришлось. После плова ему захотелось чаю, к нему в холодильнике оказался торт (купила его Полина), быстро смыться в спальню не удалось. Он мог бы, с куском сладкого и своей пол-литровой кружкой, но Юля таскать еду по комнатам не разрешала, панически боясь, что заведутся тараканы. Казаринов давился сухим бисквитом, предварительно сняв с куска кремовые розочки: он терпеть не мог масляный крем.

Пока ужинал, не услышал от женщин ни слова. И в этой тишине раздался звонок его мобильного.

Казаринов вышел в коридор, уверенный, что звонит Трушин, но к его удивлению это была теща.

Коротко переговорив с ней, он вернулся к подругам.

– Полина, твоя дочь решила отправиться к отцу, – выпалил он, тут же с ужасом поняв, как двусмысленно прозвучали его слова.

Глава 8

Как вовремя она выпроводила Елену, только и успела закрыть за ней дверь, как вновь сердечный ритм сбился и накатила слабость до дрожи в коленях. Кира Владимировна доплелась до своей спальни, но в кровать лечь не спешила: после второй принятой за такое короткое время таблетки, она могла провалиться в глубокий сон, и тогда она не только не услышит звонка мобильного, но и проспит не меньше четырех часов.

«Только не сейчас. Сколько времени понадобится зятю Елены, чтобы выяснить, куда купила билет Соланж? Думаю, не больше получаса. Посижу в интернете и подожду новостей, потом уж лягу», – подумала она, включая ноутбук.

За сюжетом начатого еще вчера фильма она перестала следить почти сразу же, в голову лезли несвязные мысли, почему-то больше относящиеся к далекому прошлому. Кроме того, к нормальному своему состоянию она возвращалась гораздо медленнее, чем обычно. Можно было даже сказать, что лучше не становилось совсем. Кира Владимировна запаниковала.

И тут же пожалела, что буквально выставила подругу за дверь: умирать в одиночестве не хотелось.

«И я не успею ей рассказать о том, что мучает меня столько лет. Почему не открылась раньше? Да потому, что мы были в ссоре! Или – нет… Потому что не хотела, чтобы Лена страдала. По сути, в смерти моего мужа виновата косвенно и я сама. Впрочем, у меня до сих пор нет уверенности, нужно ли ей сейчас узнать, кто тридцать лет назад взорвал машину Николая. Тем более что внятно объяснить, почему я, узнав имя убийцы, не сдала того в милицию, я не смогу», – размышляла Кира Владимировна невесело.

Автомобиль, в котором первый муж Киры Николай Радов и его заместитель отправились на товарную базу в пригороде, был заминирован на открытой стоянке у ворот, пока оба находились внутри здания. Сами ворота запирались, но калитка рядом – нет. Как потом выяснило следствие, через нее войти на охраняемую территорию мог любой. Камер слежения тогда, в девяносто четвертом, не было, охранник на воротах наблюдал только за движением машин – открывал и закрывал ворота, но не за самой стоянкой. Подойти к машине и прицепить взрывное устройство было несложно, тем более что Радов поставил «Волгу» у забора за будкой охраны. Допросить беднягу не могли долго, он сильно пострадал от взрыва и, хотя и выжил, показаний дать не смог. Машину и пассажиров разнесло в клочья. Именно так выразился следователь майор Климов.

Тогда преступление не было раскрыто, да и от Киры не скрывали, что работал профессионал, убийство явно заказное, улик нет, а мотив… Что ж, Николай Радов был директором самого большого в городе универмага, мало ли какие махинации проворачивал, мог и с криминалом связаться.

Кира, слушая майора, только покачивала головой, отрицая само предположение о нечестности мужа. Скорее уж наоборот, Николай мог отказаться от взятки или сомнительной сделки. Вот за это его и убили. Мог поймать за руку вора, уволить, даже сдать в милицию, нажив себе врага.

Она хотела об этом сказать следователю, но тот монотонно бубнил свое, не поднимая глаз от бумаг на столе. И она поняла, что бесполезно стучать в бетонную стену, никто по ту сторону ее не услышит.

Кира смирилась. Тогда, впервые «поговорив» с портретом мужа, выплакавшись в последний раз (что толку рыдать), она замкнулась на работе. И очень скоро поняла, что совсем забросила Полину. Она и раньше воспринимала дочь скорее как младшую сестру, за которой была обязана присматривать. Кире эта обязанность казалась необременительной, но только пока была жива свекровь. Амалия Альбертовна Радова скончалась, когда Полине едва исполнилось шесть.

В доме стало очень тихо – раньше бабушка по вечерам занималась с внучкой музыкой. Они играли на пианино в четыре руки и распевали на два голоса веселые песенки. Теперь Полина к инструменту даже не подходила. Отказалась она и поступать в музыкальную школу.

Кира не настаивала, вдруг совсем растерявшись: она совсем не знала, что делать с взрослеющим ребенком, который вдруг начал упрямо отстаивать свое мнение. Странно себя повел и Николай, все больше отгораживаясь работой от обеих. А через четыре года не стало и его.

Тогда Кира еще часто виделась с Еленой, правда, в гости приходила в основном подруга. Поначалу нередко с мужем. У Киры даже сложилось впечатление, что те ее «пасут» – вдруг да придут в ее голову дурные мысли! Кира гостей принимала, сама же избегала визитов в семью Борских, потому что каждый раз остро чувствовала свое одиночество.

Ей сочувствовали так явно, что становилось тошно. Игорь обязательно начинал разговор о том, как он пытается помочь найти убийц Николая. Она делала вид, что верит ему, при этом будучи убежденной, что все это только слова. Муж Лены, работая в госавтоинспекции, никак на следствие повлиять не мог. Они знали это оба, знала и подруга, но молча поддерживала болтовню мужа. Доставала своими поучениями и мать Лены, тема каждый раз была одна – воспитание Полины.

Уходила от них Кира совершенно разбитой, с головной болью, с ощущением, что стая вампиров за это время выпила из нее все жизненные силы. Да, наверное, она была плохой матерью. Но в конце каждого учебного года оказывалось, что Полина окончила его отличницей, а их избалованная вниманием и ленивая Юля имеет в дневнике сплошные тройки.

Однажды Кира призналась себе, что словно не живет с дочерью, а наблюдает за ней со стороны. Порой удивляясь – как так? Она же мать, а дочь-школьница в чем-то даже мудрее ее. У них часто не хватало денег до зарплаты, а ведь Кира, работая бухгалтером в нескольких фирмах, зарабатывала немало. Она взяла на обслуживание еще две небольшие организации, времени оставалось лишь на то, чтобы сварить сосиски или яйца, которые всегда получались вкрутую – поставив кастрюлю на огонь, она поздно вспоминала о ней. Как-то незаметно для нее покупать продукты и готовить стала Полина. И оказалось, что зарабатывает Кира на них двоих вполне достаточно.

И все же Кира чувствовала отстраненность дочери. Чем старше та становилась, тем реже слышала от нее внятные ответы на свои вопросы.

Чаще Полина отвечала фразой, которая ставила Киру в тупик. «У меня все хорошо. Это все, что тебе нужно знать», – бросала та равнодушно.

Однажды Кира все же возмутилась:

– Так нельзя говорить с матерью, Поля! А если что-то случится? Промолчишь? Или же поделишься? – попыталась она вызвать дочь на откровенность.

– А ты поможешь? – обидно усмехнулась Полина, а Кира только кивнула.

– Ну, посмотрим, – немного смягчила тон девушка.

О том, что решила поступать в МГУ, а не в местный университет, Полина сообщила сразу после выпускного. Но Кира узнала об этом раньше от Елены, которой «по секрету» выдала Юля.

– Представляешь, моя дурочка собралась с твоей Полинкой в Москву. Нет, конечно, будущий муж Юльки москвич, и, скорее всего, они уедут жить к его родителям. Но поступать в этом году она точно не будет. Да и какое ей высшее с ее аттестатом! Трояк на трояке. Может, Игорь прав – пусть мужа ублажает, все польза! Кстати, надеюсь, на свадьбу придете обе. Полине передай, что будет свидетелем, – не дав Кире сказать и слова, Елена Борская «побежала по делам».

Кира тогда подумала, что Полина уедет раньше даты торжества. Так и случилось: узнав, что в планах подруги поступление в вуз не числится, а свадьба будет только в августе, Полина сразу же купила билет в один конец.

Кира пожелала дочери поступить без проблем, на что та ответила одним словом: «Непременно» и одарила мать снисходительным взглядом.

Кира поначалу даже наслаждалась одиночеством: все-таки отношения с дочерью были напряженными, для душевного комфорта не хватало взаимного доверия. Но уже к концу июля ей стало не по себе: начало казаться, что по квартире кто-то ходит, из комнаты в комнату, она же слышит топот! Но сколько ни пыталась «поймать» топтуна, вооружившись кухонным ножом, он от Киры словно специально прятался.

Однажды, остановившись в центре своей спальни, она громко спросила: «Николаша, это ты?» И тут же устыдилась – образованная женщина, а чуть было в призрака не поверила. Какое-то время она по вечерам с маниакальной дотошностью делала обход квартиры, пока не привыкла и к «топоту», и к другим посторонним звукам. Живя с Полиной, она на них внимания не обращала.

Кира совсем успокоилась. И тем болезненнее перенесла вдруг обрушившуюся на нее информацию. Это было письмо, написанное нечетким почерком на вырванном из тетради двойном листе. Конверт был запечатан, но в адресных строках стояло только ее имя…

«Зачем храню этот листок?» – Кира Владимировна подошла к комоду и открыла тайник. Кроме фотографии мужа там лежал и конверт. Сколько раз она перечитывала эти строки, после порываясь разорвать письмо в клочья. Но осознав бессмысленность такого поступка, возвращала конверт на место. Если бы это послание касалось только ее!

«Пожалуй, для начала просто поговорю с Леной. Все-таки слишком долгим был перерыв в нашем общении. Я за двадцать последних лет изменилась только внешне, характером, привычками и убеждениями осталась прежней. А вот Елена стала жесткой и циничной. Вдруг не поймет – или поймет, но не простит. Или еще хуже – вообще не поверит, потребует доказательств. Тогда все равно придется показывать письмо. Она сразу узнает почерк, все сомнения отпадут, и как Лена отреагирует на такую информацию, одному Богу известно. Велика вероятность, что мы поссоримся снова… А я буду винить себя до конца своих дней не только за то, что покрывала убийцу, а еще и за то, что причинила Елене боль. Но сколько еще я могу держать в себе эту тайну? Расскажу, и пусть будет что будет», – решила она.

Кира Владимировна повертела в руках закрытый конверт, положила его в карман и набрала номер Елены.

– Леночка, далеко отъехала? Нет… Вернись, пожалуйста, мне нужно тебе кое-что показать, – произнесла она решительно. И волшебным образом ей сразу стало легче.

* * *

– Ты что сказал, Казаринов?! – услышал он возмущенный возглас жены, но даже не повернулся в ее сторону – он смотрел на Полину.

– Что случилось? Кто вам позвонил? – спокойно спросила та.

– Звонила мать Юли, – небрежный кивок в сторону жены. – Соланж сбежала от бабушки, оставив записку, что едет к отцу. Не переживай заранее, сейчас выясню, куда купила билет. Видимо, бабушка о смерти отца ей не сообщила.

– Интересно почему? – нахмурилась Полина и взяла в руки мобильный.

Саша поторопился выйти из кухни.

– Не отвечает, странно, – услышал он уже в коридоре ее голос и вновь удивился, что Полина так спокойна.

«Вот это выдержка!» – искренне восхитился Казаринов.

Его жена устроила бы по подобному поводу скандал. Обвиняя конечно же его. Он виноват по определению, потому что… виноват! И не мужик он, если не решит вопрос быстро. И с помощью нескольких звонков. Или… в общем, не дай бог, не решит!

Выяснить, что Соланж Лафар онлайн выкупила билет в Москву, было делом пяти минут. Вылет в 18:35, приземление в 19:25, Внуково. Если поторопиться, можно успеть встретить.

С этой информацией Казаринов вернулся к женщинам.

– Полина, Соланж летит в Москву. Собирайся, поехали в аэропорт. Юля, позвони своей матери, она ждет, – распорядился он. И, не глядя на женщин, вышел.

Нужно было подстраховаться, чтобы девочку в аэропорту встретили, если вдруг они не успеют. Саша сделал пару звонков.

Странное поведение Полины, ее спокойная, даже равнодушная реакция никак не шли из головы. Он даже подумал, что, возможно, женщина вся в мыслях об убийстве мужа, не до дочери сейчас. Подумал так, но вспомнил, что за все это время Полина ни разу не заплакала. Да что там, она не выглядела подавленной, убитой горем или хотя бы растерянной. Тот испуганный, молящий о помощи взгляд (он же не ошибся?) там, в номере отеля, был единственным, подходящим трагическому событию. Она не пребывала «в ступоре», как часто бывает с теми, кто неожиданно теряет близких – не сразу доходит, осознается позже и тогда только накатывает боль. В это время человек ни мыслить логически, ни принимать какие-то решения не способен. Полина же ведет себя так, как будто ничего особенного не произошло.

Неужели муж ей был настолько безразличен? Поверить трудно, почти двадцать лет брака, дочь… Странно… Или нет? Сам-то он сейчас не так же чувствует? Смотрит на жену – и видит чужую женщину. Только вчера, кажется, мчался за ней в другой город, так боялся разрушить то, что есть. А что было-то? Семья, да. Как у всех. Стабильный тыл, секс по расписанию, для здоровья, дети как-то сами по себе взрослеют. Хорошие детки, беспроблемные. Все устраивало. Ну, бывают у жены иногда вспышки гнева, так отходит быстро. А у кого их нет? В целом семья нормальная. Он думал, что и доживет до… конца. И вдруг один взгляд на незнакомку, и вся душа – к ней. Глаз оторвать от ее лица невозможно, и сил нет отойти подальше, чтобы вырваться из той нирваны, блаженного покоя, который она создает, сама того не ведая. Не было такого ни с какой другой женщиной, и тем более – с женой.

«Ты хотел знать о ней все? Что же, получай: через пару часов познакомишься с дочерью. Кто следующий на очереди? Будущая теща? Наверняка. Кстати, мать Полины, по-моему, замужем. Значит, там и тесть маячит в перспективе. Целая толпа новых родственников. И это только после того, как разведешься с женой. И как-то объяснишься с детьми, хотя они и взрослые уже, понять должны. Оно тебе надо, Казаринов?» – ухмыльнулся Саша. И сам себе поторопился ответить «да», буквально на мгновение представив, что может потерять Полину.

Глава 9

– Ну все, мой муж «поплыл», – произнесла Юля, а Полина с удивлением отметила, что прозвучала фраза со злостью и обидой. Но о чем это она, Полина не поняла, поэтому просто проигнорировала ее слова.

Она еще плохо соображала после выпитого. И ей было стыдно за свою истерику. Пьяная исповедь получилась сумбурной, Юлька могла истолковать ее по-своему, подумать, что вырвалась наружу у подруги долго скрываемая ревность. Но это было совсем не так! Полину в последние годы жизни с Филиппом бесил тот факт, что она, как оказалось, ничего о нем не знала. Нет, не так… знала, но не то, что происходило на самом деле.

Муж стал непредсказуем. Он всегда предупреждал, что уезжает, но никогда не говорил, куда именно. Но возвращался всегда довольный, в прекрасном настроении. Он отдавал ей месячную, оговоренную ими сумму, на расходы, но мог на следующий день попросить из этих денег половину. И не вернуть, ссылаясь на то, что возвращать просто нечего, истратил. С улыбкой, легко, словно играючи. «Полья, только не говори, что у тебя нет «заначьки», не поверю. Ну, так получилось, прости. В следующий раз отдам больше», – обещал он, сам зная, что обманет.

А она поначалу верила. Да, заначка у Полины была неплохая. Кроме того, отдельно лежали золотые украшения – подарки мужа ей и дочери, которые она собиралась продать. Полина готовилась к разводу с Лафаром, предполагая, что тот может оставить их с Соланж без средств из вредности. Так он поступил с первой женой и их общей дочерью. Но Полина отстаивать свои права, как горластая Наталья, была не способна.

Поля не знала, как муж отреагирует на ее желание расторгнуть давно уже ей не нужный брак. И очень удивилась, когда тот легко согласился…

– Поля, ты к плову не притронулась. Поешь, я разогрею, – услышала она голос подруги.

– Не нужно, Юля, спасибо. Голова раскалывается, дай лучше воды.

Полина залпом выпила воду, но облегчения не почувствовала.

Юлька сказала ей, что проспала она всего сорок минут, а ей казалось – сутки, потому что во сне она «увидела» целый фильм с детективной завязкой, расследованием и наказанием преступника. И жертвой в этом кино была она сама.

– Юль, я вот что подумала… получается, Соланж была в курсе, что мы уже в Москве, а не в Париже?

– Считаешь, отец ей сообщил? Или Кира Владимировна? Ты так и не дозвонилась, не отвечает? Моя пока тоже.

– Мама ничего не знала о нашем возвращении, никогда заранее ей ничего не говорю. Я боюсь, у нее сейчас приступ, и, похоже, твоя матушка рядом с ней. Соланж что-то натворила, носом чую. И замешан в этом ее отец. Скорее всего, Филипп не удержался и позвонил ей, допустим, из Стамбула при пересадке. Учитывая, что ее наш развод не обрадовал, могу предположить, что звонку папочки дочь обрадовалась. Но что он такого ей мог наговорить, что она вдруг буквально сбежала от бабушки? Как-то это на нее не похоже.

– Проблемная девочка у тебя?

– Нет, вообще – нет! Поэтому и непонятно, с чего вдруг такой нелепый поступок… они с мамой даже не ссорились при мне ни разу. Нет, Юлька, там точно что-то из ряда вон.

– Хочешь, Матвея спрошу?

– Подожди… при чем здесь твой сын? – насторожилась Полина.

– Так они уже месяц, как дружат. Не знала? Познакомились случайно, кажется, в клубе. А потом выяснилось, что их бабушки когда-то дружили.

– Они помирились, Юль.

– Ах да… их дело! Что ты собираешься предпринять?

– Дозвонюсь маме. Но для начала нужно встретить дочь, – Полина кивнула заглянувшему на кухню Александру и вновь повернулась к Юле. – Свяжешься с Еленой Родионовной, набери меня потом, ладно? Уж она точно ничего скрывать не будет, доложит как есть.

Полина, пока спускалась вниз, еще раз позвонила матери. Длинные гудки вызова – и никакого ответа.

«Как мамочка мне утром сказала – паниковать не нужно. Вот и не буду», – решила она, все же испытывая тревогу.

Казаринов стоял возле черной «Ауди», придерживая открытой пассажирскую дверцу.

Она шла к машине и смотрела на Юлькиного мужа… с удовольствием. Он переоделся. В легкой, молочного цвета ветровке поверх темно-синей футболки, которая туго обтягивала грудь, в синих же джинсах, он выглядел… кинозвездой. Днем, в его кабинете, она даже не обратила внимания, какого цвета у него волосы. Сейчас, под светом фонаря, с удивлением заметила – седые. Коротко стриженные так, что, глядя издалека, можно было принять стрижку за лысину.

Полина невольно сравнила его с мужем. Тот был красив, но скорее женственной красотой: тонкие черты лица вполне гармонировали с балетной стройности фигурой. Филипп не был широк в плечах, как Казаринов, не обладал такими мощными бицепсами, но притягивал женский взор именно своей утонченностью. Александр же выглядел богатырем. Так решила Полина, но ответить на его приветливую улыбку не спешила, вдруг смутившись под его пристальным взглядом.

Раньше мужские взгляды ее только раздражали, иногда вызывая и нездоровую злость. А тут чуть не покраснела, как девочка-подросток.

– Поля, давай поторопимся, – напомнил Казаринов.

Она молча кивнула.

Полине, которая не любила ездить на переднем сиденье, пришлось сесть рядом с водителем.

– Долго нам ехать? – спросила она.

– Час без пробок. Ты пристегнись, поедем быстро, – ответил Казаринов.

– С мигалкой? – усмехнулась она.

– Нет, просто быстро, но не нарушая правил, – бросив на нее удивленный взгляд, произнес он.

«Идиотка… пошутила!» – мысленно обругала она себя.

Полина и не надеялась на задушевную беседу, но была уверена, что Казаринов будет расспрашивать ее о муже. Полина даже продумала, что ответит. Немного откровенности не повредит, но самое главное, о чем она может рассказать, о картежных долгах Лафара. Как только они сели в самолет, Филипп признался, что проигрался, но тут же добавил, что именно из-за этой последней игры Соланж осталась без наследства.

«Так случилось, Полья, прости. Черт меня дернул сесть за стол в ту ночь, когда ты уже сидела в самолете… Я думал, последний раз и все. Они забрали картины, но я остался еще должен», – чуть не со слезами говорил он.

На миг ей стало его жаль…

Но только на мгновение шевельнулось где-то глубоко и затихло, уступив место презрению. Она не терпела слабости в мужчинах, потому что они становились в ее глазах немощными и никчемными. Для нее самой не было проблемы, которой она не могла бы решить без истерик и паники.

Полина была уверена, что независимой и самодостаточной она стала еще в раннем детстве. Она знала, что в классе ее считали скрытной и заносчивой. Но не дружить с отличницей боялись, а Полина была такой отличницей, которая знает ответы на все вопросы. Зубрить, как Юле, например, ей не приходилось: обладая уникальной памятью, Поля запоминала страницы текстов с первого прочтения. И неважно, на каком языке тот был написан – уже к седьмому классу она свободно владела и французским, и английским. В помощи с переводами никому не отказывала, но пытавшихся «дружить близко», отшивала довольно грубо. Это стало бы бесполезной обузой, ненадежным «другом», которого пришлось бы подпустить к себе. Она не верила в искренность таких товарищей, ей хватало Юльки, которая знала о ней и ее родителях практически все. В ней она была уверена как в себе – вытянуть из подруги информацию о ком-либо никому не удавалось, Юлька в этом отношении была кремень, за что она ее и ценила.

Их связывала не только их дружба, но и дружба их матерей. Полина скорее могла бы назвать Юльку сестрой, если бы не одно «но» – она не любила ее мать Елену Родионовну Борскую, презирала алкаша-отца подруги и терпеть не могла Юлькину бабку, зорко контролирующую всех членов семьи. Ну и Полину заодно.

Они с Юлькой были близки, как могут быть близки девочки-подростки, которые могут доверить другу свои тайны. Только так получилось, что у Полины их не было, потому что не было даже парня. А Юлька влюблялась лет с восьми с периодичностью примерно раз в год. Последней ее любовью стал Казаринов, с которым она познакомилась в клубе незадолго до выпускных экзаменов.

«Он станет моим мужем, вот увидишь!» – заявила тогда Юлька, почему-то скрывая нового знакомого от Полины. Юлька откровенно рассказала о первой ночи с ним, о редких встречах. Потом сообщила, что Саша уехал домой в Москву, а она не знает как без него жить. На это Полина заметила лишь, что из школы нужно бы выпуститься с аттестатом, а не со справкой. В конце концов, под напором матери Юлька согласилась готовиться к сдаче экзаменов с Полиной. Казалось, о своей любви подруга забыла.

Юлька неожиданно неплохо сдала все.

«Поедешь со мной в Москву, твой Казаринов ведь москвич? Поступишь не в МГУ, конечно, а куда попроще. Ты же собираешься дальше учиться, да, Юль?» – задала Полина вопрос «в лоб».

Тогда подруга выдержала ее взгляд, кивнула и тут же начала трещать, что Полина, мол, права, нужно быть ближе к Казаринову, а то, не дай бог, уведут. А она замуж за него хочет… Но о том, что уже назначена дата свадьбы, что лежит уже неделю заявление в ЗАГСе, сообщить не посчитала нужным.

Полине о грядущем событии она рассказала лишь на выпускном балу.

«Поль, прости, я в Москву не поеду, отец нашел Сашке место следователя в прокуратуре здесь, – с виноватым выражением лица заявила она. – Но ты же приедешь на свадьбу, да?»

Полина тогда так разозлилась, что, ничего не ответив, ушла с выпускного. А наутро уехала в Москву одна, решив, что не вернется в этот город никогда.

Но вернуться все же пришлось…

Полина без всякой надежды еще раз позвонила на мобильный матери. И та ответила.

– Мама! Ну почему ты не берешь телефон?! – «наехала» она сразу, но услышав в ответ слабый, с частым придыханием голос, испугалась. – У тебя приступ? Два подряд… Зачем отпустила Соланж?

Она слушала мать и не верила. Пьяная дочь? Бред, та спиртное на дух…

«Хотя стоп! Было однажды, но мы с Филиппом тогда только посмеялись, мол, все подростки пробуют. Сколько ей было? Четырнадцать… Но сейчас-то, мне казалось, она вполне адекватно оценивает себя. Ладно, причину выясню», – решила она.

– Я поняла. Мы едем встречать ее в аэропорт, не переживай. А ты ей сообщила об отце? Ах да, она спала… Кто там пришел? Борская… Ну теперь я спокойна за тебя, – закончила разговор Полина.

– Что-то случилось? – Казаринов на миг оторвал взгляд от дороги и посмотрел на нее.

В его голосе не было любопытства, только беспокойство.

– У матери два приступа подряд. Черт возьми, моя дочь совершенно не думает что творит! Это так на нее не похоже! – неожиданно эмоционально воскликнула Полина.

– Я понял, твоя мама сейчас не одна в квартире?

– С ней твоя теща, Александр, – усмехнулась Полина. – Мама и Елена Родионовна – подруги с детства, учились в одном классе.

– Странно, столько лет с тещей прожил, а даже предположить не мог, что она способна с кем-то дружить.

– Они долго не общались. Со дня вашей свадьбы с Юлей. Не знаю, что за конфликт случился, не спрашивай. И почему вдруг снова Борская у нас в доме, мне тоже неизвестно.

– А мама тебе не объяснила?

– У нас с ней сложные отношения, – нехотя ответила Полина и отвернулась к окну.

«Продолжения не будет, я уже знаю, как вы, господин майор, умеете вытягивать информацию. Дальше будет просьба объяснить, почему с Юлькой так долго не встречались. А вот это вас совсем не касается», – подумала она.

Полина и сама не понимала, как получилось, что их пути с Юлькой разошлись на столько лет. Уезжая поступать в МГУ, она была уверена, что подруга, как только переедет к мужу в Москву, сразу же найдет ее. Но Казариновы остались жить у Борских. Полина решила, что дружбе конец.

Учеба отнимала все время, Полина и в университете училась с полной отдачей. Кроме того, она подрабатывала переводами, порой просиживая над текстами ночами. Так что неудивительно, что о Юльке она стала вспоминать все реже и реже. Она вышла замуж за Лафара, уехала во Францию, родила Соланж и совсем забыла о бывшей подруге.

И вдруг этот звонок с незнакомого номера, заставший ее в аэропорту.

Она устала от перелетов, от ноющего мужа, от раздиравших ее всю дорогу сомнений – зачем она согласилась на эту авантюру, поддавшись его обещаниям. Ведь знала, что Филипп Лафар уже не тот человек, за которого выходила замуж. Сейчас это лжец и слабак.

«У меня в России кое-что припрятано, Полья, верь мне. И это очень ценная вещь!» – уговаривал он ее в самолете. И вновь обещал, что стоит приехать в Россию, он выполнит свою часть договоренностей.

Когда до нее дошло, что звонит Юлька, она первым делом подумала: «Вот тебя мне только и не хватало!» Но отказать бывшей подруге в просьбе о встрече не смогла.

Теперь подруга – ее алиби. Хотя останься она в номере, Филипп сейчас был бы жив. И она по-прежнему была бы замужем за игроком и бабником.

«Черт! Документы мы отозвали! И я до сих пор его жена. То есть на сегодняшний день – вдова. И наследница его долгов! Приехали…» – расстроилась Полина.

– Мне кажется, ты о чем-то умалчиваешь, я прав? И это напрямую касается твоего мужа, – услышала она и с удивлением посмотрела на Казаринова – она что, говорила вслух?!

– Рассказывай, Поля, – Александр дотронулся до ее руки.

Да, она расскажет о долгах… Но было еще кое-что, в чем признаться было стыдно…

Новость о том, что у мужа есть любовница и живет женщина в Москве, повергла ее в шок. Узнала Полина об этом случайно, вчера подслушав разговор Филиппа. Они только под утро заселились в номер, Полина спустилась на первый этаж в кафетерий, чтобы выпить кофе и спокойно поговорить по мобильному с Соланж. Дочь на звонки не отвечала, что совсем Полину не удивило, такое бывало не раз.

Она вернулась в номер буквально через двадцать минут. И, подойдя к двери, услышала голос мужа. Филипп договаривался о встрече с женщиной, это было ясно. Он нежно ворковал, мило коверкая русские слова. Когда он произнес, что уже сейчас находится в «их» отеле, Полина едва сдержала удивленный возглас – именно эта гостиница была обычным местом их встреч!

Замерев, Полина стояла за тонкой гостиничной дверью, боясь пропустить главное – время и место назначенного свидания. Почему-то была твердая уверенность в том, что оно состоится.

Нужных слов она так и не дождалась. Но за время ожидания сумела взять себя в руки, подумав трезво – а зачем бы ей эта информация? Не стала бы она врываться в номер, чтобы уличить мужа в измене! Тем более что они с Филиппом в процессе развода, а приостановлено оформление документов временно.

«Да черт побери, почему я должна скрывать, что у мужа есть… была любовница? Да пофиг теперь! А что, если это она…», – мысль, посетившая ее, была настолько логичной, что Полина вскрикнула.

Казаринов резко сбавил скорость и съехал на обочину.

– Давай выкладывай.

– Вчера вечером я узнала, что у Лафара в России есть любовница, – торопясь, на одном дыхании выдала Полина. – И я думаю, это она его убила. Потому что он договаривался с ней о свидании. Я подслушала…

– Ты знаешь, кто она? Имя твой муж не называл?

– Нет. Но говорили они по-русски. И я совершенно точно поняла, что встречаются они давно и всегда в этом отеле. Только не понимаю, что такого мог натворить Лафар, чтобы вызвать в женщине такую ярость? – удивленно добавила она.

Глава 10

Елена Родионовна Борская соврала подруге: она не то что недалеко отъехала, она до сих пор сидела в машине прямо под окнами квартиры Радовых. Так хорошо ей знакомой до самых мелочей: она помнила даже, какая из половиц скрипит, была одна такая – прямо у кухонного порога. Звук в тишине, обычно царившей в квартире, получался оглушительно противным, протяжным, в конце очень похожим на голос простуженного старика. И как назло, Елена всегда наступала на эту половицу. И горшок с цветком с узкой полки смахивала одним движением руки с зажатой в пальцах сигаретой, когда не могла сдержать эмоции. Она традиционно чертыхалась, а Кира шутила, что легче эту полку перевесить в другое место, чем каждый раз после визита подруги покупать новый цветочный горшок. Лена клялась, что сама купит, про обещание забывала, как только закрывалась за ней входная дверь…

Как ей этого не хватало все эти годы! Ласкового взгляда Киры, ее тихого смеха, необидной иронии. Пожалуй, из всего окружения Елены лишь Кира стойко выносила ее гадостный, как выражался муж, характер. И любила ее Кира как-то по-родственному, хотя Елена прекрасно осознавала, что терпеть ее грубость и дурное воспитание той было тяжело: иногда да мелькала тень раздражения на лице подруги. Только тень…

Елена Родионовна посидела в машине еще несколько минут, чтобы было похоже, что она только подъехала. И лишь после двинулась к дому. Она не спешила, уверенная, что Кира от приступа (еще предстоит выяснить, что за приступы такие!) отошла, а позвала ее наверняка для какого-то важного для обеих разговора. Уж очень торжественно прозвучал в телефоне ее голос.

Но когда она увидела Киру, сердце тревожно екнуло.

– Что? «Скорую»? Предлагала же вызвать! – накинулась она с порога.

– Проходи, Лена. Никакой «скорой», поговорить нужно. Мне лучше, правда.

– Ага, заметно. Кому врешь, Шемякина?

– Ну, вру… пройдет, не в первый раз, – явно снова попыталась обмануть ее Кира. «Посмотрим», – подумав, не стала спорить с ней Елена. – На кухню?

– Да.

Елена Родионовна вновь наступила на скрипучую половицу и, хмыкнула.

– Что, муж ремонт за двадцать лет так и не сделал? – спросила она просто так.

– Он редко здесь бывает. Ты присаживайся. Читай, – Кира вынула из старого конверта письмо и положила перед ней.

– От кого? – Елена Родионовна, отложив закуренную сигарету, развернула лист. – Почерк Игоря… – Она вопросительно посмотрела на Киру.

Та кивнула.

Елена Родионовна тяжело вздохнула.

«Неужели этот идиот ей все рассказал? Когда успел только? Вроде все обсудили вдвоем, потом и с Леонидом, решили, что не стоит ворошить прошлое. И вот на тебе. Ой, дурак ты, Борский! По пьяни написал, не иначе!» – успела подумать она, как Кира ее поторопила:

– Читай же, Лена! Мне нелегко было решиться, а ты все тянешь!

– Хорошо-хорошо, не злись, читаю. «Кира, сам не знаю, зачем пишу. Возможно, на пороге смерти решил покаяться перед тобой. Ведь что такое совесть и честь, мне неведомо. Так считает моя благоверная, твоя подружка Ленка. Дура! Так и не поняла, с кем прожила столько лет! А я, Кира, убийца. Это я взорвал машину Кольки, другого выбора не было. Сдал бы меня твой правдолюбец. Как только узнал, чем я на самом деле на масло с икоркой зарабатываю! Для всех вас я – честный автоинспектор. Пусть таким и останусь, правду твой муженек унес на небеса. А вот мне гореть в аду… – читала слегка обалдевшая Елена Родионовна. – Кира, не понимаю, о чем этот идиот пишет? Врет, не мог он… квашня, пьянь… все врет, но зачем?!

– Думаю, правда это, Ленок…

– Да хрень, Кира! Налакался водки и раскис… я подумала, он признается в… хотя не важно теперь. А тут… так почему ты решила, что он – убийца? Поверила? Ты же его хорошо знала!

– А ты, Лен? Знала человека, с которым жила?

– Подожди, в каком году он это написал? Тут дата не стоит, – Елена Родионовна схватила конверт. – Штемпеля нет, сам в почтовый ящик опустил! Так когда?

– Наши девочки учились в девятом классе. Девяносто девятый год. Пять лет прошло после убийства Коли.

– А умер мой муженек спустя еще пять лет… Не понимаю…

– Читай дальше, Лена.

– … Не поверишь, я до сих пор жду, когда за мной придут. Хотя дело закрыто, сама понимаешь каким образом. Да и следака этого, Климова, в живых нет. Жадный был слишком. Кирка, не беги сразу в милицию, заклинаю. Дай последний год дожить на свободе. Хотя доктора мне и года не дают. Знаю, не простишь. Но не сдавай. Мне бы Юльку определить в жизни, да могу не успеть. Замуж бы ее, какая ей учеба, фату задом наперед не нацепила бы – и ладно. Я умру, подругу свою не бросай. Не знает она ничего. Нет, вру. Знает она одну тайну, но не расскажет никому. Так мы решили. Прощай, – дочитала до конца Елена Родионовна. – Шемякина, ты почему мне не показала письмо раньше?! Отвечай, Кирка!

– Твой муж просил… он же умирал, – пролепетала Кира.

– Да этот боров прожил еще пять лет! Тошно прямо от твоей порядочности, Кира! Ты подумай, кого покрывала?! Убийцу!

– Игорь – отец твоей дочери!

– Отец… он ей организовал свадьбу с мужиком, который ее не любил и не любит!

– Что ты имеешь в виду?

– Борский заставил Казаринова жениться на Юльке, угрожая, что посадит за совращение несовершеннолетней. Ей же семнадцати не исполнилось, когда она Алика в постель затащила! Она сама! Казаринову сказала, что студентка, поверил. Молодые с самого начала с нами жили, поверь, наблюдала я эту их игру в семью.

– Что ты такое говоришь, у них дети!

– О да… если б не постель, прости за прямоту, разбежались бы практически сразу. Но даже я не понимаю, как им удалось сохранить брак до сегодняшних дней, честно не понимаю… Одно могу предположить: Алик вкалывает, лишь бы дома не бывать. Только ни карьеры не сделал, ни денег толком нет. А Юлька терпит, потому что любит его безумно. Просто больная на всю голову! Не лезу я к ним, но Мотя с Никой ко мне чуть что сбегают. Нормально, да? Видно, обстановочка дома та еще…

– Ты не знаешь, когда наши девочки помирились? – неожиданно задала вопрос Кира.

А Елена Родионовна задумалась.

– Странно, но Юлька в разговорах со мной не упоминала, что общается с Полиной. А действительно, как они встретились? И по чьей инициативе? Надо бы выяснить. Слушай, Казаринов должен бы уже позвонить. Черт, телефон в машине! Это твой верещит, Кира, не слышишь? Громкость убавила, что ли? Ответь, я пока спущусь за мобильником.

– Полина… – услышала она уже в коридоре.

«Ну, слава богу, дочь проявилась. Интересно, скажет ей Кира о том, что у нее был приступ или промолчит?» – подумала Елена Родионовна.

Ее телефон валялся на пассажирском сиденье. Она открыла список входящих звонков. Много раз звонила дочь, и только два звонка были от зятя.

«Если Полина у Казариновых дома, то они уже втроем там что-то порешали. И Полинка сейчас успокоит мать. Или не успокоит. Мне названивать Алику без надобности», – облегченно вздохнула она.

* * *

– Я понял, – коротко отреагировал Казаринов на слова Полины. – О причине, по которой не рассказала сразу, спрашивать не буду.

– Почему?

– Потому что ты прекрасно понимаешь – если убила не любовница, то первой в списке подозреваемых вновь окажешься ты.

– У меня алиби, – равнодушно бросила Полина.

– Это Юлька, что ли, алиби? Очень ненадежно.

– А камеры видеонаблюдения?

– Полина, ты почему по лестнице спускалась? – не ответил Казаринов на ее вопрос.

– Лифтов боюсь, – усмехнулась та, даже не повернув головы в его сторону.

Они снова мчались по трассе с максимально разрешенной скоростью. Хотя можно было не торопиться, девушку встретят и проводят в зал ожидания.

Казаринов сегодня после встречи с начальством до отеля так и не добрался. Да и большой необходимости в этом не было, Трушин узнал все, о чем он его просил. И информация о любовнице очень хорошо вписалась в картину преступления. Только установить личность, как считал Казаринов, будет проблематично. И он был уверен на девяносто девять процентов, что загадочная горничная и любовница Лафара – одна и та же женщина. Она же – его убийца.

«Полина подслушала часть разговора, без начала и конца. Жаль, что не устроила скандал мужу, возможно, свидание не состоялось бы, и не стала бы она вдовой, – подумал Александр, покосившись на Полину. – Допустим, Лафар знает, что у жены в одиннадцать встреча с подругой в баре, то есть теоретически уже в одиннадцать он может принять любовницу. Хотя очень рискованно, в любой момент Полина может вернуться. Возможно, его и заводил этот риск? Мало ли… чудаков на свете? Пусть так. В одиннадцать женщина заходит в незапертую дверь, приближается к кровати, где уже в полной готовности ждет любовник. И тут же начинает один за другим наносить ему удары ножом. Лафар даже на помощь не успевает позвать, получив вместо кайфа боль и смерть. Из множества ударов один был точно в сердце. Случайность? Или преступница хорошо знает анатомию? Хладнокровно зарезав любовника, она забирает его мобильный телефон, браслет (вполне даже вероятно, ей и предназначенный) и покидает номер, не забыв повесить табличку «Не беспокоить». Тщательно продуманное преступление, начиная с того, что она проникла в помещение с рубильниками и отключила электричество. Знала, что так собьет программу для видеонаблюдения? Кто-то подсказал вольно или невольно? Или сама такая умная? Еще один момент. Потом ей как-то удалось проскользнуть в служебную душевую никем не незамеченной. Принять душ, переодеться и так же, невидимкой, покинуть отель. Или не покинуть… Где же тогда преступница пряталась? Да где угодно, хотя бы и в одном из свободных номеров. Но свободных как раз и не было, так сказала Юлька – она пыталась снять номер до утра. Тогда вновь все замыкается на служебных комнатах. Посторонний человек вряд ли смог бы так лихо ориентироваться в подсобных помещениях. А вот загадочно исчезнувшая горничная, поработав пусть даже неделю, вполне. Это означает, что преступление было задумано давно. Скорее всего, Лафар держал любовницу в курсе своих передвижений. Уж о том, что летит в Россию, сообщил точно. Интересно, они всегда встречались у нас? Или она к нему во Францию тоже летала? Вот это – любовь!» – даже восхитился Казаринов, и тут же подумал, что вот он за Полиной готов ехать куда угодно. И изменять ей не сможет, потому что… любит! Любимым не изменяют… «Да… влип!»

– Саша, ты действительно меня подозреваешь в убийстве мужа?

Полина по-прежнему смотрела в окно. Голос прозвучал глухо, Казаринову показалось, что та сейчас расплачется.

– Полина, нет. Но я должен отработать все версии, понимаешь?

– А другие подозреваемые у тебя хотя бы есть? Или я одна?

– Есть. Прости, рассказать не могу. Ты можешь мне помочь…

– Я?! Как?

– Четко и честно отвечать на мои вопросы. И ничего не скрывать. И я найду убийцу твоего мужа, обещаю.

– Хорошо. Что ты хочешь знать?

– Расскажи о муже. Все, что знаешь.

– Смешно. Я много лет думала, что живу с порядочным и любящим мужчиной. А потом вдруг выяснилось, что он игрок. И его ничуть не смущало, что я, его жена, ничего об этом не знаю. Я однажды задумалась – а на какие средства мы жили все это время? Не бедствовали точно. Конечно, его картины продавались хорошо, особенно городские пейзажи туристам. Но и я зарабатывала прилично. Я неплохой переводчик, востребованный. Муж делал подарки мне и Соланж. Зная, что я к золоту равнодушна, но очень люблю эксклюзивную бижутерию, покупал работы любимой мной Мишель Негрин. Это – недешево. Дочери же он дарил золотые украшения, хотя ей это тоже не было нужно. Я хочу сказать, жадным Филипп не был. Для француза, можно сказать, он был даже щедрым. Но постепенно подарков становилось все меньше. Я это к чему? Он играть начал не так давно. Может быть, лет пять назад, что-то около того. Во Франции у меня не было подруг, только пара приятельниц. И они мне завидовали. Было бы чему… Так вот, я прикинула, а на семью мы тратили в основном мои деньги.

– Когда выходила за Лафара, ты знала, что он состоятельный человек?

– Догадывалась. Потом, уже после свадьбы узнала, что родной отец оставил ему в наследство коттедж и виноградники в Провансе. Только нас с Соланж он туда не возил.

– Почему так, не спрашивала?

– Филипп сказал, что в том доме произошла трагедия, самоубийство кажется, не скажу точно. Поэтому он продал поместье, как только появилась возможность. А почему сейчас нет этих денег… я раньше думала, что он их проиграл. Но, возможно, он покупал нам с Соланж подарки на эти средства? Или просто положил их на свой счет, а потом проиграл. Вообще, решение продать виноградники было правильным, управлять поместьем Филипп уж точно не стал бы. Он – художник. Постой, может быть, он все спустил на подарки своей русской любовнице? Как вариант.

Александр машинально кивнул.

– Саша, ты что-то знаешь об этом?

– Твой муж вчера купил очень дорогой браслет в антикварном магазине. И украшения в номере мы не обнаружили.

– Так вот он куда рванул сразу после разговора с ней! Когда я заходила в номер, он прошмыгнул мимо меня. Но не мог же он все деньги от продажи недвижимости истратить на постороннюю бабу?! Знать бы, сколько лет тянется эта связь! Совсем спятил! Подумал бы о дочери! Кстати, у него их две, ты в курсе?

– Ты что-то знаешь о его первой жене и старшей дочери?

– Только то, что Наталья тоже из России, из Коровино. Филипп очень пренебрежительно отзывался об этом городке – «trou», «дыра» то есть. Довольно зло говорил и о жене, что та больна «vache folle», «коровьим бешенством». Неприятно было слушать. Насколько я поняла, Наталья просто слишком эмоциональна. Причину их развода не знаю, не обсуждали. Совместной дочери Ирэн сейчас двадцать восемь, она удачно замужем за виноделом из Долины Луары. С ними живет и Наталья.

– То есть в наследстве папаши старшая дочь не нуждается.

– О нет, я бы не стала этого утверждать. Знаешь, есть выражение «каждая крошка в ладошку». Это о жадности Ирины. Своего не упустит. Она даже как-то пыталась говорить о деньгах отца с Соланж. Но надо знать мою дочь – очень вежливо была послана ею по конкретному назначению, – улыбнулась Полина.

– Когда она говорила с Соланж?

– Года два назад, точно не скажу. Ерундовая ситуация, не знаю, зачем я тебе рассказала. Подозревать Ирину, что та убила отца… Ради коллекции картин?

– Возможно, она не знала, что виноградники тот продал…

– Знала!  – перебила его Полина. – Филипп с Натальей общались на тему наследства при мне. Вспоминать тошно, как та скандалила.

– Понятно, проверим. Полина, кто из вас принял решение о разводе? Ты?

– Да. В последнее время, а это больше года точно, я к мужу не испытывала ничего. Никаких добрых чувств, он любым своим действием вызывал одно лишь раздражение. Это неправильно – жить и терпеть. Я чувствую облегчение от одной лишь мысли, что мужа больше нет. Вообще нет, потому что даже в разводе он бы меня доставал. Звучит, конечно, чудовищно. Сейчас ты скажешь, что его смерть мне выгодна. А я не знаю! Скорее всего, кроме долгов, Филипп Лафар на сегодняшний день ничего не имеет.

– Но ты зачем-то вернулась к нему во Францию?

– Да. Повелась на обещание обеспечить Соланж. В обмен на сохранение брака. Временное сохранение. Я не знаю, зачем ему понадобилось переселяться в Россию, Филипп ненавидел нашу страну. Хотя есть странность – получается, он всегда питал слабость именно к русским женщинам.

– Ничего удивительного, наши женщины красивы. Своих красавиц Европа пожгла на кострах как ведьм еще в средние века, – попытался пошутить Казаринов.

– Возможно, – совершенно серьезно заметила Полина. – Еще вопросы?

– Да. Но на этот вопрос можешь не отвечать…

– Спрашивай.

– Вы с Юлькой не общались двадцать с лишним лет. С чего вдруг ты ей позвонила?

– Я? – с искренним, как показалось Казаринову, удивлением спросила Полина. – Это Юля позвонила мне на мобильный, когда мы с Филиппом были еще в аэропорту. Мне показалось, она знала, что мы прибыли в Москву.

– Откуда? Кто ей мог сообщить?

– Думаю, Елена Родионовна. А ей рассказала моя мама. Подожди… но моя не знала, что мы должны прилететь. Ничего не понимаю… Соланж? Точно. Филипп сообщил дочери, а та – бабушке. Фу… а я уже чуть не паниковала… А почему ты спросил об этом?

– От Юли мне известно, что звонок был от тебя, чему она якобы удивилась – после стольких лет… кто-то из вас… врет. Но зачем?

Полина ничего не ответила, вновь отвернувшись к окну. А Казаринов вдруг испугался, что та опять замкнется в себе.

Глава 11

Елена Родионовна возвращаться к Кире не спешила. На самом деле содержание письма ее задело больше, чем она показала подруге. Осознание того факта, что жила столько лет с убийцей, мигом понизило ее самооценку, как модно сейчас выражаться у молодежи. Она вдруг ощутила себя… грязной. Хотя к мужу давно уже не испытывала ни малейшего уважения, не говоря уж о нежных чувствах. Даже после его смерти Елена Родионовна, вспоминая его к месту и нет, морщилась то ли от досады на себя, то ли от брезгливости, словно соприкоснувшись с липкой грязью. Вот так некогда восторженное, внезапно нагрянувшее и очень сильное чувство первой любви превратилось почти что в ненависть.

В самом начале их семейной жизни ей казалось, что и Игорь любил искренне, потому как нежно ворковал на ушко одним им понятные словечки, берег ее, словно она была неженкой. Баловал подарками, пусть поначалу недорогими, но приятными. Откуда у полного сироты и студента юрфака деньги, она не задумывалась. И ее совсем не тревожило, что родители почему-то к Игорю Борскому относились с настороженностью. Впрочем, понять их было можно – начался роман Елены и ее будущего мужа, когда ей только что исполнилось шестнадцать. Прямо на праздновании ее дня рождения на даче в Екатериновке. Отец Елены, декан юридического факультета университета Родион Яковлевич Муратов, разрешил праздник с условием, что дачный сторож Иваныч будет за молодежью присматривать. Алкоголя им было выделено мало, две бутылки шампанского на всех. И добыть его еще где-то было нереально – дачный поселок располагался за окраиной села, а единственный продуктовый магазин – в центре Екатериновки. Да и этот сельмаг закрывался очень рано.

Довольно большая компания в основном состояла из одноклассников Елены и Киры, но их подруга Ольга прихватила с собой двоюродного брата с его двумя однокурсниками, одним из которых был Игорь Борский. И Елене перед этими взрослыми парнями вдруг стало неловко за такой детский праздник.

Никто не удивился, когда на столе откуда-то взялось еще несколько бутылок вина. Понятно, их привезли с собой студенты.

Иваныч так ни разу в доме не появился, а позже выяснилось, что тот чуть не с самого начала праздника спит пьяным сном у себя в сторожке. Кто напоил нестойкого к алкоголю старика, тоже было ясно.

Очень скоро детский праздник перерос в совсем не детскую попойку. То ли от выпитого спиртного, то ли от настойчивости Борского у Елены поплыла голова, и как она очутилась в родительской спальне на втором этаже, она потом не вспомнила. Зато на всю жизнь запомнила то, какое удовольствие получила от ласк Игоря.

Их роман развивался бурно, для родителей все выглядело пристойно – Борский «отпрашивал» ее у них, чтобы сводить в театр или просто на прогулку. И вовремя, к десяти вечера, возвращал домой. Но ни спектакли в местной драме, ни парковые аллеи не манили парочку: время они проводили в постели Игоря, в комнате университетского общежития.

Беременность дала о себе знать жестким токсикозом с первых же недель. Скрыть от матери свое положение Елена не смогла, да и не хотела – она так испугалась, что выложила сразу все подробности той ночи, да и последующих тоже. Реакция родителей ее удивила: они, оказалось, предвидели, что дело может зайти так далеко. Отец лишь выразил надежду, что Борский окажется порядочнее, чем тот о нем всегда думал – в среде однокашников Игорь слыл ловеласом. И действительно, будущий отец ребенка Елены, узнав новость, тут же попросил у родителей ее руки.

Радостная девушка побежала сообщить новость о грядущей сразу же после школьного выпускного бала свадьбе лучшей подруге. Увлекшись подробностями, Елена не сразу заметила, как все больше мрачнеет Кира. А как заметила, обиделась. Высказав все, что думает, она собралась уже уходить, как услышала признание, от которого ей стало дурно: матерью готовилась стать не только она, но срок беременности Киры был больше и исчислялся со того памятного празднования дня рождения Елены.

Имя будущего отца Кира назвать не смогла – это было изнасилование в непроглядной темноте комнаты. И Кира едва соображала, что происходит. Сделав свое дело, парень скрылся.

– Почему ты не кричала, мы с Игорем были за стенкой! Он бы убил гада! – возмутилась Елена и тут же сообразила, что насильником мог быть только кто-то из друзей будущего мужа. Ну не одноклассник же! – Не расстраивайся, Кира, Игорь поговорит с обоими, кто-то из них признается, не сомневайся. И пусть негодяй женится! – горя справедливым гневом, высказалась она и направилась к выходу.

А в дверях столкнулась с мачехой Киры.

– Я все слышала, девочки. Не паникуем, не торопимся гнать волну. Лена, никаких разговоров со своим женихом ты вести не будешь! А ты, моя красавица, скоро тоже выходишь замуж. Николай Борисович Радов, ты его знаешь, уже говорил о тебе с твоим отцом. Этот прекрасный во всех отношениях мужчина давно влюблен в тебя. И очень хочет, чтобы со временем ты стала ему доброй женой. Уверена, твоя беременность его совсем не напугает! Думаю, учитывая щекотливость ситуации, он сделает тебе предложение тотчас! – торжественно произнесла Фаина Адамовна, предварительно плотно прикрыв дверь в комнату.

– Но он же старый! – слабо возразила Кира, а Елена посмотрела на нее с жалостью: она знала, что возражать мачехе, воспитывающей Киру с трехлетнего возраста, бесполезно. В семье Шемякиных этой властной женщине беспрекословно подчинялись все: муж – отец Киры, сама Кира и оба ее старших брата.

Две свадьбы сыграли одну за другой: пышное торжество, устроенное родителями Елены и скромные посиделки в кругу самых близких Киры. Однако свадебное путешествие Борских в подмосковный пансионат было коротким и скучным. Николай Радов повез Киру в Карловы Вары.

Кира родила дочь ярким солнечным майским днем. Спокойная, не крикливая, с огненно-рыжим пушком на голове и с чуть розоватой кожей пухлых щечек, Полина выглядела фарфоровой куколкой, зачем-то завернутой в пеленку. Не влюбиться в это создание было невозможно, беременной Елене она казалась ангелом. Она каждый день приходила к Радовым, чтобы посидеть возле кроватки малышки.

– Мне нужно смотреть только на красоту. Я тоже хочу красивого ребенка, – оправдывалась она.

И не могла понять подругу, которая при этом равнодушно пожимала плечами.

Елена родила дочь через три месяца, в августовскую полночь и чуть не отдала богу душу, такими трудными были роды. Когда она впервые увидела ребенка, не смогла сдержать возгласа разочарования – маленькое красное личико было уменьшенной копией лица Борского, который хотя и не был уродлив, но и красотой не отличался.

Юля так и росла папиной дочкой, внешне только немногим походя на саму Елену: бог смилостивился, заменив девочке крупный, с заметной горбинкой нос и узкие, в ниточку, губы Борского на аккуратный острый носик и припухлые, чувственные губы матери.

Если Полина выросла красоткой, Юля рядом с ней выглядела серой мышкой. Наверное, чтобы как-то компенсировать ребенку разочарование собственной внешностью, Юлию баловали все, кроме, пожалуй, деда. И все дружно понимали, что та растет эгоистичным, ленивым и неблагодарным ребенком, который добивается своего истериками.

Елена знала, что Юле всегда доставались парни, которыми пренебрегла Полина. Чтобы быть ближе к красавице, те какое-то время делали вид, что интересуются подругой. Получалось, что Полина всегда одна, а возле Юли стая поклонников. На самом деле и Елена, и Игорь понимали, что найти мужа для дочери станет проблемой. Поэтому, когда та с восторгом поведала, что влюбилась, отец мигом сообразил, что парня нужно брать. И сколько ни была против Елена, Борский совершил подлость – грубым шантажом заставил Казаринова жениться на Юлии.

Тогда Елена себя корила, что не смогла помешать мужу. Теперь же, обожая своих внуков, была ему даже благодарна…

Елена Родионовна набрала на мобильном номер Матвея.

Тот ответил тут же, и первый вопрос, который он задал, был о Соланж.

«Влюбился… вот беда! Девочка, похоже, сумасбродная и такая же независимая, как мать. Трудно тебе будет, внук!» – мысленно посочувствовала она любимцу.

А ему ответила коротко:

– Все в порядке.

Ответила, будучи совсем не уверенной, что это так.

* * *

Ей показалось, ему можно доверять. Несмотря на то, что полицейский, муж подруги и так мало знакомый ей мужчина.

Полина никогда до конца не верила ни мальчикам-школьникам, которые признавались в любви, ни пылким юношам, ни уже взрослым дядькам, поющим дифирамбы ее красоте. Да, в зеркало смотреть было приятно, но не более того, потому что она считала, что любят не за… а вопреки. Недостатков у себя она всегда находила множество, спасибо маме, от которой за свою жизнь не слышала ни слова похвалы: ни за эту самую приятную внешность, ни за отличную учебу, ни за то, что она такая хорошая хозяюшка. Так ее называла бабуля Амалия, когда Полина помогала ей на кухне, пока та была жива. Так же стала говорить ей и бабулина подруга тетя Олимпиада, одиноко доживающая свой век в квартире напротив Радовых. После школы Поля бегала в магазин за продуктами и ей, а позже, когда та совсем перестала выходить да и по дому передвигалась не очень резво, приняла на себя все хлопоты по хозяйству.

– Чем я могу тебя отблагодарить, детка? – спрашивала та, на что Полина всегда отвечала одно и то же:

– Расскажите историю о вас с бабулей.

Она слышала все истории уже по многу раз, но каждый раз поражалась тому, какие мельчайшие подробности хранит память пожилой женщины. И Полина была уверена, что та ничего не выдумывает, все так и было, как бы невероятно это ни звучало. А бывшей актрисе местного драматического театра было что рассказать.

– Вот так-то, красавица моя!» – в конце всегда добавляла старушка с улыбкой – все ее истории заканчивались на позитивной ноте.

– Я – красавица! – верила она тете Олимпиаде.

– Мама, я красивая? – однажды задала вопрос Полина.

– Ничего так, симпатичная, – ответила та и посмотрела на нее с удивлением. – К чему вдруг интересуешься? Влюбилась? Не рановато ли? – с подозрением прищурилась мать.

– Нет, я так просто», – поспешила заверить ее Полина.

О том, что действительно ей нравится парень из параллельного восьмого класса, она сообщить побоялась.

Олег от нее поначалу не отходил, на переменах бежал к классу, где она занималась, но вскоре Полина заметила, что он перемигивается с другой девочкой. Она набралась наглости спросить прямо, что изменилось?

– Скучная ты, Радова, и зажатая. Но красивая! – ответил ей тот, развернулся и ушел.

И Полина поняла, что Олег ее никогда не любил. И что ее красота – ей враг. Потому что любовь – это не о красоте. Любовь – это когда видишь недостатки, комплексы, даже уродства, а все равно тянет к человеку. Так тянет, что все равно на эти недостатки, комплексы и даже уродства.

Любил ли ее Филипп? В начале их совместной жизни – да, никаких сомнений. А позже, когда появилась дочь… Стараясь быть примерной матерью, она девочке не позволяла многого. Но ее авторитет в семье муж свел к нулю. Баловать Соланж он начал с первых дней ее жизни…

Задумавшись, Полина неожиданно решила, что Казаринов может подумать, что ее обидело его последнее замечание о вранье.

«Но он прав, кто-то из нас ввел его в заблуждение. Я не обманывала, Юля действительно позвонила мне сама, чем меня удивила. Я даже растерялась, не зная, что ответить на ее предложение встретиться. Да и желания не было, я так устала от этого перелета с пересадками. И Филипп тоже. «Ожил» только, когда мы заселились в номер отеля. А потом и с любовницей ворковал вполне живенько. Да бог с ним… Конечно, Соланж именно он сообщил, что мы летим в Москву. Ничего в этом странного нет. Вопрос, каким образом эта информация попала к Юле? И почему для Казаринова важно, кто из нас говорит правду, а кто врет? Это как-то поможет ему вычислить убийцу? Ерунда какая-то! Наверняка это – простое любопытство», – решила она.

– Обиделась? Зря, я же тебя не обвиняю. Да и на самом деле, неважно, простое любопытство, прости, – услышала она повторение своих собственных мыслей.

– Я понимаю. Саша, у меня появилось еще одно предположение относительно этой женщины…

– Ну-ну, я слушаю!

– А что, если Филипп и не игрок вовсе? Нет, не так. Он действительно играл в клубе, я знаю его партнеров, двоих по крайней мере. Но это не профессиональные игроки. И встречаются они по субботам. И ни в каких турнирах в Европе и по миру клуб не участвует, это точно. Тогда получается, муж мне наврал о проигрышах и картежных долгах. Его банально разоряла любовница, видимо, требуя дорогие подарки. Да и летать в Россию так часто, как делал он, недешево. Что же это за женщина, из-за которой он готов был на такие жертвы? Очень хотела бы на нее посмотреть!

– Возможно, влюбился?

– Возможно… – Полина кивнула, поймав себя на мысли, что ее совсем не задело предположение Казаринова. – Но в таком случае встает вопрос – зачем ей убивать, прости, дойную корову?

– Мотив может быть чисто меркантильным. Например, твой муж сообщил ей о разрыве отношений. Поток подарков таким образом иссяк бы. Вы же отозвали документы на развод, так?

– Да. Но на время. Он обещал, что как только решит свои дела в России…

– Какие дела, Полина? Ты в курсе?

– Нет, – неуверенно ответила она, вспомнив об обещании мужа обеспечить дочь.

– Поля, не скрывай ничего, это в твоих интересах.

– Хорошо. Уже в самолете Филипп заговорил о какой-то очень ценной вещи, которая находится в России. Это должно было стать наследством Соланж. Что за вещь, даже не представляю. Если честно, всерьез его слова я тогда не приняла. Подумала, просто оправдывается, тянет время.

– Где он эту вещь хранил? Думаешь, у этой женщины?

– Думаю, Саша… Похоже, у моего мужа, по-русски говоря, «снесло башню» от любви к ней, – невесело усмехнулась Полина.

– Спасибо, Поля, что рассказала.

– Если поможет…

Полина откинулась на подголовник и прикрыла веки. Ей стало необычайно легко, как будто скинула половину проблем на Казаринова. Наверное, так и было.

– Поля, подъезжаем.

– Не опоздали?

– Нет, вовремя. Об отце ты ей скажешь сразу?

– Придется. Честно, даже не могу предвидеть ее реакцию. Она была очень привязана к Филиппу.

Полине не хотелось, чтобы при их встрече с дочерью присутствовал Казаринов. Но сказать ему об этом прямо она не решилась.

Они стояли в толпе встречающих бок о бок, слегка касаясь друг друга локтями. В какой-то момент Александр взял ее за плечи и резко отодвинул в сторону: прямо на нее с хорошей скоростью двигался крупных габаритов мужчина, видимо, один из пассажиров приземлившегося самолета. За ним прошла группа туристов, ведомая худенькой женщиной с картонной табличкой в руке, на которой был написан номер автобуса. Наконец, в людском потоке Полина заметила рыжую макушку дочери.

– А вот и наша идет! – раздалось у нее над ухом, и Полина резко обернулась: не обращая на нее внимания, Казаринов радостно скалился, вглядываясь в толпу пассажиров приземлившегося лайнера.

Глава 12

Кира Владимировна ждала подругу, та слишком долго не возвращалась, а ведь забрать мобильный из машины – минутное дело. Но Елены нет уже минут двадцать. Уехала? Почему не предупредила? Все же обиделась?

Кира Владимировна чувствовала одновременно и вину, и облегчение. Она не была уверена, что в подобных обстоятельствах смогла бы принять такую правду о своем муже. Пожалуй, она в первую очередь не поверила бы, что Николай сделал страшное признание, находясь в здравом уме. Елена же, зная Борского, поверила практически сразу. Обидеться она могла только на то, что Кира не показала письмо раньше. Но это не беда, отойдет…

– Кира, это я, – наконец-то раздалось из прихожей. – Звонил Юлькин муж и сама Юлька, твоя Полина у них, знаешь? Сейчас уже, наверное, в аэропорт едут за твоей внучкой. Так что переживать незачем. Как ты? Прошло?

– Лучше, Ленок, значительно лучше. Пойдем, поужинаем? Мне после этих лекарств всегда есть хочется.

На самом деле Кире Владимировне нужна была не еда, она прекрасно запомнила вскользь брошенную подругой фразу о еще какой-то тайне. И сейчас рассчитывала выведать ее у Елены.

«Пока она еще под впечатлением письма Игоря. Возможно, эта тайна тоже касается Николая. Надо расставить все точки и запятые. И закрыть тему его смерти навсегда. Да, я так сейчас и скажу – пора закрыть гештальт», – настраивала она себя на решительный разговор.

– Ну, что застыла, Кира? О чем думаешь? Кормить меня собираешься?

– Да, конечно, – захлопотала Кира Владимировна у холодильника.

«Как хорошо, что у меня запеканка с фаршем, Лена когда-то ее любила. А овощи просто нарежу, обойдемся без салата», – решила она, выкладывая на кухонную столешницу стеклянную форму с запеканкой и пакет с томатами и огурцами.

– Я тебя так хорошо знаю, что даже не верится, что мы столько лет не общались, – Елена отодвинула от себя пустую тарелку и тут же потянулась к пачке сигарет. – Выкладывай, Шемякина, что тебя гнетет. Ситуацию с внучкой ты уже отпустила, я вижу, и правильно – пусть мать с ней разбирается. Так что? Из-за меня переживаешь? Думаешь, мир рухнул, когда узнала, что жила с преступником? Не рухнул, Кирочка, гореть Борскому в аду. Его проблемы. Ты же с этим письмом в полицию не побежишь?

– Господи, зачем же? – испугалась вдруг неизвестно чего Кира Владимировна.

– Спасибо, правда. Дети за отцов не отвечают, факт, но Юльке знать о преступлениях папаши необязательно. Стоп, я, кажется, догадываюсь… сама проболталась! Хочешь знать, что еще мы с Борским от тебя скрыли… Но, Кирочка, это буквально разрушит твою жизнь. Стоит ли в прошлом копаться? У тебя сейчас все неплохо сложилось – дочь с чужбины вернулась, да с чудесной девочкой… Ты замужем…

Такой резкий переход на ласковый тон не мог не насторожить Киру Владимировну. Она тоже хорошо знала свою подругу. Сейчас та попытается перенаправить разговор в другое русло…

– Кстати, Леня-то в курсе, что у вас здесь происходит? Когда его ждешь? И ты мне так и не ответила, как он поладил с Полиной и Соланж в прошлый приезд? Расскажешь? – буквально забросала ее вопросами, пытаясь сбить с темы, Елена.

Но Кира Владимировна на провокацию не поддалась, а коротко ответила, что Леониду сейчас не до ее проблем. С ее девочками у него не сложилось, поэтому, когда он приедет, да и приедет ли вообще, непонятно. Она с удовольствием наблюдала, как на миг растерялась Елена, не зная, что на это сказать.

– Ну… остынет, все наладится, не расстраивайся. Все же он муж тебе… или как? – осторожно спросила подруга.

– Муж, – успокоила ее Кира Владимировна.

С Леонидом Груббером она познакомились двадцать три года назад на свадьбе Юли. Гостей было человек сто, не меньше. «Свадебный генерал», то есть начальник Игоря Борского, и прочие почетные гости были усажены за отдельный стол, родители невесты – рядом с молодыми.

Кира подошла поздравить Юлю, вручила подарочный конверт с денежными купюрами. Повернулась и к Елене, но та сделала вид, что ее не заметила. Зато Игорь был само радушие, она еле вырвалась из его объятий, так эмоционально он отреагировал на ее искренние пожелания счастья для дочери. Кира поспешила отойти от мужа подруги, поражаясь тому, что тот посмел к ней прикоснуться – то есть, написав признание в убийстве, на самом деле он не чувствовал ни стыда, ни раскаяния.

Кира потопталась немного в сторонке, а потом скромно устроилась на конце стола подальше от молодоженов и Борских и поближе к выходу из зала. Она решила потихоньку уйти, как только представится случай – долг она свой выполнила, все-таки Юлька ей не чужая. Но, как назло, тамада прервать застолье не спешил, гости дружно выпивали, закусывали и к пляскам и конкурсам, видимо, готовы еще не были. Кира приуныла…

Когда именно напротив нее сел за стол этот незнакомец, она не заметила: смотрела в ту сторону, где находилась сцена. Но в какой-то момент Кира словно почувствовала его взгляд, повернулась и замерла. Они не сразу взглядами отпустили друг друга, забыв про наполненные шампанским бокалы и произнесенный кем-то только что тост. Заиграл вальс, молодожены прошли первый круг, за ними закружились в вальсе гости.

Кира сделала глоток вина и поставила бокал. Незнакомец тут же пригласил ее на танец.

Они болтали, словно давние друзья, но предложение Леонида прогуляться по набережной Кира восприняла со смехом – уже который час безостановочно лил дождь.

«Давай хотя бы посидим в машине, поговорим в тишине», – попросил Леонид.

Кира согласилась, тем более что это был удобный способ уйти из ресторана.

Они почти не говорили, целовались, шепча друг другу что-то ласково-бессмысленное.

Единственную фразу, которую запомнила, она потом повторяла позже и дома: «Так не бывает».

Кире было тридцать четыре, со времени гибели Николая прошло семь лет. За ней конечно же пытались ухаживать, но ни один из кавалеров не вызвал у нее даже интереса. Она много работала и наблюдала, как растет дочь. Кира не была безутешна, потеряв мужа – испытывая к нему лишь благодарность, жила с ним скорее как со старшим братом, чем с любимым мужчиной. Хотя из-за их разницы в возрасте он вполне мог бы сойти и за отца.

Почему Кира согласилась выйти замуж за Леонида Груббера, ничего о нем не зная, она себе объяснить не может до сих пор. «Наваждение, морок», – так решила она однажды и успокоилась. Восторженное чувство первых дней знакомства прошло, но она считала себя по-своему счастливой. Статус замужней женщины давал свои преимущества – как ветром сдуло незадачливых ухажеров, даже работодатели стали относиться к ней с большим уважением – из Киры она превратилась в Киру Владимировну.

Единственное, что поначалу огорчало – Леонид разрывался на два города, точнее, даже на две страны: в Белоруссии у него жили очень пожилые родители и младшая сестра, у который ребенок родился с ДЦП.

«Я не могу бросить стариков, у обоих деменция, Вера не справляется. У нее же еще Ванька», – оправдывался каждый раз он, собирая чемодан.

Она успокаивала его одной и той же фразой: «Я буду тебя ждать, Леня», он целовал ее на прощание долго, обнимал нежно, но крепко и, тяжело вздохнув, переступал порог. Никогда не оборачиваясь, спускался по лестнице до первого этажа, хлопала входная дверь… и уже Кира вздыхала с облегчением – свобода.

В первые дни бывало слегка тоскливо, но уже через неделю она ловила себя на мысли, что, когда мужа в квартире нет, ей комфортнее. Его отсутствие она для себя определяла как отпуск, словно обязанности жены были ее работой, от которой она уставала. Но уставала она на самом деле от присутствия чужого мужчины в своем доме.

Леонид обычно возвращался без предупреждения, просто открывал ключом дверь и тихо заходил в квартиру. Но Кира каким-то чудом всегда предчувствовала его возвращение. И посмеивалась – ее муж оказался ревнивцем, что, кстати, выяснилось уже на другой день после того, как они расписались в ЗАГСе.

Еще один сюрприз вскоре после свадьбы ждал ее в квартире. Как-то раз Кира вернулась с работы и не сразу поняла, что изменилось в родных стенах. Озираясь по сторонам, поглядывая на мужа вопросительно, она обошла все комнаты. Чувствуя, что стало как-то пусто и неуютно-холодно, пыталась отыскать причину. Наконец, в своей спальне она взглядом уткнулась в стену, где всегда висел портрет ее матери. Его на месте не было!

И тут она поняла! Груббер убрал буквально все фотографии ее родственников, расставленные на полках и на комоде. Даже снимки Полины.

– Зачем ты это сделал? – спросила Кира Владимировна, едва сдерживаясь, чтобы не выгнать чужака со своей территории.

– Прости. Чувствую себя здесь гостем – везде незнакомые лица. Как будто в фотосалон зашел, – без намека на раскаяние произнес тогда Леонид.

Кира тогда не стала спорить, настояв лишь на том, чтобы вернуть портрет матери на стену и фото Полины на комод. Но стоило мужу выйти с чемоданом за дверь, расставляла и все остальные фотографии по местам.

Этот странный во всех отношениях брак существовал и сейчас. Несмотря на то, что в общей сложности в каждом году вместе они проводили, дай бог, два-три месяца.

Как-то получилось, что Полина с новым мужем Киры Владимировны не была знакома лично до возвращения той из Франции. Кира и Леонид поженились, когда дочь уже жила и училась в Москве. Коротко поздравив мать одним словом, та не пожелала приехать на свадьбу, согласившись лишь недолго пообщаться с избранником Киры по скайпу.

Груббер волновался, словно школьник перед экзаменом, Кира даже накапала ему капель… а Полина, равнодушно ответив на сердечное приветствие Леонида, задала один вопрос – любит ли тот ее мать?

– Очень. И тебя, как собственную дочь, буду любить тоже, – нежно произнес Груббер, заставив Киру удивленно вскрикнуть.

– А вот это совсем не обязательно. Впрочем, желаю вам с мамой счастья. Простите, мне пора, – без эмоций выдала дочь и отключилась от связи.

На Леонида было жаль смотреть – он не скрывал, что обижен. Тогда впервые у Киры появилась мысль – а не поторопилась ли она с замужеством?

Даже сейчас она нет-нет да и пожалеет, что пустила Груббера в свой дом. Родители его давно скончались, но он по-прежнему уезжает в Белоруссию надолго, оправдывая свои поездки тем, что даже налаженный бизнес требует контроля. И как основную причину называет заботу о сестре и племяннике. Она уверена, что они оба понимают, что их гостевой брак удобен обоим. Наверное, Леонид все же искренне привязан к ней, возможно, даже по-прежнему влюблен – он все так же с ней нежен и внимателен. Грех жаловаться, это ей приятно. Но нужно признаться, что в первую очередь Киру устраивает то, что он полностью обеспечивает ей безбедное существование.

Да, Леня давно перестал быть для нее чужаком, она знает его привычки, спокойно относится к некоторым странностям и даже старается в чем-то угодить. Они открыто обсуждают проблемы – а у кого их нет? Ссорятся, не обходится и без упреков и даже обид. Но всегда как-то находят способы сводить конфликты на нет. Кира Владимировна уверена, что оба ценят то, что каждый дает другому.

Можно сказать, что такие отношения для их возраста идеальны. Не надоедая друг другу, они сохраняют комфортные для себя условия: совместный быт не тяготит, они ходят питаться в рестораны, и нередко муж покупает тур на недельку-другую в какую-нибудь теплую страну.

Так и было до возвращения Полины из Франции. Единственная встреча Леонида Груббера с дочерью Киры, а после поспешное его бегство и – молчание обоих. Ни тот ни другой не желают объяснить Кире причину разлада.

Что будет дальше с их браком, непонятно. Но сейчас подруге Кира Владимировна не соврала – она по-прежнему была законной женой Леонида Груббера.

– Ленок, ты же не думаешь, что я забуду, о чем только что тебя спросила? Уверяю, деменцией не страдаю. Так что выкладывай, что вы с Игорем от меня скрывали все это время! Это касается Николая?

– Нет, Кирочка, это касается только тебя, – вздохнула Елена. – То, о чем расскажу, принесет тебе боль. Уверена, что все еще хочешь получить привет из прошлого? Очень далекого… третий приступ за день…

– Не каркай, – неожиданно даже для себя грубо оборвала ее Кира Владимировна, которой надоели эти недомолвки. – Говори, я слушаю.

– Придется вспомнить ту ночь на даче.

– И? Я не забыла ее!

– Твоя мачеха запретила нам искать насильника. Не спорю, она тебя хотела защитить.

– И ей это удалось. Николай ни разу не попрекнул меня, что дочь не его. Ты хочешь сказать, что тогда узнала имя отца Полины?

– Мне Фаина Адамовна не указ, Кира! Мы с Борским вычислили проходимца на раз! Это один из его сокурсников. Их, если помнишь, было двое: Сергей – брат Ольги, и Виктор.

– И который из них? – замерла в ожидании ответа Кира Владимировна.

«Зачем сейчас мне его имя?!» – вдруг запоздало запаниковала она. Но подругу останавливать не стала.

– Виктор. Виктор Груббер, младший брат твоего мужа Леонида, – выдала Елена, с тревогой глядя на нее.

Глава 13

Казаринов не хотел мешать встрече матери и дочери, но и оставить их одних боялся. Он с высоты своего роста видел, как двигается в толпе Соланж, обгоняя людей, у которых были объемные чемоданы. Сама она прилетела налегке, с черным рюкзачком за спиной и небольшой сумочкой, которую повесила на шею.

Дочь была копией Полины – за исключением того, что была выше ее ростом.

«Пожалуй, мне будет по висок», – отметил машинально Саша, так и не отпустив плечи Полины – он все еще держал ее, готовый вновь уберечь при грозящей «опасности». А Полина его рук на своих плечах как будто и не замечала. Или на самом деле не чувствовала, как крепко он в нее вцепился?

«Дурень, отпусти женщину!» – приказал он себе, и только тогда разжал пальцы. Полина тут же дернулась навстречу дочери.

Соланж не видела ее до того момента, пока они не столкнулись нос к носу.

– Мама?! – испуганно вскрикнула девушка.

Казаринов заметил, как Соланж побледнела, и поспешил подойти ближе.

– Сола, почему ты сбежала от бабушки? – набросилась на нее Полина и, не дожидаясь ответа, обняла дочь. – Почему не позвонила мне?

– Я пыталась связаться с папой, но без успеха, – слегка отстранилась та.

– Ты знала, что мы в Москве? Отец тебе сообщил?

– Да, и объяснил, почему так спешно вернулись. Это правда, да? Вы снова вместе?

– Что конкретно он тебе сказал, Соланж? – со вздохом спросила Полина, опередив с вопросом Казаринова, который все никак не мог выбрать момент, чтобы напомнить о себе: Полина о нем, видимо, забыла. Или пока не хочет, чтобы дочь узнала, что мать приехала в сопровождении следователя.

– Что вы передумали разводиться. И что теперь он переедет в Россию. Неужели опять соврал? Все не так?

– Все сложно, дочка, – Полина бросила умоляющий взгляд на Казаринова, его перехватила девушка и тут же вопросительно уставилась на него.

«Черт, я, что ли, должен сообщить ей, что отца убили?» – подумал он с опасением, что реакция может быть бурной, а стоят они почти в центре зала для встречающих. С двух сторон их обтекает людской поток, ровный гул голосов и стук колесиков чемоданов создают причудливый звуковой фон, прерываемый сообщениями диктора аэропорта.

Казаринов не нашел лучшего решения, как взять мать и дочь за руки и повести к выходу. На удивление, ни та ни другая сопротивляться не стали.

– Следователь Следственного комитета майор юстиции Казаринов Александр Викторович, – как только они вышли, представился он по всей форме и даже развернул перед девушкой удостоверение.

Он еще раз внимательно посмотрел на Полину, словно спрашивая разрешения говорить дальше.

Та молча кивнула.

– Ваш отец, Соланж, вчера был убит в номере отеля. Когда вы разговаривали с ним в последний раз? – Не дал ей до конца осознать потерю он. – Нам важна точная информация.

Казаринов часто пользовался этим приемом, когда общался с родственниками пострадавших. Задавая свои вопросы, он на время избегал необходимости отвечать на их. Как правило, это срабатывало: после к подробностям случившегося родные относились уже спокойнее.

– Он звонил мне из Стамбула при пересадке на рейс до Москвы. А что вы сейчас сказали? Что значит – убит? Мама, это ты его? Или кто?

Казаринов с недоумением уставился на девушку – та, похоже, не сомневалась в способности матери убить человека.

«Ну и семейка, – подумал он. – Оно тебе надо, Казаринов?» – вновь задал он вопрос себе, имея в виду конечно же не расследование, а нагрянувшую так неожиданно любовь к жене жертвы.

* * *

Ошеломленная Кира Владимировна в растерянности смотрела на подругу и молчала.

«Ленка права, эта информация меня убила. Господи, столько всего негативного за последние сутки! В чем я провинилась? Прости…» – взмолилась она мысленно.

– Леня об этом знает? Ах, ну да, ты говорила…

– Знал с самого начала. Виктор в их семье стал причиной многих бед. Как говорят – не без урода. Игорь утверждал, что отец сынка на юрфак пристроил, чтобы тот за ум взялся, мол, законы знать будет, ответственность появится. Вышло наоборот. Появилось чувство безнаказанности. Тогда ко мне на день рождения должен был прийти и Леня. Но не смог, матери стало плохо, «скорую» вызвали, он остался дома. А Витюша спокойно отправился веселиться. Кирочка, я его тогда впервые в жизни увидела, клянусь. Знать не знала, что за человек. Это мы Ольге должны спасибо сказать за такое знакомство. Впрочем, мне-то как раз ее благодарить нужно за мужа. Или не нужно? За такого подлеца… Тьфу, прости, запуталась, но не обо мне речь! – Елена смотрела виновато.

– Ленок, это уже неважно совсем, – успокоила ее Кира Владимировна.

– Но каков Борский! Притащил алкаша к школьникам в гости, хотя мог бы предположить, что тот напьется! Уверена, он знал, что Груббер прихватил с собой вино. Но о том, что Виктор способен на такую подлость, Игорь даже не подумал, – Елена замолчала.

– Что было дальше? Я смутно помню, как утром нас развозил по домам водитель твоего отца. Но совсем не помню, кто остался на ночь. Ведь многих с дачи еще накануне вечером забрали родители.

– Утром этого негодяя в доме уже в помине не было, он уехал рано. Только тогда никто из нас не подумал, что тот сбежал! Ведь ты никому не рассказала о том, что он с тобой сделал! Три месяца скрывала! Если бы не моя беременность, так бы до родов и молчала?

– Давай не будем обо мне. Когда вы рассказали Леониду?

– Да сразу же, как только Игорь выбил признание из его братца.

– Как это – выбил?!

– Как… кулаками по наглой морде. И еще по одному, причинному, месту, прости за подробности. Потом рассказал мне, как тот скулил и дергался, чтобы его не сдали в милицию. Вот тогда вмешался Леня. Кирочка, если бы не Фаина Адамовна, Леонид не стал бы покрывать братца, поверь. Но ты готовилась к свадьбе, все так быстро у вас с Радовым решилось, что мы втроем договорились – пусть эта беда останется в прошлом.

– Где сейчас Виктор?

– Он давно умер, Кира. Рак. Его тогда родители отправили в Израиль к родственникам. Он и там пил, не работал. Даже воровал. Потом его сбила машина, он попал в клинику, тогда и выяснилось, что у него неоперабельная опухоль мозга. В общем, собаке – собачья смерть.

– Не говори так, Лена!

– Тебе его жалко? Мрак… ты неисправима, Шемякина! – разозлилась вдруг подруга.

– Не суди. Без нас есть кому. У меня еще вопрос – когда Леонид пришел на свадьбу Юли, он знал, что я там буду? Кто его пригласил вообще?

– Да, конечно знал. А пригласил его Игорь. И Леня прилетел из Минска, где жил с родителями, сестрой и больным племянником. Ведь отправив Виктора в Израиль, вся семья переехала в Белоруссию.

– Подальше от греха… что ж, предусмотрительно, – усмехнулась Кира.

– Тут не все так просто. Бабушка и дедушка долго рвались посмотреть на внучку. Но мы с Борским все-таки убедили их не лезть к тебе. Они согласились, но с условием, что мы будем присылать фотографии растущей Полинки. У них очень много снимков, Кира. Если бы ты не вышла за Радова, у твоей дочери были бы любящие ее бабка с дедом. И дядя с тетей. И много еще всякой родни в Израиле, Штатах и Германии…

– А Леня? – перебила ее Кира – что толку говорить о том, как могло бы сложиться.

– А что Леня? Он приезжал по несколько раз в год. Видел и тебя, и Полину. Даже тайно ее снимал на камеру. Потом показывал дома родителям. По его словам, они плакали… А сам он так и не женился.

– Да, кстати, почему?

– Ты правда не поняла до сих пор? – удивленно посмотрела на Киру подруга.

Кира пожала плечами – откуда ей об этом знать?

– Да Леня влюбился в тебя, когда ты еще ходила беременной. Но была уже замужем за Радовым. Что он мог? Только наблюдать за твоей жизнью со стороны. Впервые приблизиться к тебе он рискнул на свадьбе Юльки. Он ни на что не рассчитывал, когда шел в ресторан. Разве что на танец. Борский уверил его, что ты ни одну мужскую особь не подпускаешь к себе, при твоей-то красоте могла бы уже сто раз замуж выйти. Я видела, как он сел за стол напротив тебя. Потом отвлеклась. А дальше произошло то, чего никто не ожидал: вы со свадьбы ушли вместе.

– Ты заметила?

– И я, и Борский. Позже мы узнали от Леонида, что вы решили расписаться. Хотя я тогда была на тебя зла, искренне пожелала счастья.

Кира Владимировна до конца поверить Елене не спешила. Леней могла двигать не любовь, а чувство вины за непутевого брата. Было еще кое-что, из-за чего она сомневалась в муже.

– Почему же Леонид так долго ждал? Я овдовела в двадцать семь лет, Полине было десять. Нам было нелегко вдвоем. А он просто наблюдал?

– Я не знаю, Кира. Поговори с ним на эту тему сама. Лично мое мнение – он боялся, что ты узнаешь, кто он. Ленька и сейчас боится, хотя я много раз пыталась убедить его, что лучше рассказать тебе правду. Ну не он же тебя изнасиловал, в конце-то концов! Все эти годы он помогал как мог…

– Подожди… значит, те деньги нотариус получал от него? Это не процент прибыли от удачного вложения средств Николая, как юрист меня убедил?

– Да ну какие вложения, Кира! Да, Радов получал хорошую зарплату, кроме того, работая в системе торговли, не мог не обрасти связями. Услуги были взаимными, пусть он и не видел живых денег и не давал взяток. В этом можешь не сомневаться, Борский точно знал, что твой муж не берет ни копейки. С чего он мог копить, если так баловал тебя? Да и Полину тоже. Нотариус просто передавал тебе наличные в конверте, так? Деньги на его счет шли от семьи Груббер.

– Я не знаю, что сказать на это, – покачала головой Кира Владимировна.

– И не нужно сейчас. Помолчи. Подумай, прежде чем гнать Леню взашей из своей жизни.

– Да его и так в ней немного, Лен. Думаю, он здесь больше не появится. Особенно если узнает, что ты все мне рассказала.

– Узнает. Не от меня, так сама себя выдашь – ты же врать совсем не умеешь, – небрежно махнула рукой подруга.

Да, Кира Владимировна и хотела бы иногда приврать, хотя бы и из добрых побуждений, но не выходило – она в этот момент не могла смотреть собеседнику в глаза. Понимая, что тот ее легко разоблачит, она вдруг замолкала в начале начатой фразы. В разговоре наступала неловкая пауза, после которой менялась тема или беседа вовсе прекращалась.

Кира Владимировна внимательно посмотрела на Елену, которая явно нервничала.

«А ты от меня тоже ничего не можешь скрыть, подруга», – с торжеством подумала она.

– Выкладывай, Ленок, что еще случилось?

– Ты меня сейчас убьешь, Кира…

– Говори!

– Ладно. Сама себя не узнаю, словно прорвало, так надоели эти тайны! Ну, смотри, не пожалей потом! – с угрозой предупредила подруга.

– Не тяни!

– Что ты знаешь о своей свекрови? Николай рассказывал о матери? Из какой она семьи? Или Амалия Альбертовна сама призналась?

– Да в чем же? Она что, преступница? Ты с ума сошла? – возмутилась Кира Владимировна, любившая свекровь.

– Прости, не так вопрос поставила. Конечно нет. Ты знаешь что-нибудь о фамильном золоте? Не о тех колечках и сережках, что она носила, а о ювелирных шедеврах: старинных украшениях с драгоценными камнями. Колье, броши, перстни?

– Смеешься?

– Ничуть. Твоя свекровь – немка, как ты знаешь. Амалия Альбертовна Вальтер в девичестве. Ее родителей и старшего брата арестовали еще до войны, в тридцать девятом. Амалию спасло то, что она уже была замужем за Радовым, лейтенантом Красной армии…

– Мне известна биография моей свекрови, Лена! – нетерпеливо перебила Кира Владимировна.

Она услышала от свекрови историю ареста ее родителей лишь однажды. Понимая, что той даже вспоминать об этом больно, с вопросами не приставала. Задала только один – живы? Оказалось, отца и мать расстреляли сразу, но брата Амалии отправили по этапу в Сибирь, в лагерь. О дальнейшей его судьбе ничего не было известно.

– А ты знаешь, что при аресте у них конфисковали все ценное, что находилось в квартире? Но было еще кое-что…

– Мы эту тему с Амалией не обсуждали, – перебила Кира Владимировна.

– Она могла не знать о том, что в момент ареста в квартире было далеко не все, чем владели Вальтеры. Самое ценное отец Амалии незадолго до ареста спрятал – закопал на дачном участке в Екатериновке. Да-да, Кира, на нашей даче, где мы праздновали мой день рождения и где была зачата твоя Полинка.

– Почему на вашей даче? Твои предки были знакомы с Вальтерами?

– Да, и очень близко. Сейчас я кое-что скажу, и ты меня выгонишь, – вздохнула Елена и закурила очередную сигарету. – Это мой родной дед Яков Муратов написал в тридцать девятом донос в НКВД на отца твоей свекрови. В квартире, где я сейчас живу, жила семья Вальтер, в которой было двое детей – Георгий и Амалия. Им она принадлежала вплоть до ареста. После ее отдали Муратовым. Дача, как ты можешь догадаться, также отошла моему деду. Жесть, да? – грустно закончила Елена.

– Когда ты об этом узнала? И от кого? – Киру Владимировну, как ни странно, эта информация задела мало. Острая жалость к свекрови на миг отозвалась коротким уколом в сердце, но она смогла сдержать подступившие слезы.

– Мне обо всем рассказал Игорь, когда уже не осталось никакой надежды на выздоровление.

– Зачем? – задумчиво произнесла Кира Владимировна. – Или это еще не все? Кстати, а ему об этом от кого стало известно? Странно… Игорь… а твой отец, что же, так и молчал всю жизнь?

– Кира, отца можно понять. По сути, он – сын подлеца, доносчика. И убийцы. Ведь родителей Амалии расстреляли!

– А почему же он поделился именно с Игорем?

– Потому что мой муж, копая в саду червяков для рыбалки, нашел клад – бидон, полный дорогих украшений. На даче отец с Игорем в тот день были только вдвоем, Игорь вывалил сокровища на стол перед тестем и учинил допрос. Это было осенью девяносто четвертого. Мой отец, видимо, был вынужден объясниться. Соврать, что это богатство принадлежало Якову Муратову, до революции – голодранцу-дворнику, было бы с его стороны глупостью. Борский ему точно не поверил бы. Он рассказал о доносе на Вальтеров, и они оба пришли к выводу, что бидон припрятали бывшие хозяева дачи.

– То есть твой отец не знал точно, что у Вальтеров конфисковали не все?

– Конечно нет. И дед не догадывался, я уверена. Уж он-то наверняка перекопал бы весь сад, чтобы найти такие сокровища!

– Ясно… Значит, Борский напал на клад осенью… А в декабре он убил Николая. Тебе не кажется это странным? – Кира Владимировна пыталась поймать догадку, которая только промелькнула в сознании и тут же исчезла.

– Ты о чем? – с удивлением посмотрела на нее Елена, вновь закуривая сигарету.

– Я знаю, что Николай по просьбе Амалии занимался реабилитацией ее родителей и брата. Наверняка видел документы, связанные с арестом, в том числе и донос. И он знал имя доносчика, то есть твоего деда.

– Ну и что? Я не понимаю тебя, Кира.

– Я сама пока толком не разобралась. Только чувствую, что мотивом для убийства Борским моего мужа могли стать эти драгоценности. Кстати, куда он их дел?

– А в этом-то и вопрос. Они с отцом решили отдать бидон Радову. Точнее, отец на этом настоял. И Игорь убедил меня, что отнес твоему мужу все до последнего колечка.

– И Николай взял?!

– Борский утверждал, что да. Но после его письма, которое ты показала, я в этом уже сомневаюсь.

– Я тоже, Ленок. Николай не стал бы скрывать от меня, получи он такой весомый привет от предков. Значит, он либо отказался, либо Борский соврал, что отдал ценности моему мужу.

– Но тогда где они? У нас дома точно нет. Ты, как я поняла, вообще не в курсе этой истории. От Николая остались какие-то документы, записи? Может быть, он продал золото, вложил в акции какого-нибудь завода, в строительство, ну, не знаю… А не сказал потому, что не собирался умирать! Может, сюрприз вам с Полиной готовил? Домик на Мальдивах, например.

– Ты сама себя слышишь? Какие акции? Какие Мальдивы? А документы – да, есть. Много чего лежит в нише дивана. Я даже не разбирала, что там. Сначала некогда было, потом просто руки не доходили. Да и неинтересно мне было копаться в этом хламе. А выбросить жалко. Думаешь, стоит порыться?

– Сама решай, Кира. Захочешь разобрать бумаги, могу помочь. Если сейчас не прогонишь… насовсем.

– Насовсем не прогоню, Ленок, – улыбнулась Кира Владимировна. – Но сейчас, прости, я совсем без сил. Эти чертовы пилюли на меня действуют как снотворное. Провожу, не обидишься?

– Ну, хватит реверансов, Шемякина! Как заведешь свое «будьте любезны»… Пойдем, дверь за мной закроешь. Завтра позвони сама, дергать не буду. Лады?

– Хорошо, Ленок, – Кира Владимировна обняла подругу.

Ростом она была той по плечо, чтобы увидеть лицо, пришлось задрать голову. И она заметила, как в глазах Елены Родионовны Борской мелькнула влага.

Глава 14

Соланж сразу догадалась, что этот майор Казаринов, который вмешался в их с мамой встречу – отец Матвея. И конечно же именно он узнал по своим каналам, когда она прилетает в Москву. Значит, бабушка уже обнаружила пропажу внучки, прочла записку. И тут же подключилась Елена Родионовна. Все это было бы неважно, если бы она дозвонилась отцу. Но что сказал следователь? Папа мертв. Его убили.

И первое, что пришло в голову – не выдержала мама. Он опять что-то натворил, либо глобально обманул, либо… у него все-таки другая женщина! Тогда зачем он просил маму не разводиться?

Соланж хотела знать подробности, но ей казалось, что здесь совсем не то место, где можно обсуждать такую тему. Поэтому, когда отец Матвея взял их с мамой за руки и повел к выходу, она сопротивляться не стала. И молчала до тех пор, пока они не вышли на свежий воздух. Она заметила, как мать отошла в сторону, но ее это не смутило. Со следователем ей легче будет говорить наедине.

– Что произошло? Как папу убили? – задала она вопрос, борясь с подступившими слезами.

– Ему нанесли несколько ножевых ранений.

– Кто?

– Не твоя мама точно. Она в это время была в другом месте.

– Почему? Почему не в номере с папой?!

– Полина встречалась в баре отеля со своей школьной подругой, моей женой Юлией. Они не виделись двадцать лет и…

– Я в курсе, что они давно поссорились, – перебила Соланж с досадой.

О существующем конфликте между их мамами они с Матвеем узнали случайно – проговорилась Елена Родионовна. Но причину ссоры выяснить не удалось, да и волновала она их мало – что им до дел столетней давности? Узнали, забыли…

– Ну, тогда ты должна понять, что им было что обсудить.

– Выходит, ваша жена – алиби для моей мамы? Хорошо.

– А почему ты вдруг предположила, что Полина могла…

– Убить? О! Я не думаю так, нет. Но когда часто слышишь от нее: «Убила бы гада», можно подумать: «А не убила ли? Нечаянно! Как это правильно? В состоянии аффекта?» – усмехнулась Соланж.

– Они часто ссорились?

– Это не называется ссорой. Отец много делал глупостей, врал, проигрывал деньги. От мамы я упреков не слышала, она терпела. Но последние года три он, как сказать… слетел с катушек. Обманывал нагло, бессовестно. И меня и маму. Она решилась на развод. И мы готовились, нужны были деньги, чтобы уехать. Нет, я уверена, она даже в мыслях не собиралась убивать по-настоящему. Это была… присказка, так? Пустая угроза, слова и только.

– Ты знала, зачем мать вдруг уехала во Францию? Она объяснила тебе? Или бабушке?

– Это и так было ясно – оформить развод. Только я не понимаю, как отцу удалось уговорить ее остановить процесс?

– Вы лично были против, чтобы родители расстались официально?

– Нет! Поэтому удивилась его звонку. Он сообщил, что они летят в Москву и для меня готовится сюрприз. Я думала, речь об их отношениях. Но сейчас… – Соланж чуть не проболталась о том, что недавно узнала. Информация требовала подтверждения, так как была невероятной. Собственно, за этим подтверждением она и вылетела к отцу. Но опоздала…

– Ты устала, поговорим завтра. И у твоей мамы день был не из легких. Пойдем к машине.

Соланж кивнула и посмотрела на мать, стоявшую в стороне. Та тут же подошла к ней.

– Ты в порядке, Сола? – с тревогой в голосе спросила она.

– Не переживай, справлюсь, – успокоила ее Соланж, вновь почувствовав, как к глазам приливают слезы.

* * *

Проводив Елену, Кира Владимировна ложиться отдыхать не собиралась. Она сразу набрала номер мобильного телефона Леонида.

«Не хочу, чтобы Лена дозвонилась ему первой. Забыла ей сказать, что сама с мужем разберусь», – подумала она.

Леонид тут же ответил, словно ждал ее звонка. Кира Владимировна включила громкую связь и одновременно с разговором решила прибраться на кухне. Первым делом она выкинула окурки, испускающие зловонные миазмы.

– Здравствуй, родная. С тобой все в порядке? Тебя давно не было слышно! – встревоженный голос Леонида немного успокоил – подругу со звонком Кира Владимировна опередила.

– Здравствуй, Леня. Ты сможешь приехать?

– Это срочно? Я собирался на следующей неделе…

– Да, – твердо ответила Кира Владимировна, уловив нотки испуга в голосе мужа. – И не расспрашивай, все расскажу при встрече.

Она не стала дожидаться ответа, не сомневаясь, что Леонид тотчас же закажет билет на ближайший рейс.

Кира Владимировна вернулась в бывшую гостиную, где Полина сделала перестановку. Диван теперь стоял так, что выдвинуть нижнюю часть, в нише которой лежали папки, стало проблематично. Пока двигала столик с креслами, устала так, точно поработала грузчиком.

Ниша дивана была разделена пополам фанерной перегородкой. Несколько картонных папок, три общих тетради, блокноты, письма, перетянутые резинкой, и еще какие-то стопки документов – все это лежало в одной половине. Вторая была наполнена старым постельным бельем, приготовленным на тряпки.

«Боже мой, ну зачем я храню это тряпье?! В диван не заглядывала со дня смерти Николаши! Барахольщица!» – обругала себя Кира Владимировна, вытаскивая все наружу.

Пододеяльники и наволочки были отброшены в угол, бумаги же она аккуратно разложила на столе. Отдышавшись, она решила начать с папок. Их было пять, но подписаны были лишь две.

Почерк Николая она узнала сразу: «Реабилитация предков» и «И.Б.». Кира Владимировна развязала тесемки на более тонкой – догадаться, что на обложке инициалы мужа подруги было несложно.

Скрепленные большой канцелярской скрепкой документы она просмотрела бегло – это были накладные на товар, заполненные мелким, прямо-таки бисерным, почерком. Некоторые цифры были обведены красным карандашом. В позициях значились электротовары, бытовая техника, верхняя одежда. Все это продавалось в универмаге Николая. Значит, бланки заполнены его бухгалтером. Она посмотрела на подпись – так и есть, Закиров. Стояли квартальные даты девяносто четвертого года. Зачем муж хранил их? Одной из причин могло стать вскрытое им мошенничество. И если в этой папке компромат на Борского, значит, Николаю удалось того уличить. Наверняка был сговор Игоря, который тогда еще работал в охране универмага, с Закировым.

«Даже если Коля и поймал их на воровстве, то почему-то не дал ход делу. Но компромат припрятал. Наверняка дал шанс Игорю уволиться без скандала», – решила Кира Владимировна.

Ей совершенно не хотелось копаться во всем этом, поэтому пачку накладных она отложила в сторону.

«Не из-за этих же махинаций Борский убил моего мужа! Ну да, Игорь оказался вором, но в девяностые такое клеймо мог получить каждый второй. Даже я, бухгалтер, когда не совсем законно прятала прибыль, чтобы не платить грабительские налоги. Нет, мотив для убийства должен быть более… серьезным», – подумала она, перекладывая остальные документы и так же бегло просматривая их. В этой папке ничего «серьезного» она так и не обнаружила.

Как ни странно, содержимое второй папки информации добавило мало. Николай сложил в нее всю переписку с ведомствами, запросы, ответы и, наконец, справки о реабилитации репрессированных Анны и Альберта Вальтер. Отдельно были скреплены документы, где стояло имя брата Амалии Георгия Вальтера. В последнем письме сообщалось, что тот пропал без вести в августе тысяча девятьсот сорок первого года в районе города Рославль.

«Ничего нового, обо всем этом я знаю от Амалии и Николая. А что, собственно, я хочу обнаружить в семейном архиве? Прямое указание, где был зарыт клад? И куда тот делся? Если Коля встретился с Игорем и тот честно отдал украшения, то где они? Нет, я думаю, мой муж погиб, так и не узнав о том, что сокровища предков обнаружены. Но что-то тогда не сходится. Если он пребывал в неведении, то и Борскому убивать его было незачем. Если, конечно, он присвоил клад. И в его покаянном письме даже намека нет на золото», – рассуждая так, Кира Владимировна поочередно развязывала тесемки оставшихся папок. В двух были старые фотографии, групповые и портретные снимки.

В последней папке, которую она открыла, была фотография дачного дома в Екатериновке и план земельного участка на пожелтевшем от времени листе бумаги, нарисованный чьей-то не очень умелой рукой. Дом был обозначен почему-то треугольником, деревья – стрелками, указывающими вверх, забор – волнистой линией. Кира Владимировна не смогла сдержать улыбки, так «план» был похож на рисунок ребенка.

Но все-таки это была схема, по которой можно было определить местоположение клада: выцветший крестик немного в стороне от дома, видимо когда-то бывший красным, она разглядела не сразу. Но буквы под рисунком читались легко: «Ябл. сев. – зап., 20ш».

«Не координаты, но вполне ясно, где искать. Значит, Николаша знал… Весь вопрос в том, знал ли Борский о том, что тому известно, где зарыты фамильные ценности. Если – да, то разговор между ними мог оказаться тем самым серьезным мотивом для убийства. Борский убрал Колю, боясь, что тот привлечет его к ответу – где клад? А правда, где он?» – размышляла Кира Владимировна.

Она подумала, что хорошо бы посмотреть на эти украшения, по сути, они должны принадлежать ей, Полине и Соланж. По крайней мере, так по закону, ведь Полина по документам – родная дочь Николая Радова. Других детей у него не было.

То, что бесплоден, муж сообщил ей незадолго до свадьбы. Он клялся, что ее ребенка будет любить так, как и ее саму. И добавил нежно: «Особенно если это будет дочка».

К стыду своему, Кира Владимировна тогда к его словам с равнодушием. Потому что и плод, который вынашивала, ей был не нужен. Она до самих родов относилась к своей беременности как к проблеме, которая, к сожалению, может разрешиться только одним способом: аборт делать было уже поздно. Но сказать об этом будущему мужу она не решилась.

«Дети должны появляться от любви, иначе они будут несчастны», – думала она, при этом вполне искренне успокаивая Николая.

Поначалу Кира не испытывала к нему никаких чувств, даже благодарности, о которой ей все время твердила мачеха. Вот уж та была безмерно рада, что сумела пристроить беременную девицу. Отец молчал, братья относились к Кире как к уже «отрезанному ломтю». Казалось, тот факт, что их младшая сестра хочет связать жизнь со стариком, их совсем не волновал. И только на самом свадебном банкете Сергей поздравил ее с неуместным сочувствием: «Держись, сестренка. Возможно, не так долго придется ублажать мужа, мужской век короткий». Тогда она смысла его фразы не поняла, она показалась ей странной и… обидной. Обида вдруг возникла за мужа, она неожиданно поняла, что теперь она за него в ответе. Видимо, брат догадался по ее гневному взгляду, что ляпнул что-то не то, поэтому поспешил ретироваться. А она тогда взяла Николая под руку и прижалась головой к его плечу. Жест получился искренним, вызвал улыбку окружающих и одобрительный кивок мачехи Фаины, которая тут же начала кричать традиционное «горько». Николай наклонился к ней, Кира потянулась навстречу…

Она до сих пор помнит его благодарный взгляд и легкое, нежное, но страстное объятие.

Да, наверное, любовь бывает разной. И такой, без восторгов и бурного секса. Но с благодарностью друг другу за душевный комфорт и взаимную заботу.

Кира Владимировна ни разу не пожалела о том, что вышла замуж за Николая Радова. Она понимала, что никакой другой мужчина не баловал бы ее и дочь так, как он. Она жила в комфорте, с любимой свекровью и золотой бабушкой для Полины. Не зная ни нужды, ни горя…

Кира Владимировна не стала убирать архив обратно в диван. Оставалось просмотреть письма и общие тетради. В блокнотах были только номера телефонов. Она мельком заглянула в одну из тетрадей: чертежи, формулы, а текст написан незнакомым почерком. Скорее всего, записи вел отец Амалии, который, как она знала, был ведущим конструктором какого-то завода.

Кира Владимировна устала, ее клонило в сон.

«Все это любопытно, но не более того. Да и куда торопиться? Дождусь Елену, остальное разберем вместе», – решила она.

* * *

– Я позвоню маме, – Полина отошла немного в сторону, малодушно оставив Казаринова объясняться с Соланж. Почему-то была уверена, что тот успокоит ее дочь лучше, чем она сама. Наверное, потому, что Полина не могла себя заставить хотя бы чуточку сожалеть о потере мужа. Что бы она ни сказала, ее выдаст голос, Соланж сразу догадается, что горем мать не убита. Кроме того, девочка и так уже сходу обвинила ее в смерти отца, чем расстроила скорее майора, чем саму Полину. Как мать, она понимала Соланж, эмоции та никогда не сдерживала, как и ее отец при жизни.

Когда-то Филипп ее этим и подкупил. Его звонок из Москвы после месяца молчания Полю не удивил, сколько бы потом она ни пыталась убедить в обратном мать. На самом деле она была уверена, что этот красавец-француз ее не забыл. Просто ему пришлось уехать срочно, она сама слышала его разговор с матерью и по бурной жестикуляции поняла, что у той что-то случилось. Смущало немного то, что с вечера они не попрощались, а утром его уже в отеле не было. Полина, подавив гордость, все-таки поинтересовалась у администратора, когда из триста двенадцатого номера выехал месье Лафар. Девушку, когда та ей отвечала, выдала быстро промелькнувшая гаденькая улыбочка.

«В четыре часа утра, – все же вежливо ответила та. – Он очень торопился». – Зачем-то добавила красотка и, вроде как извиняясь, сверкнув белозубой улыбкой.

«Ну и прекрасно», – с неожиданным облегчением вздохнула Полина, фраза прозвучала бодро и громко.

На нее тут же уставился бородатый кавказец, только что с гордостью назвавший администратору свою фамилию и титул. Так у Полины и вертелось в голове – «князь Жоржолиани», пока она поднималась по лестнице к себе в номер. Перешагнув порог, закрыв за собой дверь, она громко рассмеялась.

«Окручу грузинского князя и выйду за него замуж! Интересно даже, сколько на это уйдет времени? Судя по его взгляду, он уже готов», – весело подумала она.

Но непонятная тоска, накатившая, как только она вспомнила Филиппа, заставила ее забыть и восторженный взгляд грузина, и планы, связанные с ним.

«Дура! Не смогла удержать единственного мужика, в которого влюбилась. Конечно, я же скучная и зажатая! – вспомнила она слова парня, с которым встречалась в школе. – А Филипп – фонтан эмоций. Все через край – недовольство, восторг и любовь. Или это все было показухой? Нет! Ну не могла же я так ошибиться в нем!» – решила она под конец своих метаний, для себя приняв оправдание спешному бегству любовника – чрезвычайные обстоятельства.

С этого момента она стала считать, что Филипп Лафар еще даст о себе знать.

Полина, вопреки обещанию, данному после выпускного бала самой себе, в родной город вернулась сразу после отдыха в Сочи. Более того, сделала это с охотой, потому как студенческие годы в Москве показались ей если не адом, то его предбанником.

В общежитии МГУ она прожила только первый семестр – ужас от сосуществования с незнакомыми девицами в тесном помещении заставил ее сбежать и снять комнату в коммунальной квартире на двоих хозяев. Две другие комнаты занимала семья вахтовиков, периодически улетавших на нефтяную добычу куда-то в Сибирь в полном составе – мать, отец и взрослый сын. Вернувшись, они несколько суток пили, но тихо, без скандалов. Потом парень уходил жить к своей женщине, а его родители нанимались на подработку здесь, в Москве. Работа была ночная, что позволяло Полине выспаться в тишине. Днем спали уже соседи. Эту практически постоянную тишину она очень ценила, потому что много занималась, чтобы получить красный диплом.

Она так и не полюбила Москву, как позже поняла, потому что так и не узнала – времени на прогулки почти не оставалось. По этой причине она не обзавелась и подругами. Впрочем, повторилась школьная история: списывать конспекты – списывали, а на тусовки не звали. Парни в ее сторону поглядывали, но, наткнувшись на холодный взгляд, сблизиться даже не пытались. Это Полину устраивало, ей не нравился никто – ни сокурсники, ни молодые преподаватели, которых обхаживали студентки в надежде на зачеты автоматом.

Полина все же отбыла свой час на тусовке в клубе, где с группой отмечали получение дипломов. К ней подкатывали уже в открытую, одному из парней она даже позволила себя приобнять за плечи, но вскоре ушла в дамскую комнату и в компанию больше не вернулась.

На следующий день она уже летела в самолете в Сочи…

Полина, задумавшись, забыла о том, что хотела позвонить матери. Она торопливо набрала ее номер.

– Мама, все в порядке, Соланж встретили. Да, сообщили, все спокойно, – отчиталась она. – Как ты сама? Ну ладно. Я не знаю, когда вернусь, это зависит не от меня. Соланж пока останется со мной. Я позвоню завтра, а ты ложись отдыхать. Пока.

Она едва успела договорить, как подошли Казаринов и Соланж.

– Предлагаю поторопиться, едем домой. Полина, нам в ночь предстоит еще одна поездка, помнишь?

– Как я могу забыть о любимой свекрови? – равнодушно бросила она и взяла дочь за руку.

– Мама, как ты думаешь, дядя Арман уже в курсе, что его брат мертв? – спросила Соланж.

– Ты задаешь странный вопрос, Сола! Конечно, бабушка Луиза ему сообщила, не сомневайся.

Соланж молча отвернулась и пошла за Казариновым.

Полина насторожилась. Армана она ненавидела, впрочем, и к свекрови особенно добрых чувств не испытывала тоже.

Нет, Полина так и не смогла найти хотя бы один повод, чтобы забыть мерзкий характер брата Филиппа и постараться быть с ним хотя бы вежливой. Она не терпела его присутствия, даже кратковременного, в их с Филиппом доме, она всегда была настороже, когда муж уходил с ним «по делам», и совсем не выносила, когда Арман заигрывался в доброго дядюшку перед Соланж.

Любимым его выражением было: «Вот подрастешь немного…». Гадкая улыбочка на некрасивом лице делала его совсем отталкивающим, но Соланж смотрела на дядю с восторженным ожиданием. Это бесило Полину, она пыталась говорить с Филиппом, тот сам братца терпел лишь из-за матери. На какое-то время визиты дядюшки прекращались, но Арман возвращался вновь.

В четырнадцать лет, в свой день рождения, Соланж вернулась домой сильно навеселе. И хотя родители решили не отчитывать девочку, Полина очень хотела узнать, кто ее так напоил. Ее догадки подтвердились, Соланж призналась, что это был Арман.

Дочь не ругали, но с этого дня двери их дома для родственника были закрыты наглухо. Дальше порога его не пускал даже родной брат.

Узнав об этом, с Филиппом, и тем более с Полиной, перестала общаться его мать: не могла простить, что обидели ее любимца. Что ничуть не расстроило ни ее, ни Филиппа, он даже высказался по-русски: «Баба с возу, кобыле легче» и кивнул на Полину.

«Эта баба тебя родила, Фил. Да и я не кобыла», – прокомментировала она и ушла, оставив его осмысливать причину ее недовольства.

– Я не понял, Арман Лафар может и не прилететь? – притормозил Казаринов, видимо, услышав их диалог.

– Должен. Убит его родной брат, – не совсем уверенно ответила Полина и поймала удивленный взгляд Казаринова. – На самом деле я не спрашивала свекровь, вдвоем ли они прилетят, – пояснила она уже обоим спутникам и ускорила шаг.

В машину майора все трое усаживались уже молча.

Глава 15

– Мама, я не хочу ехать к твоей подруге, мы разве не можем снять номер в отеле?

– Оставь свои капризы, Соланж! Это только на одну ночь. Тем более что нам с Александром через несколько часов еще встречать твою бабушку.

– Я поеду с вами! – упрямо заявила дочь.

Полина спорить не стала, по опыту зная, что бесполезно.

«Насчет отеля Соланж права. Одно дело, я одна была. Да и незачем маячить у Казаринова перед глазами. Похоже, Юлька уже не рада, что предложила мне переселиться к ним. Ревнует? Ну ее… Решено – утром съезжаем. Но сегодня дочь объяснит мне свое поведение. Как только мы останемся одни! А то – напилась она… горе какое приключилось? Когда пила, об отце еще не знала! И с кем пила, тоже вопрос. Все расскажет!» – настраивала себя Полина, опять же, будучи не до конца уверенной, что разговорит дочь.

Соланж была скрытной. Но, как подозревала Полина, таилась только от нее. Филипп не раз показывал ей, матери, что больше осведомлен о желаниях и мечтах дочери. А запросы Соланж росли год от года.

«Вот и выполняй ее капризы сам», – обычно отмахивалась Полина от мужа, когда тот сообщал об очередных «хотелках» обнаглевшей, как считала она, девчонки.

В душе Полина понимала, что в желаниях подростка нет ничего сверх возможного, но очень боялась, что дочь вырастет избалованной. В такие моменты вспоминая подругу Юльку Борскую, испорченную вседозволенностью, она злилась, что не может остановить Филиппа – тот и назло поступит так, как хочется ему. Он был упрям, Соланж в него.

Вот и сейчас, не пообещай Полина переехать в отель завтра, Соланж могла бы отправиться в ближайшую гостиницу прямо из аэропорта.

«Чего бы хорошего от отца унаследовала! Талант живописца, например. Или благородную красоту лица и тонкую кость потомка французских аристократов. Нет, у дочери внешность пусть и красивой, но русской девицы. И ослиное упрямство», – с неудовольствием подумала Полина.

– Ты не знаешь, почему отец вдруг надумал жить в России? – как бы равнодушно спросила Соланж, но голос ее был напряжен.

– О, как! Дочь в известность поставил. А мне о том, что ты в курсе его планов, ни слова, – усмехнулась Полина. – Так вот, девочка. Твой отец в последнее время вел себя странно. Сначала спокойно согласился на развод. Причем на всех моих условиях. А через три месяца вдруг позвонил и пообещал передать тебе наследство своего дяди Николя Бонье.

– И ты поверила…

– Да. Потому что речь шла о неплохой, как утверждал Филипп, коллекции картин! Я решила, в нем проснулась совесть, и он бескорыстно захотел обеспечить твое будущее.

– А на самом деле?

– Это был шантаж. Картины – в обмен на то, что я отзову документы о разводе. И он, как мой муж, сменит место жительство, то есть жить он собирался в России. И только после получения гражданства он дал бы мне развод.

– Ты согласилась? А тебе это не показалось странным?

– Да, Соланж, согласилась. И да, меня такое его желание очень удивило. Ты с ним обсуждала эту тему? Когда он тебе сообщил, что едет сюда? И зачем, не объяснил? – закидала дочь вопросами Полина.

О разговоре с мужем в самолете она решила пока умолчать. Загадочная дорогостоящая «вещица», как назвал Филипп будущее наследство дочери, могла оказаться его выдумкой.

– Мама! Он звонил из Стамбула, когда у вас была пересадка. Я тебе уже говорила. Он только намекнул, что хочет восстановить семью. И поскольку ты не согласна на Францию, то он едет сюда. Но эта причина мне показалась надуманной. Все, больше я с ним не общалась, – ответила Соланж, а Полина уловила в голосе дочери сомнение.

– Ты ничего не хочешь мне рассказать, Сола? Может быть, о том, что было вчера? – осторожно намекнула она.

– Нет! Не сейчас! – довольно резко и громко воскликнула Соланж, заставив Казаринова обернуться.

– Ладно, как скажешь, – пожала плечами немного растерявшаяся от такой бурной реакции Полина.

До самого дома Казариновых никто из троих больше не вымолвил ни слова.

* * *

Казаринов вопреки всему выспался.

Воистину, вчера был день неожиданностей. И не все сюрпризы были приятными. А самой плохой новостью оказалось то, что Луиза Бонье-Лафар прилетела одна.

Полина, переговорив со свекровью, сообщила, что Арман, как оказалось, уже неделю в России, у «мальчика», как мадам выразилась, серия деловых встреч с коллекционерами Москвы, Питера и еще нескольких крупных городов на Волге. Арман привез каталог монет, которые намеревается продать. И – да, свекровь младшему сыну рассказала о гибели брата, Арман уже утром будет в Москве.

На вопрос, где тот находится сейчас, Луиза Бонье-Лафар пренебрежительно повела плечами и не преминула заметить, что не обязана следить за перемещениями взрослого человека. Женщина не спросила, где сейчас тело Филиппа, не поинтересовалась ходом следствия и вообще вела себя так, будто приехала навестить родственников. Чем весьма недовольна – визит вынужденный, и лучше бы ей остаться в поместье, где уже начался сбор винограда. А эти работники такие ленивые, что все приходится контролировать самой. Далее дамой была произнесена хвалебная речь в честь предков и скромное признание собственных заслуг. И только после Луиза Бонье-Лафар дежурно задала вопрос – а, собственно, кто и за что убил ее сына?

Казаринов ошалел от такого равнодушия к судьбе своего ребенка, пусть и уже сорока восьми лет от роду. Но Полина, он видел, восприняла все спокойно, было заметно, что поведение свекрови ее не удивляет и не трогает. Кстати, та с невесткой поздоровалась легким кивком головы, тут же переключив свое внимание на Соланж.

Казаринов заметил, что между внучкой и бабушкой нет и намека на присутствие родственной теплоты. Девушка равнодушно подставила щеку для поцелуя, бабушка прикоснулась к ней губами, торжественно произнесла по-французски какую-то фразу и кивком указала на небольшой саквояж у своих ног. Соланж подхватила сумку, которую Казаринов тут же у нее отобрал.

Мучить расспросами пожилую даму в ночное время он не стал, договорившись на утреннюю встречу в кафе отеля, где Луизой Лафар был забронирован номер. И это был тот же отель, где убили ее сына.

Такое совпадение Казаринов отметил, но заострять вопрос не стал, решив, что если это не совпадение, то мать точно знала о визитах сына в Россию и о том, где тот на это время останавливался. Скорее всего, Луиза Бонье-Лафар знала и о любовнице Филиппа. Но Казаринов был уверен, что ни имени, ни адреса проживания женщины она не знает. Типичная такая авторитарная мамаша – хочет контролировать каждый шаг взрослых уже детей, а те ревностно охраняют от нее свою личную жизнь, изредка кидая кое-какую информацию.

Утро у мадам начиналось в двенадцать, поэтому Казаринов не торопился вскакивать с постели, решив полежать и обдумать предстоящий разговор с матерью пострадавшего.

С Соланж они поговорили вчера. И не Полина, а Юля вынудила ту рассказать правду о том, что с ней произошло. И эта правда, как он заметил, очень не понравилась Полине. И корни этой нелюбви таятся в прошлом. Признание же Соланж, что накануне вечером ее напоил добрый дядюшка, привело Полину в бешенство.

Казаринов понял, что женщина не то что не любит, а люто ненавидит брата мужа. Юля даже заставила выпить ее таблетку валерианы, чтобы подруга успокоилась – та готова была наброситься с упреками на дочь. Но вот о чем говорили племянница и дядя, узнать у девушки не удалось. Единственное, о чем честно поведала Соланж, что ночь провела в его номере, спала как убитая, а утром нашла записку, что тот уехал и номер нужно освободить до полудня. Залпом допив шампанское, которое оставалось в бутылке (чуть меньше половины), девушка вызвала такси и поехала к бабушке. Внятно объяснить, почему заставила ее волноваться, а не позвонила, девушка не смогла. О побеге упрямо твердила, что сбежала от стыда.

Казаринов заметил вслух, что дочь Полины юлит, на что та огрызнулась, что она не на допросе в гестапо и это ее личное дело, о чем говорить, а о чем промолчать.

Казаринов только головой покачал, но удивился, откуда у этого юного создания такие сравнения – ее сверстники через одного не знают ничего толком ни о фашизме, ни о той страшной войне с ним.

Он решил, что еще побеседует с беглянкой, но сейчас настаивать не будет: видел, что у девушки буквально закрываются глаза. Тогда Юля отвела уставшую и расстроенную дочь подруги в комнату Вероники.

Жена вернулась, предложила выпить чего-нибудь крепче чая, но Полина отказалась. Они еще посидели втроем, разговор не клеился, и в конце концов, Казаринов решительно объявил отбой.

Укладываясь спать, он думал о Полине. Конечно, за эту поездку они сблизились, иначе как можно было бы объяснить ее откровенность? Но обольщаться, что это случилось потому, что он такой душевный и понимающий слушатель, не стал. Скорее всего, Полина просто искренне стремилась помочь следствию в его, майора Казаринова, лице. И уж точно не думала о нем просто как о мужчине.

В конце концов, он сделал вывод, что ничего такого в их отношениях нет и пока не может быть. И даже сумел убедить себя, что немного остыл, что чувства, задевшие его столь остро, прошли. А сейчас ему женщину жаль – навалившиеся разом проблемы ей придется решать в одиночку. Более того, мадам Бонье-Лафар ей не в помощь, свекровь может неприятностей только добавить, к примеру обвинив невестку в смерти сына. И Казаринов был почти уверен, что сегодняшний разговор с пожилой дамой пройдет именно так: та будет говорить о неудавшемся браке, из-за которого (она не сомневается) Филипп попал в беду. А ему останется только уводить ее мысли от опасной темы, упирая на то, что Филипп Лафар имел любовницу. Он, конечно, сомневался в осведомленности мадам, но имелась маленькая надежда, что мать хоть что-то знает.

Казаринов вчера наблюдал за мимикой лица Луизы – нашел-таки момент, чтобы небрежно поинтересоваться, делился ли сын своими планами с матерью. Отрицательно ответить та не могла – какая же она была бы мать, если первенец от нее скрывал бы правду? Поэтому «да» прозвучало вполне уверенно. Но на вопрос, встречался ли тот с другой женщиной, Луиза Бонье-Лафар осторожно кивнула, выдав себя недовольной гримасой, которую Саша расценил как неодобрение поведения отпрыска. Когда же Казаринов поинтересовался именем любовницы, мать Филиппа растерялась.

«Хорошо, пока оставим разговор на эту тему», – решил Саша, с богом отпуская старушку в номер. Но все же подумал, что недовольная гримаса могла относиться и к самой любовнице – сын познакомил матушку со своей избранницей, но та произвела на нее самое неблагоприятное впечатление.

Вот за эту тонкую ниточку Казаринов сегодня и собирался потянуть, чтобы разговорить мадам Лафар…

Саша лежа сделал несколько упражнений на растяжку, и только после осторожно спустил ноги с кровати. Его травмированный еще в спортивной юности позвоночник после ночного сна напомнил о себе тупой ноющей болью, а любое резкое движение могло привести к предсказуемым последствиям – «неотложка», койка в клинике, больничный на месяц, а то и больше.

Он порадовался, что жена уже встала и с ее стороны не будет обычной активной попытки заняться любовью. Ему не придется делать вид, что он еще спит или, наоборот, что торопится в душ, потому что опаздывает. А потом, не глядя на Юлю, виновато, будто он вор, быстро накинув халат и плотно запахнув его, все так же, не поворачиваясь к ней, прошмыгнуть за дверь. Для того, чтобы там, за закрытой дверью, вздохнуть с облегчением – пронесло.

В последнее время Казаринов не испытывал к жене никакого влечения. Более того, даже показавшееся за распахнувшейся полой шелкового халатика ее голое колено заставляло отвести глаза в сторону.

Где-то глубоко в нем таился стыд, но Саша ничего не мог поделать с этим… отвращением к ее плоти. Да и не хотел.

Казаринов глубоко вздохнул и встал на ноги. Он потянулся к халату, но передумал.

«В доме две посторонние женщины, какой, нафиг, халат! – подумал он, натягивая спортивный костюм.

Глава 16

Елена Родионовна решила встать пораньше, чтобы на этот раз не обмануть ожидания внуков и напечь-таки оладьи: вчера они обещанного так и не отведали. Бессовестная бабка весь день бегала по своим делам. Впрочем, расстроенным ее встретил к вечеру только Матвей, Вероники дома не было. Догадаться, что та последние деньки летних каникул решила провести со своим парнем Семеном, было нетрудно.

Но Матвей набросился на Елену Родионовну с вопросами, когда она еще стояла в прихожей в уличной обуви. И интерес был один – Соланж.

Вкратце рассказав внуку о приключениях его подруги (все, что знала), Елена Родионовна отправилась на кухню. И обомлела – стол был накрыт на две персоны, в центре стояла даже свеча в хрустальном подсвечнике, а крахмальные салфетки, бог знает где найденные Матвеем, были свернуты «лебедем» и красовались на «парадных» тарелках, которые Мотя вытащил из горки, где те пылились годами, вымыл и поставил на старый кухонный стол! Да! Он откопал в бельевом шкафу и некогда белоснежную скатерть, бережно хранимую не одним поколением Муратовых, но отнюдь не любимую Еленой Родионовной Борской: отгладить натуральный лен она даже не пыталась, а пожелтевшие заломы на сгибах выдавали возраст этого рукодельного творения – скатерти было, как однажды прикинула она, последняя ее хозяйка, не меньше ста двадцати лет.

Мотю Елена Родионовна похвалила, хотя ужин, им приготовленный, к такой сервировке стола мало подходил: изрядно пережаренный картофель горчил, а сосиски у внука разварились так, что чуть было не «вывернулись» наизнанку.

– Где ты научился так сервировать стол, внук? – с удивлением поинтересовалась бабушка, на что получила в ответ что-то вроде упрека:

– Ба! Ты забыла – я год официантом в ресторане отработал! Я ж рассказывал!

Шутливо сославшись на старческий склероз, Елена Родионовна приступила к ужину.

Молчал Матвей ровно до чая. Подав на десерт купленный в супермаркете тортик, внук продолжил пытать ее вопросами о Соланж…

Добавить к сказанному ей было нечего, она со спокойной совестью отослала его с вопросами к папочке. Но Матвей вдруг недовольно насупился.

– В чем дело, внук? Твой отец знает номер рейса, наверняка встретил девочку в аэропорту, отвез к матери. Уточни у него, если тебе это так важно, – с удивлением поинтересовалась она.

– Я не хочу, чтобы он знал, что мы… ну, пока у нас… я даже не уверен, что Соланж… – забормотал он, отведя взгляд.

– Ладно, я позже наберу его сама, Мотя. – Елена Родионовна с сочувствием похлопала внука по руке.

«Да, парень влюбился всерьез. Был бы пацаном-подростком, можно было бы попытаться как-то сгладить, но Моте двадцать два. Пусть первая в его жизни любовь, но накрыла знатно. Куда деваться, сейчас остается его только поддержать. А там посмотрим», – в итоге решила она.

Новость об убийстве отца любимой девушки Матвей воспринял на удивление равнодушно. Елена Родионовна даже поинтересовалась, отчего так? Нужно бы поддержать подругу, ей наверняка тяжело…

– Не думаю, ба. Соланж об отце всегда говорит с пренебрежением. Ни уважения к родителю там нет, ни любви тем более. Поэтому уверен, что для нее его смерть не трагедия, – с долей цинизма ответил внук.

Елена Родионовна на миг даже растерялась, – как так-то? Родная кровь…

Но, вспомнив рассказы Киры о зяте, успокоилась. Как педагог, она знала, как легко родители порой теряют доверие и любовь своих детей. А Филипп Лафар высокими моральными качествами не обладал, более того, по мнению девочки, променял ее на игру в карты, с каждым годом все меньше внимания и времени уделяя дочери.

«Впрочем, наш Казаринов такой же отец, – подумала вчера Елена Родионовна. – Пока Мотя с Никой были малышами, забавлялся с ними, а после переезда в Москву, как жаловалась Юлька, он дома только ночевал. Хотя нет, возил детей в спортивную школу сам, и на том спасибо».

Вчера они с Матвеем засиделись до возвращения Вероники, и за это время Елена Родионовна решилась на обсуждение еще одной темы, которая ее волновала – что происходит между родителями внуков. Раньше она этот вопрос Матвею, а тем более Веронике, не задавала, но оба в этом году приехали к ней совершенно поникшие и с порога честно признались, что дома – мрак. На вопрос, что за беда у них, Мотя и Ника тревожно переглянулись, и Матвей ответил за двоих:

– Да не бери в голову, ба! Все просто устали друг от друга.

«Ладно, проехали», – ничуть не поверив отговорке, подумала тогда Елена Родионовна.

Вчера Матвей вилять с ответом не стал, честно признавшись, что развод отца с матерью не за горами. Видимо, сказал он, ждут, когда Ника начнет учиться в универе. Может, первый курс протянут еще.

– Та еще обстановочка у нас, ба, в доме! Отец пашет допоздна, мать мается от безделья. Говорил ей, займись уже чем-нибудь. Хоть в кружок кройки и шитья запишись. В ответ огреб по полной, с ней истерика случилась, убрался к себе, чтобы не раздражать дальше. Ника умнее – сидит в наушниках у себя, ей все по барабану. А я так не могу. Уж развелись бы скорее, что ли! – откровенно выложил он.

– У отца, может быть, другая женщина? – осторожно поинтересовалась Елена Родионовна.

– Не, ба! Я б знал! – уверенно ответил внук.

Вероника, довольная проведенным с Семеном вечером, даже не стала ужинать и сразу отправилась спать. Отпустив отдыхать и Матвея, Елена Родионовна занялась уборкой на кухне. Тревожные мысли о дочери не отпускали, она опасалась, что та может сорваться: с раннего детства, когда что-то происходило не по ее хотению, Юля становилась агрессивной: могла и ударить, не задумываясь, кто перед ней – ровесник или взрослый человек. Сдерживала она себя только с мужем и детьми. Будь иначе, Казаринов сбежал бы от нее после первой же серьезной стычки. Да и детей забрал бы…

Елена Родионовна, пока вспоминала вчерашний вечер, навела тесто на оладьи. Испечь успела только несколько штук, как ее отвлек звонок мобильного телефона.

– Да, слушаю. Кто это? – не глядя на экран, ответила она на вызов. – Леня? Да, прости, не узнала сразу. Почему не домой, к Кире? Ну хорошо, жду. Когда? Я поняла, Леонид, – закончила она с тяжким вздохом.

«Мне сейчас только разборок с Груббером не хватает! Ну, оправданий он от меня точно не дождется! Я давно предупреждала, что лучше бы ему самому признаться во всем Кире. Глядишь, сохранил бы брак. А так выгонит Кирка его взашей», – подосадовала она на мужа подруги.

– Оладушек на всех не хватит, – задумчиво произнесла она вслух, вспомнив, что Леонид любит все, что приготовлено из муки.

– Ба, у нас что, с утра гости? – Матвей, зевнув, подошел и дотронулся губами до ее щеки.

– Ты чего в такую рань?

– Не спится, ба… так кто к нам? Надеюсь, не родители?

– Нет, Мотя. Гость нежданный. Но накормить придется, – опять с досадой посетовала она.

* * *

Соланж проснулась, но словно и не спала, два часа забытья не в счет. Но сон приснился, как говорят, дурной. И страшно красочный – кровь была алая, капала из раны на ее руке прямо на пышную юбку белого свадебного платья, а рядом в черном костюме стоял дядя Арман. Он хохотал во все горло, прямо-таки захлебывался от смеха и показывал пальцем куда-то за ее спину. Она не видела, но знала – там стоит Матвей.

Соланж хотела быстро встать и пойти умыться проточной водой, как учила бабушка, когда однажды ей тоже приснился плохой сон. Тогда это помогло, она тут же забыла и содержание сна, и самое главное, ушел страх, что увиденное во сне может случиться в реальности.

Она уже одевалась, как увидела сквозь матовое стекло двери комнаты Вероники, как ее отец, майор Казаринов, прошел мимо по коридору в сторону ванной комнаты.

Соланж очень жалела, что вчера призналась в том, что встречалась с Арманом. Хорошо еще, что ни словом не обмолвилась о его предложении. Был бы жив отец, она рассказала бы ему. Но не матери, которая не выносила младшего брата мужа.

Но на саму Соланж Арман действовал гипнотически, отказать ему она не смогла. Да и его звонок случился уж очень «вовремя»: она только что поссорилась с Матвеем.

Дядей Армана она называла редко, как-то не подходила его внешность для такого весомо звучащего определения родства. Иногда вырывалось, но она замечала недовольную гримасу родственника и вновь переходила на просто имя. Он даже в свои сорок три выглядел щуплым подростком, одевался дорого, но в рванину в богемном стиле. Даже сумка, которую носил через плечо, была из грубого холста с нечетко пропечатанным принтом: вид Парижа со знаменитой башней и текст на английском языке, который переводился весьма двусмысленно: «Я создан для удовольствия». Но сам Арман к столичной богеме никак не относился: в отличие от ее отца Филиппа Лафара, он не был художником. Не был он ни музыкантом, ни поэтом: как считала мать – бездельник Арман был никем.

«Это недоразумение, твой братец-переросток, собирает марки и шляется по тусовкам, Фил, а ты его спонсируешь! Не надоело? Но самое страшное, что он все время ошивается у нас в доме на глазах у твоей дочери. Нет, есть еще угроза серьезнее – он старательно набивается к ней в друзья! Не закроешь перед ним двери ты, закрою я. И не дай бог…» – однажды услышала Соланж упреки матери в адрес отца.

Тот в ответ промолчал, что, вероятно, означало согласие, так как Арман какое-то время не приходил к ним совсем.

А в день ее четырнадцатилетия дядя пригласил ее в клуб. Кто бы на ее месте отказался? Домой она вернулась, едва держась на ногах.

И вот вновь все повторилось. И толку-то, что теперь она взрослая, половозрелая, как выражается бабушка Матвея, девица. Результат получился аналогичным – она еле-еле доползла до квартиры.

Было стыдно перед бабушкой Кирой, но больше всего она боялась, что об этом ее казусе узнает Матвей.

О реакции матери она старалась не думать. И была уверена, случись это в Париже, та, даже не дослушав, непременно обвинила бы Армана.

Впрочем, она это и сделала: от признания Соланж, что была с ним, мать пришла в бешенство.

Поэтому и хотела она скрыть эту встречу, обговорив предложение Армана только с отцом. Ведь он убедил ее, что все делает в интересах племянницы.

И только в самолете ее посетила мысль: а почему, собственно, Арман не предложил эту сделку брату, а сразу отправился за тысячи километров к ней…

Формально Соланж дала согласие, но никаких документов подписывать пока не стала. Насторожило то, что дядюшка очень настойчиво предлагал именно деловое сотрудничество со всеми вытекающими – договором на посреднические услуги, оговоренными процентами и рисками. Что, нельзя было просто на доверии? Родня же!

Соланж почему-то в этот момент вспомнила, как мать однажды назвала брата мужа мошенником. И отец тогда ей не возразил. Значит, думал так же? Это стало еще одним аргументом в пользу ее решения сначала посоветоваться с отцом, но Арману об этом сообщать Соланж не стала. Правда, обещание не обсуждать эту тему с матерью дала.

Потом, гораздо позже, Соланж посвятила бы в детали сделки и ее. Хотя была уверена почти на сто процентов, что реакция будет однозначной: непонимание и обида. Опыт был: дочь уже пыталась заикнуться о своей мечте.

«Бред! – ответила тогда коротко мать и ухмыльнулась. – Выбрось из головы!»

Не выбросила, но к этому вопросу больше не возвращалась, потому что опасалась, что они окончательно рассорятся. А у нее и так с матерью отношения не из лучших.

Конечно, в этом виноват и отец. Он всегда говорил о жене как о красавице и подчеркивал, что это – ее главное достоинство. Соланж чутко улавливала в его голосе снисходительные нотки, даже легкое презрение в ее адрес, но не задумывалась, почему так. Мама ей была… неинтересна. И только подростком Соланж с удивлением узнала, что училась та и в школе, и в университете (МГУ!) только на высшие баллы. Да, она не умела писать картины, но свободно общалась на нескольких языках, переводила научные статьи и художественные книги на французский. Ей делали комплименты на улице, знакомые художники отца восхищались красотой его жены, а тот лишь вежливо кривился в улыбке.

– Папа, почему ты не рисуешь маму, она же красивая? – однажды невинно поинтересовалась Соланж.

– Я не портретист! – резко и раздраженно ответил тот, отсекая своим тоном желание дочери продолжать разговор на эту тему.

Как ни странно, весьма развернутый ответ на этот вопрос ей дал Арман.

«Твой отец ревнует Полину и не хочет, чтобы на нее глазели все подряд, вот и вся правда. И еще Фила бесит, что жена умнее его. Она везде лучшая, Сола, ею можно восхищаться без конца! А он, кроме как малевать пейзажи, ничего не умеет. И прекрасно понимает ее превосходство. Какой же мужчина потерпит это? – объяснил тот. – Впрочем, я бы стерпел, только б… вот так, малышка!» – добавил так тихо, что Соланж едва расслышала то, что он сказал.

Арман тогда поспешил уйти, она же после стала смотреть на мать другими глазами. Но странно, полюбить так и не смогла.

Соланж стала за ней наблюдать. Мама казалась ей восхитительно красивой, но словно… неживой. Она редко улыбалась, а, улыбаясь, никогда не смотрела прямо на собеседника. Человек торопился от нее уйти, со стороны было видно, что тот испытывает неловкость. А может быть, дискомфорт? Но Соланж видела, что маму это совсем не задевает. Казалось, та сразу же забывает о том, с кем только что общалась.

Так же отстраненно она порой вела себя и ней.

Они немного сблизились лишь когда речь зашла о разводе. Соланж, неожиданно для себя, поддержала мать. И очень удивилась, когда и отец мирно согласился расторгнуть брак…

Соланж прислушалась: открылась и вновь закрылась дверь ванной комнаты. Громко щелкнул выключатель. Немного выждав, она вышла в коридор.

* * *

Кира Владимировна, пробудившись в восемь от тренькающего звука будильника, не сразу поняла, что уже довольно позднее утро: за окном была темень. Поначалу она решила, что «Алиса» перепутала время. Или, что вернее, это она сама назвала ей не тот час вчера вечером. И если бы не барабанящий по наружному металлическому подоконнику дождь, не догадалась бы спросонья, что темно из-за туч, которые плотно заволокли небо.

Громкость звука будильника настойчиво нарастала.

– Алиса, стоп! – скомандовала Кира Владимировна. – Доброе утро. – Добавила она уже более мягко.

– Доброе утро, Кира. Я приготовила вам…

– Алиса, стоп, – оборвала она свою приветливую собеседницу.

«Не до тебя мне, милая, сегодня», – подумала она и откинула одеяло. Прохлада из приоткрытого окна тут же проникла под тонкую ткань пижамы, вызвав желание нырнуть в тепло постели снова.

Тонкая струйка вместо полноценной струи воды из крана напомнила ей, что номер телефона сантехника, которого нужно было бы вызвать еще третьего дня, она так и не набрала – все время что-то мешало. Вот и сейчас снова у нее другие планы на день, и один Бог знает, где она будет через пару часов.

Кира Владимировна помнила, что Елена раньше вставала в шесть и, понадеявшись, что подруга привычкам своим не изменила, набрала номер ее мобильного. Но Елена звонок проигнорировала.

«Странно, сама говорила, что телефон всегда при ней даже дома. Звук убрала и не слышала? Пусть так, позвоню позже», – немного расстроилась Кира Владимировна, пото-му что то, о чем она хотела предупредить Елену, касалось Леонида.

По ее расчетам, он должен был бы уже ехать из аэропорта, да что там – около половины восьмого уже открывать дверь ее квартиры. Но Груббер запаздывал, и у Киры Владимировны вдруг возникло подозрение, что тот не приедет вообще.

«Все-таки Лена опередила. А муж мой струсил, не иначе. Да и я наехала, а нужно было как-то помягче… ладно… Но он должен понимать, что в конце концов выяснения отношений не избежать, ему придется самому рассказать мне правду, потому что Лена могла и приуменьшить его роль в этой истории с братом», – размышляла она, вновь набирая номер подруги.

На этот раз та ответила.

– Ну, наконец-то, доброе утро. Что значит – не совсем доброе? – насторожилась она, услышав голос Елены. – Когда Леонид звонил? Ты считаешь, это необходимо? Хорошо, я буду ждать Матвея, спасибо.

«Что она еще придумала, что за очная ставка с собственным мужем? Да еще в ее присутствии! И зачем я только согласилась!» – запоздало всполошилась она, направляясь, однако, в спальню, чтобы переодеться: Елена сообщила, что отправила за ней внука.

«Мотя будет у тебя минут через десять, собирайся живенько!» – приказала та и отключилась, чтобы она не успела отказаться.

Кира Владимировна прихватила с собой папку с планом и фотографией дома в Екатериновке.

«Не разбираться же мне в этой истории в одиночку, – подумала она. – И будет о чем поговорить, потому что для этих заговорщиков у меня есть сюрприз, который спутает им все карты», – усмехнулась она и выглянула в окно.

У старого БМВ подруги стоял высокий плечистый парень и смотрел на ее окна.

«Да, Матвей – красавчик. Симпатичная может получиться пара, если, конечно, Соланж ответит ему взаимностью», – отметила она и махнула внуку Елены рукой.

Глава 17

Наскоро позавтракав в одиночестве на кухне (жена, поставив перед ним тарелку с омлетом, демонстративно ушла), Казаринов решил прикинуть планы на сегодняшний день. И первым пунктом в нем стояла задача выяснить, где в момент гибели брата был Арман Лафар.

«Даже в голову не пришло узнать, прибудет ли мадам с младшим сыном или же одна. Вроде бы само собой разумеется, что старушку заботливый отпрыск в такой далекий путь без сопровождения не отпустит. А оно вон как вышло. Мадам в свои семьдесят восемь вполне даже самостоятельна, можно сказать – умственно здорова и физически энергична. А сыночек, как оказалось, уже неделю, как находится в России. Якобы по своим делам. Моя недоработка, что не догадался проверить регистрацию на рейс!» – с досадой подумал Саша.

Соланж призналась, что не помнит, когда они с дядей из клуба переместились в его номер в отеле, потому что к этому моменту была уже в «неадеквате». Собственно, поэтому и не поехала к бабушке, чтобы не пугать ее и не оправдываться. Решила, что утро вечера мудренее. Но утром, как заметила с глубоким покаянным вздохом, на душе стало еще «гаже». Тогда девушка, чтобы взбодриться, немного выпила, а получилось совсем плохо. В такси сесть ей помогли, она не помнит даже, кто именно, но думает, что это был секьюрити. Смутно девушка помнит и утреннюю встречу с бабушкой.

Казаринов было уцепился за версию, что брат мог убить Филиппа Лафара. На фото, которое скинула ему на телефон Соланж, он выглядел подростком без пола. Низкорослый, субтильного сложения, с длинными волосами, забранными в хвост, Арман мог бы сойти и за женщину. Но тут же Саша вынужден был признать, что тот никак не успел бы добраться до Москвы не то что к одиннадцати часам вечера, а даже и к часу ночи: хотя Соланж и жаловалась на память, но вспомнить, что в отель они с дядей вернулись, когда было уже темно, смогла.

Казаринову осталось только уточнить у администраторов отеля время, когда Арман Лафар его покинул. И если повезет, узнать, в каком направлении тот двинулся, то есть заказал таксомотор.

Саша со своими сослуживцами в городе, где начиналась его карьера, отношения поддерживал, было что и помогал, поэтому смело набрал номер мобильного своего знакомого следователя майора Сотника.

– Приветствую, Миша! Ничего, что рано? Нужна твоя помощь…

Что нравилось Казаринову в Сотнике, что тот информацию добывал быстро, в полном объеме и не ждал благодарностей. В отличие от некоторых бывших коллег, намекавших на то, что за ним, Казариновым, теперь должок. Вроде бы шуткой, но так, что было ясно – даром сейчас ничего не делается.

Теперь оставалось только ждать. Мысленно поставив галочку на первом пункте, Казаринов подумал о Полине – та сама ни разу за время их общения не вспомнила о брате мужа. Впрочем, о свекрови не упоминала тоже. Если бы Саша не спросил, то о затяжном конфликте женщины с родственниками Филиппа Лафара, так и не узнал.

– Доброе утро, Александр, – отвлек его от собственных мыслей голос Полины.

Гостья и жена вошли одна за другой, и, что отметил Казаринов, обе были чем-то недовольны.

– Добрый…

– Позавтракал? – небрежно поинтересовалась Юля, даже не посмотрев в его сторону.

«Я, похоже, опять в чем-то провинился», – равнодушно констатировал Саша.

– Да, спасибо. Полина, какие у тебя планы? – повернулся он к гостье.

– Мы с Соланж переезжаем в отель. Ведь нам придется задержаться в Москве по крайней мере еще на пару дней, так?

– Да, ты – свидетель. А твоя дочь, я полагаю, сама не захочет возвращаться к бабушке.

– Доброе утро всем. Конечно, я останусь! Юлия Игоревна, я не буду завтракать, спасибо. Мама, я иду собирать вещи, – в дверях стояла Соланж.

– Ну хорошо, – растерянно ответила Полина, проводив дочь взглядом. – Юль, прости, она обычно себя так не ведет. Не пойму, что с ней!

– Не заморачивайся с извинениями, Поля, все ясно же – девочка переживает из-за смерти отца, – ответила жена Казаринова, а он удивился – его всегда гостеприимная жена даже не предложила подруге остаться.

– Не похоже… – задумчиво протянула Полина, а Казаринов насторожился.

– Полина, Соланж так и не рассказала тебе, зачем к ней приезжал дядя Арман? Что ему от нее было нужно? – спросил он.

– Нет. Молчит. Я почему-то уверена, что речь у них шла все о тех же картинах Николя Бонье. Я только сейчас подумала, что муж от меня мог утаить какую-то деталь, связанную с коллекцией.

– Ты о чем?

– Он запросто мог соврать, что проиграл все картины. А вдруг самое ценное осталось? Я знаю Филиппа, он любил Соланж и не мог оставить ее ни с чем. Кроме того, в самолете он признался, что готов одарить дочь какой-то очень ценной вещью. Послушайте, Александр, вы же будете говорить с моей свекровью сегодня, так?

– Да, после обеда встречаемся…

– Хорошо! – перебила Полина. – Я более чем уверена, что Луиза имеет на руках полный перечень полотен с указанной стоимостью каждого. Нужно просто попросить у нее этот список. В рамках дела об убийстве, я правильно выразилась?

– Более-менее, – уклончиво ответил Казаринов, отметив, что его предположения о мутной истории с наследством дядюшки Бонье, похоже, подтверждаются.

– И если Арман говорил об этом с Соланж, то есть у него прямой интерес к картинам, то ему выгодна была смерть брата.

– Хочешь сказать, что он убил?

– Ну не сам, конечно! Арман – трус, он боится даже пауков. А вот нанять кого-то мог запросто.

– Такой вопрос – откуда у французского подданного такие связи в гостинице, что он нанял кого-то из персонала?

– Почему не постороннего? – удивилась Полина.

– Убийца прекрасно ориентировался в здании, знал расположение служебных помещений, камер видеонаблюдения…

– А если это кто-то из проживающих в отеле гостей?

– Всех проверили, у всех поголовно алиби.

– Значит, персонал… Но этих проверить даже проще, так?

– Полина, предоставь нам заниматься поиском убийцы твоего мужа, – мягко остановил ее Казаринов, невольно любуясь ее красотой.

Она сидела на стуле прямо, не касаясь его спинки. Руки неподвижно лежали на столешнице, и только указательным пальцем она машинально обводила яркий желтый кружок на скатерти – сердцевину цветка. Волнение выдавали и глаза, в них блестела влага, но это были не слезы. Смотрела на Александра Полина открыто и требовательно. И ему вдруг захотелось рассказать ей все. Озвучить все версии, обсудить, выслушать и поделиться своими сомнениями. А потом…

– Казаринов, ты понял, о чем я спросила? – оборвал его мысли злой голос жены.

– Нет, Юль, что ты хотела?

– Когда сможешь отвезти мою машину в сервис? Я фару разбила.

– Постараюсь сегодня, к вечеру ближе. Кстати, а где тебя угораздило?

– Какая тебе разница?! Мы договаривались, что все, что не в доме – твоя головная боль! Или уже нет? – зло усмехнулась жена.

Казаринов успел перехватить удивленный взгляд Полины.

– Я заберу машину после четырех, Юля, – спокойно сказал он и вышел из-за стола. – В обед не приеду. Полина, собирайся, я отвезу вас с дочерью в гостиницу. Полчаса хватит на сборы? – повернулся он к подруге жены.

* * *

– Мам, давай поговорим. Я же вижу, как ты реагируешь на мое молчание!

– Потому что уверена, что ты от меня что-то скрываешь. Зачем ты понадобилась Арману, Сола? Я еще не знаю причину его приезда в Россию! Не к тебе ли?

– Нет, у него дела с филателистами, – неуверенно ответила дочь.

– И еще – ты ведешь себя по-хамски с моей подругой. В ее доме, заметь.

– Подругой… – презрительно протянула Соланж и отвела взгляд.

– Чем тебе не нравится Юля? Ты же ее совсем не знаешь!

– А ты? Знаешь? Столько лет не общались! А сколько, мам? Почему я о ней впервые услышала не от тебя, а от Матвея?

– От Казаринова? Где вы нашли друг друга? – удивилась Полина.

«Вот это новость! И главное, моя дорогая мамочка мне об этом ни слова! У них роман или так просто дружат?» – подумала она.

– В клубе. С ним и с его сестрой меня познакомил будущий сокурсник Семен. Он, кстати, парень Вероники.

– А Матвей, выходит, твой парень?

– Я тоже так думала. Но – нет.

– Поссорились? Когда успели? Я так понимаю, знаешь его ты не больше месяца?

– Чуть больше. В клуб меня бабушка отпустила уже после твоего отъезда. И то только потому, что за мной пришел Семен. Можно сказать, выдала меня ему под его ответственность. А домой из клуба меня проводил уже Матвей, – улыбнулась Соланж.

– Так что вы не поделили?

– Это уже не важно. Представляю, как бурно обсуждают наши бабули эту тему! – вновь улыбнулась дочь, а Полина подумала, что парень этот, Матвей, ее зацепил. Впрочем, если тот похож на отца, то понятно.

– Ладно… Что ты мне хотела рассказать? Давай быстро, нас через двадцать минут ждет Александр, поедем в отель.

– Хорошо. Я не хотела при всех говорить. Но это касается папы. Арман предлагал выкупить у меня картину, которую должен был подарить мне отец. Сказал, что на нее есть покупатель.

– Одну картину? Не коллекцию? Отец обещал? – уточнила Полина, теперь понимая, что за «вещь» имел в виду муж.

– Да, обещал! Когда звонил из Стамбула. Мне показалось, он чересчур взволнован. Без конца за что-то извинялся, признавался в любви, а потом попросил тебя беречь, если что.

– Он не говорил, что чего-то боится? Может, пожаловался, что проигрался?

– Нет, мама. О картах вообще не сказал ни слова. Я подумала бы, что он пьян, если бы не знала, что алкоголь он не переносит. После нытья, я по-другому и сказать не могу, вдруг начал говорить о наследстве дяди Бонье. Признался, что коллекции у него больше нет, осталось только полотно какого-то известного мастера голландской школы семнадцатого века. Это – любимая картина дяди Николя. И он решил подарить ее мне, а не Ирэн. Сказал, что дочери Натальи он ничего не должен, та и так много из него вытянула. Это правда?

– Я не в курсе, меня это не касается. Одно скажу. Наталья – женщина скандальная. Да бог с ними… И что с Арманом?

– Он позвонил в тот же день, что и отец, предложил встретиться.

– И ты не удивилась, что он в России?

– Нет, конечно. Он часто летает сюда по делам.

– А я, представь, об этом не знала, – заметила Полина, которая вдруг поняла, что Соланж с Арманом общались у нее за спиной.

– При встрече он рассказал, что есть покупатель на эту картину.

– И ты согласилась продать то, чего у тебя нет? – насмешливо спросила Полина.

– Да, мама. А тебе рассказала бы об этом только после сделки, прости. Ты же была бы против?

– Боже мой, с чего бы? Меня настораживает только присутствие в сделке Армана. Но, надеюсь, племянницу он обмануть не посмеет. Наверняка речь идет о большой сумме. Ты могла бы вернуться во Францию, поступить в Гренобль. Когда-то ты там хотела учиться, разве нет?

– Нет. Я не хочу учиться в университете совсем. На эти деньги я собираюсь открыть тату-салон.

– Что?! – Полина засмеялась. – Серьезно? Ты не оставила эту свою идиотскую блажь? Нет?! Так… понятно…

Полина внимательно посмотрела на дочь. Та ответила ей прямым взглядом.

«Что ж, я в ее годы совета у мамы не спрашивала. Села в поезд – и в Москву. Но в МГУ же, а не работать! Ну, а что делать? Да… Бабушка будет в шоке!» – подумала она.

– И где ты собираешься… бить эти тату? Вернешься в Париж?

– Нет, останусь в твоем родном городе. Мама, у меня еще год на размышления. Получится совмещать с учебой, хорошо. Давай пока оставим этот разговор. Картина не продана…

– Ты знаешь, что за художник?

– Да, смотри, Арман мне скинул фотографию. – Соланж открыла на мобильном снимок. – Адриан Ван дер Верфф «Суд Париса». Уже одно то, что это семнадцатый век, говорит о том, что стоит она дорого.

– Мы с тобой не специалисты, Сола. И где сейчас эта картина?

– В России, это – точно. Папа сказал, что передаст ее мне на днях, как только она будет у него. Значит, он кому-то отдал на хранение. И ты понимаешь теперь, что отец не собирался умирать? Это правда, что его убила любовница?

– Господи, откуда у тебя такая информация? – попыталась увильнуть от ответа Полина.

– Вы с Юлией Игоревной вчера довольно громко разговаривали на кухне. Я просто шла в ванную…

– И подслушала. Ладно, не беда. Действительно, у твоего отца в России есть женщина, с которой он спит. Я узнала об этом вчера, но меня это не волнует. А то, что именно она его убила, сомнительно. Зачем ей?

– А затем, мамочка, что картина может храниться у нее. Арман точно знает, что отец давно вывез ее из Франции. А куда, если не ей сюда? – путано спросила Соланж, поставив Полину своим вопросом в тупик.

Глава 18

Елена Родионовна терпеть не могла лезть в чужие отношения, но, как назло, ее втягивал в эти разборки муж. Он активно готовил ее к мысли, что, если не вмешаться, быть беде.

Так было с поиском насильника Киры. Игорь, узнав, что мачеха решила выдать ту за старика (вот ведь драма!), начал давить на Виктора Груббера, вычислить которого ему не составило труда. Он заявился прямо к нему домой с обвинениями, начал с шантажа и угроз. И неизвестно, чем бы все закончилось, если бы не вмешался Леонид. Пообещав разобраться с братом, он выпроводил Борского из квартиры.

Леня пришел к ним на следующий день и сказал, что Виктор жениться не готов, а вот их родители будут рады внуку или внучке. Тут Борский отыграл второй акт драмы – наказание. Он подкараулил Виктора у подъезда и «от души врезал по наглой роже», как выразился, рассказывая ей о своем «подвиге».

Елена тогда только покрутила пальцем у виска – на кой ляд он вмешивается, Кира уже готовится к свадьбе с Радовым. В итоге Борский своей глупостью добился только того, что парня отправили в Израиль. Но и тут будущий муж Елены не угомонился. Решив, что произошло оформление отъезда слишком быстро, Борский заподозрил наглое вранье и выяснил (опять же, шантажом вынудив родителей рассказать правду), что тот пока скрывается в Москве. И не поленился съездить к негодяю, правда, без толку – родня стойко защищала Витюшу от «ненормального провинциала», который через запертую дверь квартиры грозил им милицией, прокурором и даже высшим судом.

Вернувшись домой, будущий муж Елены Родионовны в красках живописал свои подвиги, как она подозревала, даже не понимая, насколько он смешон. Немного затих он после свадьбы, через неделю после них поженились и Радовы. Обе пары отбыли в свадебные путешествия.

Вернувшись, узнали, что Леонид, пытаясь как-то сгладить подлый поступок брата, договорился со своими родителями, что будет помогать Кире. И пообещал им, что не оставит ее с младенцем, если у той что-то не заладится с мужем. Игорь отступил, но в гости к Радовым напрашивался часто под предлогом, что, мол, обещал Леониду присматривать за несостоявшейся невесткой. Убедившись, что та жизнью довольна, Борский перестал докучать Кире своим заботливым вниманием.

Вскоре его вмешательством распалась семья соседей, молодая мать осталась одиночкой с ребенком. Стараниями Борского муж был отправлен на заработки в сибирскую тайгу. Поначалу Игорь женщине помогал, но вскоре такая помощь превратилось в добровольную обязанность, и ему играть в спонсора надоело. Рассорившись вдрызг с несчастной женщиной, он гордо удалился, чтобы больше никогда не переступать соседский порог.

Следом он пообещал пожилой коллеге Елены Родионовны помощь после дтп, в котором виноват был ее сын, но и здесь отступил, как только узнал, с чьей машиной тот столкнулся – связываться с сыном милицейского чина побоялся.

А позже Борский со всей дури вмешался в жизнь дочери.

Все время приговаривая, что все его добрые дела перед смертью ему зачтутся, он оказался недалек от истины – после медицинского приговора ему было даровано еще несколько лет жизни. Но это были годы страданий! Последние месяцы он молил о смерти, но отбыл, как была уверена Елена Родионовна, весь свой срок на Земле целиком. А расплатился ли за грехи, это еще вопрос…

Если бы Елена Родионовна знала, что муж совершил убийство, да не одно, если бы у нее было это письмо с признанием! Сдала бы Борского властям, ни дня не задерживаясь, чтобы не включилась жалость.

Она до сих пор себя ругала, что трусливо шла у него на поводу и, бывало, помогала «творить добро»…

Елена Родионовна услышала трель дверного звонка и поспешила в прихожую. За дверью мог быть только Груббер, у внука, которого она отправила за подругой, был свой ключ.

«Жаль, Леня Киру опередил», – с досадой подумала она, впуская мужчину в квартиру.

– Здравствуй, Леночка. Прости, что рано…

– Не расшаркивайся, Леня, проходи. Тапки синие надевай, коричневые Мотины.

– Спасибо. А сам он где?

– Сейчас будет, – ответила она и махнула рукой в сторону кухни. – Располагайся, кофе будем пить.

«Постарел Леня. Усох как-то, кости торчат. Болен чем? Или просто похудел?» – подумала она не без сожаления – Леонида она помнила спортивно сложенным красавчиком.

– Догадываешься, зачем я здесь? – с виноватой улыбкой спросил тот, усаживаясь за стол.

– Если пришел с упреками, что выдала твою тайну, даже не начинай. Так случилось. Все, точка.

– Кира просила приехать срочно…

– Тебя это удивляет? Послушай, Леня… я ли тебя не просила с самого дня вашей свадьбы, чтобы ты ей рассказал о брате? Я знаю характер Киры, если она решит выкинуть тебя из своей жизни, сделает это сразу и бесповоротно. Понимаешь? Независимо от того, приехал ли ты просить прощения или оправдываться. Хотя, думаю, она тебя и слушать не станет.

– Почему?

– Обо всем рассказала ей я. Да-да, Ленечка, и о деньгах тоже.

– Ну зачем, Лена?! Теперь она будет думать, что я с ней из-за чувства вины. А я люблю ее!

– Любишь… что ж ты по несколько месяцев скрываешься в Минске, а? Кстати, ты Кире как объясняешь свои отлучки? Оправдываешься заботой о племяннике? Да? О… как все запущено… – Елена Родионовна с осуждением покачала головой. – Значит, Кира не в курсе, что Сергей умер, а Верочка твоя давно и счастливо замужем? Вот же… Дураком назвать тебя как-то неинтеллигентно, ты, Ленечка, – идиот. Вы с Борским завели эту канитель с твоим братцем – и сами не поняли, как увязли во лжи. И меня втянули. Борский теперь за свои грехи там, по ту сторону жизни, отвечает. А тебе одному с Кирой объясняться придется, я умываю руки.

– Так я и хотел посоветоваться, что мне делать? А потом уж к ней.

– Не получится, Лень. Киру сейчас Мотя везет сюда. А вот и они, – Елена Родионовна встала со стула. – Попал ты, Леня. Кирка тебя сейчас на ноль помножит! – Добавила она, пропуская подругу в кухонную дверь.

– Ба, можно я с блинчиками и чаем уйду к себе? Здравствуйте, Леонид Маркович, с приездом. Давно не виделись, – вежливо поздоровался внук Елены Родионовны.

– Здравствуй, Матвей.

– Ба, варенье яблочное, плиз.

– Да, сейчас чай налью… Кира, присаживайся. А мы с Мотей уходим, бери поднос, внук, и тащи в свою комнату. Кира, хозяйничай сама.

– Нет, Лена! Останься. Говорить будем втроем и коротко. А потом посмотрим вот это, – только сейчас Елена Родионовна заметила в руках подруги старую картонную папку.

– Ты что-то нашла в архивах Радова? – тут же развернулась обратно Елена Родионовна. – Мотя, ступай к себе. Я остаюсь.

* * *

Кира Владимировна чувствовала взгляд Леонида, но сама смотрела только на Елену. Она поздоровалась с мужем лишь кивком, словно виделись они вчера, а не несколько месяцев назад. В тот самый день, когда Леонид, нагрянув, как всегда, без предупреждения, столкнулся прямо в прихожей с Полиной и Соланж. Конечно, Кира Владимировна могла бы сообщить ему, что возвращается из Парижа дочь. Но она сама не знала, надолго ли та решила поселиться у нее. Полина, как обычно, на ее прямой вопрос ответила неопределенно. Тогда Кира Владимировна решила, что с мужем поговорит позже, когда станут понятны планы дочери. Зная ее характер, желанием жить с той под одной крышей не горела. Тем более что Полина с порога заявила, что рассчитывает на понимание. Суть ее такого заявления открылась уже после того, как Леонид, коротко пообщавшись с падчерицей, подхватил чемодан и вышел за дверь. Что сказала ему ее дочь, Кира Владимировна не знает до сих пор.

Поселившись в квартире, Полина сразу определила границы личного пространства. И это было так обидно, что Кире Владимировне стоило огромных усилий сохранить равнодушное выражение лица и отнестись к этому «с пониманием».

«Спасибо, что замок в дверь не врезала, дочка», – тогда мысленно поблагодарила Полину Кира Владимировна, удаляясь к себе. В комнату к ней с того дня она старалась не заходить.

С Соланж никаких проблем не было, девочка жила с распахнутой настежь дверью, мотивируя это тем, что ей не хватает свежего воздуха. Закрывалась внучка только на ночь.

Муж вечером того же дня позвонил из гостиницы, где остановился, и попросил о встрече в их кафе рядом с речным вокзалом. И вот тут Кира Владимировна поступила нехорошо – пообещала с легкостью, но на свидание не пришла. Просто потому, что забыла, закрутившись с обустройством комнат для девочек. А когда наутро она набрала его номер, тот уже ехал в аэропорт.

Они созванивались – и только. Звонил всегда Леонид, она вкратце рассказывала о себе, обманывала, что все в порядке, извинялась, что так получилось… Но никогда не просила его приехать – она боялась еще одного столкновения его с Полиной…

– Чай будешь или кофе? Кира, очнись! – услышала она голос Елены.

– Кофе.

– Кофе тебе нельзя! Леня, ты в курсе, что у твоей жены вчера были два приступа подряд?

– Лена! Зачем ты?! – осадила ее Кира Владимировна, с испугом посмотрев на мужа.

– Затем, что он твой муж! Хотя ты так и не взяла его фамилию. Кстати, почему, а?

– Документы менять поленилась, – огрызнулась Кира Владимировна, обозлившись на бесцеремонность подруги.

– Кирочка, что, опять хуже? Нужно в санаторий…

– Леня, оставь свои причитания, прошу. Лена, сядь! Вот что, мои дорогие подруга и муж! Выяснять мотивы вашего коллективного вранья я не стану, потому что, зная Борского, могу понять, что вы оба плясали под его дудку, так? Ну вот… Дело это уже таких давних лет, что и говорить более не стоит. Закрыли тему, я так решила. Лена, к тебе у меня никаких претензий нет. Леня, а тебе вот что скажу… Разводиться с тобой я не хочу, меня в наших отношениях устраивает все, кроме, пожалуй, твоего конфликта с Полиной. Объясни мне внятно, почему ты тогда сбежал? Зная свою дочь…

– Кирочка, а ты уверена, что хорошо ее знаешь? – с сомнением в голосе задал вопрос муж, а Кира насторожилась. Но ничего не ответила.

– Она что, тебя выгнала, Лень? – с удивлением спросила Елена.

– Нет-нет, что вы… Полина… она просто сказала, что ей хотелось бы чувствовать себя дома свободно. Я понял ее, Кира, я для нее – посторонний мужчина. Тем более, я и сам никогда не считал твою квартиру своим домом. Если бы ты пришла в тот день ко мне на свидание в кафе, я предложил бы тебе, уже в который раз, уехать со мной в Белоруссию. А девочкам предоставить возможность жить самостоятельно без твоей опеки.

– Куда переехать, Леня? В твою крохотную квартирку? Для чего? Чтобы доставить неудобства несчастной женщине с больным ребенком? Я бы, конечно, могла ей помочь… – решила разыграть Кира Владимировна мужа до конца – о том, что он живет один, она знала. И не понимала, почему Леонид ей до сих пор об этом не сказал.

– Леня! Да ты признаешься ей наконец или мне это сделать? – с угрозой произнесла Елена, не глядя на нее.

– Кирочка, Ваня умер, а Верочка вышла замуж. Я остался один, – выпалил на одном дыхании муж.

– Я знаю об этом, Леня. Год назад, когда это случилось, Вера звонила мне. Мы с ней так хорошо поговорили. Я рада за нее, она свой крест пронесла до конца. И живет теперь с мужчиной, который не оставил ее, узнав о больном сыне. Только не понимаю, почему ты молчал?

– Не знаю, Кирочка, прости. Ты все эти годы открещивалась от поездок в Минск, я был уверен, что тебе неприятно…

– И долго вы будете жевать эту сладкую вату, друзья? – перебила Елена. – Честное слово, уже приторно тошно от ваших извинений. Кира, ты сказала, что тему закрыли? Значит, закрыли. Что там у тебя в папке? Выкладывай. Хотя нет, введи пока Леню в курс дела, а я к Матвею наведаюсь. Из деликатности он сам за добавкой не придет. Вот такой он, мой внук! – добавила она с гордостью и удалилась.

Как только за подругой закрылась дверь, Кира встала и подошла к мужу.

Что только она не передумала за эту ночь… но к своему удивлению, вся ее обида, даже злость на него, ушли, как только она на миг представила, что его не будет в ее жизни. Ясно так представила, будто наяву – за ним закрывается дверь и все. Больше никогда он не откроет ее своими ключами, не войдет тихо. Бросив в прихожей дорожную сумку, не подкрадется сзади, не закроет ей теплыми ладонями глаза, чтобы потом нежно прикоснуться губами к виску. И только после, когда она встанет, прижмет ее крепко и поцелует в губы. Едва коснувшись, не навязчиво, но с намеком на желание большего, чем этот поцелуй…

«Не будет Лени, зачем жить? Ради Полины, Соланж?» – раздумывала Кира Владимировна.

Вспомнился один разговор с соседкой по палате в кардиологической клинике. Женщину звали Жанной. Заговорили они тогда о детях, выяснилось, что у обеих дочери, рожденные в очень раннем возрасте. И так схожи оказались их с Жанной судьбы, что они подружились, насколько это было возможно в больничных стенах.

«Глупость такая – жить ради детей и внуков. Им это не нужно. Я люблю дочь, она и рождена в любви. Но все же она не я. По-моему, мать должна отпустить от себя ребенка вовремя. Не вытолкнуть в никуда, а отпустить. С одной мыслью – ее сердце и дверь ее дома всегда открыты для него. В любое время, в любую погоду и в любом его возрасте. Пока она сама жива. Держать при себе дитя – это эгоизм. Даже грех – этим мать лишает самое дорогое для нее существо права стать личностью. И дочь или сын так и останутся вынужденным приложением до самой смерти той женщины, которая дала ему жизнь. А что с ним будет потом? Страшно представить… Когда моя Катя уехала поступать в Академию художеств в Питер, ей не было и семнадцати. Я чуть с ума не сошла, спасибо мужу, ни слова упрека. Но зато сейчас Катерина самодостаточная, весьма состоятельная дама, имеет собственную художественную студию. И самое удивительное – легко справляется со своими четырьмя детьми!» – как-то раз поделилась своими мыслями Жанна.

Кира тогда только кивнула – ее Полина уехала в Москву сразу после окончания школы.

«Я отпустила свою дочь, но Божьей милостью не осталась одна надолго, встретив Леонида. Почему не раньше? Выходит, подошло время? И почему я сейчас должна отказаться от него из-за его обмана, скорее даже недоговоренности? Он не врал, преследуя корыстную цель, нет. Берег от правды…», – подумав, успокоилась Кира Владимировна.

– Леня… ты реши сам, нужна я тебе? Мы почти не видимся.

– Нужна, Кирочка… как я буду без тебя… дышать? Поедем со мной в Минск. Прости за молчание годами, я не со зла – боялся, что узнаешь, кто я, и выгонишь. Я должен был быть рядом, хотя бы и редко…

– Я поняла, Леня, – перебила его Кира Владимировна. – Мы с тобой поговорим об этом, но только после того, как Полина и Соланж не будут нуждаться в моей поддержке. Честно говоря, я пока не понимаю, что происходит. Ты ведь даже не знаешь, что погиб муж Полины Филипп Лафар…

Глава 19

Казаринов очень удивился, когда Соланж попросила отвезти их в тот же отель, где погиб ее отец. Он и Полина в два голоса уговаривали ее заселиться хотя бы в другой корпус, но девушка упрямо стояла на своем. В результате Саша, от души сочувствуя Полине, припарковался на стоянке, подхватил чемодан Полины и покатил к стойке регистрации. Он помог им заселиться, сам же решил все же постучаться к мадам Лафар, которая сняла номер этажом ниже. Конечно, рановато, но вдруг да не спится старушке, все же сын погиб, какой тут сон?

Но Луиза Бонье-Лафар, видимо, обладала крепкими нервами, поэтому, как ему сообщила горничная, с вечера как повесила на ручку двери табличку «Не беспокоить», так та висит все там же до сих пор.

Саша решил скоротать время в кафетерии, но все столики были заняты. Тогда он прямиком направился в бар, где прошлой ночью встречались Полина и Юля.

Не успел он устроиться за столиком, как к нему подошел бармен.

– Доброе утро. Я кое-что вспомнил, ваш коллега оставил контакты… вот, хотел уже звонить, – парень достал из кармана брюк визитку Трушина.

– Присаживайтесь. Слушаю вас.

– Спасибо. Вы спрашивали, не заметил ли я время, когда та красотка, ну, которая рыжеволосая, зашла в бар. Так вот, я вспомнил! Точнее, просчитал потом, уже дома. Это было в двадцать три двадцать пять. В это время мне звонила моя подруга, я сбросил звонок, она начала трезвонить! Не понимает, дура, что у меня запарка! – раздраженно заметил парень.

– Зачем же так о любимой девушке? – осадил его Казаринов.

– Да… какая любовь… да и не пойми, какая она, даже страшненькая, почти как подруга той красотки, у которой мужа убили.

– Давайте ближе к делу, – напомнил Саша.

«Во как. Женат ты, Казаринов, не пойми на ком. На страшненькой», – подумал он.

– Я отключил мобилу и бросил на полку. И тут увидел, как женщина заходит в бар. Как такую не заметить?! Дома сообразил, просто посмотрел на время звонков своей, последний – ровно двадцать три двадцать три. И через пару минут…

– Спасибо, очень помогли.

– Не за что. Я пойду? Там у меня клиенты, – парень кивнул на барную стойку.

– Да, конечно.

«А Полина утверждала, что вышла из номера без десяти минут одиннадцать и сразу спустилась в бар. Это она с третьего этажа шла, пусть и по лестнице, тридцать пять минут?! Да там ходу минут десять. Ну, пятнадцать, если учитывать туфли на шпильке. Значит, обманула. Намеренно? Тогда – худо, алиби у нее нет. И Юлька ее покрывает», – пришел к неутешительному выводу Казаринов.

Саша хотел позвонить жене, но телефон зазвонил сам. На экране высветилась фотография Сотника.

– Слушаю тебя внимательно, Миша…

Сотник лишь подтвердил алиби Армана Лафара. В день убийства брата после встречи с Соланж гостиницу тот покинул в двадцать один десять. Рейсом в двадцать три десять вылетел в Питер. В девять утра был во Внуково, где должен был совершить пересадку на аэробус до Питера. Но в самолет не сел. А это означает, что в данный момент Арман Лафар находится в Москве. И если он связался с матерью, то, скорее всего, они оба притаились у нее в номере за табличкой «Не беспокоить». И ни тот ни другой не потрудились сообщить о приезде Лафара-младшего следствию, то есть ему, майору Казаринову.

Время приближалось к часу «пик», обозначенному мадам как возможному для общения – к полудню. Казаринов решил, что постучит в дверь ее номера ровно в двенадцать ноль-ноль, и будь что будет – готова ли Луиза Бонье-Лафар к выходу или в пеньюаре, он с ней поговорит.

«А сейчас, пока не забылось как второстепенное, нужно бы позвонить жене. Что за интригу они сплели с Полиной? Или нет, лучше такие моменты выяснять глаза в глаза. Вопрос потерпит до вечера», – передумал он, направляясь к выходу из бара.

Сюрприз ждал его в холле – на полукруглом диване рядышком сидели мать и сын – Луиза и Арман Лафар.

* * *

Вот чего не хватало Кире Владимировне все эти дни – чтобы ее выслушал Леня. Так, как только он умеет слушать – молча показывая мимикой лица, где у него возник вопрос или сомнения, где он полностью удовлетворен ее пояснениями, а где ему не нравится то, что она сказала. В этом случае он морщит лоб и отводит взгляд. Кира Владимировна тут же прекращает монолог и старается растолковать свои слова так подробно, чтобы муж понял. Тогда разгладятся морщины, и можно будет говорить дальше.

О смерти зятя она смогла сказать только, что того убили, нанеся сколько-то ножевых ранений. Ни причину, ни кто это мог сделать, она не знала. Леонид в этом месте кивнул – конечно, понятно. Но стоило ей заикнуться, что Полина в подозреваемых, он возмущенно вскрикнул. Она тут же успокоила – алиби у нее есть, именно в это время дочь встречалась с подругой в баре отеля, свидетелей полно.

– Но ты понимаешь, убийца должен был знать, что Поли в номере не будет! Значит, за ней следили?! – впервые высказала она вслух мысль о том, что убийца подобрался очень близко к дочери и ее мужу. Возможно, это кто-то знакомый, даже из ближнего круга.

– Брат Филиппа? – коротко спросил Леонид, а она осторожно кивнула – обвинять человека без уверенности Кира Владимировна себе позволить не могла.

Отметив, что муж тоже сомневается, она решила, что назовет ему причину, по которой так подумала – из рассказов Полины, да и по своим наблюдениям, Кира Владимировна давно поняла, что Арман Лафар не обладает высокими моральными качествами, завистлив, да к тому же не богат.

– Если речь о наследстве дяди, то получается, что тот его обделил, отдав всю коллекцию картин только старшему племяннику Филиппу. Думаю, деньги там немалые, Арман мог и обозлиться. Как думаешь? – спросила она и, получив кивок в ответ, продолжила: – И мадам больше благоволит к младшему сыну, вот тебе еще один обиженный человек. Впрочем, Юлин муж расследует это убийство, думаю, убийцу он отыщет, – закончила она тему преступления.

Немного подумав, стоит ли говорить о конфузе с Соланж, Кира Владимировна все же решила с мужем поделиться.

Леонид отреагировал снисходительной улыбкой, она и успокоилась – с кем в молодости такое не случалось? Наверняка просто недоразумение…

И вот, наконец, Кира Владимировна добралась до главного, что касалось и Леонида. И тут же поняла, что муссировать эту тему больше не хочет, поэтому ограничилась короткой, резюмирующий их прежний разговор фразой:

– Это мы уже обсуждали, Леня, пережевывать сладкую вату, как выразилась Лена, больше не будем, это неинтересно. А вот кое-что действительно любопытное у нас с Леной для тебя есть. Пойду позову ее, чтобы потом не повторяться, – поднялась она, кивая на папку, которую прихватила из дома.

Заинтриговав мужа, что она отметила по его взгляду, Кира Владимировна оставила Леонида одного. С Еленой они столкнулись в коридоре, так что на кухню вернулись уже вдвоем.

– Итак, что мы имеем к этому часу, – Елена похлопала раскрытой ладонью по пустой уже папке: ее содержимое, то есть фотографию и план участка дачи, внимательно рассматривал Леонид. – Мой муж Игорь Борский в девяносто четвертом году прошлого века, осенью, копаясь на даче в Екатериновке, наткнулся на клад: нашел бидон, полный старинных украшений. Которые, как потом выяснилось, принадлежали когда-то матери свекрови Киры Анне Вальтер. Пока все понятно, Леня?

– Ничего он не понял, Лена! Продолжай, разберется! – махнула рукой Кира Владимировна.

– Ну хорошо. Наверное, нужно рассказать историю семьи. Вкратце – Анна и Альберт Вальтеры и их сын Георгий были арестованы НКВД в тридцать девятом году. Амалия, их дочь и будущая свекровь Киры, была уже замужем за красным командиром Борисом Радовым, ее не тронули. Родителей расстреляли, сына отправили в Сибирь. При обыске было изъято все ценное, квартира и дача достались моему деду Якову Муратову – это он написал на Вальтеров донос, – подруга замолчала, а Кира Владимировна, видя, как нелегко далось той признание, посмотрела на нее с сочувствием.

– Леночка, кто… за что – уже неважно, продолжай.

– Когда Борский нашел бидон, он тут же показал находку моему отцу, они на даче в тот день были вдвоем. От него и услышал о подлости, совершенной моим дедом. Как сказал мне Игорь, мой отец сразу понял, что Альберт Вальтер, видимо, предполагал, что его могут арестовать, поэтому часть фамильных украшений спрятал в саду. Ни мне, ни маме эти заговорщики о кладе не рассказали. Борский признался только перед смертью.

– Я думаю, на этом плане указано место, – перебила подругу Кира Владимировна. – Эту папку я нашла в архиве Николая. Значит, в момент ареста она была в квартире дочери Вальтеров, то есть моей свекрови Амалии. А та уже отдала ее сыну. Даже не знаю, почему он не выкопал этот бидон! Ты помнишь, Лена, мы одно лето целый месяц жили в Екатериновке без вас. Кажется, в девяносто втором. Можно было спокойно выкопать клад…

– Уверена, твоя свекровь не рассказала сыну о ценностях.

– Почему?!

– Возможно, думала, что новые владельцы дачи, то есть мы, уже наткнулись на тайник. И промолчали. Амалия наверняка поняла, что донос написал тот, кому достались и квартира родителей, и дача. Это же очевидно.

– Вовсе нет. На эти хоромы мог положить глаз и кто-то из высоких партийцев. Я знаю, о чем говорю, Кирочка. Дом моих дедов на Дворянской после их ареста достался второму секретарю горкома партии Корнейчуку. Теперь там благополучно здравствует его внук Корнейчук Виталий Тарасович с семьей. Знаете такого, да?

– О господи, мэр! – с удивлением воскликнула Кира Владимировна.

– Ты, Леня, хочешь сказать, что Амалия ни сном ни духом о зарытых сокровищах?

– Только так можно объяснить то, что они долежали там аж до девяностых.

– А план? Она же должна была догадаться, что этим крестиком помечено место, где родители устроили тайник!

– Если она вообще была в курсе, что конфисковано не все. Или еще вариант – ее отец и мать не рассказали дочери о наследстве предков.

– Почему?

– А именно потому, что муж ее – офицер Красной армии, идейный коммунист. Что бы он сделал, узнав о золоте? Правильно, сдал бы государству. Поэтому и не сказали Амалии, чтобы не проболталась мужу. Вот что… О бидоне с украшениями мог знать брат Амалии. Но его тоже арестовали в тот же день, так?

– Да, так.

– Вот видишь, все трое унесли тайну с собой.

– Возможно, ты и прав, Леня… – задумчиво произнесла Елена. – Честно говоря, и спрятано было как-то ненадежно: яблоня, указанная на плане, посажена прямо у дома. И она одна… сад вишневый, две груши и слива у задней калитки. Отсчитать двадцать шагов на северо-запад несложно. Но некому было пройти эти двадцать шагов…

– Прости, Лена, а Игорь почему вдруг начал рыть землю? – спросил Леонид.

– Червяков копал! Они с отцом на рыбалку собрались!

– А поймали бидон с золотом… неплохо, – усмехнулся Леонид. – Ну хорошо, принес Борский находку в дом, а дальше?

– Они с отцом решили отдать бидон Радову. Думаю, это отец так решил, чувствуя в какой-то степени вину за поступок предка. Поэтому никому и не рассказали о находке. Но, как выяснили мы с Кирой вчера, ценности к настоящему наследнику так и не вернулись. Да и Радов вскоре был убит. Моим мужем, Леня! Твой друг – убийца! – чуть не со слезами закончила Елена.

– Это серьезное обвинение! – с осуждением покачал головой Леонид.

– К сожалению, Леня, это – правда. Он сам признался мне в письме, когда думал, что умирает. Но вот, что странно: о том, что нашел ценности в саду, не написал ни слова. Даже намеком. Поэтому мы с Леной думаем, что бидон он Радову не отдал. И где сокровища Вальтеров сейчас, одному богу известно, – сказала Кира Владимировна.

– Да уж, куда Борский мог деть украшения, стоимостью… ох, даже предположить не могу, сколько такие вещи могут стоить! Если бы продал, были бы деньги. И какие! А он сокрушался, что нет средств, чтобы лечь в клинику в Германии. Игорь так себя любил, что уж точно все потратил бы на лечение! Но умирал он в обычной районной больнице.

– Возможно, все же отдал Николаю? – предположил Леонид.

– Нет, Леня! Николай первым делом одарил бы Киру, он так ее любил! – возразила Елена.

Кира Владимировна задумалась. Одарил… возможно, Игорь сделал именно это.

«Только, кто же эта женщина, которую он так облагодетельствовал? Любовница? Ну а кто же еще! Бедная Лена… нет, даже высказывать эту гипотезу не стану! Бог с ними, ценностями, лучше считать, что они пропали. Да лучше бы их вообще не было! Тогда Николай был бы жив…» – размышляла она, поглядывая на спорящих о чем-то подругу и мужа.

– Кира, скажи ему, что я ничего не знала о письме! Не верит!

– Да, я показала письмо Борского Елене только вчера, – подтвердила машинально Кира Владимировна. – Лена, мы пойдем домой, наверное. Все вроде выяснили.

– Давайте. Кира, держи меня в курсе, если что новое узнаешь. Я тоже буду позванивать Юльке и Казаринову. Надо же, как все смешалось! Твоя семья, моя семья… – с печалью в голосе произнесла Елена.

Кира Владимировна лишь кивнула. Сейчас ее волновал только один вопрос – как выяснить, была ли у Борского другая женщина. И первым, кого она об этом спросит, будет друг Игоря, а сейчас ее, Киры, муж – Леонид Груббер.

Глава 20

Соланж настояла, чтобы они с мамой поселились в том же отеле, где убили отца. И никак не предполагала, что находиться там будет так тяжело. Первое, что она сделала, сама не осознавая зачем – спустилась на лифте на тот этаж, где произошло убийство. А потом по лестнице – к бару. Заглянула в дверь, а там за столиком сидят Казаринов и еще какой-то парень в белоснежной рубашке, темных брюках и галстуке-бабочке.

«Официант или бармен. А майор его допрашивает», – решила она, тихо прикрыла дверь и остановилась, не зная, куда двинуться дальше – в номер, к матери, идти не хотелось. Ну не к бабке же? Тем более в двенадцать у той, как она знала, встреча с Казариновым.

С Луизой (бабушкой та себя называть не разрешала) Соланж виделась крайне редко. В раннем детстве родители ее возили в поместье не чаще одного раза в три месяца, никогда не оставляли на Луизу, объясняя ребенку, что бабушке некогда. Соланж и сама не стремилась к сближению с той, кого боялась.

Впервые услышав сказку о Снежной королеве, она решила, что вот эта высокая (как ей тогда казалось), худая женщина с пробирающим до дрожи взглядом никак не может быть мамой ее любимого папочки! Она – Снежная королева, которая почему-то живет в доме, со всех сторон окруженном виноградниками. И наверное, ей здесь жарко, с сожалением думала Соланж и тут же искренне желала, чтобы королева Луиза вернулась к себе в ледяной замок.

Став старше и разобравшись в родственных связях, Соланж ездила в поместье лишь потому, что обожала сам дом. Белокаменный, в тосканском стиле, с окнами в пол по нижнему периметру, он стоял на небольшом холме. К одной стене была пристроена выложенная плиткой терраса с балюстрадой. От нее каменные же ступени вели вниз к дороге, которая шла к виноградникам. С галереи второго этажа можно было увидеть лавандовое поле, а за ним соседнее поместье. Но Соланж для своих игр, а позже, в подростковом возрасте – для уединения, выбирала небольшую комнатку в башенке, куда вела винтовая лестница. Из ее узкого окна была видна река и еще одно огромное лавандовое поле. В помещении, кроме длинной деревянной скамьи с резной спинкой, прямоугольного стола, трех тяжелых стульев и огромного сундука под окном, не было ничего больше. Но внутри сундука прятались настоящие сокровища: старинная женская одежда. Она была переложена подушечками-саше, наполненными прованскими травами. Стоило приподнять крышку сундука, как комнатка наполнялась ароматами, от которых у Соланж кружилась голова. Но самое большое удовольствие она получала, наряжаясь поочередно в дивные кружевные платья, правда, уже немного ветхие.

О том, кому они принадлежали, она узнала от Армана: прапрабабушке его отца, которая умерла в родах совсем молодой.

– Говорят, она была красавица, почти такая же, как ты. И как твоя мама, – весело произнес Арман и ласково провел рукой по ее распущенным волосам.

То ли потому, что впервые от мужчины она услышала такой комплимент, то ли потому, что поняла его смысл, Соланж смутилась. С этого дня к брату отца она стала относиться серьезнее, больше не приглашая его к себе в башню.

Поездки к Луизе в поместье совсем прекратились после того памятного дня, когда она вернулась домой пьяной. Она думала, ее наказали родители, но оказалось, двери своего дома закрыла перед ней сама Луиза Бонье-Лафар.

Переживать Соланж не переживала, но неприятное чувство, что родная бабка ее не любит, и даже терпеть не может, осталось навсегда. Впрочем, как поняла она позже, и ее отец не вызывал у собственной матери нежных чувств. И только при упоминании Армана на лице Луизы появлялась улыбка, обозначавшая, видимо, нежную привязанность к младшему сыну.

Вчера Соланж заметила, что даже Казаринов был удивлен ее равнодушием. Сама же она в эту минуту старуху просто возненавидела…

Соланж не заметила, как очутилась в холле отеля. Она огляделась, куда бы присесть, почти все полукруглые диваны были заняты. И тут на одном из них она заметила Армана и его мать. Они что-то оживленно обсуждали, при этом Арман выглядел расстроенным. Соланж поспешно отвернулась и направилась к лифтам. Но краем глаза успела заметить, как к родственникам приближается майор Казаринов.

* * *

Казаринов издалека заметил, как при его появлении в холле отеля мать и сын резко прервали оживленную беседу, переглянулись и теперь молча наблюдали, как он идет к ним. У Луизы Бонье-Лафар при этом улыбка больше походила на оскал волчицы, готовой броситься на защиту своего детеныша. Арман смотрел настороженно, но какого-то особенного беспокойства Казаринов не наблюдал.

Поздоровались мать и сын по-русски, причем акцент у пожилой дамы практически отсутствовал, что Казаринов заметил еще накануне вечером. Арман слегка приподнялся с дивана, но тут же присел снова.

– Майор Казаринов, Следственный комитет, – коротко представился Саша, усаживаясь напротив парочки.

Кажется, родственники погибшего Филиппа Лафара были расположены к разговору, но он подумал, что вряд ли получит искренние ответы на свои вопросы: у них было достаточно времени, чтобы договориться, о чем нужно умолчать. Или вовсе соврать хором, потому что проверить, правду они говорят или нет, возможности у русского следователя не будет.

– Вы хорошо понимаете по-русски? – на всякий случай спросил у Армана Казаринов.

– Да, в нашей семье русский – второй язык. Мама не сказала вам, что ее отец родился в Советском Союзе?

– Это совершенно ненужная месье полицейскому информация, Арман. У него наверняка есть к нам вопросы в связи со смертью твоего брата. Мы слушаем вас, майор Казаринов.

– Спасибо. Месье Лафар, какова цель вашего визита в Россию?

– Я привез некоторые экземпляры своей коллекции марок с намерением продать их. Предварительно у меня была договоренность на встречи с потенциальными покупателями в разных городах. Первый, кому я показал каталог, был московский коллекционер Василий Петровский.

– Когда состоялась встреча?

– Девятнадцатого августа, здесь, в холле отеля. В Москве я пробыл три дня, провел еще несколько переговоров, затем посетил Нижний Новгород, Самару и Саратов. Последним в списке оставался Санкт-Петербург, но, узнав об убийстве брата, я задержался в Москве.

– Вы знали, что ваш брат с женой находятся в России?

– Да. О том, что Филипп летит сюда, мне сообщила мама. Я в это время был в Самаре.

– Это решение Филиппа эмигрировать в Россию повергло нас в шок, месье Казаринов. Я никогда не замечала у сына тяги к вашей стране. Согласитесь, для такого шага у него должна была быть какая-то веская причина! И это точно не любовь к жене!

– Почему?

– Потому что у Филиппа есть другая женщина.

– Как давно?

– Не знаю! – воскликнула Луиза Бонье-Лафар с раздражением.

– Месье Арман, что вам известно о любовнице брата?

– Только то, что она русская и встречаются они всегда здесь, в этом отеле. Вы думаете, она его убила? Но я про нее ничего не знаю, даже имени! – слегка запнулся Арман. – Филипп лишь однажды проговорился о женщине, которая, по его словам, сводит его с ума.

– Он не упоминал, что хотел бы с ней быть всегда, жениться?

– О! Нет! Наоборот, он считал, что главное в их встречах – непредсказуемость, игра. Исчезни все это, не будь интриги в отношениях, он бы ее оставил. Он признался, что, кроме секса, простите, их ничего не связывает. Внешность у женщины самая обыкновенная, она не особенно умна, кажется, даже не образованна. К тому же, возможно, замужем.

– Возможно?

– Да, мне показалось, Филипп о ней сам толком ничего не знает. Или по каким-то причинам скрывает, кто она. Так поступают, когда любовница не свободна, понимаете? Больше мне нечего добавить. Кроме того, что я считаю, женщина не могла его убить.

– Почему?

– Кто же убивает курицу, которая несет золотые яйца? Так звучит по русской поговорке, я правильно произнес?

– Поясните.

– Филипп на эту женщину тратил много денег. Делал очень дорогие подарки. Однажды я увидел у него изумительную вещь, брошь в виде букета ландышей. Если это не работа Фаберже, то изделие явно мастеров его школы. Я был уверен, что он приобрел подарок Полине, но, насколько мне известно, она его не получила.

– Когда это было?

– Два-три года назад. Тогда и выяснилось, что Филипп заложил, а после и продал виноградники нашего отца! А в этом году еще наследство, полученное от дяди Николя Бонье! Это неслыханно! Поэтому я считаю, что мой брат просто сошел с ума, – с нескрываемым презрением сообщил Арман и посмотрел на мать.

Та легко кивнула, соглашаясь с сыном.

«Ого, сколько эмоций! Не так уж вы любили брата, месье Лафар. Кстати, почему отец обделил младшего сына, да и картины дядюшки достались только Филиппу? Спросить бы, но ответ вряд ли получу… ладно, зайдем с другой стороны», – задумался Казаринов.

– Мадам Лафар, вы были в курсе того, о чем рассказал ваш сын?

– Да. К сожалению, по этому поводу мы с Филиппом много ссорились, особенно в последнее время, когда… впрочем, неважно… У Армана, как вы уже поняли, не было причин убивать брата…

– Я и не говорил, что подозреваю его в преступлении, – невежливо перебил Казаринов.

– И это правильно.

– Что вы можете рассказать о первой жене и дочери вашего сына?

– О! Этот брак – недоразумение, мезальянс! Наталья – мисс Коровино, победительница конкурса красоты среди местных девушек этого местечка, – презрительно произнесла мадам Лафар. – Мой сын женился, считая ее красавицей. А по мне, так это была обыкновенная курносая светловолосая девица с довольно пышной фигурой, ничего особенного. Сейчас она превратилась в толстую истеричную бабу. Впрочем, это прогнозировалось в самом начале их нелепого романа, – мадам Лафар махнула рукой. – Но Филипп, как художник, тогда в ней что-то сумел разглядеть, поэтому взялся писать ее портрет. Потом она забралась к нему в постель, забеременела, мой порядочный сын не смог оставить ее и женился.

– Где же они познакомились?

– В Ницце! Эта коровинская мисс выиграла поездку во Францию. На беду моего сына! Что я могла сделать?! Только перетерпеть этот недолгий брак. Наталья родила дочь Ирэн, свою точную копию. Девочка постоянно кричала, Наталья устраивала мужу скандалы. Конечно, Филипп долго не выдержал: он совершенно не мог работать.

– Как долго они состояли в законном браке?

– Около двух лет. Развод был тяжелым испытанием для всех нас…

– Где сейчас Наталья с дочерью?

– Они живут в поместье мужа Ирэн в Долине Лауры. Как ни странно, ей удалось удачно выйти замуж.

«Сколько презрения к родной внучке! Голову на отсечение даю, бабушка не видела ее со дня рождения. Если только на фото», – подумал Саша.

– Месье Казаринов, вы думаете, что Филиппа могла убить Наталья? Или Ирэн? Если они узнали о наследстве, которое получил Филипп от моего брата, я вполне могу допустить… но это чудовищно! Тем более, делить там уже нечего! Этих женщин нужно арестовать!

– Наталья Лафар и Ирэн Фуко границу России не пересекали, – остудил Казаринов пыл разволновавшейся не на шутку пожилой дамы. – Вам известно, насколько велико наследство? Какова стоимость картин?

– Мой брат в основном собирал полотна художников двадцатого века, ценность их не в сумме продажи… Мама, месье Казаринова интересует, сколько стоит жизнь моего брата. Так? – повернулся к Александру Арман Лафар.

Саша не успел ничего ответить, ему помешал звонок мобильного.

– Слушаю… я понял. Даже так? Интересно… почему раньше не рассказала? Хорошо, спасибо, Полина.

Казаринов внимательно посмотрел на Армана, тот явно вздрогнул при упоминании имени невестки.

– Месье Лафар, продажу какой из картин коллекции дяди вы обсуждали на встрече с Соланж? – задал вопрос Саша.

Казаринов с удовлетворением наблюдал, как смутилась и сразу же отвернулась от сына мадам Лафар, Арман же едва сумел взять себя в руки.

– Голландского художника семнадцатого века Адриана Ван дер Верффа «Суд Париса». Единственное действительно ценное полотно, которое было в коллекции этого старого чудака. Филипп конечно же знал о стоимости полотна. Мне незачем было убивать брата, этой картины у него все равно нет. Я думал, он отдал ее Соланж, но… Я знаю только, что картина в России, Филипп вывез ее в прошлую свою поездку.

– Вы предложили девушке посредничество при продаже картины, так?

– Да. Я рассчитывал только на комиссионные.

– Допустим. Почему не обратились к брату, если у вас есть покупатель? Кстати, где он? В России?

– Да. В Санкт-Петербурге. Я должен был встретиться с ним сегодня в восемь вечера.

– Значит, цель вашего визита – продажа не марок, а картины?

– Одно другого не исключает! – огрызнулся Лафар, бросив на Казаринова злой взгляд.

«Нервничает, да и мадам побледнела. Не договаривают? Вроде бы все ясно. Или есть еще что-то?» – засомневался Саша, пытаясь сообразить, о чем эта парочка умалчивает. Сомнений в том, что они сговорились до его появления, не было.

– Месье Лафар, как вы считаете, кому мог доверить хранение столь ценной вещи ваш брат? Вам известно, насколько он доверял своей любовнице?

Мать и сын вновь переглянулись.

– До вашего прихода, господин следователь, мы с мамой обсуждали как раз этот вопрос. Да, я почти уверен, что картина у женщины. Брат в отношении своей любовницы был невменяем.

– Вы тоже такого мнения, мадам?

– Не знаю… Я просто не могу понять, как вообще можно потерять голову из-за сомнительной свежести прелестей какой-то… бабы! Пусть она трижды прекрасна в постели и обладает соблазнительными формами! Но это же Филипп! Я всегда говорила, что трезвым умом Бог наградил только одного из моих сыновей, – женщина ласково посмотрела на младшего сына. В лице Армана не дрогнул ни один мускул, но он все же отвернулся от матери.

– Господин Казаринов, есть ли еще вопросы? Я не спал ночь…

– Вы так и не сказали, почему не предложили сделку брату, а отправились сразу к его дочери? Или вы с ним уже общались на эту тему?

– Да. Еще в Париже. Он отказался продавать полотно, хотя ему срочно нужны были деньги. Филипп проигрался в карты, отдал всю коллекцию за бесценок, но остался должен огромную сумму.

– Как вы думаете, почему он вам отказал?

– Не знаю! – раздраженно повел плечами Лафар. – Он заявил, что не может лишить любимую Соланж наследства. Даже если разорится сам.

– Вы знали, что Филипп и Полина отозвали документы о разводе? И о том, что ваш брат собирался эмигрировать в Россию?

Саша с удивлением смотрел, как, резко побледнев, Арман нервно схватил мать за руку.

– Мама?! Это правда?!

– Да, – со вздохом ответила мадам Лафар и посмотрела на Казаринова чуть не с ненавистью.

«Ого, какие страсти! Арман влюблен в свою невестку? Надеялся после развода занять место брата? Интересно, а сама Полина в курсе?» – подумал он, ощутив неприятный укол самой настоящей ревности.

Глава 21

Елена Родионовна закрыла за Кирой и Леонидом дверь и облегченно вздохнула. Прогнозируя развод этих двоих как следствие тяжелого разговора, она была, мягко сказать, удивлена. Ну, а если точнее – обескуражена поведением подруги. Вот лет двадцать назад Кира уж точно даже не стала бы встречаться с лжецом, который обманывал ее всю совместную жизнь. Пусть во благо, как всегда считал Леня, влюбленный в жену до сих пор какой-то даже юношеской любовью.

Елена Родионовна, уловившая во взгляде полностью седовласого мужика панический страх, испугалась сама – возраст-то не подростковый, а вдруг да приступ сердечный случится или давление подскочит? А за ним и Кира снова впадет в свое вчерашнее состояние? Что тогда с ними обоими делать ей, бессовестно здоровой и не имеющей в домашней аптечке ничего серьезнее йода и аспирина?

Кира, мало того что приехала к ней, так еще и простила своего благоверного, доведя чуть не до слез и его, и саму хозяйку дома. Чтобы скрыть слабость, Елена поспешила в комнату к внуку, как и сообщила воркующей на кухне парочке. А потом пожалела, что не ушла к себе – Матвей чутко уловил ее настроение. Лезть к ней в душу ее деликатный внук не стал, но Елена Родионовна видела, что тот обеспокоился не на шутку – он отложил телефон в сторону, вынул из уха наушник, а надкусанный оладушек был возвращен в тарелку.

Мотя смотрел на нее с сочувствием, но без любопытства. А Елена Родионовна вдруг расплакалась по-детски: то ли жалея себя (не было в ее жизни такой любви!), то ли от умиления, что у нее такой славный и чуткий внук. Мотя не стал суетиться со стаканами воды, каплями и прочей ерундой, а просто обнял рыдающую тихо бабулю. От его теплых рук стало спокойно и тепло, и Елена Родионовна вскоре затихла.

– Ба, ты – лучшая! – только и произнес он, улыбнувшись.

– Ну да… вот раскисла как барышня на выданье. Старая стала, – с сожалением отметила она, уже удивляясь не только поведению подруги, но и своей внезапной истерике.

Матвей доел оладьи, попросил добавки, Елена Родионовна засуетилась, вытерла слезы и пошла на кухню. Не успела подойти к двери, как навстречу ей вышла Кира…

Они еще долго потом сидели втроем, много говорили, но только о найденных Борским украшениях. Да что толку было обсуждать то, что бесследно исчезло?

Елена Родионовна, наверное впервые в жизни, устала от общения. Ей захотелось остаться в одиночестве, лечь в кровать и хотя бы попытаться ни о чем не думать. Поэтому, когда Кира и Леонид собрались уходить, она не стала строить из себя гостеприимную хозяйку, а первой направилась в прихожую…

Но закрыться в спальне ей не удалось. В дверях своей комнаты стояла только что проснувшаяся Вероника.

– Бабуля, как пахнет вкусно, что у нас на завтрак, а? – не заходя в ванную, внучка отправилась прямиком на кухню. – А у нас что, были гости? В такую рань? А кто? – тараторила она.

– Кира Владимировна с мужем. Тебе чай?

– А, твоя воскресшая подруга… Кстати, Соланж нашлась? Нет, мне кофе со сгущенным молоком, плиз… так где она?

– Все в порядке, Соланж отправилась к маме в Москву. В аэропорту ее встретил твой отец.

– Папа уже нашел убийцу?

– Я не в курсе. Скорее всего, нет. Твой отец далеко не гений сыска, – не удержалась Елена Родионовна, но тут же извинилась.

«Черт тебя дернул за язык, девочке-то зачем об этом сказала, дура старая!» – обругала она себя мысленно.

– Бабуль, почему ты так не любишь папу?

– Не знаю, Ника. Наверное, это – личная неприязнь. Так бывает. Признаю, отец он великолепный…

– Но как муж – полная фигня, да? Да ладно, бабуля, не смущайся. Мы же с Мотей не дети уже. И сейчас у них там полный швах в отношениях. Уж разбежались бы скорее!

– Что ты такое говоришь? У вас семья, – неуверенно произнесла Елена Родионовна, в душе соглашаясь с внучкой.

– Мы с Мотей уже давно приняли тот факт, что семьи нет. Уже пережевали сто раз эту инфу и поняли, что отец не уходит из-за меня. Мол, я еще не оперившийся птах с неустоявшейся психикой, мало ли что и как. Только, бабуль, я не знаю, как объяснить этим двоим, что мне на самом деле уже глубоко пофиг на них. Скоро восемнадцать, я смогу спокойно съехать от них в общагу, например. Или вообще уеду к бабке Раисе в тайгу. Или у тебя останусь, не прогонишь?

– А как же учеба?

– Медунивер и здесь есть, уж из Сеченовского перевестись в вашу шарагу не фиг делать. Я ж сама поступила на бюджет, дед только помог подготовиться.

– Я буду только рада, Ника! – воскликнула Елена Родионовна искренне.

– Вот видишь, выход всегда есть. Тем более, Сема здесь… А то готов был за мной к бабе Рае в Сибирь! Его родители от такого решения сыночка пребывают в полном ауте, бедняги! – рассмеялась Вероника.

– Ты так пошутила с ним?

– Не-а, – с набитым ртом вновь хихикнула внучка. – Я на полном серьезе. Говорю ему – жить с предками нет никакой возможности, возьмешь меня замуж? У вас квартира большая. А он вдруг обрадовался. И дурак такой – сразу к матушке с батюшкой за благословением. Так что попала я, бабуль…

– Хватит бабушке голову морочить, иди вещи собирай, возвращаемся. Билеты заказал на восемнадцать ноль пять, – прервал сестру вернувшийся Матвей.

– Что, опять?! Татьяна звонила, да? – вскочила с места Вероника.

Елена Родионовна со страхом смотрела на побледневшую внучку. И еще она заметила, с каким укором, сделав круглые глаза, глядит на девочку внук.

– Стоп! Мотя, сядь. И ты, Ника, тоже. Выкладывайте. И не врать! – строго предупредила она.

– С мамой совсем плохо, бабуль… Мотя, давай, ты…

– Впервые это с ней случилось где-то полгода назад. Нас дома не было, отца соответственно тоже. Мне позвонила соседка Таня, ее квартира под нашей. Сказала, что не понимает, что происходит у нас дома, похоже на погром. Или на драку. Отцу она не дозвонилась, конечно, набрала меня. Я рванул сразу домой. Приехал – за дверью вроде бы все тихо. Открыл, а там… короче, мать перебила половину хрусталя из горки, швыряя его на кафельный пол. Сама сидела на полу среди осколков, уже совершенно спокойная. Но холодная, как лед. Я хотел «скорую», потому что подумал, что у нее давление низкое, ей плохо. Но она не разрешила. Ба, я даже в один момент подумал, что передо мной не мать, а ее сестра-близнец. Ты, случайно, не родила еще одну девочку, а? – попытался пошутить Матвей, но Елена Родионовна остановила его жестом. – Ладно… в общем, я понял, что у нее случился такой выброс негатива из-за отца, наверное. Отвел ее в спальню, убрался. Сидел дома до вечера.

– Отцу рассказал?

– Мы с Никой решили не говорить, – Матвей кивнул на сестру. – Она уговорила. Потому что тот сразу же упек бы ее в психушку.

– Что за глупость! Ну кому-то из взрослых вы сказали? У вас дед и бабка – врачи!

– Исход такой же был бы – психбольница. Дед давно уже говорит, что у нее проблемы… с адекватным восприятием действительности.

– Короче, дед считает, что у нее шиза. В лучшем случае, шизоидный тип личности, – уточнила Вероника.

– А бабушка?

– Баб Лара уверена, что ты, бабуль, свою дочь мало порола в детстве, – хихикнула Вероника и тут же получила легкий подзатыльник от брата. – А мне вот шиза не грозит, меня братец избивает в педагогических целях! – сделала «несчастное» лицо Ника.

– Сколько раз еще были такие вспышки агрессии у мамы, Мотя? Кто-нибудь из вас присутствовал при этом?

– Я однажды проспал утром, мать не знала, что я дома. Проснулся от какого-то звериного воя, испугался, но первой мыслью была, что соседка Татьяна собаку завела. Вышел из комнаты, а мать посреди коридора на ковровой дорожке сидит и выдергивает из нее нитки. И этот звук она издавала, не собака. Меня увидела, но мне кажется, не поняла, что это я. Вот тогда мне стало страшно. Я принес ей воды, она стакан оттолкнула, встала совершенно спокойно и сообщила, что специально портила дорожку, чтобы отец разорился на новую. Так и сказала – разорился. Если бы не ее взгляд, как у нашкодившего щенка, я бы поверил. Дорожке этой лет сорок, не меньше, давно пора на помойку. Это случилось прямо перед нашим отъездом сюда.

– И вы опять ничего не сказали отцу? А с ней ты, Мотя, не пытался говорить? Не все же время она такая?

– Говорил. Она просила никому не рассказывать, особенно тебе. Сказала, что стресс у нее, сейчас пьет какие-то препараты. Что, мол, мы вернемся к сентябрю, она уже будет в порядке. Если бы Ника не болтала много…

– Я давно предупреждала, что бабуле нужно рассказать. Это – ее дочь! Ты правда мало ее порола?

– Юлию никто никогда не наказывал. Ни за что. Похоже, в этом-то и беда, детки. Так что, опять звонила соседка?

– Да, мать бушует. Звон разбитого стекла и вопли…

– Как же отец не заметил, что посуды стало меньше?

– А он, думаешь, хоть что-то замечает? – усмехнулась Ника. – Папан нас с Мотей видит раз в месяц, в свой единственный выходной. У него – работа… Короче, бабуль, я считаю, мать просто бесится, что она для него стала совершенно непривлекательна как женщина.

– Такое происходит у многих супружеских пар.

– Ну да. В таких случаях муж заводит любовницу. А бывает, что и жена идет налево. Но это не про нашу маму…

– Я не стал бы этого утверждать, – неожиданно мрачно перебил сестру Матвей. – Я видел ее в кафе с каким-то левым мужиком. Правда, через стекло толком его не рассмотрел. Но не русский он точно.

– Ты мне не рассказывал! Что они делали? Было похоже, что у них свидание? Целовались? – набросилась Вероника на брата.

– Ничего они не делали! Может, просто деловая встреча. – Было видно, что Матвей уже пожалел о сказанном.

– У мамы? Деловая? С кем? С кондитером или сантехником? Она ни дня не работала, какие дела? – небрежно бросила Ника.

Елена Родионовна молча слушала перепалку внуков, но мыслями была далеко в прошлом. Вот пятилетняя Юля держит в руках клок бабушкиных волос – отрезала, пока та спала. Борский заливается смехом – вот шкода! А нужно бы выпороть! Третий класс – мать одноклассника показывает им с Игорем разорванную рубашку сына: Юля порвала ее, с силой рванув за рукав. А на предплечье мальчика – кровавый след от ее ногтей.

– За что? – спрашивает Игорь дочь.

– Он не подарил мне заграничную ручку! – зло отвечает Юля.

Борский, пожав плечами (мол, какая ерунда, жалко, что ли, было?), уходит. Дочь с вызовом смотрит на мать одноклассника. А Елена Родионовна выдавливает из себя повинное «простите». И Юля вновь остается безнаказанной.

Перед выпускным досталось портнихе: не так пошито платье, оно, скомканное, летит в женщину. Та уходит в слезах. Перед свадьбой – истерика, почему свадьба намечается такой… нищей. Они с Борским влезают в займы, только бы доставить дочери удовольствие. И подобное можно вспоминать еще долго.

«Мрак. Правду говорят, сапожник без сапог, это обо мне. Педагог я хренов, дочь избаловала, а чужих детей в строгости воспитывала. Знаю, меня называли в гимназии "Мадам Хлыст". Юлька окончила школу на трояки и слабые четверки, да и то только благодаря Полинке. Зато у меня в гимназии в каждом выпуске по золотому медалисту. Гордись, Борская!» – с горечью думала Елена Родионовна.

– Ну вот что, внуки. Заказывайте и мне билет на ваш рейс. Я лечу в Москву с вами! – решила она.

* * *

Пока ехали, Кира Владимировна вспомнила, что в ее холодильнике для голодного мужчины нет ничего. Леонид у Елены съел пару оладьев и с жадностью выпил две кружки чая. Попросил бы и третью, но тут Елена их покинула, а Кира на чужих кухнях хозяйничать не любила.

– Леня, продуктов в доме почти нет. Зайдем в магазин?

– Кирочка, давай закажем доставку на дом. Это же проще.

– Ах, ну да… – согласилась она и подумала, что без мужа об этой услуге и не вспоминает.

Дома они сделали заказ, Леонид разобрал дорожную сумку, но Кира Владимировна все еще чувствовала, как он неспокоен – все-таки до конца вопрос, как они будут сосуществовать – вместе или порознь, решен не был. Кира Владимировна менять страну проживания не хотела, но и настаивать на окончательном переезде к ней мужа права пока не имела. Конфликта его с Полиной, скорее всего, избежать не удастся, и дома будет ад.

Вспомнив о дочери, Кира Владимировна вспомнила и о погибшем Филиппе Лафаре. Но и на этот раз никакого горя по поводу потери зятя не ощутила, только досаду – и при жизни тот доставил немало неприятностей Полине, так еще и умереть не смог без криминала. Теперь вот дочь чуть ли не обвиняется в убийстве.

Кире Владимировне очень хотелось позвонить ей, но она опасалась услышать недовольство в голосе дочери – мол, не лезь, мама, разберусь, позвоню сама. Иного ответа на свои вопросы и не ждала. Поэтому, подавив желание набрать ее номер, она решила, что позже поговорит с Еленой, чтобы та расспросила Юлю.

Леонид уже встал к плите, доверив Кире лишь чистку овощей. Они говорили о Верочке, о ее муже и о родительской квартире в Минске (при этом муж живописал красивый вид из окна, лучший в стране ботанический сад, до которого рукой подать, и очень приличных сердечных соседей). Она слушала, изредка задавая вопросы, исключительно для того, чтобы не обидеть Леонида невниманием, и понимала, что никогда, совсем никогда не уедет из своего родного города. И не потому, что такая уж патриотка, а из-за страха оставить что имеет. Стены, в которых прожита жизнь, уголок на кухне – исповедальню для Елены Борской, да и саму подругу. А еще крохотный сквер через дорогу, песчаный пляж вдоль реки, недавно отремонтированную набережную, городской парк с вековыми дубами… можно было бы перечислять дальше, но как сказать Леониду? Вместе им быть только здесь, это ведь и его город, он здесь родился!

– Ты меня не слушаешь, Кирочка. Ладно, давай пока оставим тему переезда, вижу, не ко времени я затеял этот разговор.

– Прости, Леня.

– Не извиняйся, ты права. Мне показалось там, у Елены, что ты хотела обсудить что-то без нее?

– Да… Я никогда тебя не спрашивала, но как и когда ты подружился с Борским?

– Это совсем просто, Кирочка, он учился с Виктором в одной группе. Я часто бывал с братом у Игоря в общежитии. Честно говоря, по просьбе мамы присматривал за Витей. Но вот в тот день, на даче, меня не было… – Леонид повернулся к ней.

– Леня! Мы договорились не касаться… смотри, у тебя картошка сгорит! – отвлекла она его.

– Хорошо-хорошо. Почему ты спросила о нем?

– То, что Борский – убийца, мы обсуждать не станем. Скажи, он изменял Елене?

– С женщиной?! То есть, конечно… зачем тебе это? – на какое-то время растерялся муж, насторожив этим Киру Владимировну. – Впрочем, сейчас смысла скрывать уже нет. Да, я знаю об одном адюльтере точно. Но отношения были непродолжительными, так как и он, и эта женщина были не свободны.

– Он любил ее? Доверял? А когда они встречались? – взволновалась Кира Владимировна, почувствовав, что ее догадки могут оказаться верными.

– Где-то в девяностых… – задумался Леонид. – Не скажу, когда роман начался, но расстались они зимой девяносто четвертого, перед Новым годом.

– Это точно?

– Точнее некуда, Кирочка, потому что я очень хорошо знал его любовницу. Это – бывшая сокурсница Игоря, которая после окончания университета удачно по тем временам вышла замуж.

– Почему они расстались?

– Потому что Ольга с мужем в конце декабря девяносто четвертого эмигрировали в Германию. Но почему ты расспрашиваешь? Или… ты думаешь, ценности Игорь отдал Ольге?! Нет… зачем? Хотя он безумно ее любил со студенческой скамьи… невероятно…

– Согласись, что это объясняет исчезновение фамильных ценностей Вальтеров. Борский не отдал их моему мужу, но облагодетельствовал любовницу. Логично? – усмехнулась Кира Владимировна.

– Да, конечно… Хотя и глупо с его стороны. Наверняка Ольга с мужем увезли украшения с собой. Или, что вероятнее, продали здесь. Только теперь об этом не узнать. Ольга, конечно, будет молчать.

– Я правильно понимаю, что ты с ней можешь связаться? Как?

– Очень просто, у нее открытый профиль в «Одноклассниках», я у нее в друзьях. Кирочка, ты уверена, что нужно ворошить эту историю? Ничего доказать будет невозможно. Тогда зачем?

– Ты прав, Леня, незачем. Считай, ты просто удовлетворил мое любопытство. Как там наша картошечка? Готова?

– Накрывай на стол, любимая, – улыбнулся Леонид.

Кира Владимировна кивнула и подумала, что вновь у нее от подруги появилась тайна – докладывать ей о давних похождениях Борского она не собиралась.

Глава 22

Отпустив Лафаров, Казаринов уходить из лобби не спешил. Подозрение, что мать и сын разыграли перед ним тщательно отрепетированный спектакль, переросло в уверенность. Пожалуй, лишь один момент не был ими согласован – Арман действительно не был в курсе, что развод Филиппа и Полины отложен. Пусть на время и по причине, которую озвучила Казаринову Полина – спешное решение об эмиграции.

Странно выглядело лишь одно обстоятельство: если Филипп решился на такой шаг из-за любовницы, то почему именно сейчас? Ведь встречаются они уже много лет. По крайней мере, как понял Саша – три года точно.

Знает ли мать истинную причину желания эмигрировать Филиппа или тот лишь поставил ее в известность, что собирается это сделать? Саша понимал, что честного ответа мадам Лафар на этот вопрос вряд ли стоит ожидать: если повод серьезный (например, если предположить получение еще какого-то значительного наследства от русского предка, умершего не так давно), то она эту тему будет всячески обходить.

И эту, почти фантастическую, версию нужно как-то проверить. Чтобы потом не думалось.

«Полина должна бы знать историю рода Лафаров, а как иначе? Почти двадцать лет в браке!» – подумал Саша и тут же позвонил ей на мобильный.

Полина на его просьбу спуститься в холл ответила согласием.

Уже через несколько минут он увидел, как к нему идут двое: она сама и ее дочь. Еще раз отметив их поразительное сходство, он жестом пригласил их присесть на диван напротив.

– Вы допрашивали Армана и бабушку? Я видела вас, когда вы к ним шли. Ну и как вам общение с Луизой? – насмешливо спросила Соланж. – Я вам тоже нужна или только мама? Мне остаться?

– Соланж, прекрати, – одернула дочь Полина. – Александр, о чем ты хотел поговорить?

– Как раз о вашей свекрови, – ответил Казаринов и посмотрел на смутившуюся девушку. – Соланж, бабушка твоя очень осторожна в словах. Спасибо, что ты рассказала о встрече с дядей. Эта история с картиной еще требует проверки, – спокойно отреагировал Казаринов на ее насмешливый тон. – Если ты останешься, лишней не будешь. У меня к вам обеим один вопрос – что вам известно о жизни родителей мужа?

– А что в ней такого интересного для следствия? – удивилась Полина. – Отец и мать Филиппа и Армана Луиза Бонье и Серж Лафар оба из потомственных виноградарей, выросли в своих поместьях в Провансе. Поженились в зрелом возрасте, Луизе было уже тридцать, когда она родила первого сына. Года не прошло, как муж увлекся другой женщиной и оставил жену с младенцем.

– Они развелись?

– Официально – нет. Но Луиза с ребенком вернулась к матери, ее отец к тому времени уже умер. А через два года муж приехал за ней, семья вновь перебралась в поместье Лафаров. Потом родился Арман. А еще через год отец мальчиков умер. По завещанию поместье с виноградниками отошло старшему сыну Филиппу. Насколько знаю, там до его совершеннолетия был управляющий, который почти разорил прибыльный бизнес. Луиза с детьми вскоре вновь уехала в поместье Бонье к больной матери…

– Дедушка не умер, он покончил с собой, – перебила Соланж. – Застрелился.

– Господи, ну с чего ты это взяла? – с удивлением посмотрела на дочь Полина.

– Мне рассказал папа. А ему – дядя Николя. И это правда. Дед не смог жить с Луизой, потому что любил ту женщину.

– Почему же тогда он просто не ушел к ней? Как сделал раньше? – пожала плечами Полина.

– Потому что вот она как раз и умерла от какой-то болезни. Он так ее любил, что не смог забыть и решил последовать за ней. Он страдал без нее на земле. Мама, ты не веришь в такую любовь? А она существует! – с вызовом произнесла Соланж.

– Луиза больше не выходила замуж? – прервал перепалку Полины с дочерью Казаринов.

«Это она намекает на то, что мать любить не умеет? То есть не любила мужа, не сожалеет о его смерти, потому что не рыдает в голос?» – подумал Саша.

– Кому она была нужна? – презрительно бросила Соланж.

– Луиза сосредоточилась на воспитании детей. Думаю, она была хорошей матерью, – не обратила внимания на реплику дочери Полина. – К тому же она взяла на себя управление поместьем. И до сих успешно справляется с этим, несмотря на возраст. Саша, что еще тебя интересует?

– Родители Луизы. Все, что знаешь.

– В общем-то ничего. Только то, что отец Луизы, кажется, русский. Наверное, из эмигрантов. После революции много наших соотечественников уехали именно во Францию…

– Все не так! – вновь перебила Соланж. – Папа рассказывал мне о том, как русский прадед попал в Европу. Это случилось во время войны с Гитлером. Прадед был взят в плен на территории Советского Союза, его отправили в лагерь, где нацисты ставили опыты на людях. После победы над немцами прадед не стал возвращаться в Советский Союз. Он женился на француженке и взял ее фамилию Бонье. У них родились Николя и Луиза. Дядя Николя никогда не женился, детей у него нет. А Луиза родила папу и Армана.

– Невероятная история, просто роман, – с сомнением прокомментировала Полина.

Казаринов, в общем, был с ней согласен.

– Ты не знаешь, откуда у Николя Бонье картина голландского художника, которую вы обсуждали с Арманом?

– От его русского отца. Вы думаете, папу убили из-за этой картины? Арман сказал, что один коллекционер из Санкт-Петербурга хочет купить ее за семьдесят тысяч евро. Арман предложил оформить договор с ним, но я решила поговорить сначала с папой.

– Почему не согласилась сразу?

– Честно? Не поняла, почему он попросил не обсуждать сделку с мамой. Я очень не люблю, когда вокруг меня плетут интриги, думая, что я недостаточно взрослая, чтобы это понять.

– И в чем же суть интриги, как ты считаешь? Что ты хотела узнать у отца?

– Папа наверняка знал настоящую цену картины. Вполне допускаю, что Арман пытался меня обмануть, чтобы получить комиссионные больше. Значительно больше.

– Полина, а ты что думаешь?

– Я даже не сомневаюсь в этом! – презрительно усмехнулась та, а Казаринов еще раз с удовольствием отметил, что вряд ли женщина питает к брату мужа хоть какие-то добрые чувства. Даже если знает, что тот в нее влюблен.

– Соланж, ты в курсе, что Арман сначала пытался предложить сделку твоему отцу?

– Да, конечно. Но папа отказал. Потому что это – мое наследство. И я думаю, что тот, кто убил его, украл у него картину! Но это не Арман, потому что в это время он был со мной в клубе. А потом я спала в номере… а он уехал… когда? Неужели улетел в Москву? Чтобы убить папу? А меня напоил специально? Ничего не понимаю!

– Успокойся, Соланж, он вызвал такси из отеля в аэропорт только в девять вечера и никак не успел бы долететь в Москву к моменту, когда убили твоего отца.

– Тогда кто его убил?

– Пока не знаю. Кому еще, кроме Армана, была бы выгодна продажа картины? Полина, как думаешь?

– Его матери. Секрета нет, что у нее хватает средств, чтобы содержать поместье. Арман ей в этом не помощник, а Филипп с некоторых пор совсем потерял интерес к виноделию. И к тому же у него долги. Я теперь понимаю, почему он торопился передать тебе картину, Соланж. Какие бы у нас с ним ни были отношения, тебя он очень любил. Если картина была уже здесь, то вполне логично предположить, что цель поездки – забрать ее у того, кому она была отдана на хранение, и сделать тебе дарственную. Я, признаться, не очень поверила, когда еще в самолете он намекнул, что у него есть одна, но очень ценная вещь. Оказалось, действительно… Одного не понимаю, кому же он так сильно доверял, что оставил полотно стоимостью пусть даже и семьдесят тысяч евро? Или больше. Кто этот человек?

– Вероятнее всего, та самая любовница, встречу с которой он ждал и которой дарил дорогие подарки. Предположительно, она какое-то время работала горничной в отеле. В нарушение всех правил, из-за нехватки персонала, ее взяли на испытательный срок без оформления. Судя по всему, работая, внешность она меняла, как выглядит на самом деле, никому не известно.

– И где она сейчас? – спросила Соланж.

– Накануне убийства не вышла в смену. На сегодня ее местонахождение не определено.

– Но она должна была засветиться на камерах видеонаблюдения? Они тут на каждом шагу! А любовница?

– Сейчас я вам покажу несколько записей, возможно…

– Давай же, Саша! – нетерпеливо перебила Полина, заработав удивленный взгляд дочери.

Казаринов открыл видео на телефоне. Он накануне сам пытался разобраться, что его насторожило при просмотре сотен кадров… Нужен был свежий взгляд.

– Любовницу Лафара удалось вычислить по трем эпизодам, – пояснил он. – За последние полгода Филипп был в России три раза, не считая последнего. И всегда останавливался в номере триста тринадцать. Смотрите, четырнадцатого апреля некая женщина в пальто заходит в номер, в руках пакет… Лица не видно, – остановил кадр Казаринов. – В номере она находилась больше двух часов. Смотрим дальше… вышла и направляется к выходу на лестничную площадку.

– Как специально прячет лицо! – воскликнула Соланж.

– Так и есть. Смотрим дальше. Двадцатое мая, какая-то женщина заходит и выходит в плаще с капюшоном. Время пребывания в номере – два с половиной часа. Самое интересное третье видео от второго июля. Вот… Она же в платье горничной. Если, конечно, это одна и та же женщина. Лица не видно, как вы заметили, ни в одном кадре. Оно закрыто либо волосами, либо капюшоном.

– Зато ноги кривые у всех трех! И рост, кажется, одинаковый. Я уверена, тетка везде одна и та же, – вставила Соланж.

– Соглашусь. А на этом видео – горничная, которая недолго работала. Николаенко Наталья Петровна, – Казаринов запустил еще один ролик.

– Все та же женщина? – спросила Полина.

– Не уверен. Во-первых, второго июля Николаенко работала еще в Крыму. Во-вторых, у пропавшей горничной, по описанию коллег, волосы были рыжими, стрижка другая. И в-третьих, эту женщину в платье горничной, которая заходит в номер к твоему мужу, не признал никто из персонала, – Казаринов сделал паузу.

Вот поэтому он и хотел показать любовницу мужа Полине, что показалось ему, что есть какое-то едва уловимое сходство между ней и этой горничной, проработавшей всего неделю. Но сколько ни силился понять, чем они похожи, так и не смог. В конце концов решил, что в общем эти две особы просто такой усредненный вариант обычной тетки средних лет.

– Конечно, это одна и та же женщина! Просто она нацепила рыжий парик. Ну как вы не видите?! Фигуры одинаковые! Да, мам? Смотри, ноги кривые от колен, щиколотка широкая, как будто и нет ее. Верните, пожалуйста, еще видео, снятое в мае… вот… смотрите, те же ноги, и спина широкая, талия почти отсутствует… ну и любовницу папочка нашел! Ужас… жаль, лица нигде не видно!

– Возможно, ты права, – осторожно согласился Казаринов, вопросительно глядя на Полину.

Та кивнула.

– Есть еще один момент. Никто из охраны на входе отеля любовницу Лафара ни разу не видел. Не опознали женщину и ни в одной из смен портье. Им всем показывали все три видео, как и вам.

– Как так?! Она мимо них невидимкой проскальзывала?

– Мои сотрудники сейчас опрашивают по второму кругу весь персонал. Единственный способ попасть в отель, минуя охрану – через технические двери, которые ведут во внутренний двор. Они все заперты на универсальный ключ. Значит, кто-то из работников открывал одну из дверей, чтобы впустить гостью. Или же она каким-то образом завладела таким ключом.

– Двери под камерами? – спросила Соланж.

«Умная девочка», – отметил про себя Саша.

– Две камеры, как оказалось, давно не работают. Одна – над котельной. Вторая – над черным ходом кухни ресторана на первом этаже.

– Так именно персонал кухни и работников котельной нужно опросить в первую очередь! – с азартом воскликнула Соланж.

– Работаем, – ответил Казаринов. «Очень умная дочь у Полины», – отметил он еще раз и улыбнулся. – Не буду вас больше задерживать. Спасибо за помощь.

– Когда мы сможем уехать домой? – спросила Полина.

– Мама! Это же ясно – когда месье Казаринов арестует убийцу папы, так?

– Да, – коротко ответил ей Александр.

* * *

Полина позвонила матери и, рассказав все новости, неожиданно испытала облегчение. Такая откровенность была ей не свойственна, она чаще всего звонила лишь затем, чтобы та ей оппонировала, то есть возражала, делала замечания и высказывала недовольство. Она провоцировала ее порой весьма грубо, не выбирая выражений и оправдывая себя тем, что нет между ними доверия и теплых отношений с раннего ее, Полины, детства. Поэтому и говорит она с ней как с чужой.

Полина мать простить до сих пор не могла. Да и не пыталась. Она и себя простить никак не могла за то, что не прощала мать. Вот такая мешанина из любви, обиды, а порой и ненависти к женщине, которая дала ей жизнь, царила в ее голове. И в сердце тоже, потому что этот предательский орган нет-нет да и выкидывал фортели: замирал, сбивал ритм, запирал дыхание в тиски, и становилось больно от жгучих слез, подкатывающих откуда-то изнутри к глазам. Полина знала, откуда берет начало тот поток влаги, который в последнее время вырывался наружу – из сердца. Или из души, которая у нее, как оказалось, есть. И эта предательница тоже начинает ныть, болеть и требовать от нее каких-то действий.

Вот и сейчас она, поговорив с матерью, словно скинула на нее все напряжение последних дней, а через минуту вдруг ее саму как накрыло! И тон свой недовольный вспомнила, каким общалась, и то, что обвинила в открытую, что та за Соланж не уследила (за этой здоровой девицей со своим мнением и завышенной самооценкой! Уследишь тут!).

Мать промолчала, только пауза затянулась, нарушила ее сама Полина, продолжая трещать о своем. И только сейчас вспомнила, что у матери два приступа подряд были, а та ей ни словом! И вообще о себе – ни одного звука! И последними фразами ее были:

– Не переживай, Полиночка, успокойся. Все поправимо.

– Ага! Кроме смерти моего мужа! – со злым сарказмом выдала Полина и отключилась от связи.

Теперь сидит, льет слезы непонятно по кому, пока ее дочь в душе плещется. Что мешает снова позвонить матери? Попросить прощения… Но что-то же мешает!

Полина услышала, как щелкнула задвижка на двери туалетной комнаты. Сейчас выйдет Соланж, а она с мокрыми глазами.

– Мам… ты что, плакала? Из-за папы, да?

Полина кивнула и залюбовалась дочерью: в коротком шелковом халатике с чалмой из махрового полотенца на голове, тонкая в талии, с длинными красивыми ножками, Соланж выглядела восхитительно. Вот она резким движением сдернула полотенце с волос, и те рыжими кудрями упали на личико, розовое от горячей воды. Дочь ловко собрала волосы в хвост, затем поправила задравшийся халатик и, сделав легкий поворот, аккуратно опустилась в кресло. Каждое движение было грациозным, ни одного лишнего, хаотичного, словно дочь станцевала некий танец, у которого был свой смысл.

– Мама, я тебя понимаю, я бы тоже переживала, даже если бы не любила мужа. Все же он – отец твоего ребенка. Хороший отец, ты же не станешь отрицать?

– Не стану, Сола. Все так, – улыбнулась Полина и вдруг подумала, что о своем биологическом отце не знает ничего. Будто его и не было!

– Что ты думаешь о майоре Казаринове, мама? Как думаешь, он найдет убийцу?

– Я не знаю его как профессионала. Наверное, найдет, Юля считает, что ее муж – опытный следователь, – ответила Полина.

– А как мужчина Александр Викторович тебе нравится?

– Что за вопрос, Сола? Почему я должна видеть в нем… мужчину?

– Потому что он смотрит на тебя не как на подругу жены! И не как на жену жертвы!

– Какие глупости в твоей голове! Какая разница, как на меня смотрит следователь Казаринов?

– Матвей поделился, что у них в семье полный le chaos. Отец не любит мать. Та бесится…

– В каком смысле?! – испугалась вдруг Полина.

– В прямом. Тарелки бьет со злости. Только он просил никому не рассказывать, вот я дура! Ты же не расскажешь Казаринову?

– А он не знает?! И часто с ней… такие истерики?

– Ну… было несколько раз. Мам, ты что так переживаешь? Из-за подруги? Или из-за Александра?

– Ты не понимаешь…

– Объясни, я не маленькая.

– В детстве Юля часто, как говорят, билась в истерике. Однажды ей даже вызывали «скорую помощь». Это случилось при мне, и виновата была я. Мы занимались математикой, в какой-то момент я не выдержала ее тупости, ну и высказала ей все. Что с ней стало, не описать! Юля разбила все, что можно было разбить в ее комнате. Порвала учебник, сломала пополам ручку. На шум прибежала ее бабушка, больше никого из взрослых дома не было. Мы вдвоем ее кое-как удерживали до приезда «скорой». Ей сделали укол, она успокоилась и заснула.

– Ее не госпитализировали?

– Нет, бабушка написала отказ. Я помню, что она сказала врачу – мол, избаловала девочку, простите, виновата. То есть всю вину взяла на себя. И я очень хорошо запомнила, что ответил на это врач: «Смотрите, такая истерика может повториться в любой момент. Вы отдаете себе отчет, чем это чревато? По крайней мере, покажите ее психоневрологу». Мне после ухода доктора попало от Юлиной бабушки.

– За что?!

– За то, что правду сказала, что та непроходимая тупица.

– И ты думаешь, что сейчас с ней что-то подобное происходит?

– Да. И это меня пугает. Ладно, Сола, не наш вопрос, пусть муж разбирается.

– Так ему-то Матвей и не хочет говорить…

– Почему?

– Он считает, что отец не станет с ней возиться, просто разведется. А ему мать жалко. Я же считаю, что ничего страшного в таких истериках нет, человек просто так снимает стресс, даже психологи рекомендуют «выпустить пар». Может быть, ей так легче справиться с нелюбовью мужа?

– Не знаю, Сола! Все возможно! – уже с раздражением ответила Полина.

Действительно, почему она должна думать об отношениях в семье Казариновых, когда у нее самой в жизни сплошной… le chaos?

Конечно, она заметила, как смотрит на нее Казаринов. То самое выражение – «не может оторвать глаз», подходит на все сто процентов. Но стоит ей только ответить ему открыто, Саша сразу отворачивается. С досадой, которую не может скрыть. А потом заметно злится на себя. Или на нее? За что только? Эти детские игры в гляделки надоели ей до чертиков. Да, к нему тянет, она ему готова довериться, но как… другу? Потому что уверена, что реальную помощь на сегодняшний день она может получить только от него. Обычно со своими проблемами Полина справляется сама, но сейчас настолько растерялась, что захотелось «под крыло». А рядом только он, Казаринов. Муж давней подруги. Кто ей, Полине, сейчас Юлька? Ревнивая жена все того же Казаринова. Который даже не скрывает от жены, что та ему безразлична. Или даже более чем?

Будь Полина в майора влюблена… а она влюблена? Нет, конечно. А в мыслях Казаринов присутствует постоянно потому, что в жизни ее вот такой le chaos. И она для себя решила, что разгрести его может только он. А сама Полина вдруг стала слабой – и способна только ждать.

– Сола, не хочешь прогуляться по вечерней Москве? – предложила она дочери, тем самым окончательно прерывая неприятный ей разговор.

– Мама, я есть хочу. Мы не обедали, – напомнила Соланж.

Глава 23

Казаринов в лобби ждал Трушина с новостями, тот только что сообщил, что нашел ценного свидетеля. И тот через полчаса максимум прибудет в отель, несмотря на то, что у него выходной. Голос Трушина звучал довольно, прямо-таки даже весело, из чего Саша сделал вывод, что наверняка теперь дело сдвинется, пусть не с мертвой точки, так с затянувшегося многоточия.

Так долго личность убийцы Казаринов не устанавливал никогда. Да еще и все версии он считал шаткими, с энным количеством белых пятен. Самая правдоподобная: убийца точно – женщина (это уже доказано), на девяносто девять процентов – любовница, с которой у Филиппа Лафара было назначено свидание. Да, рискованное, в отсутствие жены. Боялись ли любовники, что Полина их застанет? Скорее всего – нет. Да, мол, конфуз, но брак-то Лафаров получается фиктивный, развод приостановлен по согласию сторон. Причины у каждого свои. Филипп вознамерился стать россиянином (по мнению всех, кто его знал, желание более чем странное), Полина же заботилась о будущем дочери.

«А вот здесь поподробнее, майор! – мысленно обратился Казаринов сам к себе. – Сначала Лафару достается в наследство коллекция картин, среди которых одна – очень ценная, стоимостью приблизительно около сотни тысяч евро. Картин, кроме этого шедевра, у него уже нет. Но Полина об этом не знает! Она ведется на обещание бывшего мужа отписать всю коллекцию Соланж и едет во Францию. Документы о разводе временно (так думает Полина) изымаются у юриста, ведущего дела Лафаров. Кстати, нужно бы узнать, тот ли это поверенный, что занимается делами и Луизы Бонье-Лафар. Если да, то мадам в курсе любого телодвижения старшего сына. Поскольку Филипп не так уж и любим ею, а любимец дядюшкой Бонье обделен, у нее могли появиться свои виды на это дорогущее полотно. Завладеть им нереально, но поиметь комиссионные от продажи – вполне. Вместе с Арманом они решаются на авантюру. Вот тут есть одна деталь – покупатель. В какой момент тот возник и почему о нем ничего не знал Филипп, пока с вопросом продажи к нему не подъехал младший брат?

Конечно же у Филиппа были другие планы, он действительно решил передать картину любимой дочери. О чем сообщает Полине только в самолете (кстати, почему не дома в Париже?), но упоминает он о ценной вещи, не уточняя, что это за вещь (тоже вопрос – зачем скрыл? Один из вариантов ответа – не был уверен, что так дорого стоящую вещь ему вернет тот, кому он отдал ее на хранение. И кто же этот хранитель?). Арман, узнав (каким образом?), что брат картину уже вывез в Россию, вылетает сюда якобы для продажи некоторых экземпляров марок из своей коллекции. Как сказал Арман – одно другому не мешает? Пусть так. Зачем летит?.. а затем, что есть у него предположение, у кого картина может быть! И он уверен, что это не Соланж. А кто? Любовница его брата, которую он знает или видел, или вообще в курсе, кто она и каким образом ее нашел Филипп.

Почему нет? Арман прилетает в Россию, чтобы встретиться с этой женщиной и предложить сделку ей. Возможно? Очень даже. Но та отказывается участвовать в воровстве у любовника полотна (он и так ее щедро одаривает) или делает круглые глаза – мол, знать не знаю, что за картина такая, отстань…те, месье хороший. Скорее – второе. Особенно если шедевр у нее, а она была не в курсе, что это – шедевр, любовник об этом не доложил. Но теперь она задумывается, а чего вдруг так волнуется его братец? Из-за этой-то мазни? Поняв, что картина стоит хороших бабок, сама решает найти покупателя. Но тут Филипп сообщает, что такого-то числа такого-то месяца прилетает в Россию с женой и жаждет встречи с любовницей. Скорее всего, делится и планами одарить дочь. Женщина понимает, что единственный шанс избавиться от немолодого любовника (скорее всего, ей от этих встреч радости мало) и поиметь картину – убить его, подставив Полину. Она устраивается горничной, изменив внешность.

Вот здесь есть два слабых места. Первое – зачем Филиппу делиться с любовницей подробностями о своих семейных делах, если их связывают только редкие встречи для любовных утех? По сути, женщина для Лафара – дорого оплачиваемая им проститутка. Не жениться же он на ней собрался! И второе – а сам ли Филипп рассказал ей о том, что собирается в Россию? Если не сам, то кто? Вероятнее всего – братец Арман, который с ней знаком. А информацию о планах брата ему поставляет матушка, узнавая подробности от их семейного адвоката.

Логично? Да. И все вот эти вопросы может прояснить мне один человек – Арман Лафар», – подытожил свои умозаключения Александр.

Больше ни о чем он подумать не успел, так как напротив него на узкий диванчик уже уселся Трушин.

– Ну, я тебе скажу, не отель, а серпентарий. Причем змеюки обоих полов – и мужики и бабы, – начал он. – Сдадут друг друга за стаканчик мороженого, причем тыча пальцем в сородича и шипя при этом.

– Поэтично. А короче и конкретнее?

– Нашел я того, кто впускал любовницу француза через черный вход ресторана. Там камера не пашет, ты в курсе? Ах, ну да… Добрый самаритянин – поваренок. Зовется Виталий Трофимов, скользкий, как… А короче – платил ему Лафар в рублях на карту Сбера. Щедро платил, поэтому паренек и молчал, пока ему доходчиво не объяснили, что пойдет соучастником убийцы. Вот тут и поплыл. Схема такая. Звонила сама женщина за день или, бывало, за несколько часов до свидания. Говорила точное время, он выходил «покурить», а заходили они вдвоем.

– Так он может ее опознать? На фоторобот в отдел его отправил?

– А вот тут фигня какая-то. Всего за этот год парень проводил любовницу к Лафару те три раза, которые нам известны. И парень утверждает, что внешность ее была каждый раз другая. До такой степени, что он обалдевал, когда открывал дверь – бац, и новая баба. Если бы не голос, так бы и думал, что это проститутки меняются.

– Так вот просто по голосу определял? – с сомнением покачал головой Казаринов.

– У парня слух абсолютный, в анамнезе музыкальное училище и курс консерватории по классу скрипка, а потом – МГИМО, во как. История банальная: семья профессорская, сыночка музыке обучали, языкам и политесу. Готовили в дипломаты. Ну, в скрипачи на худой конец, если вдруг не поступит. Тот поначалу из-под контроля не высовывался, но вырос мозгами и взбрыкнул. И назло родакам переметнулся из МГИМО в кулинарный колледж. Окончил, да на отлично, по рекомендации препода попал сразу в ресторан при отеле младшим поваренком. Доволен, как удав. Место терять не хочет, поэтому сотрудничать готов на все сто.

– Продолжай.

– Так вот, схема. Он выводил дамочку «кухаркиными тропами» к лестнице, ведущей на этажи с гостевыми номерами.

– Что за тропы такие?

– Да по техническим коридорам, без путеводителя не пройти, чисто катакомбы. А дальше дамочка двигалась сама. Кстати, он сказал, что она не из штата.

– То есть?!

– Ну… штатные тут свои, прикормленные, сутенер у них один, проверенный, девки тоже со справками, что непонятного? А эта не из этих. Да и старовата для профессии.

– Телефон, с которого звонила парню, пробили?

– О, да… сим-карта зарегистрирована на Бородина Станислава Иосифовича, тысяча девятьсот двадцать пятого года рождения, – заглянул в записи Трушин и замолчал.

– Какого?!

– Да, старичку под сотню лет, да и нет его в живых уже два года как. Звонил я его сыну. Похоронен дедок с почестями как ветеран, герой войны, орденоносец. По словам сына, паспорт утерян в поликлинике несколько лет назад.

– Какой оператор?

– МТС. Думаю, без толку туда обращаться. Ну, пришла внучка или дочка, мол, дедуля или папуля старенький, продайте симку по его паспорту. А им по барабану, продали, че нет-то? Если еще сверху денежек насыпали, а может, так, с сочувствием. Жалостливая у нас молодежь.

– Почему молодежь? – машинально спросил Казаринов, отметив про себя, что дамочка эта, любовница Лафара, уж очень продуманная.

– А ты не замечал, что в салонах связи одни девочки и мальчики в консультантах? Не к станку же им идти, когда образования нет и учиться лень. А там – в костюмчиках, чистенькие, на шейках у девочек галстучки фирменные или косыночки завязаны. Красота. И работа не пыльная, это тебе не за убийцами гоняться, – с нотками зависти произнес Трушин.

– Так иди, пополни ряды…

– Э, нет… я учился, да по призванию! Школа милиции, академия МВД, зря, что ли? Ладно. Короче, письменные показания Виталя дал, всячески содействовать обещался.

– Это каким же образом?

– Горничная со второго этажа, Кристина Шарапова – его девушка. Она со своими там посплетничает, может, узнает что новое про ту горничную, что сбежала. Например, в душе они купаются не в одежде. Шрамы, родинки… могли и заметить. Нам-то не скажут, а друг дружке – запросто.

– Годится. Молодец.

– Это не я. Идея Виталика. Может, возьмем во внештатные? – ухмыльнулся Трушин. – Хотя нет, типок такой, что взятки брать будет.

– Не отвлекайся. Что еще?

– Да и все, пожалуй. Пойду к нему еще загляну, он к Кристе своей должен был сбегать, прощелкать ситуацию. Вдруг да новости? – подмигнул Трушин, вставая с дивана. – Ждешь кого, Саня? Неутешную вдовушку?

– Нет, с ней уже пообщался, – серьезно ответил Казаринов.

– Не слышу в голосе энтузиазма.

– Старший лейтенант Трушин, вы куда-то шли? Вот и топайте в выбранном направлении, – разозлился Казаринов, потому что тот сбил его с мысли.

«Что я хотел? А… поговорить еще раз с Арманом. Да», – вспомнил он и направился к стойке администрации.

– В каком номере остановился Арман Лафар? – задал он вопрос девушке, показав удостоверение.

«Что же я сам-то, кретин, не спросил у него?» – обругал он себя мысленно.

* * *

Кира Владимировна дождалась-таки звонка дочери, а, переговорив с ней, похвалила себя за выдержанную, хотя и с трудом, паузу. Позвони она сама, ничего бы не узнала толком, а сейчас Полину просто распирало от новостей, она говорила минут десять без остановки, подробно описывая все, что произошло с момента, когда она обнаружила бездыханное тело мужа. Полина говорила своим обычным недовольным тоном, под конец вообще обвинила ее, что упустила Соланж. На этом и отключилась. А потом сразу после нее позвонила внучка, слезно умоляла ее простить, как показалось Кире Владимировне, вполне искренне.

– Я тебя люблю, бабулечка, – сказала, прощаясь, Соланж. И добавила: – Мы тебя любим.

– Я вас тоже, мои девочки, – ответила Кира Владимировна и поймала ласковый, одобрительный взгляд мужа – Леонид все время, пока она говорила с Полиной и Соланж, находился рядом.

Кира Владимировна должна была бы успокоиться, но все-таки что-то смущало. Это ее состояние заметил Леонид, но расспрашивать не стал, за что она была ему благодарна. Ей нужно было собраться с мыслями и, что уж там скрывать, побыть одной. Ну, как одной…

Кира Владимировна чувствовала необходимость «посоветоваться» с Николаем. Понимая абсурдность желания (признайся она в этом Леониду, его реакцию даже не бралась предсказать), она молча, погладив мужа по плечу, направилась к себе в спальню. Но с полпути вернулась на кухню, вспомнив, что на время своего отсутствия может занять мужа полезным делом: далеко не все, что она достала из дивана, просмотрено. Времени, чтобы заняться изучением записей в тетрадках и прочесть письма, у нее не было.

– Леня, нужна твоя помощь! Я совсем забыла…

– Что, родная?

– Когда Елена рассказала мне о кладе, мы с ней решили поискать в бумагах, которые остались от Николая, какие-то записи об этом. Я вытащила из дивана весь его архив, папку с фотографией и планом дачи я вам уже показывала, еще в двух – старые накладные, фотографии каких-то людей, в общем – ерунда. Остались три тетрадки и пачка писем. Тебе все равно сейчас делать нечего…

– Я понял, Кирочка. Где все это лежит?

– На столе в гостиной. То есть в нынешней комнате Полины.

– Хорошо, я посмотрю. Только скажи, что ты хочешь там найти? И зачем?

– Зачем? Даже не знаю, Леня. Постараюсь объяснить свои ощущения, потому что, кроме них, мной движет только любопытство. Это сродни тому, что ты не дочитала увлекательный роман, что-то помешало.

– Ты о чем?

– Ну, смотри, что получается. Конечно, если считать по крови, род Вальтеров прервался на Николае. Потому что Полина – не его дочь. Но он ее удочерил и воспитывал как свою. Она должна знать историю предков?

– А она интересовалась?

– Нет… – растерялась на миг Кира Владимировна.

– Ну хорошо. Давай попробуем составить родословную Полины, будем считать, что она дочь Николая. Ты о своих предках все знаешь?

– О да! Я тебе потом покажу записи моей мачехи, она была подругой детства и юности мамы, поэтому многое знала о ее семье. Спасибо ей, сохранила все на бумаге и перед смертью отдала мне.

– Почему не старшим братьям?

– Не знаю. Оба как уехали из дома после окончания институтов по распределению, так только на похороны отца и явились. Мачеху позже лишь мы с Николаем провожали в последний путь.

– А ты с братьями не общаешься?

– Общаюсь… от них открытки из «ТикТока» получаю регулярно по праздникам, в ответ – смайлики-сердечки отсылаю. Их детей не видела ни разу, даже не уверена, что есть у них внуки. В общем, Леня, мы чужие совсем, то ли я отрезанный ломоть, то ли они сами себя отрезали… Но не о них речь. С моей стороны все ясно, тайн нет, единственное горе – смерть мамы. Я бы хотела больше узнать о Вальтерах, даже не спрашивай почему. Амалия мне рассказывала о своих родителях очень коротко. О детстве и юности упомянула, что была счастлива. Замуж за лейтенанта Радова вышла по любви.

– Из какой семьи он был?

– Сирота, отец с матерью погибли в семнадцатом, ему был годик, попал в приют. Потом армия, училище, война, в сорок четвертом серьезное ранение, комиссован, в сорок пятом умер. Николай тогда у них с Амалией только родился, месяца не исполнилось. Воспитывала сына одна, замуж больше не выходила. Родителей Амалии и младшего брата Георгия арестовали в тридцать девятом по доносу деда Елены, как нам стало известно. Альберта и Анну расстреляли, а Георгия сослали в лагерь. Николай добился реабилитации всех троих, но Георгия в сорок первом направили в штрафбат на фронт, где он пропал без вести буквально сразу же, в августе сорок первого. В документах указано, что случилось это под городом Рославль. Далее его судьба неизвестна, по крайней мере, в папке, где лежали все справки, ничего, указывающего на дальнейшие его поиски, нет. Вот его судьба и интересует меня больше всего. Странно мне, что Николай о нем не пытался ничего узнать.

– Какая дата стоит на справках?

– А я и не помню… а что?

– Свекровь была еще жива?

– Да, конечно, мы еще не были женаты с Николаем.

– Я думаю, могут быть две причины, почему твой Николай прекратил поиски. Первая – он узнал наверняка о смерти Георгия. И вторая – стали известны какие-то нелицеприятные факты о нем.

– Ты о чем? – удивилась Кира Владимировна, которая успела подумать, что Николай мог скрыть от матери информацию о смерти брата, чтобы у той оставалась надежда. Он мог так поступить!

– Я о том, что обиженный сталинским режимом Георгий мог сдаться в плен сам.

– О господи! Я даже не подумала о таком варианте. И… дальше?

– Боюсь, дальнейшая его судьба останется за кадром. Теоретически, конечно, можно попробовать найти концы. Многие после войны искали следы родных десятками лет. Немцы большие аккуратисты, если Георгий Вальтер сдался в плен, то попал в концлагерь. Он мог вполне выжить, в плюс ему то, что он этнический немец. Он мог работать на них, мог пройти войну, погибнуть или выжить, вариантов масса. Скажи, лично тебе так уж необходимо знать, что с ним сталось?

– Не знаю…

– Знаешь, Кирочка. Ты не оставила мысль о сокровищах Вальтеров, так? И не потому, что тебе нужны эти украшения, ты хочешь решить загадку их исчезновения. Вариант с Ольгой для тебя сомнителен, да?

– Да, Леня, ты прав. Возможно, Борский не был жадным, но подарить такие ценные вещи любовнице, которая к тому же и замужем… это все равно, что облагодетельствовать мужа. Я допускаю, что Борский все же отнес бидончик Николаю. Зная Радова, могу предположить, что он не принял. Или принял, но с одной целью – найти настоящих наследников. Да, такой поступок был бы в его духе. Амалия к тому времени умерла, а вот что стало с Георгием – вопрос? Коля мог решить продолжить поиски дяди. Но боюсь, ничего не успел узнать – через несколько месяцев был убит. Возможно, в письмах что-то есть, в тетрадях, которые я просмотрела бегло. Даже в блокнотах.

– Я понял тебя. Для твоего спокойствия я сейчас посмотрю все, что осталось из архива Радова. Что там не объято твоим вниманием?

– Пойдем, Леня, я покажу.

Глава 24

Арман открыл дверь на стук Казаринова не сразу. Саша уже собрался идти в номер мадам Лафар, думая, что мать и сын продолжили беседу, которую майор прервал своим появлением в холле. Видимо, согласовали не все действия и не всю информацию, которую можно выдавать следствию. То, что у этой парочки есть что скрывать, Саша не сомневался. Весь вопрос лишь в том, насколько это важно для раскрытия убийства Филиппа.

Мать явно в курсе любовных метаний младшего сына, но выбор не одобряет, и не потому, что Полина – жена, пусть и бывшая, старшенького. По каким-то причинам женщина не угодила свекрови в самом начале совместной жизни ее с Филиппом. Интересно бы знать – чем? А теперь и любимец страстно желает занять место брата. Луиза опять недовольна.

«Выясним, вопрос времени», – решил Казаринов, двигаясь по коридору в сторону комнаты мадам.

И тут за спиной щелкнул замок, и Сашу окликнул Арман. Казаринов вернулся к нему.

– Проходите, месье майор, вопросы остались? – вздохнул француз и притворно зевнул. – Простите, не выспался.

– Появились новые обстоятельства…

– Я слушаю. Выпить не хотите? – Арман открыл мини-бар и достал бутылочку виски.

– Спасибо, нет, за рулем.

– Хорошо, спрашивайте.

– Месье Лафар, дела вашей семьи и развод Филиппа в руках одного и того же адвоката? – спросил он напрямую.

«Сейчас он ответит "да", и все встанет на свои места – его мать точно была в курсе планов старшего сына», – успел подумать Казаринов.

– Конечно. У нас русскоязычный адвокат Ани Леон, давняя знакомая мамы. Почему такой интерес к ее персоне? Могу дать контакты, но она вам ничего не расскажет, сами должны понимать, – небрежно бросил Лафар, выливая содержимое бутылочки в стакан и делая приличный глоток.

– Я учту. Контакты предоставьте. Возможно, придется воспользоваться.

– Конечно. Номер ее телефона есть и у Полины, вы не знали?

– Я учту, – вновь ответил Казаринов. «Что-то вы слегка занервничали, месье Арман», – отметил он. – Я хотел бы узнать подробности вашей сделки по продаже картины. И первый к вам вопрос – когда именно появился покупатель?

– О! Это случилось еще при жизни Николя Бонье. Я не в курсе, каким образом покупатель вышел на дядю, но предложение о покупке он сделал еще ему. Когда Филипп вступил в права наследования, мама тут же напомнила ему об этом санкт-петербуржском коллекционере. Видите ли, мы уже знали, что Филипп проиграл большую сумму, но не настолько большую, конечно, как стоимость шедевра известного голландца семнадцатого века.

– О какой сумме долга шла речь?

– Двадцать восемь тысяч евро. Продажей коллекции брат закрыл только треть.

– В чем была ваша выгода?

– В агентских, конечно.

– То есть мадам Лафар сразу Филиппа не поставила в известность о том, что уже давно имеется покупатель на картину. Почему?

– Потому что братец решил всю коллекцию отдать Соланж! Понимаете, целиком! Мало этого, с условием, что до двадцати трех лет без согласия с Полиной девочка распоряжаться наследством не сможет. А наша мать рассчитывала на его совесть – дела в поместье не так хороши, точнее – совсем плохи, денег на содержание не хватает. Мы думали, он должен помочь ей… нам. Поместье мама завещала мне, Филипп об этом не знал.

«Или знал. От той же адвокатши. Поэтому и торопился избавиться от картин, передав их любимой дочери с таким условием. Чтобы вы, дядюшка, племянницу с толку не сбили», – предположил Саша.

– Месье Арман, ваш брат успел оформить дарственную?

«О, как в точку! Вам с мамой очень нужно было, чтобы не успел! Вам необходимо было, чтобы продал… стоп! Вынужденно продал… ах, ты ж… вот интриганы!» – осенило Казаринова.

– Продавать он отказался, но тут вдруг так удачно проигрался в пух и прах, так? Не в курсе, месье Арман, как такое случилось с таким опытным игроком, как ваш брат?

– На что вы намекаете, месье следователь?! – засуетился вдруг Арман.

– Чья была идея подставить Филиппу в игру профессионального шулера? Ваша или матери? Вам нужно было вынудить Филиппа продать именно ту, самую ценную, картину из коллекции…

– Это все ваши домыслы! – истерично воскликнул Лафар, выдавая себя.

– Ой ли! Что мешает сейчас признать свое поражение, месье Лафар?

– Да! У нас не было другого выхода! И теперь нет! – трагическим голосом воскликнул Арман и залпом допил оставшийся в стакане виски.

– Ну почему же нет. Если вам известно, где картина…

– Я догадываюсь. Сейчас уже скрывать это не имеет смысла – Филипп отдал ее на временное хранение своей любовнице. Я был в этом уверен. Кому еще?

– Вы с ней знакомы, – утвердительно произнес Казаринов. – Кто эта женщина? Вы отдаете себе отчет, что покрываете убийцу брата? Или я могу считать вас соучастником…

– Да вы с ума сошли, месье следователь! Простите… Я не знаю, чем могу помочь, потому что встречался с этой женщиной несколько раз. Впервые несколько месяцев назад, когда ждал Филиппа внизу в баре. А пришла она. Что меня поразило, когда я узнал, кто передо мной – ее внешность. Извините, но променять красотку Полину на это … недоразумение!

– Она назвала свое имя?

– Конечно. Представилась Лилией. Только я не уверен, что имя не вымышленное.

– Она объяснила, почему не пришел Филипп?

– О да. Совершенно не смущаясь, заявила, что тот заснул после любовных утех. Она ушла практически сразу, но написала на салфетке номер своего мобильного. Да… добавила, что рада знакомству с братом любимого мужчины. Меня передернуло от этих слов. И знаете, она заметила это, и я видел, как она разозлилась – лицо покраснело так, что слилось с цветом ее платья. Такой, знаете, свекольно-красный на ней был наряд… в блестках. На руке – массивный золотой браслет с рубинами, в ушах – тяжелые серьги с таким же камнем. А шея обмотана дешевым шарфиком… Она ушла, я долго не мог прийти в себя. Пришлось даже выпить виски…

– Вы сохранили номер телефона?

– Да, сунул салфетку в карман, потом переписал в контакты. И не зря. В следующий раз пришлось звонить ей, когда брат не отвечал на мои вызовы. Она ответила, что Филипп в душе, и пригласила подняться в номер. Когда я пришел, ее уже не было. Я нашел брата совершенно разбитым, тот даже соображал не очень хорошо. Мелькнула мысль, что, возможно, он под наркотиком. Но Филипп пришел в себя довольно скоро, объявил, что голоден, и тут же заказал ужин в номер. Вот тогда впервые мы с ним говорили об этой женщине откровенно. Ну, как… ни имени, ни кто она, замужем или свободна, он не сообщил. Зато, простите, любовную игру описал в подробностях. И признался, что женщина ему очень дорого обходится. Я только спросил, любит ли он ее? На что тот ответил, что нуждается в ней, как в допинге. И добавил, что никакой наркотик не сравнится с тем действием, какое она на него оказывает. «Я сбрасываю десяток лет, проведя с ней несколько часов. Это – магия, брат!» – с пафосом заявил он. Я же считаю, что он просто тронулся умом. Или она его приворожила. Вы верите в колдовство, месье Казаринов?

– Найдите ее контакт, месье Арман, – не ответил на вопрос Саша.

– А зачем? Он уже недействителен. Еще со вчерашнего дня.

– Но вы же звонили ей, чтобы договориться на встречу?

– На какую? – вдруг запнулся Лафар.

– На которой обсуждали продажу картины. Это же случилось не так давно, буквально на днях? Где вы встречались?

– В воскресенье, двадцать пятого. В лобби-баре, – со вздохом признался Арман.

* * *

Кира Владимировна оставила Леонида одного, сославшись на головную боль. Тот факт, что муж не кинулся за таблетками, говорил о том, что он понял все правильно – не голова у нее болит, а хочется ей побыть одной.

Она ушла к себе и плотно притворила дверь, хотя гостиная находилась в противоположном конце коридора. Да и стены в старом доме были далеко не «картонными», как в новостройках.

Кира Владимировна достала фотографию Николая и отошла к окну. Но в этот раз то ли присутствие в доме Леонида, то ли потому, что никак не могла сформулировать вопрос, задушевного «общения» не получилось. Она долго пересказывала бездушному снимку то, что услышала от Полины, смутно надеясь, что сумбурный рассказ дочери все же уложится в стройный и логический текст и она поймет, есть ли у следствия, то есть у Казаринова, подозреваемые в убийстве ее зятя. И движется ли дело вообще. Но как Полина скакала с темы на тему, так и у нее мысли прыгали с убийства на случившееся с Соланж. Единственный вывод, который Кира Владимировна сделала – несомненно, эти две темы связаны. Практически одновременный приезд братьев Лафар в Россию, страну, не любимую обоими, не мог быть случайным. Ей не нравились оба, но все же Арман вызывал более сильную неприязнь, начиная с первой встречи. Кстати, единственной.

Кира Владимировна запомнила, каким взглядом Арман на свадьбе брата смотрел на Полину. И сколько выпил, становясь все более агрессивным. Тогда мадам Лафар увела его в комнаты очень вовремя, а тот еще пытался сопротивляться. Кира Владимировна уверена, останься он еще на банкете, напился бы до состояния нестояния.

Конечно, вся эта авантюра с продажей дорогой картины была задумана не им одним. Главный мозг «операции» – Луиза. Видимо, им срочно нужны деньги, но у Филиппа свои планы – подарить полотно дочери, поэтому и решили эти двое заранее обработать Соланж. И ведь Арману это почти удалось.

Полина сообщила, что с Лафарами уже поговорил Казаринов, и если Арман не задержан, то значит, оснований обвинять его в убийстве брата нет.

Кира Владимировна убрала фото в тайник (и зачем только прячет?!) и прислушалась: по коридору к ее спальне приближался муж. Вскоре раздался деликатный стук.

– Входи, Леня.

– Прости, Кирочка. Но тебе нужно бы самой на это посмотреть, – Леонид протягивал ей старый конверт.

– Одно из писем? От кого? Почему не подписано?

– Прочти, все поймешь.

Кира Владимировна вынула лист бумаги, сложенный вдвое. Бумага была качественной, только слегка пожелтевшей. Она развернула лист. В правом углу было отпечатано изображение, напоминавшее герб – черный крест, похожий на мальтийский, обвитый виноградной лозой. Текст был написан по-русски каллиграфическим почерком.

– «Дорогая Амалия, наконец-то появилась возможность с оказией отправить тебе весточку, – начала читать Кира Владимировна. – Я понимаю, что мне нет прощения за долгое молчание, но у меня есть оправдание – страх за тебя и твоих близких. Хотя сейчас у вас в стране сменилась власть и, как пишут в газетах, стало больше свобод, но кто знает, надолго ли. Видишь, я уже пишу «у вас в стране», хотя сам русский. И ты, наверное, помнишь меня активным комсомольцем, смело смотрящим в коммунистическое будущее. Все мои идеалы рухнули в один день, ты понимаешь, о чем я. Но не буду о грустном. Человек, который передаст тебе это письмо, у вас в городе будет проездом, поэтому ответа дожидаться не станет, ты не обижайся. О себе расскажу при встрече. Я думаю, она состоится, сестренка, я вышлю тебе приглашение. Приехать самому мне не позволяет здоровье. Молю Бога, чтобы ты получила это письмо, и простила меня. Твой Жора». Тут приписка пониже: «Как там наш сад? И твоя яблоня? Помнишь, где ты закопала свой детский «секретик» – брошку в железной коробочке? Достала ли ты ее?». Леня, Георгий ясно указывал Амалии на клад!

– Да, Кирочка. Только, похоже, она так ни о чем и не догадалась. Несмотря на то, что у нее был рисунок сада… Я понял! Этот рисунок она же и нарисовала, когда закопала свою брошку! Явно рука ребенка… А Георгий с родителями, недолго думая, спрятали бидон с ценностями там же. Думаю, фотографию сделали уже они, на ней видны только дом и эта яблоня. Потом они отдали папку с рисунком и фото Амалии. Но сказать о кладе побоялись. В письме же Георгий намекает ей, чтобы откопала «секретик». Не мог же он в открытую написать правду!

– Похоже, ты прав, Леня.

– Кстати, ты поняла, в какие годы это письмо было написано?

– После смерти Сталина точно. Когда осудили культ личности и началась реабилитация жертв тоталитарного режима. Наверняка, речь идет о хрущевской оттепели. Люди перестали бояться, и показалось, что в стране появилась свобода слова…

– Почему ты говоришь «показалось»? Хрущев много сделал для народа. Зарплаты и пенсии выросли в два раза, квартиры люди получали, рабочий день стал короче. Мои родители, Кирочка, очень хорошо отзывались о Никите Сергеевиче.

– Да бог с ним, Леня! Как узнать, что было дальше? Почему встреча не состоялась? Я от Амалии ни слова не слышала о письме Георгия, она только сказала, что он был арестован в один день с родителями. Это я уже в папке справку обнаружила, в которой написано, что тот пропал без вести в сорок первом.

– Если письмо было написано в период правления Хрущева, то есть с пятьдесят третьего по шестьдесят четвертый, то тебя тогда еще на свете не было. Реабилитация Вальтеров состоялась в шестьдесят седьмом, ты только родилась. Откуда тебе знать о тех событиях? Свекровь с тобой часто откровенничала?

– Эту тему затронула только раз…

– Вот видишь! Интересно другое, знают ли потомки Георгия, кто он такой? Где родился? Ты заметила, он о себе не сообщил вообще ничего. Где он живет?

– Наверняка в Германии. Он же немец!

– Согласен. И еще одно… если Вальтеры рассказали сыну, где зарыты фамильные ценности, а, возможно, он и сам присутствовал при этом… то рассказал ли Георгий об этом своим детям? Если они у него есть, конечно.

– Судя по тому, что никто за эти годы не пытался перекопать дачу Елены, Георгий промолчал. Скорее всего, посчитал, что клад откопала Амалия. Леня, наверное, и эту тему нужно похоронить. Куда бы мы ни двинулись, упираемся в тупик, – махнула рукой Кира Владимировна. – Но по крайней мере, мы теперь знаем, что Георгий остался жив, а не погиб. Ты лучше скажи, что в тетрадках?

– Какие-то расчеты, чертежи и формулы. Даты стоят с тридцать пятого года, последняя запись февраль тридцать девятого.

– Понятно. Наверное, рабочий дневник отца Амалии, он был инженером на каком-то оборонном заводе. Оставшиеся письма прочел?

– Три письма Амалии от подруги Олимпиады Заболотской из разных городов. Пишет о гастролях, ничего для нас интересного.

– Я помню ее, кстати, жила в квартире напротив нашей. Одинокая актриса драматического театра. Полинка у нее много времени проводила, помогала по хозяйству. Ада скончалась много позже Амалии. Так-то им нужды переписываться не было, каждый день встречались. А с гастролей подруга моей свекрови писала часто. Ну что, на этом закончим? Какие у нас планы на вечер?

– Ты бы не хотела посетить кинотеатр, моя дорогая? Я уже и не помню, когда мы что-то смотрели на широком экране! – с улыбкой предложил Леонид.

– Почему бы нет? – согласилась Кира Владимировна и подумала, что муж нашел великолепный способ забыть о собственных проблемах – погрузиться хотя бы на время в жизнь экранных героев.

Глава 25

– Когда я узнал, что Филипп с Полиной двадцать шестого будут в Москве, я сразу понял зачем – чтобы официально оформить дарение полотна голландца Соланж, – продолжил Арман. – Филипп, когда проигрался, проболтался мне, что картину уже вывез в Россию и отдал на хранение, как он выразился, надежному человеку. С Полиной он был в стадии развода, я решил, что ей он вряд ли доверился бы. А кому тогда? Только любовнице. Я уже почти неделю мотался по вашим городам, пристраивая лучшие экземпляры марок, но это была мелочь, которая не спасла бы поместье. Первого сентября оно должно будет уйти с торгов за кредиты и ссуды, которые матушка набрала в разных банках. Все договоренности об отсрочках уже аннулированы, осталось либо за три дня найти двадцать пять тысяч евро, либо распрощаться с наследием предков. Я набрал номер Лилии, та легко согласилась встретиться. Через полчаса я уже был в лобби-баре. Я ее даже не узнал сначала! После блестящих, как елочная мишура, нарядов она облачилась в серое платье горничной, нацепила рыжий парик и была совершенно без макияжа. Я подумал тогда, что вот это, наверное, ее истинное обличье – работница отеля. Это объяснило бы тот факт, что любовники всегда встречались здесь. Очень удобно, не правда ли?

– Вы сразу спросили о картине? – не ответил Саша.

– Сразу. Долго сидеть на виду у всех, беседуя с горничной, я не хотел. На нас и так с любопытством поглядывал бармен. Но Лилию, кстати, это совершенно не смущало! Я напрямую спросил, где картина, которую передал ей Филипп. И она, как мне тогда показалось, искренне заявила, что не понимает, о чем я спрашиваю. На ее вопрос, ценная ли вещь, я не ответил. Разочарованный бесполезностью встречи, я просто встал и ушел. Почему поверил? Потому что вдруг подумал, что Филипп, слава богу, не настолько сошел с ума, чтобы доверить такое сокровище какой-то бабе, по сути – проститутке. Я вновь вернулся к мысли, что Филипп уже отдал картину Соланж. Пусть и на хранение, ничего не объясняя. Я тотчас заказал билет в родной город Полины, чтобы успеть поговорить с Солой до того, как в Россию прилетит ее отец. Поймите, месье Казаринов, я был в отчаянии, даже в панике, меня постоянно торопила мать, а ее, в свою очередь, дергали кредиторы.

– А нельзя было откровенно поговорить с братом? Неужели он бы не согласился помочь?

– У него таких денег не было! Только продажа этого полотна могла спасти положение. Он все наследство отца уже спустил на эту русскую шлюху!

– Не нужно резких выражений, месье Лафар, – остановил его Казаринов.

– Простите. Филипп сел играть, заложив коллекцию Бонье. Но без шедевра голландца! Он не мог не знать ее истинной ценности. И у него хватило ума, к моему сожалению, не ставить полотно на кон. Я рассчитывал, что он проиграет и его. С шулером была договоренность, что тот получает все, но отдает мне Ван дер Верффа. «Суд Париса», вы понимаете, что это за картина?! Она считается пропавшей без вести с сорок пятого года. Пропала во время бомбежки американцами Дрезденской галереи. И вдруг дядюшка Бонье находит ее на чердаке родительского поместья в ящике с тряпьем! Не понадобись ему ветошь вытирать руки от краски, так бы и валялся мировой шедевр там по сей день. Дядя тогда готовился к поступлению в Высшую национальную школу изящных искусств в Париже, он, конечно, знал о том, как много ценных полотен пропало при бомбежке Дрездена. Но как потом рассказывал, даже он не сразу понял, что нашел сокровище. Еще был жив его отец, он и признался, как ему досталась эта картина.

– И как же?

– В сорок шестом дед с беременной женой ехали на поезде из Германии во Францию. Попутчиков было двое, женщина сошла с поезда где-то в пути. А пожилому мужчине ночью стало плохо с сердцем. Пока жена ходила за проводником, дед открыл его саквояж, чтобы найти лекарства. Вытряхнул содержимое на свою постель, но ничего не нашел. Проводник сообщила, что скоро будет станция. На остановке вызвали карету «скорой помощи» или доктора, неважно. В суете дед покидал вещи обратно в саквояж, а картина, свернутая в трубочку, осталась в складках скомканного одеяла. Мужчину даже не успели донести до машины, он скончался. Картину дед обнаружил, лишь когда поезд тронулся.

– Странно, как можно было не заметить рулон?

– Вы, месье Казаринов, наверное, думаете, что полотно внушительных размеров? Нет. Нидерландских художников семнадцатого века называли малыми голландцами. Не за рост, конечно, – Арман усмехнулся. – Их полотна очень небольших размеров, «Суд Париса», например, пятьдесят шесть на сорок девять с половиной сантиметров. Вот такое примерно, – Арман начертил в воздухе прямоугольник. – Свернутое в трубочку, оно занимает очень мало места.

– Спасибо за разъяснение, – вполне серьезно поблагодарил Казаринов, который совсем недавно прочел историю пропавшей при бомбежке Дрездена картины в интернете. И, конечно, он был в курсе, кто такие малые голландцы. Но поверить в то, что рулон длиной полметра можно было не заметить, не мог. А вот допустить, что дед Армана мог недооценить картину в силу своего невежества, вполне. Тем более, если у него не было возможности проконсультироваться со специалистом. Поэтому и забросил ее по приезде домой на чердак.

Арман все же дал Казаринову номер телефона «Лилии», он был тем же, что Трушин получил от поваренка. Как он уже понял, помочь составить ее фоторобот Арман не сможет – та и ему являлась в разных обличьях, с ярким макияжем и без. Да видел ли сам Филипп настоящее лицо любовницы? Одурманенный страстью, в полумраке при закрытых наглухо портьерах? Возможно, увидел бы, испугался – Арман утверждает, что женщина некрасива.

Горничные, включая старшую, тоже описали ее внешность как ничем не примечательную: волосы рыжие, взятые в пучок (парик, как выяснилось), челка закрывает половину лба, брови и ресницы темные. Широкие скулы, узкие губы с темным «пушком» над верхней губой. Коллективно собранный фоторобот получился похож на ничем не привлекательную среднестатистическую женщину без особых примет…

– Вы уверены, что брата убила она, месье Казаринов? Но зачем? Чтобы завладеть картиной? Но она должна понимать, что продать ее не сможет! Как только она начнет нащупывать почву, вы ее арестуете, так?

– Вы говорили, Филипп делал ей дорогие подарки. Как часто? – не ответил Казаринов.

– При каждой встрече. Уже года четыре, не меньше, он летает в Россию раз в два-три месяца точно. Виноградники нашего отца он продал в двадцатом году. Наверняка из-за нее. Сейчас у него от этих денег не осталось ни одного евро, сам признался. Тридцать тысяч! На какую-то тетку! – чуть не со слезами воскликнул Арман. – А почему вы вдруг о подарках?

– Любовница вашего брата на сегодняшний день может оказаться весьма состоятельной дамой.

– Как у вас говорят – из грязи в князи?

– Что-то в этом роде… Одну минуту… – Казаринов достал из кармана зазвонивший телефон. – Слушаю внимательно. Удаленная родинка? Над ключицей… Все? И на том спасибо… Какая вещь? Серьги с сапфирами, антиквариат. Сказала, что стекляшки. Понятно, спасибо. Сейчас Захаров скинет тебе список контактов с одного телефона. Проверь, нет ли в нем номеров ювелиров, ломбардов, ну ты знаешь, где могут всплыть эти серьги. И браслет за триста тысяч, который куплен в день убийства. Давай, на связи… Месье Лафар, вы все слышали? Родинку на шее у любовницы брата не замечали? Точнее, след от нее – светло-коричневое овальное пятно.

– Я не приглядывался. Возможно, под шарфиком?

– И еще. Вы видели что-нибудь из подарков вашего брата, которые он покупал для любовницы?

– Вы только что упомянули сапфировые серьги. Думаю, они из комплекта, который Филипп приобрел у одной русской старушки, которую посоветовал я.

– За комиссионные? – не удержался Казаринов.

– Что в этом дурного? В комплекте еще были колье и перстень. Филипп прилетал за ними в Санкт-Петербург. Стоимость всего гарнитура – полтора миллиона рублей. Да, с моими комиссионными в десять процентов, – ничуть не смущаясь, произнес Лафар. – У меня есть фото, я скидывал Филиппу. Показать?

– Спасибо, перешлите на мой номер. Ох, какая красота! – искренне восхитился Казаринов. Он тут же отправил фотографии Трушину. – Благодарю за помощь, месье Лафар.

– Поймайте ее. Мама очень тяжело переживает, хотя вам могло показаться, что она отнеслась к смерти сына… слишком спокойно. Это не так, поверьте.

Казаринов кивнул.

«Что же, вполне даже допускаю, что пожилая дама великолепно владеет собой. Но тогда почему она совершенно не скрывает своей ненависти к невестке? Я бы даже сказал – демонстрирует ее. Есть причина?» – подумал Александр, покидая номер Армана Лафара.

Уже переступив порог, он вдруг притормозил. Он ясно представил женщину, у которой была довольно крупная овальная родинка на шее, как раз над ключицей.

«Да нет, быть не может! Таких родинок – миллион! Профдеформация, подозреваю всех!» – отогнал он от себя неожиданное видение.

* * *

Пока летели, Елена Родионовна никак не могла успокоить свои скачущие со одной темы на другую мысли. Чаще всего вставал вопрос – что делать с дочерью? Конечно, при ней Юля будет вести себя адекватно, в этом можно не сомневаться. Но неужели она, мать, не поймет, что та сдерживается? Придется, наверное, провоцировать всплеск эмоций, чтобы понять, насколько все серьезно.

Жестко? Да. Но иного пути на сей момент Елена Родионовна не видела. Дети любят Юльку, спору нет. Матвей переживает заметно, но парень растерян. А вот Вероника реагирует странно – со одной стороны, вроде бы тоже напугана, но с другой – словно уцепилась за мнение матери Алика. Потому что та – медик? Или у Ники такая защитная реакция: нечего воду мутить, мать не с ума сошла, а просто распоясалась.

«Именно так всегда говорил о Юльке мой отец, единственный, кто хоть как-то пытался проявить строгость. Но мы все дружно на него шипели, и Борский в первую очередь. Ну, он-то понятно, зарабатывал у дочери дешевый авторитет. Я – просто не хотела конфликтов, да и уставала на работе от чужих детей. А вот мама – единственная, кто действительно слепо обожал внучку. И при этом ей как-то удалось наладить ей режим дня. Юлька, как ни странно, подчинялась… Но своих детей к распорядку не приучила – Мотя с Никой спят до полудня, есть садятся, когда уже в животе урчит, неохотно отрываясь от гаджетов – при мне они смотрят только в тарелки, а не в телефоны. Не удивлюсь, если дома процесс поглощения пищи и информации происходит одновременно. Интересно, что усваивается и то и другое неплохо: они умудряются отлично учиться, да и желудки у них здоровые, тьфу-тьфу… Странное поколение…», – подумала Елена Родионовна и оглянулась – внуки сидели от нее недалеко: через ряд, но справа. Вероника что-то эмоционально рассказывала брату, но тот сидел с недовольным видом.

Елена Родионовна еще дома связалась со своим бывшим учеником Павлом Сухановым, ныне дипломированным психиатром, работающим в реабилитационном центре. На встречу с ним она возлагала большие надежды. Завтра в десять утра Павел будет ждать ее у себя. А сегодня ей нужно будет понять, насколько опасно состояние Юли для окружающих.

Она всегда быстро решала любую проблему. Но в этот раз не была уверена, что хватит сил и связей, которых с годами значительно уменьшилось. Можно было бы посоветоваться с Кирой, но той сейчас не до нее.

Сбросив груз тайн и недомолвок, она, конечно, вздохнула свободнее. И даже сумела оправдать свое молчание, да и скрытность подруги тоже – мол, время пришло, вот и наступил момент откровений. Они обе уже… старые, мудрые и готовые прощать. Вон Кира как быстро разобралась с мужем – все, было – и забыли. Ей так быстро простить Борского не удалось. Вспоминалось только плохое, то, что раздражало в нем, а что-то даже бесило.

А как хорошо начиналась их семейная жизнь! С красивой свадьбы, восторга от рождения дочери и полной гармонии в постели. И еще она поначалу слепо доверяла Игорю. Оказалось, зря. Первым звоночком было упоминание о девушке, в которую муж был влюблен в студенческие годы. Проговорился нечаянно на одной из вечеринок однокашник, задав вопрос Борскому, не видится ли тот с Ольгой.

– Что за Ольга? – тут же поинтересовалась Елена, даже не подозревая, что за этим последует.

А муж вдруг словно взбесился. Наорал на нее, на бедного сокурсника, досталось и Юльке, которая прибежала на крики, вырвавшись из комнаты бабушки – вечеринка проходила в их квартире. Елена тогда увела расплакавшуюся дочь, а когда вернулась, оказалось, что почти все гости разошлись.

Больше об Ольге она у мужа не спрашивала, и не потому, что казалось неважным – боялась новой вспышки гнева. Тогда она еще дорожила их браком, а прошлое… что ж, Игорь старше на три года, конечно, допустимо, что уже встречался с девушкой. Но женился-то он на Елене!

Если бы Ольга Седова, в замужестве Арнт, не привела к ней в класс сына, она бы знать не знала, что эта красивая молодая женщина – бывшая любовь ее мужа.

Вскоре выяснилось, что и не бывшая вовсе. Тайные встречи Борского с Ольгой начались еще в ту пору, когда Елена вынашивала дочь, и продолжались до декабря девяносто четвертого года.

– Елена Родионовна, мы с мужем уже на следующей неделе уезжаем из страны. Он обо всем знает, я рассказала сама, так что шантаж Борского теперь мне не страшен. Бегите, Елена, от Игоря, у этого человека начисто отсутствует понятие о порядочности. Он переступит через любого. И простите мне мою слабость – переспав с ним один раз, я попалась на крючок: Борский сделал фотографии скрытой камерой. Год за годом я встречалась с ним по его требованию, боясь, что он отправит снимки мужу… Самая моя большая ошибка, что не открылась Генриху раньше. Тогда не было бы этого многолетнего ада. Борский безумен, и этого не исправить, – забирая документы сына и прощаясь, откровенно призналась Ольга.

Елена, до которой постепенно доходил смысл сказанного, молча слушала ее, а внутри закипала злость. Видимо, Ольга догадалась, что для нее все сказанное – новость.

– Вы не знали?! Но Игорь утверждал, что вы… и тут соврал! Простите! – растерянно произнесла она и торопливо вышла.

А Елена еще долго сидела все в той же позе, забыв, что ей пора на урок.

Она ничего не сказала Борскому, но ее отношение к нему изменилось в корне – она перестала видеть в нем… мужа. Брезгливо отказывая в сексе, она со временем ушла спать в другую комнату. Ничего не объясняя, перестала появляться с ним на людях, отказала от дома всем его коллегам, приятелям и их женам. Елена замкнула свои интересы на себе, стремительно делая карьеру. Но для всех посторонних они оставались семьей.

А потом ему врачи поставили неутешительный диагноз… Но ей он об этом ничего не сказал.

Юля кое-как окончила школу, они выдали ее замуж за Казаринова, дождались внука. Елене все труднее давалось притворство. Муж стал казаться обузой, появилось желание жить без него. Но выгнать из дома надоевшего мужика она не решалась. И она не знала, как к этому отнесется дочь – той о предательстве папаши ничего известно не было.

Елена совсем перестала обращать внимание на мужа. Однажды она впервые забыла поздравить его с днем рождения, но не испытала стыда – ей было глубоко безразлично то, что тот обиделся всерьез.

Борский давно потерял работу и превратился в алкоголика, который уже с утра думает, как бы достать денег на пропой.

Они все жили как в коммуналке. Дочь была занята внуком, Казаринов пропадал на работе, Елена Родионовна тоже. С Борским практически никто не общался.

Елена Родионовна вспомнила, как нашла на кухонном столе демонстративно оставленную бумажку – повторное направление на обследование в онкологический центр. И впервые за последние годы переступила порог комнаты мужа. Как ни странно, было прибрано, даже полы были вымыты, хотя и темнели черными полосами между досками, выкрашенными ярко-желтой краской. Полированный стол был покрыт газетой, на ней стояло блюдце с лекарствами, а рядом – графин с водой и стакан.

Муж лежал с закрытыми глазами, дышал прерывисто, воздух из приоткрытого рта выходил со свистом. Елене на какое-то мгновение стало страшно, что это – агония, что нужно бы «скорую»… Но Борский внезапно громко всхлипнул и резко открыл глаза, бессмысленно уставившись в потолок. Потом повернул голову и, увидев ее, живо сел в кровати.

– Лена? Я заснул, прости. Выпил немножко… – виновато произнес он, непроизвольно кивая куда-то в угол комнаты.

Елена перевела взгляд с его лица на пол. Там, рядом с телевизионной тумбой, стояла батарея пустых бутылок из-под пива.

Пожалуй, такой силы злость она не испытывала никогда! Хлопнув с размаха дверью, Елена пошла по коридору в свою спальню. Ее трясло от отвращения, вся жалость, сочувствие к мужу улетучились. И она искренне пожелала ему… сдохнуть, ничуть не боясь Божьего наказания за свои грешные мысли.

На следующий день Елена пошла в церковь. Пытаясь молиться (чего никогда не делала), она именно там поняла, что каждый из них двоих, молись – не молись, ответит за свои грехи сполна. А поэтому просить прощения сейчас смысла нет. Поставив свечи практически перед каждой иконой в храме, Елена вернулась домой.

Нет, Борского она не бросила, ухаживая за ним в периоды ремиссии дома. В больнице же платила санитаркам, надеясь, что те хотя бы за деньги будут внимательнее к ее мужу. Он умер в больнице, и только в день его кончины Елена испытала недолгое чувство потери. А за ним пришло облегчение и то самое прощение, которого ждала – она простила ему измену, бесконечное вранье и стыд, который из-за него испытывала. Простила и себя за грешные мысли, намереваясь жить дальше.

«Теперь я знаю, что Борский – убийца. И почти наверняка – вор. Не столь важно, куда он дел бидон с золотыми украшениями… Стоп! А не Ольгу ли он так щедро одарил? Или подкупил, чтобы с ним спала? Почему нет? А вся история про шантаж – ее выдумка. Хотя звучала правдоподобно… Возможно, муж Ольги поэтому и не стал раздувать скандал, что Борский от них откупился? Да запросто! И сокровища Вальтеров они увезли с собой. Или реализовали здесь, как вариант. И концов теперь не найти!» – решила Елена Родионовна и вновь оглянулась на внуков: теперь говорил Матвей, а слушала его Вероника.

Глава 26

Полина с дочерью ужинали в ресторане отеля. У Соланж оказался отменный аппетит, что порадовало ее как мать – она видела, как та исхудала, готовясь к экзаменам в русской школе. Дочь посчитала, что для поступления в университет ее сертификата об окончании лицея и степени бакалавра недостаточно. Ее умная девочка за полгода сдала экстерном все предметы за одиннадцатый класс и была допущена к экзаменам.

Полина поначалу не поняла ее стремления учиться в России, но дочь объяснила все просто:

– Вы с папой не научили меня толерантно относиться ко всякого рода извращениям. Я хочу лучшие годы своей жизни провести среди нормально ориентированных сверстников. Влюбиться, выйти замуж и родить девочку или мальчика. Папа меня понял сразу.

– Я тоже! – поторопилась сказать Полина, радуясь за дочь.

В том, что у Соланж в России появятся друзья, она не сомневалась – в отличие от нее самой, та очень легко сходилась с людьми любого возраста.

– Мама, у меня остался один деликатный вопрос к тебе. Только без обид, хорошо?

Полина, хотя и насторожилась, но кивнула, соглашаясь.

– Скажи честно, я – желанный ребенок?

– Конечно. Мы с Филиппом любили друг друга, детей планировали…

– Одного? Почему у меня нет брата или сестры?

– На этот вопрос у меня ответа нет, Сола. Аборт я не делала, если ты хочешь спросить об этом. Только не понимаю, почему сейчас вдруг такие вопросы? Я бы сказала, обычно они возникают у подростков.

– У твоей подруги двое детей. Я наблюдала за их отношениями, у них есть общие секреты от родителей, они доверяют друг другу, Матвей о Веронике заботится, ну и так далее. Когда двое взрослых, создав семью, решают завести только одного ребенка, почему не думают о том, что не вечны? И когда они уйдут в мир иной, с кем останется их дочь или сын? Каково это – не иметь родных? Я могу остаться одна, мама.

– К тому времени у тебя будут свои дети. От любимого мужа, – с облегчением улыбнулась Полина. – Я стану бабушкой…

– Но дедушки у них уже не будет. И непонятно, куда бежать, если муж окажется… предателем.

– К маме, – вновь улыбнулась Полина. – Мрачно ты смотришь на замужество, Сола. Что очень странно – ты никогда не была пессимисткой. В нашей семье это – моя привилегия.

– Шутишь? А посмотри, как рушится семья твоей подруги Юлии. Ладно, старшие разберутся, в конце концов Казаринов уйдет к другой женщине, особенно если узнает, что его жена психически не здорова.

– Ну, с диагнозом ты поторопилась.

– Пусть. Я продолжу мысль. Матвей с Никой, когда распадется семья, будут держаться вместе. Поэтому они так спокойно относятся к грядущему разводу родителей. К тому же им надоела эта гнетущая атмосфера в доме.

– Ты не хотела, чтобы мы с Филиппом развелись? – догадалась Полина.

– Вы меня не спрашивали.

– Но ты взрослая, Соланж! Вот уж не думала, что тебя так заденут наши разногласия!

– Разногласия? Арман уверен, что вы не пара и никогда ею не были. Папа женился на тебе, потому что ты – красавица, а он – художник. Кстати, Натали тоже была в молодости ничего, я видела их с папой свадебные фотографии. А ты вышла за него, потому что он – француз. Из аристократической семьи, не бедный, да еще и красивый.

– Господи, что этот человек несет?! С чего он это взял?!

– Что не так, мам?

– Я влюбилась в Филиппа в первый же день, когда встретились. До него у меня не было даже парня.

– Почему?

– Не было времени, я училась в МГУ, подрабатывала переводами, какие свидания? Когда летела в Сочи, думала только о том, как высплюсь наконец. Спала сутки, и только после впервые выползла на пляж, где и встретила Филиппа. У нас был очень короткий роман, но я сама себя не узнавала. А потом Филипп уехал, не попрощавшись. Я вернулась после отдыха к матери, меня ждала работа в нашем городе. Заставила себя не думать о Филиппе. Даже стала встречаться с одним старым знакомым. Но через месяц твой отец позвонил из Москвы: он приехал за мной. В России мы венчались в церкви села Екатериновка. Свадьба была позже, в Италии. Я думала, ты эту историю знаешь, папа разве не рассказывал?

– Немного по-другому. Он был уверен, что для тебя ваш роман – развлечение. Это он пытался тебя забыть, не смог, поэтому и прилетел за тобой.

– Вот видишь, ты – дитя любви, Сола. Наверное, поэтому получилась такой красавицей, – собираясь на этом закрыть тему, сказала Полина.

– Тогда, по твоей логике, ты тоже – дитя любви? Потому что очень красива?

– Да, конечно, девочка. Так и есть, – стараясь не выдать себя голосом, ответила Полина. – Ты больше не голодна? Может быть, пойдем прогуляемся? Не сидеть же в номере!

Соланж кивнула.

Они не успели выйти из отеля, как Полине позвонила Юля. Полина даже растерялась, когда услышала ее голос – встреча с ней в баре, даже проведенное у подруги дома время словно стерлись в памяти. Она как будто «убрала» ее присутствие в событиях последних дней, словно та была лишней. Желания увидеться, а тем более поговорить с Юлей, за последние сутки не возникло ни разу.

«Какая ты неблагодарная, Радова!» – подумала Полина, неохотно отвечая на звонок.

Она вынужденно согласилась приехать прямо сейчас, о чем та настоятельно просила, и виновато посмотрела на дочь.

– Мне ехать с тобой? – недовольно скривилась Соланж.

– Совсем не обязательно. Только мне не хотелось бы, чтобы ты вечером выходила из отеля одна. Посидишь в номере? Я постараюсь недолго.

– Хорошо, – слишком легко согласилась дочь.

«Куплю тортик, откажусь от вина, долго чаи гонять не получится. Юльке, конечно, интересны новости, Казаринов наверняка дома еще не был. Да и не факт, что он с ней обсуждает ход следствия. А что я могу рассказать? Да почти ничего. Так зачем ехать? И не ехать нельзя… Ладно, на месте разберемся», – решила она и вызвала такси.

* * *

Полина купила торт, вовремя вспомнив, что принесенный в прошлый раз, похоже, не понравился никому. И ей, кстати, тоже. Этот же кулинарный шедевр выглядел внушительно и аппетитно, и был помпезно украшен золотыми розочками и завитушками из темного шоколада. Торт был великолепен, хотя и фигурка зайки из марципана показалась ей неуместной и вызвала улыбку.

Юля открыла дверь по первому звонку домофона, словно ждала под дверью. Снимая мокасины, Полина пожалела, что не надела носки – тапки хозяйкой ей предложены не были, а ходить по полу босой она не любила.

Подруга была явно чем-то расстроена, таким же показался Полине и голос, когда она ответила на ее звонок. Кроме того, лицо ее было красным, а глаза опухшими.

«Плакала, что ли? Что-то серьезное? Вроде никто не умер… Ладно, захочет – расскажет, разве не для этого она меня позвала?» – решила Поля и, приветливо улыбнувшись, направилась на кухню, куда ей кивком указала Юля.

– Давно не виделись, – пошутила Полина.

– Да уж. Кинули меня все, а я тут думай, что там у вас. Хоть бы позвонили разок! Может, мне уже Казаринову вещи собирать потихоньку, все равно уйдет! – со злостью выпалила Юля и опять же кивком указала Полине на стул, куда ей должно бы сесть.

Но Полина присела с торца стола ближе к двери. Поведение Юли настораживало, она вспомнила последний разговор с Соланж.

«Если будет буянить, сбегу. Закрою на кухне, пусть бесится. И позвоню ее мужу. Оно мне надо, разбираться с психопаткой?» – решила она.

– Чай или кофе? – буднично спросила Юля. – Тортик-то пробовать будем? Забавный. Никогда таких не видела на прилавках. Где брала?

– В магазине на углу. Давай чай, если есть – зеленый.

– Худеешь? Хотя куда тебе! Ты как законсервировалась. Роды фигуру, смотрю, не испортили, а я вот шире стала! Казаринову, знаю, не нравится мое тело. Даже не скрывает. Как думаешь, другая баба есть?

– Юль, мне-то откуда знать? Я виделась с твоим мужем три с половиной раза, да и то по делу. Ты думаешь, он со мной откровенничал?

– А что, нет? – Юля, замерев с заварочным чайником в руках, уставилась на Полину.

«Боже, она же пьяная!» – догадалась Полина, и тут ее взгляд упал на ополовиненную бутылку водки, неудачно спрятанную на подоконнике за полупрозрачной шторой.

– Ну да! Выпила немного. Пока тебя ждала! – с вызовом произнесла Юля, видимо, заметив, куда она смотрит. – Может, давай продолжим?

– Нет, спасибо. У меня и так голова кругом от последних событий, – миролюбиво отказалась Полина. – Давай лучше чайку с тортиком.

– Как хочешь.

Полина внимательно следила, как Юля молча наливает чай из заварочного чайника в чашки, ставит одну перед ней. Потом, задумавшись на секунды, выдвигает ящик стола, достает десертные вилки. Затем, вновь замерев на мгновение, берет две тарелки из стопки. Движения подруги показались ей неуверенными, словно та не знала, какое действие должно быть следующим.

– Сахар?

– Нет, спасибо. Ножик дай, торт разрезать.

– Я сама, – схватилась Юля за нож.

Наконец, она, устроившись напротив, принялась за торт. Немаленький кусок был съеден подругой в три приема, сама Полина успела лишь проглотить тот кусочек, что отломила вилкой.

Вроде бы мирно они выпили по чашке чая, потом – по второй, но Полине все равно было неспокойно. Она ждала, что Юля начнет расспрашивать о ходе следствия, поинтересуется, каково сейчас Соланж или свекрови, самой Полине, наконец – все-таки они потеряли близкого человека. Или уж пусть начинает о том, что ее расстроило. Зачем-то она пригласила Полину? Не пить же молча чай?

Не выдержав паузу, Полина даже начала было говорить о своей дочери, но тут вдруг была остановлена вопросом:

– Что у тебя с моим мужем, подруга?

– В смысле?!

– Не прикидывайся! Спишь с ним?

– Ты с дуба рухнула, Борская?! – искренне возмутилась Полина.

– Пока еще Казаринова я, – усмехнулась Юля. – Да ладно, я пошутила. С кем-то Казаринов спит, не с тобой, значит…

– Ты получше кандидатуру на роль любовницы мужа подобрать не могла? – разозлилась не на шутку Полина. – У меня мужа только что убили, с дочерью не пойми что происходит, картина еще эта…

– Картина? – вдруг живо заинтересовалась Юля. – Чья? Кто тебе рассказал?

– Соланж. Ей отец хотел подарить очень дорогое полотно голландского художника.

– Она знала?

– Ну да, он сам ей рассказал о своих планах. Мне он признался только в самолете, когда летели в Москву, да и то без уточнения…

– То есть?

– Сказал, что передаст Соланж ценную вещь, только не назвал, какую именно. Его брат тоже был в курсе, предложил Соланж продать полотно, у него уже покупатель был.

– Согласилась?

– Сола? В принципе – да. Но теперь, когда отца не стало, думает оставить на память о нем. Только никто не знает, где сейчас эта картина.

– Пропала? Украли? Убийца твоего мужа?

– Неизвестно. Твой муж думает, что горничная…

– Неужели Казаринов вышел на убийцу? – усмехнулась Юля, похоже, не слушая ее ответы. – А кто он, не догадался?

– Как он мог догадаться? Для этого нужно знать, из кого выбирать. То есть я хочу сказать, что…

– Личность убийцы не установлена, так? А мой муж до сих пор обвиняет несчастную бабу, которая обслуживала номер Филиппа? – рассмеялась Юля. – Бездарный он сыщик, Казаринов! Ты думаешь, почему он сидит в обычных следаках? Потому что не видит даже то, что у него под носом! Идиот… столько лет на него угрохала, думала, вот переедем в Москву, карьеру сделает. Или, наконец, уйдет в частное агентство, куда звали. Отказался! Сказал, не хочет следить за неверными мужьями. Для него это – грязь. Сам-то от таких кобелей далеко ли ушел? Ты знаешь, у него уже была одна… я же потом к матери уехала. А он, представь, уломал меня вернуться! Прямо унижался, даже мать его пожалела, хотя презирала всю жизнь. Я вернулась, только «любви» его хватило ненадолго. Шарахаться начал от меня в постели. Как будто это я изменила, а не он! Да ладно, пока у него была одна работа. Пока не появилась ты, подруга.

– При чем здесь я?!

– Ты что, слепая, не видишь, его при тебе прямо клинит! Как и других мужиков, впрочем. Ну, что в тебе такого? Красива, не спорю, но ты же в постели как… замороженная стерлядь! – вдруг расхохоталась Юля и, резко вскочив, подошла к окну, схватила бутылку водки, открутила крышку и сделала большой глоток.

Полина сидела ни жива ни мертва.

«Ты стала словно свежезамороженная рыба, Полья! Дорогая, красная … как… стерлядь? Из нее, кажется, варился русский царский рыбный суп? Уха?» – однажды, вроде бы шутливо, упрекнул ее муж, когда она впервые безучастно отнеслась к его ласкам.

В тот день она узнала, что у него всегда были интрижки на стороне. Просветила ее свекровь, с усмешкой заметив, что ее старший сын – натура увлекающаяся и рассчитывать на то, что он будет спать только с женой, не стоило.

«Откуда Юля знает?! Или же… нет, невозможно – где мой муж, и где – она?! Как они могли встретиться?» – успела подумать Полина и тут поймала внимательный взгляд подруги.

– А ты не такая наивная идиотка, какой тебя считал Филипп, – зло усмехнулась та и с силой запустила в Полину бутылку, которую держала в руке.

Глава 27

Саша вспомнил, что обещал жене заняться разбитой фарой ее машины. Сервис, где они обслуживались, работал до девяти, если поторопиться, можно успеть добраться до дома, сесть за руль «букашки», как ее называла сама Юля и отогнать авто в ремонт. Дел на копейку, но подержат его в гараже до завтра, хорошо, если к обеду вернут. Если нет, по давнему уговору возить жену по домашним делам придется ему. А это магазины, рынок, торговые центры – все, что ненавидел посещать Казаринов.

Саша подумал, что после его похода налево Юля, пользуясь моментом, поставила ряд условий, которые очень скоро его стали тяготить. А она, словно назло, требовала их исполнения и именно тогда, когда у него работы завались. Как сейчас, например.

Завтра с утра Трушин обойдет ломбарды и антикварные магазины с фотографиями украшений и фотороботом, составленным с помощью горничных. И если всплывет хотя бы одна вещица, то станет ясно, что преступница готовится к побегу, и скорее всего за границу. На имя Натальи Петровны Николаенко с момента убийства билеты на дальний транспорт не приобретались, ни один автомобиль на нее не зарегистрирован, каршеринг не оформлялся, недвижимости в Москве нет, следов в соцсетях тоже. Ну и так далее. Просто человек-невидимка: приехала из Донецка в Крым, поработала, рванула в Москву, поработала горничной в отеле меньше недели и потерялась.

А вдруг все же горничная Наталья Николаенко и любовница Лафара Лилия не одна и та же женщина? Тогда вся версия летит к чертям.

«Нет, не может быть! Совпадений тьма, начиная с любви к перемене внешности. Артистка! Но фигуру-то не скроешь! И красавицей, как ни мажься косметикой, не станешь», – успокоил себя Казаринов.

Он уже въезжал во двор своего дома, как позвонил Трушин.

Саша включил громкую связь.

– Саня, не поверишь, в морг ЦГКб сегодня поступил труп женщины без документов. Скончалась днем, до этого пролежала в коме больше недели. Доставили ее из лесопарка Измайлово, нашли юные любовники, решившие развлечься на лужайке. Врачи, как говорится, сделали все возможное, но женщина из комы не вышла. При поступлении снимали окровавленную одежду и в заднем кармане джинсов нашли бумажку с телефоном и адресом нашего отеля и – внимание, запись: «Спросить старшую горничную Ильясову Асель Асхатовну». Записку сунули в коробку с личными вещами, сдали на склад больницы. Ты много женщин с именем Асель Асхатовна знаешь?

– Ты хочешь сказать, наша фигурантка убила настоящую Николаенко и заняла ее место? И как же она узнала, что та едет устраиваться на работу именно в этот отель? Если записка осталась в кармане жертвы?

– Здесь только один вариант – убийца и Николаенко были попутчиками. Скорее всего, вторую подвозила первая. Задушевная беседа, откровения о планах… ну, понимаешь, да? И в какой-то момент будущая убийца Лафара порешила несчастную с целью выдать себя за беженку с Украины.

– Никаких документов не было… интересно, как Николаенко путешествовала без паспорта?

– Автостопом, как иначе? Паспорт могли у нее украсть раньше, билет ни на поезд, ни на самолет не купишь, а как добраться до нового места работы? Голосуешь, добрые люди подвозят.

– Поэтому лже-Николаенко и нечем было подтвердить личность. Поплакалась на горькую судьбу Ильясовой, разжалобила – и та ее взяла. Ловко. Ну а если все же Николаенко сбила машина?

– Нет, там колото-резаные, как и у Лафара! Чуешь, очередное совпадение? Дело о нанесении тяжких в местном участке, оттуда мне и просигналил знакомый опер. Жаль, не сразу сориентировался.

– Женщину нашли на месте убийства?

– Не совсем, но близко. Видимо, убийца была уверена, что жертва мертва, проволокла от дорожки между деревьями метров двадцать и бросила. Одного не пойму, какого ляха они потащились в темень в лес? Грибы собирать?

– Почему в темень?

– Нашли ее в полночь, если б раньше порезали, она бы кровью истекла. А так – дышала еще, только была без сознания.

– Почему считают, что убивала женщина?

– Характер нанесения ударов…

– Ясно, – перебил Казаринов. – Камеры отсматривали?

– Да на кой им? Пока жива была, ждали, когда выйдет из комы.

– Тогда утром едешь к своему оперу. Далее по обстоятельствам. Подъездные дороги, камеры, стоянки у парка с той стороны. Свидетелей, кроме сексуально озабоченной молодежи, нет?

– Нема. А ломбарды, антиквары на ком?

– Практиканта нашего снаряжу, пусть побегает. У тебя все?

– Да. Пока, до связи.

«Значит, задумка убить любовника созрела не вчера. Настолько надоел? Или причина весомее? Картина, с которой решила не расставаться? Подарков мало было, а тут такой куш. Пожалуй, факт, что любовник картину задумал отдать дочери, сыграл роль триггера. Допустим, это стало известно как раз неделю-две назад. Мысль зародилась, а тут случайная попутчица, возможно, на дороге подобрала по доброте душевной. И говорит ей тетка, что едет работать в отель. Какой? И тут выясняется, что именно тот, где постоянно встречаются любовники. Вот это – удача! Скорее всего, будущая жертва называет имя старшей горничной, к которой ей посоветовали обратиться. Жалуется, что паспорт украли, вот и добирается автостопом. У будущей убийцы в голове складывается схема, как можно избавиться от любовника. Для того, чтобы все прошло гладко, ей необходимо знать расположение камер, технических помещений и самое главное, иметь универсальный ключ. А вот здесь – белое пятно. Ни один из ключей не пропал. Или Ильясова скрыла от нас этот факт, потому что у нее выкрасть его было легче всего. А почему скрыла? Потому что ждала она эту Николаенко, знала, что та должна приехать. От кого знала? От хозяйки частного отеля в Крыму. Которая либо хорошая знакомая Ильясовой, либо родственница. И решила Асель Асхатовна крымчанку не впутывать», – сложил «пазлы» Казаринов.

Он припарковался не на своем обычном месте, потому что оно было занято. Оставив автомобиль у соседнего дома, Саша направился к своему подъезду. Он машинально посмотрел вверх на окна своей квартиры. Освещена была только кухня, и у открытого окна стояла жена. Вдруг Казаринов ясно увидел, как та замахивается и с силой кидает какой-то предмет вглубь помещения. Раздавшийся женский крик и звон разбившегося стекла заставил его рвануть в подъезд. На второй этаж он бежал, перепрыгивая через две ступени.

Открыть дверь Саша не успел, та распахнулась сама.

– Здравствуй, дорогой муж. Мы заждались тебя… – с улыбкой приветствовала его Юля.

Казаринов ничего не ответил. Он смотрел на шею женщины, на то место, где всегда была крупная овальная родинка – от нее осталось лишь светло-коричневое пятно.

Саша успел заметить, как сузились глаза жены, как злобная гримаса, появившись вмиг, вконец испортила и так некрасивое ее лицо. Он успел лишь протянуть к ней руки, стремясь схватить за плечи, как почувствовал острую боль. В этот момент он вдруг понял, чей крик услышал из открытого кухонного окна.

* * *

– Саша, Саша, очнись! Я «скорую» вызвала, вот уже слышно сигнал. Не отключайся больше! – Полина гладила Казаринова по лицу, даже слегка похлопывала по щекам, когда он вновь закрывал глаза. Она не знала, что делать – как оказывают первую помощь, она видела только в кино…

Она очнулась, но сколько пролежала без сознания, определить не смогла. Бутылка, брошенная взбесившейся подругой, угодила ей в голову, потом, видимо, упала на кафельный пол и разбилась. Рядом с Полиной и даже на ней самой валялись мелкие осколки.

Полина поморщилась – алкоголем разило так, как будто водкой облито было все вокруг.

Было тихо. Полина, опираясь на стул, попыталась встать, но удалось ей это не сразу. Она не сделала и шага, закружилась голова, пришлось присесть на стул.

Юли на кухне не было. Гадая, куда она могла подеваться – то ли ушла в комнаты, то ли вообще сбежала, Полина достала из сумочки мобильный.

С улицы были слышны голоса, вдруг кто-то громко крикнул, чтобы вызвали «скорую», после этого голосов становилось все больше и больше, пока они не слились в общий гул. Полина нашла в списке последних контактов номер Казаринова и нажала вызов. Откуда-то из коридора тут же послышался ответный сигнал.

До прихожей она добиралась, как ей показалось, очень долго – голова болела до тошноты, а перед глазами расплывались серые туманные круги.

Казаринов лежал на ковровой дорожке. Полина опустилась рядом на колени и тут заметила кровь. Она с опаской дотронулась до его плеча. Саша открыл глаза.

– Поля… – прошептал он и отключился.

– Он жив, жив… боже, помоги, – повторяла она, набирая сто двенадцать…

Она с трудом вспомнила адрес Казариновых, подъезд, этаж, диспетчер почему-то стала уточнять, в квартиру ли вызывается бригада.

– А куда же?! Не на улице же раненый лежит! – возмутилась она, после чего, наконец, услышала, что машины по указанному адресу выезжает, ждите.

Все время до появления «скорой» она пыталась привести Александра в чувство этими бесполезными поглаживаниями по его бледному лицу.

Так страшно ей не было никогда. Потому что чуть не впервые в жизни она запаниковала, совершенно растерялась и не смогла ничем помочь человеку. Она просто сидела рядом с Казариновым и молилась, чтобы он не умер.

Дальнейшее она воспринимала как бы со стороны зрителя, стоя у стены и наблюдая за врачами сквозь полуопущенные веки. А потом у нее подкосились колени, и она сползла по стене на пол.

Уже в больнице она пыталась связно рассказать, что произошло, но, наверное, выходила какая-то белиберда, потому что полицейский в форме тревожно переглядывался с молодым человеком в штатском, с которым она уже встречалась в день убийства. Но вспомнить его имя не смогла. Он кивал ей сочувственно, но продолжал задавать вопросы.

– Простите, не помню вашего имени, – наконец сообразила поинтересоваться она.

– Старший лейтенант Трушин, работаю с майором Казариновым по убийству вашего мужа. С Сашей все будет в порядке, ему делают операцию, ножевое ранение. Большая кровопотеря, но жить будет.

Полина кивнула.

– А ее поймали? – спросила Полина, имея в виду Юлию.

Полицейский в форме и Трушин вновь переглянулись.

– Юлия Казаринова сейчас в операционной. Вы не видели, что с ней произошло?

– Она кинула в меня бутылкой водки, я же говорила. А потом, наверное, хотела убить мужа? Когда я очнулась, ее в квартире не было. По крайней мере, я не слышала никаких звуков.

– Юлия выпрыгнула из окна. Предположительно, суицид.

– Жива?

– Да, но состояние тяжелое. То есть вы не видели, как она выпала из окна?

– Нет, конечно! Я думала, она сбежала!

– Не волнуйтесь, Полина Николаевна, у вас сильное сотрясение. Вы, кроме того, что получили удар бутылкой, при падении ударились затылком об угол кухонного дивана. Вам врач все расскажет подробно, а пока подпишите ваши показания. Как вы-то догадались, что ваша подруга убила вашего мужа? Она призналась сама?

– Нет. Но она проговорилась о том, что знали только я и Филипп. Интимные подробности, которые обсуждаются только в постели. Когда я это услышала, то все остальное как-то само сложилось. Видимо, она поняла, что я догадалась. Мне кажется, Юля больна…

– Будет назначена психиатрическая экспертиза, она это и определит. Если, конечно, Юлия Игоревна поправится. Выздоравливайте, Полина Николаевна, – пожелал Трушин. – А к вам там целая делегация прибыла, – добавил он.

Полина в изумлении смотрела, как в незакрытую старшим лейтенантом дверь первой заходит свекровь. А за ней – Арман и Соланж.

– Как ты нас напугала, девочка! Мы чуть с ума не сошли от беспокойства, ваши полисмены и доктора молчат, как… рыбы! – Луиза Бонье-Лафар быстро подошла к кровати, наклонилась и дотронулась сухими губами до лба Полины. – Ну, слава богу, температуры нет. Значит, скоро пойдешь на поправку. Ну, что смотришь, как на приведение? Думаешь, я сошла с ума?

– Бабушка?! – влезла между ними Соланж, усаживаясь на край постели.

– Называй меня по имени! Сколько можно повторять! Сказывается отсутствие воспитания у ребенка! – перешла мадам Луиза на обычный тон.

– Перестаньте спорить у постели… – вмешался Арман.

– Умирающей? – закончила за ним Полина и улыбнулась.

– Да типун тебе на язык, Полина! – совершенно без акцента, чисто по-русски произнесла свекровь и аккуратно сплюнула три раза через левое плечо. Арман и Соланж посмотрели друг на друга и рассмеялись.

– Мама, ты ли это?! – неожиданно низким голосом произнес Арман.

Глава 28

Ему разрешили смотреть на допрос жены через стекло в больничном боксе. Дожил!

Казаринов ту женщину, которая сейчас полулежа на койке будет отвечать на вопросы Трушина, совсем не знал. Та совсем была непохожа на его жену, с которой он прожил двадцать три года. Двадцать три! Ничего не замечал…

– Саша, может быть, в палату вернешься, бледный, как та погань, – его начальник, подполковник Петраков, кивком указал на Юлию. – Ох, прости, никак не могу связать тебя с ней.

– Я тоже… с трудом… связываю. Я нормально себя чувствую, Петр Ильич, справлюсь.

– Как знаешь. Чего Трушин тянет, начинал бы уже. Все. Тихо, поехали.

– Юлия Игоревна, где и когда вы познакомились с Филиппом Лафаром?

– В две тысячи шестом году в Сочи. Мы жили с ним в одном отеле. Однажды случилось так, что провели ночь вместе. А на следующий день я уехала домой, у меня был билет на самолет.

– Вы планировали встречаться дальше?

– Я оставила Филиппу номер своего мобильного телефона.

– Когда состоялась следующая встреча?

– Филипп позвонил через месяц, в августе, когда прилетел в Москву. Он радостно сообщил мне, что собирается сделать предложение девушке, с которой познакомился в Сочи. Я решила, что он говорит обо мне.

– Вы не сказали, что замужем?

– Нет, конечно. Я подумала, что это – судьба. Я давно собиралась уйти от мужа и уехать из этой страны, а тут такая удача – влюбленный, как я подумала, француз. К тому же в ту ночь, что я провела с ним, я забеременела.

Казаринов опешил. Несложные вычисления в уме, и он поверил ей. Его Вероника – дочь Лафара! Он всегда считал ее семимесячным ребенком, родилась она слабенькой, с небольшим весом. И он даже не сомневался…

– Когда вы поняли, что он приехал за Полиной Радовой?

– В ювелирном, когда он потащил меня выбирать кольцо. И там, схватив за руку, выдал, что у его девушки пальцы тоньше, а кисть изящнее! Он так расписывал красоту избранницы, восхищался фигурой, золотой копной волос… А потом назвал город, где живет его «Полья»! И признался, что специально задержался в Москве, чтобы купить ей это чертово кольцо, потому что, видите ли, месье не уверен, что в провинции найдется достойное такой королевы! Эта рыжая ведьма и тут меня обошла. Мои планы рухнули вмиг. Как они нашли друг друга?! Я стала его расспрашивать, и выяснилось, что с Радовой он познакомился на том же сочинском пляже через два дня после того, как уехала я.

– Вы не знали, что она тоже собирается в Сочи? Вы же были подругами.

– Мы ими не были никогда! Красавица Радова терпела меня возле себя, потому что наши матери дружили. Да с ней никто не общался, и ей никто не был нужен! Отличница, медалистка… Польке на всех было наплевать. Даже с матерью у нее были натянутые отношения, она и ее ни в грош не ставила. Когда я познакомилась с Казариновым, решила, что близко ее не подпущу к нему. Я тогда влюбилась, собиралась за него замуж. Я даже боялась приглашать ее на свадьбу, поэтому старалась сделать так, чтобы она на меня смертельно обиделась и не пришла. Мне это удалось, за столом сидела только ее малахольная мамаша, да и то недолго. Я знала, что Казаринов меня не любит, но мне было все равно – самое главное, я была уверена в том, что ему будет хорошо со мной в постели!

Юлия замолчала и закашлялась.

Казаринов сидел молча, опустив голову. Сил смотреть на жену не было.

– Вы готовы продолжить, Юлия Игоревна? – спросил Трушин.

– Да. Вы же все записываете, так? Покажите запись моему мужу, он узнает для себя много нового! Я же его не убила, нет? Пожалела… пусть посмотрит! – она зло рассмеялась.

«Она не знает, что я здесь, не видит? Странно, стекло-то прозрачное», – удивленно подумал Саша, которому хорошо было видно лицо жены.

– Когда вы и Лафар стали любовниками?

– Четыре года назад. Случайная встреча в баре гостиницы, где я должна была встретиться с другим человеком, впрочем, неважно… Это уже был не тот Филипп, которого я знала. Слетел лоск, он заметно постарел, обрюзг. Мне его стало даже жаль. Он напился очень быстро, я проводила его в номер и… задержалась. Когда он выспался и немного протрезвел, мы занялись сексом. Бедняга… у него ничего не получалось. Пришлось помочь, – Юлия усмехнулась. – В тот день он купил мне в благодарность первый подарок – кольцо с изумрудом. Простенькое, конечно, обычный золотой ширпотреб.

– Он часто дарил вам подарки?

– Да, после каждой любовной встречи! С каждым разом украшения были все дороже.

– Вы знали, что он продал виноградники отца, чтобы оплачивать свидания с вами?

– Оплачивать? Я по-вашему – проститутка? Нет… Я для Лафара была дорогим наркотиком, и он это понимал. И мне неинтересно, где он брал деньги на золото. И чем больше он тратил на меня, тем меньше доставалось его жене! В последнее время жалобы на нее стали постоянными, и однажды он заявил, что Полина подала на развод. А он согласился! И добавил, что переедет ради меня в Москву! Чудак… на кой он мне сдался здесь на постоянной основе?! Я уговорила его повременить с разводом, мол, сама не свободна.

– Как к вам попала картина голландского художника Адриана Ван дер Верффа «Суд Париса»?

– Филипп привез ее в начале прошлого месяца и попросил подержать у себя. Рассказал, что проиграл в карты наследство дяди, коллекцию картин, а эту хочет подарить на память дочери. Любимой доченьке, которую родила ему Полина! Мне даже в голову не пришло, что эта мазня стоит таких денег! Я взяла ее…

– Кто же вас в этом просветил?

– Его братец Арман. Он догадался, что она может быть у меня. Но я его убедила, что не знаю, о какой такой картине идет речь.

– Где сейчас полотно?

– На антресоли в квартире. В квадратной коробке, не помню от чего. Кажется, от вентилятора.

– Арман Лафар вам назвал стоимость картины?

– Нет, конечно. Он не совсем идиот, хотя что-то близкое к этому. Я позже сама узнала, сколько она может стоить у коллекционеров. Сто тысяч евро. Продав ее, я смогла бы, наконец, уехать из страны.

– Были планы, куда именно?

– Я могу не отвечать?

– Как давно вы встречались с Селимом Озгюром из Анталии, Юлия Игоревна? Ваш любовник был в курсе последних событий? Или, возможно, принимал активное участие?

– Не впутывайте в мои дела Селима! Он любит и ждет меня. Зачем было спрашивать о моих планах, если вы все знаете?!

Казаринов уже ничему не удивлялся. Только не мог понять, откуда жена доставала деньги на поездки в Турцию? Теперь он был уверен, что загорала она не на Черноморском побережье Краснодарского края, как он всегда думал.

– Далеко не все. Каким образом вы хотели передать ему такое количество эксклюзивных украшений из золота?

– Какой эксклюзив?! Просто дорогостоящая ювелирка. Не смешите, Лафар покупал мне подарки в обычных магазинах.

– А сапфировый гарнитур?

– А что с ним не так? Наверное, приобрел по случаю. Какая теперь разница?

– Где сейчас находятся подарки Лафара?

– В банковской ячейке. Не все, конечно, что-то я продала. Мой муж с его зарплатой никогда не мог обеспечить мне и детям достойную жизнь. Да и не стремился…

– Когда вы приняли решение избавиться от Филиппа Лафара?

– Он позвонил и сообщил, что двадцать шестого ночью прилетает в Москву с Полиной. Что по моему совету уговорил ее не торопиться с разводом. Пообещал, если она согласится, он обеспечит их дочь Соланж. Он сказал, что у него ничего не осталось, кроме одной ценной вещи. Я сразу догадалась, что он имеет в виду картину. Все его подарки, вместе взятые, не стоили столько, сколько она. Звонок застал меня за рулем, я поздно вечером возвращалась с дачи свекров. Двигаясь мимо Измайловского парка, я увидела какую-то бабу, бредущую по обочине. Не знаю, зачем остановилась. Не иначе – рука провидения! Я вышла из машины, баба было шарахнулась от меня, но вдруг посмотрела внимательно и разрыдалась в голос. Конечно, я посадила ее в машину, достала термос с кофе. Она рассказала свою историю. Беженка из Донецка, работала в Крыму, знакомая посоветовала устроиться в гостиницу в Москве, там, мол, работает ее свояченица. Да-да, именно в тот отель, где мы встречались с Лафаром! Паспорт та держала в дорожной сумке, ее украли на вокзале в Ростове-на Дону. Теперь она автостопом добирается до Москвы. Представилась несчастная Натальей Петровной Николаенко. Я заметила, что мы с ней чем-то даже похожи… Успокоив ее, я пообещала довезти до места. Она Москву совсем не знала. Я остановилась у въезда в лесопарк, наплела ей байку о том, что на машине ехать вокруг парка очень долго, что все обычно напрямую ходят по этой дорожке – всего-то метров сто. Она, конечно, сначала испугалась. Я, повздыхав для приличия, согласилась ее проводить. Бывают же такие дуры, как эта тетка, ей-богу! Светила луна, кроме того, я включила фонарик на телефоне, и она, успокоившись, пошла за мной. Да, я хотела ее убить, и у меня это получилось! Она очень удачно споткнулась и упала, я достала из кармана нож. Я знаю, что так должно было случиться, противиться обстоятельствам было бы глупо, первый шаг был сделан! – с торжеством произнесла Юлия.

– Вы признаетесь, что намеренно пытались лишить жизни Николаенко Наталью Петровну, нанося ей удары ножом?

– Да, признаю. Мне нужно было, чтобы этой женщины не стало. И ее не стало!

– Николаенко умерла только сегодня, ее тело находится в морге этой больницы. Вы не добили ее, Юлия Игоревна.

– Но она вам все равно ничего не рассказала, ведь так? – ничуть не смутилась та.

– Почему вы в этом уверены?

– А что она могла сказать? Имени своего я не называла, номер машины она не запомнила, да и не смотрела наверняка, машин на дороге было мало, и ни одна не остановилась, нас навряд ли кто-то заметил. Да и вообще в двенадцатом часу ночи получить помощь, бредя по дороге, нереально. А я ее, можно сказать, спасла.

– Продолжайте.

– Вы хотите знать, какой план у меня созрел? Гениальный! Изменить внешность, нацепив парик, очки, бесформенную хламиду, нетрудно, у меня был уже опыт. Кто запоминает этих горничных? Старшая горничная, когда я к ней заявилась и расплакалась, пришла в ужас, как со мной обошлась судьба, – усмехнулась Юлия. – Выдала форму, дала адрес хостела, где могу ночевать. И тысячу рублей. Сама доброта…

– В чем была необходимость устраиваться на работу горничной? Вы и так свободно проходили в здание с черного хода.

– Что, мальчик-поваренок меня сдал? – улыбнулась она. – Сдал… молодец. Потому что меня настоящую он не видел никогда. Описать не смог? Странный вопрос вы задаете – зачем устроилась… Затем, чтобы знать, где камеры понатыкали, как можно их обойти. Но мне и тут повезло. Однажды отключили свет, ненадолго. Но я услышала, как двое мужиков в форме охраны ругались, что, мол, надоело, часто вырубает, слетает программа видеонаблюдения, а специалиста пока вызовут… Короче, я поняла, что могу сама отключить камеры. Мне нужно было только выкрасть у старшей горничной универсальный ключ от всех служебных помещений. И проникнуть туда, где находятся общие рубильники на все этажи. На самом деле, была одна проблема в той схеме, что я придумала – на все про все у меня было очень мало времени. Я должна была отключить свет, включить его снова, убить Лафара, хотя бы слегка смыть кровь с костюма химзащиты, упаковать его, спрятать, переодеться в горничную, чтобы, не привлекая внимания, спуститься в свой номер на второй этаж, потом снова переодеться в то, что было на мне, когда сидела в баре, и спуститься вниз.

– Не боялись в окровавленной одежде выходить из номера?

– Скажем так, готова была рискнуть. Да там вход в служебное помещение для горничных, где душевые – через пять метров. И выход на лестничную площадку – напротив номера. Филипп всегда бронировал этот номер в конце коридора.

– На чье имя вы сняли номер на втором этаже?

– На свое собственное – Казариновой Юлии Игоревны.

«Все-таки сняла. А Полине и мне сказала, что свободных номеров не было. А я не проверил! Потому что в голову не пришло подозревать во лжи собственную жену. А она врала все время, начиная с утверждения, что это Полина неожиданно назначила ей встречу», – вспомнил Казаринов.

– Сколько раз я, работая горничной, с секундомером проходила весь маршрут, чтобы все успеть! И моя дорогая подруга Полина должна была стать моим алиби. Так, на всякий случай, потому что я была уверена, что меня, жену майора Казаринова, никто подозревать не станет. Я знала, когда прилетает самолет с Лафарами. И позвонила Полине на мобильный минут через двадцать после приземления. Чтобы она в суматохе не очень-то раздумывала, откуда у меня ее номер, почему я вдруг звоню после стольких лет молчания да откуда мне известно, что она в Москве. Я спросила, в каком отеле они забронировали номер, хотя знала об этом. И назначила встречу на одиннадцать вечера в баре отеля. Она согласилась. Филиппу свидание я назначила на это же время, он, как всегда, забронировал триста тринадцатый номер. Я все рассчитала по минутам. В бар пришла в половине одиннадцатого. Заказала кофе. Через пять минут вышла, оставив на столике мобильный телефон и клатч. Даже, если не успею вернуться, решила я, Полина поймет, что я вышла недалеко, в дамскую комнату, например. Ничего страшного, если и подождет минут десять. В том, что мое отсутствие не заметят ни бармен, ни официант, даже не сомневалась – они были загружены работой. На лифте я поднялась в свой номер. Я надеялась закончить встречу с Полиной часа через два-три и остаток ночи провести в отеле. Была уверена, что нам не о чем с ней говорить, только вспомнить детство. А Радова вдруг разоткровенничалась. Этого я никак не ожидала…

– Вернитесь к хронологии убийства.

– Я быстро переоделась в платье горничной, натянула парик, поднялась по лестнице на третий этаж. В руках у меня был мусорный мешок с костюмом химзащиты.

– Вы не боялись столкнуться с Полиной? Около номера, например.

– Нет! Повторяю, у меня все время было рассчитано! Я, конечно, дождалась, когда Полька выйдет на лестничную площадку. Она вышла даже раньше, чем я рассчитывала. Я стояла за стеклянной дверью, которая ведет в холл с лифтами. Без десяти одиннадцать я очень тихо открыла дверь номера, где меня ждал Филипп. Скинув в коридорчике платье, влезла в костюм химзащиты, натянула капюшон, перчатки и бахилы. И ровно в одиннадцать, как договорилась с любовником, открыла дверь в спальню. Он знал, что я всегда точна, как кремлевские часы! Но видели бы вы в этот момент обалдевшего Филиппа! – Юлия рассмеялась. – Бедняга не знал, как реагировать на мой маскарадный костюм! Возможно, даже решил, что это – не я… У меня не было времени с ним возиться, в баре меня уже должна была ждать его жена.

– Почему вы выбрали именно этот способ убийства?

– Что тут непонятного? По моему сценарию горничная, то есть Николаенко, убивает из ревности. Допустим, ее кто-то просветил, что ее любовник-француз встречается не только с ней. Горничные приметливы и болтливы. А я приходила к нему на свидания всегда… другая! Вы же сразу подумали, что убийца – горничная, которая сбежала, так? Ну конечно. Столько ножевых ранений можно нанести только в состоянии аффекта, мало ли что произошло между любовниками, как банально! Задушить мужика у женщины не получится, пистолета нет, что делать? Взять нож…

– Нож вы принесли с собой?

– Да. Купила в супермаркете. На то, чтобы слегка смыть кровь с костюма в душе горничных, положить его в мешок и нацепить платье горничной и в таком виде спуститься на второй этаж к себе в номер, ушло минут пятнадцать.

– То есть в помещении для персонала ваших бывших коллег вы не встретили? Рискованно.

– Ничего подобного! С пятнадцати минут двенадцатого до половины у них перекур. И они на самом деле уходят в курилку на первом этаже. Трындят там о своем, сплетницы! Универсальный ключ у меня был, так что остальное – дело техники. В своем номере я быстро переоделась. И в одиннадцать двадцать, как и рассчитывала, уже входила в бар. Минут через пять-семь появилась Полина. На вопрос, давно ли я ее жду, я ответила, что полчаса, не больше. Она извинилась за опоздание, что-то там пролепетав про туфли, но я ее остановила. «Не извиняйся. Я так волновалась перед встречей, Поля, что решила прийти пораньше. Что мы будем заказывать? Шампанское?» – улыбнулась я искренне, потому что настроение у меня было превосходным! Для меня все сложилось как нельзя лучше. Полина, будучи уверенной, что я уже давно сижу в баре, без сомнения обеспечила бы мне прочное алиби. Если бы оно понадобилось. Мы расстались с Радовой только в пять утра. Я, дождавшись, когда та выйдет к лестнице, села в лифт и поднялась к себе в номер. Положила пакет в небольшую дорожную сумку, спустилась вниз, накинула легкий плащ, платок на голову. Дальше по служебным коридорам вышла к черному ходу, обошла здание, по пути сняла плащ и платок. Вышла на гостевую стоянку, где оставила машину. Я не торопилась уезжать, так как была уверена, что Полина, обнаружив труп мужа, тотчас позвонит мне. Так и вышло. Думаю, что было дальше, вам известно.

– Легко было убивать человека, Юлия Игоревна?

– Вы считаете меня монстром… что ж, открою секрет – убивала я не Филиппа, он не сделал мне ничего плохого. Я представила перед собой лежащего в постели мужа. Да, майора юстиции Казаринова Александра Викторовича. Этого, всегда равнодушно-вежливого и отстраненно-холодного негодяя, которого я когда-то безумно любила. А теперь так же безумно ненавижу!

Казаринов видел, как дернулась Юлия, пытаясь оторвать голову от подушки, но осталась лежать в той же позе. Он знал, что полученная при падении из окна травма позвоночника привела к потере способности двигаться. Но никакого сочувствия к жене не испытывал. Саша старался не думать о детях, каково им, старался забыть хотя бы на время слова обвинения тещи, которые та ему высказала в тот день, когда все узнала.

Елена Родионовна, ворвавшись в палату, выпалила на одном дыхании все, что, видимо, копилось годами, и рухнула без чувств. Ее увезли в реанимацию с инфарктом, и, как сказал его отец, надежды на то, что Елена Родионовна выкарабкается, ничтожно мало…

– Давайте прервемся, Юлия Игоревна. Отдыхайте.

Трушин выключил камеру и вышел из палаты.

* * *

Кира Владимировна не знала, как расценивать этот звонок – Луиза Бонье-Лафар очень просила о личной встрече. Просила! Кира Владимировна невежливо промолчала, после чего в телефоне раздался тяжелый вздох.

– Кира, то, что я хочу обсудить, очень важно и для твоей дочери тоже, – добавила мадам мягко.

– Конечно, Луиза, я рада буду повидаться, – опомнилась Кира Владимировна.

– Спасибо. Мы остановились в гостинице «Волга», можем встретиться в ресторане, – предложила Луиза.

– Какой ресторан! Приходите к нам. Мы все же в каком-то смысле родственники, – неожиданно для себя выпалила Кира Владимировна, цепенея от ужаса – что наделала?! Куда пригласила эту… французскую помещицу, у которой одна только терраса при доме по площади больше всей ее квартиры.

– Леня! А чем мы будем их величество угощать?! – еще больше всполошилась она, когда муж с улыбкой воспринял создавшуюся ситуацию.

– Кирочка, сколько у нас времени? – спокойно спросил он.

Кира Владимировна посмотрела на часы и охнула.

– Всего три с половиной часа, Леня. Я даже не успею запечь курицу! А закуски?!

– Дай мне пятнадцать минут, милая, а пока присядь и подумай, какие напитки мадам предпочитает.

Леонид удалился в комнату, а Кира Владимировна обвела глазами кухню. Если они будут втроем… но Луиза сказала «мы», значит, с ней Арман, уже четверо. В три часа вернется из университета Соланж. В столовом уголке они в таком составе уже не разместятся. Полина уехала час назад, не соизволив сообщить куда. Наверное, ждать ее нужно к ужину. Но можно попытаться позвонить…

Кира Владимировна взяла телефон.

– Полина, к нам в гости собирается твоя свекровь, – без предисловий произнесла она. – И лучше бы тебе вернуться домой. Хорошо, жду хотя бы к четырем часам. Кстати, что она пьет, ты не в курсе? Свое вино… понятно, спасибо.

«Свое вино, Луиза, будешь пить дома, а у меня – что нальют!» – вдруг разозлилась она на себя за суетливость.

– Кирочка, посмотри-ка сюда, – Леонид поставил перед ней открытый ноутбук. – Такое меню тебя устроит?

Она пробежала глазами по названиям закусок и салатов и кивнула.

– А вот из этого выбери горячее. Я бы посоветовал потрошки с овощами в горшочках. Помнишь тот ресторанчик на речном вокзале, где мы отмечали пятнадцать лет совместной жизни? Это их меню. Сейчас я отправлю и оплачу заказ, к четырем привезут, останется только накрыть на стол.

– Леня… ты – гений, – облегченно вздохнула Кира Владимировна.

– За вином схожу сам.

– Учти, что Луиза, скорее всего, приедет с Арманом.

В ответ она получила ласковую, снисходительную улыбку.

Вот так просто решает проблемы ее муж.

И она каждый раз, когда это случается, с суеверным страхом вспоминает, что чуть было не рассталась с ним, не желая простить ложь. Ложь, которая не была во благо ему, а только ей…

– Я помню, отец рассказывал нам с братом о русском гостеприимстве. Но я все равно поражена, Кира, – Луиза Бонье-Лафар остановилась, едва переступив порог комнаты. – Просто королевский прием. Но можно, я без церемоний? Ведь мы в некотором роде родственники, – повторила она слова самой Киры. – И ты даже не представляешь, насколько ты права.

– Устраивайся, как тебе удобно, Луиза. Арман, рада тебя видеть, – покривила душой Кира Владимировна, улыбнувшись, впрочем, вполне приветливо.

– Спасибо. У вас мило, – ответил тот, усаживаясь на диван. – Мне тоже можно… без церемоний? – улыбнулся и он.

– Хватит, Арман! Дядя шутит, бабуля. У него это не всегда удачно получается. – Соланж бросила на родственника насмешливый взгляд и уселась рядом с ним.

Полина, как показалось Кире Владимировне, мыслями была где-то далеко, но никак не за столом с ними. Она, как и обещала, вернулась к четырем, но на осторожные расспросы Киры Владимировны отвечала односложно, поэтому понять, где же дочь пропадала, так и не удалось. Обеспокоенная мать сунулась было с вопросами к Соланж, но та только отмахнулась – мол, не знаешь, бабушка, свою дочь? Скорее всего, ничего такого трагического не произошло, просто у нее плохое настроение.

Леня девочку поддержал, Кира Владимировна отступила.

Полина периодически закрывалась в ванной комнате, оттуда раздавался шум льющейся воды. Догадаться, что она с кем-то говорит по телефону, было несложно.

Кира Владимировна так и не смогла предположить причину, которая привела Лафаров в Россию снова.

Филиппа похоронили на семейном кладбище в поместье Бонье. Полина и Соланж вернулись с похорон совершенно расстроенные. Соланж призналась, что только там, на церемонии прощания, поняла, что потеряла отца навсегда.

– Мама тоже по-настоящему горевала, бабуль, это было заметно, – рассказала внучка. – Ведь невозможно не помнить свою первую любовь, да? Мне кажется, она стояла и вспоминала папу таким, какого встретила там, в Сочи. Влюбленного в нее красавца. И представляешь, плакали все, даже Арман. Держалась до последнего только бабушка, но позже ей пришлось вызывать врача. Оказывается, папу многие любили. Он хорошим был, только слабым.

Через неделю после возвращения Полины и Соланж прошло прощание и с Еленой Борской, которая так и не поправилась после двух перенесенных подряд инфарктов. Заметно тяжелее всех было Матвею, и Кира Владимировна видела, как не отходит от него ее внучка, как смотрит с болью и как парень сквозь слезы отвечает ей благодарным взглядом.

А рядом с Вероникой, по обе стороны, стоят отец, майор Казаринов, и друг девушки Семен.

Неожиданно у могилы Елены расчувствовался Леонид – как и сама Кира, не смог сдержать слез.

Суд признал Юлию полностью вменяемой. Ближайшие семнадцать лет та проведет в исправительной колонии общего режима…

– Кира, речь пойдет о родных твоего первого мужа, и тебе решать, кому можно присутствовать при нашем разговоре, – Луиза, отказавшись от кофе, попросила Киру Владимировну принести стакан воды, а сама отправилась вслед за ней на кухню.

– Кому? Да всем присутствующим, разумеется.

– Хорошо, тогда пойдем вернемся. Ты только не подумай, что я что-то скрывала, сама догадалась не так давно.

– Заинтриговала… – Кира Владимировна даже предположить не могла, что может знать француженка Луиза Бонье-Лафар про родных Николая Радова.

– Когда я говорила о родственных связях, я имела в виду конечно же не то косвенное родство по линии наших с тобой детей, Кира, – начала Луиза. – Недавно я узнала, что твой первый муж Николай Радов – мой кузен. Мой и покойного брата Николя. Потому что наш отец – Георгий Вальтер, русский немец, только в браке с нашей матерью получивший фамилию Бонье. Я не представляю, как удалось ему стать Бонье, во Франции супруги каждый остается под своей фамилией. Или же можно взять двойную. Но о причине, по которой Георгий избавился от фамилии Вальтер, мы с Арманом догадались, когда обнаружили вот эти документы. Арман, покажи.

Арман достал из сумки два пластиковых файла.

– Вот это – фолькслист, удостоверение личности на имя Георгия Вальтера, выданное на территории рейхскомиссариата Украина в январе тысяча девятьсот сорок третьего года. Я читал, что вердикт принадлежности к фольксдойче по постановлению рейхскомиссара Эриха Коха от двадцать девятого апреля предыдущего года могло выносить только СС. Таким образом ужесточился контроль за процедурой. Понимаете, о чем я?

– Подождите, Арман. Георгий пропал без вести в сорок первом под Рославлем, так значится в справке. Город в Смоленской области. Каким образом он попал на Украину?

– Кирочка, Георгий мог попасть в плен, – ответил вместо Лафара Леонид.

– Я думаю, в плен он сдался сам. И сразу же признался, что он немец… Наверное, он был какое-то время в концлагере, прошел проверку или стал служить немцам. Видимо, хорошо себя зарекомендовал, – возразил Арман. – Потому что впоследствии, в мае сорок третьего года, ему даже было предоставлено немецкое гражданство. Вот это удостоверение личности гражданина Германии, – он указал на один из файлов. – Оно, как видите, синего цвета. Поясню. Синий цвет документа говорит о том, что гражданство выдано без испытательного срока, а это означает, что владелец служил либо в частях вермахта, СС, либо в полиции.

– Брат Амалии оказался предателем. Теперь понятно, почему она никогда никому не рассказывала о его письме – догадалась, что не вернулся в Советский Союз после победы он по собственной воле. Леня, твое предположение оказалось верным, – сказала Кира Владимировна.

– Значит, вы видели это письмо? Оно сохранилось? – живо заинтересовалась Луиза.

– Да. Леня, сходи, принеси, я все сложила на верхнюю полку книжного шкафа, – попросила Кира Владимировна. – Луиза, а вы откуда узнали про письмо? – поинтересовалась она, когда муж выполнил ее просьбу.

– Тоже из письма, – ответил за мать Арман, выкладывая на стол еще один конверт.

– Написано оно почерком нашей с Николя матери Мирей Бонье. И обращается она к Амалии, сестре отца. Почему оно не было отправлено, не знаю. Текст на французском, но Арман сделал перевод. Прочти, сын.

– Здравствуй, Амалия. Месяц назад скончался твой брат Георгий, мой муж. Что случилось с вашими родителями и с самим Георгием, мне известно. Он всегда помнил и о них, и о тебе. Я знаю, что мой муж через нашего друга посылал тебе письмо с нашими семейными фотографиями, и ты его получила в руки. Я знаю, что в нем было написано. Георгий не успел оформить вам приглашение, он заболел. Амалия, я готова принять тебя и твоего сына в нашем доме, но как вам выехать из Советского Союза, пока не представляю. Я даже опасаюсь отправлять это письмо почтой. Поэтому буду ждать, когда наш друг снова поедет в Москву. Передай через него хотя бы несколько слов, согласна ли ты. И тогда мы будем что-то предпринимать. Мирей Бонье.

– Не понимаю, о каких фотографиях идет речь? В конверте было только письмо. Неужели кто-то вынул? Но кто? Тот самый друг?

– Нет, не думаю. Зачем? Тем более, конверт был запечатан, – выразил сомнение Арман.

– Кирочка, ты говорила о фотографиях в одной из папок. Не они ли? – напомнил муж, и, не дожидаясь ответа, вновь отправился в спальню.

Как же она не заметила, что на некоторых черно-белых снимках в одной из папок – Амалия, только молодая, на вид лет двадцати пяти? И с мужем, отцом Николая, который стоит позади, обняв ее за плечи… у той самой яблони на даче в Екатериновке. А вот этот карапуз, видимо, сам Николаша…

– Я даже толком не удосужилась разобрать снимки! Отбросила сразу, как старье! – расстроилась Кира Владимировна. – Луиза, посмотри, нет ли здесь фотографии твоего отца. Молодого, разумеется. – Она отдала всю пачку снимков свекрови Полины.

– Вот на этой фотографии точно он.

– Рядом с ним – сестра Амалия и их родители Анна и Альберт Вальтеры. Наверное, этот снимок был сделан за год-два до ареста. Георгию не меньше пятнадцати. Какого он года рождения, не помню?

– Тысяча девятьсот двадцать второго. Получается, снимок сделан в тридцать седьмом.

– Арестовали его и родителей в тридцать девятом. Совсем мальчик!

Содержимое второй папки заинтересовало Луизу больше. Она комментировала каждую фотографию – ее отец передал сестре фото всех домочадцев, дома и даже виноградников.

– Папа стал известным виноделом, а вот Николя, мой брат, отказался продолжить его дело. Его, кроме красок и холстов, не интересовало ничего. Наверное, поэтому именно он и обнаружил в тряпье на чердаке этот шедевр мировой живописи. Вы знаете, о чем я. Теперь картина Ван дер Верффа принадлежит Соланж, Филипп все же успел оставить у нашего нотариуса дарственную, – без сожаления, как с удивлением заметила Кира Владимировна, произнесла Луиза и при этом бросила вопросительный взгляд на Полину.

– Вы как две заговорщицы! Бабушка, мама, что вы от нас скрываете? – заметила их переглядывания и Соланж.

– Во-первых – я просила…

– Не называть тебя бабушкой, Луиза! – улыбнулась внучка. – А во-вторых?

– Перебивать старших не комильфо, деточка! И – наберитесь терпения, скоро все станет ясно, так, Полина? Где наш герой?

– Едет в такси из аэропорта.

– Когда Полина и Кира Владимировна рассказали мне историю с исчезновением бидончика с фамильными драгоценностями, я решил попробовать поговорить с тещей Еленой Родионовной Борской. Она считалась на тот момент уже выздоравливающей, так что врачи разрешили. Я по ее «наводке» связался также с Ольгой Арнт, бывшей любовницей ее мужа, и выяснил, что ни о каких сокровищах Игорь Борский ей даже не рассказывал…

– Похоже, я один не знаю, о каком бидончике идет речь? – перебил Казаринова Арман.

– Я тебе потом расскажу, сын, – пообещала Луиза. – Продолжайте, Александр.

– Я проанализировал все, что стало известно, и отправился на дачу своих родителей, – Казаринов выдержал паузу.

– Саша! – с возмущением воскликнула Полина.

– Там я нашел ваши сокровища, – быстро закончил Казаринов. – Вот они. – Он веером раскинул пачку цветных снимков на столе. – Понятно, что сами украшения я сюда привезти не мог, оставил в сейфе в квартире родителей. Так как в деле они не фигурируют, наследники Вальтеров могут получить их в любое время. Я закончил.

– Саша! – вновь возмутилась Полина.

– Ну хорошо. Да, я ездил в колонию к Юлии. Слушайте, – он положил на стол диктофон и включил запись на воспроизведение.

– Юля, как у тебя оказались эти украшения?

– Добрался, значит… Отец отдал, чтобы я отнесла их его знакомому ювелиру. Сказал, что тот возьмет все. Папочка жить хотел, думал, заплатит германским докторам и купит себе здоровье. А я знала, что он безнадежен. Мы же с тобой только что поженились, и я решила, что нам сокровища больше пригодятся. Я же всегда хотела жить даже не в нашей столице, а где-нибудь в теплой стране. Ты разве не согласился бы уехать?

– Нет.

– Ладно, врешь. Не думал об этом, потому что у тебя никогда не было денег! Настоящих денег, а не жалкой зарплаты, которую получал!

– Отец тебе рассказал, откуда у него такое богатство?

– Конечно. Я тогда обалдела – какой молодец был мой прадед: настрочил кляузу, и вот тебе квартирка, дача и сокровища в придачу.

– Не было мысли отдать украшения наследникам? Ты же знала, что все это по праву принадлежит Полине.

– По какому праву? Радов, да – наследник Вальтеров, а она – нет. Потому что не его дочь, а одного хмыря, который изнасиловал ее мать…

Казаринов быстро выключил диктофон и с испугом посмотрел на Полину.

Кира Владимировна вздохнула. Разговор с Полиной на эту тему чуть не стоил ей жизни. Но именно это ее пограничное между мирами состояние, как ни странно, примирило ее дочь с Леонидом. Теперь они, боясь потерять ее, выступают единым фронтом, замучивая своей постоянной заботой. К ним в троицу присоединилась и Соланж.

– Саша, я все уже знаю, не суетись. Включай дальше.

– Нет, подождите… – вдруг остановил Казаринова Арман. – Получается, что Полина мне не родня по крови? Мама, ты знала?! Давно?! А я уже почти месяц, с тех пор как нашел эти чертовы документы, не могу отойти от шока, что всю жизнь любил… родственницу!

– Сядь, Арман! – приказала Луиза. – Воистину, Бог не дал ума ни одному из моих сыновей, только глаза и инстинкты, – тихо добавила она. – Конечно, я знала, что Полину воспитывал отчим. Я не могла не поговорить с будущей невесткой накануне ее свадьбы с Филиппом. Ты же знаешь, какая дурная наследственность у моей старшей внучки! Ее мать, эта коровинская мисс – дочь двух спившихся алкоголиков! Полине же Кира призналась, что ее биологический отец – студент. По крайней мере юноша наверняка был не глуп и родился не на сеновале! А каким образом был зачат такой красивый ребенок, как Поля, значения не имеет. Мать не станет ненавидеть дитя только за то, что отец оказался негодяем. Так, Кира?

– Так. Тем более что воспитывал мою дочь замечательный человек, – ответила Кира Владимировна.

– Давайте дослушаем мою подругу детства, – насмешливо напомнила Полина. – Саша, включай.

…– Ты как догадался, Казаринов, где я спрятала бидончик? Случайно наткнулся?

– Ты слишком часто ездила на дачу моих родителей. Именно тогда, когда их там наверняка не было.

– Я была уверена, что ты не замечаешь…Ты, Казаринов, ничего не замечал! Ты и меня в упор не видел! Что я должна была сделать, чтобы заметил?

– Не перегибай… у нас была нормальная семья.

– Нормальная… ну да, наверное. И ты думаешь, что-то произошло, и я стала такой… безумной, что решилась на убийство? Гадаешь, что стало причиной? Да нет никаких конкретных причин. А право на убийство я получила от отца. Когда бидончик с сокровищами мне отдавал, облегчил душу, признался, что это он взорвал машину отчима Полины Николая Радова. За что и платит этой смертельной болезнью. Я тогда спросила, не страшно умирать? А он сказал, что нет. Потому что смертью ничего не заканчивается, кроме земного ада. Его ад – боль, которую он терпел. Мой ад – ты, Казаринов. И я не знаю, чья боль была сильнее: физическая отца или моя душевная. Мне нужно было стать сильной, чтобы терпеть, потому что моя любовь к тебе была сродни безумию. Но я всегда знала, что ты не уходишь от меня только потому, что получаешь феерическое удовольствие от секса, не давая ничего подобного взамен. В какой-то момент я начала бить посуду, чтобы как-то снять то напряжение, в котором находилась, живя с тобой. Но помогало ненадолго.

– Почему не ушла сама? Я не держал…

– Не понять тебе, Казаринов.

– А ты попробуй, объясни.

– Я же хотела уйти, помнишь? Уехала к матери. И поняла, что без тебя я стану обыкновенной, никому не нужной бабой, зачахну без этого своего больного желания тебя и выжигающей душу ревности. Я вернулась, получив над тобой мнимую власть из-за этой твоей измены. Мнимую власть безумия. Потому что стало еще хуже, ты стал таким идеальным мужем! Но холодным, тошнотворно спокойным и вежливым. От бессилия что-то изменить, я начала сходить с ума. Рядом с тобой еще держалась, но новая посуда в горке стала появляться все чаще. Я очень боялась, что однажды не выдержу и кину что-то тяжелое в тебя. А ты сдашь меня в психушку. И однажды решила, что должна уехать не к маме, а куда-то очень далеко. Хоть к папуасам в Гвинею. Но тут судьба мне снова подсунула Филиппа Лафара. Я не влюбилась, нет. Но получила полную власть над мужчиной. Что я с ним вытворяла! Драйва добавило и то, что тот был мужем моей заклятой подруги красотки Полины Радовой. Честно, раньше я не знала, что делать с теми сокровищами из бидончика, которые отвезла на дачу твоих родителей. Не носить же ожерелья и кольца? Когда Лафар стал дарить мне золото на каждом свидании, у меня вдруг оформилась цель – я все же собралась от тебя сбежать, не к папуасам, конечно. В одну из поездок в Турцию я познакомилась с Селимом. Я нашла своего мужчину. Но он всего лишь официант в ресторане, для осуществления моей мечты мне нужны были деньги. Если бы мне удалось продать картину…

– А дети?

– Что – дети, Казаринов? Они – твои. Копии, оба. Несмотря на то, что в дочери течет не твоя кровь, а кровь Филиппа Лафара…

Саша выключил запись. Все молчали.

– Так кому теперь принадлежат фамильные украшения Вальтеров? – поинтересовался Арман, обводя взглядом всех присутствующих.

– Мы с Полиной решили, что каждая из женщин нашей большой семьи возьмет себе на память одну вещицу. Остальное продадим – и деньги вложим в наше поместье. Арман, ставлю тебя в известность, что переписала завещание. Тебе после моей кончины останется только половина всего, чем владею. Вторую половину наследует Полина.

– Поступай, как знаешь, мама, – слишком легко согласился Арман.

– Поля, я, конечно, пока еще жива, но, возможно, ты захочешь уже сейчас помочь мне с бизнесом? Подумай, нам с Арманом нужны лишние руки, – вдруг предложила Луиза, чем удивила всех присутствующих.

– Спасибо, Луиза, но – нет. Хотя… Казаринов, ты никогда не мечтал стать виноделом? – с лукавой улыбкой спросила Полина, поворачиваясь к Александру.

– Я?! Э… и… а почему бы и нет? – ухмыльнувшись, ответил тот и по-хозяйски обнял любимую женщину.

– Я сделала все, что могла, Арман! Прости! – развела руками растерявшаяся мадам Бонье-Лафар, виновато глядя на сына. – Кира, спасибо за гостеприимство, но нам пора. – заторопилась вдруг она.

Кира Владимировна с мужем, проводив Лафаров, вернулись к столу.

– Саша, а не хотите ли продолжить ужин в более тесной компании? – весело предложил Леонид. – Я придержал отличный «Мускат». Конечно, он не сравним с вином из подвалов винодельни Лафаров…

– Спасибо, я не против. Только, минуточку… Поля, я не понял – мы едем помогать мадам Луизе или нет?

– Помогать? В четыре руки? Да запросто, Саня!

И они рассмеялись в голос, глядя на изумленных домочадцев.

Content

Марина Болдова
Мнимая власть безумия

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28