Пэм Годвин

Уроки во грехе

Роман

Pam Godwin

Lessons In Sin

* * *

Copyright © 2021 Pam Godwin.

© Алекс Миро, перевод, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Об авторе

Автор бестселлеров, по версии New York Times, Wall Street Journal и USA Today, Пэм Гудвин живет на Среднем Западе с мужем, двумя детьми и попугаем-матершинником. Когда-то она объездила четырнадцать стран на пяти континентах, окончила три университета и вышла замуж за вокалиста любимой рок-группы.

Хороший кофе, сигареты и мрачные истории любви – ее главные слабости, явно более нездоровые, чем ее любовь ко сну, мясу и куклам с хлопающими глазами.

Глава 1

Тинсли

Всего один жалкий минет – и моя жизнь пошла прахом.

Все тусовки, встречи, старшая школа, дизайнерские шмотки… Когда у меня отняли даже шелковые наволочки, весь мой привычный мир изменился к худшему в мгновение ока.

Моя жизнь закончилась.

Все, конец.

И ничего уже не вернуть.

Драматично? Возможно. Но я по-настоящему испугалась происходящего. Одно дело, когда тебя разлучают с семьей и друзьями. Но отправить меня в католическую школу-интернат для девочек…

Здесь я никого не знала. Воздух провонял сырым деревом и печалью. Со стен, будто зловещие предзнаменования, свисали распятия. А зеленая клетчатая униформа? Фу. Мне совершенно не идет этот цвет. К тому же я даже не католичка.

Ну как такое могло случиться?

Мелкими шажками я шла вдоль окон, и мои шаги эхом разлетались по старому, пустому классу. Солнце закатывалось за вершины гор, окрашивая принадлежащие школе окрестные поля в лавандовый цвет. Вид и впрямь мог быть прекрасным, если бы не… решетки на окнах.

Решетки на окнах третьего этажа.

– Это тюрьма, а не школа. Вот черт. Я в аду, – разбушевалась я и резко повернулась к матери. – Поверить не могу, что ты так со мной поступаешь. Это был просто минет. Ты не можешь из-за этого запереть меня здесь.

– Это место не тюрьма. – Примостившись на деревянной скамейке за первой партой, она не подняла глаз от экрана своего телефона. – Академия «Сион» прививает своим воспитанникам уважение и преданность, два качества, которых тебе в последнее время явно не хватает.

– Только потому, что я потусовалась с парнем? Даже королева Англии занималась этим не меньше четырех раз. Так в чем проблема?

– Королева Англии – женщина, которая дольше всех в истории находится во главе государства. И этот статус она получила не потому, что работала ртом с официантом из «Бургер Кинг». Она исполняла свой долг, проявляла уважение и находилась в примерном браке. – Мама вздернула подбородок и глаза ее заблестели. – И ты, как наследница рода Константин, должна делать то же самое.

Какая чушь.

Кэролайн Константин отлично разбиралась в «примерных браках». Она была не просто главой влиятельного и знатного рода. После папиной смерти она возглавила нашу семью, стала в ней непререкаемым авторитетом и за ней отныне оставалось последнее слово. Кто посмел бы с ней спорить?

Я была почти ребенком. Самой младшей из шести детей. И меня называли драгоценной принцессой. Украшением любого бала. Тини-Тинсли, милейшая из рода Константин.

Другими словами, никто и не думал, что я могу проявить твердость характера.

Да пошли они все. Хоть в прессе с подачи матери меня и описывали как невинную милашку, я могла бы стать такой же непримиримой, как она.

– Мне восемнадцать. – Я уперла руки в бока. – Я могу брать в рот всё…

– Ты Константин. Твой рот представляет нашу семью, так что я буду решать, где и как ты его используешь.

Как же я ее ненавидела. Даже в Бишоп Лэндинг было не так просто завести друзей. Но здесь… В нескольких часах езды от дома? Меня словно приговорили провести свой последний год в старшей школе в одиночестве.

Моей матери удалось найти самую престижную и статусную школу для девочек бог его знает где. Академия «Сион» ордена «Святого сердца» спряталась в старинной деревеньке в Новой Англии, у подножия Белых гор. В гребаном штате Мэн.

В ожидании директора школы я чувствовала себя все более и более одиноко.

До дальних стен классной комнаты вверх уходили ряды сидений и парт, похожих на те, что бывают в аудиториях. А перед ними стоял стол преподавателя, и на стене висела массивная меловая доска.

Благодаря парящему куполообразному потолку пространство казалось воздушным, но тяжелые деревянные парты и потускневшие латунные перила делали старинную атмосферу мрачной и унылой.

Завтра должен был начаться первый учебный день. Когда я только приехала, то сразу заметила, как на меня косятся идущие по коридору ученики. Отвращение к новичкам в их взгляде говорило громче любых слов. На каждый недружелюбный взгляд я тут же отвечала таким же – я не собиралась показывать свою слабость.

Я не могла даже вообразить, как буду сидеть в ряду чопорных девиц в одинаковых зеленых клетчатых юбках. Среди тех, кто готов учиться, молиться и подчиняться.

Просто… Ну нет.

Я хотела влюбляться в парней, носить классные шмотки и жить нормальной жизнью. Неужели я так много прошу?

Минет, сделанный Робби Ховарду, был у меня не первый. Просто Робби только приехал в наш город, поступил в колледж на первый курс и ездил в ближайший университет. Он же не знал, что до меня даже дотрагиваться нельзя.

Я бы даже лишилась девственности с ним, но, как и во всех остальных случаях, нянчащийся со мной телохранитель пресёк это дело на корню.

Может потому, что у Робби не было трастового фонда и ему приходилось работать в «Бургер Кинг», чтобы оплатить обучение? В любом случае, для моей матери это стало последней каплей.

И вот я здесь, во все глаза рассматриваю последствия своего падения.

Сожаление?

Мне было бы неплохо сожалеть. Надо было бы исписать весь обтрепанный по краям дневничок, раскаиваясь в содеянном. У многих восемнадцатилетних девчонок был такой дневник. Но я была не как все. Мне было не позволено ошибаться, а потом сожалеть.

Все думали, что я должна набраться жизненного опыта, при этом будучи идеальной.

Бред сивой кобылы.

– Ты что думаешь, здесь я не вляпаюсь в неприятности? – кипя, набросилась я на мать. – Уж я найду способ, мама. И обязательно найду еще одного Робби Ховарда…

– Еще раз произнесешь его имя – и будешь писать ему за решетку.

– Писать ему? – Я недоверчиво поморщилась. – Я не хочу с ним никаких отношений. Я просто хочу…

– Молчи…

– …секса. Мне бы хоть раз в жизни повеселиться как следует! – В отчаянии я бросилась перед ней на колени, сжала ее лежащую на подлокотнике кресла руку, и тон мой стал почти умоляющим. – Я хочу жизни обычной девушки: экспериментировать, открывать для себя новое, расправить крылья. Я жить хочу!

– Встань. – Она отдернула руку, а взгляд ее голубых глаз стал ледяным. – Встань на ноги.

– Пожалуйста. Не оставляй меня здесь. Умоляю тебя.

– Члены семьи Константин не умоляют и не стоят на коленях. Встань. Немедленно.

– Я перестану умолять, когда ты меня услышишь. – Я прижалась грудью к ее ноге. – Неужели ты не чувствуешь странную мрачность этого места? Эту подавленность вокруг.

– Не путай подавленность с дисциплиной и порядком. Тебе нужно пожить в строгости.

– Ладно. Тогда отправь меня в Пемброк. Китону там понравилось. Или в любую другую подготовительную школу с совместным обучением. Куда угодно, только не сюда. Здесь все не так. Здесь жутко и тоскливо. – Услышав свой дрожащий голос, я содрогнулась, но мне надо было донести свою мысль до матери. – Даже дерево и кирпич, все не так. Здесь промозгло. И в этих стенах обитает что-то жуткое.

– Да ради всего святого! Это всего лишь твои фантазии.

– Элейн ты то же самое сказала?

Мама побледнела, и на долю секунды я, клянусь, заметила в ее лице эмоцию, что ни разу в жизни не искажала ее идеальных черт.

Раскаяние.

Я не знала, что случилось с моей сестрой, но после того, как ее отправили в религиозную школу, она вернулась совсем иной. Мама знала, почему Элейн впала в депрессию и начала принимать наркотики. Элейн много раз жаловалась маме. Молила ее о помощи.

– Она тебе доверилась. Что бы она ни рассказала тебе о школе «Реверенд Линч», я точно знаю, что там все было просто ужасно. – В груди у меня все сжалось. – А что сделала ты? Ответила ей, что это всего лишь ее фантазии?

– Хватит! – Она внезапно поднялась с места и оттолкнула меня прочь. – Встань.

– Ты можешь все это прекратить. – Я быстро подползла к ней на коленях и схватилась за подол ее обтягивающей юбки. – И ты можешь уберечь меня от повторения ее судьбы.

– Избалованное, вечно драматизирующее дитя. – Она схватила меня за запястье и с силой потянула. – Встань, пока ты не опозори…

Но тут дверь отворилась – и темная, внушительная фигура заполнила дверной проем.

Мама отпустила мою руку, и я свалилась на дощатый пол, пытаясь унять сбившееся дыхание.

В класс вошел человек, одетый в черное с ног до головы. Ботинки, брюки, застегнутая на все пуговицы рубашка словно притягивали маячащие за его спиной тени, а мрачность его облачения лишь подчеркивала кипенную белизну стоячего воротничка.

Его вид потрясал с первого взгляда.

Я никогда не видела католического священника вживую, но у меня были определенные представления о том, как они должны выглядеть. Тощие, непривлекательные, озлобленные ханжи…

Боже мой, этот человек разрушил все мои стереотипы.

Плотная ткань его черного одеяния не смогла скрыть его крепкого телосложения. Хорошо сложенный, завораживающий – и это даже без фильтров! Поджарые мускулы напряжены, что особенно видно на швах рубашки, под которой они бугрились и играли. Рукава закатаны до локтя, что подчеркивало сильные руки. Ноги прямые, талия узкая, живот плоский, а грудь широкая.

Что получается – он любит Господа нашего и качается в зале? Не такая уж и безумная идея. Но мозг мне в итоге взорвала возмутительная красота его лица. Та же точеная линия подбородка, которая так привлекала женщин в моих братьях. Закругленные углы, квадратные формы, легкая щетина, сбрить которую дочиста не способен никакой станок.

Его каштановые волосы были слегка взъерошены, короткие по бокам и чуть более длинные на макушке, они выглядели чуть неопрятными. Модный стиль. Молодежный. Хотя на вид он не был так уж молод.

В его чертах читалась мужественность. Никаких морщин. Но в его взгляде угадывалась сила. Тяжелый взгляд, полный жизненного опыта. По возрасту он был ближе к моему брату Уинстону. За тридцать, скорее всего. Слишком старый, чтобы мне понравиться.

Слишком пугающий.

Но… Я не могла отвести от него взгляд. Он стоял, поставив ноги на ширине плеч, положив руки на бедра. Его манера держаться привлекала внимание. Я не знала куда девать взгляд. Ведь каждая часть его тела вызывала непотребные помыслы. И пугала.

Но его великолепная внешность не могла скрыть холодной ауры, витающей вокруг него. Что-то в нем было не так, нечто в его облике заставляло завыть тревожную сирену в моей голове.

Его глаза насыщенного синего цвета сузились, когда он увидел меня, растянувшуюся на полу. Слава богу, на мне были брюки. Но он не просто смотрел на меня. Он словно кричал взглядом, критиковал и отчитывал всё, что видел, хотя при этом не произносил ни звука. Его холодный взгляд проникал сквозь ребра и останавливал биение моего сердца, заглушая удары пульса.

Но я была не единственной, кого он поразил. Мама не пошевелилась с тех пор, как отворилась дверь. Я даже не знала, дышит она или нет.

Но тут она прочистила горло.

– Вы, наверное, отец Магнус Фальк.

Не сводя с меня глаз, он коротко кивнул. Никакого сочувствия, никакой теплоты, ни намека на одобрение.

Если именно это и был тот самый директор школы, который должен был решать мою судьбу на протяжении следующего года, то я вляпалась сильнее, чем думала.

Глава 2

Тинсли

Поднявшись на ноги и пригладив брюки, я подошла чуть ближе к матери. Мне хотелось схватить ее и умолять не оставлять меня с этим священником. Но почему-то я понимала, что мне не стоит показывать ему ни страх, ни свою слабость.

Он внимательно смотрел на мои трясущиеся руки. И, судя по приподнятым уголкам его губ, ему это нравилось. Ему нравилась моя растерянность. Боже, я надеялась, что ошиблась. Может, его холодное приветствие было просто пугающей тактикой, которая заставляла новичков слушаться.

– Кэролайн Константин, – елейным голосом произнесла мама, протянув ему наманикюренную руку. – Вы говорили с моим ассистентом и согласились обучать мою дочь.

– Я в курсе. – Он сжал ее пальцы.

Сжав его руку еще сильнее, она улыбнулась. Никакой реакции – в итоге рукопожатие продлилось дольше положенных двух секунд.

Целибат или нет, но ни один мужчина не мог устоять перед моей матерью. Она была воплощением красоты. Золотые волосы, сияющая кожа – ее могли бы спутать с моей старшей сестрой, и она это знала. Ее величайшим оружием была уверенность в себе. Тем, кто попадал в ее сети, мог помочь лишь сам Господь Бог.

Она медленно отняла руку, но продолжала смотреть ему в глаза.

– У вас есть определенная репутация, отец Фальк.

– Магнус.

– Отец Магнус. – Сохраняя приветливое выражение лица, она слегка наклонила голову. – Я выбрала вашу школу для свой младшей дочери потому, что здесь перевоспитывают проблемных девочек и превращают их в респектабельных молодых леди.

– Стоп. Что? – У меня внутри все сжалось. – Это же школа-интернат, а не исправительная школа. – Звук собственного голоса гремел у меня в ушах. – Я правильно поняла?

Но мама продолжила говорить так, словно меня не слышала.

– Насколько я поняла, вы лично будете учить Тинсли и призывать ее к дисциплине.

– Да. – От его бесстрастного тона по спине побежали мурашки.

– Вы серьезно? – У меня отвисла челюсть. – Я не проблемная, я точно знаю, что меня не нужно перевоспитывать. Это что вообще такое? Чего вы мне не договариваете?

Она кинула на меня раздраженный взгляд.

– Отец Магнус разработал специальную программу для таких девочек, как ты.

– Для таких, как я? То есть для тех дочерей, которых родители используют как пешки в своих бизнес-играх?

– Я не собираюсь это обсуждать.

– Ну конечно, ты имеешь в виду девочек, матери которых слишком заняты своими важными делами, чтобы заниматься такой ерундой, как родительство. – Во мне закипела злоба. – Ты монстр.

– Если бы я была монстром, то просто сидела бы и смотрела, как ты губишь свою жизнь.

– И ты решила загубить ее за меня. – Я с отвращением отвернулась от нее и вперила взгляд в отца Магнуса. – И какого же соглашения вы достигли на мой счет?

– Большинство учеников приезжает в школу в самом начале обучения. – Его густой, глубокий и удивительно успокаивающий голос окутал меня, и в моем животе все сжалось. – Но ты уже взрослая, так что это совсем другая ситуация. Завтра я проведу ряд тестов. И, когда пойму уровень твоих знаний, то составлю твое расписание. Некоторые уроки ты будешь посещать со своими ровесниками. А те предметы, в которых ты разбираешься плохо…

– Я хорошо во всем разбираюсь. У меня отличная успеваемость.

– Учебная программа в академии «Сион» несравненно труднее, чем в частных школах. Я буду работать с тобой лично, чтобы ты нагнала программу, и я сам буду заниматься твоим религиозным воспитанием. А также исправлю твое поведение.

– С моим поведением все в порядке.

Он опустил руку вдоль тела, и я заметила едва уловимое движение: он начал скрести большим пальцем по указательному. Одному Богу известно, что это значило. Может, он пытался подавить желание меня придушить.

Он думал, что я грубая? Разеваю рот не к месту? Что я шлюшка? Гордячка? Что ему вообще обо мне сказали? И что из сказанного было правдой?

– Что вы имеете в виду под «исправлением моего поведения»? – Я распрямилась, пытаясь выглядеть такой же невозмутимой, как он сам.

– Многое.

Туманно. А это всегда не к добру.

Голливуд любит делать священников католических школ бессердечными тиранами. Но наверняка это не совсем так. Божьи люди все же должны уметь сострадать.

Вот только я не заметила ни грамма сострадания в его холодных глазах. Вместо этого его взгляд обещал мне невыносимые условия и правила – и неизбежное наказание за их нарушение.

Во мне зародилось страшное подозрение.

– А какие здесь наказания?

– Для большинства проступков – молитва по чёткам. Есть и другие епитимьи, такие как ранний комендантский час, трудовые работы или изоляция. – Его низкий, бархатный баритон звучал насмешкой в моих ушах. – А в крайних случаях применяется физическое наказание.

– Это же… – У меня во рту пересохло. – Насилие, что ли?

– Физическая боль и унижение.

– Господи Иисусе. – Я даже не замечала, что ноги сами шагают вспять, подальше от священника. И вдруг я наткнулась на мать. – Вы бьете студентов? Типа… Ну, стеком? Линейкой?

– Ремнем и тростью.

– Что? – Я замерла, уверенная, что ослышалась.

– Это не очень распространенная для нашей академии практика, но порой требуются решительные меры.

– Ты это слышишь? – заголосила я, обращаясь к матери.

– Делай как тебе велят, – скучающим голосом произнесла она, – и твоя учеба пройдет безболезненно.

– Закон запрещает бить студентов!

– Нет ни одного федерального закона или закона штата, регулирующего порку в частных школах. – Она улыбнулась, и это причинило мне больше всего боли.

– Значит, если я приеду домой вся в синяках, тебе будет плевать? До тех пор, пока их не увидят посторонние люди?

– Когда мы увидимся в следующий раз, надеюсь, ты уже перестанешь вести себя как ребенок и на тебе не будет никаких синяков.

– Ты о чем? Мы же увидимся в выходные. Родители навещают детей по выходным и…

– Не обсуждается. Только когда я получу удовлетворительный отчет от отца Магнуса, минимум через несколько месяцев, только тогда я разрешу тебе приехать на праздники.

– Зачем ты это делаешь? – В моем голосе послышалась слепая ярость. – Потому что я нарушила твои правила? Ладно. Отошли меня в другую школу. Разрушить мою устоявшуюся жизнь уже и так достаточное наказание. Но отдать меня незнакомцу, который лупцует своих студентов, это как? Ты, видимо, совершенно меня презираешь.

– Выговорилась?

– Нет. – Из меня вышли остатки уважения к стоящей передо мной женщине.

И в тот момент я дала себе обещание. Она думала, я плохая девочка? Так вот, она ошиблась. По-настоящему плохих девочек пинком вышвыривают из таких вот школ-интернатов.

И я поклялась сделать все, что в моих силах, чтобы меня исключили.

– Если оставишь меня тут, – произнесла я, – я подмочу репутацию нашей семьи так, что ты не отмоешь ее ни в какой прессе.

Не сдвинувшись с места, она подняла бровь и посмотрела на отца Магнуса.

– Она не была такой вздорной. Не знаю, что на нее нашло.

– Не Робби Ховард, не любой другой парень… – Я подняла подбородок, – а ты – самый большой сексобломщик!

– Ты ступила на тонкий лед, юная леди.

– Да что ты, «бумерка»?? Это же ты доверяешь меня одному единственному священнику, хотя раньше за мной не очень-то успешно следила куча охраны. Ты теряешь связь с реальностью.

Мама была слишком молода, чтобы принадлежать поколению бумеров. Я просто хотела ее выбесить.

– Подожди нас в коридоре. – Распоряжение, отданное тихим голосом, но оно резало воздух, словно клинок.

– Это ты жди в коридоре. – Скрестив руки на груди, я проглотила подкативший к горлу комок страха.

– Я повторять не буду. – Она указала пальцем в сторону двери.

Испытывая судьбу на прочность, я помотала головой.

– Покажи мне, что в твоем сердце есть хоть капля порядочности и забери меня домой.

Я обращалась к той боли, что была в ней и на которую она должна была откликнуться. Но отец Магнус среагировал первым. Он медленно и угрожающе вышел вперед. Я пыталась стоять на месте, но его уверенные шаги заставили меня отступить.

Он вторгся в мое пространство, его фигура возвышалась надо мной так, что носом я была на уровне его груди. Он не коснулся меня и пальцем, но я бы и не позволила – я отшатнулась, не в силах сделать вдох. Он наклонился ближе. Я отшатнулась снова, а он сделал еще один шаг ко мне, и еще один, каждый раз нарушая границы моего пространства и разрушая мою напускную смелость.

Если я хотела здесь выжить, то не могла позволить ему меня затравить. Мои руки неосознанно дернулись, ноги попятились прочь, инстинктивно пытаясь уйти подальше от жутких флюидов, которые источал этот человек.

Напряженные связки, сильные мускулы, – слишком много мощи, спрятанной под неброской одеждой, мощи, что лишь подчеркивала угрозу, исходившую от его взгляда.

Почему он злится? Или он так смотрит на всех своих студентов специально, чтобы сломить сопротивление?

– Что вы делаете? – с бешено колотящимся сердцем я продолжала отступать, пока не оказалась в дверном проеме. – Отвалите. Не трогайте меня.

А он и пальцем не пошевелил. Никакого физического контакта. Но он и не сдался. Просто продолжал наступать, пока не заставил меня выйти в коридор лишь тем, что подходил все ближе и ближе.

Я не могла не заметить, какой маленькой и ранимой я себя чувствовала в его присутствии, какой физически неполноценной я была по сравнению с его мощью и размерами. Но дело было не только в его телосложении, от которого мне хотелось держаться подальше. Но и в его глазах, в которых сквозила какая-то гнусность. Было в них что-то нечестивое.

Этому учителю было плевать на мои обстоятельства. Это был больной, извращенный тиран, который получал удовольствие от того, что властвовал над студентами.

Как много девочек он «исправил»? Промыл мозги? Ударил? Как много жизней он сломал?

Задней частью икр я уперлась о скамейку и потеряла равновесие. Я рухнула задом на скамью, и он навис надо мной, расставив руки по обеим сторонам моей головы, уперев их в стену.

«Не трусь. Ты выдержишь все его издевательства».

– Я скажу это всего один раз. – Он выставил руку ладонью вверх. – Отдай свой телефон.

От звука его голоса все внутри меня сжалось. Лаконичный приказ, не терпящий возражений. Его хрипловатый тембр завибрировал в моей груди. А его четко очерченный рот словно утащил меня во тьму.

Коридор растворился, и я поняла, что таращусь на него, брутально-красивого. Он был так близко, что, черт возьми, между нами почти не осталось никакого свободного пространства и я ощущала его дыхание. Боже, как от него пахло! Соблазнительно, с нотками лесных деревьев, как от экзотического благовония, или даже лучше. Нечто чувственное и мужественное, не похожее на те ароматы, что разливают по дизайнерским бутылочкам. Я наслаждалась ароматом, ноздри вздымались, я делала глубокие вдохи.

«А ну прекрати!»

Я задержала дыхание и отвела взгляд. Что со мной случилось? Не могла же я попасть на удочку человека, который хотел причинить мне боль. От этой мысли меня затошнило и свело живот.

Ему не надо было даже говорить со мной, чтобы напугать меня до смерти. От его близости каждый мой нерв натягивался до предела.

Мне просто нужно было, чтобы он ушел, и самым быстрым способом заставить его это сделать было подчиниться.

Вытянув телефон из кармана, я шлепнула мобильник на протянутую в ожидании ладонь.

Я знала, что через пару часов пожалею об этом, лежа на незнакомой постели, испуганная и одинокая, проклинающая себя за то, что отдала ему в руки последнюю ниточку, связывающую меня с братом.

Китон был назойливый и слишком обо мне пекся, но это лишь потому, что ему было до меня дело. Это к нему я бежала за помощью и за советом, или за плечом, на которое можно опереться.

И сегодня он нужен был мне как никогда раньше.

У меня в груди все болело, когда отец Магнус засунул мой телефон себе в карман. Так, чтобы я его уже не достала.

Он вернулся в класс и помедлил в дверях, опершись о дверной косяк. Каждая клеточка моего тела напряглась, когда он, обернувшись через плечо, встретился со мной взглядом.

Я ожидала увидеть в его глазах равнодушие, но в них было нечто похуже.

В них был триумф.

Он решил, что выиграл. Он думал, что отныне я скукожусь и перестану сопротивляться, что я стану податливой и меня будет легко контролировать. Он думал, что я сдалась.

Вот еще.

Он еще никогда не сталкивался с членами семьи Константин.

Я сама решаю свою судьбу, и теперь я намеревалась уничтожить свою репутацию, лишь бы отсюда выбраться. И, если он встанет у меня на пути, я утяну его за собой.

– Обещаю вам. – Я расправила плечи и выпрямилась во весь рост. – Я превращу вашу жизнь в ад.

– Ад уже близко, девочка. Но уверяю тебя, он идет сюда не за мной.

С мерзкой ухмылкой он вошел в класс и захлопнул дверь у меня перед носом.

Глава 3

Тинсли

Стоя в коридоре, я прикрыла глаза ладонями и подождала, пока перестанут подступать слезы.

Тинсли Константин представляла из себя так много всего – к тому же частенько говорила о себе в третьем лице – но плаксой она не была точно.

Почему в социальных сетях мою личность обсуждали всегда лишь с одной стороны?

Потому что никто по-настоящему меня не знал.

Никто не знал меня реальную. Даже друзья в предыдущей школе. Они видели во мне то, что хотели видеть – то, что они могли урвать у моей семьи, взять от ее влияния и благосостояния. В глубине души я всегда знала, что даже мои ближайшие подруги тусуются со мной только для того, чтобы добраться до моих братьев.

Такая вот у меня жизнь. Моя фамилия бежала впереди меня, и я знала, что здесь будет то же самое.

Но в том, чтобы иметь такую мать, были и свои преимущества. Она воспитала во мне упорство и стальной характер. Всю жизнь я наблюдала за ней и училась у нее. Она не была заботливой матерью и не терпела ничьих выходок.

Чтобы справиться с происходящим, я решила взять с нее пример – несмотря на то, что мой враг оказался крайне жесток.

Ад придет за мной.

Не такие слова я ожидала услышать от священника, но, чести ради, я первая начала ему угрожать.

Прижав ладони к дверному полотну, я встала за дверью. Изнутри доносился приглушенный голос матери, и я прислонила ухо к двери.

– Я навела о вас справки, Магнус. В церковной общине вас уважают, и вы пользуетесь большим уважением среди коллег-учителей. Но меня больше интересует ваша жизнь до принятия церковного сана. Не странно ли, что вы поздно нашли свое призвание, учитывая, что до тридцати одного года вы вели довольно насыщенную жизнь и не в чем себе не отказывали?

Я замерла и затаила дыхание.

– Миллиардер, который добился всего сам. – До меня донесся стук ее каблуков: она расхаживала по классу, шагами подчеркивая каждое свое слово. – Самый завидный холостяк Нью-Йорка…

Над головой раздался шум. Я развернулась, пригнулась и прижала руку к груди, унимая пустившееся вскачь сердце. Вот черт.

Задрав голову, я внимательно осмотрела потолочные балки. Там что-то было, но оно уже замерло. Что бы там ни таилось, у меня чуть инфаркт не случился. Потолочные своды утопали в тенях, рожденных низко висящими на стенах светильниками. Я напрягла зрение, высматривая, что же там движется.

Ничего.

Если это какая-то тварь, то она, перепугавшись, уже сбежала.

Я снова прижала ухо к двери и прислушалась к голосу матери.

– …внезапно закончилась. И никто не знает, почему девять лет назад вы внезапно променяли дорогие галстуки на воротничок священнослужителя. Но я выясню. Когда мне нужно, я могу раскрыть любой мужской секрет. Не вынуждайте меня.

В наступившей тишине у меня закружилась голова. Я представила себе высокомерное выражение ее лица, как она смотрела на апатичного священника. И если я правильно подсчитала…

Ему было сорок. Он был старше, чем я думала. Но все еще годился ей в сыновья. Он был очередной пешкой в игре ее эго и желании все контролировать. Если мне повезет, он скажет что-то такое, что ее взбесит, и вся эта история закончится сама собой.

– Интересно, – произнес он, и его голос прокатился под сводами потолка, словно гром, – что за женщина начинает угрожать человеку в мантии?

– Умная женщина. Я никому не доверяю. Даже священнику с вычищенной до блеска биографией.

– Если вы намекаете…

– Не намекаю. Вы согласились на мои условия. Не выпускайте ее за пределы школы. Никаких мужчин в ее спальне, включая вас. И не впускайте ее в свою комнату, даже под самым невинным предлогом. Не нарушайте этих правил, не согласовав свои действия со мной, иначе я закрою школу к чертовой матери и сделаю так, что вы исчезнете с лица земли.

У меня в горле застрял комок. Она меня защищала? Моя мать – мать-волчица? Это тронуло меня до глубины души.

Но потом она добавила:

– Я не потерплю скандала, Магнус. Вы меня поняли.

У меня свело живот, я прикрыла горящие слезами глаза.

Я тут ни при чем. Я просто очередная пешка в ее желании сохранить свое достоинство.

– Я сполна заплатила за ее обучение. И подписала условия пожертвования…

Тут над моей головой снова раздался грохот, и я отшатнулась от двери. Плевать, я услышала достаточно.

Вглядываясь в потолок, я следила за шуршащими, хлопающими звуками. Что-то маленькое порхало в темноте, шныряло там, врезаясь в балки и скользя по потолку.

Птица?

Как она сюда попала? Влетела в открытую дверь? Боже, значит, она оказалась в ловушке. Без еды и воды, дезориентированная, мечущаяся среди теней. Боящаяся приземлиться. Она была так далеко, что я не могла даже разглядеть ее.

Вот черт. Она ударилась о стену.

Я немного отошла от двери и ахнула, когда существо уселось на пол и замерло. Какая странная птица. Она пошатывалась и использовала крылья как костыли, пытаясь устоять, и…

Это что, мех?

Она снова взлетела, неуклюже пикируя, словно пьяница, и вылетела в дверь в другом конце коридора.

Это же летучая мышь.

А что еще это могло быть? Бедняжка была ранена. Возможно, она умирала от голода.

Не зная, что я буду с ней делать, я поспешила за ней. Я не хотела, чтобы она застряла где-нибудь и умерла. Ворвавшись в темную комнату, я включила свет и остановилась.

Еще один класс. Доска поменьше. Потолок пониже. Но атмосфера точно такая же, темное потертое дерево, состарившееся от обреченности и мрака.

Прямо как отец Магнус.

С чего бы миллиардеру, который всего добился сам, вдруг становиться священником?

На деньги счастья не купишь, но всемогущий доллар помогал школе выжить. Пятизначные суммы за обучение, миллионные пожертвования, все это лилось на школу потоком из карманов таких богатых семей, как моя собственная.

Значит, это была элитная школа для девочек, чьи родители отправляли их под надзор священника, который не брезговал телесными наказаниями. Судя по тому, что я слышала, у отца Магнуса насыщенное прошлое. Был ли он хищником? Как те педофилы, которые испытывали тягу к девочкам в форме католических школ?

Проведя рукой по волосам, я содрогнулась. Боже, мои мысли приняли довольно жуткий оборот.

Я ведь зашла сюда исключительно ради летучей мыши.

На цыпочках я петляла между стоящими в ряд партами. Где эта маленькая засранка? Никаких звуков, никаких движений, ничего.

Но тут мой взгляд упал на статую женщины в полный рост. Дева Мария? Я не могла разглядеть ее лица, потому что оно было скрыто за вцепившегося в него шерстяным комочком.

– Вот ты где.

Зацепившись за ее лицо задними лапами и передними конечностями, маленькая коричневая мышь повисла на голове статуи. Я медленно приблизилась, стараясь не спугнуть создание. Мое сердце растаяло.

– О-о-о… Ты еще малышка. Поглядите-ка, какие маленькие ушки, какая мордашка. Ты потерялась, да? Где твоя мамочка? – Я понятия не имела, что мне делать, знала только, что должна сделать хоть что-то. Хотя… – У тебя, случаем, нет бешенства?

Если бы у меня был телефон, я бы проверила признаки болезни в интернете. А так все, что я помнила – это что бешенство смертельно в ста процентах случаев.

– Может, ты не будешь меня кусать? Договорились?

Мышка повернула ко мне голову, с опаской уставившись на меня глазами-бусинками, еще крепче вцепившись в лицо Деве Марии.

– Не бойся, я тебя не обижу.

Но она уже была ранена. На ее голове был глубокий порез, возможно, оставленный одной из потолочных балок, в которые она врезалась. Мышь не выглядела больной, но это не значило, что мне можно ее трогать. И это крайне усложняло задачу по ее спасению.

Как и в большом классе, здесь на окнах тоже весели решетки. Но промежутки между прутьями были достаточно большими, чтобы мышь могла в них пролезть.

Сделав пару шагов к ближайшему окну, я повернула защелку и толкнула створку вверх. Но она не сдвинулась с места. Я попробовала еще раз, безрезультатно. Навалившись со всей силы, я надавливала еще сильнее, снова и снова, и в итоге сломала ноготь.

– Блядь! – Я уперлась лбом в стекло, рыча, напрягая мускулы, сжимая зубы. – Ты, старый, упрямый дерьма кусок! Не пойти бы тебе на…

– Ты что делаешь?

Его голос рубанул по мне, словно мечом, и из легких словно вышел весь воздух. Я опустила руки, прислонилась лбом к прохладному стеклу и попыталась восстановить дыхание.

Потом я повернулась к Магнусу.

– А на что это похоже?

– На попытку сбежать.

– Отличная идея. А решетки я выломаю своими бионическими руками. Только для начала все ногти себе переломаю об это долбаное окно.

Он уставился на меня так, будто я дура. И нахмурился еще более злобно, чем раньше, если такое вообще было возможно. Леденящий душу взгляд. Злобный. Его глаза неодобрительно сузились, и он поморщился от отвращения. Словно один мой вид вызывал в нем неодолимое желание причинять боль.

Если у него и были секреты, то это точно было не влечение к девочкам. Возможно, склонность к насилию. Или женоненавистничество. Его взгляд источал убийственные флюиды.

Может, он просто ненавидел самою жизнь и мог вести себя только как мерзкий убогий говнюк.

С идеально очерченными губами.

Он неторопливо направился ко мне угрожающей, медленной походкой. Почувствовав пробежавшую по телу дрожь беспокойства, я отступила назад, прикрыв собой мышку.

Поздно. Он уже ее заметил.

– Не трогайте ее. – Я вытянула руки вперед. – Это мышонок. Я просто хочу выпустить ее в окно и…

– Ты хочешь ее спасти? – Он остановился, подозрительно сведя брови.

– Почему бы и нет?

– Летучие мыши переносят бешенство. Ты ее трогала?

– Не все мыши. И нет. Не трогала, не ласкалась с ней. Мы не в тех отношениях. Ей просто нужно набить животик парочкой москитов и попрактиковаться как летать… – Я сникла под его суровым взглядом. – Что?

– Они гнездятся в колокольне. И они не домашние животные. А вредители. Особенно когда залетают в класс и пугают учеников.

– Они что, орут и рыдают?

– Да.

– Хотите сказать, что мыши с колокольни доводят местных девочек до слез? Это многое объясняет.

У него на щеке дернулся мускул, и он пошел вперед, огибая парты.

Черт, кажется, я зашла слишком далеко. Мой пульс ускорился, а мышцы окаменели. Но я не сдвинулась ни на шаг. Чтобы добраться до мыши, ему придется пройти мимо меня.

Он остановился возле меня, и я приготовилась бороться… но он лишь прошел между мной и мышью.

Я выдохнула и повернулась посмотреть, как он отпирает защелку на окне.

– Замок заедает. – Он с легкостью открыл защелку.

Воздух тут же стал иным, и мышь взлетела и понеслась прямо мне в лицо.

На моем горле сжалась рука, и меня оттолкнули спиной в кусок мрамора. Мрамор был теплый, испещренный рытвинами. Иисусе, а он сильный. Горячий, с сильным телом, непоколебимое животное.

Я поперхнулась и совершенно остолбенела. В голове не было ни единой мысли.

Я умру.

Но он тут же опустил руку. Я подняла ладони к горлу, а он поспешил к окну и закрыл его, словно ничего не случилось.

Я подумала, что не стоит придавать этим событиям слишком большое значение. У меня подскочило давление, а в легких совсем не осталось кислорода. Но с коричневой мышкой все будет в порядке.

Она висела прямо за стеклом, уцепившись за одну из перекладин решетки. Если бы отец Магнус не оттолкнул меня, она повисла бы прямиком у меня на лице.

Я попыталась успокоиться. Когда ритм дыхания восстановился, я встала рядом с ним возле окна. Он не обратил на меня никакого внимания. Сосредоточившись на мыши, он смотрел на нее так, словно искал способ убить ее наверняка.

«Ну давай, малышка. Улетай. Расправь крылышки и лети!»

Она подняла крошечное рыльце и посмотрела на меня.

Отец Магнус потянулся к окну.

– Погодите. – Я схватилась за подоконник. – Просто… дайте ей пару минут. Она напугана и все еще учится летать. Дайте ей время.

– Ей? Ты эксперт по половой принадлежности мышей?

Боже, нет. Я просто порола чушь.

– Пусть она совершает собственные ошибки. И научится всему сама.

– Она совершила смертельную ошибку в тот момент, когда попала в замкнутое пространство.

– Только если она не родилась в нем. – Я не стала умолять его сохранить ей жизнь, но я и не сдавалась. – Что в Библии сказано про летучих мышей?

– Что их не надо есть.

– О! – Я прокашлялась. – Что ж, раз в самой читаемой книге мира есть такая рекомендация, я чувствую себя гораздо спокойнее. Хотя я не знаю никого, кто ест летучих мышей. Кроме Оззи Осборна, конечно. – Я судорожно сглотнула. – Он отправится за это в ад?

– Нет, он отправится туда за другие свои грехи.

– Ого. Мрачновато. – Я закусила губу. – Слушайте, я знаю, наказывать плохих девочек – это ваша работа. Но я буду честна с вами. Рай не для меня. Я к тому, что если даже Оззи не входит в писок гостей, то кто там вообще будет? Шайка чопорных отличников, неукоснительно соблюдающих правила приличия, с волосами на прямой пробор, которые танцуют как уроды и носят немодные джинсы? Какой-то мамский Тик-Ток. Хэштег «СтарческийТок». Скукота.

– Тебе пора повзрослеть.

«Заставь меня». Мне даже не пришлось произносить этого вслух. Он все прочел по моей улыбке.

– Ты повзрослеешь. – Он резко дернул рукой.

Прежде чем я успела понять зачем, он ударил кулаком по раме – оконное стекло зазвенело, и, кувыркаясь, мышонок ухнул вниз.

– Нет! – Мое сердце разрывалось; я распахнула окно и вгляделась в темноту. – Что вы наделали?

Внизу, на три этажа вниз, земля утопала в тенях. Лишь пропасть, черная как сама ночь.

Как он мог быть таким жестоким? Мышь была уже снаружи, она никому не причинила бы вреда. Он же священник. Служитель Божий.

Дьявол во плоти.

Меня обуяла ненависть, проникая в самые фибры моей души, крепчая с каждой секундой.

Я пыталась услышать звук хлопающих крыльев, но в моей голове звучали лишь жуткие, спокойные шаги, что цокали, словно марш смерти.

И его голос.

Его бессердечный, непреклонный приказ.

– Следуй за мной.

Глава 4

Магнус

Не дожидаясь ее, я быстро вышел в коридор. Я не услышал ее шагов, но они непременно последуют. Рано или поздно все ученицы привыкают слушаться.

Предсказуемые, скучные, избалованные дети. В первые дни с ними всегда было трудно: они боролись против новых ограничений и возмущались, что им пришлось оставить привычных друзей и свои особняки.

А мне предстояла сложная задача – переформатировать их в лучшую версию их самих.

Высшие слои общества жили в мире кривых зеркал и неискренних отношений, где личность была менее значимой, чем то, что от нее можно было получить и как много она могла контролировать и дать окружающим.

Для общества было не так важно сделать избалованных детишек умнее и сильнее. Гораздо важнее было преподать им урок смирения, причем на своем примере.

Но я был не таким человеком. Так что применял к ним те методы, в которых и сам знал толк.

А именно, дисциплину.

Пройдя половину коридора, я понял, что она выскользнула из комнаты и идет позади меня.

– Где мама? – Она старалась придать голосу уверенности, но он подрагивал, выдавая ее растерянность.

Кто бы мог подумать, что изнеженная принцесса из рода Константин способна заботиться о ком-то, кроме себя? Ее реакция на летучую мышь раскрыла ее с неожиданной стороны. Но она свела доброту на нет своими язвительными ответами и попыткой меня принизить.

Никогда еще студенты не были так упрямы со мной.

Она трусила позади в ожидании ответа, а в воздухе витала враждебность. Глянув через плечо, я убедился в своей правоте.

Ее большие выразительные глаза будто пылали пламенем ада, губы скривились, обнажив маленькие клычки. Светлые волосы спускались прядями по ее плечам и вдоль ее напряженных рук, а маленькие кисти сжались в кулачки с побелевшими костяшками пальцев.

Она не опустила исполненного гнева взгляда, не показала слабину, лишь сосредоточилась на объекте своей ненависти.

Она меня презирала.

Это тоже было предсказуемо.

Все мои студентки испытывали передо мной трепет. Но они меня не ненавидели. Как раз наоборот. Довольно часто мне приходилось выговаривать им за неуместное кокетство, а порой, что еще хуже, за безрассудную страсть.

В случае с Тинсли Константин я подозревал, что страсть не будет проблемой. Но все же она была точно такой же, как все остальные – соплячка, которую кормили с ложечки, которой организовали трастовый фонд, дали личного водителя и набили гардероб дизайнерской одеждой и эмоциональным багажом, с которым ей трудно справиться.

Надо было сказать ей правду о ее матери, о том, что эта женщина хотела было уехать, не попрощавшись. Но я не смог этого произнести. Вместо этого я зашел в класс и жестом пригласил Тинсли войти.

– Она ждет.

Ждет, да, потому что я приказал ей сидеть тут, пока я ходил за Тинсли ловить мышь. Я хотел, чтобы до того, как их пути разойдутся, они обе уяснили для себя нечто важное.

Тинсли подошла ближе, но я не отступил, и ей пришлось протискиваться мимо меня.

– Убийца, – выдохнула она и проскользнула в комнату.

В наших общих интересах я не стал заострять внимание на ее реплике. У меня будет полно времени, чтобы наказать ее за хамство.

Я последовал за ней и закрыл за собой дверь.

– Почему так долго? – Кэролайн поспешила ко мне, держа сумочку в руках; она выглядела взвинченной и готовой как можно скорее уйти.

– Сядьте. – Я указал пальцем на первый ряд парт. – Обе.

– Удивительно, что ты еще здесь. – Тинсли плюхнулась на стул и скрестила руки на груди. – Я думала, ты смоешься при первом удобном случае.

– Я не смыва…

– Миссис Константин. – Я кивнул на стоящий позади нее стул. – Сядьте.

Она возмущенно выдохнула и жилы на ее шее напряглись, проявившись под кожей. Безупречной кожей. Как красиво смотрелись бы синяки на этой тонкой и нежной шее, попади эта женщина не в те руки.

В другой жизни женщины старше меня были моей слабостью. Но не эта. Не эта женщина и не в этой жизни.

Нельзя не признать, что Кэролайн была роскошной. Царская тонкость костей. Сочный, прорезанный алым рот. Тело, что выдавало постоянные походы в спортзал. Прическа, уложенная волосок к волоску.

Я находил ее крайне непривлекательной. Надменная и жадная до власти, с понятиями о благочестии, достойными самого Люцифера. Я провел собственное расследование и понял, что это холодное сердце не обладает ни одним из качеств, способных искупить ее грехи.

В молчаливом противостоянии она выдержала мой взгляд, но все же опустилась на стул. Она была умной женщиной. Достаточно умной для того, чтобы понять – я не из тех мужчин, кто отступается.

А что касается ее дочери…

Тинсли ссутулилась и сползла на стуле, воинственно глядя куда угодно, но только не на меня.

– Мисс Константин. – Придав голосу ледяную нотку, я встал прямо перед ней. – Сядьте прямо.

Она подняла глаза. Завораживающие глаза, в которых отражалась вся ее внутренняя эмоциональная жизнь. Они прожигали меня насквозь.

– Два слова, один палец, – произнесла она.

Кэролайн ахнула.

Я пнул носок Тинсли с такой силой, что она тут же выпрямилась на стуле.

– Это… – я показал на ее выпрямленную спину, – и есть та поза, в которой надо сидеть в моем классе. С другими твоими недостатками я разберусь позже.

Шокированная, она округлила губы в обиженную букву «О».

Ее волосы, доходящие ей почти до пояса, имели жемчужный отлив и такую бледность, словно они выгорели на солнце. Длинные ресницы обрамляли удивительно округлые, широко распахнутые глаза, светло-голубые, поразительные. Если добавить к этому небольшой курносый носик и тонкую кость, то ее можно было бы сравнить с эльфом. Чистокровная красавица с лицом, которое источает скрытую в ее обладательнице магию.

К тридцати годам она будет изысканной вне всякого сравнения. Та привлекательность, к которой невозможно остаться равнодушным.

Большинство мужчин сочли бы ее привлекательной уже сейчас, но я был из тех, кто испытывал отвращение к подросткам. Даже когда я был таким сам, я предпочитал женщин постарше. И эта одержимость меня разрушила.

Священный сан не был моим призванием. Девять лет назад я сознательно наложил на себя епитимью. Целибат смог обуздать разраставшуюся во мне тьму, и, поселившись в школе-пансионе, я смог ограничить свои потребности.

На факультете работали священники, профессора на пенсии, пожилые вдовы и несколько благочестивых пар. В таком окружении у меня не было ни единого искушения.

Это было лучшее решение из всех, что я когда-либо принимал, и самое благородное, что я когда-либо делал.

Я не был милосердным священником. Но я был опытным лидером. И руководство школой позволило мне получить еще одну вещь, которой я жаждал больше всего.

Контроль.

Этот маленький, уединенный уголок на краю мира стал моим королевством, и я знал, как именно в своем королевстве обращаться с представителями влиятельных и состоятельных семейств.

Как те, что сидели сейчас передо мной.

– Я согласился на ваши правила. – Я встал перед Кэролайн, тем самым заставив ее посмотреть на меня. – Потому что это мои правила. Каждое условие договора, которое вы мне выставили, уже прописано в школьных правилах. И если бы вы дали себе труд с ними ознакомиться, вы бы это знали.

– Не смейте…

– Прочитайте. Ознакомьтесь с тем, как тут обстоят дела. Мне нет дела до того, какая у вас фамилия и какими делами вы ворочаете во внешнем мире, вы не имеете права приходить сюда и угрожать мне. Это моя вотчина, и здесь я принимаю решения в интересах моих студентов. Я не намерен угождать требованиям семейства Константин. Ни матери, ни дочери, ни ваших помощников, адвокатов, телохранителей и других приспешников, которых вы на меня нашлете. – Я скрестил руки за спиной, довольный тем, как Кэролайн напрягла плечи. – Если вас это не устраивает, и вы и ваша дочь можете идти.

Они могли уйти или остаться. Мне было без разницы. У меня и так была облегченная нагрузка в классе, вопрос был лишь в том, будет ли у меня больше свободного времени или мне придется посвятить его Тинсли Константин.

Вне всякого сомнения, девочкой пришлось бы заниматься на постоянной основе.

И неудивительно, что ей и здесь было что сказать:

– А что, решетки на окнах – в интересах ваших студентов? А нам будут выдавать смирительные рубашки, чтобы мы не зарезались тут от горя?

Я проигнорировал ее, даже не посмотрел в ее сторону. Я смотрел в глаза Кэролайн, чтобы она наконец приняла решение.

– Я была права на ваш счет. – Она взяла сумочку и телефон и встала, глядя на меня. – Вы жесткий и бескомпромиссный. Именно то, что нужно моей дочери.

Читай: Вы не будете снисходительны к девчонке.

И в этом она не ошиблась.

– Тинсли. – По ее прохладному и равнодушному тону стало понятно, что она уезжает. Она подошла к двери. – Я жду удовлетворительный отчет от отца Магнуса.

Никаких напутствий. Она даже не обернулась, чтобы бросить последний взгляд на девочку, которой она дала жизнь. Лишь размеренное стаккато каблуков по отполированному деревянному полу удалилось и исчезло в коридоре.

Жестокая любовь.

Не самый плохой вариант воспитания, и он имеет место быть. Но если ребенок не видит ничего, кроме такой любви, то ни к чему хорошему это не приводит.

Я перевел взгляд на девочку, сидящую прямо, с повернутой в сторону головой. Мне даже не нужно было видеть ее лица, чтобы сказать, что она пытается сморгнуть слезы.

Тоска, печаль, страх. Через три секунды все это обратится против меня.

Три.

Ее дыхание убыстряется.

Два.

Она сжимает кулаки.

Один.

– Отправьте меня домой. – Она повернулась ко мне и затараторила. – Мне здесь не место. Я никогда не приму вашу устаревшую религию и не подчинюсь вашим дурацким правилам. Вы пожалеете о каждой секунде, что я проведу здесь. Так скажите же ей, что передумали. Пока она не ушла. Скажите, что я недостаточно хороша для вашей школы и вы не хотите меня здесь видеть.

– Нет.

– Я что, неясно выразилась? – Она заскрежетала зубами. – Я обломаю каждый ваш хитроумный план на мой счет. Богом клянусь, мои факапы будут эпичными.

– Ничего. Твое наказание будет таким же эпичным, как и твои факапы.

– Вы… – Она мотнула головой. – Священники не ругаются.

– С чего ты взяла? Ты хоть одного видела?

– Нет, но это не… Это же ненормально. – Она слегка поежилась, провела ладонями по бедрам. Потом выпрямилась снова и обвела взглядом комнату. – Вы, летучая мышь, решетки на окнах… Все это неправильно.

Пришло время рассказать ей кое-что.

Я сел на край парты позади нее и положил локоть на бедро.

– Когда-то к нам с гор спустились несколько соколов-сапсанов. Они начали гнездиться в церкви, прямо в каменной кладке над оконными проемами. Но проблема была в том, что недолетки врезались в стекло, пытаясь вернуться в гнездо, и ломали себе шею. После третьего погибшего сапсана я приказал установить решетки. И с тех пор больше они не гибли.

Гнев в ее голубых глазах угас, и я знал (хотя она никогда бы этого не признала), что нашел ее слабое место.

Ее слабость была в том, что она жалела слабых.

Как и я.

– А летучие мыши различаются по половому признаку. Самки больше. Их легко отличить. – Я наклонился и сделал каменное лицо. – Твой «малыш», это взрослый самец, и он не мог погибнуть. Только если у него нет бешенства. Ну в таком случае быстрая смерть была для него лучшим выходом.

Я знал, что это чертово создание должно было взлететь, но на всякий случай решил потом поискать его под окнами.

– Шесть остальных священников живут в кампусе. – Встав, я не отвел от нее взгляда. – Когда ты с ними познакомишься, тебе будет с кем меня сравнить. А до тех пор воздержись от скоропостижных выводов. – Я поспешил к двери. – Иди за мной.

Она беспрекословно подчинилась. Для разнообразия. Но это ненадолго.

Я провел ее вниз по лестнице в другой конец здания. На первом этаже стоял гул голосов – значит, в столовой собралась целая толпа.

На следующий день начинался новый учебный год, и девочки праздновали воссоединение с подругами после летних каникул и приветствовали новеньких.

Если бы она иначе вела себя на собеседовании, я бы позволил ей присоединиться к собравшимся. Но вместо этого я повел ее дальше, не останавливаясь.

Она помедлила на входе в столовую, оглядывая вечеринку.

– Что они делают?

– Едят, танцуют, веселятся. Привилегии, которых ты на сегодня лишена. – Не замедляя шага, я повернул за угол. – Поторапливайся.

– С каких пор еда – это привилегия? – Она поспешила за мной. – Я умираю с голоду.

– Надо было думать об этом прежде, чем открывать рот. – Помедлив, я припомнил ей ее же слова. – Я не буду отнимать у тебя эту возможность. Позволю тебе «научиться всему самой».

– Я же не летучая… – хмыкнула она.

– Я не потерплю неуважения. Каждая неблагодарность, каждая гримаса, каждый жест будут наказаны. Кивни, если ты поняла.

Она скрестила руки. Подобралась. Выдохнула. Но все же кивнула.

– Хорошо. И перестань шаркать.

Глава 5

Магнус

Все десять минут, что мы шли до спального корпуса, Тинсли семенила за мной, поспевая за моим широким шагом, обиженно надув губы. Или ее губы были такими от природы?

Пухлыми.

Сексуальными.

Боже, только не это. Я отмел эту мысль прежде, чем она успела поселиться в моем воображении.

Мне не стоило об этом думать. Но было в ней в тот момент нечто привлекательное.

Ее молчание.

Славное, восхитительное молчание.

Когда она помалкивала, то казалась старше. Опытнее. Гибкая фигура, уверенная походка: она несла себя изысканно и с грацией. Не намеренно. Нет, сама она старалась излучать вызов и враждебность. Но когда она переставала защищаться, ее порода расцветала в полной мере.

Повиновение было ее второй натурой.

Беспрекословное повиновение.

От этих мыслей было все труднее отмахнуться. Они бередили те части моего «я», которые я жаждал поскорее похоронить.

– Вы сказали мне правду про сапсанов? – спросила она.

– Я не стал бы тебе лгать. Ни о сапсанах, ни о чем-либо еще.

– А, ну да. Потому что священники не лгут?

– Потому что я не лгу. Здесь налево.

Она свернула в следующий коридор, и я уже не мог видеть ее лица.

– Я смогу посмотреть сапсанов? Птенцы летают вокруг школы?

– Иногда.

– Круто. – Ее спина была все так же напряжена, и отвечала она односложно. Но, кажется, упоминание о птицах немного подняло ей настроение.

– Мы только что вышли из основного здания. – Я провел ее по пустому коридору. – Там были классные комнаты, учительские, библиотека и обеденный зал. А теперь мы идем в спальный корпус. Все ученицы должны быть в своих комнатах к девяти вечера. Отбой в десять. Иначе придется до утра бродить вокруг кампуса.

– Когда нам разрешат прогуляться снаружи, чтобы осмотреть территорию?

Академия «Сион» была одной из двух школ-интернатов в нашей маленькой деревне. Вторая школа, «Святого Иоанна де Бребефа», была полностью отдана мальчикам, и ею управлял отец Кристиано Круз.

Каждый кампус окружали неприступные стены. Вписавшиеся в ландшафт, они защищали спальни от незаконного проникновения учеников этих двух школ. Церковь, футбольное поле, театр и гимнастический зал располагались в центре городка между кампусами, благодаря чему мы с соседней школой делили расходы на содержание имущества.

Соглашение о постройке школы для мальчиков рядом с нашей было взаимовыгодным. К тому же мы с отцом Кристиано были друзьями детства.

– У тебя будет полно возможностей, чтобы исследовать деревню, – произнес я. – Но ученики выходят за пределы школы только в сопровождении.

– Не дай бог, невинная девственница увидит мальчика.

– Мы постоянно проводим совместные мероприятия с соседней школой, к тому же каждый день молимся вместе.

– Что? – Она резко остановилась и округлила глаза. – Вы ходите в церковь каждый день?

– Когда идут занятия, все ученики и преподаватели посещают мессу в восемь утра. Кроме субботы.

– Э-м-м, ну да… – Она поморщилась и пошла дальше. – Не надо меня в это впутывать.

– Все ученики, миссис Константин. И пока вы учитесь в этой школе, вам придется следовать правилам, установленным католической церковью.

– Час от часу не легче.

– На девяносто процентов эти обстоятельства зависят от того, как вы к ним относитесь. Просто измените свое восприятие.

– А на десять процентов?

– Десять процентов – это данность, нравится вам это или нет. Такова жизнь.

Только мы подошли к общежитию, как дверь тут же отворилась. Мириам вышла к нам навстречу и улыбнулась обветшавшей с возрастом улыбкой.

– Добрый вечер, отец Магнус. – Она заправила прядь седых волос за ухо и посмотрела на мою капризную подопечную. – Ты, наверное, Тинсли.

– А кто еще? – Она пожала плечами.

– Тинсли, – я прищурился. – Это Мириам, преподаватель английского языка и литературы.

– К тому же я заведую общежитием, – произнесла Мириам.

– Значит, вы та женщина, которая не дает ученицам улизнуть отсюда? – Тинсли вздернула бровь.

– Нет, эту задачу я делегировала другому человеку. У нас есть старшая по этажу, она обеспечивает безопасность и порядок в комнатах. Этих девочек мы называем «старшими сестрами».

– М-м-м. Какая заманчивая должность, – сухо произнесла Тинсли. – Особенно для ябеды.

Мириам слегка наклонила голову, но больше никак не отреагировала на слова Тинсли. Она повидала на своем веку все виды подросткового протеста и попыток нарушить все возможные правила. Так что Тинсли ничуть эту женщину не смутила.

– Я слежу за чистотой комнат, пополняю аптечку медикаментами и предметами гигиены, отвечаю на личные запросы учениц, могу что-то подсказать или посоветовать, к тому же организую досуг для девочек. – Она постучала по двери позади себя. – А это моя спальня. Если тебе что-нибудь понадобится, ты знаешь, где меня найти.

– Мне понадобится домой. – Тинсли пристально посмотрела ей в глаза. – Я не хочу здесь оставаться.

– Подожди пару недель. Ты изменишь свое мнение.

– Э-м-м… Вряд ли, – саркастично протянула она. – На сто процентов уверена, что этого не будет.

– Если я окажусь не права, то мы поговорим об этом. А пока иди в свою комнату. Тебе принесут твои вещи и все, что тебе понадобится завтра на занятиях.

Мириам могла показаться милой пожилой дамой, но она держала общежитие железной хваткой. И Тинсли вскоре в этом убедится.

– Спокойной ночи, Мириам. – Я жестом попросил Тинсли проследовать к лестничному пролету. – Пойдем.

На втором этаже было тихо. Девочки останутся в столовой еще не меньше часа, а потом пойдут в свои комнаты готовиться к завтрашним занятиям.

Я не часто заходил в это здание. Если честно, я го избегал. Слишком много подростковых феромонов и розовых оборочек. К тому же я боялся пройти мимо открытой двери чьей-нибудь спальни и увидеть нечто, что меня скомпрометирует.

– В коридорах нет камер наблюдения. – Я остановился у второй по счету двери. – И комнаты не апираются.

– А где спит стукачка? – Заметив мой непонимающий взгляд, она уточнила: – Старшая сестра.

– Комната Дейзи рядом с твоей, – я кивнул на дверь соседней спальни. – Ванна в конце коридора. – Я протянул руку и включил в комнате свет. – Это все твое.

Она вытянула шею, разглядывая спартанское убранство комнаты. Односпальная кровать, парта и ночной столик. Они только и ждали, когда хозяйка украсит их по своему вкусу. Большинство учениц изощрялись в декорировании своих комнат. Но, судя по небольшой сумке, что стояла на полу, Тинсли взяла только самое необходимое.

– Это твоя единственная сумка? – спросил я.

– Так и есть. – Она не сдвинулась с места, словно если она зайдет в комнату, ее судьба будет предрешена.

Но поезд уже ушел.

– На столе памятка для учащихся. Прочти ее перед сном. Там основная информация о кампусе и ресс-код. – Я стоял в коридоре, у двери, и мог видеть лежащие постельные принадлежности и школьную форму в открытом шкафу. – Месса начинается в восемь. Будь внизу ровно без пятнадцати восемь. Вас проводят в церковь.

Она оглядывала комнату ничего не видящими глазами, не моргая. Словно была контужена.

Потом она втянула воздух и посмотрела на меня.

– Простите, что была с вами непочтительна.

Я уставился на нее, ожидая подвоха.

– Могу я получить обратно свой телефон? Пожалуйста, – она захлопала ресницами.

– Нет, – я обвел рукой комнату. – Видишь эту дверь? Я хочу, чтобы ты зашла и не выходила за нее до самого утра.

Она напрягла челюсть и вся сжалась, словно готовясь к бою.

– Сейчас же! – выпалил я громким голосом, который в свое время мог разогнать совет директоров в мгновение ока. На Тинсли он произвел тот же эффект. Она вся сжалась и бросилась в комнату еще до того, как я успел произнести последнюю букву.

Ахнув, она ворвалась в комнату и наткнулась на стол. Она явно дрожала. Подбородок подрагивал, и она обняла себя руками за талию.

Но не пошатнулась. Не осела на пол, как другие. Она была не такой. Она лишь выпрямилась, опустила руки и расправила плечи.

Майка натянулась вокруг небольших грудей, подчеркнув дерзкие маленькие бугорки – но и этой плоти было достаточно, чтобы сжать ее пальцами и раздавить.

Я отвел от нее взгляд и уставился на свои руки: мои пальцы имитировали это движение. Они воображали. Они хотели того, чего не имели права хотеть. Я был как наркоман во время ломки.

Я засунул руки в карманы. Мое дыхание оставалось спокойным. Ни один мускул на лице не дрогнул. Но под этим фасадом я весь горел адским огнем.

Я хотел страха и боли, крови и рубцов, я хотел бить, кусать, душить, колотить, колотить, колотить… я хотел грубого, дикого, безжалостного траха.

Я жаждал этого.

Ее страх заполонил комнату, ее дыхание сбилось, и с милого эльфийского личика схлынула краска. Но она была сильной. Стойкой. Она могла справиться.

И я знал, что она сделает это изящно.

Время уходить.

Я захлопнул дверь прежде, чем она смогла бы увидеть мое истинное лицо. И пошел прочь.

Глава 6

Магнус

Быстрым шагом пройдя через главные двери, я вышел на улицу. В окутавшей меня темноте ночи я, задыхаясь, потянул и ослабил колоратку.

Что это было, черт возьми?

Я позволил ученице взять меня за живое.

Такое случилось впервые, но я все же держал себя в руках. Произошедшее меня удивило. Я не причинил ей никакого вреда, не пересекал границ дозволенного, так что Тинсли осталась не в курсе произошедшего.

Мое единственное отношение к ней лежит в учебной, не физической, далекой от сексуальности плоскости.

Такого больше не повторится.

Мне просто нужно было пройтись, чтобы унять кипевшие внутри меня страсти.

– Добрый вечер, отец Магнус!

Слева приближалась группка девочек из старших классов, они как раз шли в основное здание. Не ответив, я свернул вправо, и они пошли своей дорогой, привыкшие к моему угрюмому характеру.

Решив прогуляться, я выбрал самый долгий путь, пролегавший по задворкам основного здания. Пройдя возле башни, я, включив фонарик на телефоне, поискал на земле мертвую летучую мышь. Но ее нигде не было.

Как я и думал, мышь давно улетела восвояси.

В мыслях все время возникал образ бесстрашных голубых глаз, бледной кожи, подрагивающих рук, ногтей, готовых царапать до крови.

Я постарался избавиться от этих мыслей, сосредоточившись на завтрашних планах – на церкви, учебном расписании и тестах, которые Тинсли предстояло пройти.

Гравий скрипел под ботинками и ночной воздух холодил кожу. Чистый, свежий горный воздух. Так непохожий на вонь автомобильных выхлопов и разогретого бетона Нью-Йорка. Я скучал по большому городу, но мне нравился царящий здесь покой.

Свернув с дорожки, я пересек подстриженную лужайку и пошел вдоль ограждающей кампус стены. Каменная, достающая до плеча, она не мешала любоваться городком и живописным горным пейзажем. К тому же она служила отличным основанием для высоких черных столбов, между которыми была протянута почти незаметная электрическая проволока. Через каждые пару метров на стене висели предупреждающие знаки.

Напряжение не могло убить человека, но разряд наверняка выбивал из бодрых подростков весь запал. И каждый год обязательно хоть один идиот испытывал судьбу и получал разряд током.

Девять лет назад академия «Сион» была на грани разорения. В первую очередь потому, что руководство не могло ограничить доступ мальчиков из школы Святого Иоанна в спальни своих учениц. Подростковая беременность и неудовлетворительное управление школой привели к катастрофическому сокращению числа учащихся.

Когда я купил эту школу, то первым делом вложил немалые средства в ее улучшение. Построил заграждения, уволил большую часть персонала, разработал конкурентный учебный план, благодаря которому стоимость обучения увеличилась в четыре раза, и разрекламировал школу в кругу богатых семей.

И за два года очередь на поступление в «Сион» стала километровой.

Основы остались теми же, что и были: развитие интеллекта учеников, индивидуальный подход, духовность. Но я руководил школой, как руководил когда-то своим бизнесом, а в бизнесе бал правят деньги.

Поэтому, когда Кэролайн Константин предложила семизначное пожертвование, ее дочь попала сюда без очереди.

Я подошел к воротам – единственному выходу с территории школы – и ввел код. Замок запищал, и я вышел.

Поскольку ближайшая деревня была в паре километров отсюда, преподаватели жили в частных домиках вблизи территории школы. Между академией «Сион» и школой Святого Иоанна пролегала единственная гравийная дорожка.

Через три минуты я подошел к своему дому. Большинство священников жили вместе, но у меня был собственный одноэтажный дом.

Дверь со скрипом отворилась. За прихожей была небольшая кухня и зона отдыха, а за коротким коридором была спальня и ванная комната. На голой стене висело распятие. На окнах – темные занавески. В зоне отдыха потертый диван. И камин. Ничего лишнего.

Скромно. С достоинством.

Кто-то мог бы сказать, что я зря променял свой пентхаус в верхнем Ист-Сайде на это место. Но пентхаус не определял мою ценность как человека. Это делали мои поступки.

В течение многих лет у меня была трудная жизнь.

Я разложил содержимое карманов на столике и посмотрел на телефон Тинсли. Мне не нужен был ее пароль. Мои источники сообщили мне о ней все, что мне нужно было знать.

Семейство Константин было украшением Бишоп Лэндинг, сливками сливок общества. Но как и многие влиятельные семьи, они крутили свои темные делишки, и у них была давняя вражда с Морелли – еще одним семейством, чьи скелеты в шкафу были еще непригляднее.

Когда шесть лет назад умер отец Тинсли, поговаривали, что глава семьи Морелли приложил к этому руку. Но ничего доказать не удалось, и смерть списали на несчастный случай.

Что касается Тинсли, то и здесь обошлось без сюрпризов. Она была в семье принцессой – невинной, милой и предназначенной выйти замуж за того, кого выберет ее мать. Вне всяких сомнений, Кэролайн планировала брак дочери много лет подряд, чтобы союз укрепил влияние семьи и поддержал империю Константин.

От этой мысли меня затошнило. Никто не заслуживает такой судьбы, но увы, подобное имело место быть. Практика, проверенная временем.

Я подошел к шкафчику и достал стакан и бутылку виски. Только я начал разливать виски, как в дверь постучали.

– Открыто. – Я взял еще один стакан.

– Я подумал, тебе нужен собеседник, – голос Кристиано с легким акцентом разнесся по комнате.

– Чушь собачья. Ты просто хочешь разузнать все подробности нашей встречи с Константин.

– И правда. Давай рассказывай.

Я повернулся, отдал ему стакан, и, как обычно, он широко мне улыбнулся. У него была замечательная улыбка. Теплая и благодушная, она словно освещала его лицо.

Сегодня он был в обычной одежде, сменил сутану священника на майку и джинсы. Белизна майки лишь подчеркивала его смуглую кожу и черные волосы.

Когда ему было десять, они с матерью перебрались с Филиппин в Нью-Йорк. Я помню тот день, когда он впервые пришел в нашу начальную католическую школу. Он ни слова не знал по-английски. Но он быстро учился, много смеялся и ему, как и мне, нравилось кататься на скейте.

С тех пор мы стали лучшими друзьями. И были неразлучны до самого выпуска. А потом он пошел в семинарию, а я – совсем другой дорогой.

Держа стакан в руках, я сел на диван, сделал вдумчивый глоток, смакуя привкус дыма.

– Все прошло, как я и думал. Кэролайн мне угрожала. Я угрожал ей, и теперь все мои надежды на беспроблемный учебный год пошли прахом.

– В последний раз, когда у тебя не было никаких проблем, ты стал просто невыносимым. – Кристиано сел подле меня. – Ты заскучал донельзя. Стал ворчливым. Плаксивым. И все время цеплялся к садовнику…

– Я не плаксивый.

– Ты просто ненавидишь, когда все идет легко, Магнус. Это не в твоем стиле.

Откинувшись на спинку дивана, делая глоток, я отстраненно размышлял о завтрашнем дне.

– Она такая же красивая, как на фото в интернете? – спросил он.

– Кэролайн?

– Нет, идиот, – он закатил глаза. – Ее дочь.

Если бы меня об этом спросил кто-нибудь из других учителей, я бы насторожился. Но Кристиано был прежде всего священником, и ставил свои отношения с Иисусом Христом превыше всего остального. В отличие от меня, он был призван исполнить свой высший долг и служил церкви от всего сердца. Я никогда не знал человека более честного и неподкупного, чем он.

И поэтому я пришел к нему девять лет назад за советом.

Он не сказал мне того, что я хотел услышать. Он сказал мне то, что я должен был услышать. И убедил меня остаться. Не только для того, чтобы спасти академию, но и для того, чтобы спасти самого себя.

– Она просто соплячка. – Я снял колоратку и ослабил пуговицу на рубашке. – Несговорчивая, неуважительная, острая на язык негодяйка.

– Я спрашивал не об этом.

– Она симпатичная для восемнадцатилетней девушки.

С глазами, что светятся, словно ведьмин огонь. И такая честная… Боже, помоги мне, ее прямолинейность заставляла мою кровь кипеть в венах.

Она меня заворожила, и от этого мне было крайне некомфортно.

– Кристиано… – Я уставился на свой стакан, в котором янтарный виски мерно кружился. – У меня был рецидив.

– Понятно. – Он поставил стакан и, повернувшись на диване, посмотрел на меня, тут же войдя в роль моего духовника. – Это исповедь?

– Нет. Это просто чувство. Мысль.

– Наваждение.

Вот как он это называл. А я называл это болезнью. И он был единственным человеком на свете, который знал, с чем именно я борюсь. Он знал все мои грязные секреты.

– Ну да.

– Это ее мать спровоцировала?

– Не в этот раз.

– Дочь? – он облегченно вздохнул.

– Твой вздох не слишком меня обнадеживает. Ты слишком в меня веришь.

– Влечение – часть человеческой природы. Мы все его испытываем, и тот священник, который скажет тебе иное, на самом деле прячет нечто гораздо худшее. У нас одинокая жизнь. Мы каждую ночь ложимся спать в одиночестве. Стареем в одиночестве. Такова принесенная нами жертва. Но если честно, я молился, чтобы настал тот день, когда ты изменишь свои предпочтения. Посмотрим правде в глаза: у тебя отвратительный вкус на женщин, друг мой, – он драматично дернул плечами.

– Жопа ты.

Он засмеялся, громко и от всего сердца, и взял свой стакан с виски.

Только он мог найти смешное в моих недостатках.

Он с самого начала был на моей стороне. Пока другие мальчишки в нашей школе увивались за девочками, я увивался за их матерями и учительницами.

В моем детстве не было ничего такого травмирующего. Никаких унаследованных от скучных, законопослушных работящих родителей черт. Ничего, что могло бы объяснить мои наклонности.

Мои сексуальные предпочтения были частью меня.

– Слушай, – отрезвил меня Кристиано, – у тебя гораздо больше терпения и решительности, чем у меня. Сам Господь послал тебя к нам. Время и деньги, которые ты вкладываешь в развитие нашей школы, бесценны. Ты самоотверженный – и тебе нет равных. Ты хороший человек, Магнус.

– Ты знаешь, что это неправда, – хмыкнул я. – Я икогда не был хорошим человеком.

– Я не говорю о прошлом. Конечно, ты все так же жесток. И страшен во гневе. Возможно, я не разделяю твоих методов воспитания, но когда надо мотивировать немотивированных, страх и чувство вины работают как надо.

– Ты говоришь как истинный католик. – Я приподнял стакан с виски.

Он чокнулся со мной и сделал глоток, глядя на меня поверх стакана.

– А что такого необычного в мисс Константин?

– Она спасла летучую мышь.

– Что-что?

Я рассказал ему всю историю, и он долго над ней смеялся. Потом мы обсудили замысловатое расписание уроков школы Святого Иоанна, поговорили о событиях в мире и слишком много выпили.

К тому времени как он вернулся в свои апартаменты, мне стало легче. Я почувствовал себя более уравновешенным, ощутил силы начать новый учебный год.

И призвать Тинсли Константин к порядку.

Глава 7

Тинсли

Мне не спалось.

С тех пор, как стих смех, заполнивший коридор на нашем этаже, прошло уже несколько часов. Когда девочки шли мимо моей комнаты, я несколько раз слышала свое имя, но к десяти вечера все успокоились.

Никто не зашел ко мне, не постучался.

Если бы я была здесь по своей воле, то вышла бы к ним и представилась сама. Я попыталась бы завести новых друзей.

Но все было совсем иначе. К черту эту школу. Я вернулась калачиком на узкой постели, чувствуя, как электризуются мои волосы, а кожа на лице морщится от соприкосновения с отвратительной тканью постельного белья. Как вообще можно на таком спать?

Я скучала по своим шелковым наволочкам. Я пыталась их упаковать, но Джастин – один из маминых цепных псов (он же персональный ассистент) – выудил их из чемодана, заявив, что их нет в одобренном списке. Я вообще много чего пыталась упаковать, но он стоял надо мной и с неодобрением на меня таращился.

«Слишком короткое».

«Слишком прозрачное».

«Никаких стрингов».

«Слишком открытое».

«Неподобающе».

«Производит неправильное впечатление».

Он убирал всё, что я складывала. И когда у меня наконец лопнуло терпение, я швырнула лифчик ему в лицо и сказала, чтобы он паковался сам.

Этот уродец запаковал всего одну сумку. Одну! И набил ее одеждой, про которую я и знать не знала. Консервативным, унылым говном.

Ну да ладно. Я знала, что все рано не задержусь здесь надолго. И всю ночь планировала, как отсюда выбраться.

Напиться, принять наркотики, протащить оружие – за это меня бы точно исключили. Но раздобыть это всё не было никакой возможности.

Можно было запалить комнату. Но я не хотела, чтобы из-за меня кто-нибудь пострадал.

Будь у меня мобильный, я включила бы порно на полную громкость прямо в классе.

Будь у меня мобильный, я бы позвонила Китону. Он бы меня выслушал и сказал правильные слова. Он бы понял. Но поскольку и этой возможности я была лишена, я сидела и внимательно читала школьные правила, придумывая, как бы их нарушить.

Мне нужно было быть совершенно неуправляемой. Хулиганкой. Изобретательной. Храброй. Более смелой, чем когда-либо. Вытворять нечто, чего я никогда не позволила бы себе в своей старой школе.

Я не была плохой от природы. Не могла себе представить, как буду ломать и крушить или, например, красть. Да я, черт возьми, ни разу не курила.

Но сюда я попала за свою прямолинейность и тусовки с парнями, и я решила, может быть, именно за это меня и исключат.

Что касается парней: в своде правил была целая глава, посвященная запретам на половые отношения. И упоминания об электрической ограде на заборах, прости господи.

Может, в стенах были бреши?

Мне нужно было подружиться с нарушительницами общественного спокойствия, с девочками, которые прожили здесь достаточно долго, чтобы узнать слабости этого заведения. Ученицы академии «Сион» казались сдержанными и чопорными, но в каждой школе обязательно есть свои «плохиши». И их будет нетрудно отыскать.

Перед рассветом я услышала топот в коридоре. Словно бежало целое стадо. Они топали, но при этом шикали друг на друга, стараясь как можно тише пробираться мимо спален.

Я подскочила и посмотрела на часы. И ахнула. Я проспала минут двадцать, а собраться внизу мы должны были часа через два.

Какого черта они там делают в такую рань?

Любопытство вытащило меня из постели. Открыв дверь, я мельком увидела кого-то отстающего от остальных. Она исчезла за углом, где-то на лестнице, и кстати, на ней были только крохотный топ и стринги.

Вот ублюдок. Значит, я могла взять стринги.

Сжав руки в кулаки, я ринулась за ними, проскользнув мимо двери старшей сестры.

На лестничной площадке я сначала не поняла – подниматься мне или спускаться. Но голоса послышались сверху, и, разгоняя адреналин в крови, я побежала туда.

В любой другой ситуации я бы не вышла из комнаты в майке и трусиках. Но на сей раз я бежала в шесть утра за девочкой, чей зад был буквально прикрыт ниткой для чистки зубов.

На верху лестницы пролет заканчивался таким же, как у нас на этаже, коридором с комнатами по обеим сторонам. Но здесь стояла оглушительная тишина. Пробираясь по коридору, я заглядывала в открытые двери спален. Во всех лежали личные вещи, но постели были пусты, а простыни смяты.

Куда все подевались?

С другого конца коридора до меня донесся восторженный шепоток. Я поспешила на звук и остановилась у двери последней комнаты.

С десяток девочек прилипли к двум окнам. Стоя ко мне спиной, они пихались локтями и дрались за лучший обзор. Некоторые встали на кровать, чтобы получше рассмотреть происходящее.

В этой толпе я разглядела нескольких девочек в стрингах. Многие были в кружевных шортиках и ифчиках. Куча грудей. Довольно больших. Соблазнительные, женственные фигуры.

Неплохо.

По сравнению с большинством из них я выглядела подростком с цыплячьими ножками и плоской грудью. Прискорбно. Но я привыкла к этому чувству.

Первые лучи солнца озарили горы, подсветили небо во все цвета лазурной пастели. Горя желанием узнать, что же такого захватывающего там происходит, я помедлила на пороге комнаты.

– Глянь на него, – милая рыжая девушка вздохнула. – Так нечестно.

– Он просто чистый секс, – прошептала ее товарка. – Даже когда он весь потный, он восхитителен.

– А эти руки…

– Руки? – Брюнетка с длинными кудрявыми волосами прижалась лбом к стеклу. – Девки, гляньте, какой зад.

Я закусила губу, чтобы сдержать улыбку.

Наверняка там на поле упражнялись мальчики из школы Святого Иоанна де Бребефа. Начался футбольный сезон – и, судя по всему, у девочек появился свой фаворит. Но как они могли разглядеть его с такого расстояния?

Я подошла ближе и встала у них за спинами. Никто даже не повернулся в мою сторону, когда я протиснулась в их ряд и посмотрела в окно.

О.

Боже.

Мой.

Это не мальчик.

Чтобы не ахнуть, я зажала рукой рот – передо мной стоял полуголый отец Магнус.

На нем были лишь серые шорты; он стоял перед окном, вытянув руки над головой. Короткие шорты низко сидели на его широких бедрах, очерчивая его округлые ягодицы.

Вот это задница. Я мысленно помолилась, чтобы пояс не выдержал и шорты упали на пол.

Он сцепил руки за головой и встал лицом к солнцу, подняв голову вверх, словно впитывая солнечные лучи. Эта поза подчеркивала линию его позвоночника, накачанные мышцы пресса и силу, таящуюся в его ногах.

Завораживающая красота.

Опасная соблазнительность.

Грешная порнография.

За его спиной на дорожке для бега лежала куча снарядов. Сама дорожка вела вокруг кампуса вплоть до запертых входных ворот.

Очевидно, что девочки знали его расписание и ставили будильники так, чтобы подсмотреть, как он бегает и стоит возле снарядов прямо перед этим окном. Наверное, он думал, что в шесть утра он здесь один.

Дурачок.

Никогда не стоит недооценивать женскую смекалку.

Девочки вокруг меня приглушенно перешептывались. Занятые созерцанием запретной сцены, они даже не заметили моего присутствия.

– Слава богу, что он любит физические упражнения, – чернокожая девочка, стоящая возле меня, нарисовала сердечко на запотевшем стекле.

– Такер говорит, он каждое утро после пробежки тягает тяжести с членами футбольной команды. Мне еще никогда так сильно не хотелось стать мальчиком. Можете себе представить, каково это – заниматься с ним?

– О да. Могу представить. И представляю. Целый. День.

– Ты отправишься в ад.

– Ради него я поползу туда на карачках.

– Клянусь всеми святыми, я бы высосала из его члена все его благочестие.

– Понимаю тебя, ох как понимаю.

Ни черта эти сучки не чопорные. Хулиганки найдены.

Я широко улыбнулась. Стоя рядом, я кивала и соглашалась со всем, что они болтали. Вообще-то, издалека, когда его осуждающий взор не был обращен на меня, он был самым сексуальным мужчиной из всех живущих.

Но при ближайшем рассмотрении вся его злоба и весь его яд, которым он меня отравлял, меня пугали.

Он еще несколько раз потянулся на турниках, вызывая вздохи женской аудитории. А потом, сверкая накачанной задницей, быстрым шагом направился к воротам.

– Не знаю, как называется эта штука в форме буквы V, но я бы намазала ее маслом и поерзала по ней обнаженной.

– Это секс-линии, – пробормотала я.

– Что? – на меня устремился десяток пар глаз.

– Этот V-образный силуэт по бокам живота от лобка – секс-линии. – Я отступила на шаг назад и прижалась плечом к стене, оценивая их тяжелый взгляд. – По-научному называется поперечная мышца живота. Это группа мышц, опоясывающих нижнюю часть торса, которая помогает поддерживать прямой позвоночник. При низком индексе массы тела и накачанном прессе, эти линии становятся четкими. Кстати, его еще называют пояс Адониса, в честь легендарного бога красоты.

– Такая умная? – спросила рыжая, и по ее тону я поняла, что я в шаге от того, чтобы меня сочли лохушкой.

– Нет, просто запоминаю все, что касается мужских частей тела, которые можно облизать, – я задержала дыхание. – Значит он… ну… каждый день бегает?

– По утрам в шесть, – произнесла стоящая позади меня девочка. – Его тело – наш храм, и мы приходим помолиться.

Послышался хор «аминь» и сдержанные смешки.

Кудрявая брюнетка соскочила с кровати и подошла ко мне, окинув меня взглядом с ног до головы.

– Ты сестра Китона Константина.

Приехали.

– Я Тинсли. Приехала вчера вечером.

– Я Невада. Ходила с Китоном в Пемброк, – она повернулась к подругам. – Он был капитаном команды регби. Король школы. Сказать, что он горячий – ничего не сказать. Чисто огонь. Мы с ним были вот так… – она подняла руки и сцепила пальцы в замок.

– Забавно, – я слегка наклонила голову. – Он никогда не говорил о тебе.

– Я перевелась сюда на втором курсе. А он был на год старше, так что…

– Перевелась? Тебя исключили из Пемброк?

– Возможно, – она хитро прищурилась.

– С удовольствием послушаю, что там случилось, – улыбнулась я одобрительно.

– Это дело прошлое, – она махнула рукой. – Я больше не тусуюсь с парнями. А вздыхаю о мужчине. Мужчине в черном.

– Об отце Магнусе?

– Ну естественно. И на случай, когда мы с ним останемся наедине, я уже кое-что задумала.

Она спятила? Я никак не могла забыть его жуткий рев, когда он на меня закричал. Он что, никогда так на нее не орал? И не смотрел на нее так, словно хочет забить ее до смерти?

– Он тебя не пугает? – спросила я.

– Ужасно, – она сжала свою грудь. – Он та-а-а-к меня пугает, – протянула она.

Мне стало досадно. Я не собиралась общаться с такими шлюшками.

– Я впервые увидела его вчера вечером и думала… – как бы мне сказать это так, чтобы не звучать как трусиха, – что он куда более жесток, чем я предполагала.

– Да, он жестокий. Но всякий раз, когда я смотрю в его сексуальные голубые глаза, я вся таю и хочу сделать все, что он приказывает.

– Он вас еще не наказывал? – я обвела взглядом комнату, считывая реакцию девочек на мои слова. – Кого-нибудь из вас?

Некоторые пожимали плечами. Другие кивали и поджимали губы. Но никто из них не выглядел напуганным или забитым.

– Я Кэрри, старшая сестра на этом этаже, – чернокожая девочка обвела рукой комнату и снова положила ладонь на округлое бедро. – Если ты его выбесишь, он тебя накажет, заставит работать или что-нибудь в таком духе. Ничего ужасного. Некоторым из нас даже нравится его провоцировать, чтобы провести время с ним наедине.

Она улыбнулась, и я расслабилась. Возможно, я переоценила весь ужас ситуации.

– Не знаю. – Высокая блондинка выступила вперед к двери и остановилась. – Помните, что случилось с Жасмин в прошлом году?

В комнате повисла неловкая тишина. Некоторые девочки вышли в коридор, другие уставились в пол.

По выражениям их лиц невозможно было понять, что происходит.

– А что случилось с Жасмин?

– Она осталась после уроков, сняла одежду и села к нему на колени. Она говорила нам, что собирается это сделать, – Кэрри приподняла плечо. – А на следующий день она пропала. Никто ее с тех пор не видел.

– Но у нее нет того, что есть у меня, – Невада провела ладонями по своим соблазнительным формам. – Я преуспею там, где облажалась Жасмин.

– Тебя исключат, сучка, – Кэрри, которая уже выходила в коридор, засмеялась.

Исключат.

У меня не было ни кудряшек, ни самоуверенности, ни сексапильности, чтобы соблазнить такого мужчину, как отец Магнус. Но я и не хотела этого. Я просто хотела выбраться из этой школы.

И по дороге в свою комнату я прокручивала эту идею в голове.

Не скрою – он пугал меня до чертиков. Но если его наказания были не так уж и страшны, что подтвердили девочки, то я могла бы их стерпеть, чтобы в итоге меня отправили домой.

Глава 8

Магнус

Лужайку перед академией «Сион» огласили голоса сразу восьмидесяти девочек. Воодушевленный витающей в воздухе энергией, я стоял в проеме двери.

Белые рубашки и клетчатые юбки разделились на четыре группы, каждая из которых представляла свою параллель классов. Каждую группу из двадцати студентов сопровождал свой учитель, который должен был препроводить их до церкви, путь до которой занимал несколько минут.

Я бросил взгляд на часы – и минута в минуту группки девочек зашевелились и пошли к воротам. Клетчатые юбки колыхались, вертелись, крутились и подскакивали, все в движении. Бесконечный поток энергии, кипящий в подростках.

Поток зеленых клетчатых юбок устремился сквозь ворота, но на территории осталась одна из групп.

Я сверился с часами – семь пятьдесят.

Последняя группа не двигалась.

– Отец Исаак? – я посмотрел на него. – Почему вы задерживаетесь?

Пожилой священник поправил очки на переносице и прищурился, глядя на экран своего телефона.

– Одной не хватает.

– Кого? – оглядывая лица собравшихся, я подошел к нему.

Старший класс.

И еще до того, как он произнес имя, я уже знал, кого не хватает.

– Тинсли Константин, – он поднял на меня взгляд. – Пойду за ней.

Отец Исаак был великолепным учителем музыки, очень внимательным и добрым. Девочки его обожали.

Тинсли съела бы его на завтрак.

– Подождите здесь. Я сам разберусь, – я повернулся к стоявшей сбоку от меня ученице. – Кэрри, пойдем со мной.

Я шел так быстро, что десятиминутный путь занял ровно вдвое меньше. Чтобы за мной поспеть, Кэрри перешла на бег.

– Ты видела мисс Константин сегодня утром? – я выбежал на лестничную площадку и помчался через две ступени вверх.

– Да, – выдохнула Кэрри. – Когда мы выходили из комнат, она уже проснулась. Вернулась, наверное.

Я поглядел через плечо, отметив, как колышутся на бегу ее груди и как капля пота собирается у нее между бровей.

– Тебе нужно добавить тридцать минут кардиотренировок в ежедневное расписание.

– Но у меня плотный график в этом году.

– Значит, вставай пораньше.

– Да, отец, – зарделась она.

Девочка была выдающейся певицей в церковном хоре. И очень интеллектуальной. Трудолюбивой. Ее мать была первой афроамериканкой, ставшей сенатором Нью-Гемпшира, а отец – генеральным прокурором штата. Влиятельная политическая семья, под которую до сих пор копали мои люди в поисках коррупции.

Кэрри почти всегда вела себя хорошо, но она не умела выбирать друзей. Проводила слишком много времени с Невадой Хильдебранд, наследницей международной фармацевтической корпорации. Невада была необузданной и отчаянно жаждала внимания. Готов поспорить, что уже через месяц отстраню ее от занятий.

Дойдя до спальни Тинсли, я постучал и встал спиной к двери. На случай, если она вздумает выйти из комнаты голой.

Но она не вышла вовсе.

– Открывай, – стоя спиной к двери, я кивнул Кэрри.

Послушавшись, он открыла и прошла в комнату. Ее шаги замерли.

– Ну ты и вляпалась, – прошептала она.

Я поморщился.

– Она в потребном виде?

– Ну как сказать…

– В униформе?

– Да?

Почему-то «да» прозвучало как вопрос.

Повернувшись, я увидел, что Тинсли сидит на постели и сует в рот горсти печенья. Прижав коробку к груди, она поднесла еще одну горсть ко рту.

– Еще одно печенье, и твое наказание увеличится вдвое, – я строго посмотрел на нее.

Она посмотрела на меня в ответ и положила печенье в рот. Крошки посыпались на незаправленную рубашку и собрались в складках юбки. Юбки, которая едва прикрывала ей бедра.

– Вставай и пойдем в коридор, – я сложил руки за спиной и расставил ноги.

Оценив мою позу, она медленно встала.

Иисусе. Она срезала почти весь подол, и теперь ткань юбки едва выглядывала из-под незаправленной рубашки.

Вместо того чтобы спрятать содеянное, она отвела руку с коробкой в сторону и встала в позу:

– Зацените прикид.

– Прикид?

– Старичье, – фыркнула она. – Наряд. Зацените наряд.

Кэрри подавилась смехом, но тут же взяла себя в руки.

– Я отдал тебе приказ, и с каждым новым непослушанием ты ухудшаешь свое наказание.

– Вы не смешной. – Тинсли прижала коробку к груди, заправив в рот еще одну порцию печенья. И вышла в коридор.

– Кэрри, возьми ножницы на столе и приходи к нам. – Я протянул руку к Тинсли. – Давай еду сюда.

Она выпятила губы и отступила назад, еще крепче прижимая коробку.

– Я со вчерашнего ланча ничего не ела.

– Католики постятся как минимум час перед Евхаристией.

– Понятия не имею, что это значит, но… Тьфу. Слава богу, я не католик. – Глядя на мою протянутую руку, она сжевала еще одно печенье.

Подсчитывая в уме ее проступки, я стоял, не сводя с нее взгляд.

Ее дыхание участилось, и она медленно протянула коробку мне. Я взялся за коробку и потянул, и еще секунду она не отпускала, словно проверяя меня на прочность.

Кэрри встала подле меня. Я взял ножницы и отдал ей печенья.

– Протягивай руку, – сказал я Тинсли.

– Ни за что! – она округлила глаза.

– Наказания множатся. – Мой голос был спокоен, а лицо бесстрастно. – Каждый проступок влечет за собой последствия. Для тебя этот день будет ой каким долгим.

– Я не позволю отрезать себе пальцы. Это что за школа такая?

Я посмотрел на ее длинные, с жемчужным отливом волосы.

– Только не волосы! – она отчаянно захрипела и протянула мне руку. – Если пустите мне кровь, я вас засужу.

– Другую руку.

Она зарычала и протянула мне другую руку.

Я в мгновение ока разрезал тонкий бриллиантовый браслет и поймал его на лету.

– Нет! – у нее отвисла челюсть. – Это подарок моего брата! Бриллиантовый браслет за три тысячи долларов!

– Теперь он не стоит ничего. Прямо как твоя униформа. – Я швырнул браслет в стоящую в ее комнате мусорную корзину и протянул Кэрри ножницы. – Из какой спальни ты украла еду и ножницы?

Тинсли пялилась на свое запястье, а глаза ее горели яростью.

– Мое терпение бесконечно, мисс Константин. Но в эту минуту… – я посмотрел на часы, – двадцать один человек опоздает на мессу из-за вашего эгоизма.

Я ожидал, что она поднимет бунт, но она зашла слишком далеко, и знала об этом.

– Крайняя комната справа, – она показала за спину.

– Верни украденное, – попросил я Кэрри. – Быстро.

Она бросилась туда, а я наклонился к Тинсли, почти касаясь губами кожи за ее ухом. Она пахла лимоном и ванилью. И украденным печеньем.

– Я знаю, чего ты добиваешься, но у тебя ничего не выйдет, – я вдыхал ее оцепенение, ее беспомощный страх. – Дорогая мамочка заплатила немалую сумму за то, чтобы оставить тебя здесь. Так что ты застряла в моей компании на весь год.

– Лучший способ меня мотивировать – это сказать, что я не смогу, – она повернулась ко мне, касаясь дыханием моих губ. – Избавьте нас обоих от неприятностей и верните меня домой.

Ее губы были слишком близко. Я почти чувствовал сладость, манящий грех, ожидающий меня на расстоянии пары сантиметров. Достаточно было просто немного дернуться.

Наши взгляды встретились, и в этой непереносимой близости я ощутил, как мои зубы впиваются в ее пухлые губы. Я уже чувствовал вкус ее крови, слышал ее стон и причинял ей сладкую боль.

Звук шагов вырвал меня из задумчивости.

Кэрри спешила к нам. Я распрямился, а Тинсли выдохнула.

– Кэрри, – я говорил мягким спокойным голосом. – Объясни Тинсли, почему католики постятся перед мессой.

– Потому что физический голод помогает сосредоточиться и пробуждает в нас голод по любви Божией.

– Спасибо. Можешь идти. Скажи отцу Исааку, чтобы шел к церкви. Мы с Тинсли вас догоним.

– Ладно. – Смущенно мне улыбнувшись, она пошла обратно к лестнице. – Рада снова вас видеть, отец Магнус. Я очень хотела посещать ваш продвинутый класс математического анали…

– Месса началась две минуты назад.

– Точно. – Развернувшись, она поспешила вниз.

Опершись спиной о дверной косяк, Тинсли проскользнула пальцами между пуговицами в районе груди.

– И что вы со мной сделаете?

– Потом узнаешь. Будет неприятно, но не думай об этом.

– Вы о чем? – Ее пальцы дрогнули, и она опустила руку.

Отложенное наказание производит самый лучший эффект. Нетерпение, незнание сами по себе являются наказанием. Но они и близко не стояли к тому, что ждет ее в полдень.

Я заглянул в ее комнату и убедился, что в шкафу висят еще четыре униформы.

– У тебя шестьдесят секунд, чтобы переодеться и подойти ко мне на лестничную площадку. – Я пошел к лестнице.

– А по пути будут острые предметы? – спросила она мне в спину. – Чтобы я могла на них броситься.

– Пятьдесят секунд. – Я подошел к лестничной площадке и прислонился к стене, впитывая прохладу кирпичной кладки.

Мои мысли пытались свернуть в опасное русло. За пятьдесят секунд горячее вожделение охватило меня целиком.

Мои реакции на эту девушку не имели никакого смысла. В этом чертенке не было ничего привлекательного.

Но при этой мысли я понял, что лгу. Тинсли Константин была несравненно красива, с какой стороны ни посмотри, непредсказуема и остра на язык. Она бросала мне вызов, шокировала меня и путала мне все карты. Она была еще ребенком.

Хотя ей уже восемнадцать. Технически она уже взрослая.

А это значило, что Кэролайн уже не имела над ней родительской власти. Тинсли могла покинуть академию «Сион», дать каждому парню в штате Мэн, и ее мать ни черта не могла бы с этим сделать. Кроме как лишить ее денег. Кэролайн могла и лишила бы Тинсли трастового фонда, финансовой поддержки и крыши над головой.

Возможно, за исключение из академии мать вряд ли бы от нее отреклась, но риск был велик.

Я не хотел прикладывать к этому руку. Тинсли была студенткой, и в мои обязанности входило обучать ее и заставить соблюдать дисциплину. А все остальное было злоупотреблением властью.

Услышав звук ее шагов, я понял, что забыл засечь время. Прошло шестьдесят секунд? Пять минут? Мы и так опоздали. Идти на мессу было бессмысленно, только если из желания преподать ей урок.

Она не имела права манипулировать правилами. Я мог это делать куда лучше, чем она.

Когда она вышла на лестничную площадку, я осмотрел ее униформу. Рубашка заправлена, пуговицы застегнуты от самого горла. Гольфы по колено плотно натянуты, а лоферы подобраны по цвету. Зимой девочки носили кардиганы, но сейчас в нем не было необходимости.

– На колени. – Я обошел ее по кругу, подмечая, как напряглись ее плечи.

Она хотела что-то возразить, но послушалась моего приказа.

– Юбка касается пола, как и предписано, – я поднял палец. – Встань.

Ее глаза наполнились яростью. Сила ее эмоций застала меня врасплох. Было в ней нечто большее, чем нежелание подчиниться правилам.

– Сними груз с души, – я скрестил руки. – Но будь аккуратнее в выборе слов.

– Ладно. Что ж… То, что вы сказали насчет юбки. Это так… – она раздраженно хмыкнула, – патриархально.

– Продолжай.

– Не нужно так давить. В смысле, вы же могли видеть, что юбка нужной длины, и не обязательно было заставлять меня вставать на колени. Это устаревший акт публичного унижения в мире, которым правят мужчины. Будь я мальчиком, мне не пришлось бы вставать на колени. Мне даже не пришлось бы носить юбку. Это фигн… – она перевела дыхание и понизила голос. – Это морально устаревшая сексистская практика, и я очень надеюсь, что она больше не будет применяться. В интересах всех студенток.

Опустив руки, пораженный, я уставился на нее. За девять лет, что я управлял школой, ни одна из студенток не приводила столь веских доводов.

– Ты права.

– Да?

– Да, Тинсли. Ты высказала свое мнение уверенно, уважительно и убедительно. Ты убедила меня, что случается довольно редко. Я прослежу, чтобы эту практику перестали применять все преподаватели «Сиона».

– Вот так просто?

– Вот так просто, – я слегка наклонил голову. – Я впечатлен.

– Спасибо.

– Но это не значит, что унижение и стыд не будут использоваться как элементы наказания.

– О… – она свела брови. – Возможно, у меня найдутся аргументы и на этот счет.

Сомневаюсь.

– Можешь попробовать. Но в другой раз.

Я вывел ее из здания и уже через десять минут мы стояли перед арочным входом в церковь. Изнутри доносился хор голосов, возвещая окончание чтения Священного Писания. Половина службы уже прошла.

Взявшись за ручку двери, я потянул, но остановился, глядя на свою подопечную.

– Ты когда-нибудь была в церкви?

– Один раз на асура-йоге в доме, где жили известные ведьмы.

– Ладно, – я медленно выдохнул. – Но это не церковь.

– А казалось, что церковь. Там были звезды и кресты. Правда, перевернутые, – она пожала плечами.

– Твоя задача на сегодня – смотреть и впитывать. Повторяй за мной, вставай на колени, когда я встаю, и поднимайся, когда я поднимаюсь.

Я сопроводил ее внутрь и заметил за кафедрой отца Кристиано, который читал Писание. Ученики обоих кампусов сидели на передних рядах. На одной стороне девочки, на другой мальчики.

Опустив руки в чашу со святой водой, я совершил крестное знамение. А потом, чтобы избежать переполоха, я тихо проскользнул вместе с Тинсли на задний ряд. Нас никто не заметил, по крайней мере сначала.

Пока Кристиано читал проповедь, один из старших мальчиков, сидящий через несколько рядов впереди, посмотрел на нас через плечо. Но потом он повернулся к нам всем телом, воззрившись на Тинсли.

Этот мелкий говнюк в открытую глазел на нее и подтолкнул локтем своего товарища. Через пару секунд к нам повернулся весь ряд и уставился на Тинсли.

Я строго посмотрел на них, но никому не было дела. Они были словно заворожены принцессой семьи Константин. Возможно, они узнали ее из новостей. Но я понял, что тут было нечто большее. Она была прекраснее всех, кого парни когда-либо видели.

Краем глаза я заметил, что она посылает им воздушный поцелуй.

Некоторые из них «поймали» его. И никто не слушал проповедь.

Я наклонился к ней и шепнул ей в ухо:

– Это мое единственное предупреждение. Еще раз так сделаешь, накажу тебя еще больше.

– Ремнем или стеком? – прошептала она.

– Заткнись и слушай.

Через пять минут она уснула, а ее голова безвольно повисла под неестественным углом.

Я взял молитвенник с книжной полки и шлепнул его ей на колени.

Она подскочила, руки ее взметнулись, и она ударила меня в грудь.

– Простите, – едва слышно произнесла она.

Но через пару минут опять уснула.

Так все и продолжилось. Совсем немного времени она бодрствовала, вздыхала, когда надо было встать на колени, а потом подняться, и испытывала мое терпение. Она все делала не так.

Но она научится. К концу дня она поймет, что такое трудный урок жизни.

Глава 9

Тинсли

Глаза с трудом открывались, сердце бешено колотилось – я таращилась на экран ноутбука. И захлопнула крышку. Я проходила тест в течение трех часов, и теперь все расплывалось перед глазами.

Встав со стула, я потянулась руками вверх, как мы это делали на йоге, и попыталась размять затекшие мышцы.

За все утро в классе отца Магнуса никого не было, кроме него самого. Все три часа он сидел за моей спиной и работал на своем ноутбуке. Он был так жутковато тих, так недвижим, что я почти о нем забыла. Почти… Забыть о нем было невозможно.

Его присутствие словно переполняло класс, наполняя воздух темной маскулинностью и эхом обещанного наказания.

«Будет неприятно».

Он словно играл со мной, нагнетая подозрительность и страх. И его стратегия работала. Я представляла себе, как меня порют, а я борюсь до последнего. И делаю все возможное, чтобы он пожалел о том, что заточил меня в этих стенах.

Но несмотря на браваду, мне все же было страшно.

Затаив дыхание, я повернулась к нему.

– Ты закончила? – Он поднял глаза от экрана своего ноутбука, и его низкий, насыщенный вибрирующий тембр прошил меня насквозь.

– Еще как.

Я думала не завершать тест. Если плохая оценка дала бы мне возможность больше времени провести наедине с отцом Магнусом и поставить жирное пятно на его репутации, то оно того стоило.

Но я не смогла. Мне было все равно, считают ли меня непослушной, избалованной или неразборчивой в связях. Но тупой…!

Моя гордость не смогла бы такого вынести.

Он посмотрел на циферблат наручных часов.

– У тебя еще сорок минут. Обычно студенты берут дополнительное время.

– Не понимаю, что вам от меня надо. Я ответила на все вопросы.

– Если ты не выложилась по полной…

– Ага, я в курсе. Меня накажут еще больше. Иисусе.

– Иди в обеденный зал. После ланча возвращайся сюда. У меня днем два урока. Посидишь с остальными, а завтра я объявлю тебе твое расписание и результаты теста, – он снова уткнулся в свой ноутбук. – Свободна.

Выходя из класса, я чувствовала, что он сверлит меня взглядом. Я знала наверняка, что он считает минуты до моего наказания.

Стоя в дверях, я бросила взгляд через плечо. Ну конечно, его глаза так и светились нетерпением, выжидали, наблюдали.

Содрогнувшись, я вышла в коридор.

Пойдя вниз по лестнице и через несколько поворотов, я без труда нашла столовую. Я умирала с голоду, а потому пошла к стойкам раздачи еды напрямую. Если бы сейчас нам подали домашний коричный хлебный ролл, который был после утренней мессы, я уплела бы его за обе щеки.

За круглыми столами сидело около тридцати учеников и учителей. Когда я вошла, разговоры стихли и все взгляды устремились на меня.

Бесит. Куда бы я ни пришла, что бы я ни делала, на меня вечно бросали осуждающие взгляды, высматривали мои недостатки, думали, как бы использовать меня и мою семью.

Забив на них всех, я положила полную тарелку органических фруктов, взяла теплый свежий хлеб и ярко-зеленый салат с жареным цыпленком. Еда выглядела свежей и очень качественной – явно из премиальных продуктов. Что было неудивительно, учитывая возмутительную плату за обучение.

Ухватив бутылку воды, я начала искать место за столом. Это оказалось непросто.

На меня все пялились, смотрели, как я переминаюсь с ноги на ногу. И никто не предложил мне сесть рядом. Даже Невада и ее рыжая подружка-бестия. Когда я подошла к ним, они отвернулись. А мне просто хотелось съесть свой ланч спокойно и не представляться тем, кого я не знаю.

– Ты что делаешь, сестра Китона? – спросила Невада, когда я села напротив нее.

– Не говнись. Ты прекрасно знаешь, как меня зовут. – Я воткнула вилку в салат.

– Тут у всех свои прозвища. У нас так принято. – Она поглядела на что-то за моей спиной и повысила голос. – Скажи, я права, Оплывшая Дейзи?

Я развернулась на стуле и посмотрела на вошедшую в столовую девочку. Плечи у нее были опущены. Волосы свисали коричневыми сосульками. Но прозвище ей дали даже не из-за фигуры.

Кожа у нее под глазами висела, словно стягивая уголки глаз вниз, и верхняя часть лица выглядела так, словно у нее нет скул и костей в принципе, а кожа стекает на щеки и ниже, к челюсти. Поначалу я подумала, что она обожглась на пожаре. Но потом обратила внимание на ее деформированный рот, в котором то ли не было нижней челюстной кости, то ли она была недоразвита.

Но оплывшая кожа не замаскировала выражения гнева и обиды, вспыхнувших в ее глазах.

Будь я хорошим человеком, я бы наехала на Неваду за то, что она такая дрянь, пересела бы за другой стол и там доела бы свой ланч. Но хорошим человеком я не была. И не могла позволить себе наживать врагов среди таких девчонок, по крайней мере до тех пор, пока не найду способ отсюда выбраться.

Так что я засунула свое осуждение куда подальше и продолжила есть.

– Оплывшая Дейзи – старшая сестра по твоему этажу. – Изучая меня взглядом, Невада помахала куском морковки. – Берегись. Она сдаст тебя, даже если ты просто подотрешься тремя, а не двумя квадратиками туалетной бумаги.

– Спасибо за предупреждение.

– Я Элис. – Рыжеволосая откинулась на спинку стула и постучала ногтями по столу. – Ты задолжала мне коробку печенья.

Вот черт. Я и не подумала о том, у кого именно воровала утром. Но учитывая горы еды в ее комнате, она не на печенья обиделась.

– Я компенсирую, – я пожала плечами.

– Компенсируй тем, что познакомишь меня со своим братом Уинстоном.

Фи.

– Он в два раза тебя старше.

– Вот именно. И он чертовски красив.

– У него есть подружка.

– Так скажи ему, чтобы приехал к тебе без нее. А я позабочусь об остальном.

С Винни у нее не было ни малейшего шанса. Он был одержим своей девчонкой, Эш Эллиот, и слишком занят, чтобы кататься ко мне в Мэн. Если меня кто-нибудь и навестит, то это будет Китон.

Но у меня не было никакого желания признаваться ей в этом. Я просто встала, взяла недоеденный хлеб.

– Мне пора. Увидимся.

Согласно висящему на стене расписанию, мне надо было убить еще тридцать минут. Я вышла наружу подышать свежим воздухом и насладиться солнцем, и прежде чем я сама это осознала, я уже шла по гравийной дорожке к густой роще тенистых деревьев.

Через месяц в Мэне будет холодно, как на Северном полюсе. Но в тот день напитанный осенью воздух приветствовал меня, а опавшие золотые и красные листья лежали огненным ковром по всей земле. И мне страстно захотелось сидра, теплых одеял и… домой.

Мне многое не нравилось в Бишоп Лэндинг: претенциозные вечеринки и наигранные улыбки. Но я скучала по братьям и сестрам, по простому общению с близкими и по свободе.

Здесь я была пленницей в обнесенных электрическим забором стенах. И клетка моя уменьшалась с каждым часом, заставляя меня задыхаться.

Что будет, если я просто смирюсь со своей судьбой и проучусь здесь весь год?

По окончании мама продаст свою драгоценную девственницу какому-нибудь подонку из самой влиятельной семьи, которую только сможет найти.

Если я не позабочусь о своей судьбе сейчас, то никогда не смогу этого сделать.

Через рощу протянулась грязная размытая полоса тропы. Теребя в пальцах кусок хлеба, задумавшись, я шла по этой дорожке вперед. Пока вдруг не заметила движение.

Что-то шевелилось в опавших листьях. Прищурившись, замерев, я наконец увидела белое личико. Точнее, два личика.

Два крошечных серых меховых комочка по паре десятков сантиметров в длину прижались к сломанной ветке. Глаза-бусинки, круглые ушки и крысиные хвосты – это были два самых милых опоссума, которых я только видела.

– О-о-о-о! Крошки-воришки! – Я разгребла листья и, не найдя их маму, подумала, что, скорее всего, они остались сиротками.

Они были слишком юными и еще стояли на трясущихся ножках. Такие опоссумы живут в маминой сумке. И я не знала, смогут ли они пережить зиму в одиночестве, да и следующие два дня без еды и укрытия.

Я встала подле них на колени и… Боже мой. Какие они были сладкие, с этими розовыми носиками и трясущимися усиками. Кажется, они меня не боялись. Они даже подняли головы и потянулись ко мне рыльцами.

Хлеб.

– Голодные? – Я поискала глазами укрытие, где можно было накормить их в безопасности.

В паре метров от нас у изножья большого дерева раскинулись внушительные корни, в которых можно было как следует спрятаться. Если перенести их туда, то их не съедят сапсаны.

– Назову вас Джейден и Уиллоу. – Медленно подняв ветку, за которую они уцепились, я перенесла их к дереву.

Сплетенные корни сформировали гнезда, идеальные для того, чтобы укрыться в них от хищников и холода.

Сделав подушку из опавших листьев, я положила в гнездо хлеб. А потом, воспользовавшись второй палкой, ссадила обоих опоссумов. Они тут же набросились на хлеб, разрывая его маленькими зубками.

Им лучше бы подошли фрукты или овощи, но я была уверена, что сейчас они съедят что угодно. Наш садовник дома часто жаловался, что опоссумы роются в мусорных баках.

После обеда я решила принести им воды и чего-нибудь съестного. А пока просто легла на бок и смотрела, как они едят.

И я уснула.

А это было плохо. Я вообще не хотела закрывать глаза, так что когда проснулась, то сразу поняла, что прошло часа два.

Я была в полной жопе.

Джейден и Уиллоу свернулись клубочком вокруг недоеденного куска хлеба. Они крепко спали. И были в безопасности.

Я оставила их и в полном ужасе поспешила в главное здание. Когда я добежала до классной комнаты, то подумала, что меня вырвет.

Дверь была заперта, и, судя по времени на висящих в коридоре часах, я пропустила оба урока.

С бешено колотящимся сердцем я потянулась к ручке двери; пальцы дрожали.

Я не могла этого сделать. Не могла войти внутрь напуганная и виноватая. К тому же я еще жутко захотела писать. Казалось, что у меня вот-вот разорвет мочевой пузырь.

Я резко одернула руку от двери и попятилась.

А через две секунды дверь отворилась сама.

Я задержала дыхание – из класса вышла Кэрри. Она проплыла в противоположном от меня направлении и, прикрыв глаза и положив руку на грудь, издав сладкий стон, прижалась спиной к стене.

Я стояла в паре метров от нее и испытывала к человеку, находящемуся в той комнате, совсем иные чувства. Но ведь не она порвала униформу, нарушила кучу правил, заснула в церкви и пропустила два урока.

А я. Похоже, мне крышка.

Распрямившись, Кэрри засеменила по коридору и исчезла за углом. Она меня даже не заметила.

Зато он заметил.

Он стоял в проеме двери, руки по бокам, выражение лица никакое. Нечитаемое.

Он окинул меня колючим взглядом, и хотя я была к этому готова, я вся задрожала. Я свела колени, чтобы ноги не тряслись. И заставила себя не дергаться, не показывать слабость.

Закусила тонкую часть губы изнутри, то место, которое прикусывала с тех пор, как уехала из Бишоп Лэндинг, и почувствовала вкус крови на языке.

Он заметил, сфокусировался на моем лице, его зрачки расширились. Его темные ресницы опустились словно щиты, прикрывая глаза, выдающие его эмоции, и он начал делать то движение пальцами, странное, отталкивающее, когда остальные пальцы растирают большой.

Что бы ни зрело в недрах души отца Магнуса, там не было ничего хорошего.

От его молчания и неподвижности у меня закипел мозг, по коже пробежало стадо мурашек, а волосы на шее встали дыбом.

Его пальцы перестали двигаться, а голубые глаза уставились на меня.

– Закрой за собой дверь, – приказал он с жутким спокойствием и прошел внутрь класса.

У меня не было выбора, и пришлось ему подчиниться.

Глава 10

Тинсли

От страха у меня тряслись поджилки. Дверь с громким щелчком захлопнулась, и я вся сжалась в комок, когда отец Магнус, обернувшись, посмотрел на меня самым строгим своим взглядом.

– После ланча я решила пройтись. – Я вытерла потные ладони о юбку. – И заснула на лугу. Клянусь, я не хотела. Просто… Я не спала ночью и…

– Замолчи, – его резкий голос пронесся над классом, и я сглотнула.

Пристально глядя на меня, он сидел на краю своего учительского стола. Я не знала, что он собирался сделать и каковы были его намерения, но я сама поставила себя в такое положение. Так что по крайней мере я могла вести себя как взрослый человек.

– Я не стану перечислять все твои проступки. – Он постучал пальцем по столу. Тук-тук-тук. И его рука замерла. – Но в общем и целом ты заработала восемьдесят семь минут наказания.

– Что? Я не могла совершить так много…

– Тихо!

Больше всего мне хотелось исчезнуть, раствориться, и от силы, с которой я сжимала челюсть, она начала болеть. Он собрался бить меня восемьдесят семь минут? Господь всемогущий, я же не переживу.

Сколько ударов я смогу вынести, прежде чем потеряю сознание? Меня никто никогда не бил.

– Послушайте меня внимательно, мисс Константин. – Он соскочил со стола и подошел к огромному распятию, висящему на стене. – Вы отбудете свое наказание от и до без единой жалобы. Любая ваша небрежность в этом вопросе добавит к нему дополнительное время.

– Мне надо в туалет.

– Нет, – он согнул палец. – Подойди.

Я с неохотой пошла к нему, глядя прямо ему в глаза. Было непросто выдержать его взгляд. Его способность смотреть в глаза была лучше моей, а сам взгляд его был еще более высокомерным и угрожающим. Но я не доставила ему удовольствия увидеть, что я трушу. Я же Константин, черт меня дери, и буду вести себя соответственно. Так что, не отводя от него взгляд, я подошла поближе.

– Встань лицом к стене, – он указал на половицу у изножья мрачного распятия.

Меньше всего мне хотелось поворачиваться к нему спиной. Ни плетки, ни стека нигде не было, но на Магнусе был ремень. И он злобно хмурился. Значит, решил сделать мне больно.

И если я не встану туда, куда он указывает, он выпорет меня еще сильнее.

С этого места предо мной предстало нечто жуткое. Деревянные ступни Христа были размером с настоящие, они были прибиты к доске и заляпаны красной, изображающей кровь краской.

Кому могла прийти в голову идея повесить это в классе?

Я оперлась ладонями о стену и, чувствуя, как он подходит ближе, старалась унять дыхание. Каждый его шаг угрозой отдавался в моем сердце. Он поравнялся со мной, словно подавляя меня своей фигурой, обдавая меня жаром своего дыхания.

Он не касался меня. Лишь дыханием. Горячие, невидимые выдохи касались затылка и словно оборачивались удавкой вокруг шеи.

А потом огромная, неприятная рука оперлась о стену подле моей, и его губы прошептали мне в ухо:

– Прикоснись губами к его стопам.

– Фу! Что? – я подняла взгляд на распятие. – Я не собираюсь этого делать!

– Девяносто минут.

– Боже, вы о чем? Вы что, фут-фетишист?

– Девяносто три минуты.

– Вы серьезно? Сколько ртов касалось этих ног? – я повысила голос. – Это негигиенично.

– Девяносто шесть минут. – Его лицо было в паре миллиметров от меня. – Мы можем стоять так всю ночь, мисс Константин. Но вы будете целовать его ступни все отведенное время.

И он не валял дурака. Он даже не прикоснулся ко мне. Вместо физического насилия он пытался заставить меня целовать распятие долбаных девяносто шесть минут.

Да вы издеваетесь?

Было ли это лучше, чем синяки и рубцы? Я не знала. Я вообще не могла думать. По крайней мере тогда, когда он был так близко и дышал мне в шею.

Поднявшись на цыпочки, я прижалась к стене. Его дыхание окутывало меня. И бежать было некуда. За спиной я ощущала его сильное тело, которое словно стало моей клеткой.

Это казалось мне неправильным. Грешным. Запретным. Будь здесь кто-нибудь другой, мои мысли приняли бы иной оборот. Но в отце Магнусе было нечто необоримо сексуальное. Не только его мужественность и удивительно привлекательные черты лица. А его дыхание, то, как он всем распоряжался, как все время оказывался рядом со мной, как смотрел на меня с расстояния десятка сантиметров, прерывисто и горячо дышал мне в лицо. Так, словно хотел уложить меня на свой стол и грубо меня трахнуть.

Но я этого не хотела. Не с ним. А вот моя киска думала, что это отличная идея.

Потерять девственность было одним из моих приоритетов. Но отдать ее священнику? Этому священнику? Бред. Устрашающий бред.

И гениальная идея одновременно.

Если он меня отвергнет, ему придется меня исключить. А если он окажется таким же, как все остальные, и воспользуется ситуацией, то я заявлю на него и закрою эту школу ко всем чертям.

Только была одна насущная проблема.

– Мой мочевой пузырь… Болит. Пожалуйста… – Мольба в моем голосе переросла в стенание, которое должно было вызвать в нем толику симпатии, если таковая у него вообще имелась. – Пожалуйста, мне нужно в туалет…

– Еще одно слово, и время наказания удвоится. – Обшитая бархатом сталь – этот голос принадлежал человеку, которому неведомо сострадание.

Девяносто шесть минут покажутся бесконечностью при том, что мочевой пузырь вот-вот разорвется, а губы мои сейчас будут прижаты к изваянию распятого белого чувака.

– И прежде, чем мы приступим… – Он отступил и прислонился плечом к стене, и его глаза оказались в невозможной близости от моих глаз. – Кэрри сообщила, что девочки собираются перед мессой, чтобы посмотреть, как я бегаю по утрам.

Кэрри стукачка? Не потому ли, что она – старшая сестра на третьем этаже? Она и про себя сказала? Уж не она ли липла к окну вместе с остальными, пуская слюни на полуголого священника?

– С чего вы взяли, что кому-то интересно, как вы бегаете? – Я выгнула бровь, стараясь не обращать внимания на великолепные черты его лица.

– Значит ли это, что тебя там не было?

– О нет. Как раз-таки была, вместе с вашим шлюшьим фанатским клубом.

– Мне нужны все имена.

– Эм-м-м… Ну, конечно. – Я направила на себя большой палец. – Вот эта девушка, которая не стучит. И вообще, ешьте побольше углеводов. Отрастите брюшко. Потому что стиральная доска с восемью кубиками пресса… Она их распаляет. Может, вы не заметили, но на вас текут все девчонки школы.

Он пытался сохранить непробиваемое выражение лица, но все же в его чертах промелькнуло отвращение.

– Они называют это утренней молитвой. – Я таращилась на стену, упиваясь тем, что доставляю ему дискомфорт. – Подумать только, когда все ложатся в кровати, сколько шаловливых ручонок трогают себя в вашу честь.

– Хватит.

– Не вините девочек за то, что они себя исследуют. Поглаживать и…

– Девяносто девять минут. Еще добавить?

– Достаточно, – я стиснула зубы.

– Снимайте носки и ботинки.

«Что?» – но я не посмела произнести вопрос вслух. Ведь каждый из них добавлял еще времени. Черт возьми, мне не хотелось стоять на холодном полу, но деваться было некуда.

Стягивая ботинки и носки, я думала о том, что это было еще одно из наказаний.

Но он произнес:

– И белье.

Я затаила дыхание.

Всего несколько человек в моей жизни просили меня снять трусики, и это были парни, с которыми я хотела переспать. Я не многое знала про священников и их правила, но была уверена, что эта просьба достойна порицания. Звучало слишком интимно, слишком извращенно. Это был сексуальный намек, и никак иначе.

– О чем бы ты ни думала, прекрати. – Он приблизился и встал за моей спиной; его дыхание касалось моей шеи, а голос был глубоким и обжигающим. – Мне совершенно не интересно, что у тебя под юбкой.

Эти слова больно задели, меня ужалило его отвращение.

По коже пробежали унизительные мурашки, и боже, как же мне хотелось подавить содрогание. Даже теперь при мысли о том, что я никогда не буду такой округлой, как Невада, соблазнительной, как Кэрри, и привлекательной и стильной, как моя мать, голова моя невольно вжималась в плечи. Я была щуплой, плоскогрудой, саркастичной и хамоватой.

Я стояла перед ним, пристыженная, и знала, что, судя по раздражению, которое он источал, дальнейшего не избежать.

– Снимай. Их. Немедленно. – Бескомпромиссный приказ, от которого в груди все сжалось.

«Да пошел ты», – рвалось у меня из груди.

– Скажите это, мисс Константин. – Его подошвы стучали по полу, его близость дразнила. – Будьте острой на язык и удвойте время наказания.

А мне просто хотелось поскорее с этим покончить.

Просунув руки под юбку, я стянула трусики. Мягкая ткань заскользила по бедрам и застряла в районе коленей. Я пошевелила ногами. Белые трусики упали на пол, а этот человек даже не пошевелился.

Я быстро подняла трусики с пола. Когда я выпрямилась, он стоял совсем рядом в ожидании.

– «Послушание – это погребение воли и воскрешение смирения». Иоанн Лествичник. – Он кивнул на ближайшую парту. – Сложите вещи сюда. У вас три секунды.

Сомневаюсь, что Иоанн Лествичник, говоря о смирении, имел в виду женские трусики. Но я попридержала язык и сделала, что мне приказали.

К распятию я вернулась, остро ощущая свою наготу под юбкой. А отец Магнус смотрел только мне в лицо.

Он выжидал.

Ждал, когда я поцелую ноги статуи.

Я поставила ладони на стену. В грудной клетке глухо билось сердце, ударами выбивая: «Не делай этого! Не сдавайся! Беги, беги, беги!»

Я обуздала свой гнев и взглянула на изображение полумертвого Сына Божьего в одной лишь повязке на бедрах.

– Я тебя поцелую, жуткий голый Иисус, но ты не получишь от меня большего. Пока меня заставляют целовать твои ноги, я буду сыпать проклятиями в твой адрес каждую мерзкую секунду.

Если это еще не было девятым кругом ада, то я точно стремилась по направлению к нему. Я все ждала, что за эту цитату отец Угрюмость набавит мне еще минут, но он просто положил ладонь на лоб и вздохнул.

Тоже вздохнув, я прислонилась губами к древним ступням и попыталась забыть про микробов. В нос ударил запах заплесневелого дерева, но я старалась не думать и об этом.

Отец Магнус подошел к своему столу, а потом вернулся с Библией в руках. Он притащил стул, уселся, открыл книгу и стал читать.

Вслух.

Нет! Боже, только не это!

Он читал историю за историей, про древность и скучные поступки непонятных людей. Уроки смирения пронизывали каждый пассаж, но мне было насрать. Мои губы словно приклеились к изваянию. Я сняла белье перед священником. Я была измотана и не могла перестать переминаться с ноги на ногу из-за мочевого пузыря…

Черт возьми, не надо об этом думать.

Покрываясь потом, я стояла как можно спокойнее. Я не знала, что у меня между пальцами, на внутренней стороне локтя и между грудями есть потовые железы. А теперь узнала, потому что с них катился пот, пока он проникновенным голосом зачитывал вирши, а я пыталась не описаться.

Он перевернул страницу и поднял голову, внимательно поглядев на меня.

Во мне нарастало нестерпимое давление, огонь, дрожь, которые готовы были меня разорвать. Я стиснула бедра, попискивая от отчаяния, с каждой секундой теряя надежду.

Сколько минут прошло? Тридцать? Сорок? Я поняла, что не выдержу.

Я вертелась и крутилась, ерзая губами по пальцам на ступнях статуи. Я знала, что Магнус за мной наблюдает. И он знает, чего именно я хочу.

Время. Просто скажи мне, сколько осталось, долбаный ублюдок.

Не отрывая губ от статуи, я постучала по своему запястью.

Но он просто перевернул страницу и отвел от меня взгляд.

Я почувствовала напряжение между ног и поняла, что через несколько секунд мои мышцы не выдержат.

«Пожалуйста» – бессвязно всхлипнула я. Он услышал, но ничего не сделал.

Просто перевернул еще одну страницу.

На секунду я даже подумала, что готова удвоить наказание и сбежать в туалет. Но прежде, чем мой мозг успел отправить сигнал телу, я проиграла битву с мочевым пузырем.

Плотину прорвало, и по ногам заструился горячий поток. Моча забрызгала мне ноги и растеклась по деревянному полу, разбрызгивая желтые капли, которые долетали до его стула.

Струя изливалась, и это было одно из самых больших удовольствий и самых унизительных событий, которые со мной когда-либо случались. Я полностью потеряла контроль, испытала невероятное облегчение и жгучий стыд.

Щеки налились румянцем. Суставы заныли, и все мышцы в теле парализовало. Я не могла смотреть ему в глаза, но я его видела.

Боковым зрением я увидела, как он опустил голову, перевернул страницу Библии и продолжил читать вслух.

Я не слышала ни слова, слетающего с его губ. Лишь собственный, стучащий в ушах пульс. Шли минуты, и все мое сознание сузилось до лужи у меня под ногами, до прохлады остывающей мочи, холодящей ступни, и до деревянных ног под моими губами.

Моя гордость была глубоко задета. Глубже, чем если бы меня били, глубже, чем если бы применили телесное наказание.

Он все распланировал.

Осознав это, я прикрыла глаза. Ботинки, носки, белье – все было бы испорчено, если бы я их не сняла. Он знал, что я обмочусь.

Чертов извращенец.

Стоя с закрытыми глазами и прижатыми к ступням Христа губами, я исходила желчью и заливалась стыдом. Усталость сковала мышцы, и я начала терять равновесие. Плечи и шею скрутило. Но когда я услышала, как захлопывается Библия и скрипит стул, я поняла, что продержалась девяносто девять минут.

– Можешь отойти, – его голос раздался сзади, заставив меня содрогнуться.

Я не хотела шевелиться и открывать глаза. Я стояла в собственной моче, господи прости. Но оторвавшись от деревянных ног, я почувствовала наслаждение свободой и размяла челюсть.

Открыв глаза, я поглядела на пол. И меня окатила новая волна унижения. И ярости.

– И что дальше? – дрожащим, переполненным негодования голосом спросила я. – Тыкните меня носом в лужу?

– Нет.

– Вы же хотели, чтобы я обмочилась.

– Я хотел, чтобы ты извлекла урок. – Он аккуратно обошел меня и направился к шкафу.

– Вы всех студентов так унижаете?

– Нет. – Он взял ведро, швабру и бумажные полотенца и поставил все это возле лужи.

– Ну да. И сколько студентов обычно писаются у вас в классе за год? – «Пожалуйста, скажите, что все».

– Ты первая.

Твою мать. От этих слов мне стало в сто раз хуже. Я опустила взгляд на свои промокшие ноги, и к глазам подступили слезы.

Затуманенным взором я увидела его ботинки, сияющую черную кожу. Он коснулся моего подбородка костяшкой пальца и поднял мне голову, чтобы наши взгляды встретились.

– Иоанн Лествичник был прав. «Гордость делает демонов из ангелов, а смирение делает ангелов из демонов». – Он провел костяшкой пальца по нижней кайме моей губы, следя взглядом за своим движением. А потом он убрал руку и пошел к двери.

– Увидимся завтра на утренней мессе.

Глава 11

Тинсли

Я еще долго ощущала его прикосновение.

Воспоминание покалывало мои губы, когда я мыла ноги и оттирала пол. Когда вернулась в свою комнату и принимала душ, когда переодевалась в джинсы. И в столовой я заметила, что неосознанно касаюсь губ и, беря еду навынос, думаю о том, как он проводил по моей губе большим пальцем.

Бесцельно шатаясь по кампусу, я ни разу не встретилась с отцом Магнусом. Я его искала. Не потому, что хотела видеть. Но я о нем думала.

Я не могла перестать думать о том, с какой нежностью он держал меня за подбородок, как гладил мои губы. Много лет я мечтала о том, чтобы ко мне проявили симпатию, подарили заботу, ласковый взгляд, нежный поцелуй. Мне так сильно этого хотелось, что я почти ощущала поцелуй на своих губах.

Но все, что у меня было, это судорожные касания, небрежные поцелуи и прерванные минеты.

Было ненормально так долго размышлять о том, как именно меня касался священник. Я для него ничего не значила, и если мои мысли переросли бы в одержимость, я стала бы лишь очередной его фанаткой.

Я не думала, что лучше этих девочек, но по крайней мере у меня была гордость. До тех пор, пока я не обмочилась.

Как я смогу снова посмотреть ему в глаза? Такого унижения я никак не могла вынести. Но мне не нужно было волноваться об этом до следующего утра. Пока я сосредоточилась на еде, что несла в сумке, и на тропе, что вела сквозь деревья.

Над головой промелькнул силуэт кружащегося сапсана. Я чувствовала, что он смотрит на меня, провожает меня взглядом по тропе.

Джейден и Уиллоу были там, где я их и оставила, и при взгляде на них мне стало легче. Она поели еще немного хлеба и задрали носики при моем приближении.

– Привет. – Я открыла сумку и достала небольшой контейнер с едой, которую вынесла из столовой.

Еще у меня было несколько бутылок воды и остатки изрезанной униформы. Плотная ткань должна была согреть их в следующие холодные недели.

Поставив закрытые бутылки возле их гнезда, я разложила еду и наполнила миску водой, и пока они ели, что-то ворковала над ними.

Они были самыми милыми малышами. Как маленькие любопытные курносые обезьянки с малюсенькими ручками. Я могла бы играть с ними всю ночь напролет, что, собственно, и собиралась сделать, но тут услышала шаги.

Развернувшись, я прикрыла спиной гнездо опоссумов и, прищурившись, воззрилась на непрошеную гостью.

Дейзи стояла в нескольких шагах от меня, поставив руки в боки.

Да твою же мать. Последнее, чего мне хотелось, это чтобы местная сплетница узнала, что я таскаю еду диким животным.

Что отец Магнус сделает с осиротевшими опоссумами?

Он уж точно не будет их любить, ворковать над ними и подтыкать им одеялко по ночам.

Вытянув шею, Дейзи посмотрела мне за спину и уставилась прямо на шевелящихся малышей. Она поморщилась.

Вместо школьной униформы она надела рокерские ботинки и черные легинсы. На ней были рубашка свободного кроя, кардиган и короткая кожаная куртка, расшитая железными заклепками. Рокерская шляпа на голове придавала ее образу законченный вид.

Глядя на ее стильный лук, я испытала укол зависти. Но в любом случае, я не собиралась доверять ей.

Почему она пошла за мной? Ведь я не была особенно общительной с тех пор, как приехала.

– Тебе не с кем дружить? – спросила я.

– Из-за моего лица? – Ее бесформенные губы стянулись в ниточку.

– Нет, потому что ты старшая сестра по нашему этажу. А значит, ты стукачка.

Ее взгляд стал тяжелее, и даже деформированные черты лица не могли скрыть злости. Если бы я решила вывести ее из себя, она наверняка бы мне наваляла. Но я не хотела с ней ссориться. Я просто хотела побыть наедине со своими опоссумами.

– Мы соседки. Моя комната рядом с твоей, – я сдержанно ей улыбнулась. – Меня зовут Тинсли.

– Я знаю, кто ты. Все знают.

– Ладно. Слушай, Дейзи, я… – Я внимательно посмотрела на нее, подыскивая правильные слова, чтобы не показаться саркастичной и чересчур прямолинейной.

Но как можно сказать кому-то, чтобы человек отвалил, чтобы не показаться последней сволочью?

– Выговорись, – предложила она. – Если хочешь что-то спросить про мое лицо, спрашивай.

– Э-м-м… Нет, не хочу.

– Что? Почему?

– Ну, мне мало интересно твое лицо, если честно.

Она недоверчиво хмыкнула.

– Но что-то же тебя интересует? Ты притихла и не можешь подобрать слова. И ты пялишься на мое лицо, что, вообще-то, оскорбительно.

– Я пялюсь на тебя, пытаясь понять, скажешь ты кому-нибудь о них или нет. – Я указала на опоссумов.

– Меня не интересуют твои больные грызуны, если быть честной.

– Ты сучка. И они сумчатые, а не грызуны.

– Они едят мусор. Так что без разницы.

– Не без разницы. Хотя что в этом понимает наука? Да?

– Тебе следует быть со мной повежливее, Константин. Наверняка я единственный твой друг здесь.

– Так вот оно что. Ты мой друг?

– Пока я не решила, готова ли взвалить на себя такой груз.

– И не парься. У меня уже есть друзья.

– Невада и Элис? – она запрокинула голову и рассмеялась.

Если честно, мне и самой не хотелось ассоциироваться с этими шлюшками. Но мне не нравилось, что Дейзи решила пошутить на эту тему.

– А что смешного? – я уставилась на нее.

– Они тебе не друзья. Она не будут дружить с кем-то твоей внешности, – она указала на мое лицо.

– Что это значит?

– У меня нет никакого желания объяснять.

– А ты попробуй.

– Ладно, – она вскинула руки. – Ты симпатичнее, чем они.

Она бросила на меня презрительный взгляд так, словно у меня нет других качеств, кроме симпатичной внешности.

Моргнув, я выразила недоумение.

– Посмотри на себя, – она махнула рукой и покачала головой. – Ты вообще не из их лиги, ты симпатичнее любой девчонки, которую они когда-либо видели. Все парни из школы Святого Иоанна сходят по тебе с ума. Даже капитан футбольной команды Такер Кенсингтон…

– Кенсингтон? Как название сети гостиниц?

– Да. Он из тех Кенсингтонов. И наверняка пригласит тебя на танец на Празднике зимы, а все девчонки тебя возненавидят.

– Кроме тебя?

– Такер – кусок дерьма. Даже если бы он горел в огне, я не помочилась бы на него.

Ну что ж…

– А что насчет отца Магнуса? – От одного его имени по телу пробежала дрожь.

– Он, конечно, превосходный представитель мужского сообщества. Но он предан Господу, вдвое меня старше и к тому же он мой учитель. Тройное вето. Эти границы я не нарушу, – она приподняла плечо. – А жаль. Он единственный человек, который видит что-то кроме моего лица, – она прищурилась. – А ты, возможно, второй.

– Глядя на тебя, я вижу только самодовольную лицемерку, так что…

Ее челюсть затряслась.

Я подняла бровь.

– Ты только что судила меня только по внешности.

– Нет, я…

– Ты буквально сказала, что у меня не будет друзей, потому что у меня такое лицо, а сама ноешь, что никто не видит тебя за твоей внешностью.

Озадаченная, она отступила и хмуро посмотрела на меня.

– Ты другая. Признаю.

– Ты о чем?

– Ты умнее тех, кто также обладает такой внешностью.

– Ну вот опять.

– Ты не такая, как я ожидала.

– И ты тоже.

– Давай угадаю, – она поставила руки на бедра. – Ты думала, что я буду застенчивой и неуверенной.

– Нет, я думала ты будешь милой.

Она рассмеялась и заспешила прочь.

– Я потом подойду к тебе с вопросом дружбы. Надо сначала помолиться.

Я не поняла, серьезно она или ее чувство юмора было таким специфическим.

– Буду ждать как на иголках.

Лучше бы ей никому не рассказывать про Джейдена и Уиллоу. Иначе клянусь, если с ними что-нибудь случится, я порежу эту сучку.

Еще пару часов я провела на поляне, ела сэндвичи с капрезе, которые взяла в столовой, и наслаждалась обществом своих пушистых приятелей.

С наступлением темноты стало прохладнее, и я пожалела, что не взяла куртку. Но опоссумы, лежащие под тряпками, сделанными из моей униформы, кажется, согрелись.

Они ночные твари, ночь – их время. Но пока рано. Сначала они должны окрепнуть и повзрослеть. Через месяц? Я поищу информацию, как только доберусь до интернета.

Я снова наполнила миску водой и оставила еду. А потом поспешила обратно в спальный корпус в надежде увидеть летучих мышей.

Мой извилистый путь пролегал вдоль внешнего периметра стены и вдали от людей. Народа было мало. Было холодно и довольно поздно. Наверняка у меня оставалась всего пара минут до девятичасовой проверки комнат.

Раз уж я была здесь, мне хотелось еще раз взглянуть на ворота. Я проходила через них несколько раз, но всегда в сопровождении отца Магнуса.

Я свернула за угол и пошла к выходу…

И, кстати, о дьяволе.

Его длинный силуэт встал в свете уличных фонарей. Он прислонился к воротам, скрестил длинные ноги, опустив мускулистые руки вдоль тела, а его глаза…

Он ждал меня, следил за моими движениями, охотился за мной в темноте. Меня охватил инстинкт бежать. Но что, если он за мной погонится? Что, если я этого хочу?

Под тяжестью его взгляда я чувствовала себя раздетой, уязвимой. Он смотрел, как я писаюсь на пол, и я не могла с этим смириться. Стыд от воспоминания был еще слишком свежим.

Мне нужно было пережить ночь, чтобы снова нарастить броню. Хорошо выспавшись, я стану сильнее, увереннее, я буду готова защищаться.

Так что я свернула в противоположном направлении. Не оборачиваясь, я и так знала, что он на меня смотрит. Я чувствовала, как его взгляд жжет мне спину.

Но его неотрывное внимание, которое должно было напугать меня до смерти, меня успокаивало. Я хотела его внимания, и это меня очень сильно беспокоило.

Глава 12

Магнус

На следующий день я, сидя за столом, уже смотрел на Тинсли Константин другим взглядом.

Она стояла, руки по швам, на лице легкая улыбка и полное самообладание. Ни следа той пристыженной, едва не плачущей девушки, которую я оставил вчера прибираться в классе. За ночь она снова стала сильной. Но с некоторыми отличиями.

Ее униформа была идеальной. Она вовремя пришла на утреннюю мессу и просидела спокойно почти всю службу. Но я не питал иллюзий по поводу ее внезапного преображения. Я подозревал, что после ночи пережитого унижения и затаенной обиды, она просто решала, когда нанести ответный удар.

Или это я, единственный из нас двоих, весь предыдущий вечер не мог успокоиться.

Еще ни разу в жизни я не приказывал студентке снять белье. И не думал, что прикажу. Накануне вечером я говорил себе, что это будет хорошим уроком, ведь я знал, что ее мочевой пузырь не выдержит. Я на это и рассчитывал.

Но когда небольшой кусок белой материи соскользнул с ее ног, все мое тело тут же отреагировало. Все мои мысли перевернулись, и видит бог, я испытал такую жажду, которой никогда не испытывал. Я жаждал ее унижения с такой силой, что, когда все наконец произошло, мне понадобилось собрать все силы, дабы не наброситься на нее как обезумевшее животное.

У меня был выбор. Я мог бы ее трахнуть. Прямо в классе, я нарушил бы свои клятвы и, пока на ее ногах сохла моча, трахнул бы ее, оставляя кровавый девственный след на своем пенисе, и след от ее слез на своей руке, которой с силой зажимал бы ей рот.

Она бы этого не пережила.

Хотя тихий голос внутри меня шептал, что она сильнее, чем все, кого я когда-либо знал. Именно этот шепот поманил меня поздно ночью обратно в кампус, чтобы проверить, достаточно ли она сильна и как громко умеет кричать.

Но потом я увидел ее. Она шла вдоль забора, и у меня оборвалось дыхание. Ее красота была неземной, несравненной и ангельской; и мне захотелось защитить ее, а не причинить ей боль. Я не мог вынести мысли о том, чтобы отравить ее ядом моей болезни, отнять у нее душу. Я бы не смог.

Я сделал свой выбор.

Я запрятал все извращенные, аморальные мысли в глухой ящик души с надписью «Не открывать». И провел оставшуюся часть ночи, молясь по четкам и подливая себе слишком много виски в честь своего воздержания.

Девять лет назад я точно так же похоронил свои больные мысли. И с тех пор я ни разу не оступился. Не позволил себе лишнего. Не сорвался. Не нарушил запрет.

Рядом со мной Тинсли была в безопасности. И вчера, и сегодня, и навсегда. Искушения больше не было.

Так что тем утром, когда я смотрел на нее новым взглядом, дело было даже не в ней, а в бумаге, что лежала передо мной на столе.

Прижав листок пальцем, я подвинул его ей. А потом, положив руки на стол, начал за ней наблюдать.

Она наклонилась вперед, посмотрела на бумагу, и ее брови сошлись в легком неудовольствии, но это выражение исчезло, как только она распрямилась.

– Объясните? – Я старался говорить спокойно, показать, что готов к диалогу. – Согласно вашему досье, вы никогда не сдавали тестов для поступления в университет. Почему?

– У моей матери спросите, – пожала она плечами.

От ее равнодушия я стиснул зубы.

– Я спрашиваю вас.

– Если бы моя мать могла поступить по-своему, я ни ногой не ступила бы на территорию университета. Образованная женщина едва ли составит хорошую пару нелюбимому мужчине, который в два раза старше ее. Уж лучше сделать из меня услужливую дуру без амбиций.

– А если бы было по-вашему?

– Я бы поехала домой.

– А как это изменит планы вашей матери?

– Это изменит все. Дома я жила своей жизнью. Рассматривала разные университеты, экспериментировала с парнями, пыталась понять, кто я и чего хочу. Вот почему она меня сюда отправила. Чтобы положить конец моему самопознанию. Она фактически заперла меня в клетку, отгородила ото всех и ото всего. Я даже не могу выбрать, что надеть.

Мне не с чем было поспорить. Кэролайн держала бразды правления жизнью дочери, что сильно осложняло ситуацию с листком, что лежал на моем столе. Но я не хотел так просто сдаваться.

– Тесты, которые вы прошли, являются аналогами оценочных экзаменов университетов; они были разработаны специально, чтобы определить профессиональную ориентацию учеников.

Я был прекрасно осведомлен о структуре и сложности теста, потому что, во-первых, я когда-то владел компанией, которая разрабатывала экзаменационные вопросы, а во-вторых, я и сам проходил этот тест множество раз.

– За все годы моей работы в школе тест проходили сотни учеников… – я постучал пальцем по бумаге. – Но такой результат я видел до этого лишь раз.

У себя. Но я решил оставить эту информацию при себе.

Она не списывала. Я сидел за ее спиной все время теста и видел, как быстро она справляется с вопросами.

– Учебный уровень такого масштаба, как твой, не останется незамеченным. – Я сложил пальцы домиком, поднес их к губам и задумался. – У тебя не впечатляющие оценки. Ты не ходила на дополнительные занятия. Неужели ты ни разу не хотела проявить себя в школе? Или что-то тебя останавливало?

– Я не умна, если вы об этом. – Она прошлась вдоль стола, проводя рукой по его поверхности. – Просто я все запоминаю. Если однажды прочитала или услышала, то потом могу воспроизвести это в памяти. Ничего особенного.

Но ее интеллект лежал далеко за пределами просто хорошей памяти, и тому, кто сказал ей подобную глупость, стоило вырвать язык.

– Тест измеряет уровень когнитивных способностей. – Я разглядывал ее из-за сложенных домиком пальцев. – Это и математические знания, и пространственное восприятие, и речь. Твои оценки в науке и логике особенно впечатляют, а это значит, что твои способности лежат скорее в сфере решения задач, чем хорошей памяти.

– Что бы там ни было. Значит, вы определите меня в продвинутый класс или вроде того?

Изначально я думал, что этого не произойдет. Но теперь я знал, что она на голову выше всех здешних учеников, и мне пришлось это принять.

– После ланча я преподаю продвинутый математический анализ, а потом эконометрику и статистику. Будешь ходить на эти занятия, а по утрам мы будем заниматься индивидуально, в том числе я буду обучать тебя религиоведению.

Она вскинулась, и я догадался почему. Она думала, что я – ее билет на волю.

Расставив локти на столе, я наклонился вперед.

– То, что вы будете проводить со мной каждое утро, не дает вам право саботировать свое обучение в академии. Более того, любые чувства, которые вы будете испытывать – будь то презрение или вожделение – будут подавлены на корню. Наши отношения будут профессиональными, и любая ваша попытка нарушить это правило будет наказуема.

– А мне придется снимать трусы, когда меня будут наказывать? – не изменившись в лице, она похлопала ресницами.

– Зависит от того, справитесь ли вы с недержанием.

– У меня нет недержания, – фыркнула она. – Я не была в туалете со времени утренней мессы.

– Научитесь как-то с этим справляться, мисс Константин. Вы уже достаточно взрослая, чтобы вам напоминали о необходимости сходить в туалет.

– Это не… Аргх! – Отойдя от стола, она обхватила руками голову и потянула себя за волосы.

Чтобы скрыть удивление, я провел пальцем по губам. Оказалось, что ее легко вывести из себя, и мне это нравилось.

Я еще никогда не был так увлечен разговором с учеником. Ее молниеносные колкости и остроумные реплики заставляли меня быть начеку. Хотя, учитывая результаты ее теста, иначе и быть не могло. Кажется, нас ждал долгий год бесконечных бесед и словесного спарринга.

Повернувшись ко мне, она провела взглядом от моих губ к колоратке, а потом посмотрела мне в глаза.

– Как давно вы стали священником?

– Принял сан четыре года назад.

– Значит, у вас четыре года не было секса?

– Девять. Я поступил в семинарию и дал обет девять лет назад.

– Девять лет без секса? – Ее брови взметнулись вверх. – И за все это время вы ни с кем не спали? Это же базовая человеческая потребность.

– Ни разу.

Эти вопросы были мне знакомы. Мне задавали их сотню раз и любопытные ученики, и их родители. Так что я был к этому готов.

– Почему вы стали священником? И не надо давать мне заранее заготовленный ответ. Я уже знаю, что вы были миллиардером и самым завидным холостяком Нью-Йорка.

Ничего нового она не узнала. Достаточно было вбить мое имя в поисковую строку, чтобы узнать все о моей блестящей карьере. У меня не было секретов, кроме одного, который я готов был унести с собой в могилу.

– Прежде чем я выбрал свой путь, я был успешным предпринимателем. Я рос в католической семье, ходил в католическую школу и вложил в этот интернат так много денег по личным причинам.

– Каким?

– Отец Константино мой лучший друг с детства.

– Это он втянул вас в целибат?

– Я выгляжу как человек, которого куда-то втянули?

– Хороший вопрос, – она поджала губы. – Но ведь вы занимались сексом? Или вы девственник?

– Я не девственник. Когда мне исполнилось тридцать, я принял решение сделать со своей жизнью нечто большее, стать кем-то большим.

– И вы подумали: «А стану-ка я учителем, бессердечным недотраханным бессребреником»?

– Я посвятил себя этому заведению и вложил сюда все свое состояние, потому что хотел стать пастухом.

– А мы ваши овцы. – Она медленно выдохнула через нос и закусила внутреннюю часть щеки.

Я говорил честно, за одним важным исключением. Им был секрет, о котором никто не узнает.

– Как благородно с вашей стороны, отец Магнус. Наверное, вы лучше, чем я. – Она оперлась руками о стол и наклонилась ко мне. – Но это не значит, что вы принимаете более верные решения, касающиеся моей жизни. То, что готовит мне этот год, определит мою жизнь. Посмотрите на меня, – она указала на свое лицо. – Посмотрите внимательно мне в глаза. Вы видите женщину, которая готова на все ради единственной страсти, от которой меня вечно отделяют какие-то придурки.

– Если вы называете меня придурком…

– Самым придурошным из всех. Но знаете что? – она стиснула зубы. – Я хочу этого больше, чем вы.

– Чего именно? В чем ваша главная страсть?

– Во всем. В независимости, самопознании, любви, духовном и профессиональном росте – во всем, что по праву принадлежит мне. – Ее сбивчивое дыхание перешло в завораживающую мешанину звуков, излучающих настойчивость и уверенность. – Моя страсть в том, чтобы жить той жизнью, которую я хочу, и никто мне в этом не помешает.

– Отлично. – Я собрал лежащие на столе бумаги и открыл ноутбук. – Тогда помечтайте о вашей великой страсти, пока стоите на коленях, оттирая пол в этом классе.

– Что? Почему?

– Ноль процентов понимания, мисс Константин.

– Понимания чего? – она стиснула пальцами край стола. – Что вас нельзя называть придурком?

– И ваше обзывательство, и ваше отношение, и вопиющее неуважение, – я смотрел на экран. – Где найти ведро и швабру, вы уже знаете.

– Неуважение? – она с издевкой рассмеялась. – Это называется прямолинейность. Произносится как «Пошел ты на хрен». – Развернувшись, она поспешила к двери. – Сам мой свои полы.

Не успела она произнести последнее слово, как я уже соскочил со стула. В мгновение ока я оказался у двери и, когда ее рука была на ручке, я уже придерживал дверь, чтобы та не открылась.

Она тут же затаила дыхание и медленно повернулась ко мне. Ее взгляд упал на мои ноги, затем выше, проскользнул по моей ширинке, а потом остановился на моей груди. Наши лица были настолько близко друг от друга, что она отодвинулась, и вот я смотрел на ее изящные, чарующие черты.

Воздух был заряжен напряжением и враждебностью.

Ее ресницы дрогнули, и ее голубые глаза встретились с моими.

– Отошлите меня домой или отшлепайте. Но мыть полы я не буду.

– Осторожнее, Тинсли. – Я пытался побороть желание протянуть руку и схватить ее за горло. – Ты понятия не имеешь, о чем просишь.

Перекинуть ее через колено и выпороть по голому заду казалось не такой уж и плохой идеей. Или это во мне говорили мои больные наклонности?

Словно прочитав мои мысли, она сглотнула, и кровь отхлынула от ее лица.

– Когда закончите здесь, переходите в соседнюю комнату, а потом в ту, что напротив нее.

У нее на щеке дернулся мускул.

– Я…

– Подумайте, прежде чем что-то сказать. На этаже шесть классных комнат. А еще церковный и гимнастический залы с очень дорогими полами.

– Если я весь день буду играть в уборщицу, когда мне заниматься?

– Не волнуйтесь об этом, принцесса. Я буду читать вам, пока вы работаете.

Она удрученно вздохнула. От этого звука у меня приятно перехватило дыхание. Она пошла к кладовой.

Этот субтильный эльф станет моей погибелью.

Глава 13

Магнус

Тинсли драила полы на повседневной основе.

В следующие четыре недели она училась, стоя на коленях с тряпкой чаще, чем сидела за партой. Пока она ползала с намыленной тряпкой по полу, я стоял подле нее, читая ей лекции по физике, политологии и сравнительному государственному управлению, по латинской литературе и католицизму.

Про память она не наврала. Действительно, один раз что-то услышав, она могла воспроизвести это почти дословно. То же самое доказывал каждый сданный ею тест.

Единственное, что ей не давалось – это послушание.

Она часто опаздывала, нарушала комендантский час, но самое ужасное был ее язык.

Она была вульгарной, болтливой, слишком умной всезнайкой, и жила так, словно ее единственной целью было меня доконать. Никто и никогда не позволял себе так со мной разговаривать, и, кажется, ни одно наказание не могло это исправить.

Через четыре недели социальной изоляции, лишения еды, психологического унижения, тяжкого труда, я понял, что ей нужно.

Физические страдания.

Боль.

Надо было пороть ее ремнем, снова и снова.

За годы моей работы здесь я применял порку в трех случаях. И всякий раз это были исключительные случаи, когда ученики были дикими и неуправляемыми, а сама порка нисколько их не смущала. А я не испытывал физического влечения к девочкам, поэтому в конце концов исключил всех троих.

Тинсли хотела, чтобы я ее исключил. Но я не собирался ей потакать.

Значит, оставалось драить полы.

Или применять физическое наказание.

Шлепать.

Бить.

Пороть.

Сечь.

Душить.

Я не мог. Не должен был по тысяче причин, которые сходились в одну.

Я этого хотел.

Я хотел прикоснуться к ней так сильно, что, если бы сделал это, то это стало бы немыслимым, неконтролируемым, потрясающим сексуальным наслаждением.

За все это время я тронул ее единственный раз. Четыре недели назад я позволил себе провести большим пальцем по ее губе. И это прикосновение вызвало противоречивые, отчаянные наваждения, рожденные самыми темными глубинами моего разума. С тех пор я старался держать руки подальше от нее и изжить свои темные мысли.

Если бы я коснулся ее снова, я приобщил бы ее к своему любимому занятию, и все было бы кончено.

То, как она ползала на коленях по полу, взывало к моим садистским наклонностям. И этот вопиюще сексуальный символизм от нее не ускользнул. Она взывала ко мне всякий раз, уверяя, что ученик не должен вставать на колени в присутствии учителя, потому что это извращенная фантазия хищника.

Зря старалась. Если бы она держала рот на замке, ей не пришлось бы ползать по полу. Хотя бы сколько-то времени. Так что это был ее выбор.

Я посмотрел на часы и прошелся по классу, сжав зубы.

Она снова опаздывала.

Закрыв глаза, чтобы успокоиться, я молился деве Марии. Когда я закончил молитву и начал ее повторять, то услышал стук подошв в коридоре.

Башмаки скрипели по полу; Тинсли выскочила из-за угла и ворвалась в класс, хрипло и прерывисто дыша.

– Я тут! – Она согнулась пополам, махнув одной рукой в воздухе и поставив вторую на колено. Она задыхалась. – Слава богу, я быстро бегаю.

– Вы опоздали, – прошипел я, разрываясь между желанием выставить ее вон или задушить.

– Да бросьте вы, – она глянула на висящие на стене часы. – Всего пара минут. Не будьте писькой.

– Писькой?

– Мясистой розовой лодочкой между ног у женщины. – Она отдышалась. – Знаю, вы давненько таких не видели, но наверняка помните, что это.

– Помню. Вполне отчетливо.

– Да? – она усмехнулась и подняла брови.

– Вот почему я удивлен, что вы использовали эту часть тела для того, чтобы меня оскорбить. Учитывая ваши феминистские высказывания, я ожидал, что вагина – это комплимент, а не показатель слабости.

Она открыла рот и издала хриплый звук.

– Вы правы, – она хлопнула себя по лбу и застонала. – Я дура. Я не подумала и… Фу! Мне нет оправдания. То, что я сказала, оскорбительно, неприемлемо, и мне очень жаль. – Она выпрямилась и посмотрела мне в глаза, и при этом выглядела такой неотразимо, великолепно бесстыжей. – Я поцелую статую Иисуса или отскребу все полы, как хотите. Никаких отговорок. Я полная идиотка.

Одним из качеств, которое мне в ней нравилось, было ее умение искренне посмеяться над собой, ее самоирония. Она редко обращала внимание на чужое мнение, но по какой-то причине она не хотела, чтобы я считал ее поверхностной и недалекой.

Но она и понятия не имела, как далек я был от этих определений, что делало ее еще более красивой, желанной и приметной в моих глазах. Она отличалась от других восемнадцатилетних девушек, которых я встречал.

Но это не меняло того факта, что она была моей ученицей, в два раза младше меня и совершенно не соответствовала моим предпочтениям.

И все же в ней было достаточно сексуальной привлекательности, чтобы цеплять мое внимание.

«Заткнись, Магнус», – остановил себя я.

– Ты отсутствовала сорок пять минут. – Я обошел ее по кругу. – Завтрак закончился пять минут назад.

Я знал, куда она сбегает несколько раз на дню, и хотел, чтобы она призналась.

Она склонила голову и посмотрела на меня невинным взглядом.

– Я писала.

– Это все, что ты мне скажешь? – рассмеялся я.

– Нет. В смысле, я хотела писать и пошла в туалет.

– Хорошо, что за четыре недели ты усвоила хоть один урок. – Я остановился перед ней. – Но ты не поэтому опоздала.

Она взметнула на меня взгляд голубых глаз, в которых читался огонь волнения. Она не хотела доверять мне свой секрет, да и с чего бы? Я был безжалостным человеком.

Для испорченной богатой девчонки она на удивление беззаветно защищала беззащитных малосимпатичных животных. Я не мог ее понять и сейчас не изменил своего мнения. Поэтому мой взгляд заставил ее поежиться.

Безжалостно пробирая меня до глубины моей презренной души, она произнесла:

– Магнус… – ее голос молил. Она назвала меня по имени.

И потянула руку к моей груди.

Я не знал с каким из наваждений бороться в первую очередь.

Она была остра на язык, но никогда не позволяла себе меня касаться. Даже теперь ее пальцы слегка подрагивали в нерешительности.

Прежде чем она успела меня коснуться, я схватил ее за запястье, сомкнув пальцы вокруг тонкой кости. Она всхлипнула, но не убрала руку. Вместо этого она подошла ближе, не отводя от меня взгляд. Завораживающе. Перемешивая все у меня внутри. Опьяняюще.

Я еще сильнее сжал пальцы вокруг ее запястья, лишь бы она меня не коснулась. Но это не имело значения. Я все равно чувствовал ее, ощущал, как она вонзает в меня коготки и впивается в меня своими кошачьими зубками, хотя она просто смотрела на меня с мольбой.

– Пожалуйста, не дайте мне пожалеть о моем признании, – она обхватила мою руку своей и наклонилась еще ближе. – Я кормлю маленьких опоссумов. Они не такие, как летучие мыши. Они еще малыши. Или были такими. А теперь они почти готовы выживать самостоятельно. Им нужна пара дней, чтобы подготовиться к зиме. Пожалуйста, отец Магнус, – она прижалась лбом к моей груди. – Пожалуйста, не причиняйте им вреда.

У меня заныли мышцы, я дернулся и застыл, мучительно напряженный, с единственным желанием – отстранить ее от себя. Хотя это не ее я хотел удержать, а себя самого.

Я отстранился и ухватился за дверной косяк с такой силой, что дерево впилось мне в ладонь.

– Я не причиню им вреда.

«Но я не могу пообещать тебе того же».

– Правда? – она прищурилась, и ее взгляд наполнился надеждой.

– В правилах нет упоминания о том, что студенты не должны кормить диких животных.

– Нет, но я думала…

– Пойдемте, навестим их.

– Сейчас? – она опустила руки.

А мне нужно было поскорее выбраться из этой ставшей душной комнаты. Развернувшись на пятках, я поспешил в коридор и не останавливался, пока мы не дошли до поляны за главным зданием.

Она шла на пару шагов позади и поравнялась со мной только когда я остановился.

– Вы знаете, где они живут. – Она поставила руки на бедра и выпятила нижнюю губу. – И как давно вы про них узнали?

– С самого первого дня. Вы все время едите здесь, даже когда идет дождь.

– И что вы сделали? – Она опустилась на колени и, согнувшись, подползла к корням большого дерева. – Пришли разузнать в чем дело и нашли этих милых маленьких… – Она пригнулась к земле, задрала зад, и ее юбка взлетела к бедрам.

Наверняка подол подхватил ветер. Надо было сказать ей. Фраза вертелась на кончике языка, но так с него и не слетела.

Прежде чем совершить что-то непоправимое, я отвел взгляд.

– Простите, что разбудила, – она пошикала, успокаивая опоссумов. – Но раз уж вы проснулись, я хочу кое с кем вас познакомить.

– Это не обязательно.

– Не будьте грубым. – Она встала с двумя серыми пушистыми опоссумами, вцепившимися в ее кардиган.

– Вам не стоит брать их на руки. – Борясь с собственными мыслями, я сжимал пальцы в карманах брюк.

– В отличие от других диких животных, они почти не болеют ничем опасным для человека. – Она усмехнулась, глядя на опоссума, что сидел у нее на плече. – Это же ты, Уиллоу? Вечно ты себя вылизываешь. – Ее заразительная улыбка передалась и мне. – Она думает, что она кошка.

– Вы берете их на руки, и они не будут бояться людей. А когда они вернутся в природу…

– Знаю. Я пыталась их отвадить. Они любят лазить, и поскольку я каждый день их кормлю, они думают, что я их мама, – она вздохнула. – Они никогда меня не боялись.

Четыре недели подряд я наблюдал, как она ходит на эту поляну, в то время как к другим по выходным приезжают посетители. Кто-нибудь хоть раз приезжал к каждому из учеников.

А к ней никто и ни разу.

Мы шли обратно в класс, и Тинсли без умолку болтала про опоссумов, рассказывая о них так, словно они были ее лучшими друзьями.

Она была одинока.

За ее непослушанием и нахальством я видел, насколько одинокой она была.

Она была несчастной.

Возможно, эта печаль зародилась еще до того, как она приехала в Мэн. Что на самом деле она оставила в Бишоп Лэндинг? Поверхностную дружбу? Неприветливый особняк? Мир, в котором ее не замечали, не ценили и не любили?

Две недели назад она перестала выпрашивать свой телефон.

– Они составляют мне компанию. – Она вошла в класс вслед за мной, все еще рассказывая про опоссумов. – Наверное, вы думаете, что я глупая, но они все, что у меня есть. Мне будет грустно, когда они разбегутся. Но я желаю им всего самого лучшего, – она улыбнулась собственным мыслям. – Животные лучше людей.

– Как так?

– Они не осуждают. Не ненавидят. Если бы у людей были такие же добрые сердца, как у опоссумов, мир стал бы гораздо лучше.

Если бы у людей были такие же добрые сердца, как у Тинсли Константин, во мне возродилась бы вера в человечество.

Следующие несколько часов мы занимались. Она написала несколько контрольных, потом пошла на ланч, а потом посетила мои уроки. День она закончила, оттирая полы в качестве наказания за утреннее опоздание.

Мойка полов ничему ее не учила. Но я не делал исключений. Если она нарушала правила, я ее наказывал. Я был последовательным в своих решениях.

Через тридцать минут она переместилась в дальний угол класса. Когда она согнулась, ее юбка задралась снова, но теперь я не отвел взгляда.

Она стояла, склонившись на коленях, и мне были отлично видны ее обтянутые белыми трусиками интимные места. Плотно облегающие трусики вторили очертаниям подтянутых, молодых ягодиц. Полоска тонкой ткани, пролегающая между ног, впивалась в юную плоть, прокладывая откровенную, захватывающую дух дорожку от одной девственной дырочки к другой.

Поерзав на своем стуле, я ощутил, как распространяется жар и набухает плоть у меня между ног.

Чертова юбка вряд ли задиралась так высоко сама. Теперь я подозревал, что это не ветер шалил с ее подолом сегодня утром.

Она играла с огнем, будя зверя, с которым не сможет совладать. Что бы ни происходило, какие бы намерения у нее ни были, мне нужно будет сделать ей выговор.

Но у меня был стояк, я был весь в огне, и все внутри меня выворачивалось наизнанку. Контроль над моей тайной ускользал. Я не мог работать. И я не мог подойти к ней со стояком и вожделением, что курсировало в моих венах.

Я заставил себя смотреть на экран ноутбука и изучать план на завтрашние уроки. К тому времени, как она вернула ведро и швабру в шкаф, я уже взял себя в руки.

– Я закончила. – Она взяла ручку с моего стола и повертела ее в пальцах. – Что дальше?

– А дальше мы перейдем к твоему желанию привлечь к себе внимание.

Она перестала вертеть ручку.

– Если не принимать во внимание острые ощущения, то твоя попытка оголиться перед учителем выглядит жалко и бессмысленно. – Я мрачно посмотрел на нее. – Это призыв обратить на себя внимание.

Не поведя бровью, она посмотрела мне в глаза.

– Обратить внимание?

– Это неправильный способ показать свою беззащитность, ревность и одиночество.

– Ладно. – Она осторожно положила ручку и повела плечами. – Значит, вот что вы об этом думаете.

– Если ты иного мнения… – я махнул рукой в воздухе. – Валяй. Здесь можно еще много полов помыть.

– Ладно. – Она обошла вокруг стола и встала на расстоянии вытянутой руки от меня. – Вы говорите, что жажда внимания – это нечто плохое, но разве потребность во внимании не базовая для человека? Что за брак без внимания со стороны супруга? Что за священник без внимания своей паствы? Что за ребенок без внимания родителей? – она отвела взгляд и моргнула. – Разве внимание не самый большой подарок, который мы дарим друг другу?

Она выпрямилась, глядя на меня пытливыми голубыми глазами. Умными глазами.

У нее удивительный ум.

Каждый день, что я проводил рядом с ней, обещал новые повороты, скользкие темы, непредсказуемые аргументы. Я еще никогда не был в таком ментальном и физическом тонусе.

– Да, – голос у меня надломился, и я прочистил горло. – Но чтобы ты понимала, такое внимание не то же самое, что привязанность.

– Я знаю.

– И показывать свой зад учителю – это отрицательное проявление внимания.

– Отрицательное? – она поставила кулаки на стол. – Разве мое тело отрицательно? Или мои трусики? Вы же их уже видели, когда сами просили их снять. Так что такого отрицательного у меня под юбкой?

– Не перевирайте мои слова, мисс Константин, – мой голос хлестнул, словно бич, и она сделала шаг назад. – Когда вы дурно себя ведете ради того, чтобы на вас обратили внимание, то наказание становится вашей наградой. Это отрицательное внимание, которое я не хочу вам оказывать. И я не желаю больше никогда видеть ваше нижнее белье.

Отвернувшись, я уставился в экран ноутбука.

Она немного помедлила, ее дыхание было быстрым и поверхностным. А потом она неторопливо пошла к двери.

На пороге она помедлила и посмотрела на меня через плечо.

– Вы были кое в чем правы. Я действительно одинока, отец Магнус.

Она вышла в коридор, и я почувствовал глубинный, неприятный укол какого-то чувства, которое прошло по всему моему телу. Я не знал, что это именно, но мне хотелось от него избавиться.

Мне нужно было, чтобы она вернулась.

– Тинсли. – Я услышал, как ее шаги замедляются, останавливаются и потом разворачиваются обратно.

Когда она снова появилась в дверном проеме, я испытал мгновенное облегчение и тепло разлилось у меня в груди.

– Еще кое-что. – Я залез в ящик стола и отсоединил ее телефон от зарядного устройства. – Какой у вас номер?

Она свела брови и, идя ко мне, продиктовала цифры. Я ввел ее номер в свой телефон и отправил ей сообщение.

– Скоро Праздник зимы. – Я отдал ей ее телефон. – Ты, наверное, захочешь, чтобы кто-нибудь из братьев или сестер привез тебе платье.

– Спасибо, – она свела брови еще сильнее. – Вы что, только что отправили мне сообщение?

– Да. А ты говорила с Мириам о своем одиночестве?

– Нет. Боже, – она изобразила ужас. – Я ее совсем не знаю, и мне не нужен психолог.

Я так и думал, что она это скажет.

– Ты можешь написать мне в любое время, если понадобится.

– Я это ценю. – Она уставилась на свой телефон и медленно, озорно улыбнувшись, посмотрела мне в глаза. – Но вам не стоит забивать свою красивую голову волнениями обо мне, отец Великодушный. Когда мне хочется сдаться, я тут же вспоминаю, сколько говнюков мне еще предстоит разочаровать.

Естественно, она имела в виду меня. И свою мать. И, возможно, ту семью, в которую ее выдадут замуж.

Я смотрел, как она, высоко подняв голову, выходит из класса. И я знал одно.

Тинсли была намерена взять бразды правления своей жизнью в свои руки, даже если это означало остаться без гроша и без поддержки семьи.

И я знал, что буду болеть за нее, даже если я буду одним из тех говнюков, что стоят у нее на пути.

Глава 14

Тинсли

– Ты не выглядишь счастливой, Тинс.

– Сейчас я счастлива. – Я уперлась лбом Китону в грудь и обняла его широкие плечи. – Я по тебе скучала.

– Давай поговорим об этом. – Брат взял меня за руку и отвел подальше от главного корпуса.

С тех пор как Магнус вернул мне телефон, прошло пять дней. Я тут же написала Китону, чтобы узнать, как у него дела и объяснить, почему так долго не отвечала на его звонки и сообщения.

Теперь, когда он окончил старшую школу, он разрывался между Англией и Францией и был безумно занят тем, что строил совместную жизнь со своей новой подружкой. Он был слишком занят, чтобы вникать в мои не особенно значимые проблемы. Так что я не просила его приехать ко мне в Мэн.

И тем не менее он явился в следующие же выходные.

Ветер касался моей щеки. Я села рядом с ним на скамейку, подальше от посторонних глаз. И все равно все девчонки таращились на моего брата. Ну естественно. Китон излучал присущий членам семьи Константин лоск.

Он был младшим из моих братьев, и в девятнадцать лет у него были накачанные мышцы, атлетическая фигура, высокомерие и самоуверенность, которыми должен обладать любой альфа-самец.

Вот девочки и пялились на него. Все, кроме Невады Хильдебрант. Я не видела ее с тех пор, как ее отстранили от занятий, но ходили слухи, что она должна была вернуться на этих выходных.

– Когда ты перестала отвечать на звонки, я поговорил с матерью. – Китон приобнял меня и немного согрел.

– Дай угадаю. Она сказала, что со мной все в порядке и тебе незачем меня беспокоить.

– Все так. – В его взгляде читалась вина. – Не надо было ее слушать.

– Со мной все в порядке, Китон, – я положила голову ему на плечо. – Я просто пытаюсь приспособиться, только и всего.

– Пожалуйста, скажи, что это не один из твоих учителей.

Я посмотрела туда же, куда и он, и увидела стальной взгляд голубых глаз моего заклятого врага.

– Ага. – Я прижала средний палец к губам и мило улыбнулась хмурому священнику. – Это отец Магнус Фальк. Мой единственный учитель.

Не успела я остановить брата, как он уже вскочил со скамейки.

– Стой! – Я побежала за ним и потянула его за куртку. – Ты что делаешь?

– Мне не нравится, как он на тебя смотрит. – Он вырвался из моих цепкой хватки. – Я с ним просто немного поболтаю.

Это была ужасная идея. Мой брат был дерзким, гиперопекающим и еще более хамоватым, чем я.

– Просто помни, – я шла рядом быстрым шагом, – когда ты уедешь, я останусь, и мне придется иметь дело с последствиями. Он плохо реагирует на угрозы и неуважение, так что, пожалуйста, просто… будь милым.

Он не успел ответить. Мы уже подошли к отцу Магнусу.

– Китон Константин. – Брат подошел слишком близко к священнику и схватил меня за руку, чтобы я стояла рядом с ним. – Я брат Тинсли.

– Улавливаю ваше сходство. – Магнус даже не пошевелился. Ни намека на удивление или раздражение.

Она стояли лицом к лицу, одного роста, похоже сложены, одинаково пристально глядя друг на друга.

– Мы можем выглядеть похоже. – Китон стиснул мои пальцы, чтобы я не отошла. – Но глядя на нее, вы видите нечто большее. Красивое юное создание в униформе католической школы. Могу предположить, что вы ни разу не встречали настолько красивых девушек.

– Китон, – прорычала я, пытаясь выдернуть руку. – Достаточно.

Но он лишь усилил хватку.

– Просто помните о том, какая у нее семья и кто ее братья. Если тронете ее хоть пальцем…

– Не угрожай, Китон. – Я оттолкнула его и повернулась к Магнусу. – Я просила его вам не угрожать.

– Все в порядке. Возможно, его предупреждения будут более креативными, чем у вашей матери. – Магнус слегка наклонил голову и с жутким хладнокровием оглядел моего брата. – Так что вы там говорили?

Китон явно на секунду задумался. Я видела, что он слегка удивлен тем, что моя мать встала на мою защиту. Но потом я заметила, что он осознал ее истинные мотивы.

«Мне не нужен скандал. Все очень просто».

– У Кэролайн свои причины угрожать вам. – Он убрал руку с моего запястья, и мы переплели пальцы. – Но я здесь ради одного. Ради сестры. Она весь мой мир, и я всегда буду на ее стороне.

Мое сердце гулко забилось, и чтобы скрыть дрожащую улыбку, я опустила подбородок к груди. Боже, как сильно я его люблю.

Он наклонился к уху отца Магнуса. Я не видела выражения его лица, но слышала злобу в его шепоте.

– Вы можете дурачить кого угодно своим воротничком священника, но я видел, как вы на нее смотрите, и мне это не понравилось. Обидите ее – и я приду по вашу душу.

Черт. Он дернул меня за руку, и у меня перехватило дыхание. Он внезапно развернулся, и чтобы он не вырвал мне руку из плеча, я быстро пошла за ним.

Типичный Константин. Сказал все, что хотел, и, оставив за собой последнее слово, ушел. Только я хотела его отчитать, как мы услышали голос отца Магнуса.

– Вы ее недооцениваете.

Китон притормозил и развернулся, снова потащив меня за собой.

– Если кто-то ее обидит, – сказал Магнус, холодно глядя на моего брата, – это не вам придется встать на ее защиту.

– Тогда кому… – Он стиснул челюсти, догадавшись, что Магнус имеет в виду.

Поняв, что Магнус говорил обо мне, способной защитить себя самостоятельно, он немного смягчился.

– Ей нужно, чтобы вы были на ее стороне. – Магнус держал руки за спиной, а на его великолепном лице не было ни тени эмоций. – Но ей не нужно, чтобы вы бились в предназначенных ей битвах. В ней самой больше ярости, чем в нас двоих вместе взятых.

В моей груди что-то затрепетало, а живот скрутило тем странным ощущением, которое напоминает бабочек.

– По крайней мере он не идиот, – пробормотал Китон. И повысив голос, он обратился к Магнусу: – В ней есть не только ярость. У нее IQ гения. И если это вас не пугает, то вы уже лучше всех ее прежних учителей. – Он мотнул головой в ту сторону, куда собирался меня отвести. – Пошли.

– Это его не пугает. – Я медленно шла рядом с ним, радуясь его задумчивому выражению лица. – Даже мама не смогла его напугать. Он бесстрашен.

– Он тебе нравится?

Наверное, сейчас был не самый подходящий момент, чтобы рассказывать, как Магнус срезал ножницами подаренный Китоном бриллиантовый браслет.

– Не очень. Он прямолинейный, требовательный и безэмоциональный, как чурбан. Но порой он бывает прав. И сейчас тоже. Я действительно классная и могу за себя постоять.

– Знаю, Тинс. Но мне не нравится мысль о том, что ты здесь, в самом сердце чертового штата Мэн, будешь справляться со всем в одиночку.

– Не в одиночку. Я всегда могу позвонить и позвать тебя.

– Всегда.

Между тем, чтобы быть одной и быть одинокой, огромная разница. Но впервые в жизни я решила не нагружать брата своими размышлениями.

Я хотела сказать, как ненавижу это место, как хочу, чтобы меня исключили. Он бы стал волноваться и вмешался бы. Но, как сказал Магнус, я должна была постоять за себя.

– Расскажи про Праздник зимы. – Он подмигнул группке фланирующих девочек, и те, захихикав, зарделись. – Ты идешь туда с мальчиком?

– «Мальчик» всего на пару лет младше тебя.

– Я уже его ненавижу.

– Он из семьи Кенсингтонов.

Брат остановился и стиснул челюсти.

– Такер Кенсингтон?

– Ага. Пару недель назад после церковной службы он попросил меня с ним пойти. Я дала ему свой номер, и с тех пор он шлет мне дикпики. Наверняка в день праздника мы с ним переспим.

– Я его прикончу. – Лицо брата убийственно покраснело.

– Ничего подобного.

– Тинсли. – Сверкая взглядом, он оглядывался вокруг так, словно хотел, чтобы Такер появился из ниоткуда и он смог бы его удавить.

– Ты хочешь, чтобы я всю жизнь оставалась девственницей?

– Я хочу, чтобы ты перестала об этом думать.

– Если ты собираешься совершить убийство во имя моей девственной плевы, то мне надо с тобой серьезно поговорить.

Я посмотрела на стоящего вдали, приветствующего членов семей Магнуса. Одна из матерей, довольно престарелая женщина, подала ему руку и кокетливо улыбнулась. Он сжал ее пальцы и посмотрел на нее так, что у той наверняка намокли трусики.

Словно почувствовав мой взгляд, он посмотрел на меня. Его глаза – глубокие и холодные, наполненные секретами и тайнами – пронзили меня насквозь.

– Когда ты снова увидишься с Такером? – привлек мое внимание Китон.

– Все встречи запрещены. Ты же не убьешь его потому, что я пошутила насчет дикпиков? К тому же он не то чтобы будет со мной танцевать. Мы встретимся тут, и если его рука окажется ниже моих плеч, меня вырвут из его объятий, и скорее всего, это сделает вот тот самый священник, который сейчас пронзает нас взглядом.

– Хорошо.

– Хорошо? Ты этого для меня хочешь? Чтобы меня изолировали, как монахиню, на целый год?

– Нет. – Он прикрыл глаза и опустил голову. Несколько раз медленно выдохнув, он посмотрел на меня с такой любовью, что у меня зашлось сердце. – Я не хочу, чтобы тебе сделали больно.

– Поверь в меня хоть немного. Дай мне самой выбрать, что правильно и чего я хочу.

– Даю.

– Так докажи это. Прими тот факт, что я собираюсь заняться сексом и, возможно, мне разобьют сердце. Я переживу. Знаешь почему? Потому что я Константин.

– Это уж точно, – он лукаво усмехнулся. – Мне жаль тех ублюдков, жизнь которых ты оставишь лежать в руинах. – Изучая меня взглядом, он кивнул головой. – Я кое-что тебе привез.

– Умоляю, скажи, что это шелковая наволочка.

– Возможно, – его глаза загорелись. – Вообще-то, у меня вся машина набита барахлом. Как я понял, ты особо ничего не взяла с собой, так что мы с Айрис прошлись по магазинам. Это она выбрала для тебя всю одежду, включая платье для праздника. И да, привез я твою наволочку.

– Китон… – мои глаза наполнились слезами, и его лицо стало размытым. – Тебе не стоило…

– Хотел бы я сделать больше.

– То, что ты здесь… Я даже не надеялась. А где Айрис? Я хочу ее поблагодарить.

– Она поехала к своим родителям в Пемброк. Вы с ней увидитесь в Рождество.

Это могло произойти лишь в двух случаях: если отец Магнус подаст благоприятный рапорт моей матери или если меня исключат. Но я удивительно бодро игнорировала обе эти возможности.

– Слушай! – Я пихнула его плечом в плечо и улыбнулась. – Хочешь познакомиться с Джейден и Уиллоу?

– Опоссумами?

– Ну конечно с ними.

Китон в тот день провел со мной целых десять часов, пока его не выставили вон с наступлением комендантского часа. Это был лучший мой день за очень долгое время.

Ему на следующее утро надо было улетать в Англию, так что увидеться нам предстояло лишь в Рождество. По крайней мере я на это надеялась.

Мне нужно было использовать всю силу своего обольщения, но я словно уперлась в бетонную стену. Магнуса невозможно было сломить, а его решимость была словно выкована из стали. Если где-то в нем и прятались сексуальные позывы, то они были похоронены слишком глубоко.

Но в каждой броне обязательно есть бреши. И мне было и страшно, и любопытно узнать, где они находятся.

Поздно вечером, когда я развешивала одежду, в дверь постучали. Я открыла: на пороге стояла Невада.

– Я слышала, сегодня к тебе приезжал брат. – Она вошла без приглашения. – Все только о нем и говорят.

Мне было плевать на девичьи пересуды.

– Я занята, Невада. Чего тебе?

– Не хочешь для начала поздороваться? Это самое малое, что ты можешь сделать после того, как меня отстранили от занятий.

– Э… – я поморщилась. – Ты обвиняешь не того человека.

– Я знаю, что это ты рассказала отцу Магнусу о нашей утренней «молитве».

– Ты снова ошиблась. – Я взяла майку, лежащую на постели, и повесила ее на вешалку.

– Он бегал этой тропой несколько лет подряд. А потом появилась ты. И в то утро застукала нас за нашим занятием – тогда он бегал в последний раз. Потому что ты, мать твою, ему рассказала!

Я могла бы сказать ей правду о том, что это сделала Кэрри, но…

– Я не стукачка. – Я взяла следующую майку. – Такер говорит, отец Магнус теперь бегает вместе с футбольной командой. Может, он просто решил изменить свои привычки.

– Вот только не начинай про Такера. До того, как ты появилась и все испортила, он встречался с Элис.

– Мне не нравится, когда со мной говорят таким тоном. Я никому не говорила про то, что вы подглядываете, и я не отбивала парня у Элис. Я даже не знала, что они встречаются…

– Ты сказала отцу Магнусу, что у меня таблетки лежат на ночном столике.

– Что?

– Не строй из себя дуру. Я знаю, что ты их видела, когда шарила в наших комнатах в поисках печенья, – она ткнула пальцем мне в лицо. – Из-за тебя меня отстранили на две недели!

– Ты настолько сильно ошибаешься, что это просто полная жопа. Прекрати.

– Ты проводишь все время с отцом Магнусом.

– Ну да. Он мой учитель.

– Ты знаешь, что бывает с учителями и студентами, у которых что-то намечается?

– Полагаю, ты знаешь ответ на свой вопрос с тех пор, как поделилась своими планами на этого святошу, когда останешься с ним наедине.

– Он сядет, а тебя всю жизнь будут звать шлюшкой священнослужителя. Как тебе такие заголовки в таблоидах?

– Интересная история. – Я подошла к двери и махнула в сторону коридора. – Спокойной ночи, Невада. Иди уже.

– Я этого не забуду, сестра Китона. – Она промаршировала в коридор и бросила через плечо: – Карма тебя настигнет.

Глава 15

Тинсли

Неделю спустя я сидела на третьем ряду и слушала, как сексуальный баритон Магнуса, вещающего про статистический экономический анализ, заполняет класс.

Я и сама не заметила, как стала мысленно называть его Магнус, а не отец Магнус. Образно говоря, я считала необходимым отделить этого человека от его социальной роли.

Отделить его личность от его работы.

В классе на уроке эконометрики сидели пятнадцать девочек, включая меня. Когда он наклонился, чтобы поднять упавший листок, мы все начали таращиться на его зад.

Непревзойденное совершенство. А как иначе можно было описать такие упругие ягодичные мышцы? По правде говоря, выражением «непревзойденное совершенство» можно было описать всего Магнуса Фалька. Кроме его характера. Так что, пожалуй, стоило выбросить слово «совершенство», оставив лишь определение «непревзойденный».

Ретроград.

Старомодный и местами скучный.

Но по-своему загадочный.

Я воспринимала его как ребус, который надо решить, и это делало его опасно привлекательным. Я хотела выведать его секреты. Я жаждала узнать, что заставило его стать священником и вынудило отвернуться от сексуальности.

Поиски в интернете дали немногое, лишь восхваление его предыдущих заслуг. Миллиардер, который всего добился сам? На сто процентов. Он разбогател на восстановлении бизнеса. Скупал разоряющиеся компании, налаживал бизнес-процессы и продавал с баснословной прибылью.

Днем он был королем корпоративного мира. Вечером – самым завидным холостяком Нью-Йорка.

В Сети осталось не так много фото, словно кто-то старательно потер его биографию. Но на тех, что остались, он был в смокингах и костюмах, на экстравагантных вечеринках с разными женщинами. Все они были старше него, ближе по возрасту к моей матери. С прекрасной фигурой и удивительно красивые. Модели. Королевы красоты. Знаменитости.

От этих фото все внутри меня перевернулось. Он мог получить любую женщину, которую хотел, и я ненавидела его за это по причинам, в которых сама себе не признавалась.

Даже сейчас, в своем черном облачении священника, он был воплощением страсти и вожделения. Четкая линия подбородка, порочные очертания губ, каштановая прядь волос, упавшая ему на лоб, когда он наклонился за бумагой. Он распрямился и повернулся. Его веки были полуприкрыты, а пронзительный взгляд голубых глаз направлен прямо на меня.

Томный взгляд.

Я представила, как он смотрит на женщину, находясь на грани оргазма.

Теперь, когда он пристально смотрел на меня, я медленно запустила палец в рот и облизала его целиком. Вынув палец, я провела влажную дорожку по нижней губе, немного высунула язык и…

– Все свободны, – он произнес эти слова, не сводя взгляд с моих губ.

Я улыбнулась.

Он нахмурился.

– У нас еще десять минут. – Кэрри так отчаянно старалась стать его карманной собачонкой, что даже с места не сдвинулась.

– Выметайтесь! – его рев разогнал класс в течение трех секунд.

Я заставила себя сидеть, вперившись в него взглядом.

С тех пор, как он вернул мой телефон, что-то изменилось. Я показала ему свое белье, и он вдруг перестал заставлять меня мыть полы.

Никаких швабр.

Всю неделю я спорила с ним на уроках, бросала непристойности ему в лицо и вообще вела себя злобно, как обычно. На все мои выходки от отвечал чтением Библии.

Скукота.

Мои покрытые синяками колени были рады отдохнуть от мытья полов, но сидеть в классе и зачитывать пассажи из древней книги было куда хуже. От этого наказания я вела себя только хуже.

Теоретически я была всем, чего он должен был избегать. Мой возраст, его клятвы, наши отношения ученик – учитель, в общем, много чего. Я была запретным, недоступным плодом, благодаря табу церкви и общества, да и здравому смыслу тоже.

Не говоря уж о том, что семья Константин была одной из самых влиятельных в стране, и ее члены ему не раз угрожали.

Мне нужно было заставить его забыть об этом – и психологически, и эмоционально, чтобы он мог погрузиться в наше общение с головой. Мне нужно было стать настолько соблазнительной, чтобы устоять было невозможно.

В прошлом месяце мне казалось, что я не смогу. Но реакция Китона (боже, брат бы умер, если бы узнал) на Магнуса меня обнадежила. Китон ничего не упускал из виду. Он умел считывать людей, и если он обвинил Магнуса в неподобающем поведении, то доля истины в этом была точно.

И я почувствовала себя желанной.

Так что сегодня, в сорок первый день своего пребывания в академии «Сион», я пришла на урок в роли грязной девчонки.

Дверь за последним учеником захлопнулась, и мы остались с Магнусом вдвоем. Воздух трещал от напряжения.

– Сюда. – Он прижал палец к парте в первом ряду, показывая, что я должна немедленно пересесть.

Я помедлила. Потянулась. Собрала учебники. Повертела бедрами. Попыталась быть соблазнительной в этой уродливой клетчатой юбке, которая висела на мне как мешок и не льстила моей фигуре. Но я работала с тем, что было.

Когда я наконец опустилась на стул перед ним, я снова положила палец на губы, поглаживая влажную кожу.

Он ударил ладонью по столу, и я подпрыгнула. Потом он приблизил ко мне лицо. Темные брови, сжатые губы, непоколебимый взор. Яростный. Пугающий.

Меня охватила паника, но я, делая вид, что не замечаю исходящей от него угрозы, наклонилась к нему.

Я очень этого хотела.

Я хотела домой – и в то же время я хотела схватить его за колоратку, содрать ее с воротника, наорать на него, чтобы он раскрыл мне все, что прячет от мира. Я хотела того мужчину, который горел внутри него, а не того священника, который его поработил.

– Что вы делаете? – его голос звенел нескрываемой яростью и невысказанными секретами.

– От сексуальных бесед о регрессивных экономических моделях меня пробрало. От того, как вы озвучиваете формулы, я вся горю и теряю берега. – Я скользнула рукой под юбку, между ног и заставила себя не краснеть. – Я от вас намокаю, отец Магнус.

– Вы играете с огнем.

– Вы пламенный, как айсберг. Так что вы хотели сказать… – я уставилась на его ширинку. – Я играю с Южным Полюсом?

– Ничего подобного, – он издал прохладный смешок, от звука которого у меня пробежали мурашки. – Если вы думаете, что я предам свои обеты ради вас, что нарушу данное Господу обещание ради избалованной, неблагодарной атеистки… – он помотал головой, поморщившись от отвращения. – Вы такая же, как все остальные, ничего интересного. Никто из вас не добился своего. И ради вас я не совершу грех. Я не предам ради вас свои клятвы. Никогда.

Боль сдавила грудь. На меня нахлынула и поглотила темная волна.

– Вы не совершите грех, если отправите меня домой, – тихо произнесла я. – Добавьте это в список своих клятв.

Он отошел, взял Библию и швырнул ее мне на колени.

– Начните с того места, на котором остановились вчера вечером, – его голос был полон яда. Он прошествовал к доске.

Учебный день официально закончился. Все главное здание опустело, а я оставалась здесь каждый вечер.

Потому что не умела вовремя заткнуться.

Казалось, он намеревался наказывать меня каждый день. Сидя на стуле, он погрузился в работу на своем ноутбуке. И так будет весь вечер. Он будет что-то печатать, а я вслух буду зачитывать Новый Завет.

Но я не могла. Только не снова. Ни секунды больше.

– Не слышу, как вы читаете. – Он смотрел на экран ноутбука.

– Я читаю эту ерунду просто потому, что у меня нет выбора. Но вы не заставите меня поверить. Это ваша вера, не моя.

– Все еще не слышу, чтобы вы читали.

Прошлым вечером я остановилась на Евангелии от Марка, но я не была намерена продолжать, как он того хотел. Вместо этого я открыла Книгу пророка Иезекиля, 23:20.

С ничего не выражающим лицом я зачитала:

– «Там она вожделела своих любовников, чьи гениталии были как у ослов, а извержение семени – как у жеребцов».

– Не тот отрывок.

– Это ваша книга. К тому же, не думаю, что это не тот отрывок. Гениталии как у ослов? Извержения как у жеребцов? Звучит поэтично, как по мне, возбуждающе, – я встретилась с его недобрым взглядом. – Почему бы вам не стать более похожим на Иезекиля? Грязный маленький пророк.

– Читайте Евангелие от Марка.

– Ладно, но погодите. Вот это еще… – Я почувствовала, как он вскакивает на ноги и быстро приближается ко мне. Я начала зачитывать Второзаконие, 22:20:

– «Если же сказанное будет истинно и не найдется девства у отроковицы, то отроковицу пусть приведут к дверям дома отца ее и жители города побьют ее камнями до смерти».

Закрыв книгу, я посмотрела на зловещий черный переплет.

– Из-за таких историй современным девушкам трудно читать Библию.

Я чувствовала, что он нависает надо мной как грозовая туча. Статическое электричество повисло в воздухе. Скорая буря должна была перевернуть мой мир вверх дном.

Медленно поднимая голову, я с нарастающим ужасом поглядела на его грудь, на сжатые в кулаки руки. Что за выражение было на его лице? Губы растянулись в улыбку, но это была не улыбка вовсе. Натянутая и пугающая гримаса.

А за ней прятался человек, который вышел из себя.

Словно одеревенев, он повернулся и пошел к двери с таким видом, словно он либо выйдет, либо начнет меня душить.

Я хотела, чтобы он меня душил.

Разве нет?

Глядя, как он уходит, я начала сомневаться. С ним было что-то не так. Он по-другому держался, его фигура источала холод, он словно стал менее похож на человека.

Мысли метались в голове.

И вдруг тоном самого сатаны он произнес:

– Ты, глупая девчонка, тебе надо было просто прочитать нужный отрывок.

У меня волосы на голове встали дыбом.

– Я прочитала отрывок специально для вас. Евангелие от Тинсли. Пошли вы нахрен.

Он на секунду остановился, стоя ко мне спиной, одну руку держа на ручке двери, а другой поводя перед собой в районе ширинки. Что он делает?

Я замерла.

Он запер дверь.

Щелк.

Короткий звук, от которого во мне все зажужжало, как пчелиный улей.

Глава 16

Тинсли

Дышать было невозможно. Воздуха в классе не осталось совсем.

Магнус достал из кармана телефон, дотронулся до экрана и через мгновение меня оглушила церковная музыка. Громкая.

Я не знала, как называется эта композиция, но я слышала ее каждое утро во время мессы – медленный перезвон колокольчиков, отчетливая флейта и гипнотический перелив струн арфы.

В церкви она звучала умиротворяюще.

Но здесь, в этой комнате, она словно напоминала нам о боли и муках вечных.

Застывшая, я смотрела, как он медленно и угрожающе приближается ко мне, и не могла отвести от него взгляд.

Я подавила желание сглотнуть и выше подняла подбородок.

В течение шести недель я дразнила, подталкивала зверя к краю пропасти. Я хотела раскрыть его настолько, чтобы у него не осталось выбора, кроме как отослать меня домой. Я пришла, чтобы совершить падение. Свое. Его. И мне было неважно, что это причинит боль.

Все могло быть гораздо проще. Он мог избавиться от меня в течение одного дня, но ему помешало высокомерие. И теперь мы оба должны были заплатить за это.

Он положил телефон, и призрачная музыка вознеслась над нами. Он не пытался говорить. Вместо этого он схватил меня за волосы, его пальцы потянули меня за корни волос, и со злостью, от которой у меня перехватило дыхание, он поднял меня со стула.

Ударив меня бедрами о стол, он ткнул меня лицом в поверхность. Его внезапное грубое обращение должно было меня напугать, но мне нравилось чувствовать его мертвую хватку, жар его бедер, касающихся моего зада, его неистовое желание преподать мне урок.

Я хотела, чтобы он преподал мне урок во грехе.

Перед глазами мелькали звезды, а он еще сильнее прижимал меня к поверхности стола. Он навалился на меня. Тяжесть его тела я ощущала всей спиной, его покрытая щетиной щека коснулась моей, и он прижался губами к моему уху.

– Я пытался тебя защитить. – Он сомкнул пальцы на моей шее и прикусил меня за щеку. – Я пытался. Но теперь слишком поздно. Я не смогу остановиться. Не с тобой.

Все мысли и язвительные комментарии вылетели у меня из головы. Он сильнее сжал пальцы на моей шее, и я впилась ногтями в поверхность стола, скребя и поеживаясь в отчаянном желании вдохнуть хоть немного воздуха.

– Я не лжец, Тинсли. – Он опустил свободную руку к моим бедрам и собрал подол юбки в кулак, задрав его выше. – Но однажды я тебе солгал. Мне есть дело до всего, что есть у тебя под юбкой. До каждой дырки. До каждой капли крови. Так что не шуми.

Господи Иисусе! Он собирался меня трахнуть. Хоть раз в жизни я намеревалась делать все, что он мне говорит, и помалкивать.

Когда я кивнула, он отпустил хватку на горле. Я почувствовала, как вместе с весом его тела от меня отдаляется и исходящий от него жар.

Повернув голову, я подвигала шеей и подбородком, судорожно вдыхая воздух. Он стоял позади меня, но не смотрел мне в лицо. Он сосредоточился на моей заднице.

Он задрал мне юбку.

Ткань лежала на моей спине, и от этого осознания по телу пробежали мурашки. Обнаженная кожа.

На мне не было трусиков.

Ну да, я хорошо подготовилась.

Он тут же впал в неистовство.

– Ты ходила так весь день? – прорычал он с угрожающим выражением лица, явно разозлившись.

– Вы сказали, что больше не хотите видеть мое нижнее белье.

И я перестала его носить в слабой надежде, что однажды, когда я буду в очередной раз мыть полы, он увидит все, и даже больше. Что ж, теперь он видел все, и от этой мысли между ног разлилось тепло удовлетворения.

Он был прав. Я жаждала привлечь его внимание. В хорошем или плохом смысле, платоническое или сексуальное, но оно было мне необходимо.

И его разгоряченный взгляд дал мне то, чего я хотела. Он смотрел на мой оголенный зад и одновременно вынимал ремень из брюк. Через секунду кожаный ремень повис в его руке. А потом…

Вжух!

Я полулежала на столе, шокированная хлещущим звуком и болью, которая за ним следовала. Выгнув шею, я смотрела, как он отводит ремень и хлещет снова.

Второй удар обжег словно огнем. Коснувшись кожи, он пробрал меня до костей.

Во рту пересохло, мышцы свело. Я беззвучно охнула.

Церковная музыка продолжала играть. Удары ремнем приходились как раз на удары колокола, а его прерывистое дыхание сливалось с крещендо звучащей флейты.

Я вообще не дышала. Закусив зубами внутреннюю поверхность щек, я ощутила на языке металлический привкус крови. Мне отчаянно хотелось вырваться и избавить свои пылающие огнем ягодицы от ударов. Но я стиснула зубы и сосредоточилась на нем.

На невозмутимо фригидном священнике, место которого теперь занял дикий, ненасытный, мстительный король ада. С каждым ударом он издавал стон, его стиснутые зубы оголились, а громкое дыхание заглушало музыку.

Я никогда не слышала ничего подобного. И я была причиной происходящего. Топливом для его костра. Я его освобождала.

И со мной что-то происходило. Что-то взывало ко мне. Встряхивало меня, как землетрясение.

Когда шок от боли немного стих, мой разум начал успокаиваться. Конечности расслабились, и я сама расслабилась под ударами ремня.

Теплая жидкость растекалась у меня между ног, рождая пульсацию вожделения. Я повела бедрами так, чтобы клитор коснулся края стола. С каждым ударом ремня, я позволяла телу содрогаться, потираясь этим комком нервных окончаний о поверхность.

Музыка набирала обороты, удары становились сильнее и быстрее, словно все вокруг становилось ярче – и мой голод, и мои содрогания, и мое наслаждение. Я доходила до предела.

Но тут ремень упал на пол.

И через секунду он уже схватил меня, прижал к себе, убирая мой клитор от края стола, не давая мне кончить.

– Ты не кончишь. – Он грубо расставил мне ноги, чтобы я не могла довести дело до конца.

Я чувствовала его член между своих ягодиц, твердый, как камень, и бесконечно длинный, натягивающий молнию на ширинке. Он казался мне огромным, настоящим монстром, пульсирующим от желания в меня войти.

Я повела бедрами.

Он схватил меня за волосы и, потянув, с такой силой запрокинул мне голову, что мне показалось, он сломает мне шею. Он прижался зубами к моей щеке, его губы приоткрылись, а его дыхание стало горячим, как огонь, вырывающийся из врат ада.

Его мышцы были напряжены, и он прижимался ко мне всем телом. Он боролся со своими демонами.

– Уйди. – Он еще крепче взял меня за волосы, словно противореча собственному приказу. – Тебе нужно уйти.

Он прижимал меня к столу, так что уйти я бы не смогла.

Сопротивляясь его хватке, я выгнула шею и посмотрела на него. Когда он пристально посмотрел на меня, у меня замерло сердце.

Над его бровью пульсировала вена. А чувство вины исказило его прекрасные черты. Столько боли в его глазах… Меня это расстроило. Я заглянула в свое сердце и нашла в нем лишь сожаление и ненависть к себе.

Магнус не собирался меня отчислять.

И никогда не хотел этого.

Что я собиралась делать после того, как он меня трахнет? Неужели я бы и правда на него заявила? Чтобы его уволили? Арестовали? Или, вероятнее всего, моя семья расправилась бы с ним.

Музыка закончилась, наступила тишина, в которой наше сбивчивое дыхание звучало еще громче.

Я бросила взгляд на дверь. Она была заперта, но я знала, что если кто-то приложит ухо, то услышит все, что здесь происходит.

– Магнус. – Я повернулась к нему, сев на край стола.

Боль была невыносимой.

Сжав меня бедрами, он отпустил мои волосы. Он не отстранился, наоборот, приблизился. Его грудь вздымалась, и наши лбы соприкоснулись. Он пахнул мужчиной, богом и битвой.

И битва все еще продолжалась. Сражение и пожар отражались в его глазах. Я и раньше много раз чувствовала его борьбу, но продолжала вести себя как эгоистка.

Я была самой дрянной девчонкой на свете.

За последние шесть недель он преподал мне основы крещения и исповеди. А я в свойственной мне манере наотрез отказывалась сидеть в этом жутком деревянном шкафчике с решеткой и исповедоваться в грехах.

Но теперь я чувствовала себя виноватой. Меня тошнило от собственной вины.

И пришло время раскаяния.

Трясущейся рукой я дотронулась до его подбородка.

– Простите меня, Отец, ибо я согрешила. Это моя первая исповедь.

Он затаил дыхание.

– Я пыталась соблазнить священника. – Я облизала пересохшие губы, которые были в паре сантиметров от его собственных. – Это было эгоистично. Мстительно. Я хотела домой и думала только о своих нуждах, не считаясь с тем, что станет с этим человеком, если у меня все получится.

– Что-то еще? – его голос был глубоким, сексуальным и наполненным желанием.

– Я матерюсь и каждую ночь мастурбирую.

– Тинсли… – взревел он.

– Не надо было этого говорить, согласна, – я сделала вдох, словно затягивая в легкие жар его дыхания, его пленительный темный аромат. – У меня много грехов, Отец. И о некоторых из них я жалею.

– Только о некоторых?

– Не буду врать на сей счет.

– Ты редко лжешь. – Его пальцы в прядях моих волос разжались и скользнули к моему подбородку, лаская кожу. – Ты самый честный человек из всех, кого я знаю. Кроме отца Кристиано, конечно.

– Жаль слышать.

– Мне не жаль. Для твоего блага, помолись о покаянии.

– Ладно. – Засунув гордость куда подальше, я посмотрела ему в глаза. – Господи, мне искренне жаль, что оскорбила Тебя…

Я произносила молитву по памяти тоном, в котором не было ни намека на мою обычную насмешливость.

Если бы я могла молиться вот так, когда его рука была у моих губ, а сам он был так близко, чтобы меня поцеловать, я бы перестала жаловаться. Я произносила слова медленно, выдыхая их так, чтобы они никогда не закончились.

Он прикрыл глаза, вслушиваясь, с безмятежным выражением лица, но его тело было все так же напряжено. Он не отпустил меня, не пошевелился. Он держал меня так, чтобы я не сбежала.

Я закончила молиться.

Он открыл глаза.

– Господь милосерден, и прощаю тебе твои прегрешения, во имя Отца и Сына и Святого Духа.

Когда он произнес аминь, я перекрестилась.

– Иди с миром. – Он поставил сжатые в кулаки руки на стол по бокам от моих бедер.

– Спасибо, Отец.

– Иди, – прошептал он.

– Магнус? – Неуверенная в том, что мне делать, я сидела в клетке из его рук. Он приказывал одно, но язык его тела говорил, что, если я хоть немного пошевелюсь, он схватит меня снова.

– Это не конец. Я не могу… Я не смогу остановиться.

– А если…

– Иди!

От его окрика слова застряли у меня в горле, а тело само повиновалось его приказу.

Мне пришлось со всей силы оттолкнуть его, потому что он не сдвинулся с места. Я протиснулась между столом и его неподвижной, словно стена, фигурой, дошла до двери, вышла в коридор и только тогда обернулась.

Он стоял там же, опершись кулаками на стол, опустив голову. Но его мерцающий голубым огнем взгляд исподлобья был направлен на меня.

Я помедлила.

– Иди, Тинсли. – Пошевелились лишь его губы, а голос стал низким и утробным. – Беги.

И я побежала. Сквозь главное здание, вниз по лестнице, прямо к поляне, я не останавливалась, пока не добежала до убежища опоссумов.

Джейден и Уиллоу не было, но такое случалось все чаще за последние несколько дней. Они куда-то уходили, копались в мусоре в поисках пропитания и возвращались днем отоспаться.

Мысли в голове скакали как сумасшедшие. Я стояла, пытаясь перевести дух. Спрятанная за деревьями от посторонних глаз, я позволила себе коснуться своих ягодиц. И зашипела от боли.

Развернувшись так, чтобы видеть себя сзади, я адрала юбку и оценила ущерб. Он с такой силой порол меня, что я ожидала увидеть рваные раны и кровь. Но ничего такого не было. Кожа покраснела. Сидеть будет чертовски больно, но уже через неделю отметины сойдут без следа.

Он знал, что делал. Он знал и пытался меня защитить. От самого себя.

Что, если его умение обращаться с ремнем оттачивалось не на учениках академии «Сион»? Он делал это раньше. В той жизни.

Его не возбуждали старшеклассницы. Его возбуждало причинение боли. Было у меня подозрение, что жесткий секс был частью его прошлого и отчасти стал его тайной.

Меня пленило, зачаровало, задело так, как никогда раньше. Но я больше не могла соблазнять его. Я не хотела видеть боль и вину на его лице.

Мне нужен был иной план, потому что, черт их всех дери, я не собиралась выходить замуж за того, кого выберет моя мать. Может быть, я вообще не собиралась замуж.

Мама точно так же втянула Китона в отношения с Кларой Блэр. Родство семей Блэр и Константин сделало бы мою мать еще более влиятельной. Но Китон положил конец ее планам.

Если он смог, то и я тоже. По крайней мере, надежда оставалась.

Ноябрьский вечер был достаточно теплым для этих мест. Я натянула кардиган и свернулась калачиком на траве в ожидании Джейден и Уиллоу. Я долго возилась, пытаясь устроиться поудобнее, чтобы не чувствовать боль в ягодицах.

С каждым приступом боли я вспоминала про него. И улыбалась.

Я положила голову на руки и через несколько минут заснула.

В небе прогремел гром, и я подскочила. Ветер метался в древесной кроне, воздух стал холоднее и наполнился каплями дождя. От приближающейся грозы потемнело небо. Да и час был поздний. Я проспала отбой.

Ну что ж, я не в первый раз засыпала на поляне и пропускала перекличку.

Оглядевшись в поисках Джейден и Уиллоу, я испытала укол разочарования. Они не вернулись. Что, если они ушли навсегда, не попрощавшись? Эту мысль трудно было вынести.

Идя к зданию кампуса, я морщилась при каждом шаге и с трудом сдерживалась, чтобы не дотронуться до ягодиц. На верхней ступени лестницы, ведущей в наши спальни, меня ждала Дейзи.

– На этот раз я сообщу о тебе. – Скрестив руки на груди, она преградила мне путь.

– Молодец. – Я протиснулась мимо нее.

– Это твое последнее нарушение. Тебя отстранят.

– Плевать.

Если меня отстранят, то я на несколько дней вернусь домой. Мать меня отчитает, зато я увижусь с братьями и сестрами, посплю в своей постели и проведу утро не в церкви.

Но я знала, что меня не отстранят. Магнус подозревал, чего я добиваюсь, и не хотел давать мне то, что мне нужно.

Проскользнув в свою комнату, я тут же увидела обувную коробку, стоявшую на постели.

– Кто ко мне заходил?

– Никто, – закричала Дейзи от своей двери.

Но не могла же коробка появиться сама по себе. Я осторожно приблизилась, отметив потрепанные края и потертый картон. Мало похоже на подарок.

Положив телефон на стол, я откинула крышку.

В первое мгновение я ничего не поняла. Мой мозг фиксировал отдельные кадры, пытаясь составить картину воедино. Серое, покрытое корками, мокрое, лапы, кровь, розовые хвосты, ушки Микки Мауса.

Сердце зашлось.

Опоссумы.

Покалеченные.

Сердце пустилось вскачь.

Джейден и Уиллоу.

Мертвые.

В горле разгорелся пожар.

– Нет, – я остолбенела. Не чувствовала ног. – Нет, нет, нет, нет!

Это не они. Не могли быть они. Зачем кому-то это делать? Почему они в коробке? Почему они здесь?

Крик поднялся вверх по горлу и вырвался, сотрясая воздух ужасом, содрогнувшим все мое тело.

– Кто это сделал? – заорала я срывающимся голосом и начала задыхаться. – Кто… блядь… это сделал?!

Схватив коробку, я выбежала в коридор. Из дверей повысовывались головы, но лица за пеленой слез казались размытыми и нечеткими.

– Ты весь этаж разбудишь, – громко прошептала Дейзи за моей спиной. – Вернись в свою комнату.

– Пошла в жопу! – Взвизгнув, я ткнула пальцем во всех высунувшихся из комнат девочек. – Кто бы это ни сделал… Богом клянусь, я тебя найду. И прибью нахрен.

Мне были отвратительны их взгляды. Отвратительна их невозможность жалеть и сострадать. Они не понимали. Никто из них не понимал, как это больно.

Захлопнув крышку коробки, я прижала ее к груди и метнулась к лестнице.

– Тинсли! – Дейзи держала телефон возле уха и, вытянув руку ладонью вперед, пыталась меня остановить.

Рыдания потоком хлынули к горлу, и, нырнув под ее рукой, я сбежала вниз по лестнице.

Мириам ждала меня на первом этаже. Хотела она меня остановить или поговорить со мной, мне было плевать. Я бежала дальше, чтобы поскорее оказаться на улице, подальше от этого проклятого места.

Агония была всепоглощающей, она струилась слезами из моих глаз, из носа, из самого чертового сердца. Я все сильнее прижимала коробку к груди.

Мои пушистые малыши.

Боже, за что? Почему они?

Я вырвалась через главный вход; дождь висел над землей разъярённой простыней. Обмотав кардиган вокруг коробки, я пыталась защитить то, что лежало внутри.

Я не знала куда бегу. Не смотрела по сторонам, не замедляла шага, не думала. Подошвы шлепали по лужам, волосы прилипли к лицу.

Оказывается, я бежала к воротам.

К нему.

Магнус был мне нужен.

Он все исправит. Как-нибудь он все наладит.

Молния осветила небо. Гроза бухнула. Ледяной ливень промочил мою одежду насквозь и добрался до моей кожи. Зубы отчаянно клацали, в лоферы налилась вода, выливавшаяся обратно при каждом шаге.

У ворот стоял уличный фонарь, освещая единственный выход из этого кошмара. Добравшись до ворот, я поняла, что забыла телефон в комнате.

Сердце ушло в пятки, хотя я даже этого не почувствовала. У меня вообще не осталось силы на боль. Мне было холодно, я промокла до нитки и тонула в собственном горе.

Горе же и повалило меня на землю.

Прижимая коробку к груди, я упала на колени и заплакала, прислонившись лбом к воротам.

И тут я услышала звук шагов, но не пошевелилась. Шаги приближались, почти бежали, но они были не позади меня. Они доносились с той стороны ворот.

Одна пара ног.

Я почувствовала, как заряжен воздух, как его присутствие наполняет все вокруг, и подняла голову.

Темные джинсы, светло-голубая рубашка, темная щетина на щеках.

Колоратки не было.

Я сомневалась в том, что это он до тех пор, пока он не добежал до меня, и в тот миг я утонула в глубоких глазах самого красивого мужчины из всех, кого я видела.

Промокший с ног до головы, он стоял под хлещущим дождем, словно статуя.

Он пришел ко мне.

– Магнус. – Голос едва шелестел. Я протянула ему коробку. – Вы мне нужны.

Он открыл ворота.

Глава 17

Магнус

Она обратилась ко мне по имени, и от этого все внутри меня сжалось.

Тинсли казалась печальным ангелом, стоящим на коленях посреди неистовой бури с золотыми, тонкими, словно паутинка, волосами и несчастными голубыми глазами, что смотрели на меня с мольбой и доверием; она была прекрасна.

Девять лет назад я затащил бы ее под деревья и оттрахал – вымокшую до нитки, дрожащую, с разбитым сердцем, красным от моих побоев задом и задранной юбкой; я ткнул бы ее лицом в грязь и мой член преподал бы ей хороший урок того, что некоторые тайны лучше не вынимать из темного тайника чужой души.

Но я уже не был тем чудовищем. Хотя и знал, что все еще болен и не могу сам себе доверять. Не рядом с Тинсли.

– Кто-то убил Джейден и Уиллоу. – Ее голос был полон ярости, подбородок подрагивал, и она стиснула челюсти. – Кто-то их убил! Можете наказать меня за нарушение комендантского часа. Делайте что хотите. Но пожалуйста, Магнус. Пожалуйста, помогите мне.

Чуть ранее мне уже позвонили Дейзи и Мириам и объяснили, что случилось. Кто-то оставил мертвых опоссумов в обувной коробке на постели Тинсли. И когда я найду этого человека, то заставлю его пройти через ад. А пока мне надо было укрыть ее от ливня.

Я посмотрел на кампус. В окнах темно, свет выключен, учеников заставили вернуться в спальни. Я мог бы отправить Тинсли в ее комнату. Но она сбежала оттуда не просто так. Она попросила моей помощи, она искала убежище.

Она хотела, чтобы я ее утешил.

Я не сильно подходил для этой роли, но поклялся себе, что справлюсь, потому что не хотел, чтобы ее утешал кто-нибудь другой.

– Пойдем. – Я потянулся к обувной коробке.

Глухо прорычав, она рывком прижала коробку к груди и обхватила ее руками, не желая отдавать ее мне.

– Ладно. – Наклонившись, я взял Тинсли под колени и под плечи, поднял ее, почти невесомую, и прижал к себе.

Пока я нес ее по направлению к деревне, она прижималась ко мне, уткнувшись носом мне в шею. И это казалось таким невыразимо, пугающе естественным.

– Зачем кому-то их убивать? – тихо плакала она. – Не понимаю.

Психов на свете достаточно. И я знал это как никто. Ведь я и сам был одним из них. Но я ни за что не поверил бы, что кто-то из моих учеников способен убить животное. Некоторые девочки были грубиянками, но такое – признак психопатии.

– Зло необъяснимо. – Я немного пригнулся, словно хотел прикрыть ее от дождя. – Но оно не останется безнаказанным. Ни в этой жизни, ни в следующей.

Я принес ее в ближайшее от нас здание. В единственное место, где она могла быть в безопасности. От меня.

Достав из кармана ключ, я отпер арочные двери церкви и занес ее внутрь.

Воздух наполнял знакомый запах ладана и свечного воска. Единственный проход разделял двадцать рядов скамей, расположившихся по обе стороны от него. Я включил самый приглушенный свет, озаривший четырнадцать, высотой от пола до потолка, окон со сценами страданий Христа.

В конце прохода высился алтарь.

Я мог бы запереть дверь, распластать ее на мраморной плите и трахать до тех пор, пока она не забудет про опоссумов. И разрастающийся в моем теле жар требовал поступить именно так.

Но я чувствовал вину, тягучую и ледяную, сгущающуюся где-то в районе солнечного сплетения.

Это же церковь. Я никогда не позволял своим грязным мыслям осквернять ее своды. Здесь Тинсли была в безопасности.

Я подошел к первому ряду скамей и сел. Мы оба промокли до нитки, дрожали от холода, и с нас капала вода. Я хотел посадить ее рядом с собой, но она обвила меня руками, без слов прося этого не делать.

– Тинсли. – Держа ее на коленях, я потянул за промокшую коробку. – Дай ее мне.

– Нет. – Она быстро замотала головой; ее отчаянный взгляд был наполнен слезами. – Не могу.

– Можешь, – я добавил стали в голосе. – Делай, как тебе говорят.

Она разжала пальцы и всхлипнула.

– Хорошая девочка. – Я поставил коробку рядом с нами и прижал Тинсли к груди.

Она была такой маленькой, с изящными руками; свернувшись клубочком у меня на коленях, она уперлась макушкой мне в подбородок. Нам нужны были полотенца, сухая одежда, но тогда пришлось бы выходить обратно под дождь.

И я согревал ее жаром своего тела. Вынув телефон из кармана, я разослал несколько сообщений и снова спрятал телефон. Потом, под предлогом того, что ее надо согреть, я ее коснулся.

Медленно, мучительно, я положил ладонь на оголенную мокрую кожу ее бедра, пытая самого себя. Если бы я провел рукой на пару сантиметров вверх, то смог бы открыть двери в рай. Сегодня вечером она уже позволила мне посмотреть на свою поблескивающую щелку. Стоя с голым задом, непослушная девчонка разрешила мне оставить красные отметины от ударов на своей коже, и я втайне гордился тем, что сдержался и не овладел ею полностью.

Но я не был святым. На самом деле, я все еще мучился от голода, от бури эмоций, что пронзали каждую клеточку моего тела. Она покинула классную комнату, но не мои мысли. Ни на секунду. И теперь, когда ее ягодицы были прижаты к моему набухающему члену, я начинал сходить с ума и терять контроль.

Я хотел посмотреть на оставленные мною отметины. Хотел потрогать их, укусить их, добавить новых.

Так что вместо того чтобы молиться за облегчение ее боли, я засунул руку ей под юбку, фантазируя о том, как я вхожу во все ее девственные дырочки. Как она умоляет меня остановиться, от чего я начинаю лишь сильнее ее трахать, до тех пор, пока она не станет умолять довести ее до оргазма. И если она будет хорошо себя вести, то я…

– Магнус? – Поерзав на моей ширинке, она прищурилась и осуждающе сжала губы. – Вы не думаете об опоссумах.

Великолепная женщина. Она способна вырвать меня из пропасти, в которую катятся мои мысли. Даже когда сама страдает.

– Нет. – Вздохнув, я сжал пальцы на ее бедре и притянул поближе к ширинке. – Я жалкий человек.

– Самый худший. – Она провела рукой по мокрой щеке, и в ее глазах отразилась боль.

Замерев, я ощутил, как застыли мои пальцы в мокрых кроссовках. Мне нужно было, чтобы она слезла с моих колен, и тогда я смог бы наконец ее утешить.

– О, Магнус, – она всхлипнула. – Это очень больно.

Промокшая, она дрожала и смотрела на меня со страданием в глазах. И мое сердце разрывалось. Господь Всемогущий, я бы отрезал себе обе руки, если бы это ее утешило.

– Что тебе нужно, Тинсли? – Я прижал большой палец к ее щеке и провел по следу, оставленному слезами. – Скажи мне.

– Мне нужно… – Мышцы ее горла двигались, когда она пыталась подавить нахлынувшие эмоции. – Боже, мне так тяжело это признать.

Она была неимоверной силой, непреодолимым влечением.

Всем своим существом я подался вперед, положил ладонь ей на затылок и прижал губы к ее щеке.

– Доверься мне.

– Я…

– Доверься.

– То, что мне действительно нужно… – Она издала дрожащий вздох и, посмотрев мне в глаза, положила ладонь мне на грудь. – Это вы. Такой, какой вы со мной сейчас. Я позволю себе грустить рядом с вами, словно в ваших объятиях разрушаю возведенные вокруг меня стены.

С каждым вдохом я ощущал исходящий от ее кожи аромат лимона. И этот запах уносил с собой все мысли, оставляя меня в смятении и с болью от того, что она – единственное, чего я не могу получить.

Было опасно даже желать того, чего желал я. Особенно тогда, когда слезы струились по ее щекам.

Желание пронзало меня, искушало, словно демон во плоти. Мои губы тянулись к ее щеке, желая попробовать ее горе на вкус, изведать соль ее слез, предложить ей единственное утешение, которое я мог дать.

Мои губы не всегда доставляли наслаждение, но я знал, как поцеловать женщину так, чтобы она потеряла рассудок.

Слегка наклонив голову, я коснулся ее щеки своим дыханием. Провел языком по изгибам ушной раковины. Прикусил ее за подбородок. Помедлил подле уголка ее пухлых губ.

– Всхлипни для меня, – приказ соскользнул с кончика моего языка и перешел на кончик ее языка.

Сглотнув, всхлипнув, она приоткрыла губы в доле миллиметра от моих собственных.

Обмениваясь выдохами, мы дышали в унисон, затерявшись между почти состоявшимся поцелуем. Мне стоило лишь слегка наклониться, и я смог бы поглотить ее, не дать ей сделать следующий вдох.

Она смотрела на меня огромными глазами и стала наклоняться ко мне, чтобы коснуться меня губами.

Я взял ее за волосы, чтобы она перестала. Я хотел напомнить ей, кто здесь главный.

Она провела ладонью по моей груди. Ее губы были так близко, что я закрыл глаза, мечтая о том, чтобы она снова меня коснулась, хоть слегка, самым невинным образом. Но прикосновения не последовало, и когда я открыл глаза, то понял, что она смотрит на обувную коробку.

– Вы их похороните? – она с мольбой посмотрела на меня.

– Да. – Я не мог себе представить, как делаю нечто подобное, но ради нее я готов был на все. – Похороню.

– Спасибо, – она положила ладони мне на щеки и посмотрела на меня с огромной благодарностью.

Она начала наклоняться ко мне, но я, желая ее предостеречь, взял ее за горло. Я снова боролся с собой.

– Тинсли, – я хватался за остатки благоразумия. – Мы не можем.

– Знаю.

Дверь отворилась, и мы тут же подскочили.

Она ударилась о скамью, а я повернулся ко входу. Я знал, кто пришел. Я написал смотрителю еще когда принес Тинсли сюда.

Тогда я еще мог соображать, как поступить правильно.

Неуклюжей походкой, в плащевике, вошел Феликс, неся с собой матерчатую сумку.

Он вечно ходил в джинсовых комбинезонах и помогал всем, кто в нем нуждался. Он был первым сотрудником, которого я нанял девять лет назад.

В последние шесть недель я просил его приглядывать за Тинсли и ее дикими приятелями, проверять опоссумов на признаки бешенства и других болезней.

В сообщении я коротко рассказал ему про обувную коробку и попросил забрать ее, а также принести одеяла и полотенца.

– Отец Магнус, – поприветствовал он меня и мягко улыбнулся Тинсли. – Мисс Константин. – Он поставил сумку возле скамьи и поднял крышку коробки, заглянув внутрь. – О боже. Неприятно найти нечто подобное в своей комнате. Мне очень жаль.

Резко кивнув, она прижала ладонь к губам и отвернулась.

– Вот в чем дело, мисс Константин. – Феликс расстегнул молнию на сумке и вынул деревянную коробку. – Я нашел это под дождем у стены.

Он приподнял крышку и оттуда тут же выглянули две мордочки.

Я дернулся.

Тинсли охнула и буквально перелетела через спинку скамьи, чтобы схватить своих опоссумов. Смеясь, она качала их на руках, и смех ее звучал музыкой, что согревала мне сердце.

Опоссумы забрались по ее рукам вверх, зацепились ей за волосы, и все поняли, что это точно те твари, которых она назвала Джейден и Уиллоу.

Почувствовав облегчение, я посмотрел в затуманенные катарактой глаза Феликса.

– У меня есть предположение, Отец. – Он наклонился и взял обувную коробку с мертвыми опоссумами. – Но оно вам вряд ли понравится.

– Слушаю. – Я взял одеяло из сумки и накрыл им плечи Тинсли.

Она смотрела на опоссумов, но я знал, что она внимательно слушает.

– На дороге между нашим и соседним городами сбили много животных. В том числе опоссумов. – Поморщившись, он посмотрел на свои мокрые башмаки. – Учитывая, что сегодня понедельник, а в выходные к ученикам приезжали посетители, можно предположить, что кто-то собрал сбитых животных и положил их в коробку, а потом пронес в кампус. Мне кажется, – он постучал по коробке, – этих сбило машиной.

– Я знаю, кто их мне подбросил. – Тинсли чуть не рычала от злости. Она не была мстительной, но нрав у нее был горячий. Мягкая, пламенная обворожительная.

– Мы поговорим об этом после тщательного расследования. – Я снова повернулся к Феликсу. – Ты нашел опоссумов у северной стены?

– Ага. Они пытались пробраться обратно, но не знали, как преодолеть электрический забор. Опоссумы любят путешествовать, никогда не сидят на месте. Я знаю, мисс Константин, что вы к ним привязались, но я не могу их здесь оставить.

– Понимаю. – Улыбаясь, она нежно поглаживала этих созданий.

Я еще никогда не видел ее такой умиротворенной. Я не мог допустить, чтобы эти существа умерли, и она переживала бы о них снова так же, как сегодня ночью.

– Думаешь, им будет безопаснее в Кипарисовом парке? – спросил я у Феликса.

– Я бы советовал. Парк достаточно далеко от всех дорог. И опоссумы могут уйти в горы.

– Спасибо за помощь, Феликс.

Он пожелал нам хорошей ночи и вышел из церкви с обувной коробкой.

Я посмотрел Тинсли в глаза.

– Готова прокатиться?

Она удивилась.

Я никогда не вывозил студентов за пределы школы. Ее мать прямо запретила делать нечто подобное, да и в правилах было написано, что ученики не могут покидать пределы школы без разрешения.

Но я сам себе разрешение, а Кэролайн оставила дочь на мое попечение, так что все в порядке.

– Да, – она озорно улыбнулась. – С удовольствием.

Глава 18

Магнус

К тому времени, как мы вышли из церкви, буря уже утихла, оставив после себя прохладу, благодаря которой я рассчитывал немного прочистить голову.

Неся одеяла, я провел Тинсли до своей машины. Старый седан. Никаких наворотов. Простота во плоти. Ничего общего с люксовыми авто, которыми я владел в Нью-Йорке.

Это корыто было для меня идеальным.

Даже не взглянув на машину, она скользнула на переднее сиденье. Все ее внимание было сосредоточено на опоссумах.

Во время поездки она гладила их, играла с ними, трепала их уши и хвосты. И я знал, что это их последние мгновения вместе.

Через двадцать минут мы припарковались на гравийной дорожке, что вела в парк штата.

– Готова? – Обернувшись, я в темноте посмотрел на нее.

Она опустила взгляд на сидящих на ее коленях животных. Ее грудь поднялась, когда она тяжело вздохнула, но она не заплакала. Вместо этого она кивнула, и уголки ее губ приподнялись в легкой полуулыбке.

Завернувшись в пледы, сопровождаемые лишь лунным светом, мы в промокших ботинках и ледяной мокрой одежде ступили на гравийную дорожку. Из моего рта поднимались облачка пара, а пальцы до того замерзли, что я почти их не чувствовал. Но мне было легко. Свободно. Благостно.

Такое глубокое, искреннее счастье было для меня в новинку. Я не мог припомнить, был ли когда-нибудь таким наполненным.

И все это из-за нее.

За шесть недель она стала частью моей жизни. Я ждал каждого ее слова. Надеялся увидеть огонь в ее глазах. Считал секунды до того, как она придумает остроумный ответ.

Она опустила опоссумов на землю, и они побежали к лесу, а я понял, какая ее часть для меня самая ценная.

Она больше не защищалась от меня; обнажив свою мягкую сущность, она стала ангелом, воплощенным в призрачную форму. Ее сила исходила из внутреннего благородства и сострадания. Когда она не пыталась устроить в моем классе филиал ада, она была врожденно, всецело, глубоко чиста душой.

Там, где я был холоден и пуст внутри, она была широким лугом, усыпанным благоухающими лимоном цветами и кружащимися пчелами.

Она была всем, чем не был я.

Я еще никогда не был настолько увлечен, и это выворачивало меня наизнанку. Она была умной и сильной, и в ней было достаточно напористости, чтобы увидеть меня настоящего. Черт, она была единственной женщиной, которая могла понять и принять меня таким, какой я есть.

И я за нее боялся.

Я говорил ей правду. Я не смог бы этого остановить. Но чтобы защитить ее от себя самого, я готов был сделать все возможное.

Опоссумы исчезли в ночи, а она стояла подле меня, глядя им вслед. Она послала им воздушный поцелуй, помахала рукой и весело засмеялась.

Это было куда лучше, чем обувная коробка и могильный холмик.

Я дал ей столько времени, сколько ей было нужно, стоя рядом с ней в тишине и боковым зрением наслаждаясь ее красотой. Мы были завернуты в одеяла, наши руки соприкасались, а ее пальцы дрожали от холода. И, не подумав, я притянул ее к своей груди, завернув ее дополнительно в свой плед и отдавая ей жар своего тела.

Она прислонилась ко мне щекой и вздохнула. Я напрягся. Наши бедра соприкоснулись. Ее мягкие, с жемчужным отливом волосы щекотали мне горло. На мне не было колоратки.

Это была плохая идея.

Просунув руки под пледы, она обвила меня за талию.

– Исповедуйте меня.

– Мы уже исповедовались сегодня.

– Я не про грехи. Скорее про признание.

– Не хочу ничего слышать.

– А жаль. Я догадалась, кто оставил послание в моей комнате и когда вы будете ее наказывать… – она застонала. – Мне трудно об этом говорить.

Я с трудом сдержал улыбку, понимая, что именно она сейчас скажет.

– Я не хочу, чтобы вы ее секли. – Она посмотрела на меня снизу вверх, ее ресницы подрагивали. – Или пороли ее, заглядывая ей под юбку. Или…

– Тинсли…

– …вообще ее трогали. В основном я не хочу, чтобы вы были с ней таким, каким были со мной сегодня. – Глядя на меня, она уткнулась подбородком мне в грудь. – У меня нет права просить об этом, и когда я сама себя слышу, то кажусь себе жалкой ревнивицей. Клянусь, Магнус, я не буду больше вас донимать. Разве что обнимать, – она сжала меня руками. – Это мило. Но я больше не буду приходить в класс без нижнего белья или пытаться переспать с вами.

Я надеялся испытать облегчение, но этого не произошло.

– Значит, ты будешь хорошо себя вести в классе? Никаких споров и неуважения?

– Что? – Хмыкнув, она запрокинула голову. – Давайте не будем спешить с выводами. Я все еще намерена превратить вашу жизнь в ад.

Невозможно. Каждая секунда, проведенная с ней, удивляла, бросала вызов и благословляла.

– Я не сдамся, не брошу свою главную страсть, – Она прижалась ко мне, неосознанно коснувшись бедром моей ширинки. – И поскольку я использую вас в качестве оружия против воли моей матери, я не хочу… – Глядя мне в лицо, она приоткрыла рот. – Черт, почему вы такой невыносимо красивый?

Я думал о ней то же самое каждую секунду каждого дня.

– Я пытаюсь сказать… – она моргнула и сделала вдох. – Невада в вас влюблена, и я не хочу, чтобы вы вознаграждали ее за содеянное тем, что задерете ей юбку и…

– Замолчи, – пробормотал я, глядя на ее пухлые губы, которые все еще двигались, несмотря на то, что она замолчала. – Я порол учеников всего три раза в жизни. И ничего не чувствовал. Ни злости, ни досады, никакого интереса кроме профессионального.

До нее дошел смысл моих слов, и ее глаза сверкнули.

– А на меня вы злились?

– С тобой я испытываю все возможные эмоции.

Господи боже, я не мог побороть эту навязчивую идею, не мог убедить себя в том, что мои действия по отношению к ней не нарушают данную Богу клятву, и в глубине души каждой клеточкой своего тела я хотел заполучить эту девушку.

Лунный свет окрасил ее волосы в неземные оттенки белого. Ее красота была изящной и деликатной, воздушной – и казалась самым совершенным творением этого мира.

Но главным был ее проницательный, умный взгляд, который проникал под мою тщательно выстроенную маску и заставлял меня терять контроль над собой. Когда она так на меня смотрела, я не мог вспомнить собственного имени. Словно она видела меня – мужчину, грешника, убийцу – и принимала увиденное.

Мои губы приоткрылись, но слова так и не сорвались с языка.

Мы не можем.

Ты моя ученица.

Я вдвое тебя старше.

Ты – Константин.

Я священник.

Я причиню тебе боль.

Я тебя убью.

Все доводы, вся логика, истина и здравомыслие покинули меня, когда она встала на цыпочки и посмотрела на мои губы. Я слышал лишь частое биение своего сердца, ее робкое прерывистое дыхание, ощущал искушение запретной сладости губ.

Я взял ее за шею, сжал, сдерживая ее порыв. Опустив голову, я так и не мог сделать вдох до тех пор, пока не выдохнула она, и ее сладкое дыхание окутало мои губы, дразня их привкусом греха.

Гравий шуршал под подошвами моих ботинок. Сердце бешено колотилось. Одеяло упало с плеч. В темноте ночи я наконец украл запретный поцелуй своего ангела.

Я не просто поцеловал ее. Я пожирал ее, овладевал ею – или это она овладевала мной, эта тоненькая богиня эльфов, встречаясь кончиком языка с моим, облизывая в неистовом, ненасытном порыве, от которого мои яйца сжимались и пот градом катился по спине.

Девять лет.

Я не касался женщины, не чувствовал ее запах, не пробовал на вкус, не целовал женщину девять лет. Жар ее губ ошеломлял, а медовый вкус ее языка был еще более грешным, чем я мог себе представить.

Сладость рая.

Моего рая, моего спасения – которого я не заслуживал.

Ее лимонный аромат проникал в мои легкие, пока я вбирал и вбирал его в себя. Я отвечал за нее. Я должен был ее научить. Я должен был ее дисциплинировать.

Она была моей.

Я целовал ее, больше не сдерживая копившийся все шесть недель голод. Она отвечала на мой напор, с готовностью ласкала мои губы и язык, озорно, так, словно у меня во рту было нечто, в чем она нуждалась сильнее всего. И я хотел дать ей это. Положив руку на ее ягодицу, я с силой сжал ее, беспокоя еще не зажившие синяки.

Ее стон прорвал покров ночи. Ее поцелуй сотряс мое тело, и я перестал соображать, что делаю. Я не чувствовал ничего, кроме нее, словно мы были последними людьми на Земле.

Ничего, кроме женщины, от которой у меня так болезненно набухало в штанах, и кокона из тьмы, что дарил нам свободу от всего остального мира.

Я потерся о нее членом, телом призывая ее к тому, чего никогда не должен был озвучить словами. Я хотел забрать ее невинность, ее наслаждение, ее боль. Я хотел ее целиком, и неважно, насколько неправильным это было.

– Магнус… – Мое имя в ее устах звучало мольбой, ее голос был охвачен вожделением и страстью.

Это только усилило мою боль. Я весь изнывал от жара. Изнывал от мысли о том, что мне стоило лишь расстегнуть ширинку и пробраться ей под юбку.

Эта мысль сводила меня с ума, и я целовал ее еще сильнее, глубже, желая большего.

Я отпрянул и развернул ее к себе спиной. Плед упал с ее плеч, опутав ей ноги. Я не стал помогать ей. Я толкнул ее. Она упала на колени, оперлась локтями о землю, и я последовал за ней; мы оказались вместе на скомканном пледе.

Я не мог остановиться, все гладил заднюю поверхность ее бедер. Щипал, выкручивал кожу на покрасневших горячих ягодицах.

Из ее горла вырывался крик, заставляя меня накрывать ее своим телом, седлать ее, возбуждая одной рукой, пока второй я пытался расстегнуть ширинку. Безумный, дикий, я хотел влиться в нее каждой каплей своей крови. И ее крови. Я хотел пустить ей кровь.

Она повернула голову, глядя на меня через плечо, и глаза ее горели беспокойством. Ее волосы свисали в грязь, она же была и на ее лице.

И все внутри меня замерло.

Это было неправильно.

С ней нельзя было так обращаться. Не в грязи. Не на холоде. И не со мной.

– Нет, – прошептал я. – Нет.

Я отпрянул от нее, пятясь по мокрой земле и отчаянно борясь с желанием завладеть ею.

– Что ты делаешь? – Привстав, она перекатилась на ягодицы и поморщилась. – Почему ты остановился?

– Я делаю тебе больно.

– Не делаешь.

– Сделаю.

– Нет, – она хохотнула. – Я тебе не позволю.

– Я чуть не лишил тебя девственности в грязи, как какое-то животное! – вскочив на ноги, прорычал я.

– Потому что я тебе позволила! – Она тоже встала, сжав руки в кулаки так, что костяшки пальцев побелели. – Если хочешь, бери. Я лучше лишусь девственности с тобой, чем с Такером Кенсингтоном или каким-нибудь неуклюжим мальчишкой.

– Я не трахну тебя. Ни сейчас, ни когда-либо. – Подстегиваемый яростью, я обошел вокруг дерева и снова встал перед ней. И меня прорвало: – Если ты дотронешься до Такера хотя бы губами, помоги мне Бог, я высеку тебя так, что ты месяц сидеть не сможешь. Я ясно выразился?

– О, мисс обиженка! Это что, угроза?

Мисс обиженка? Она что думает, я шучу? Для нее это шутка?

– Никто тебя и пальцем не тронет! – Мой голос громыхал яростью, распугивая все живое в округе.

Она отшатнулась.

Я приблизил к ней лицо.

– Я ясно выразился?

Она прищурилась. А потом, не ответив, развернулась.

И только когда она уже села в машину, я наконец выдохнул. Я взял себя в руки и немного расслабился. Я не двигался с места до тех пор, пока сердце не перестало колотиться, кровь не перестала бурлить и я смог ощутить прохладу кожей лица и рук.

Потом я собрал одеяла и отвез ее обратно в школу.

Когда на горизонте показалось здание кампуса, она наконец нарушила тишину:

– Ты пугаешь меня, Магнус.

– Это самое умное, что ты сказала за сегодня.

– Ты пугаешь меня не так, как пугают серийные маньяки.

– Приятно слышать, – заметил я сухо.

– Это другой страх, волнующий кровь. Как в домах с приведениями, пульс ускоряется, адреналин несется по венам, и я чувствую себя живой. Я знаю, что то, что выпрыгнет из засады, меня не убьет. Но боже правый, у меня сердце выскакивает из груди. Прямо как с тобой. – Она посмотрела в окно и пробормотала: – Мне нравится это притягивающее, отталкивающее, зовущее и нервирующее чувство. Это то, что мне нужно в отношениях. Чтобы кровь неслась по венам.

– Ты слишком юная, чтобы знать, чего ты хочешь.

– Не делай этого. – Она строго посмотрела на меня. – Разве, когда тебе было восемнадцать, ты не знал, что тебе нужно?

– Знал. – Знал – и брал все, что желал, всеми доступными способами.

– Тогда не говнись насчет моего возраста.

Я припарковался у ворот и вышел из машины. Она тоже вышла. Я достал телефон и напечатал сообщение Мириам. Я не хотел, чтобы Тинсли задавали неудобные вопросы. Была почти полночь, и ей нужно было выспаться.

Я отпер ворота, и она, войдя, захлопнула их за собой. Ее пальцы обхватили прут решетки, а ее бездонные голубые глаза глядели на меня.

– Ты можешь заставить меня ходить в церковь, но я никогда не перейду в твою веру, – тихо сказала она. – Ты можешь приказать мне не целовать Такера, но у меня будет секс, нравится тебе это или нет. И ты можешь пугать меня, но я не боюсь. По крайней мере так, как ты того хочешь. – Она отпустила решетку и сделала шаг назад. – Я больше тебя не поцелую. Не хочу быть тем человеком, которого ты будешь в этом винить. Если ты нарушаешь клятвы, то делай это сам, не впутывай меня, – она слегка наклонила голову. – Спокойной ночи, Магнус.

Слегка улыбнувшись, она развернулась и поспешила в кампус.

Она была непохожа на всех женщин, которых я знал до нее. И словно ее захватывающего дух, потустороннего очарования было недостаточно, она была еще и развита не по годам и умнее всех моих бывших любовниц, вместе взятых.

Мне не стоило никогда касаться ее губ, но я не мог заставить себя пожалеть об этом.

Этот божественный, ни с чем не сравнимый, невероятный поцелуй будет единственным, который со мной случится.

Глава 19

Тинсли

На следующий день я сидела в коридоре и вздрагивала при звуке криков, раздававшихся из-за закрытой двери класса Магнуса.

Для разнообразия на этот раз его гнев был обращен не на меня. И, если честно, я была крайне удивлена тем, кого именно теперь наказывали.

После угроз Невады я была уверена, что это она подложила обувную коробку мне на кровать. Но Магнус провел тщательное расследование, поутру опросив абсолютно всех девочек.

Через несколько минут сидения на стуле, на котором ее допрашивали, Элис завизжала и призналась в том, что хотела мне досадить. Такер порвал с ней – и почему-то это была моя вина. Хотя я даже не знала, что они встречались, до тех пор, пока он не пригласил меня на Зимний бал.

Между нами ничего не было. Порой он писал мне, но в его посланиях ничего такого не наблюдалось. Я даже представить не могла, чтобы он вообразил себе нашу связь. По крайней мере я не представляла.

Но Элис от этого было не легче. Она сорвалась и, как и предполагал Феликс, попросила свою старшую сестру собрать с дороги сбитых опоссумов и привезти их в выходные.

Все мои догадки о том, как именно накажут Элис, были опровергнуты в тот момент, когда я увидела ее родителей. Они собирали вещи в ее комнате, готовые, как только Магнус закончит отчитывать их дочь, забрать ее домой.

Магнус ее исключил.

Меня одолевало тошнотворное чувство зависти из-за того, что ей разрешили уехать. Это было нечестно.

Но еще я испытала облегчение. Я не хотела засыпать в десятке метров от той, кто угрожал мне трупами животных. Это было как в фильме «Крестный отец», когда один из героев, проснувшись, обнаружил под своим одеялом отрезанную голову своего призового коня.

Дверь отворилась, и Магнус высунулся в коридор.

– Мы тебя ждем.

До этого я не знала, зачем именно меня попросили здесь ждать. Я просто хотела, чтобы весь этот кошмар поскорее закончился.

Пройдя вслед за ним в класс, я заметила рыжую, сидящую в первом ряду. По ее бледному лицу струились слезы. Она прижала подбородок к груди и с силой сжала пальцами колени.

Мужчина и женщина в возрасте, скорее всего ее родители, стояли чуть поодаль и настороженно смотрели на меня.

– Элис, – Магнус заложил руки за спину, расставив ноги.

Смотреть на него было для меня сладкой пыткой. Захватывающей, болезненной и непреодолимой.

Элис встала и неохотно перевела на меня взгляд.

– Привет, Тинсли. Я, ну… – Ее голос задрожал, и она мельком взглянула на Магнуса, а потом снова повернулась ко мне. – Мое злобное поведение и желчное отношение к тебе непростительны. Мне жаль, что я причинила тебе боль, и единственное, о чем я смогу думать, отбывая сто часов общественных работ, это о твоих чувствах.

Ого! Это было… Нечто. Она произнесла свою речь ровным тоном, со взрослыми интонациями – и, похоже, это была работа Магнуса.

Даже если она не чувствовала того, о чем говорила, мне все равно было приятно. В дополнение к тому, что ее исключили, Магнус добавил ей кое-что крайне жестокое. Сто часов общественных работ? Боже правый, да он настоящий садист.

Он отступил к своему столу, сел на край и, опустив голову, исподлобья не отрываясь смотрел на меня.

Извинительно улыбнувшись, мать Элис выпроводила ее из класса. Когда они уже были в другом конце коридора, ко мне подошел отец Элис.

– Мисс Константин, – смущаясь, потупившись, он провел рукой по лысой голове. – Я хочу прояснить одну вещь. Я ни за что не пошел бы против вашей матери. Кэролайн Константин заслуживает всяческого почтения. И я ее уважаю, и понимаю, что она будет заступаться за своих дочерей. Так что если вы решите воздать по заслугам…

– Не стоит. Я не собираюсь ей об этом рассказывать. Ни я, ни отец Магнус.

– Нет? – Мужчина поднял взгляд широко раскрытых полных надежды глаз. Потом он повернулся, глядя на Магнуса, что стоял с равнодушным нечитаемым выражением лица.

– Нет. И он не скажет. Не имеет никакого смысла ее в это втягивать, – я вздохнула. – Просто… идите.

– Спасибо. – Мужчина ушел, закрыв за собой дверь.

– Ненавижу, когда люди так делают. – Я поставила руки на бедра. – Моя семья может быть высокомерной и заносчивой, но мы точно не мафиозный клан.

– Точно?

Не знаю. Возможно, мы были похожи на семейную группировку. Но крайне уважаемую и почитаемую. И мы уж куда более осторожно относились к кровопролитию.

Честно говоря, я не знала и половины из того, чем занята моя семья. Как и большинство моих братьев и сестер, меня не посвящали в детали. Только два брата, Винни и Перри, работали в семейном бизнесе. И когда я спрашивала подробности, меня пичкали враньем. Все криминальные делишки были скрыты за дымовой завесой. И деньгами. Огромной гребаной горой денег. Моя семья владела половиной Нью-Йорка.

– Мы не итальянцы, так что… – я моргнула.

На его лице ничего не отразилось.

– Иди, ты свободна на сегодня.

– О! – я посмотрела на дверь. – Никаких наказаний. Никаких опоссумов. И чем прикажете заняться?

Он слегка наклонил голову, изучая меня своим таинственным взглядом.

– Что? – я посмотрела ему в глаза.

– Ты не думала поступить в колледж?

– Да. Нет.

– Объяснишь?

– Я много думала о том, чем хочу заниматься, и образование не входило в мои планы.

– Слушаю внимательно.

– Я хочу открыть службу спасения для животных. – При мысли о том, что меня сейчас осудят, у меня свело живот.

Размышляя, он выпятил губы. А потом кивнул.

– Могу представить.

– Правда?

– Да, но, полагаю, тебе стоит получить образование в сфере бизнеса и эффективного управления.

– Я кого-нибудь найму.

– Ладно. А что насчет заботы о животных? Медицина и обслуживание?

– Я и для этого найму людей.

– А что ты сама будешь делать?

– Играть с животными, конечно.

– Ну конечно. – Он осуждающе прищурился. Он думал, что я испорченная зазнайка и что он в итоге окажется прав.

– И… – я игриво повела плечами и усмехнулась, – я буду главным спонсором.

– Из своего трастового фонда?

– Да, именно. Деньгами и своей страстью к делу. Проекты, бизнес, благотворительность, кино, искусство – ничто не получается, как до́лжно без страсти. Инвестиции в виде страсти к своему делу приносят успех любому бизнесу. Я права?

– Да. – На его лице зажглась улыбка, осветившая его прекрасные глаза. – Вы совершенно правы, мисс Константин.

– Знаю. И еще я отлично все запоминаю. Может, мне стоит прочесть пару книг о том, как вести успешный бизнес. Или вы меня научите, раз уж вы были королем корпоративного мира.

– Ты копалась в моей биографии? – он побледнел.

– Просмотрела пару страниц в интернете. Если уж кто и знает, как доминировать в бизнесе, так это вы.

По его телу пробежала дрожь напряжения, и он начал водить пальцем по столу.

Мы смотрели друг на друга несколько завораживающих секунд. Воздух сгустился, разогрелся, закипел от жаркого ощущения близости. Мне и самой стало жарко и неловко под юбкой, а он так и не отводил взгляд.

Черт бы побрал его умение так пристально смотреть.

– Обдумайте мое предложение, а я собираюсь, э-м-м… – Я провела большим пальцем по плечу и попятилась к двери. – Мне пора.

Он медленно распрямился и пошел за мной, преследуя, глядя на меня хорошо знакомым мне взглядом. Он думал о том поцелуе. Мы оба думали.

Мои губы сосали, кусали, облизывали десятки парней. Но то, что я почувствовала с Магнусом этой ночью… Это был мой первый поцелуй. Настоящий, от которого сводило ноги и колотилось сердце и который был заведомо лучше всех поцелуев в моей жизни.

– Магнус, – прошептала я, преодолевая сухость во рту. Я еще быстрее пошла к двери. – Мы не будем этого делать.

– Как поживает твоя задница?

Технически церковь запрещает произносить нечто подобное. Но у Магнуса не было проблем с подбором слов, только если дело не касалось неуважения.

– Я не буду отвечать, – я схватилась за дверную ручку.

Его шаги стучали по полу в такт моему пульсу. Я открыла дверь, отклонившись, чтобы отворить ее еще шире. Но он уже был за моей спиной; он обвил рукой мою талию, потянул меня к себе и, прижав ладонь к двери, захлопнул ее.

– Подумайте об этом, – я зажмурилась, ощутив жар его груди, прижатой к моей спине.

– Думаю, – он провел рукой по моему плечу. – Думаю каждую минуту, когда ты рядом и когда тебя рядом нет. – Он сжал пальцы на моих бедрах и притянул меня к своей ширинке. – Я все время об этом думаю.

Если бы я захотела, то смогла бы его коснуться. Дотронуться до него, изучить его, подыграть его фантазии. Опасной фантазии, которая ничем хорошим не закончится. Для него точно.

В промежутке между болезненной поркой и страстным поцелуем я поймала себя на мысли, что беспокоюсь за отца Магнуса Фалька. Я не хотела становиться причиной его падения. Но если бы он продолжил так вести себя со мной, не знаю, смогла бы я устоять или нет.

Прижатая к моей спине, его грудь вздымалась при каждом вздохе.

Господе боже, он выглядел как мужчина из эротического сна. Прядь каштановых волос, свисающих ему на лоб, взгляд с поволокой, голод, отраженный во взгляде голубых глаз, святость – за пределами этого класса.

Его касание едва ли можно было назвать нежным. Но когда он проводил подушечками пальцев по моим ягодицам и между ними, все во мне пылало так, что я горела в огне.

Он издал гортанный стон, столь сладкий и порочный, что тот отдался у меня между ног.

Он опустился на корточки позади меня.

Боже. Я прижала ладони к двери, готовая держать ее в случае, если кто-нибудь решит войти. Я могла бы ее запереть. Просто опустить руку и повернуть замок. Но это стало бы приглашением к тому, что он решил сделать.

Я не хотела его поощрять. И в то же время я не могла заставить себя протестовать.

Я завела руку за спину и сжала пальцы на его мускулистой руке.

– Во имя Кики де Монпареас, не рви их.

– Кики чего?

– Трусики стоят триста долларов. Мне их купил брат и… Нет, не так. Звучит… – Поморщившись, я помотала головой. – Фу! Их купила девушка моего брата. Наверное, он даже не знает, что они были в сумке. Просто не рви их.

– Не буду.

– Я вижу это по твоим глазам.

– Что именно? – Не сводя взгляд с моего лица, он задрал мне юбку, потянул за заднюю лямку трусиков, поднимая ее верх, и оголил мне зад.

– Это дьявольское выражение твоего лица. – Мое дыхание участилось. – Из-за него твоя колоратка кажется воплощением лжи.

Опустив голову, он впился зубами в мою плоть.

– Черт! – Зажав рот рукой, я постаралась приглушить восклицание.

Он снова меня укусил, поскребывая острыми зубами по синякам на коже. Я привстала на цыпочки, пытаясь высвободиться, но не решилась сказать ему нет или оттолкнуть его. Я не могла. Я не стала бы.

Я прижалась к двери, наслаждаясь тем, как он покусывал, сосал и лизал мои синяки.

Его язык скользил от ягодиц к бедрам, влажный, горячий, кощунственный. Когда он проник под полоску ткани трусиков и провел языком между ягодиц, я сжалась и всхлипнула. Он не стал настаивать.

Вместо этого он провел кончиком носа по моей щелке, обжигая меня горячим дыханием. Черт возьми.

– Что ты делаешь? – дрожа, едва дыша, спросила я.

Он сделал глубокий вдох.

Он меня обнюхивал.

Крепко держа меня руками за бедра, он водил носом между моих ног и обнюхивал каждый сантиметр моих трусиков.

Надо было его остановить. Я должна была сделать хоть что-нибудь, а не стоять вот так, дрожа и бесстыже намокая.

Это было самое сексуальное, что со мной случалось.

Он медленно встал, проведя кончиками пальцев от моих икр до бедер. Когда он прижался ко мне сзади, то снова ущипнул за ягодицы так, словно не мог насытиться.

– Ты садист, – сглотнув, констатировала я.

– Тебе становится легче, когда ты навешиваешь ярлыки?

– Ты можешь получить профессиональную помощь.

– Я ее получал. Потом пришел сюда, стал священником и держал обет девять лет. – Он расправил мои трусики и юбку; его движения были заботливыми и деликатными. – А потом появилась ты.

– Прости, – у меня сжалось сердце. – Отправь меня домой.

– Никогда. – Он прижался ко мне и убрал прядь волос с моего плеча, оголив мне шею. – Если ты уйдешь, я приволоку тебя обратно.

– Что? Это никогда не кончится?

– Только когда я заставлю тебя кончить.

Его дыхание коснулось моей шеи, словно подтверждая его намерения. Он целовал все изгибы моей шеи, мягко и томно, жестко и агрессивно сжимал мою ягодицу. Доводя меня. Сводя меня с ума.

– Магнус…

Он взял меня за горло, достаточно сильно, чтобы мой пульс сбился с ритма, и провел губами по моему уху.

– Будь хорошей девочкой, – темный, властный шепот.

И он меня отпустил, открыл дверь и вернулся к своему столу.

Глава 20

Тинсли

Мои планы на день решились сами собой, когда Дейзи нагнала меня в коридоре.

– Ты идешь со мной на футбольную тренировку. – Она схватила меня за руку и потащила в сторону стоящего на улице пожилого священника.

Я ей позволила, потому что планов получше у меня не было. К тому же я была рада хоть ненадолго выйти за пределы кампуса.

Увидев нас, отец Исаак улыбнулся и помахал рукой.

Я кивнула ему и повернулась к Дейзи.

– Не знала, что они делают достаточно большие шлемы для таких голов, как твоя, – пошутила я, хотя знала, что она будет просто смотреть, а не участвовать.

– Тебе повезло, что ты моя лучшая подруга. – Она перекинула сумку через плечо и поспешила за священником к воротам.

– Ого! – Я шла рядом с ней. – Значит, теперь я заслуживаю твоей дружбы?

– Наверное, – она неопределенно приподняла плечо.

– Ты жалеешь меня из-за того, что сделала Элис?

– Нет. Я жалею тебя потому, что у тебя нет друзей. – Ее тон был таким бесстрастным, что мне хотелось ее ущипнуть.

Но вдруг она рассмеялась, в ее глазах засверкали искорки, и я сама не смогла сдержать смех.

Добравшись до футбольного поля, мы сели на пустые скамейки на трибунах. Не теряя времени, Дейзи достала из сумки ноутбук и фотоаппарат.

– Ежегодник, – уточнила она, заметив мое недоумение.

Я знала, что она состоит в комитете, занимающимся подготовкой ежегодника, и теперь наконец поняла, почему она пошла смотреть тренировку. В нашей академии не было футбольной команды, поэтому команда школы Святого Иоанна де Бребефа представляла обе школы.

Пока Дейзи брала интервью у тренера и игроков, я с удовольствием смотрела, как упражняются мальчики. В команде было полно парней. Симпатичных. Крепких. И многие из них подмигивали мне через поле. Но за последние шесть недель мои предпочтения изменились. Возможно, стоило позвонить маме и сообщить, что она не зря отослала меня в католическую школу для девочек – она и правда излечила меня от тяги к парням. Мне уже не хотелось делать минет мальчикам из «Бургер Кинга». Мне хотелось раздвигать ноги перед мужчиной вдвое старше меня, который кусал меня, порол и носил колоратку.

Нет, такого я бы ей не сказала. Я же не хотела, чтобы на пороге школы появился ее ирландский прихвостень Ронан. Наверняка Магнус выстоял бы в кулачном бою, но тот до кучи носил пистолет. И мне было не все равно.

Хотела бы я вернуться к тем дням, когда я ненавидела этого священника. Мне было бы плевать. Но теперь меня это беспокоило. Что было бы, если бы моя семья узнала? Что он меня трогал, нюхал? От этой мысли меня тошнило.

Прикусив щеку, я позволила боли отвлечь меня от мрачных мыслей.

Вышедшие на поле игроки школы Святого Иоанна махали и красовались, пытаясь привлечь мое внимание. Отец Исаак стоял в сторонке и, продолжая разговор с отцом Кристиано, пристально смотрел на меня и Дейзи.

После тренировки Дейзи подошла к нескольким ключевым игрокам, чтобы взять у них интервью. И вскоре звезда футбола, квотербек команды уже плюхнулся возле меня на скамейку. От него воняло по́том и скошенной травой.

– Привет, Тинсли, – Такер широко улыбнулся, хотя его губы чуть напряглись с уголков. – Ты, как всегда, прекрасна.

– Спасибо. – Я не стала улыбаться в ответ.

Он был воплощением американской мечты – судя по слухам, плейбой, который брал все и всех, кого хотел. Но если он хотел заполучить меня, ему пришлось бы постараться.

Блондин с карими глазами и горой мускулов, сто девяносто сантиметров ростом, он был привлекателен в традиционном смысле этого слова. Еще шесть недель назад я без раздумий отдалась бы ему.

Но теперь я едва сдерживала зевок.

– Ты тусуешься с Оплывшей Дейзи? – Он положил руку мне на плечо.

Я ее сбросила.

– Не называй ее так.

– Почему нет? Это ее имя. В смысле, глянь на ее лицо. – Он картинно вздрогнул. – Ее что, роняли в детстве на голову? Кажется, у нее от этого не все в порядке с интеллектом.

– Какого хрена? – Потрясенная, я отшатнулась от него. – Не знаю, из какой дыры ты вылез, но тебе должно быть стыдно. Фу! Ты мерзок. И теперь ты мне отвратителен.

Я встала, чтобы уйти.

– Погоди, Тинсли. – Он дотронулся до моего запястья, с мольбой глядя на меня. – Прости. Я не знал, что она твоя подруга.

– Да какая разница? – Я плюхнулась на скамью и приблизила к нему лицо. – Она человек, а ты слишком много о себе возомнил. К тому же я предпочитаю отношения с теми, с кем можно вести интеллектуальные беседы, а ты явно для этого не подходишь, так что отвали.

– Боже, – он округлил глаза и облизнулся. – Какая же ты сексуальная, когда злишься.

– С меня хватит. – У меня пелена легла перед глазами.

Когда я снова встала, он уже был готов. Он схватил меня за руку и притянул к скамейке.

– Пусти, – зарычала я.

– Выслушай меня, пожалуйста.

Я бросила взгляд на отца Исаака, который, поправив очки на носу, прищурившись смотрел на меня. Он не видел, что Такер схватил меня за руку.

– У тебя пять секунд, – произнесла я сквозь зубы и выдернула руку.

– Ладно, ты права. Я придурок. Не надо было так о ней говорить. Если бы у меня была возможность узнать ее получше, наверняка я бы понял, что она замечательный человек.

– Докажи.

– Что?

– Праздник зимы через четыре недели. Хочешь, чтобы я с тобой станцевала? Докажи, что ты не такой уж мерзкий.

– Я не…

– Дейзи вынесет вердикт. У тебя четыре недели, чтобы ее переубедить. Если она решит, что ты не законченный куль с дерьмом, то я станцую с тобой на Празднике зимы.

Простонав, он почесал голову.

– И как мне это сделать? Она меня презирает.

И не напрасно.

Она уже взяла интервью и шла к нам.

– Что мне ей сказать? – он округлил глаза.

– Уверена, ты что-нибудь придумаешь, – я понизила голос. – Веди себя как следует, Такер. И будь искренним.

Поднявшись по ступеням, Дейзи согнулась над своей сумкой, игнорируя нас обоих.

– Привет, Дейзи, – он поскреб ботинком по бетону. – У тебя сегодня красивая прическа, особенно хороши локоны вокруг твоего… э… твоей шеи.

Ее брови поползли вверх, а рука взметнулась к каштановым кудрям; она притянула пряди вперед, к подбородку. Однажды я заметила, что под ними, когда ветер разметал ей волосы. У нее не было ушей. Точнее, они были такие же недоразвитые, как ее подбородок, и были похожи на две дырочки. Я могла себе представить, насколько она их стеснялась, хотя сама никогда бы в этом не призналась.

Она посмотрела на меня, но я лишь подняла бровь и пожала плечами.

Она прищурилась. Подняла сумку и поспешила прочь.

– Соси, Такер.

Он обиженно фыркнул, и я едва сдержала улыбку. Он ничего ей не ответил.

Хорошее начало. Возможно, его еще можно было перевоспитать.

– У тебя четыре недели. – Я потрепала его по голове и оставила сидеть на скамейке с отвисшей челюстью.

Глава 21

Тинсли

Я стучала золотыми высокими каблуками по полу. Во мне пробуждалась неуемная энергия, а пульс бился в такт доносящейся из спортивного зала музыке.

Я еще не заходила внутрь. Хотя, судя по гулу голосов и танцам, Праздник зимы был в самом разгаре.

– Пялишься на меня? – Дейзи шла чуть впереди, одетая в расшитое блестками розовое платье, невероятно льстящее ее фигуре.

– Размечталась. – Я остановилась в едва освещенном дверном проеме, таращась на ее зад. И на ее туфли.

Она была на таких высоких каблуках, что, мне казалось, свернет себе шею. Но она как-то справилась и даже начала двигаться в ритме музыки.

Отец Кристиано вышел из боковой двери и направился ко мне.

– Я догоню. – Я погладила прядь волос Дейзи.

– Как скажешь. – Проведя рукой по плечу, она вышла в зал.

Из двойных дверей вырывались снопы света, внутри кружились сверкающие платья и черные смокинги. И где-то среди толпы модно одетых студентов меня ждал Магнус.

С тех пор как он поцеловал меня в ту грозовую холодную ночь, прошло четыре недели. И с тех пор мы больше не целовались. Он хотел. И я видела, что он каждый день борется с этим желанием.

Мы оба боролись с непреодолимым притяжением. Это выматывало.

– Тинсли, ты обворожительна. – Отец Кристиано улыбнулся так, словно его душа была полна солнечного света.

И я чувствовала себя обворожительно. Тонкая золотистая оторочка на органзе подола, что доходил мне до колен. А-образный силуэт платья, глубокий вырез, едва прикрытый прозрачной вышивкой, сатиновый бант на талии – платье было и королевским, и сексуальным одновременно. Я была обязана Китону и Айрис по гроб жизни.

– Спасибо, отец, – я усмехнулась. – Вы тоже ничего.

– Да брось! – отмахнулся он.

Он был одет, как всегда, в черную рубашку, черные брюки, белую колоратку – и так же заразительно усмехался.

В последний месяц я проводила большую часть свободного времени с Такером и Дейзи, мы болтались без цели после церкви, ходили смотреть футбольные тренировки, помогали украшать зал к Празднику зимы. Поэтому я чаще видела отца Кристиано.

– Не хочу отвлекать вас от вечеринки, – он кивнул в сторону зала. – Просто… Мне так и не выдалась возможность поговорить с вами наедине. Так что если бы вы могли уделить мне несколько минут…

Я всегда была с Дейзи, Такером или Магнусом. Никогда в одиночестве. И теперь не хотела упустить возможность поболтать с лучшим другом Магнуса. Кристиано был в курсе много чего. И я тоже. Так что разговор назрел давно.

– Конечно. – Я указала в ту сторону коридора, где был запасной выход. – Наверное, там не так шумно.

Мы пошли туда.

– Как прошел День благодарения? – спросил он участливо.

– Хорошо. Я не поехала домой, потому что плохо себя вела.

– Я слышал, что у вас… довольно богатый словарный запас.

– Вряд ли он отзывается об этом именно так.

– Нет, – он рассмеялся и помотал головой.

– Но несмотря на это, я была не одна. Ко мне приехали брат и сестра, Вивиан и Перри, чем меня немало удивили.

Вивиан была моей старшей сестрой. Незамужняя, одинокая, она была настолько уверена в себе и красива, что мужчины теряли от нее голову и рассудок.

Перри был средним братом. Тоже одиноким. Может быть, поэтому они приехали меня навестить. У них не было партнеров, с кем можно провести праздник, а домой после смерти папы им приезжать не хотелось.

После его кончины мама вложила все силы в укрепление активов нашей семьи. А ей стоило бы сфокусироваться на том, чтобы нас сплотить.

Я была рада видеть Вив и Перри. Они взяли меня в небольшую поездку на одну ночь в другой город. Мы провели вместе тихий уик-энд, и, что лучше всего, я смогла немного отдохнуть от темного, неотступного присутствия, которое все время ощущала в «Сионе».

– Приятно слышать. – Когда мы дошли до тихого уголка коридора, Кристиано остановился. – Как продвигаются дела с отцом Магнусом?

– Могу я сразу перейти к делу?

– Он говорил, что вы прямолинейны, – он усмехнулся.

– До крайней степени. – Я слегка наклонила голову. – Он исповедуется вам? Каждый день?

– Да.

– И вы хотите знать, все ли он вам рассказывает? Или есть нечто, о чем он умалчивает? Вы для этого меня позвали?

– Нет, Тинсли. Я доверяю ему, возможно, больше, чем он доверяет себе сам. Я выслушиваю его исповедь и знаю, что он борется сам с собой. Он постоянно на поле битвы. Но он сильнее своих демонов.

Меня охватило чувство вины.

– Я не облегчаю для него задачу.

– Это не…

– В начале года я шла по прямому пути в ад и готова была утянуть его за собой. Не знаю, что я делаю, но я могу пообещать одно: я позабочусь о нем. Я не причиню ему боль. И не дам этого сделать своей семье.

– А если он причинит боль вам? Или разозлит вас? Или если вы решите, что хотите того, чего он не может дать? Вы пойдете жаловаться своей семье?

– Нет. Никогда. Слушайте, я знаю, что вы его лучший друг, и вы говорите со мной с позиции заботы о нем. Но я не несу для него угрозы.

Магнус говорил мне, что постоянно исповедуется Кристиано. И мне хотелось узнать, все ли он ему говорит.

– Месяц назад он меня поцеловал. И я ему ответила. – Я искала признаки удивления в лице филлипинского священника, но их не было. – И с тех пор он четыре раза лазил мне под юбку и трогал мое белье, а я не противилась. Я хотела большего.

После того, как он прижал меня к двери и водил носом между ног, он делал так еще три раза. Но он никогда не касался пальцами интимных мест. Никогда не оголялся. Не трогал мои грудь и киску – ни под бельем, ни сквозь него. К моему вящему сожалению.

Он боролся с тем, что между нами происходило, и побеждал. А я вносила свою лепту тем, что не поощряла его.

Я ненавидела сопротивляться чувствам. И становилась беспокойной и слегка чокнутой. Неудовлетворенное сексуальное влечение между нами было таким напряженным и непреодолимым, что оно выводило меня из себя. Но, как и сказала ему однажды, я не хотела, чтобы, когда наши отношения закончатся, он начал в чем-то меня обвинять.

– Вы его ученица, – тихо произнес Кристиано.

– А он священник. Поэтому наше влечение так и не зашло дальше поцелуя. Но если однажды зайдет, запомните… – Я пригладила подол и расправила плечи. – Я совершеннолетняя. Все, что между нами происходит, это наше дело. Я знаю, что он не джентльмен, и мне это в нем нравится. Но он не причинит мне боль. По крайней мере без моего разрешения. И я скажу вам слово, которое должно вас успокоить – обоюдное согласие. Это все, что у нас будет.

– Вы… – он поднес кулак к губам и прочистил горло. – Вы умная и развитая молодая девушка.

– Я учусь быть такой – и, верьте или нет, он мне в этом помогает.

– Он хороший учитель, – Кристиано задумчиво улыбнулся. – Думаю, вы тоже его чему-то учите.

– Вы немного успокоились по поводу наших отношений?

– Теперь я чувствую себя соучастником чего-то, что еще не случилось.

Пока.

Это слово повисло в воздухе. Он не верил, что мы ограничимся поцелуем. Возможно, он был прав. Но не ему было об этом волноваться.

Последние три месяца я провела, колеблясь между ненавистью к священнику и вожделением к мужчине, и несмотря на это мое сексуальное влечение не утихло. С каждым днем оно нарастало, усиливалось, сгущалось. И в то же время я ценила каждый проведенный вместе миг.

– Не буду вас отвлекать, – Кристиано махнул в сторону зала. – Если вам нужно будет поговорить, я рядом.

– Спасибо.

– Идите, – он снова светло́ мне улыбнулся. – Хорошего вечера.

В надежде провести его именно так, я расправила плечи и поспешила в зал.

Праздник зимы был самым долгожданным событием в школе. Все ученики академии «Сион» и школы Святого Иоанна жили ради этого дня. Баскетбольные площадки переделывали в танцпол. По периметру дальней стены расставляли столы с закусками и пуншем. Диджей ставил сеты, которые транслировались через динамики, а с потолка свисали бумажные декорации, большинство из которых придумала я.

В Бишоп Лэндинг я принимала участие во всех балах и официальных мероприятиях, которые проходили каждые вторые выходные. Я их ненавидела. Ненавидела претенциозные канапе, фальшивые улыбки и то, как моя мать шла со мной под руку, следя за каждым моим шагом, лишь бы я ее не опозорила.

Меня заставляли ходить на мероприятия так же, как заставили приехать в академию. Это все делалось ради того, чтобы мама могла контролировать мою жизнь так, будто я ее пешка.

Но эта вечеринка была иной. Мамы тут не было, зато был некто, кого я отчаянно хотела увидеть.

Вся в волнении, я шагнула в открытые двери – и мой взгляд тут же сосредоточился на нем. Сквозь мерцающие огни, сквозь толпу танцующих я увидела его, стоящего, словно дозорный, в дальнем углу зала.

Во всем черном, с квадратом колоратки на воротничке рубашки, он смотрел на меня так пристально, словно отмечал все детали. Его взгляд не упустил ни миллиметра моего тела, опускаясь и поднимаясь от лица к носкам туфель и обратно.

Меня окутала музыка. Ученики замерли и повернулись ко мне. Но я видела лишь его.

Дыхание участилось, а жар и голод сплелись воедино. Мне хотелось бежать к нему. Я желала снова ощутить его губы, его язык, услышать его стон, извиваться в его умелых руках. Я хотела раздеть его и трахнуть что есть мочи. И видя, как пылает его взгляд, я знала, что он думает обо мне то же самое.

– Боже правый, вы оба выдаете себя с головой, – прошептал Кристиано и провел пальцами по моей спине. – Отведи от него взгляд и иди ищи Дейзи.

Моргнув, я вышла из оцепенения. И тут я заметила, что все вокруг смотрят на меня. И на него тоже.

Вот черт.

Глава 22

Тинсли

Где Дейзи?

Я шла, крутила головой по сторонам, глядя на всех, кроме того единственного человека, который занимал мои мысли.

Взгляд Магнуса прожигал мне кожу, и я, избегая смотреть в его сторону, сосредоточилась на поисках подруги.

Она стояла в одиночестве на краю танцпола. Никто не разговаривал с ней и не замечал ее присутствия. Ученики обходили ее стороной, словно она была прокаженной.

Я знала, что старшеклассники могут быть злыми, но за последние три месяца поняла, что девочки из «Сиона» хуже всех. Особенно Невада Хильдебрандт.

Я держалась подальше от этой стервы. После того как она обвинила меня в том, что я крыса, она со мной больше не общалась. Скатертью дорожка, но я ничего не забыла.

В динамиках заиграла знакомая музыка. И, заметив Дейзи, я протанцевала в ее сторону.

– Почему ты не танцуешь? Покажи им, как это делается. – Я повиляла бедрами и протанцевала вокруг ее неподвижной фигуры.

– Они не готовы увидеть меня во всей красе.

– И никогда не будут. Просто выйди и порви танцпол.

Я целый час накручивала ей локоны, но они уже начали опадать. Я потянулась к ней, распушила прическу и уложила милые завитки вокруг ее лица.

– Брось, – она отмахнулась от моей руки.

Но от меня не ускользнула ее мимолетная улыбка. На самом деле ей нравилось, когда я суечусь вокруг нее.

– Когда ты наконец спросишь, что у меня с лицом? – она скрестила руки на груди.

Только не это.

– Никогда, – вздохнула я.

– Почему нет?

– Потому что с ним ничего не происходит. Вот в чем проблема. – Я схватила ее за руки и расплела их, опустив по бокам. – Вот видишь? Никаких защитных жестов. Будь более приветливой. – Я отступила назад, наслаждаясь ее великолепным видом. – Боже, ты горячая штучка. Хотелось бы мне быть лесбиянкой, чтобы с тобой замутить.

– Назойливая муха, – она сглотнула и отвернулась. Но она не смогла скрыть радость в голосе. – Уйди.

– Нет уж. Ты от меня не отделаешься, – я ткнула ее пальцем в ребра. – Мы лучшие подруги, помнишь?

Она мне улыбнулась.

Но, посмотрев мне за спину, сжала губы.

– Идет.

Повернувшись, я увидела Такера Кенсингтона, который приближался к нам. Он неотрывно смотрел на меня, бесстыже оглядывая мои каблуки и платье.

За последние несколько недель я немного изменила мнение о нем. Сначала мне казалось, что он эгоистичный незрелый засранец с трастовым фондом, но он показал и свои сильные стороны, такие как талант к футболу и умение справляться с нападками Дейзи.

Он приложил много усилий, чтобы поладить с моей колючей подругой, но самое лучшее было то, что его намерения были искренни. Казалось, он наслаждался, делая ей комплименты.

Я все еще не понимала, почему его так тянуло ко мне. Я не очень хорошо с ним обращалась и никогда не давала ему разрешения поцеловать меня или коснуться с сексуальным подтекстом. Если я правильно его понимала, то он хотел выйти из френд-зоны, но делал это не слишком настойчиво. Что было странно, учитывая, с какой легкостью он флиртовал с другими девочками в «Сионе».

Он был самым привлекательным, самым востребованным парнем в школе Святого Иоанна. И самым состоятельным. Его семья была богаче самого Господа Бога.

Он подошел ко мне в сшитом на заказ смокинге и с улыбкой, от которой намокали трусики. Все девочки пялились на него и бросали взгляды на меня. Дейзи была права. Такер пригласил меня на танец, и девчонки меня возненавидели.

А мне было плевать.

– Черт, – он тихо присвистнул и оглядел меня с ног до головы. – Ты меня убиваешь, Тинсли. Аж дух захватывает.

– Спасибо. – Я слегка наклонила голову.

Без всяких подсказок с моей стороны он повернулся к Дейзи и приложил ладонь к сердцу.

– Две красавицы в одном месте. Я просто счастливчик.

Я ожидала, что он вытащит меня на танцпол и сделает то, ради чего он так много работал последние несколько недель. Но он снова меня удивил.

– Могу я пригласить вас на танец, прекрасная леди? – Он протянул Дейзи руку, и у меня на сердце стало тепло.

– Сказать ему? – она посмотрела на меня.

– Сама решай.

– Такер. – Она бросила взгляд на его протянутую руку. – Я знаю про ультиматум Тинсли. Она рассказала мне еще в первый день на футбольном поле. Тебе больше не надо любезничать со мной.

Я сразу ей призналась, потому что не хотела, чтобы правда вышла наружу и причинила ей боль. Мне нужно было, чтобы она одобрила мое желание научить Такера быть достойным человеком.

– Так, ладно… – Он зло посмотрел на меня и снова повернулся к ней. – Если ты не против, я все еще хочу пригласить тебя на танец.

Он стоял, вытянув руку, и мне было приятно видеть счастливое удивление на ее лице.

Такер был придурком, но когда ему удалось прорваться за выстроенные Дейзи защитные стены, он увидел то же, что и я. Она была умна, забавна, и рядом с ней было весело.

Он кружил ее на танцполе и пару раз бросил на меня угрюмый взгляд. Да уж, он явно был не в восторге от моего поведения. Я заставила его четыре недели обхаживать девушку, которую невозможно было ничем пронять, потому что она все знала.

Ради одного танца со мной он проделал большую работу. Но это был больше, чем танец. Он словно заявлял на меня свои права. Я чувствовала это всякий раз, когда другие парни из его школы были рядом.

Никто из них со мной не связывался. Не приглашал на свидание. Я стояла там, смотрела на парней в смокингах, которые танцевали с девчонками в блестящих платьях, и никто из них так и не пригласил меня на танец. Никто из них на меня не смотрел.

Это была работа Такера. Я была в этом уверена. Не согласуясь со мной, он снял меня с дистанции, заявив, что я принадлежу ему.

Но он сам сел в лужу. Мое сердце было уже занято.

Мои мысли, мое дыхание, каждый удар моего чертового сердца принадлежали другому. И все это ожило, как только я безошибочно узнала жар его тела, что почувствовала спиной.

– Вы восхитительны, мисс Константин. – Его мурлыканье ласкало мне слух, заставляло содрогаться. Через секунду он уже стоял подле меня, застывший, словно истукан, глаза его были обращены на танцпол.

– Убийственно прекрасны, – произнес он одними губами.

Меня охватило чувство привязанности, смешанное с собственничеством. Он посмотрел на меня, лаская меня голодным взглядом, проникая мне под кожу все глубже и глубже, выжимая из меня остатки воздуха.

Меня охватил жар, распространяясь между моих ног. Зачарованная, я смотрела, как его взгляд скользит по моим соскам, спрятанным под тонким слоем органзы, путешествует ниже, исследую линии моего тела, пожирая глазами каждый открытый участок кожи.

Он грациозно взял меня за руку и, нагнувшись, прикоснулся горячими губами к моим пальцам. Когда я ощутила его губы, мое сердце взмыло к декорированному потолку. Его порочный взгляд похитил мою душу.

Тот человек, которым он претворялся последние девять лет, был лишь маской.

Он был опасен. Грех пропитал каждую его кость, каждый мускул. Он был демоном в маске бога, с воротничком священника и поясом Адониса.

– Могу я вас прервать? – Такер, протягивая ко мне руку, все еще лежащую в ладони священника, стоял позади Магнуса.

Магнус медленно отпустил мои пальцы и выпрямился.

На танцполе Дейзи кружилась в объятиях парня из Святого Иоанна – Кевина, гитариста церковной музыкальной группы, – и на ее лице сияла довольная ухмылка. Повезло ей.

Улыбнувшись, я повернулась к Такеру.

– Да, я с тобой потанцую.

В конце концов, он это заслужил.

Магнус явно был недоволен.

– Держи свои руки над талией, Кенсингтон.

– Я знаю правила. – Такер увел меня подальше от пялящегося на нас Магнуса.

Его руки скользнули по моей спине. Я ощутила жар его тела, и мне стало некомфортно.

Я отрешилась от этого чувства и притворилась, будто не чувствую взгляд Магнуса.

– Надеюсь, ты все равно будешь любезен с Дейзи.

– С ней все в порядке. – Такер притянул меня ближе и прижал губы к моему виску. – Я предпочитаю тебя.

– Почему? – Мои руки безвольно лежали на его мускулистых плечах, запах его одеколона неприятно щекотал мне ноздри. – Почему ты сказал парням из своей школы держаться от меня подальше?

– Потому что ты моя, Тинсли.

– Что? – я отпрянула от него.

Он был сильнее – и еще крепче прижал меня к себе.

– Тебе нужно меня выслушать.

И тут я заметила, что Невада прижалась бочком к Магнусу и, касаясь грудью его руки, что-то нашептывает ему на ухо. У меня кровь в ушах зашумела.

– Я много думал об этом, был растерян и не знал что делать. – Такер вел меня во время нашего медленного танца, прижимая меня к себе. – Поначалу я был не в восторге от обстоятельств. Мы с Элис встречались. В смысле, она и я… Наши отношения были тайными, потому что мои родители не одобряли ее семью. Но она правда мне нравилась. Я даже, наверное, ее любил.

– Почему ты мне все это говоришь? Какие обстоятельства?

– Ты знаешь, почему твоя мать засунула тебя в академию? Почему она выбрала для тебя школу-интернат?

У меня свело живот, ноги едва двигались, и от догадки у меня по спине пробежал холодок.

– Она хотела нас свести. – Он настойчиво поволок меня за талию. – Не останавливайся. Я заслужил свой танец.

Он был Кенсингтоном. Ну естественно, мама нацелилась на него.

Все стало таким реальным и происходило так быстро. У меня свело живот и подкатила дурнота.

– Тебя заставили завести со мной отношения? – задала я глупый вопрос.

– Да. Поначалу я был в ярости. Как я сказал, нам с Элис пришлось закончить наши отношения.

– Когда? Как давно ты знаешь?

– Мне сказали вечером накануне первого учебного дня.

– Накануне моего приезда? Потом Элис подложила мне мертвых опоссумов в постель. Ты знал?

– Ага. – Он поднял плечо, и на его лице не было ни тени сострадания. – Ее сердце было разбито.

– Твое таким не кажется. Наши родители хотя бы знают друг друга?

– Наши матери обедают вместе уже несколько лет. Они обсуждали соглашение, Тинсли. Слияние Кенсингтон-Константин.

– Нет. – Я оттолкнула его, но он только прижал меня еще крепче. – Я не выйду за тебя замуж.

– У нас нет выбора. Они уже объединили наши трастовые фонды. Если мы не поженимся, то не получим ни цента.

В тот момент я даже не была шокирована. Ведь всю свою жизнь я знала, что этот момент настанет. Я специально ругалась матом, была неуважительна и делала минет кому ни попадя, чтобы избежать такой судьбы.

Если бы я порвала связи со своей семьей, отказалась бы от наследства, с чем остался бы Такер? Да и не все ли равно?

– Мне жаль. – Что я еще могла сказать?

– А мне нет. Ты красивая. Самая красивая из всех девчонок, которых я встречал. Немного напористая и независимая, но после свадьбы я это исправлю.

– Что, прости? – Мои щеки налились румянцем.

– О боже! – закричал кто-то за моей спиной.

– Фу!

– Она повсюду!

Возгласы и испуганные голоса раздавались со всех сторон. Такер отпустил меня так, словно я жгла ему руки. Он отшатнулся, глаза его широко раскрылись, и он уставился на мои ноги.

И вот я это ощутила. Горячие мокрые капли стекали по моим лодыжкам. Лились мне на туфли, стекали по каблукам.

Суета вокруг меня усилилась, и у меня в ушах зазвенело. Я опустила глаза вниз.

Кровь.

Она текла по ногам. Пачкала золотую органзу. Лилась по туфлям на пол под моими ногами.

О боже, ее было много.

Обильные менструации.

Жуткое чувство.

Я не могла пошевелиться.

Я хотела, чтобы земля подо мной разверзлась и поглотила меня целиком.

Глава 23

Тинсли

Меня обуял и сковал ужас. Я не могла дышать, не могла действовать. Пульс отдавался в ушах, словно приглушенные хлопки выстрелов.

Я подняла глаза на Такера – он таращился на меня.

Его друзья поддерживали его под руки, видимо, чтобы он не осел на пол, и тыкали в меня пальцами и смеялись, отпуская шуточки про критические дня. Такер не смеялся. И не затыкал их. Он просто смотрел на меня широко открытыми от ужаса и стыда глазами.

Я его унизила. Я не соответствовала его статусу. И скорее всего, он уже жалел о союзе семей Кенсингтон-Константин.

Ну его к черту.

Сжав зубы, он развернулся и, отмахнувшись от своих друзей, вылетел прочь из зала.

Он просто ушел!

– Пошли, Тинс. – Дейзи взяла меня за руку.

Застывшая от ужаса, я не двигалась с места. Если бы я пошевелилась, то оставила бы за собой чудовищную дорожку крови, которая превратила бы зал в сцену с места преступления.

– Какая жесть, сестра Китона. – Невада выпятила бедро.

– Жесть? – взвилась Дейзи. – У тебя что, месячных нет? Ты это сейчас хочешь всем сказать?

– Никто так не истекает кровью, – она поморщилась. – Только если при смерти.

Дейзи вся сжалась, словно собиралась наброситься на нее. Я стиснула пальцы, молча прося подругу не бросать меня.

Месячные пришли на неделю раньше, наверное, из-за стресса. Но они у меня всегда были обильными. В некоторые месяцы мне приходилось каждый час менять тампон. Так что лужа у моих ног была вполне нормальным явлением. Ненормально было то, что я налила ее во время танца.

Что бы сделала мама в такой ситуации?

Ничего. У нее были подчиненные. Личный ассистент, который дал бы ей тампон. Уборщица, которая отскребла бы пол. PR-менеджер, который сгладил бы конфуз, и преданный прихвостень, который убил бы всякого, кто над ней бы посмеялся.

А у меня была Дейзи, которая отлично проводила время, танцуя с парнем, пока я не испортила ей вечер.

И еще у меня был Магнус.

Словно услышав мои мысли, он прорывался сквозь толпу, расталкивая многочисленных зевак плечами. В руках он держал стопку праздничных салфеток и, грубо расталкивая учеников, не сводил с меня глаз.

Когда-то я думала, что самый большой позор испытала, когда описалась перед ним.

– Мне хочется умереть, – прошептала я, когда он приблизился ко мне.

– Не хочется. Тебе надо жить, чтобы каждый день доводить меня до белого каления.

Он опустился на корточки и положил салфетки на красную лужу. Мне хотелось протянуть руку и провести пальцами по его взъерошенным каштановым волосам. Мне было интересно, какие они на ощупь? Густые и мягкие, как я себе и представляла?

Я была счастлива, что он здесь.

– Осторожно, отец, – начал один из учеников школы Святого Иоанна, полузащитник, стоящий в толпе. – Если она чихнет, вас забрызгает.

Мускулы на руках под черной рубашкой Магнуса опасно напряглись. Он медленно встал, и каждый сантиметр его тела напоминал, что этого мужчину лучше не злить.

Полузащитнику не повезло.

Магнус бросился во внезапно притихшую толпу и схватил парня за горло. С силой, что была гораздо сильнее обычного предупреждения. Парень не мог дышать, он махал руками в воздухе и двигал челюстью, словно умирающая рыба.

– Выметайся вон! – Магнус отшвырнул его.

Парень упал на задницу и попятился по полу. Потом вскочил на ноги и выбежал за дверь.

Мне тоже надо было идти, но, бросив взгляд на пол, я поняла, что с меня еще капает. Я чувствовала, что в трусиках собирается влага. Одно движение, и все это выльется мне на ноги.

– Мне нужны еще салфетки, – прошептала я Дейзи.

Она метнулась прочь.

Магнус вернулся ко мне – его глаза сверкали, и у меня участился пульс.

Один из парней поморщился, когда Магнус проходил мимо него.

Он резко остановился. В зале все замерло, когда Магнус встал лицом к лицу с парнем.

– Ты что, с пренебрежением на меня посмотрел? – взорвался он. – Или ты просто идиот? – Его голос звучал, словно раскаты грома, сотрясающие зал.

– Н-н-нет, отец. Простите.

– Хватит пялиться! – Закричав на всех сразу, он махнул рукой в воздухе. – Разойдитесь! Быстро!

Толпа из нарядной тафты и черных смокингов рассредоточилась. Музыка все еще играла, и многие отошли к дальнему концу танцпола. Остальные потянулись к столам с закусками.

– Не отправляйте их обратно, – попросила я, когда он снова подошел ко мне. – Я уже испортила им часть праздника.

– Ничего ты не испортила. – Он наклонился и шепнул мне на ухо: – Ты такая невозможно сексуальная, что я едва сдерживаюсь, чтобы не растерзать тебя на глазах у всех. – Он сделал шаг назад. – Иди в туалет. Я догоню.

– Нет. Я…

Теку.

Лицо горело, а плечи так напряглись, что почти прижались к ушам. Я чувствовала себя так, словно стояла на сцене в свете софитов.

Дейзи принесла еще салфеток. Он взял их у нее и ахнул кому-то стоящему у входа в зал. Повернувшись, я увидела отца Кристиано – он тянулся к выключателям.

Через секунду свет стал приглушенным, и пол почти невозможно было рассмотреть.

– Иди. – Магнус подтолкнул меня к Дейзи и снова нагнулся, вытирая кровь.

Она схватила меня за руку и потянула за собой. Отлично – было темно. Слишком темно, чтобы разглядеть оставленную мной дорожку из крови. Но я чувствовала, как по ногам стекают струи.

Я обернулась на Магнуса. Каждые пару шагов он нагибался и тщательно вытирал салфеткой пол. Я была напугана до ужаса, но все могло быть и хуже. Если бы мне, например, пришлось уматывать из зала в одиночестве, оставляя за собой следы, на которые все бы еще долго таращились.

– Спасибо, – я стиснула руку Дейзи. – За то, что придала мне смелости уйти отсюда.

– Тебе спасибо, – она стиснула мои пальцы в ответ. – За то, что придала мне смелости сюда прийти.

Мы вышли из зала и остановились в темном коридоре. Обернувшись, я смотрела, как Магнус выбрасывает использованные салфетки и снова включает свет.

Пол был чистым. Насколько я могла разглядеть, на нем не было ни капли.

Справа по коридору десять девочек стояли в очереди в единственную дамскую комнату. Прямо – толпа учеников собралась у ведущей на улицу двери. А слева была дверь, возле которой мы говорили с отцом Кристиано. Там никого не было. И я поспешила туда.

– Тинсли, – прошептала Дейзи. – Ты куда? Туалет в другой стороне.

До кампуса придется долго идти по морозу. Перед обратной дорогой мне нужно было почистить одежду и найти кого-то из учителей, кто проводил бы меня в кампус, но я не хотела показываться никому на глаза. Я просто не могла.

Скользнув за угол, я прижалась спиной к стене в пустом коридоре и, испытывая отвращение к самой себе, униженная, готова была заплакать. Носовые пазухи горели, слезы жгли глаза. Я закрыла лицо ладонями.

Шок, который заставлял меня собраться, пошел на убыль. Руки и ноги задрожали, а в горле встрял ком. Я не могла бороться с нахлынувшими слезами, лишь пыталась не шуметь.

Я так старалась вести себя тихо, что не заметила, как он подошел, пока он не коснулся пальцами моего лица. Опустив руки, я посмотрела в его голубые глаза, и мое сердце сжалось.

– Мне все равно, кто и что обо мне думает. – Я скрестила ноги, пытаясь не вылить холодную, хлюпающую жижу, скопившуюся в трусиках. – Но это ужасно. Я не могу ничего с собой поделать. Это больно и жутко, еще и столько свидетелей!

– Вы выдержали испытание с достоинством, ваше величество. – Он провел пальцами по моему подбородку, нежно разглядывая мои губы. – Я ничего прекраснее в жизни не видел.

– Магнус. – Внутри меня все сжалось.

– Тинсли. – Его губы скользнули по изгибу моей шеи, а потом изогнулись в полуулыбке, которая ознаменовала начало путешествия. Возможно, самого главного путешествия из всех, что у меня будут.

За углом раздались шаги. Он отпрянул, как раз вовремя – Дейзи вынырнула из-за угла с нашими пальто в руках.

– Отец Магнус. – Она накинула пальто мне на плечи. – Проводите нас до церкви? Тинсли воспользуется там туалетом и…

– Ты никуда не идешь. – Я указала в сторону зала. – Танцы только что начались. Кевин ждет тебя. Иди к нему.

– Нет, я останусь…

– Ты прекрасна, Дейзи. Пожалуйста, не дай мне испортить тебе вечер. Если останешься со мной, мне будет только хуже.

– Если я тебя брошу, то буду чувствовать себя ужасно.

Она хотела остаться на вечеринке. Ее выдавал голос, и вся ее фигура.

– Мне нужно, чтобы ты вернулась туда и защитила мое имя. – Выдержав ее упрямый взгляд, я просунула руки в рукава пальто. – Заступись за меня, когда меня начнут обзывать Тампон-Тинсли, или что они там еще придумают. Отец Магнус отведет меня обратно в кампус.

Распрямив плечи, она сделала шаг вперед и вложила тампон мне в руку. Наверняка она одолжила его у кого-то из девчонок. Благослови ее Бог.

– Когда я родилась, – начала она, держа меня за руки, – мои родители взглянули на меня и увидели то, чего никогда не хотели видеть снова. Через час они ушли и больше не возвращались. Никто меня так и не удочерил, и меня отдали в монастырский приют. Когда мне было четырнадцать, отец Магнус привез меня сюда и дал мне лучшее образование в стране бесплатно. – Она с благодарностью улыбнулась ему и снова повернулась ко мне. – Когда я встретила тебя, ты с первого взгляда увидела меня настоящую. И благодаря этому, Тинсли Константин, ты показала мне, какая я храбрая. – Она моргнула, и по ее щеке скатилась слеза, заставляя и меня заплакать. – Я просто хотела, чтобы ты это знала.

Отступив, она вытерла слезы. Уголки ее губ приподнялись, и, развернувшись, она исчезла за углом.

Дрожа, я сделала глубокий вдох.

– Это тяжело.

– И все это правда. – Он взял меня за руку и повел к запасному выходу.

Ледяная тьма кусала меня за голые ноги. Я с ужасом думала о пятиминутной дороге до церкви. А до кампуса было и того дальше.

Плотнее завернувшись в пальто, я смотрела на свои промокшие туфли. Походка Магнуса была такой уверенной, сильной и агрессивной. Смесь сексуальной разнузданности и поступи хищника.

– Значит, ты взял Дейзи в школу бесплатно. – Мои зубы клацали. – Как это случилось?

– Я прочитал ее историю в «Католик Таймс». И она меня не оставила равнодушным.

– Она же не первая, я права? Наверняка есть и другие, кто учится здесь бесплатно. Другие студенты, которым ты помогаешь.

– А это имеет какое-то значение?

– Да, имеет. – Я подняла глаза к холодному ночному небу. – Ты хочешь выглядеть жутким, ворчливым тираном. Но в тебе есть тепло и мягкость. Не много. Но достаточно, чтобы… меня тронуть. Осторожнее с этим, Магнус. Ты можешь ненароком похитить мое сердце.

Он ничего не ответил, явно сосредоточившись на том, чтобы доставить нас в пункт назначения как можно скорее.

Когда окна зала, где проходила вечеринка, остались далеко позади, он взял меня за руку. Он с трудом сгибал пальцы, и тут я обратила внимание на его рубашку и приподнятые плечи. Он замерз.

– Где твое пальто?

– Нам недалеко.

И тут я поняла, что он ведет меня в противоположном от церкви и кампуса направлении. Оглядевшись, я увидела лишь тихую улочку, небольшое одноэтажное здание и его припаркованную машину.

Он стиснул пальцы и повел меня к крыльцу.

– Магнус. – Мое сердце заколотилось от волнения и беспокойства. – Мне сюда нельзя.

Ничего не ответив, он открыл дверь и втащил меня внутрь.

Глава 24

Тинсли

– Прими душ. – Магнус запер входную дверь и кивнул на дверь слева по коридору.

«Не паникуй!»

Это же просто душ. Безобидный. Невинный. Моей промерзшей, с корками запекшейся крови коже идея понравилась.

Ему не пришлось меня уговаривать.

Скинув пальто, я положила его на небольшой диванчик. Когда я пошла в сторону ванной, он зашел в кухню и достал из шкафчика бутылку виски.

Его дом был таким, каким я его себе и представляла. Чистый, простой, здесь было ровно столько, сколько нужно – диван, стол, ванна и спальня. И почему-то в этом интерьере я чувствовала себя комфортно.

– А как полы? – Я посмотрела вниз в поисках пятен крови.

– Я отдал тебе приказ, Тинсли.

Принять душ.

Его властный тон меня успокоил, я немного расслабилась. Все, что мне нужно было сделать, это принять душ. А об остальном он позаботится сам.

Мне это было нужно.

Он нужен был мне сильнее, чем я готова была признаться даже себе самой.

Чем ближе я подходила к ванной, цокая каблуками по полу, тем сильнее ощущался его особенный запах, наполняя меня теплом и надеждой.

В его присутствии невозможно было не мечтать.

Зайдя в небольшую ванную, я положила тампон на туалетный столик и закрыла за собой дверь. Разделась. Повесила платье на крючок на стене. Кружевные трусики проще было выкинуть, но эти были мои любимые и самые дорогие. Я решила попробовать их отстирать.

Но сначала душ.

Сложив трусики в небольшой треугольник, я положила их в раковину. Чтобы уложить длинные, густые волосы в замысловатую прическу мне понадобилось два часа. Так что я решила их не распускать. Одернув шторку, я залезла в душ.

Я стояла там минут двадцать. Или дольше. Пока струи из красных становились прозрачными, я, как одержимая, нюхала его мыло и шампунь, наслаждаясь яблочным ароматом. Потом я скребла тело мочалкой, оттирая кровь, и особенно уделила внимание местам между ног.

Поток воды прочистил мне голову, а его аромат утешил мою душу.

«Наверное, я в него влюбилась».

Это была влюбленность? Или нечто иное?

«Нечто большее».

Это было сильнее физического притяжения. Он обнимал меня в ночь, когда, как мне казалось, погибли Джейден и Уиллоу. Он был рядом весь сегодняшний вечер, во время моего жуткого позора на танцполе. Он был рядом, когда я описалась. И не испытал отвращения. Он не добивал меня, когда мои дела были плохи. Наоборот, давал мне силы, не осуждая.

Меня еще никогда ни к кому так не тянуло. Даже когда он был жестоким и пугающим. Даже когда я его презирала. Когда он заставлял меня сидеть в его классе и часами зачитывать отрывки из Священного Писания. Даже тогда я хотела его так, как никого и никогда не хотела.

В ту ночь, когда мы впервые встретились, он сказал, что девяносто процентов обстоятельств – это реакция на них. А десять процентов случается независимо от моей воли.

И думая о своих чувствах к нему, я поняла, что непреодолимое влечение было теми десятью процентами, на которые нельзя повлиять. А значит, остальные девяносто зависели от того, как я буду на эти чувства реагировать.

Выключив душ, я выглянула из-за шторки в поисках полотенца. И первое, что я заметила – платье исчезло. Второе – я была не одна.

Я медленно задернула шторку обратно, чтобы прикрыть наготу. Застыв, я смотрела на Магнуса, который согнулся над ночным столиком. Держась одной рукой за край раковины, в другой он держал мои окровавленные трусики.

– Что за чертовщина? – меня пронзил стыд.

Но было что-то еще, непонятное и любопытное, в том, с какой увлеченностью он смотрел на мое грязное белье. Во мне зародилось мрачное наслаждение.

– Подойди. – Он провел пальцем по кровавому пятну и посмотрел на него с уважением.

Я и содрогнулась, и загорелась одновременно. Стянув полотенце с полки, я обернула его вокруг тела и завязала узлом. А потом встала возле Магнуса.

– Порой я забываю, что тебе всего восемнадцать. – Он открыл кран и молча, точно завороженный, смотрел на красную струю воды, исчезающую в сливе.

– Почему ты так говоришь?

– Твое отношение к некоторым вещам, ко мне, такое сдержанное и уравновешенное. Если ты расстраиваешься, то по достойному поводу. По значимым причинам. У тебя зрелый взгляд на вещи. Несмотря на гадости, которые вылетают из твоего рта, – его губы дрогнули. – Ты взрослая душой.

– Тебя что, так заводит кровь?

– Твоя – да. Это тебя пугает?

– Зависит от обстоятельств. – Мой голос дрогнул. От тревоги. От вожделения. – Ты хочешь пустить мне кровь?

– Нет. Я никогда не хотел тебя резать. И сегодня мне была ненавистна твоя боль. – Он сжал руку под струей воды в кулак. – Я ненавидел твою боль. И не хочу видеть ее снова. Но это… – Он разжал пальцы и провел большим пальцем по красной от крови ластовице. – В этом нет ничего постыдного или грязного. Она вылилась из тебя, из прекрасной интимной твоей части. Она означает жизнь. Твою жизнь.

Мое дыхание замерло.

Может, я спятила, но его слова мне понравились. Мне нравилось, что он не испытывает отвращения к менструации. В этом и была разница между мальчиком и мужчиной.

Но с Магнусом все было куда сложнее.

– Месяц назад… – я села на крышку унитаза, изумляясь тому, с какой легкостью он отмывает мое белье, – …когда я назвала тебя садистом, ты сказал, что обращался за помощью, что ты приехал сюда, стал священником и держал целибат девять лет. У меня много вопросов на сей счет. И мне было страшно их задавать. Я боялась, что ты не ответишь. Или я боялась, что ответишь…

– Задавай.

– Тебе нужно причинить боль, чтобы кончить?

– Не знаю.

– Как можно этого не знать?

– Это не простой вопрос. По крайней мере, теперь.

Он достал бутылку жидкого мыла и капнул небольшую каплю на ластовицу. Потом заткнул раковину пробкой, налил воду и положил белье отмокать.

– Встань. – Он вымыл руки и повернулся ко мне.

Я вздрогнула, но сделала, что он просил.

– Сними полотенце. – Голос его был низким, и в глубине души я знала, что он способен обнажить меня и в физическом, и в эмоциональном плане.

– Ты не хочешь переступать эту черту. – Мой пульс ускорился. – Ты сказал, что никогда не совершишь грех ради меня.

– Это твой выбор, Тинсли. Останься в полотенце, и я верну тебе платье и провожу до кампуса. Никаких наказаний за принятое решение. Мы вернемся к тому, с чего начали три месяца назад.

Обратно к ежедневному общению, нереализованному сексуальному влечению, ко все нарастающему напряжению, что не находит выхода?

– Или? – спросила я.

– Сними полотенце. Покажи мне свое изумительное тело, и мы поговорим о моем прошлом и нашем настоящем.

– Если я это сделаю… – Дрожа, я вцепилась в узел из махровой ткани у себя между грудей. – Мы пересечем линию, и пути назад не будет.

– Это просто линия, одна из многих. Я готов ее пересечь. Остальное зависит от тебя.

Почему теперь? Почему в ту ночь, когда у меня начались месячные? Возможно, месячные были препятствием к сексу? Но я знала, что это не так. Увидев, как он играет с моей кровью, я поняла, что Магнуса не отвращают менструации.

Если я это сделаю и нас поймают, то это будет его смертный приговор. Мама пошлет к нему Ронана. Тот заявится сюда посреди бела дня и приставит пушку к его голове. И спустит курок. Вот так.

И это меня уничтожит. Я не могла даже такого представить.

Разве игра стоила свеч?

Каждый ученик и учитель проведут на празднике всю ночь.

Никто не узнает.

Что бы там ни было, Магнус все спланировал, и он не верил, что я откажусь. Истина была написана в его неподвижной фигуре. Равнодушие на его лице не могло скрыть ранимость, которую он так старательно прятал. Он приготовился к моему отказу.

Я развязала узел, и полотенце упало на пол.

Слишком поздно я поняла, как это для него выглядит. Я была совершенно не похожа на женщин с его совместных фотографий. Знойные, сладострастные, с длинными ногами, дамы в расцвете профессиональной, сексуальной и социальной жизни. А не худенькие, низкие, безгрудые восемнадцатилетние девочки, которые еще только познают жизнь.

Эта мысль камнем упала мне на грудь, но я отказывалась сдаваться.

Я никогда не сконфузилась бы перед мужчиной, не прикрыла бы наготу.

Я выпрямила плечи.

Он пристально оглядывал мое тело, без всяких эмоций глядя на мою бледную кожу и женственные черты. Опершись бедром о туалетный столик, он поднес большой палец к подбородку и погладил губы, вчитываясь в меня так, словно я была документом, который надо было подписать.

Он был настоящим садистом.

– Когда-то у меня были особенные предпочтения в том, что касалось секса и женщин. – Он опустил руку и медленно подошел ко мне; его голос звучал соблазнительно. – До того как я стал священником, я причинял женщинам боль, чтобы кончить. Только добровольно. Женщинам старше меня. – Он свел брови и поставил руки на стену по обеим сторонам от моей головы. – Я никогда не касался кого-то моложе меня, а тем более девственницы.

Он заполонил собой все мое пространство, он согревал меня своим жаром. Я переминалась с ноги на ногу, пытаясь сгладить напряжение, из-за которого мое сердце истерически трепыхалось.

– Нужно ли мне причинять боль, чтобы кончить? – Он смотрел, как я сглатываю ком в горле. Его зрачки расширились. Это был человек, которого возбуждают страх и капитуляция. – Я жажду ее. Но в ней нет необходимости. Уже нет.

– Потому что ты стал священником?

– Нет. Потому что я встретил тебя. Ты парадокс. Ты не соответствуешь никаким из моих критериев. Ты молодая, невинная, хрупкая. В тебе нет ничего, что меня когда-то возбуждало. – Он посмотрел мне в глаза. – И я хочу тебя без жестокости и боли.

– Шрамы, которые ты оставил на моей заднице, могут тебе возразить.

– Ох, Тинсли, – он хищно усмехнулся. – Немного удушения и красных отметин ничто по сравнению с тем, какую боль я причинял другим. Но я не могу даже вообразить, что делаю тебе больно. Я не стану. Все во мне стремится тебя защитить. – Он приблизился, и его дыхание с запахом виски окутало мои губы. – Я тебя уважаю.

– А тех женщин ты не уважал? – Я положила ладонь ему на грудь. – Тех, кто позволял тебе причинять им боль.

– Нет. Я никогда никого не уважал. Никогда не был одержим женщиной. Ни о чьих нуждах не думал, и мне было плевать, с кем они трахаются. Я никогда не был моногамным. Никогда не был эмоционально доступен. Я был монстром. Мертвым внутри.

Под его напряженными мускулами гулко стучало сердце, возвещая, что он более чем жив.

– Но с тобой… – Он прикоснулся к моей шее губами. Они были как теплый велюр. А голос как ледяная сталь. – Я отчаянно, неодолимо одержим тобой.

Глава 25

Магнус

Тинсли в своем блестящем платье была неимоверно прекрасна. Но сейчас? Она стояла передо мной, сияя белоснежной кожей.

Господи, помоги мне.

– Ты даже более изысканная, чем я себе представлял.

Она откликнулась на мой хриплый шепот – потянулась ко мне, встала на цыпочки и положила ладони мне на плечи.

Мерзавец, я заставил ее ждать от меня комплимента. Я был не из тех, кто рассыпается в любезностях, но ради нее я готов был вывернуть душу наизнанку.

– Моя грудь, она… – Она посмотрела на свою грудь и сама себе засмеялась, а в глазах ее зажглись веселые искорки. – Это просто преступление.

– Они элегантные. – Я положил ладони ей на ребра, прямо под складками ее дерзких маленьких грудей. – Прекрасные пропорции. – Я провел кончиками больших пальцев по ее совершенной коже и изысканным соскам, и мой пах охватил жар. – Мягкая, как шелк, безупречная красота.

– Магнус. – Ее дыхание дрогнуло.

Крошечные пуговки под моими пальцами стали жестче, и мой член стал каменным.

Прости меня, Господи.

Опустившись на колени, я нежно провел губами по божественным изгибам ее тела. Ангел. Податливый. С хрупкими плечами. Узкими бедрами. С фарфоровой кожей. Без единого изъяна.

Пока я изучал ее тело, она водила руками по задней части моей шеи, исследуя, дразня.

– Я так давно хотела коснуться твоих волос. – Она запустила пальцы мне в пряди.

Ее плоский живот дрогнул, когда я коснулся его губами, обхватил, затянул кожу, спускаясь все ниже, чувствуя, как наливается у меня в брюках.

Ей нельзя было здесь быть. Мне нужно было остановиться, но мои руки и губы продолжали двигаться до тех пор, пока я не пришел к максимально запретной точке.

Верхняя часть ее бедер, аккуратно подстриженные золотистые волоски, ее запах, который сводил меня с ума. Я провел пальцами по мягким завиткам и приблизился к ее клитору.

Вздохнув, она застыла. Потом вильнула бедрами, повинуясь моему прикосновению, ища разрядки, умоляя. Сексуально. Она такая непослушная.

Я одернул руку, давая ей понять, что это не ее решение.

Она выпятила нижнюю пухлую губку. В ее глазах зажегся огонек. Она провела пальцами по своему животу, и ее рука нырнула между ног.

Мой член горел от желания оказаться там же, погрузиться в ее жар, впитать ее влажность. Я взял ее за руку и отвел ее на бедро.

– Ты мастурбируешь? – Она снова потянулась к своей киске. – Тебе можно?

Я снова отвел ее руку.

– Католикам запрещено мастурбировать.

– И мне тоже?

– Теперь ты католичка, мисс Константин, так что перестань себя трогать. Похоть – смертный грех.

– Правда? Тогда тебе надо переименовать школу. Вместо «Сионской академии святого сердца» надо назвать ее «Сионская академия сухих щелей и вялых членов». Да брось ты. Никакой мастурбации? – она хихикнула. – Завязывай уже с этим.

– Завязал. – Я едва сдержал улыбку.

– Стой. Ты что… – Она наклонила голову набок. Она была так прекрасна, что перед ней невозможно было устоять. – Ты себя трогаешь?

Каждый день.

За последние три месяца я превратился в хронического дрочера, который только о ней и думает.

– Да. – Я повернулся и взял тампон с ночного столика, лишь бы чем-то занять руки. – В вопросах похоти я плохой пример для подражания.

– Грешник, – она ухмыльнулась.

Она была идеальна как ни одна другая женщина. И было неважно, что она не подходила под мои критерии, которые были у меня в молодости. Может, это и делало ее такой невыразимо привлекательной. У меня никогда не было таких, как она, и все свои сорок лет я ждал именно ее. Она была создана для меня. Гармонично и безупречно сконструированная. Для меня одного.

Моя.

На меня снова нахлынули эти чувства.

Хищная одержимость, мысль о том, что я убью каждого, кто ее коснется, доставляли мне дискомфорт. Но я не мог их игнорировать. В ту ночь я был в шаге от того, чтобы проломить голову Такеру Кенсингтону. Я не доверял этому парню, особенно когда дело касалось ее.

– Дай мне тампон, пока я не налила на пол. – Она протянула мне руку.

– Раздвинь ноги.

– Э… Нет. – Она положила руки на бедра и нервно постучала пальцами.

Напряженная, она обхватила руками груди, ее соски налились, такие розовые и… Господи, дай мне сил.

Сдержаться, чтобы не начать целовать ее в грудь, сосать и лизать чувствительные холмики, было чертовски трудно.

Мне нужно было отвлечься, и я распаковал тампон и посмотрел на аппликатор.

– Ты такими пользовался? – криво усмехнувшись, спросила она.

– Нет. Но выглядит незамысловато.

– Давай я.

– Нет. – Стоя на коленях, я приблизился к ней и посмотрел ей в глаза. – Расставь ноги.

Она посмотрела вниз, пытаясь заглянуть себе между ног.

– С меня, наверное, уже капает.

Мой член дернулся. Единственный, с кого здесь капало, это был я. Слава богу, у меня были черные брюки. Иначе у меня было бы огромное пятно на штанине.

Наклонив голову, я поцеловал ее в живот. Я целовал и лизал до тех пор, пока она не впилась ногтями мне в плечи. И расставила ноги.

– Хорошая девочка. – Я водил пальцами по ее нежной, гладкой щелке, снова и снова, с каждым проходом все глубже погружаясь во влажную глубину. – Расскажи мне обо всем, что здесь побывало.

– Э… – Она сжала стоящие на моих плечах руки в подрагивающие кулаки. – Игрушки, пальцы…

– Эти? – Я ввел в нее пальцы, лишь кончики, и застонал, когда она сжала мышцы.

– Мои. И еще несколько. Какие-то парни, которых я уже не помню.

Меня охватила ревность, ненужная, беспричинная. Эти парни никогда больше ее не коснутся.

– Ни языков? Ни членов?

– Нет, только игрушки, пальцы и… это. – Сглотнув, она ввела в себя тампон. Выдернув руку, она потянулась к ближайшей полке. – Вот черт, Магнус. Как я теперь буду вставлять тампоны?

Я рассмеялся, и она тоже. Мы оба отдышались, и я ввел тампон до конца.

Выбросив аппликатор, я повернулся к ней; наклонившись, она положила палец мне под подбородок.

– Я сумасшедшая, раз хочу отношений с тобой, Магнус Фальк. Но если бы я могла пожелать лишь одну вещь, я бы хотела, чтобы ты каждый месяц вводил в меня тампоны, стоя на коленях. – Ее глаза озорно сияли. – Ты делаешь это так естественно.

Поднявшись, я взял ее лицо в ладони и едва коснулся губами ее губ.

– Хотя на коленях ты стоишь не так естественно. – Ее дыхание коснулось моих губ. – С тампоном ты справился на отлично.

Я поцеловал ее, по-настоящему; мое сердце колотилось, по венам курсировал огонь вожделения. Проведя ладонями по ее спине, я взял ее за талию, приподнял и прижал к своей груди.

Она обхватила меня ногами, и я прижал ее к стене. Снова и снова я целовал ее, пожирая ее губы, что так греховно приоткрылись для меня, удовлетворяя мой голод.

Она зажгла меня, обхватив руками мою шею, проводя пальцами в моих волосах, дергая меня за пряди. Я положил руку ей на ягодицу и прижал к своему члену. Она застонала, наши языки переплелись, нас охватил жар, тела горели желанием, вожделением и счастьем такой силы, которое никто из нас до этого не испытывал.

Я поцеловал ее еще сильнее, в беспамятстве от того, как эта женщина обвилась вокруг меня, от ощущения ее мягкой груди, изящных рук и ног, каждой ее мышцы и косточки, что вибрировали от вожделения.

Я не хотел больше никогда чувствовать сексуальное наслаждение. Я не заслуживал удовольствия, доставляемого женщиной, особенно этой женщиной.

Но ее губы были словно благословение, благодаря ей я хотел стать лучше. Она заставляла меня желать каждой части своего тела, которую могла подарить мне.

Ради нее я с радостью совершил бы святотатство. Я бросился бы в горнило ада в обмен на один благословенный, блаженный миг в ее объятиях.

Ритмичные касания ее губ. Ее тело, горячее и влажное, под моими ладонями. Ее влекущая, манящая личность, ее умение затягивать меня в разговор с каждым словом, заставляя меня бредить обожанием. Я распадался. Когда она со мной закончит, мне нечем будет искупить свой грех.

– У нас есть пара часов, – выдохнул я в ее губы, – прежде чем вечеринка закончится и все разойдутся по своим комнатам.

– Могу я остаться подольше? – Она слегка задрожала, словно очень хотела того, о чем просила.

– Я дам тебе рубашку.

Она так и сидела, обхватив меня ногами, едва касаясь меня губами, и не отпускала меня. Она провела пальцем по пуговицам моей рубашки. – Я хочу эту.

– Она твоя. – Я приподнял подбородок, приглашая ее расстегнуть ворот.

– Ты сексуальный. – Не торопясь она поцеловала меня в подбородок.

Поцеловав меня в шею, она просунула палец под пластиковый воротничок и вытянула его из ворота.

Развернувшись, я посадил ее на ночной столик и встал у нее между ног. Тампон не мог нам помешать. Если бы я потерял контроль, я просто выдернул бы его и трахнул ее. К тому же у нее была еще одна свободная дырочка.

Я хотел ее всю. Целиком. И не мог получить по многим очевидным причинам. Мне нельзя было терять голову. И…

Так что я решил наслаждаться моментом – она здесь, в моих объятиях, еще пару часов.

Она отложила колоратку в сторону. Мы посмотрели друг другу в глаза. Потом наши губы сплелись. Затем наши языки. Я чувствовал привкус лимона. Ощущал ее вожделение так, словно это был электрический разряд; я впитывал стоны, что вырывались из ее горла.

Она расстегивала мне пуговицы, мы жадно целовались, глядя друг другу в глаза. Она хотела меня так сильно, что у меня бурлила кровь.

– Ты сводишь меня с ума, Тинсли, – отстранившись, прорычал я.

– Это же в хорошем смысле? – Она стянула рубашку с моих плеч, с моих рук, погладила и поцеловала мои бицепсы и заразительно усмехнулась. – Ты чувствуешь себя живым? Свободным? Ничто не сравнится с этим чувством. Я знаю, что мы рискуем. Но какова награда! – Она соскользнула с ночного столика и, обойдя меня, прижалась губами к моей спине. – Награда слишком хороша.

Было что-то безумно эротичное в ее упругих сосках, прижимающихся к моей обнаженной спине. Каждая эрогенная зона в моем теле словно зажглась. Я сжал основание члена в штанах, чтобы не дать ему кончить.

– Нам надо выйти из ванной прежде, чем мы совершим непоправимое. – Она прижалась губами к моему плечу и улыбнулась.

Я уже нарушил свои клятвы и половину школьных правил. Но она была права. Было нечто, чего я еще мог избежать, как например – лишить ее девственности, обрюхатить ее и…

Попасться.

Если это случится, мне придется потратить остатки состояния на бронежилеты и охрану. Константины не умеют прощать. Особенно когда дело касается их младшей принцессы.

Подумав об этом, я тут же застегнул на ней рубашку и выпроводил ее из ванной. И не успел я ее остановить, как она скользнула мимо меня в мою спальню.

Не надо было мне туда ходить. Реально не надо было. Но мои ноги шли сами вслед за ней. Я последовал бы за ней хоть на край света.

– Ты знаешь, почему мама выбрала академию «Сион»? – произнесла она в прохладной тьме.

Я пересек небольшую комнатку и увидел, что она лежит на спине на моей узкой постели и смотрит в темноту.

– Знаешь? – спросила она зло.

– Нет.

– Она договорилась о слиянии с семьей Кенсингтон. Константины пополнят свои финансовые активы, а Кенсингтоны получат девственную принцессу.

– Такер? – У меня свело живот. – Она хочет, чтобы ты вышла за него замуж?

– Это вопрос решенный. Трастовые фонды объединены. Контракты подписаны. Я здесь, чтобы познакомиться со своим будущим мужем, ну или для чего-нибудь еще. Если я буду хорошей девочкой, то отсосу у него или предложу ему свою девственность в качестве предоплаты за будущий брак. Это же все, на что я способна.

Меня охватила ярость такой силы, что в глазах замелькали красные пятна.

Я его убью.

Эта мысль охватила меня целиком.

– Откажись от трастового фонда. Тебе не нужны эти гребаные деньги!

– Теперь все не так просто. Слияние уже близко – завтра я дам согласие и уже не смогу отказаться. Мне придется сбежать, спрятаться, и всю жизнь бежать и прятаться лучше, чем мамины наемники.

– Она же тебя не убьет.

– Нет, но она сделает все, что в ее силах, чтобы передать меня Кенсингтонам. Так что не важно, останусь я здесь или вернусь в Бишоп Лэндинг. Мое будущее не изменится. – Ее голос дрогнул. – Это и есть те самые десять процентов, на которые я не могу повлиять? Это и есть жизнь?

Я сел подле нее на постель и попытался унять колотящееся сердце. Потом я уложил ее на постель и обнял.

– Я с этим разберусь. – Я поцеловал ее бровь и ощутил, как молчаливые слезы катятся и скапливаются в уголках ее губ.

– Ничего ты не сделаешь, Магнус. Иначе они тебя убьют.

– Не стоит меня недооценивать, принцесса.

– Не стоит недооценивать мою семью. – Она придвинулась ближе, прикоснулась лбом к моему и пробежалась рукой по моим волосам. – Мы можем больше не говорить об этом сегодня? У нас есть два часа вместе, и я лучше послушала бы про твою семью и твою жизнь до академии «Сион». Не стоит заглядывать в будущее. Мы можем вообще помолчать.

В следующие два часа я делал все, чтобы она забыла про Такера Кенсингтона. Я обнимал ее в темноте, целовал ее до потери пульса.

Когда мы вышли на свежий воздух, я начал рассказывать ей о своем детстве с Кристиано, о наших путешествиях на скейтборде в окрестностях Нью-Йорка. Я рассказал о своих родителях, об их монотонной жизни в пригороде, о том, что они мечтали видеть меня священником. Я избегал касаться сексуальных аспектов своей жизни и трагедии, что девять лет назад привела меня сюда.

Когда она спрашивала меня об этом, я целовал ее так, что у нее перехватывало дыхание.

Я еще никогда не целовался без продолжения. Никогда не целовал женщину ради самого поцелуя. Но я целовал Тинсли на протяжении двух часов. Целовал ее, пока наши губы не онемели и не опухли, а вкус ее губ не отпечатался в моей душе.

Я помог ей переодеться в испачканное кровью платье и проводил ее в кампус.

В окнах было темно. Кажется, все думали, что она в церкви, в безопасности со своим учителем.

И мне нужно было стать для нее таким. Защитником. Кем-то, кому она сможет доверять.

Мы больше не будем пересекать черту. Никаких поцелуев. Никаких обнаженных Тинсли в моем доме.

Я больше ее никогда не коснусь.

Какая же это ложь.

Глава 26

Магнус

Я продержался пять дней.

Пять дней никаких касаний. Никаких поцелуев. Никакой голой Тинсли.

Она по-прежнему каждый день заслуживала очередное наказание и проводила время после уроков со мной и Библией.

Она опаздывала, дерзила и это стало частью повседневной рутины. Она давала мне поводы ее приструнить, а я использовал систему наказаний как повод не пускать ее в свободное время на совместные мероприятия с другими учениками.

Поэтому со времени Праздника зимы она не виделась с Такером Кенсингтоном, и я собирался продолжать в том же духе.

Я ее контролировал? Абсолютно.

Я был не прав, придерживая ее подле себя? Спорно.

Мы уже точно знали, что грядет союз между Кенсингтонами и Константин. Это была не публичная информация, но Тинсли подтвердила ее из своих источников, я из своих. Она позвонила матери, и Кэролайн даже не стала ничего отрицать. Тинсли должна была выйти за Такера, а я от одной этой мысли готов был покрошить всех причастных мачете.

На пятый день после того, как прозвучал последний звонок, она осталась в классе – просто сидела и таращилась в никуда.

– Спроси меня, какое наказание я тебе сегодня приготовил. – Я встал из-за стола.

– Еще Библия? – прорычала она с неудовольствием.

– Нет.

– Что?

– Спроси.

– Мне плевать. – Она выдержала мой взгляд и тяжело вздохнула. – Ладно. Какое жуткое, необычное наказание вы уготовили для меня сегодня, отец Магнус?

– Я рад, что ты спросила. – Я поспешил к двери и, обернувшись к ней через плечо, щелкнул замком.

Щелк.

Она напряглась.

Мою кожу обдало жаром.

– Ты будешь мыть полы.

Она резко выдохнула, и мой член затвердел.

– Снова-здорово, – пробурчала она. – Неужели опять?

– Нет, Тинсли. Это совершенно не то, что было раньше.

– В каком смысле?

– Встань. – Я крался к ней, впитывая взглядом вид ее прекрасных зардевшихся щек.

Она так аппетитно выглядела, когда возбуждалась.

Она встала и расправила плечи. Ничего другого я и не ожидал от этой великолепной женщины.

– Не стоит этого делать. – Она строго и не моргая смотрела на меня. – Мы можем удовольствоваться воображением. Представим себе, что я, как обычно, выдаю свои умные, сексуальные реплики. А ты отвечаешь, как всегда, глупо, словно мартышка. Я закатываю глаза. Ты меня порешь, и мы оба расходимся по своим угрюмым маленьким комнаткам, полным боли, опустошения и терзаний, потому что давай говорить прямо… – она понизила голос и явно расстроилась. – Три месяца любовных игр – это не смешно, Магнус. Это настоящая мука.

– Снимай белье.

– А кстати, где те долбаные трусы, которые ты никак мне не вернешь?

– Постиранные лежат под моей подушкой там, где им и место.

Она медленно подошла ко мне, провела руками по моей груди и животу, встала на цыпочки и потянулась ко мне губами.

– Ты такой жуткий.

– Только с тобой. – Я слегка повернул голову, отстраняясь от ее губ. Дразня, потерся носом о кончик ее носа. Отступил на шаг и повелительно протянул руку:

– Я отдал тебе приказ.

Она опустила плечи и чуть смежила веки. Принятие. Подчинение. Вожделение.

Все в Тинсли было дразнящим, извращенным, запретным, словно она сжигала меня на медленном огне. Мне даже не надо было ее касаться, чтобы чувствовать себя так, словно я занимаюсь лучшим в своей жизни сексом.

Речь уже не шла о когда-то принесенных обетах. Этот аспект моей жизни я похоронил еще в тот вечер, когда ее встретил. В тот вечер, когда она смутила мой разум, заполонила мои молитвы и заняла прочное место в моем холодном мертвом сердце.

– Я это сделаю только потому, что мне скучно. – Она медленно потянулась к юбке и стянула розовые трусики вниз, все это время глядя мне в глаза. – А еще потому, что каждая девочка знает – когда видишь хорошо сложенное, сильное, человекоподобное создание, которое можно спутать с мужчиной, и оно просит тебя снять трусики, то лучше подчиниться. Сопротивление бесполезно.

Она прикусила пухлую губку, и та побелела под нажимом ее зубов. Она кинула мне трусики.

Я поймал кусочек сатина и засунул его себе в карман.

– У меня до сих пор месячные. – Она выгнула бровь.

– Вынь тампон. – Я снова протянул ей руку ладонью вверх.

– Серьезно?

– Совершенно.

– Мы не можем… – Заволновавшись, она бросила взгляд на дверь. – Мы не можем заняться сексом. Особенно здесь.

– Что мы можем, а чего нет, моя забота. Твоя единственная задача – выполнять мои приказы и дать мне доступ к твоей киске.

Она могла бы отказаться. У нее всегда была такая возможность, и я смиренно принял бы ее отказ. На этот счет я высказывался не раз.

Я был не похож на ее мать. Я никогда не стал бы использовать ее для своей выгоды. И не мешало бы ей об этом напомнить.

– Скажешь «нет», и все останется как есть. – Я стоял с вытянутой рукой. – Ты значишь для меня больше, чем все деньги и секс в мире.

– Магнус…

– Вся власть в твоих руках. И так было всегда.

– Знаю. – Она положила маленькую ладонь на мою большую. – Нет никакого тампона. У меня месячные закончились. Это тебя разочаровывает?

Мое сердце гулко застучало, и, сжав ее пальцы, я притянул ее к себе.

– Есть много способов заставить тебя течь. – Медленно, чувственно, я пробрался рукой ей под юбку и пощекотал мягкую кожу у нее между ног.

Борясь с желанием ввести в нее пальцы, я поиграл со входом в ее щелку, покружил, погладил – и через секунду почувствовал, как по руке стекает влажность ее возбуждения.

Погрузить член в эту восхитительную, сакральную часть ее тела было бы лучшим событием в моей жизни. Но это была та черта, которую я отказывался пересекать. Я уже забрал у нее слишком много, нарушил слишком много правил. Но я не мог отнять у нее девственность. Я такого не заслуживал.

– Ты знаешь, где лежит швабра. – Я отпустил ее, вернулся к своему столу и открыл ноутбук.

Она опустила руки, глядя на меня голодными, расстроенными глазами.

Она думала, что все эти месяцы я ее наказывал, но на самом деле это она рвала мне сердце острыми зубками и коготками, надев на меня кандалы. Если бы она подошла ко мне и села на мой член, я бы отдал его ей, каждый миллиметр, во все дырочки, в которые она бы захотела.

Я бы пошел ради нее в тюрьму.

Я бы дал пустить мне кровь ради нее.

Было ли что-то в этом мире, чего я не был готов ради нее сделать? Одна эта мысль уже была пыткой.

Она могла сравнять мой мир с землей.

В следующие пару часов она стояла на коленях в своей школьной униформе и отскребала пол. Иногда она почти по привычке задирала юбку, оголяя свой восхитительный зад в форме сердечка.

– Какая унизительная хрень. – Она проползла мимо моего стула. От каждого ее слова я возбуждался еще сильнее. – Ты шовинист и извращенец.

Проползая на четвереньках мимо меня, она выгнула спину, и мне открылся вид на влажную щелку.

– Не думай, что я не заметила стояк у тебя в штанах, – усмехнулась она, глядя через плечо. – Его трудно не увидеть.

Она завернула за угол стола и исчезла из виду, оставив меня впиваться ногтями в ручки кресла, лишь бы не начать дрочить зудящий, подрагивающий член.

Я не мог этого выносить. Ни единой секунды этой пытки.

Ноги сами подняли меня с кресла. Ее голубые глаза на эльфийском личике смотрели, как я неумолимо приближаюсь. Сияющие светлые волосы спускались по ее спине. Она высунула кончик розового язычка, облизнула пухлые губы, и мое сердце чуть не выскочило из груди.

– Встань. – Я не стал ждать, пока она мне подчинится.

Взяв ее за волосы, я заставил ее встать на ноги и, оголив ей зад, прижал ее к столу.

– О боже, – едва дыша, простонала она. – Я этого хочу, но не хочу, чтобы ты потом меня обвинил. Твои клятвы…

Священники каждый день нарушают клятвы. Максимум, если их поймают, они теряют за это работу.

Но я не стал этого говорить. Просто расставил ей ноги и взял ее за бедра. Слегка наклонив ее, я опустился на колени и прижался к ней губами.

Впившись зубами в ее сексуальные, упругие ягодицы, я кусал ее, перемежая боль с томными, продолжительными поцелуями. Она извивалась, а я планомерно продвигался губами к ее лону.

Когда мой язык добрался до ее влажной киски, она встала на цыпочки, а потом опустилась обратно, издав звук, который свел меня с ума.

Я овладевал ее девственной плотью, уткнулся носом между ее ягодиц и вдохнул ее божественный, опьяняющий аромат. С каждым разом, что я проводил по ее щелке, я погружал язык все глубже, более настойчиво, в ее горячую глубину, вращая и скользя, заставляя ее стонать.

На вкус она была как невинность и грех одновременно, как искушение и гибель, и я не мог остановиться, не мог не пожирать ее, не всасывать, словно наркоман, который только и может, что жить одним настоящим моментом.

– Пожалуйста. – Она распласталась на столе, хватаясь руками за лежащие на нем бумаги, содрогаясь, трясясь, выгибаясь в желании кончить.

Я подводил ее к оргазму, и прямо перед пиком наслаждения оттаскивал ее от падения в эту бездну. Снова и снова я вел ее по острию, балансируя, дразня, ведя ее по краю. Ее плоть бешено пульсировала, из нее лилось. Я остановился в ожидании того самого момента.

– Пожалуйста, – прошептала она, дрожа, выгибаясь, задыхаясь. – Магнус, пожалуйста, трахни меня. Дай мне кончить. Хватит меня мучить, черт тебя возьми.

Музыка для моих ушей.

Еще час я показывал ей, как садист может заставить женщину умолять.

Я преподал ей урок греха.

– Ненавижу тебя. – Она лежала лицом вниз на моем столе в луже отчаяния. – Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Умоляю тебя. Я сделаю для тебя что угодно.

Нагнувшись вперед, я наклонился к ее спине и прижался лбом к ее коже. Два моих пальца все еще были у нее внутри, и я застонал, ощущая, как сокращаются и пульсируют ее горячие мышцы.

Она еще не кончила. Ни разу с тех пор, как мы начали. Но она уже готова была взорваться, и я хотел довести ее до самого сильного оргазма в ее жизни.

Я повернул руку, провел пальцами по ее увлажненной плоти и покружился на клиторе. Другой рукой я расстегнул ширинку.

Услышав звук молнии, она обернулась, но моей эрекции она не видела. Я вынул член и с силой его сжал.

Он еще никогда не был таким твердым. Я даже не ощущал его как свой собственный. Это была охваченная огнем стальная бита.

Я тер и массировал ее клитор, она выгибалась и хваталась за мой зад. Впиваясь ногтями мне в кожу там, где брюки соскальзывали вниз. Жар от ее пальцев там, где она касалась моей кожи, переходил насыщенным электрическим разрядом прямо ко мне в ширинку.

Прижавшись к ее заду бедрами, одной рукой доводя ее киску, а другой поглаживая себя по всей длине, я прижимался лбом к ее спине и наслаждался исходящими от нее звуками.

Прерывистое дыхание. Утробные стоны. Подавленное удовольствие. Она была уже на краю, напряженная, отчаянно дрожащая. И вот она заткнула рот руками и тихо прорычала от удовольствия.

У меня перехватило дыхание, я сжал головку, резко провел пальцами до основания, и кончил вместе с ней, едва подавляя стоны и кончая на только что вымытый пол.

Мы перевели дух; я отстранился и, повернув, обнял ее. Я нежно и медленно поцеловал ее, наслаждаясь ощущением ее расслабленного, удовлетворенного тела, вслушиваясь в ее спокойные вздохи.

– Тебе надо домыть полы. – Я укусил ее за губу. – Тут есть что убрать.

Она сидела на краю моего стола, обвивая меня руками и ногами. Посмотрев вниз, она увидела сперму, разлитую у меня между ботинок.

Счастливо хмыкнув, она снова повернулась ко мне. Она проводила пальцами по моим волосам, а я тем временем медленно водил языком у нее во рту.

Выигрывая еще немного времени.

Наслаждаясь моментом.

И вдруг кто-то постучал в дверь.

Мое сердце заколотилось.

Тинсли отпрянула и встала на пол на колени, нервно оглядываясь в поисках ведра. Еще один нетерпеливый стук. Я пересек комнату и открыл дверь.

– Здравствуйте, отец Магнус. – Невада игриво улыбнулась. Одной рукой она держала ноутбук, а второй накручивала прядь волос. – Вы…? – Она выгнула шею, глядя мне за спину. – О!

Я проследил за направлением ее взгляда – Тинсли отмывала пол.

Это было неправильно. Аморально. Незаконно.

Но я ничего такого не чувствовал.

Наоборот, происходящее казалось мне самым правильным из возможного.

– Мне нужна помощь с вариационным исчислением, – промурчала Невада, и по моей спине поползли мурашки.

Я не хотел помогать ей. Я не хотел сегодня работать. Единственное, чего я хотел, это распластать моего золотоволосого ангела на столе и заставить ее выкрикивать мое имя.

– Заходи. – Я жестом пригласил Неваду в класс. – Сейчас я к тебе присоединюсь.

Глава 27

Магнус

Все это было неправильно.

Я сидел в исповедальне, откинувшись затылком к деревянной панели. Я не хотел там быть.

По другую сторону решетчатого окошка сидела кающаяся грешница, тихоня из нашей академии; в темноте она нашептывала свои стандартные грехи – она не слушалась родителей, списывала домашнюю работу и в кругу друзей ругалась матом.

Я все это уже слышал, так что сейчас мой слух отключился.

Мой беспокойный разум устремлялся к единственному потоку мыслей, что начинался и заканчивался Тинсли Константин.

С Праздника зимы прошло три недели, и за это время я много раз целовал ее между ног. При каждой возможности я клал ее на свой стол и наслаждался ее телом.

Внутренние части ее бедер краснели, раздраженные моей щетиной. Синяки от моих пальцев усеяли ее ягодицы. На груди не проходили следы укусов.

Я не мог сдержаться, чтобы ее не коснуться, но у меня хватало сил, чтобы запретить ей касаться меня.

Я позволял себе дрочить, и то так, чтобы она этого не видела. Но касаться ее членом? Это было невозможно. Она была слишком чиста и невинна. Слишком хороша для моей запятнанной сущности.

Я оправдывал себя тем, что якобы доставляю ей наслаждение и делаю ее счастливой. Но в конце каждого дня я понимал, что поступал эгоистично, безрассудно и неправильно.

Мне нужно было остановиться.

Нужно было ее отпустить.

– Отец? – спросила девочка сквозь решетчатое окошко. – Вы тут?

Она не могла меня видеть. Для нее я был едва различимым силуэтом. Так что сам я совершенно забыл о ее существовании.

– Да. – Я прокашлялся.

– Я сказала, что это все, отец. Это все мои грехи.

– В качестве покаяния прочитай «Богородице дево» десять раз…

В следующий час исповеди я отчаянно пытался внимательно слушать кающихся, но мое сердце было далеко.

Было ли мое сердце когда-нибудь по-настоящему в этих стенах?

Мне просто нужен был порядок. Дисциплинированная жизнь священника помогала мне подавлять насилие внутри меня.

Сегодня был последний день перед рождественскими каникулами. А завтра деревня опустеет, превратившись в город-призрак. За исключением нескольких сотрудников академии, все разъедутся на три недели.

Кристиано поедет в Нью-Йорк навестить мать. Я мог бы поехать с ним и повидаться с родителями, но решил этого не делать. Мы с ними больше не были близки. Я разрушил наши отношения много лет назад.

За неделю до каникул я послал Каролине удовлетворительный отчет, уверившись, что Тинсли проведет Рождество с семьей. Она готовилась уехать в Бишоп Лэндинг.

На три недели.

Одна эта мысль лишала сил.

Вместо того чтобы радоваться передышке от учеников, я оплакивал ее. Страшился грядущих дней.

Это было на меня не похоже. Я не скучал по людям. Я вообще плевал на всех.

Но вот мои мысли плыли в перевернутом вверх дном мире, в котором я хотел быть с женщиной, которую не мог получить. С женщиной, которая могла меня расстроить, вывернуть наизнанку и разжечь во мне огонь как никто другой.

Я этого не хотел. Не таких чувств – неуверенности, голода, бесконечного долбаного страха.

Человек моего положения должен молиться с легкостью, но я никогда так не мог, а уж теперь тем более. Я не мог молиться по этому поводу. Я не мог говорить об этом с Кристиано. Я не знал, как облечь происходящее в слова.

Я был вывернут наизнанку, шарил во тьме, пытаясь найти свой путь. Но везде, повсюду была лишь она.

Потому что она была единственной гаванью, куда мне хотелось причалить.

В исповедальне все время кто-то был. Ученики из обеих школ заходили и выходили, желая исповедоваться перед каникулами.

Я планировал просидеть здесь несколько часов, убедиться, что все успели поведать о своих грехах в промежутке между уроками или до обеда.

К концу дежурства исповедовались почти все. Кроме Тинсли. Она не стала бы этого делать. Она приходила на исповедь только если ее принуждали.

Дверь отворилась, и зашел новый прихожанин, и я тут же узнал его голос.

Такер начал с формальностей, и я, стиснув зубы, ему ответил. Затем он исповедовался в грехах.

– Я знаю, на ком женюсь, – начал он. – Когда я окончу школу, родители отдадут ее мне. Поначалу я был не в восторге. В смысле, я, как единственный наследник семьи Кенсингтон, всегда знал, что мне подберут жену, которая удовлетворит моим требованиям и стандартам моей семьи. Но мне не нравилась эта идея. Пока я не встретил ее, – он перевел дух. – Она сногсшибательна. Сто из ста.

Я не мог разглядеть его лица, но знал, что еще слово, и он как следует разглядит мой кулак.

– Я знаю, что это вы, отец Магнус. Я справлялся насчет того, кто сегодня исповедует. Так что я пришел просить вас немного освободить ее. Я почти не видел ее с Праздника зимы, и она не отвечает на мои СМС и звонки. Конечно, я взбесился из-за инцидента с месячными… Но это уже неважно. Вам нужно понять, ее отдали в эту школу только лишь для того, чтобы она со мной познакомилась. Так что вам надо урезать ее расписание и дать мне провести с ней время, если вы понимаете, о чем я.

– Нет, Такер. – Мой голос был спокоен, несмотря на буйство внутри. – Боюсь, я не знаю, о чем ты.

– Она станет моей женой. Я могу делать с ней что хочу. – Он прокашлялся. – После того, как женюсь на ней, конечно.

– Это вся твоя исповедь?

– Ну… да. Грехов я не совершал.

– Выметайся из моей исповедальни. – Я не услышал шагов, наклонился к окошку и прорычал: – Пошел вон!

Он вскочил на ноги и побежал, захлопнув за собой дверь.

Я распадался на части, трясся, сердце колотилось в груди. Я едва высидел еще две исповеди, подавляя желание разбить кулаком стену.

Потом настала тишина, и я остался наедине с моими громкими, суматошными мыслями.

Ситуация с Такером была полным безобразием. Константины не были мафией. Хуже. Коварные, скрытные, утонченные в своей жестокости. Если бы я хоть немного помешал их бизнесу, мое тело никогда бы не нашли.

Если бы это меня останавливало. Неважно, что происходило между мной и Тинсли, я не мог стоять в стороне и смотреть, как ее отдают этому титулованному придурку.

Поставив локти на колени, я спрятал лицо в ладонях и попытался восстановить дыхание. Шли минуты. Я сверился с часами. Пора было уходить.

Но тут открылась и захлопнулась дверь. Кто-то встал на колени по ту сторону решетки, и ступенька заскрипела.

Я сжал челюсть, решив вышвырнуть посетителя.

Тинсли занимала все мои мысли.

– Простите меня, отец, ибо я согрешила. – Ее певучий голос заглушил мое нетерпение, и моя злость прошла. – Это моя вторая исповедь.

Пульс чуть не взорвался; я наклонился к решетке и положил на нее ладони.

– Слушаю.

– Фуф, – она выдохнула. – Я боялась, что там кто-то другой.

– Почему ты пришла?

– Исповедаться. – Ее силуэт приблизился, ее ладонь прижалась к моей сквозь решетку. – Наверное, мне особо не в чем каяться. И так ясно, что у меня есть к тебе чувства. Чувства, которых я не должна иметь к своему учителю. К священнику. Возможно, мне не стоит вожделеть того, чего я вожделею, но мне очень нужны… Нужен ты.

Горло горело огнем. Я опустил руку.

– В каком смысле я тебе нужен?

– Во всех смыслах. Мне нужно всё. Но мы можем начать с твоего члена. Я хочу его увидеть…

– Стоп.

– …потрогать, взять его в рот и…

– Достаточно.

– …поскакать на нем. – Ее дыхание окутало меня, проникнув за решетчатую ширму. – Что ты скрываешь, Магнус? Что тебе нужно?

Я едва себя контролировал. И боялся слово сказать.

– Если дело в твоих клятвах, – прошептала она, – то я пойму. Я оставлю тебя в покое. Я… уйду. Но то, как ты меня касаешься, как ты меня целуешь… – Ее голос дрогнул. – Не думаю, что я одинока в своих чувствах. Разве не так?

Я впился пальцами в бедра, борясь с эгоистичным желанием проорать все, что у меня на уме. Я хотел ее тело. Я хотел ее разум. Я хотел ее душу. И мне было плевать на обстоятельства.

– Ладно. – Ее голос стал жестче. – Хорошо. Я просто подумала, что раз уж Такер возьмет меня, я хоть что-то смогу успеть сделать так, как я хочу. Успею побыть с тобой немного. Звучит эгоистично, но я не… Я не хочу, чтобы он был у меня первым.

Все внутри меня перевернулось и взорвалось ослепляющей яростью.

Через секунду я уже вылетел из своего закутка и оказался на ее половине исповедальни. Я схватил ее за волосы и прижал ее к стене.

Глава 28

Тинсли

– Магнус! Ого! – Я схватила его за кулак, в котором он сжимал мои волосы, и развернулась, встретившись лицом к лицу с исчадьем ада.

Он ворвался ко мне, неся хаос и разрушение.

– Он никогда тебя не коснется. Ни он, ни кто-то другой. – Его мускулы напряглись. – Я ясно выразился?

– Безумно ясно. «Безумно» – ключевое слово.

Он был зол, как черт. Я никогда не видела его настолько неуравновешенным, что он не отдавал отчет своим действиям. Мы были в церкви, в чертовой исповедальне, ради всего святого, и он ворвался ко мне как взбешенный пещерный человек.

Когда я пришла, в церкви никого не было, но что, если потом кто-нибудь зашел внутрь?

– Надеюсь, никто не видел, как ты ворвался в мою часть исповедальни. – Я махнула в сторону двери, желая проверить.

Но он меня опередил, высунулся из двери и снова ее захлопнул.

– Никого нет. Кто тебя сюда привел?

– Отец Исаак. Он забежал в театр, хотел что-то сделать в музыкальной комнате. Магнус, нам надо…

– На колени.

Одно слово, один приказ встряхнули меня. Он завладел мной.

Непоколебимое вожделение, что я испытывала к нему, заставило меня опуститься на пол.

Я встала перед ним на колени так же, как делала это последние четыре месяца, но на сей раз все было иначе. Теперь я увижу его член, дотронусь до него, обхвачу его губами. Ему даже не нужно было ничего говорить. В его глазах я видела неистребимую похоть и властность.

Его дыхание было громким, громовым, оно прорезало воздух, заставляя мое сердце и легкие работать быстрее.

Из-под двери и откуда-то с потолка лился приглушенный свет, и я могла разглядеть очертания его фигуры и его руки на поясе брюк.

Стоя передо мной, он расстегивал ремень. Расстегивал ширинку. А потом, не успела я глазом моргнуть, он достал член и взял его в руку.

Твердый и длинный, он занимал все пространство между нами, тянулся почти до моего лица, был в миллиметре от моего рта. Я так долго этого ждала и таращилась на него.

Он был таким красивым. Твердым. Толстым. Толще, чем те, что мне доводилось видеть прежде.

Мой пульс замер и забился снова. Я приоткрыла губы, желая поцеловать его, облизать, насладиться.

Но он не дал мне шанса. Грубой рукой он схватил меня за затылок и, резко двинув бедрами, вошел в горло.

Я подавилась, задохнулась, и о боже… О мой бог, он был огромный. Мои руки взметнулись, ища, за что бы ухватиться, а он тем временем вводил все глубже, лишая меня кислорода, выбивая воздух из моих легких. Я не могла дышать. Пыталась отстраниться, но он сжал кулак, захватив меня за волосы. А другой рукой он прижал мою шею, не давая мне пошевелиться, заставляя принять в себя каждый сантиметр кипящей ярости.

Из глаз заструились слезы. По подбородку стекала слюна, горло болезненно пульсировало, пока он снова и снова трахал мою голову.

Он утробно зарычал, отведя бедра лишь для того, чтобы я глотнула воздуха, а потом вошел снова. Мои руки взлетели снова, я била его по рукам, впиваясь в него ногтями. Невозмутимый, он грубо отстранился и вошел в меня снова.

Я ахнула, делая судорожные вдохи в промежутке между его движениями, отчаянно изо всех сил цепляясь за его руки, но все было бесполезно.

Больно потянув меня за волосы, он оторвал мой рот от своего члена. Схватив себя за ствол, он провел влажной головкой по моим щекам, по губам, а потом ударил им меня по лицу.

– Магнус…

Он заткнул мне рот членом, заглушив мой голос, забрав мое дыхание, с каждой грубой фрикцией вонзаясь мне в горло, превращая его в покрытую синяками кашу.

Я сошла с ума, взбрыкивала, дергалась в оковах мужской плоти и тестостерона, но он не замедлялся. Мои попытки только сердили его еще больше, делали его еще агрессивнее.

Он пожирал мою волю к сопротивлению, как хищник, что охотится за добычей.

Хотела я этого или нет – черт возьми, я этого хотела – я не дала бы ему причинить мне боль.

Поборов свои рефлексы, я заставила свое тело изогнуться, вторя изгибам его бедер. Разжала пальцы и погладила его накачанный пресс, мягко и нежно. Я продолжала поглаживать.

Он двигал членом у меня во рту, как поршнем, а я смотрела на него с любовью во взгляде, с обожанием, лаская руками его грудь, нежно гладя языком его ствол.

Из его груди вырвался вздох, сдавленный рык. Его пальцы на моей шее расслабились. Кулак в волосах разжался, и он погладил мое лицо. Его движения замедлились, перешли в раскачивания, а взгляд стал более осознанным.

Его жестокая плотская натура затаилась в глубине, а его действия стали более спокойными и сдержанными. И эта иллюзия контроля была опасной.

Положив ладонь мне на щеку, он с дьявольской точностью всаживал член мне в рот, вторя моему вожделению. Все, чего я хотела, было прямо передо мной, и он смотрел на меня с чем-то, напоминающим благоговение.

Как я не упала в обморок? Чувственные очертания его губ, волевой подбородок, тень щетины, растрепанные каштановые волосы, достаточно длинные на макушке, чтобы их можно было схватить и потянуть в порыве страсти – он был воплощением идеального мужчины, будто высеченной скульптором из дорогого мрамора. Мастерское произведение искусства, созданное во славу божественной красоты.

Я чувствовала, что стоять на коленях с его членом во рту – это привилегия. Давление в горле нарастало. Его вкус у меня на языке. Утробные звуки, что вырывались из его груди лишь для меня.

Его сильные ноги напрягались, когда он двигал бедрами. Твердое дерево впивалось мне в колени. И мои руки проводили по отточенным мышцам его тела, исследуя, пока я наконец на добралась до его упругой задницы.

Помоги господи, мои пальцы отворили ворота в рай, проводя по округлостям и впиваясь в крепкие мускулы. Когда я проникла в горячий промежуток между ягодицами, он сжал мышцы так, что чуть не сломал мне пальцы.

Я вскликнула, но он заткнул меня, войдя еще глубже мне в рот. Ритм его движения ускорялся, я сосредоточилась на том, чтобы сосать, вращая языком и приоткрывая вход в горло. Это сводило его с ума, и я знала, что он уже близко.

Он надавил, целеустремленно двигая бедрами, жаждая освобождения. Рычащие, животные звуки, что вырывались из его горла, были самыми сексуальными из всех, что я слышала. Непристойные. Грешные. Опасные.

Его руки контролировали мои движения, он дернулся, его горячие яйца, лежащие на моем подбородке, напряглись.

И он кончил, боже правый, ничто не могло заглушить его громкое сбивчивое дыхание. Он вошел на полную длину, откинул голову назад и обильно кончил соленой спермой.

Еще секунду он судорожно вдыхал воздух, лениво трахал меня в рот, словно пытался выдоить все до последней капли.

– Черт. – Он бессознательно поглаживал меня по щекам и смотрел на меня затуманенным взором; языком я чувствовала, как пульсирует его член.

Окончательно разрядившись, он медленно вынул его. Наклонился ко мне, в его голубых глазах мелькнул огонек жестокости; он взял меня за подбородок и притянул к себе.

– Глотай.

Я оттолкнула его руку и открыла рот, высунув язык.

– Уже.

Он рывком поднял меня, поставив мускулистую ногу между моих ног. Крепкими руками он прижал мои запястья к стене. Когда он поцеловал меня, его жесткие губы окутали мои со страстью, его язык жадно вторгся мне в рот, завоевывая каждый его миллиметр.

Меня никогда никто так не целовал. Его губы словно занимались любовью с моими так искусно и с таким жаром, что это казалось внетелесным опытом. Словно мы попадали в иное пространство, сплетаясь и паря в царстве, сотканном лишь для нас двоих.

Он положил одну ладонь мне на горло и другую – мне на затылок, наклонив мою голову так, как ему было удобнее. Он целовал меня, держа мою голову руками властно, сильно, сексуально.

Мои губы подчинялись его губам. Мой взгляд встречался с его взглядом. Мои пальцы сжимали его мускулистые предплечья, а все мое тело обмякло в его сильных объятиях. С каждым нажимом его теплого языка моя киска все больше увлажнялась. Его горячий рот высекал во мне искры, и через несколько секунд он уже поднял меня, прижал к стене, потянулся к моей юбке и раздвинул мне ноги.

Его твердый член прижался к моим намокшим трусикам, готовый, выжидающий.

«Прошу, не медли».

Мне было неважно где и как. Единственное, что имело значение – это «кто». Это должен был быть он. Казалось, будто я всю жизнь только того и ждала, чтобы этот мужчина взял меня всеми возможными способами.

Его суровый взгляд пронимал меня. Он запустил палец под ткань трусиков, отодвинув тонкое препятствие. Он пристально смотрел на меня, придерживая меня за талию, прижимая член к моему лону.

У меня перехватило дыхание, у него тоже.

Он медлил, я заерзала, его пальцы подрагивали.

«Черт тебя возьми, не надо раздумывать. Трахни меня, Магнус. Прошу тебя».

– Тинсли? – Голос отца Исаака донесся с другой стороны двери. – Ты еще тут?

Мое сердце замерло, потом снова забилось и ушло в пятки. Я оттолкнула Магнуса, но он не пошевелился. На его лице не было ни единой эмоции. Никакой реакции. Он был в шоке?

Я несколько раз нервно сглотнула, в надежде, что мой голос будет звучать как обычно.

– Здесь. Я почти закончила.

– Ты с отцом Магнусом? – Звук его шагов перемещался к соседней кабинке. – О, вижу. Его тут нет.

– Ему пришлось отойти. – Я еще сильнее толкнула Магнуса в грудь, пытаясь разжать его руки. – Ему, кажется, надо было в туалет.

– Можешь исповедоваться в другой раз. Мне нужно возвращаться в кампус.

Дверная ручка повернулась.

Черт, черт, черт.

– Ага. – Я схватила ручку и зажала ее. – Я только закончу молиться. И приду.

У меня почти был секс.

В исповедальне.

Со священником.

Самое время для молитвы.

Старый священник поплелся прочь, а я повернулась к Магнусу.

Он не был шокирован. Его лицо скривило от отвращения. От сожаления. Стыда.

В груди у меня все сжалось, а разум закружился. Но вместо того чтобы сосредоточится на всех этих «если бы…», я сосредоточилась на том, что надо сделать сейчас.

Шаги отца Исаака. Выражение лица Магнуса. Тяжесть его взгляда. Его рука на моей щеке. Я смахнула ее прочь. Моя юбка. Надо поправить. Белье. Рубашка. Волосы. Все вроде в порядке.

К тому моменту, как я взялась за ручку двери, в груди образовался болезненный ком, а пульс замедлился.

Я не могла не обернуться.

Обернувшись, я посмотрела на его сжатую челюсть, на прямую линию его сомкнутых губ, на высокомерие в его идеальных чертах, на его глаза. Я чуть было не отчаялась, увидев в них раскаяние.

Что ж, чувство вины было как раз к месту. Он мог просто преклонить колени, помолиться и отпустить свои же грехи.

А мне было пора.

Встав на цыпочки, я поцеловала его угрюмые, неподвижные губы.

Выскользнула в дверь и поспешила к отцу Исааку – как хорошая девочка.

Глава 29

Тинсли

Два часа спустя приехал хоть и незаметно для постороннего глаза, но хорошо вооруженный водитель нашей семьи.

Я не видела Магнуса с тех пор, как сделала ему минет в исповедальне, и отношения между нами были натянутыми и непонятными. С одной стороны, он заставил меня стать ненасытной, неудовлетворенной, а с другой – я не могла забыть угрюмое выражение его лица: написанные на нем вина и отвращение, не ко мне, а к себе самому.

Выйдя из главного здания с дорожной сумкой, я оглядела окружившие кампус поляны. К воротам выстроилась очередь из дорогих машин с водителями. Море черной стали – они ждали своих пассажиров, чтобы развезти их по родным поместьям.

Я не хотела ехать.

Какая ирония. Я так хотела домой, что даже пыталась добиться своего исключения из школы, и вложила в это столько времени и сил. А потом поняла, что мое будущее от этого не изменится. И теперь я хотела провести с Магнусом то небольшое количество времени, которое у нас осталось.

Но его нигде не было. Странно. Обычно он стоял на ступенях крыльца, провожая учеников.

Он меня избегал.

Я вытащила телефон и написала ему сообщение.

«Ты где?»

И тут же под сообщением высветилось две галочки – прочитано.

– Доброе утро, мисс Константин. – Мой вооруженный охранник, он же водитель, подошел и взял мою сумку. – Я подгоню машину поближе.

– Я сама дойду.

– Она за воротами, мэм. Если вы не против немного подождать…

– Сама дойду. – Глядя на экран телефона, я пронеслась мимо него.

Магнус никогда мне не отвечал. Это не новость. Мы редко общались по телефону. Это могло нас скомпрометировать.

Я написала еще одно сообщение.

«Я хочу попрощаться».

Он тут же ответил:

«Езжай домой, Тинсли».

В груди все сжалось.

Я повернулась к главному зданию и оглядела все окна на третьем этаже. Я узнала бы его строгий силуэт где угодно. И он был там, за стеклом, окутанный тенями. Наблюдал. Избегал.

– Теперь так все и будет? – Я вскинула руку и показала ему средний палец.

Позади меня ахнула чья-то большеглазая мать с вышитым жемчугом клатчем в руках. Я показала ей то же самое.

Я не стала смотреть, как он отреагировал на мою выходку, лишь развернулась и потрясла обтянутой в сексуальные узкие брюки задницей и, виляя бедрами так, чтобы он мог получше разглядеть мои прелести, пошла к воротам.

В тот миг, когда я села в седан и водитель отъехал от академии, вся самоуверенность и дерзость улетучились, уступив место грусти. И одиночеству.

Я умоляла Дейзи провести со мной праздники в Бишоп Лэндинг. Но у нее уже были планы навестить монастырь в Вермонте, в котором она выросла. Хотела бы я, чтобы она передумала. Я не желала шесть часов ехать до дома наедине со своими мыслями. И провести с ними еще три недели каникул.

По дороге я пыталась поспать, но разум бушевал. Я все время проверяла телефон и прокручивала в голове наш «почти секс» в исповедальне. А еще я страшилась трех недель, что должна провести вдали от него.

Это была настоящая одержимость, прилипчивость, которой я раньше не страдала. Единственное, что интересовало меня в парнях, это секс. И хотя я чувствовала сильное влечение к Магнусу, мое вожделение сливалось с чем-то большим.

Мне нравилось, как он хмурится, пытаясь спрятать улыбку. Как он мог припугнуть меня так, что сердце пускалось вскачь, а сама я ни капельки его не боялась. Мне нравилось, что он вдвое старше и крупнее меня. Он мог многому меня научить и многое показать мне, а я была рядом и помогала ему чувствовать себя молодым. Я была не крупно, и по сравнению с ним я выглядела подростком. И мне это нравилось. Мне нравилось, что он большой и агрессивный, рычит на меня и может поднять меня одной рукой и делать со мной, что захочет. Нравилось, что, когда бы я на него ни посмотрела, он тут же собирался с мыслями. Нет, не просто нравилось – я любила это в нем. Я была околдована его энергией. Он был мечтой. Сильным мужчиной, о котором грезит каждая женщина.

Я же совершенно не была похожа на тех, с кем он встречался когда-то. Но я ему нравилась, и он показывал это с помощью рук, губ и взглядов. Черт меня побери, его глаза…

Эти окна его души, в которых были ответы на вопросы, задавать которые я не собиралась. Когда он смотрел на меня, я просто знала, что в нем что-то есть, нечто, соединяющее нас на недоступном мне уровне. Что бы там ни было, мы оба были в связке. Чувства были ответными. Совершенно точно.

Мы подъехали к Бишоп Лэндинг после девяти вечера.

Наш особняк высился на холме, словно король на троне, созерцающий свое королевство. Земля семьи Константин, принадлежавшая нашему роду уже триста лет, была нашей вотчиной. Каждый теннисный корт, постройки, где жила охрана, все бассейны и стриженые лужайки, вертолетная площадка, все в радиусе полутора километров принадлежало моей семье.

Водитель заехал на холм и повел машину по длинной подъездной дорожке прямо к главному входу. Мама часто устраивала экстравагантные вечеринки, и через парадные двери, фланируя, входили и выходили гости в платьях и смокингах; обычно они собирались на огромной веранде или в бальном зале.

Но сегодня здесь было тихо. Единственным признаком жизни были вооруженные охранники в своих постовых будках и на балконах дома. Морелли никогда не пытались вторгнуться на наши земли, но мама все равно предпочитала не рисковать. Наш дом охраняли не хуже Форт Нокс.

На сам дом мне было плевать. Меня интересовали те, кто в нем живет. Но, глядя на пустую подъездную дорожку и открытые парковки, я поняла, что здесь никого нет.

Рождество через четыре дня. Но, к сожалению, Китон не сможет прилететь домой до середины следующей недели. А где были все остальные?

У дверей меня встретил дворецкий и, взяв у меня сумку, снова исчез внутри дома. Меня не было здесь четыре месяца. Тут все осталось по-прежнему. Но ощущалось уже иначе.

Я поспешила по коридору, через кухню, мимо обитого деревянными панелями кабинета, вдоль выходящих на пляжный домик и бассейны окон. По дороге я встретила нескольких человек, которым платили за то, что они тут живут – телохранители, сотрудники службы безопасности, домработницы и повара – но дома не было никого, кто здесь вырос. Я имею в виду своих братьев и сестер.

Коридоры переплетались, лестницы образовывали лабиринт, а комнат было больше, чем нужно любой семье. Не вырасти я тут, то запуталась бы, плутая по многочисленным ответвлениям поместья «Королевы Бишоп Лэндинг».

Но я знала куда иду.

Трон королевы был в башне. Я поднялась по парадной лестнице на второй этаж, по лестнице поменьше на третий, прошла мимо комнат прислуги и наконец забралась по ступеням к офису моей матери.

– Добро пожаловать домой, мисс Константин. – Сидящий наверху лестницы за своим столом Джастин мне улыбнулся.

– Где все?

– У вашей матери видеоконференция с заокеанскими партнерами. – Он приложил палец к губам так, словно предостерегал меня от громких звуков. – А ваших братьев и сестер нет.

– Где они?

– Не знаю. – Он снова повернулся к компьютеру. – Хотите назначить встречу с вашей матерью?

– Не очень. – Я наморщила нос. – Она будет работать до самого Рождества?

– Да, она очень занята.

Мне не хотелось вписываться в ее расписание.

– Если она захочет со мной поговорить, то знает, где меня найти. В западном крыле дома для охраны, я буду трахаться с новым телохранителем, на которого только что наткнулась, – развлекалась я. – Он… горячий.

Джастин слегка покраснел и отвел глаза.

– Я назначу вам встречу на пятницу в восемь утра.

– О да! – невозмутимо ответила я. – Что мне взять с собой?

– Хорошее поведение.

– Ну нахрен. Я не приду. – Развернувшись, я обернулась через плечо; он смотрел на меня щенячьим взглядом. – Та единственная сумка, которую ты собрал… Да пошел ты! Ты сказал никаких стрингов. Но, как всегда, ошибся, Джастин. Там у всех под юбками нитки для чистки зубов вместо трусиков. Ты уволен.

У меня не было права увольнять маминых прихлебателей, но мне нравилось, как звучит эта фраза.

Я спустилась по лестнице на первый этаж, немного побродила по пустым комнатам и вернулась в свою такую же пустую спальню.

В следующие двадцать четыре часа я спала, ела, смотрела кино и, как одержимая, проверяла телефон. Я написала десятки сообщений и столько же раз позвонила братьям и сестрам, и почти все мне ответили.

Вив уехала из города с подругой. К счастью, я успела пообедать с Винни и Перри, пока они не умчались на следующую деловую встречу. А Элейн не отвечала ни на звонки, ни на сообщения.

И Магнус тоже.

Я провела два чертовых дня совершенно одна.

И что самое ужасное, я знала, что Магнус тоже сидит совершенно один в Мэне.

Маму я увидела впервые на третий день.

Она промчалась мимо меня к кухонному шкафчику, как раз когда я доставала пачку хлопьев. Она схватила бутылку с аспирином и, не сказав ни слова, вышла.

– Мама? – Я пыталась не принимать ее отчужденность на свой счет, но черт возьми, мне все равно было больно. Я нагнала ее в коридоре. – Привет! Помнишь меня?

– Я спешу. – Она даже на меня не посмотрела. – Если ты хочешь что-то сказать, то Джастин…

– Мне нужна ты!

Она остановилась, посмотрела на часы, разгладила лацканы строгого брючного костюма и повернулась ко мне.

– У тебя три минуты.

– Где Элейн?

– Она в городе.

– Она не отвечает на звонки.

– Как обычно. Это все?

– Я не выйду за Такера.

Маму называли ледяной королевой, и по ее лицу было понятно почему. Но по крохотным морщинкам в уголках ее глаз становилось ясно, что под макияжем и фальшивой улыбкой она пытается скрыть свою грусть. Папы не было в живых уже пять лет, а она все еще по нему скучала.

– Я хочу такой же брак, как у вас с папой, – сказала я мягче. – Я хочу любви. И выйду замуж только ради нее.

– Ты любишь свою семью?

– Конечно. Больше всего на свете.

– Значит, брак с Кенсингтоном – это брак по любви. Любовь к своей семье. Нам нужен этот союз, Тинсли. Если мы не усилим свои позиции…

– Морелли нас поимеют. Знаю. – Я уставилась на свои ноги и глубоко вздохнула.

Я могла бы сбежать. Вызвать такси. Покинуть город. И просто ехать, ехать, ехать. Возможно, я могла бы отделаться от маминых наемников. Но что будет с моими братьями и сестрами? Я не могла их бросить. Может, они и не приехали домой на праздники, но я не могла уехать от них навсегда.

Но и здесь мне было не место. Не в Бишоп Лэндинг. Я не хотела провести праздники в одиночестве.

– Я хочу вернуться в Мэн. – Я протиснулась мимо матери. – Сегодня же.

– Завтра сочельник.

– А ты собираешься провести со мной время?

Она побледнела и сжала губы.

– Зачем я приехала, мама? Почему я вообще вернулась домой? – Мой пульс участился от смеси дерзости и печали. – Скажи Джастину, чтобы подготовил водителя и машину. Через час я буду готова выезжать.

Глава 30

Тинсли

– Я не могу войти в ворота без директора.

Прикусив щеку, я наклонилась к водителю – который представился как Гален – и через лобовое стекло осмотрела заснеженную безжизненную деревню. – Высадите меня у дома священника. Вот тут.

Машина Магнуса была припаркована у его дома, что, конечно, обнадеживало. И, судя по толстому слою снега на крыше, он какое-то время на ней не выезжал.

Единственное, что он мог уехать с Кристиано в Нью-Йорк.

Как только Гален остановился, я схватила сумку и выпрыгнула из машины.

– Спасибо, что подвезли.

Я не стала ждать ответа. За шесть часов пути я вся издергалась и, пока я шла к двери, то разнервничалась еще больше.

Что если его здесь нет? Если он меня отвергнет? Что, если он с другой женщиной?

Почему я об этом подумала?

Я постучалась.

Когда ответа не последовало, я запаниковала. Гален ждал меня в машине. Он был новенький. По крайней мере для меня. У мамы было много водителей. Они все носили оружие и служили охранниками. Гален выглядел как вояка – суровое выражение лица, загорелая кожа, мускулистая фигура и вечно хмурое настроение.

Он собирался ждать до тех пор, пока не сможет рапортовать матери о том, что я в своей темнице, в безопасности под опекой Магнуса.

Встав к нему спиной так, чтобы он не увидел, я подергала дверную ручку. Дверь отворилась.

Аллилуйя!

Я помахала ему на прощание и проскользнула в дом, захлопнув за собой дверь.

– Магнус?

Тишина.

Пусто.

У меня ушло секунд пять, чтобы обойти дом и убедиться, что его тут нет.

Он не уехал бы из города, не заперев дверь. Может, он на пробежке? Вряд ли, слишком холодно. Единственные следы, что вели к дому, были моими. Значит, даже если он и ушел, то еще до снегопада.

Я выглянула из-за занавесок и убедилась, что Гален уехал. Перекинув сумку через плечо, я пошла искать Магнуса.

Прогулка под порывами ветра стоила мне обледеневших пальцев, но когда я дошла до церкви и с легкостью открыла входную дверь, тут же забыла о морозе.

Внутри меня охватил лихорадочный восторг.

В воздухе стоял запах свечей и благовоний. На поверхности отполированного дерева и в разноцветных витражах плясали отблески свечей. Ряды мерцающего пламени озаряли периметр зала и сам алтарь.

И здесь, в первом ряду скамей, я разглядела склоненную широкоплечую фигуру.

Дверь за мной захлопнулась. Он повернулся и заскользил взглядом от носков моих ботинок до моей вязаной шапки. Ни улыбки. Ни намека на счастье меня видеть. Ни облегчения.

Мое беззащитное сердце разрывалось от страха.

В руках у него были четки. Интересно, как долго он молился? Свечи стояли в лужицах расплавленного воска – значит, они горели уже несколько часов.

– Привет. – Я бросила сумку на пол и, распрямившись, сжала за спиной обледеневшие пальцы. – У меня нет кода от ворот.

– Ты должна быть в Бишоп Лэндинг. – Он медленно встал, и от этого его неспешного движения у меня пробежали мурашки.

– Я была одна там, ты один здесь. Я ничего такого не жду. Просто…

Была у меня одна грязная фантазия о том, как он берет меня силой. И теперь я хотела стоять перед ним в ожидании, когда смогу отдать себя ему и позволить ему взять меня так, как ему хочется.

– Я просто подумала… – У меня застучали зубы. – Мы могли бы попить вместе кофе, послушать рождественскую музыку, нахамить друг другу…

От него исходила такая едва сдерживаемая зловещая энергия, что мой голос дрогнул.

Он положил четки в карман, вышел в центр главного прохода и встал ко мне спиной, лицом к алтарю. Сильная, гордая спина, фигура, облаченная в черное. Длинные, талантливые пальцы сомкнуты за спиной у основания позвоночника. Мускулистые ноги чуть расставлены.

– С тобой мне нужно больше, чем кофе и музыка. – Его мрачный бархатный голос скользнул по моей коже. – Запри дверь.

Господи Иисусе, я тут же догадалась, что это значит.

Последние четыре месяца накрепко нас связали, и надвигающееся было неизбежно. Я ни на секунду не хотела притормозить. Наоборот, я была возбуждена до предела. Я нервничала.

Я была в ужасе от мысли о том, что совершаю ошибку.

– Не делай этого ради меня.

– О, принцесса. – Он стоял спиной ко мне, и его мрачный голос разносился под сводами потолка. – Я делаю это для себя.

Долгожданный ответ. Он хотел меня для себя. И его не волновали ни расплата, ни последствия. Он готов был нарушить клятву по своим собственным причинам.

Я заперла стальной засов на двери. Звук щелчка пронесся под сводами, предупреждающе, словно удар молота.

Пути назад не было. Мои ноги шли к нему сами, следуя избранным мною путем, устремленные к моей главной страсти.

На полпути к алтарю я скинула ботинки. Шарф, шапка, пальто, носки – словно тянущийся за мной след. Я пыталась успокоиться, но нервы были натянуты, словно струны, что рвались и сплетались в спутанный клубок.

Он так и не обернулся ко мне. Я подошла и встала позади него. Его неподвижная фигура вибрировала от напряжения.

Он стоял у подножия небольшой ведущей к алтарю лестницы. Мне безумно хотелось коснуться его, провести рукой по его великолепному телу, но больше всего я мечтала увидеть его лицо.

Я обошла его по кругу, взобралась на вторую ступень и встала перед ним. Мы стояли на одном уровне, но его свирепый ледяной взгляд все равно словно был направлен сверху вниз.

Хорошо, что я его не боялась, иначе выскочила бы прямиком в дверь. И все же он заставлял меня жутко нервничать. То, как он молчал. Его немигающий взгляд. То, как он потирал большой палец указательным.

– Перестань делать так пальцем. – У меня зашлось сердце. – Ты меня пугаешь.

Он помрачнел. А пальцы замерли. Потом он медленно, угрожающе двинулся ко мне, поставив одну ногу на ступень. Я отшатнулась. Он сделал шаг. Прямо как в первый вечер знакомства – он мог загнать меня в другой угол комнаты, ни разу меня не коснувшись.

Я отступала, он наступал, его тело напряжено, сухожилия шеи под белым воротничком натянуты.

Я ударилась спиной об алтарь и, будто защищаясь, вскинула руки. Он схватил меня за запястья и прижал их по бокам. И тут же развернул меня. Я прижалась к нему спиной, вцепившись в мраморную поверхность алтаря.

Он просунул пальцы в петли пояса джинсов и притянул меня задом к своей ширинке. Он слегка наклонился вместе со мной к алтарю, касаясь моей спины горячей грудью, и ухватил губами мочку моего уха.

Мое тело тут же среагировало, стало горячим и пульсирующим. Я выгнула спину и прижалась еще сильнее к его члену.

Он взял меня за бедра и слегка оттолкнул, заставляя меня ждать. Он снова коснулся губами моего уха, потом поцеловал нежную кожу шеи, соблазняя меня своим быстрым дыханием.

– Я волнуюсь, – прошептала я.

– И правильно. – Стоя позади меня, он расстегнул ширинку на моих джинсах. – Я порву твою киску пополам.

Его большая рука нырнула в мои трусики, пальцы заскользили по клитору и поиграли с губами. Другой рукой он держал меня за горло, запрокидывая мне голову так, чтобы она легла ему на плечо. Он продолжал ласкать чувствительную кожу у меня за ухом.

Несмотря на его словесную угрозу, я успокоилась – он был таким нежным, заботливым и любящим. Он был самым красивым и чувственным мужчиной.

Он прижал меня к себе, уверенно работая пальцами у меня в трусиках, играя и дразня мою щелку. Второй рукой он контролировал движения моей головы. Его щетина царапала мне щеку, когда он проводил носом по моему лицу и шее.

Он ввел в меня два пальца.

Мое сердце замерло. Ноги предательски подкосились, а легкие сдавило.

Я еще никогда не чувствовала себя настолько живой.

Он был повсюду, вторгаясь в мое пространство жаром дыхания, лаская прикосновением, погружая пальцы в плоть и сводя с ума чувственностью.

Он спустил мои джинсы и трусики, и ласкал меня пальцами, пока я не застонала и не замолила о разрядке. Потом он снял с меня всю одежду и снова положил руку мне между ног, пытая и томя.

Дрожащая и обнаженная, я цеплялась за края алтаря, глядя на висящее на стене в человеческий рост распятие.

– Я отправлюсь в ад. – Я подмахнула ему бедрами.

– Вместе со мной. – Он прихватил губами мой подбородок, обдавая меня головокружительным ароматным дыханием.

Он меня окутывал. Руки, ладони, губы, его мужественное вожделение – он был везде и сразу. И мое тело реагировало так, словно я была рождена для нашего соития.

Все, что он делал, каждый его поцелуй, каждая ласка были открытием в море соблазна. Мне так хотелось, чтобы он бросил меня на алтарь и оттрахал всеми возможными способами.

Я пыталась его торопить, но он не позволял. Стоило мне дотронуться до его члена, как он зажимал мне руки. Когда я тянулась к нему бедрами, он меня шлепал. Я хотела его поцеловать, но он не давал мне этого сделать.

Он обольщал меня самым мучительным и сладким из всех возможных способов.

Он заставлял меня отчаянно желать подчинения. Я стояла, вцепившись в алтарь, с широко расставленными ногами, выгнув спину, пока он ласкал, лизал, целовал и пытал каждую часть моего обнаженного тела.

Я запрокинула голову ему на грудь, впитывая его силу, ощущая его руки, что поддерживали меня, его ладони, что скользили вверх и вниз, поглаживая мой живот, разминая мои груди, щипая за соски, скользя по ключице, поглаживая изгибы моей шеи.

Прижав подбородок к моему виску, он провел кончиками пальцев по моим губам и по горлу. Я касалась затылком его груди, шея вытянута, в его распоряжении, губы приоткрыты, дыхание прерывистое.

Он играл со мной, легко скользя кончиками пальцев по щекам, забираясь в волосы, спускаясь к шее, снова и снова. Проводя пальцами по шее, он сжимал ее, и я не могла дышать, а мой пульс ускорялся. И вдруг он отпускал хватку, и его пальцы снова бережно скользили по моим губам и щекам, кружа в области уха, исследуя внутреннюю сторону моих губ.

Это было очень глубоко и эротично. Когда он повернул меня к себе, я уже вся обмякла, мои нервные окончания горели, киска набухла, вибрировала и по ногам текло.

Прислонив меня спиной к алтарю, он воздвигся надо мной, прижимая меня своим телом, лишая меня возможности вздохнуть. На его лице было написано крайнее вожделение. Он стал диким, зрачки расширились, веки полуприкрыли глаза, дыхание было неровным, а лоб покрылся испариной.

Он взял меня за горло и овладел моими губами, и я в полной мере ощутила, сколь много он сейчас чувствует. Я слышала, как он утробно, гортанно стонет. Чувствовала, как напряжены его сухожилия на спине.

Он был возбужден, взволнован и взвинчен. Мы оба были.

Его поцелуи стали ненасытными, а руки – беспокойными. Я снова попыталась взяться за его ремень, и на этот раз он мне позволил. Я быстро расстегнула пряжку и пуговицы на его рубашке. Потянулась к воротничку – и он поднял подбородок. Я вынула белый кусок пластика и потом стянула с него брюки.

Его эрекция натягивала ткань, указывая ровно на мою киску.

– Точка невозврата. – Я взяла его за талию и посмотрела ему в глаза.

– Даже если здесь все полыхнет огнем, а из стен засочится кровь… – его голос стал жестче, – я все равно не остановлюсь. Ничто не помешает мне быть с тобой и взять тебя так, как я мечтал.

Растаяв от этих слов, я коснулась его лица. Усмехнувшись, он потянулся к своим трусам. И когда эта последняя деталь одежды оказалась на полу, а его член покачивался между нами, он приподнял меня и посадил на край алтаря, вонзаясь языком между моих ног.

Мои соски затвердели, я запрокинула голову, пока он поклонялся моему телу со всей набожностью католического священника. Он знал, чего хочет, и целеустремленно шел к этому.

Я обвила его руками и ногами, и он снова приподнял меня и уложил на деревянный пол возле алтаря.

Я раздвинула ноги, и пульсирующая головка его члена оказалась у моего лона. Он посмотрел на меня. Я на него. Завороженные, мы оба тяжело дышали.

– Посмотри на нас, Тинсли. – Он опустил взгляд.

Я посмотрела туда же – и увидела самый длинный и толстый член из всех, что мне попадались. Как он вообще в меня уместится?

– Ты этого хочешь? – Он коснулся головкой моей влажной плоти.

– Магнус, придурок, трахни меня уже. – То ли смеясь, то ли умоляя, я выгнула спину. – Давай уже.

Он наклонился и жадно поцеловал меня в губы.

– Ты получишь меня целиком, детка. И пути назад нет, – пообещал он.

Привстав на руках, он посмотрел мне в глаза и адавил головкой на мое лоно. Его рот приоткрылся в беззвучном стоне, и я тоже застонала и поерзала.

В тот день, на полу перед алтарем, отец Магнус Фальк нарушил целибат и лишил меня девственности.

Сантиметр за сантиметром, он входил, подрагивая всем телом, неотрывно глядя на меня прекрасными голубыми глазами.

Жжение превращалось в непереносимый нажим. Я поерзала, еще сильнее раздвигая ноги, чтобы вместить в себя его член.

– Черт возьми, да. – Низкие звуки вырывались из его горла. – Раздвинь их. Я войду до конца.

И он выполнил задуманное. Он вошел на всю длину, осторожно вынул и вошел снова. Снова и снова, медленно и ритмично, он учил мое тело принимать его член.

У него не было секса девять лет, и все же он сдерживался, запрещал себе набрасываться на меня, как животное.

Его терпение заводило, ведь я знала, что оно дорогого стоит. Его мышцы напряглись до предела, дыхание было поверхностным и прерывистым. Его сотрясала дрожь.

Клянусь богом, я чувствовала его у себя в матке. Я чувствовала его в своей груди. Я чувствовала его в каждом уголке своего сердца.

А потом я ощутила нечто иное. Что-то изменилось. Мышцы моего лона разжались, обмякли, приняли, и дискомфорт сменился волной удовольствия.

Я обвила его ногами и притянула к себе, принимая глубже.

– Сильнее.

Он посмотрел на меня, задвигал бедрами с новой силой. Это было потрясающе.

Стиснув зубы, с горящими от вожделения глазами, его лицо было сосредоточенным, словно он сфокусировался лишь на моих реакциях, и весь мир для него перестал существовать.

Он порождал во мне непостижимые ощущения. Особенно когда ускорял ритм и терял контроль. Его мускулы напрягались и расслаблялись, а тело становилось воплощением сексуальной чувственности. Он словно был для этого создан. Этот мужчина умел трахаться.

Я трахала его в ответ, сжимая бедра и в промежутке между жадными поцелуями глядя ему в глаза. Наши бедра двигались в едином ритме, влажная кожа соприкасалась, конечности сплелись, а руки ласкали, ощупывали и любили.

Мне это нравилось.

Мне нравилось делать это с ним.

– Погоди, погоди, – прошептал он. – Ты сейчас кончишь. – Он поцеловал мои приподнятые в блаженной улыбке губы. – Но сначала я тебе позволю.

Вот кто прятался за колораткой. Он верил, что был монстром. Возможно, с другими женщинами так оно и было. Но не со мной.

На горизонте замаячил разговор, к которому мы оба не были готовы. Но пока было ясно одно. Он взял меня всю, со всей страстью, кипящей в его теле, он смотрел мне в глаза, целовал меня в губы, держал меня за горло и двигал бедрами. Магнус не просто занимался со мной любовью. Он занимался со мной любовью жестче, чем любой другой мужчина, что у меня когда-нибудь будет.

Прикусив губу, я сосредоточилась на том, как он трется о меня, на длине его члена, что потирал основанием мой клитор, и на его упругой заднице. О боже, его задница была лучшим местом, за которое можно было ухватиться. Все эти напряженные мускулы, ягодицы, как два выступающих валуна – они сводили меня с ума.

И его грязные разговорчики подливали масло в огонь.

– Да, вот так. Прими его. Трахай его, грязная девчонка, – обольстительно мрачным голосом говорил он. – Боже, посмотри на себя.

Я могла лишь представить себе, как я выгляжу. Распутное создание, с широко раскинутыми ногами, с трясущимися сиськами и сияющими в безрассудной страсти глазами, обожающая и, возможно, влюбленная.

– Ты моя, Тинсли. Никто никогда тебя не коснется. Никто, кроме меня. – Его фрикции усилились, ритм нарастал, вторя каждому его слову. – Ты моя. И ничья больше. Моя, Тинсли. Моя, черт возьми. Ты понимаешь?

– Да. Навсегда.

И я говорила искренне. Неважно, что будет дальше, за кого меня выдадут замуж – я принадлежала Магнусу Фальку до последнего вздоха.

С каждым его словом, с каждой моей новой мыслью что-то менялось. Атмосфера вокруг нас уплотнялась, углублялась, наши тела сплетались во всех смыслах, сливаясь на невидимом уровне душ, становясь чем-то большим, чем наша разгоревшаяся страсть.

При каждой фрикции, казалось, это большее разрастается в каждой клеточке нашего тела. Я чувствовала, как границы моего мира становятся шире, и там, где раньше было одиночество, теперь разливалось тепло и настоящее счастье.

Он взял меня за руку и, сплетя пальцы с моими, положил наши руки мне между грудей.

Потом он поцеловал меня, глядя мне прямо в глаза.

– Кончи со мной, детка, – прорычал он.

Его желание было для меня законом. Боже правый, я могла кончить лишь от звука его голоса. Он лег на меня и задвигал бедрами в идеальном темпе, и я, глядя ему в глаза, словно бросилась со скалы, паря вместе с ним, вместе с ним падая. Падая для него.

– Черт, Тинсли. О боже, черт! – Он остановился, погрузившись на полную длину, и, запрокинув голову, прорычал мое имя.

Когда он кончал, стиснув зубы, его мускулы напряглись, а тело затряслось. Я была так заворожена этим зрелищем, что забыла, как дышать.

– Дыши, моя прекрасная. – Он поцеловал меня, лениво проведя своим языком по моему.

Мы оба обмякли, его вялый член выскользнул из меня, но он тут же вставил в меня два пальца.

– Ты не забыла выпить таблетки? – Он покружил кончиками пальцев по моему лону, пытая, возбуждая.

Я помотала головой.

Мы никогда не говорили об этом, но, естественно, он знал обо мне все. Я принимала таблетки, чтобы месячные не были такими тяжелыми, а он подписывал разрешение на доставку всех медицинских препаратов в академию.

Он ввел в меня пальцы, вжал их, словно не хотел, чтобы его сперма вылилась из моего лона.

– Ты пещерный человек. – Я закинула ногу ему на бедро, наслаждаясь тем, как он играет с моим телом. – Я хочу еще. Если ты, конечно, сможешь. Старикам нужно время восстановиться? Или тебе нужна виагра?

В мгновение ока он оказался на мне, впиваясь зубами в мою грудь, высекая крик из моих легких.

– Мы уходим. – Он поцеловал отметину, оставленную его укусом, и посмотрел на меня.

– Обратно в приход? Я не хочу ночевать в своей комнате. Мы можем провести с тобой пару недель и…

– Мы уезжаем. – Он провел большим пальцем по моим губам. – Я беру тебя в горы.

Глава 31

Магнус

Во время праздников в деревне оставалось всего несколько человек, но я все равно не мог рисковать, чтобы кто-то увидел, как я уезжаю на своей машине с младшей из Константин. Так что я посадил ее в такси и отправил в Белые горы первой.

Потом я прождал целых три невыносимых часа.

За это время я мог бы передумать. Мог совершить любой другой выбор, который не связал бы наши судьбы воедино. Но я этого не сделал. Не мог. Происходящее вершилось само по себе. И не потому, что я так планировал. А потому, что так было предначертано. Неизбежно.

Священный сан не был моим призванием.

Моим призванием была она.

Была ли это судьба, воля Божья, божественная длань указующая или чертов Меркурий в Марсе – мне было плевать. Мне не нужно было объяснять, почему мы вместе. Так же как не нужно было объяснять, как дышать. И то и другое было инстинктивно.

Никто из жителей деревни не видел, как она уезжает, и через три часа никто не заметил, как уехал я.

Я написал Кристиано и нескольким членам факультета, что собираюсь немного отдохнуть в своей хижине. Ничего необычного – там я проводил большую часть лета и почти все праздники.

По пути я остановился в небольшом городке в Новой Англии и купил провизии на две недели.

Две недели, в которые она будет только моей.

От этой мысли у меня так и стоял весь час пути до хижины.

Наступившие сумерки окутали продуваемую ветрами, окруженную лесом темную дорогу. Но я знал каждый поворот. Я купил эту землю девять лет назад и перестроил деревянно-каркасную хижину. В то время мне нужно было побыть в одиночестве. Я не доверял себе, когда был в окружении людей, и не знал, смогу ли справиться с ролью священника.

Как выяснилось, колоратка не излечила сжигавшую меня внутреннюю жестокость. Но она помогала мне ее контролировать.

Я направил машину на покрытую грязью дорогу и осторожно поехал к стоящей у подножия горы хижине. Стоило мне остановиться и заглушить мотор, как входная дверь отворилась.

Она вышла, будто ангел во плоти, переминаясь на крыльце с ноги на ногу.

Боже правый. Я был потрясен.

Она была принцессой Бишоп Лэндинг, рожденная среди зеленых лужаек и гор, пропитанных кровавыми деньгами. Семья Константин удерживала власть многие поколения – за счет наследования, кумовства и брачных союзов с влиятельными семействами. Но женщина, что стояла у меня на крыльце, была не такой. Совершенно.

Она была чиста. Небесное создание.

Озаренный лунным светом, ее образ, казалось, собрал в себе все оттенки жемчуга, что переливались в ее золотых волосах и на бледной коже.

Она побежала ко мне через снег, и я смотрел на ее силуэт, еще крепче сжав пальцы на руле. Она надела тонкую рубашку. Без лифчика. На холоде ее дыхание вырывалось паром изо рта, а соски превратились в две пули, что летели впереди нее.

Я был заворожен ею. Поражен. Она стремилась ко мне, словно горящая раскаленным добела пламенем, падающая из самого рая звезда, она ворвалась в холод моего темного мира и озарила его своим светом.

Она была падающей звездой моей жизни, явившаяся яркой вспышкой в ночи, и она заставляла меня смотреть на нее не моргая и загадывать все возможные желания.

Когда она добежала до двери машины, я вышел и дотронулся до ее приоткрытых губ, желая немедленно ее поцеловать.

– Где твоя куртка? – Я скинул свою и накинул ей на плечи.

– А где твоя колоратка?

– Я не на службе.

– Значит, пока ты здесь, ты не будешь мной командовать?

– Я этого не говорил. – Открыв багажник, я достал пакеты с продуктами.

– А что насчет церкви? Ты забудешь про Библию хоть на время?

– Этого я тоже не говорил.

– Хорошо. – Она сжала губы. – А то я уж испугалась, что мы оторвемся здесь по полной.

– Иди внутрь, простудишься.

– Ладно, старикашка. – Она взяла пакеты с продуктами.

– Еще раз назовешь меня старикашкой, и я…

– Старикашка.

Я успел хлопнуть ее по заднице, и она с криком побежала в дом.

В хижине была открытая планировка, высокие потолки с двухуровневыми окнами, чье удачное расположение открывало прекрасный вид на горы. По функционалу хижина была отчасти похожа на мой дом пастора – кухня, гостиная, ванная, спальня – только в большем размере.

Она ходила за мной из комнаты в комнату – я раскладывал продукты, проверял систему отопления.

– Я не так представляла себе хижину в горах. – Она подходила к окнам и вглядывалась в темноту. – Я думала, это что-то вроде хижины подрывника? или что-то подобное… нечто сумасшедшее.

Не ответив, я подбросил в камин дрова и разобрал растопку.

– За домом с гор течет река, – произнесла она звонко и указала на заднюю дверь. – Там куча бобровых плотин. Целые семейства бобров всего в десятке метров от крыльца, и они меня не испугались. Я села рядом, поболтала с ними, пока они собирали веточки и корни.

Я улыбнулся – я знал, что бобры ей понравятся.

– Пока я тебя ждала, я осмотрела дом. – Прислонившись к камину, она внимательно посмотрела на меня. – Тут повсюду тропы. И ни души вокруг. Я всего раз прогулялась, но уже увидела оленя, выдр, енота и красную лису, а еще сапсана.

– Мы в горах, Тинсли. Это заповедная зона возле парка штата.

– Как много у тебя земли?

– Акров сто, плюс-минус.

– С заснеженными дорогами, непревзойденными видами, современной хижиной со всеми удобствами. Это дорого тебе обошлось. – Она прищурилась. – Я думала, ты дал обет послушания, целомудрия и бедности.

Священники больше не дают обет бедности. У нас есть недвижимость, мы, как и все, платим налоги.

– Так сколько у тебя денег?

Пламя распалилось, охватив подкинутые дрова.

– Много. – Я встал и посмотрел на нее.

– Много, это сколько?

– А какая разница? Разве ты здесь по этой причине?

– Нет, в смысле… Я знаю, что ты миллиардер. Просто ты никогда не упоминал хижину в горах, и я подумала, как много я еще о тебе не знаю.

Она многого не знала обо мне. Много чего мерзкого. И я собирался рассказать ей все за эти две недели. Ей нужно было все обдумать, и я собирался предоставить ей полную информацию.

Но пока я не хотел говорить об уродливых сторонах своей жизни. Я четыре месяца ждал, когда смогу с головой погрузиться в ее идеальную красоту, и к тому же я девять лет соблюдал целибат. Так что я был ненасытен.

– Ты великолепна. – Я подошел к ней.

– А ты уклончив. К тому же крайне привлекателен. – Вместо того чтобы отступить, она приблизилась ко мне и положила руки мне на ягодицы. – Какая задница…

Она впилась пальцами мне в ягодицы.

Я коснулся губами ее губ, наслаждаясь их пухлостью. Такие округлые, они словно молили, чтобы их облизали, засосали, укусили. Я провел кончиком носа по ее носу и скользнул руками по ее плечам. Эти простые касания давали мне чувство тепла и мирного счастья. Все казалось таким нереальным.

На самом деле все казалось сном. Кроме упругих округлостей ее груди с острыми пиками сосков. Они существовали на самом деле. И ее мягкие губы. Я прикусил ее губу так, что у нее перехватило дыхание, разорвал на ней одежду и трахнул ее, прижав к стене.

Ее стоны отдавались у меня в груди, мой член входил и выходил, мягко скользя в горячем лоне.

Чтобы войти в нее еще глубже, я перенес ее на диван, но мне и этого было недостаточно. Я пытался проникнуть в нее целиком – телом, всем своим существом – врываясь глубже, все более и более интенсивно.

– Твою мать, Тинсли. – Дыхание мое было прерывистым и лихорадочным, наши языки сплетались, губы сливались, разъединялись и сливались снова. – Мне так хорошо.

– Это всегда так приятно?

Ее горячая киска подходила мне как идеально сшитая перчатка. Очертания ее тела вторили моим, они была идеального для меня размера. Ее глаза не отрывались от моих, заглядывая мне глубоко в душу так, что я чувствовал себя обнаженным, выставленным напоказ, уязвимым настолько, что уже не смог бы быть с кем-нибудь, кроме нее.

– Нет. – Я провел костяшками пальцев по ее щеке. – Так хорошо еще никогда не было.

Она была сексуальной и мягкой, я – жестким. Я взял ее в каждой из комнат хижины. На ковре перед камином, на кухонном столе, в душе, прижимая ее к стене, в своей постели. Я разорвал ее на части. И я только начал.

Я никогда не смог бы ею насытиться. Ни через две недели. Ни за всю жизнь.

Через несколько часов мы лежали в постели, обнаженные, изнуренные, безмятежные. Она легла щекой мне на область сердца и посмотрела на меня. Мы глядели друг на друга, деля момент длиною в вечность, утопая в посткоитальном наслаждении.

Ее веки тяжелели, она чаще моргала, и я знал, что скоро сон заберет ее у меня.

Я протянул руку и выключил свет, а потом провел по ее длинным, шелковистым волосам, от корней до самых кончиков.

– Ты моя первая.

– Первая, кто пи́сал при тебе на пол.

– Да.

– Первая, у кого кровь потекла на туфли.

– Да.

– Первая, кому ты ввел тампон.

– Ага. – Я почувствовал, что улыбаюсь. Это было странное чувство.

– Чувак, да я просто огонь.

– Ты всегда огонь, при любых обстоятельствах. Особенно в нелегких.

– Спасибо. – Она поцеловала меня в грудь. – Со мной у тебя был первый оргазм в церкви, – произнесла она сонным голосом.

– Первый и второй.

– А, ну да. Минет в исповедальне. – Она вздохнула. – Это было круто. – Ее веки смежились. – Что еще?

– Ты первая, кто остался со мной на ночь.

– В смысле, сплю возле тебя?

– Да, самая первая.

– За всю жизнь?

– За всю жизнь.

– Рада, что помогла тебе преодолеть проблемы с близостью, – проворковала она, придвинувшись носом к моей шее.

Я никогда не позволял ни одной женщине подойти ко мне настолько близко. Если я их не трахал, то не хотел видеть их в своей постели.

Услышав ее размеренное дыхание, я понял, что она уснула. Тепло ее тела и меня погрузило в сон.

– Ты моя первая. – Почти уже уснув, я провел пальцами по ее волосам. – И моя последняя.

Глава 32

Магнус

Я проснулся от того, что она взяла мой член в рот.

Теплые, нежные губы скользили по моему наполовину вставшему члену, делая его все тверже и тверже.

– Он еще минуту назад был вялый. – Тинсли прижалась губами к головке, и ее золотистые волосы засияли в утренних лучах. – Я проснулась пораньше специально, чтобы увидеть такую редкость. Он был очаровательно мягкий…

– Поменьше говори, побольше соси. – Я наклонил ее голову к своему члену.

Подавившись, она отпрянула и, сделав глубокий вдох, засмеялась. – И большой. Давно хотела тебе это сказать, но…

Я снова насадил ее ртом и повилял бедрами. От нахлынувшего удовольствия я сжал пальцы на ногах и выгнул спину.

Она взяла мой член так, что он уперся ей в горло. Потом села на него, обхватив меня ногами, будто я был ее спасательным кругом.

Тинсли Константин не нуждалась в спасении. Но я все равно хотел, чтобы она от меня зависела. Все мое существо хотело о ней позаботиться и защитить ее от будущего, что уготовила ей ее мать.

При должном стимуле я становился упорным сукиным сыном. А Тинсли была как раз таким стимулом. Для меня было естественным держаться за нее. Она назвала бы это контролем. Я – защитой. Одержимость? Возможно. И ревность.

Несмотря ни на что, я собирался снять Такера Кенсингтона с дистанции. Он танцевал с ней тридцать секунд – и это все, что он получит. Она была под моей ответственностью еще пять месяцев, и за это время я позабочусь о ее будущем.

После того как мы испытали очередной головокружительный оргазм, я, прислонившись спиной к изголовью кровати, сжал ее в объятиях.

– Так хорошо я еще никогда не спала. – Она примостилась у меня на коленях, уткнувшись носом мне в щеку и нежно медленно целуя.

– Согласен.

– А утренний секс. Тоже для тебя первый?

– Да.

– Какая грустная была у вас жизнь, мистер Миллиардер-Холостяк-Нью-Йорка.

– Все упущенное я нагоню с вами, ваше высочество. – Я провел рукой по ее красивой заднице и подразнил плотно сжатое колечко ануса.

Она сжалась еще сильнее и застонала.

– До того, как мы уедем отсюда, я доберусь и до этой дырочки. – Я притянул ее к себе и перекинул ее ногу через свое бедро, раздвинув ей ноги.

– Тебе придется меня уговорить.

– Уговорю. Обещаю.

– Сейчас канун Рождества. – Ее глаза заблестели. – Чем хочешь заняться?

– Тобой.

– Это понятно. А еще?

– Пойдем прогуляемся.

Мы приняли душ, позавтракали и потом целовались на диване так, будто это у нас впервые. Посмеялись над собой, обулись и накинули пальто, и я повел ее осматривать свои владения.

Присыпанный снегом горный ландшафт сиял, словно алмаз на солнце. Взяв ее за одетую в перчатку руку, я повел ее главной тропой к моему любимому месту.

Мы пришли. Она встала на краю утеса и посмотрела на затянутую льдом реку внизу. Покрытые вечнозелеными деревьями, спрятанные под шапкой снега горные пики стремились в синее, как сланец, небо. Изобилие дикой природы, панорамные виды с севера на юг – это было самое красивое зрелище на Земле.

За исключением зрелища, что предстало моим глазам.

Холодный воздух нарумянил ее щеки, дыхание вырывалось паром изо рта. Белая вязаная шапка не удержала копну волос, и они разметались локонами по плечам. Она была в пуховике и тяжелых горных ботинках, и на лице ее сияла улыбка, что была ослепительнее самого солнца.

– Что? – Пряча улыбку, она зарылась подбородком в воротник.

– Ты донельзя прекрасна.

– Спасибо. – Она сделала глубокий медленный вдох, словно затягивая мои слова в легкие. Она снова посмотрела на пейзаж и вдруг посерьезнела. – Нам надо поговорить.

– Знаю. – Она потянула перчатку за резинку, раздумывая, возможно, выигрывая время. – Мы с тобой… Что мы делаем? И как это повлияет на твои отношения с Богом?

– Эти отношения сейчас хуже некуда.

– Ты собираешься это исправить? – Она перевела дух. – Ты хочешь это исправить?

– Да. Возможно. Мне нужно хорошенько все обдумать. – Пальцем в перчатке я коснулся ее виска и убрал лежащую на лице прядь. – Пойми, Тинсли, причина не в тебе. У меня всегда были трудные отношения с Богом. Я верю. Потом теряю веру. Потом снова. Затем опять задаюсь вопросами. И так по чудовищному кругу. Моя вера никогда не была простой, и никогда не будет. И отношения со мной не будут простыми.

– Ты давно дружишь с Кристиано.

– Он мой единственный друг. Когда я приехал в академию «Сион», я все равно предпочел жить один, а не с ним, чтобы не разрушить нашу дружбу.

– А что твои родители? Почему ты не с ними в Рождество?

– Я разрушил наши отношения еще когда мне было лет двадцать. Мы ссорились из-за религии. Они хотели, чтобы я служил церкви. А у меня были другие приоритеты. Наши отношения постоянно были натянутыми.

– Даже после того, как ты стал священником?

– Особенно после этого. До того, как я им стал, они вообще не хотели иметь со мной дело. Ну их к черту. Я не виноват в том, как сложилась их жизнь.

– Почему ты стал священником?

– Если коротко, то… отпущение грехов.

– Каких грехов?

– Я причинял людям боль. Особенно женщинам. – И без того холодный воздух вдруг показался еще более ледяным, пробирающим до костей. – Я сделал кое-что, и я хотел, чтобы ты…

Не беги.

Если бы она побежала, я бы за ней погнался.

Я подошел к упавшему дереву и стряхнул с него снег, чтобы мы могли сесть. Потом я взял ее на руки, она удивленно ахнула. Она обвила меня ногами, а я сел на ствол дерева. Она сидела на моих бедрах, лицом к лицу ко мне, держась руками за мои плечи.

Так-то лучше.

– Я знаю, что ты собираешься рассказать мне про опыт с другими женщинами. – Она посмотрела мне в глаза. – Я вижу страх в твоем взгляде.

Я кивнул, и мой пульс участился.

– Не хочу ничего слышать. – Она безрадостно засмеялась. – И думать об этом тоже. Но прежде чем ты начнешь, я хочу понять одно – ты когда-нибудь влюблялся?

– Нет. Никогда.

– Ладно. – Она резко вздохнула. – А длительные отношения?

– Нет.

– И еще ты сказал, что никогда не был моногамным. – Она свела изящные брови.

– Тот мужчина, которым я был раньше, заботился лишь о себе. У меня не было отношений с женщинами. У меня с ними были договоренности. – Я сжал ее бедра и изучил выражение ее лица. – Я их связывал, унижал, хлестал, душил, резал, жег их…

– Погоди. Ты их резал? И жег?

– Да. Если они этого хотели. Мне нужно было причинить им боль, чтобы кончить, и я выбирал женщин, которые тоже хотели чего-то подобного.

– Когда я увидела, как ты держишь мои окровавленные трусы, я поняла, что с тобой что-то не так. Кровь тебя не отталкивает. Она тебя заводит. – Ее голос стал ниже. – Но мне казалось, что сейчас ты спокойно кончаешь без всякой боли и крови.

– Да. – Я прислонился лбом к ее лбу. – Так и есть. Это все ты, Тинсли. Я жаждал боли и крови, когда впервые тебя увидел. И я до сих пор хочу пороть, душить, трахать прямо в глотку. Мне нравится играть с тобой, но я никогда не смог бы причинить тебе боль, как другим женщинам. Я просто хочу тебя защитить. – Я провел большим пальцем по ее бедрам, с каждым словом все больше раскрывая ей душу. – Ты делаешь меня лучше.

– Тебе не стоит так уж себя корить. Ты и так провел последние девять лет, искупая вину. К тому же единственное, что ты делал – это занимался жестким, добровольным сексом, и это не делает из тебя плохого человека. Ты просто со странностями.

– Но это еще не все. – Я немного отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза. – Раньше я дробил бизнесы. Охотился на компании, у которых были не лучшие времена, уговаривал владельцев продать их мне и потом приводил фирмы в порядок и продавал, здорово на этом зарабатывая.

– Знаю.

– Я часто охотился на бизнесвумен и использовал секс, чтобы заставить их продать мне компанию. Я делал это годами.

– Боже.

– Я использовал этих женщин. Порой они в меня влюблялись, а в итоге я оставлял их без гроша и с разбитым сердцем.

– Ты был женоненавистником. – С отвращением заметила она.

– Нет, у меня не было предубеждения против женщин. Я ненавидел всех одинаково. Я был нарциссическим ублюдком, одержимым собой, своей внешностью, сексом, деньгами, властью, и я знал, как все это использовать, чтобы соблазнять женщин и становиться богаче и влиятельнее.

– Всегда женщин постарше?

– Всегда.

– Но я не старше тебя.

– Я уже другой человек, а ты не из тех женщин. У нас с тобой все иначе. Я никого никогда не хотел так, как тебя. Я поражен твоей красотой, честностью и твоей бесячей манерой грубить. – Я улыбнулся собственным словам. – Я не хочу причинять тебе боль, использовать тебя или гнаться за твоими деньгами.

Я раскрывался перед ней все больше, чувствуя, как моя энергия вплетается в ее энергию, искрит, сияет, перестраивая меня наново. Я чувствовал, как становлюсь частью этой женщины. Чувствовал ее доброту, ее чистоту, и это меня освобождало.

– Спасибо, что был со мной честен. Тяжело такое слышать. Меня это беспокоит. Но, с другой стороны, я лучше понимаю. – Она покусывала губу. – Думаешь, если бы мы с тобой встретились тогда, ты относился бы ко мне так же, как к ним?

Она хотела знать, что изменилось. Что стало причиной перемен. Я? Или девять лет целибата? Или она стала катализатором?

– Священничество мне помогло. Оно научило меня лучше относиться к людям. Я все еще жажду эротической боли, но с тобой я могу справиться, потому что мне нужно защитить тебя, подавив свои эгоистичные порывы. Защитить тебя от моих желаний. Если бы я встретил тебя, когда мне было за двадцать и когда я был самым большим придурком во вселенной? Не знаю. Я не могу представить себе наши отношения как-то иначе. Меня инстинктивно тянет к тебе так, как ни к кому другому.

– У меня с тобой то же самое. – Она поцеловала меня в губы. – Так что случилось? Ты сказал, что что-то сделал. Что привело тебя сюда?

– Я встретил Амелию. – Мои руки дрогнули, а живот свело. – У нее была компания по разработке программного обеспечения, которую она построила с нуля. И я хотел ее бизнес. Я знал, что смогу улучшить его за шестьдесят дней и очень хорошо заработать. И я ее соблазнил. Она влюбилась в меня и продала мне компанию, решив, что останется в бизнесе и мы будем руководить им вместе.

Тинсли не шелохнулась, даже не моргнула.

– Она позволяла мне причинять ей боль во время секса. – У меня пересохло во рту. – Я знал, что ей это не нравилось, и она знала, что я сплю с другими. Думаю, это причиняло ей очень много боли. Но она не отступалась. И принимала мои наклонности, терпела мои выходки и мое распутство. – Застарелое чувство вины возникло снова. – У нее был врожденный порок сердца. Но она никогда мне о нем не говорила. Она знала, что я перестану с ней встречаться, если не смогу делать с ней то, что хочу. – Я провел ладонью по лицу. Меня тошнило от самого себя. – Я не знал.

– Что случилось? – Она сняла перчатку и сжала мои пальцы, лежащие на ее бедре.

– Я душил ее во время секса, и у нее случился сердечный приступ. У нее во рту был кляп, она была связана и не могла мне сказать. Она умерла, когда я сдавливал ей горло.

И входил в нее своим напряженным членом.

– Нет, Магнус. – Она обхватила мое лицо ладонями, а ее черты исказила печаль. – О боже, не могу представить, каково тебе было.

Мне была ненавистна жалость в ее голос, в ее прикосновении, в ее чертовых завораживающих глазах.

– Мне было плевать на эту женщину. Я едва мог выносить ее, если не трахал. – Я сжал ее запястье. – Не смей меня жалеть.

– Я не жалею. – Выражение ее лица стало жестче, и она выдернула руку. – Но у меня есть к тебе чувства. Это была ужасная трагедия, которую ты носил в себе девять лет. Трагедия, в которой ты не виноват. Ты не знал. И тебя не судили, так?

– Никаких обвинений не было. Ее семья угрожала меня засудить, и я откупился от них. И отдал им ее компанию, которую они вскоре разрушили. Я замел следы. Сделал так, что все осталось в прошлом. Даже члены твоей семьи не смогут раскопать эту историю.

– Амелия была твоей последней..? С ней у тебя последний раз был секс?

– Да.

Она глубоко вздохнула, и ее взгляд расфокусировался. Ей многое надо было осознать. Одному Богу известно, что она обо мне думала.

– Неудивительно, что ты столько времени соблюдал целибат, – пробурчала она. – С таким трудно примириться, и ты закрываешься от собственных эмоций. Даже если бы тебе было дело до Амелии, вряд ли бы ты плакал по ней.

– Что ты об этом думаешь?

– Я думаю, что отсутствие эмоций указывает на глубокую боль. Если тебе сложно справиться с чувствами, ты застываешь. Это как долгий шок. Я думаю, тебе пора пойти дальше и позволить себе чувствовать прежде, чем ты заведешь отношения. Я не говорю, что у нас именно отношения. Но ты даже жить с кем-то не можешь, так что…

Я мог бы жить с ней.

Это мало чем отличалось бы от того, что уже было между нами. Мы были неразлучны четыре месяца. Провели бессчётное число часов каждый день – подшучивая, флиртуя, ссорясь, целуясь. Даже женатые пары такого не делают.

Нравилось ей это или нет, но у нас были отношения.

Я никогда не сближался ни с кем, как с ней. Я даже не осознавал, что делаю нечто подобное впервые. Учеба с глазу на глаз каждый день. Наказания по вечерам. Я взял ее себе, монополизировал ее. Но вместо того чтобы разрушить наши отношения, совместно проведенное время только их укрепило.

Я оказался в романтических отношениях с ней задолго до того, как они стали сексуальными. И теперь она знала все мои секреты. Она знала меня лучше, чем кто-либо еще.

Среди вечнозеленых деревьев, заснеженных просторов и бесконечного синего неба мое сердце билось сильнее, чем когда-либо прежде. Груз упал с плеч, а мой ангел не сбежал от меня.

По крайней мере пока.

Она была задумчива, тиха, ее взгляд переходил от моих глаз к лежащим на ее бедрах рукам и обратно.

– Пойдем домой. – Она слезла с моих колен и, отступив на шаг назад, повернулась к тропе.

Обратно мы шли в тишине. Подошвы ботинок утопали в заснеженной тропе, и голубое небо освещало наш путь. Она восхищалась каждым оставленным в снегу следом лапки, каждым облаком причудливой формы и каждой вспорхнувшей птицей; а я смотрел на нее, успокоенный и полный свежих сил.

Когда мы дошли до хижины, я прижал ее к двери. Но она поднырнула мне под руку и одернула руку.

– Я, пожалуй, немного посижу на бобровой плотине. – Она посмотрела на меня так, что я понял – меня она с собой не зовет.

Будь я чувствительным, неуверенным в себе человеком, я бы принял это близко к сердцу. Но я таковым не был. Они имела право на личное пространство. И я уважал ее желание принять мое отвратительное прошлое – и готов был дать ей время. Главное, чтобы она не сбежала. Это было бы ошибкой.

Я взял ее за горло и притянул к себе, наслаждаясь блеском в ее глазах и ее прерывистым дыханием.

– Я приготовлю ужин. – Коснувшись ее губ, я еловал ее, пока она не обмякла. Потом отпустил ее, прошептав: – Веди себя хорошо.

Оставив ее на пороге, я поспешил в кухню и приготовил лобстера – с мясом из хвостов, клешней и ног, сдобренным сливочным печеньем и зеленой заправкой томалли. Я воспользовался рецептом из интернета и готовил его целый час. Когда я наклонялся заглянуть в духовку, у меня текли слюнки. Но большую часть времени я смотрел в окно.

Пока я резал кукурузный хлеб и прибирался, я наблюдал за ней. Она сидела в десяти метрах от задней двери дома на камне подле бобровой плотины, смотрела в никуда, явно затерявшись в собственных мыслях.

Закончив все дела ка кухне, я переместился в гостиную и сел с четками на диван. Я молился, ритмично перебирая пальцами священные бусины, и шепотом распевал сакральные слова.

Я стал священником по неправильной причине, но это все равно было верным решением. После девяти лет такой жизни я чувствовал себя обновленным, прощенным и исцеленным.

После девяти лет я ощущал, что резко меняю направление выбранного пути.

Задняя дверь открылась, и все клетки моего тела запели оду жизни. Я так и сидел, склонившись к четкам, с закрытыми глазами, шевеля губами в молитве, но все мои чувства обратились к ней.

Ее пальто, шапка, перчатки, ботинки – все падало на пол. Через секунду я почувствовал, что она стоит передо мной, тихо ожидая, пока я закончу. Я заставил ее ждать, сосредоточившись на словах молитвы. А потом отложил четки.

Ее руки безвольно повисли по сторонам от тела, а взгляд ее был суров.

– Ты сложный человек.

Меня сложно любить.

Ей даже не пришлось озвучивать эту истину. Она сквозила в ее взгляде.

– Господь простил тебя за то, кем ты был? – спросила она.

Девять лет я говорил об этом с Кристиано и теперь с легкостью ответил:

– Да.

– А ты сам? Ты простил себя, Магнус?

Я никогда не задавался этим вопросом, и я замешкался, заглядывая внутрь себя, прежде чем выдать правду.

– Да.

Она медленно кивнула, прикусила нижнюю губу и, сделав шаг вперед, села на подушку подле меня. Я откинулся на спинку дивана, приглашая ее сесть ко мне на колени, и она тут же приняла мое приглашение.

Оседлав мои бедра, она обвила мою шею руками, и меня окутал аромат лимона, свежего снега и горного воздуха.

– И все-таки я тебя не боюсь. – Она прикоснулась лбом к моему лбу. – Знаешь почему?

– Скажи мне.

– Ты побуждаешь меня пойти в колледж. Вверяешь мне секреты, которые прячешь от остальных. Ты обнимаешь меня, когда я плачу из-за опоссумов. Ты в темноте вытираешь пол в зале, когда у меня протекают месячные. Ты хочешь меня унизить, но наедине, и никогда не добавляешь мне унижений на публике. Ты меня поддерживаешь. Оберегаешь. Ты мой защитник. – Она едва коснулась губами моей щеки. – Вот почему я тебя не боюсь. Я дорожу тобой так, что не выразить словами.

Я был ублюдком – потому что от этих слов у меня встал. Твердый, как скала под ее сладким маленьким задом. Я хотел ее. Мне было необходимо погрузиться в нее и заставить ее кончить на мой член снова, снова и снова.

– Послушай меня, Магнус Фальк. – Сверкая глазами, она взяла меня за подбородок. – Если ты когда-нибудь меня порежешь или прижжёшь, я тебя уничтожу.

– Даже не сомневаюсь, мисс Константин.

– Я чую лобстера? – она усмехнулась.

– Ужин подождет.

Я проник языком ей в рот. Неспешно. Сосредоточенно. Мои губы предвкушали, они жаждали ощутить ее сладость, ее волшебную ауру, не сравнимую ни с чем в этой вселенной.

Она была моей главной мечтой, она сияла жизнью и прокачивала кровь через мой член. Я жаждал ее дыхания, ее узкой дырочки. Заслуживал я этого или нет, но той ночью я собирался заполучить ее всю целиком. Незамедлительно.

Забыв про лобстера, я отнес ее в спальню, воодушевленный, оглушенный возбуждением. Я чувствовал его в том, как соприкасались наши губы, в жаре наших поцелуев, в том, как дрожали мои ноги. Все вокруг дрожало – мои мышцы, мое дыхание, мое сердце – когда я положил ее на постель. Мои грехи было невозможно искупить, но мне было все равно.

Она была моим прозрением, всем, что у меня было. Она показала мне, как можно заниматься сексом без боли, на совершенно новом уровне. Как теряться и обретать себя, загораться страстью так, чтобы второпях рвать одежду, на всепоглощающем уровне – уровне души. Без нее мой мир навсегда застынет в неподвижности.

Через мгновение я раздел нас обоих. Наши поцелуи стали беспорядочными, мы больше не разъединяли губ даже чтобы вдохнуть. Мы катались по простыням, стонали, терлись друг о друга бедрами, желая заняться любовью. Я был словно изголодавшийся дикий зверь, что вырвался из клетки, а она была грехом, что бежал по моим венам.

Но я заставил себя помедлить. Губами и ладонями, что скользили по ее нежному телу, я показывал ей, каково это – быть объектом преклонения грешного священника.

Следующий час я отпечатывал ее в своей памяти. Ее образ, когда она выгибалась подо мной, заставлял мое сердце неистово колотиться. Она была невыразима, прекрасна, настолько совершенна, что мне хотелось провести жизнь, преданно лежа у ее ног. Я целовал ее, лелеял ее красоту, инстинктивно и эмоционально пытаясь завладеть ею. Не только ее телом. Я отчаянно ждал ее любви и нашего бесконечного счастья.

Вечер нашей встречи вовлек меня в отношения с ней на профессиональном, эмоциональном и физическом уровнях. Такого у меня еще не было. Тот вечер с летучей мышью был только началом. Четыре месяца спустя моя привязанность к ней дышала жизнью. Я был предан. Я посвящал себя ей. Она испугалась бы, узнав, насколько сильно я хотел связать себя с ней.

Доводя ее до третьего оргазма, я чувствовал ее восторг как свой собственный. Я ощущал вкус ее разрядки на своем языке, звезды мелькали у меня перед глазами, и мое тело рассыпалось искрами.

Боже правый. Я мог бы делать это всю ночь, высекая крики из ее горла, насыщаясь этой сладостной, идеальной мечтой.

Мой пульс участился. Я не мог перестать двигать бедрами. Она так сильно меня заводила, что голова моя была словно в тумане.

Проводя пальцем по ее ребрам, я взбирался на ее горячее, маленькое тело, брал ее грудь в ладони, взвешивал ее, проводя подушечками пальцев по соскам.

– Ты безупречна. – Я ложился на нее и сосал ее язык. – Это несправедливо. Ты словно была создана для меня.

– Тогда хватит меня дразнить. Трахни меня уже. – Ее полуприкрытые веками глаза загорелись, и она по-кошачьи зарычала. – Я сейчас умру.

Этот нетерпеливый звук был так на нее похож. Она вечно пыталась взять бразды правления – теперь с помощью ногтей, которыми она впилась мне в ягодицы и притягивала к себе.

Она даже не догадывалась, что этой ночью я собирался трахать ее словно дикарь или животное.

– Ты здесь не главная. – Я заложил ее руки ей за голову и отодвинул от нее свой член.

Приблизившись друг к другу губами, мы смотрели друг другу в глаза, делили одно дыхание, одно биение сердца на двоих. Наша связь искрила между нами, наши губы не могли надолго остаться порознь. Мы целовались, горячо и страстно, и каждое движение наших языков производило взрыв ощущений – всегда слишком и никогда недостаточно. Мы вместе вздыхали. Мы вместе двигались. И умирали. Воскресали. И умирали снова. Идеальный способ умереть.

До появления Тинсли я редко целовался. Мне это никогда не нравилось. Но теперь поцелуи стали выражением интимности. Ее язык поглаживал меня изнутри, манил к себе, и я касался ее своим, шире открывал рот, наклонял ей голову, поворачивая ее так, как мне хотелось, и глубоко трахая ее языком.

Наконец я прекратил пытку и уткнулся головкой в ее мокрую киску.

– Я оттрахаю тебя как следует. – Я взял ее за волосы, наклонил ей голову, чтобы посмотреть ей в глаза, и мое сердце зашлось. – Я не остановлюсь, пока у меня будут силы, а с тобой мои силы не иссякнут никогда.

– Действуй. – Она вильнула бедрами и приблизилась к моим губам, протянув мне язык.

Жадно ее целуя, я несколько раз, дразня, провел головкой члена по ее лону. И сразу вошел на полную длину в ее жаркую горячую дырочку.

Время остановилось. Мы затаили дыхание. Войдя в нее целиком, я замер, наслаждаясь ее сладостью, а потом, издав стон, проник еще глубже, наращивая ритм.

– Вот черт. – Я целовал и облизывал ее шею.

Звук ее стонов возбуждал меня так же сильно, как близость ее тела. Она была моим наваждением, моей одержимостью, и я двигал бедрами, как и она, наращивая темп.

– Трахни мой член. – Потерявшись в своих фантазиях, я взял ее за запястье. – Ты такая чертовски влажная, трешься о меня своей маленькой киской.

Она была маленькая везде, и я наполнял ее до краев. У меня не было времени на раздумья, ни секунды на то, чтобы остановиться и понять, что не так. Для этого было уже слишком поздно. Я погрузился в ощущения, мой мозг взрывался от наслаждения. О ней были все мои мысли. Все мои желания.

Когда она дышала, у меня был кислород.

И все, что я раньше пытался сдерживать, теперь будто взрывалось, посвященное ей одной.

Во мне разрастался бешеный голод. Я двигал бедрами, опьяненный страстью, будто падал в свободном падении. Она была намного меньше меня, и всякий раз, когда я проникал глубже, сильнее, я боялся, что разорву ее киску пополам. Но ее тело, расслабленное от оргазмов, принимало меня целиком, поддаваясь моему вторжению. Потому что она была моей.

Едва касаясь ее губ, я стонал, глядя в ее бездонные глаза. Мы слились воедино во всех смыслах, неделимые, мы трахались так, словно это наш последний день на Земле.

– Ты такая чертовски маленькая. Такая тугая и горячая. Меня это сводит с ума – то, как ты бесподобна. – Я вошел глубже, дальше, быстрее. Мое тело еще никогда не ощущало себя таким живым. – Я никогда ничего так сильно не хотел, как тебя. Боже, это так хорошо, что просто не верится.

Я осыпа́л ее лицо поцелуями, пока она, не дыша, содрогалась в очередном оргазме. В глазах двоилось, и я был ошарашен тем, как внутри у нее все сжималось. Ритм моих движений стал бессвязным, мои яйца стали тверже, а все тело требовало разрядки вместе с ней.

Но время еще не пришло.

Приложив немыслимые усилия, я вынул член. Издав нечленораздельные звуки, она запротестовала, но я поднял ее, обмякшую, невесомую, и понес ее в ванную.

– Ты еще не кончил. – Она водила губами по моим заросшим щетиной щекам, ее грудь вздымалась.

– О, принцесса. Я только начал. – Я поставил ее возле туалетного столика. – Держись за столешницу.

У нее уже было четыре оргазма, она была словно пьяна наслаждением, глаза полуприкрыты – она смотрела на наше отражение в зеркале. Я помог ей наклониться вперед и расставил ее руки по краям раковины.

Потом я наклонил ее бедра и довел до пятого оргазма.

– Что ты со мной делаешь? – спросила она, пока я двигал бедрами.

– Заставляю твою киску максимально увлажниться.

Господи, она была такой влажной, что текла по ногам и по моим яйцам. Я собрал немного ее влажности и размазал по ее сжатой задней дырочке.

Она всхлипнула и еще сильнее сжала ее, глядя на наше отражение в зеркале.

Я продолжал с силой входить в нее, проводя большим пальцем по ее анусу. Она настолько расслабилась от оргазмов, что ее мышцы пропустили меня туда, куда я хотел. Как я и планировал.

Доводя ее до очередного оргазма, я вынул большой палец и вставил два. Потом три. Я сосредоточился на ее реакциях, искал в ее лице признаки боли или протеста.

– Разве бывает так хорошо? – Она подалась назад, насаживаясь на мой член, и обе ее дырочки расслабились и впустили меня. – Я чувствую себя такой насыщенной и перевозбужденной, и все равно мне хочется еще. Ты словно наркотик, Магнус. Это должно меня напугать?

– Я никогда тебя не обижу. – Я смотрел ей в глаза в отражении зеркала, и трахал ее пальцами и членом.

Но мне пришлось доставить ей небольшой дискомфорт. Немного поднажать. Причинить легкую боль. Такую, которую она без труда смогла бы выдержать.

Мое желание взять ее последнюю нетронутую дырочку грозилось меня погубить. Она была такой непристойной, запретной и чертовски тугой, что при одной мысли о ней я содрогался от удовольствия.

Мне нужно было кончить. Каждое нервное окончание в теле молило о разрядке.

Прижавшись губами к ее шее, я ее укусил. Она выгнулась и закричала. Я впился в нее зубами еще сильнее, и под шумок вынул член из ее киски и проскользнул ей в зад, овладевая ее девственной дырочкой.

Она беззвучно открыла рот. Отцепившись от столешницы, она ткнула меня локтями в ребра.

Мышцы ее ануса так сильно сжались вокруг меня, что перед глазами замелькали звезды.

– Не та дырка! Не та! – завопила она.

– У тебя нет не тех дырок. – Я взял ее за горло, прижал спиной к груди и зажал ее бедра ногами, прижав ее к раковине, держа член глубоко в ее заду. – Дыши.

– Не могу, ты, говнозадый!

– Зад здесь твой, и черт бы меня побрал, но это просто потрясающе.

– Убирайся из меня! Боже, пошел из меня вон!

– Успокойся. – Я крепко ее держал, не давая ей вывернуться.

– Почему ты меня не предупредил? Ты обещал сначала меня подготовить.

– Посмотри на меня. – Я встретился с ней взглядом в отражении. – Если бы я тебя предупредил, ты бы забеспокоилась, сжалась, запаниковала, и тебе было бы очень больно. Я подготовил тебя, расслабил насколько возможно. Ты была расслаблена?

– Была! – Она сжала ягодицы, и у меня перехватило дыхание. – Но сейчас нет. Твою мать, Магнус. Это уже слишком. У тебя слишком большой.

– Но его можно вместить. Он не больше, чем ты сможешь принять. Сделай глубокий вдох. Хорошая девочка. Еще один. Ну вот. Продолжай дышать. Дай своему телу привыкнуть.

Она сосредоточилась на дыхании, а я протянул руки и помыл их под краном. Потом я погладил чистыми руками складки ее киски, снова возбуждая ее.

– Я не пошевелюсь, пока ты не будешь готова. – Главное, не умереть до этого счастливого момента, но так все же правильно.

– Ты уже делал это раньше. – Она выгнула брови и поставила руки на край раковины, изучая мое отражение в зеркале.

– Анальный секс? Да.

Она сжала челюсть.

– Я использовал его, чтобы причинять боль. – Я погладил ее прекрасные груди, скользнул пальцами по ее плоскому животу и поцеловал ее в шею. – Но теперь все не так. Твое наслаждение для меня важнее моего собственного. Если тебе не понравится, мы никогда больше не будем этим заниматься. Поняла?

Она кивнула, и, выдохнув, расслабила мышцы.

Мы еще немного постояли, глядя друг на друга в отражении, мои руки блуждали по ее телу, губы скользили, а ее задница привыкала к моему присутствию. В эти бесконечно тянущиеся минуты я словно пребывал в чистилище, между райским наслаждением и адской агонией неподвижности.

Я сосредоточился на ее груди, взял ее за сосок, потом за второй, погладил ее по животу, и ниже, по тропе моей мечты, мокрой, мягкой и розовой, которая словно молила войти в нее пальцами.

Я играл с ее киской, и мой член в ее заду дрогнул. Я ощущал, что ее напряжение спадает с каждой минутой, принимая меня, свыкаясь со мной.

Она полуобернулась ко мне, коснулась губами моих губ, жадно, ненасытно меня поцеловала, и наконец я услышал то, от чего мое сердце забилось с новой силой.

– Я хочу этого. – Улыбнувшись, она прижалась ко мне губами и дразня повиляла бедрами. – Я готова.

Ее слова были словно живительная вода. Черт возьми. Наверное, я умер.

Трясясь всем телом, я начал двигаться. Прижимая ее к себе, я положил подбородок ей на плечо, и мы смотрели друг на друга в зеркало.

– Возьми его, грязная девчонка. – Я двигался взад и вперед, нарочито медленно, постанывая, разогревая ее. Мне было так хорошо, что это причиняло мне боль. – Возьми мой член. Вот так. Я трахаю тебя в зад, детка. Черт возьми, ты сожмешь меня до смерти.

– Такое сильное давление. – Она взяла мою руку, которой я ласкал ее клитор. – Это невероятно.

– По-хорошему невероятно?

Она быстро кивнула и начала при каждом движении шептать мое имя. Мы были такие влажные, что оба скользили и чуть не поскальзывались.

– Быстрее. – Она шире расставила ноги и прижалась ко мне бедрами. – Сильнее.

Разожженное ее готовностью, мое либидо взлетело до небес. Видеть вожделение на ее лице и знать, что она готова – это слишком возбуждало. Я настолько сильно хотел ее трахнуть, что все время мечтал быть внутри нее.

Я сдался ее желанию, высвободил бедра и дал им двигаться, как они того хотели, я бился, колотил, брал ее всю. Я взял все, что у нее было. Она была моим всем.

– Черт, возьми мой член. – Я схватил ее за запястье и прижал ее руку и свои большие пальцы к ямочкам внизу ее спины. – Как же хорошо. Трахай его как в последний раз. Вот так. Твою мать, да. – Я рычал, забыв все на свете от наслаждения, и кусал ее за плечо. – Ты сводишь меня с ума. Я не могу прожить и часа, чтобы тебя не трахнуть.

Наши отражения в зеркале были невыносимо эротичными – они извивались и неистовствовали. Она выглядела как падший ангел на пике экстаза, наши тела двигались как одно, из моего горла вырывались животные звуки.

Наслаждение у меня между ног было ни с чем не сравнимо. Мне даже пришло в голову привязать ее к кровати и никогда больше не отпускать. Ее влажность покрывала мое тело, и я хотел втереть ее сок в кожу и никогда больше не смывать его.

Эта женщина стала моей зависимостью.

Я был зависим от ее наслаждения. Зависим от ее поцелуев и от того, как они разрушали все святое во мне. Зависел от блеска ее полуприкрытых глаз, от того, как я целую ее в шею. Зависел от приглушенных голодных звуков, которые она издавала, когда я доводил ее до очередного оргазма.

Но я был зависим от нее даже без учета секса. С ней я был одинаково и неуравновешенным, и удивительно сбалансированным. Она – все, чего я хотел.

Я ускорился, и стал более настойчивым. Быстрые, лихорадочные движения. Мои головокружительные мысли были бесконтрольны. Слишком много удовольствия, и для нее тоже. Одной рукой она взяла меня за ягодицу, ее ногти впились мне в плоть, ее крики стали громкими и выразительными.

И это меня только раззадорило.

– Ты так сексуально кричишь, когда даешь в зад. – Я прижал губы к ее уху и прикусил мочку. – Тебе нравится принимать во все свои грязные дырочки.

– Только с тобой, Магнус. – Дрожа, она сглотнула, глядя на меня в зеркало. – Только с тобой.

Содрогнувшись всем своим маленьким телом, она кончила. Я вошел в нее еще глубже и прижал ее к раковине, задыхаясь, вздымаясь и падая вместе с ней, выстреливая таким количеством спермы, что мне показалось, я потеряю сознание.

Я хотел, чтобы она вытекла из нее, затопила пол, намочила ее прекрасные ноги. А потом я бы взял ее снова.

– Я всё. – Смеясь, она припала к раковине.

Я приложил губы к ее позвоночнику и мягко поцеловал, вынимая из нее. Мне было тяжело терять нашу связь, поэтому я приподнял ее и прижал к своей груди, поцеловав ее в губы.

– Ну теперь-то ты дашь мне поспать? – Она обвила мою шею руками.

– Я приготовил для тебя еще много оргазмов. – Я поднял ее и понес в душ. – Ты испытаешь их в каждой комнате этого дома, на каждой плоской поверхности. А потом в ста акрах моих владений.

– О боже! – простонала она.

– Я не причинил тебе боль? – Я посадил ее на сиденье душевой кабины и осмотрел ее тело. – Я трахал тебя как животное. Я не был слишком..?

– Ты идеален. – Она удовлетворенно улыбнулась и потянулась ко мне, лениво меня поцеловав. – Я люблю… Я люблю, когда ты так делаешь.

– Хорошо. Потому что я собираюсь все время быть у тебя между ног.

Я помыл ее. Покрыл ее тело поцелуями. Потом отнес ее в постель, и мы снова и снова занимались этим.

Я нарушил свои клятвы, лишил девственности свою ученицу. Младшую дочь семьи Константин. День расплаты настанет. Но до тех пор я собирался получать от этого греха все возможное нечестивое удовольствие.

Глава 33

Магнус

Прогулки с Тинсли по горам стали одной из главных удовольствий моей жизни.

Самым главным в этих походах был не пункт назначения. Нет, проведенное вместе время связывало нас и учило ценить друг друга. Мы спорили и смеялись, а еще целовались.

Я хорошо узнал ее в стенах школы, в классе, в церкви. Но видеть ее среди вечнозеленых деревьев и бегать за ней по снегу – это было по-новому.

Природа глубоко ее поражала, она была словно бальзам для ее разума, это было место, где ее мысли были покойны. Ей не было места в городе. Она не была счастлива в поместье. И я даже не мог больше представить ее запертой в четырех стенах классной комнаты.

Здесь был ее дом, среди гор, рек, бобров, опоссумов, летучих мышей и сапсанов. Вот где было ее место, и я был рядом, впитывал взглядом простирающиеся пейзажи, вдыхал полные легкие воздуха и вплетал природу в полотно своей души.

Наши шаги вторили биению наших сердец, деревья стали нашим коконом. Здесь, в безопасности уединения, мы, несмотря на запреты, сформировали крепкую, нерушимую связь. Это было ново. Это было опасно. Но нам было уютно. Мы словно дрейфовали в сновидении наяву.

Я провел с ней две недели в горах, и впервые в жизни все во мне успокоилось. Никаких сожалений. Она была величайшим благословением небес, когда-либо дарованным мне свыше, и я не мог оплошать или растратить этот дар. Я знал, что буду лелеять ее и защищать, чего бы мне это ни стоило.

– Ой-ёй! – Она повернулась на своей половине постели и посмотрела на меня. – Кто тут у нас задумался?

На нас совершенно не было одежды, и все же единственное, чем мы соприкасались друг с другом, были наши взгляды.

– У меня радостные мысли, – промурлыкал я.

– А знаешь, что такое радость? Моя шелковая наволочка, например. Ты лежишь на хлопковой мерзости, которую называешь постельным бельем – неудивительно, что ты такой мрачный и ворчливый.

Она зарылась носом в лоснящуюся наволочку цвета слоновой кости, что контрастировала с моим фланелевым постельным бельем в клеточку не в пользу последнего. Таким человеком она была – додумалась взять любимую наволочку в горную хижину.

Это была одна из приметных черт ее характера. Она не красилась, не пользовалась лаком для ногтей, не беспокоилась о прическе. Но очень берегла дорогое нижнее белье. И если я его рвал, она впадала в ярость.

Она была вся противоположна своему воспитанию. Испорченная богачка, при этом неподкупная и по-хорошему умная, она могла использовать свою смекалку тысячью разных способов. Я знал, какой бы жизненный путь она ни выбрала, она использует свой блестящий ум, чтобы сделать мир чуточку лучше.

А я должен был оберегать ее до тех пор, пока не разберусь с ее матерью и Такером Кенсингтоном.

– Нам нужно обсудить возвращение в школу. – Слова встали комом в горле.

– Не будь занудой. – Ее лицо стало серьезным. – У нас еще три дня.

– Полугодие начинается через три дня. А мне надо вернуться завтра. Я пришлю за тобой машину послезавтра. Нам надо вернуться порознь, чтобы не навлечь подозрения.

– Нет. – Ее голос погрустнел. Потом стал жестче. – Нет.

– Послушай меня внимательно. – Я погладил ее по лицу и скользнул пальцами ей в волосы. – Мы предпримем все меры предосторожности. Никаких больше тайных шашней.

– Что? – Она прижала мое запястье к своей шее. – Что это значит?

– Это значит, что когда мы уедем из хижины, то вернемся к чисто профессиональным отношениям.

– Просто смешно. У нас никогда не было гребаных «профессиональных» отношений. Ты о чем вообще?

Конечно, она была права. Я не знал, как мы сможем сдерживаться, проводя вместе столько времени в одном классе. Но я не хотел запороть все дело. Мы были вместе, она и я, против всего мира, и мы победим. Без вариантов.

– Я твой защитник. Я буду с тобой. Буду рядом. Я, мать твою, убью за тебя. Если кто-нибудь на тебя наедет, я стану их ночным кошмаром. Ради тебя я сожгу мир до основания. Но я не смогу сделать ничего из этого, если меня поймают. – Моя грудь сжималась от тяжести собственного решения. – Никакого секса. Никаких касаний. Никаких рисков.

– И как долго?

– Пока ты не выпустишься из академии.

Эти слова словно ударили ее хлыстом, она отшатнулась, и ее глаза наполнились болью.

– Это же пять месяцев!

Наши совместные прогулки стали одним из главных моих удовольствий, но они не шли ни в какое сравнение с ощущением ее тела – когда я сжимал ее, сосал, тянул – и проникал в нее.

Никогда еще мой член не стоял так крепко, как в тот день, когда я лишил ее девственности. Но потом так было всякий раз. Мы трахались, как кролики. На моем члене появились потертости. А отметины, синяки и засосы покрывали ее плоть. Я хотел нанести на нее свои отметки, заявить всем вокруг, что она моя.

Но заявлениям настал конец. Никаких публичных высказываний. Никто не должен был знать.

– Когда будешь в душевой или раздевалке, не дай никому увидеть отметины. – Я пробежался пальцем по укусам на ее грудях. – Пока они не поблекнут, старайся их скрывать. Иначе они вызовут вопросы.

– Мне плевать. – Я ощутил ее горячее дыхание. Она знала, что я прав. – Черт возьми, Магнус. Нам просто надо быть такими же осторожными, как и раньше. Запирай дверь и…

– Нет.

– Но у нас не получится. Ты с ума сошел. Стоит тебе поставить меня на колени, чтобы оттереть полы, как…

– Не поставлю. Никаких больше наказаний. Если будешь плохо себя вести, я велю другому учителю тебя наказать.

– Чушь собачья. – Она сжала лежащую между нами руку в кулак.

– А ты проверь, Тинсли. И посмотри, что будет.

Она стиснула зубы и отвела взгляд.

– Я долго и тяжело над этим раздумывал. И у меня было время свыкнуться с этой мыслью. – Я нежно провел пальцем по ее лицу, и она снова посмотрела мне в глаза. – Это будет нелегко. Пять месяцев настоящей пытки.

После девяти лет целибата, несколько месяцев не должны были стать проблемой. И все же. Ведь я уже распробовал ее. Даже больше, чем распробовал. И невозможность быть с ней – это был бы бесконечный, невыносимый ад.

– Не пять месяцев. – Она приподнялась на локте и оттолкнула мою руку. – Наши отношения закончатся здесь. Сегодня ночью. Ты принял решение не касаться меня в школе. Ладно. Но и потом ты меня не получишь. Ты не забыл, что мое будущее предрешено, я продана и договор подписан? – Она явно разозлилась. – И когда завтра ты уедешь, ты оставишь меня навсегда.

Я никогда бы ее не оставил. Она принадлежала мне всегда и навек. Но сейчас ей не следовало знать, что я задумал. Пока не следовало. Сначала мне нужно было обдумать, как вернуться в академию и избежать катастрофы. Возможно, ее злость могла нам помочь держать дистанцию.

А когда она окончит академию и у меня будет решение по слиянию семей Кенсингтон-Константин, я дам ей понять, насколько одержимым и серьезным я был, говоря о ее будущем.

Я совершил много зла и всю свою жизнь был одинок, до того как попал с ней в эту хижину. И теперь я хотел ее так отчаянно, что не мог ее потерять.

Следующие несколько месяцев не бесконечны.

– Доверься мне. – Я сжал ее тонкое соблазнительное бедро и притянул ее к себе. – Делай, как я говорю, и я обо всем позабочусь.

– Решил трахнуть меня на прощание? И что, это все? – Она оскалила зубки и оттолкнула меня.

– Нет, Тинсли. Я хочу показать тебе, как сильно буду по тебе скучать до тех пор, пока не заполучу тебя снова. – Я опять притянул ее к себе и прильнул к ее губам.

Она боролась со мной, но мне было все равно. Это была наша последняя ночь, и если бы мы не провели ее вместе всеми возможными способами, она пожалела бы об этом. Мы бы оба пожалели.

Так что я поцеловал ее, положил руку ей между ног и сделал так, что ее тело приняло меня. Если бы она действительно не хотела, то ясно дала бы это понять, даже, возможно, стуча по мне кулачками. Но, несмотря на ее злость и страх, она не желала упускать драгоценные мгновения.

И уже через секунду она налетела на меня, царапаясь и кусаясь. Я пожирал ее отчаяние, страсть и страх, что передавались от нее ко мне. Не произнося ни слова, ее губы словно признавались в том, что боятся нашей неминуемой разлуки. И целуя в ответ, я убеждал ее, что останусь с ней, буду за ней присматривать, даже когда не смогу быть у нее на виду.

Я никогда не занимался любовью с женщиной, но с Тинсли иной вариант отношений был невозможен. Я поглощал ее, идеализировал ее, отдавал дань уважения ее совершенствам и старался запомнить каждое ощущение.

С каждым движением моего члена и языка мы переходили от злости к преданности, от беспечности к экстазу. Мы трахались до тех пор, пока оба не обессилили.

Несколько часов спустя я лежал, покрытый испариной, на простынях и смотрел на темный потолок. Она спала подле меня, умиротворенная, но я знал, что засыпала она во гневе.

Будь обстоятельства немного иными, я не дал бы ей заснуть в обиде. Но для ее горя не было никакого решения. И я не мог пойти на уступки. Если ее семья узнает, что я делал с их младшей дочерью, меня попытаются убить.

Я не хотел иметь дела с головорезами. Я только хотел сосредоточиться на ней. И мой разум уже блуждал в мыслях о ее будущем.

Осторожно я выскользнул из постели, не разбудив ее, взял свой телефон и закрыл за собой дверь.

В кухне я налил себе порцию виски и набрал номер лучшего друга.

– Уже поздно, – вместо приветствия заметил Кристиано.

– Слишком поздно для исповеди?

– Хм-м… – В трубке раздалось шуршание. – Звучит серьезно.

– Это самая моя серьезная исповедь за всю жизнь.

– Слушаю.

Я признался ему во всем. Это не было покаяние. Я не жалел. Я совершенно не раскаивался, и мне не было стыдно ни за одну проведенную с Тинсли секунду.

Он уже знал, что я чувствовал по поводу ее отъезда на праздники. Так что, когда я сказал ему, что она вернулась в академию и я взял ее с собой в хижину, он никак не отреагировал. Наверное, он ожидал услышать нечто подобное.

Я рассказал ему про наш секс и про то, что он не такой, каким был с другими женщинами.

– Ты не причиняешь ей боль? – спросил он.

– Нет. И у меня даже нет в этом потребности. Настолько я ее обожаю.

– Это… что-то новенькое.

– Ага, это ново для меня.

Я объяснил ему природу наших отношений, но опустил некоторые детали. Он не знал, что я трахнул ее в рот в исповедальне и лишил девственности в церкви.

– Ее семья что-то подозревает? – спросил он.

– Она общалась с братьями почти каждый день. Они звонили справиться о ней. Она убедила их, что наслаждается праздниками в компании новых друзей.

– Если они узнают…

– Не узнают. Я поеду в академию уже завтра и прекращу с ней все отношения.

– Могу я говорить начистоту?

– Конечно.

– Господь простил тебя за твои прошлые прегрешения. Так что тебе уже нет необходимости самого себя наказывать. – Он помолчал и вздохнул. – Ты не создан для священного сана, Магнус. Это не было твоим призванием.

При этих словах у меня упало сердце. Эта мысль обитала где-то в моем мозгу, но услышать ее из уст друга – совсем другое дело.

– Ты ее любишь? – Я услышал сомнение в его голосе.

Он не верил, что я был способен на романтическую любовь. С чего бы? Я был королем боли и разбитых сердец.

До того, как встретил ее.

Чистое сердце, прекрасный ум, яркая душа. Я любил ее. Разве можно было иначе? Ее так просто было полюбить.

– Да. Я люблю ее всем сердцем.

Глава 34

Тинсли

Между сном и явью, я все равно чувствовала его. Его дыхание в ложбинке между шеей и плечом. Его губы в теплых солнечных лучах на моем лице.

Я чувствовала, как он уходит.

Агония потери окутала холодом каждый мой нерв, орган и кость. Я едва сдерживалась, чтобы не побежать за ним, но поборола желание. Я отпустила его, без криков и всхлипов, я не просила его остаться хотя бы еще на один день.

Вечером, когда я засыпала, я была ужасно зла на него. Но поутру я не чувствовала ничего, кроме нахлынувшей печали.

Он поступал правильно. Благородно. Он защищал меня, нас, и ему было больно так же, как и мне.

И я не хотела все усложнять еще больше.

Так что, когда он тихо и нежно поцеловал меня на прощание, я притворилась спящей. Я лежала в постели, когда он выскользнул из комнаты. Я не издала ни звука, когда входная дверь захлопнулась и загудел двигатель машины.

Воздух входил и выходил из моих легких, а боль аккумулировалась до тех пор, пока не стала невыносимой. И когда я наконец выпустила ее на волю, то разразилась градом некрасивых слез и всхлипов.

За исключением тех дней, когда он по воскресным утрам оставлял меня, чтобы посетить мессу в небольшой церкви в близлежащем городке, мы были неразлучны. Я провела с ним все время за последние две недели и привыкла к его присутствию. Я стала зависеть от него, и теперь он нужен был мне, как никто другой.

У нас оставалось еще пять месяцев. Но я уже никогда не буду с ним так, как в эти две недели в хижине в горах. Он вернется к служению, к преподаванию. А я снова стану его ученицей, наследницей семьи Константин и будущей женой Такера Кенсингтона.

Он просил верить ему, и я так и делала. Я верила, что он сделает все возможное, чтобы изменить мое будущее. Но он не сможет заставить мою мать передумать. Она убьет его, стоит ему только упомянуть, что он заинтересован во мне.

Знай она, что он меня трахает, он уже был бы мертв.

Без него постель остывала, и я встала, чтобы подготовиться к новому дню. Прибралась в хижине, навестила бобров и собрала вещи.

Далеко за полдень я вдруг поняла, что сижу на столе, обескураженная, и скучаю по нему каждой клеточкой своего разбитого сердца.

Как я собиралась видеться с ним каждый день и не касаться его? Как я должна была смотреть ему в глаза и не целовать его? Спать в своей спальне и не чувствовать его рук?

Единственным утешением было знать, что я буду видеться с ним каждый день до самого выпуска. Даже если наши отношения будут чисто профессиональными. У нас еще было время. И у меня было время понять, как нарушить планы моей матери. Может, мне могли бы помочь братья? Я не хотела сдаваться.

Я провела пальцем по браслету на своем запястье. Каким-то образом в прошлом месяце Магнус забрал браслет из моей комнаты и починил его. Он отдал его мне рождественским утром вместе с электронной читалкой с загруженными в нее книгами. Десятками книг, пособий и периодических изданий по всем аспектам ведения бизнеса, а еще поэтапные гайды по открытию службы спасения животных.

Он придумал эти подарки еще до того, как мы занялись сексом. Потому что он заботился обо мне.

Любил ли он меня?

Мы об этом не говорили. Ни слова, хотя всякий раз, когда я смотрела на него, я видела доказательства любви.

Но так было даже к лучшему.

А вот сидеть на столе и маяться на его счет – не было к лучшему, так что я решила пройтись. Натянула ботинки – и вдруг услышала звук приближающегося автомобиля.

Я застыла, прислушиваясь. Магнус вернулся?

Когда я подошла к окну, сердце мое замерло.

Черный роскошный седан ехал по дорожке между деревьями. Это был не Магнус.

Я узнала марку и модель. Мама всегда покупала одни и те же машины.

В ушах застучала кровь, и я вся похолодела.

Мама была здесь.

В Мэне.

В хижине Магнуса.

Она знала.

Она, черт возьми, знала.

Сперва я решила сбежать. Спрятаться. Но мне нужно было увидеть, кто едет в машине. Мама была одна? Или она прислала кого-то вместо себя? Моих братьев? Или ассистента?

В ожидании, пока запаркуется машина, я спряталась возле окна, а мозг лихорадочно работал.

Она приехала, чтобы меня найти. В этом я даже не сомневалась. Но откуда она узнала, где я? Кто ей сказал? Знала ли она, что Магнус вернулся в академию? Или она надеялась застать нас здесь вместе?

Мне нужно было взять себя в руки. Сказать ей, что он дал мне ключи и позволил остаться здесь одной на праздники. Или я могла вообще не открывать дверь. Притвориться, что меня здесь нет.

Голова кипела, а пассажирская дверь отворилась. Когда я увидела Ронана, мое сердце остановилось.

Головорез.

– Нет, нет, нет. – Мои мышцы застыли, и я вся похолодела.

Ронан показывался на глаза лишь тогда, когда надо было кого-нибудь убить.

Хорошо, что Магнуса здесь не было. Но стоит только Ронану это понять, как он бросится в школу, чтобы закончить начатое.

Меня охватила дрожь.

Думай, Тинсли. Думай.

Из машины показалась вторая пара ботинок. Я затаила дыхание – там был мой брат.

Лучше бы это был Китон, но он уже улетел в Европу.

Это был Перри. Тоже неплохо. Может, он и был испорченным маменькиным сынком, но хотя бы умел прощать, в отличие от моего брата Уинстона. С Перри у меня был шанс вымолить пощаду. Но сначала мне нужно было выяснить, что они знали.

Они с Ронаном подошли к двери, а я так и стояла, спрятавшись.

Ирландец положил руку на пояс под пиджаком, его пальцы лежали на рукоятке пистолета, а глаза оглядывали окружающий лес.

Перри постучался в дверь.

Я не двигалась, не дышала.

– Тинсли! – Он постучал снова. – Я знаю, что ты здесь. Открывай, иначе мы выломаем дверь.

Вот дерьмо.

Я закрыла глаза. Сделала глубокий вдох. Потом пересекла комнату и впустила его.

– Привет! – Я прикрыла волнение улыбкой. – Что ты здесь делаешь?

– Ты знаешь что. – Он протиснулся мимо меня, его голубые глаза сверкали непривычной яростью. – Где этот сукин сын?

– Кто?

Ронан пронесся мимо меня и исчез в ванной.

– Священник. – Перри повернулся ко мне и взял мое лицо в ладони, его глаза выражали ужас. – Тинсли. Боже. Что этот ублюдок с тобой сделал?

– Если ты имеешь в виду отца Магнуса, то он был достаточно любезен и предложил мне пожить в его хижине. – Я сделала шаг назад, изображая крайнее удивление. – А что? Что происходит?

– Его здесь нет. – Ронан вышел из комнаты.

– Куда он пошел? – Перри прищурился, глядя на меня.

– Откуда мне, блин, знать? Я торчу здесь с самого Рождества.

– Вот только ты сказала, что ты в школе с друзьями.

– Я знала, что вы взбеситесь, если узнаете, что я живу одна в лесу. – Я скрестила руки. – Видимо, я была права.

– Нет, Тинс. Мы взбесились из-за этого. – Он протянул мне экран своего телефона и сунул мне его в нос.

У меня перехватило горло.

У них было фото меня и Магнуса прямо у двери хижины. Оно было сделано вчера, после нашей утренней прогулки. Мы не заходили внутрь, сбросили одежду и начали трахаться прямо на крыльце, на морозе. Это был лучший зимний секс в мире.

И у моего брата было фото.

Оно было сделано с достаточного расстояния, так, что наши интимные части тела были не в фокусе, но было очевидно, что Магнус в меня вошел.

– Кто это снял? – вопрос сорвался с моих губ.

– Где священник?

– Я нихрена тебе не скажу, пока не узнаю, кто за мной шпионил и почему.

Перри положил телефон в карман.

– Ульрих сделал фото.

Наш частный детектив.

– Почему он за мной следил?

– Невада Хильдебрандт связалась с мамой неделю назад и сказала, что между тобой и твоим учителем что-то происходит.

– Ну конечно она так сказала, эгоистичная, завистливая, мерзкая долбаная сучка.

– Боже, Тинсли. – Он уставился на меня так, словно не узнавал собственную сестру. – Что с тобой случилось?

– Давай начистоту. Мама поверила обвинениям Невады и послала Ульриха в Мэн? Я полагаю, есть и другие фото.

– Да, и да.

– Кто их видел?

– Мама и я. И Ульрих.

– А Китон и Винни?

– Нет. Она хочет максимально сохранить все в тайне.

Никаких скандалов.

Перри был ее любимым ребенком, ее очаровательным, со всем согласным мальчиком. Ему был всего двадцать один год, но она доверяла ему общаться с прессой и сглаживать любые негативные публикации. Неудивительно, что она прислала его за мной, чтобы он не дал мне устроить сцену, пока Ронан делает свою грязную работу.

Головорез стоял у входной двери и следил за нашим разговором. Темные волосы, темные усы, голубые глаза, мускулы – Ронан мог бы показаться привлекательным, если бы не пугал до одури.

– А ты видел фото? – спросила его я.

– Нет.

– Но ты готов убить священника, потому что мама тебе приказала?

Его взгляд наверняка заставлял многих втягивать голову в плечи. Но он не увидит моего страха. Я много раз имела дело с гневливыми мужчинами, способными засмотреть до смерти.

– Подожди снаружи. – Я показала ему на дверь.

Когда Перри кивнул, Ронан вышел, и в комнате стало не так жутко.

Если бы передо мной стояла моя мать, я бы выдала наспех состряпанную ложь во спасение жизни Магнуса. Но это был Перри. Он был заботливым, защищал меня и хорошо ко мне относился. И лучшее, что я могла сделать, это сказать ему правду.

– Я люблю его.

Он округлил глаза.

– Священника?

– Да. Я люблю Магнуса.

– О, Тинс. Ты думаешь, что это так, но…

– Не смей говорить мне: «О, Тинс». – Я негодовала. – Я не ребенок, и я не умственно отсталая. Я умная, Перри. Достаточно умная, чтобы знать, кого именно я люблю.

– Ладно. – Он поднял руки, пытаясь меня угомонить. – Успокойся.

– Не могу. Знаешь почему? Потому что, если с ним что-то случится, это меня уничтожит. Понимаешь? Я этого не переживу.

– Почему? Почему именно он?

– Он видит меня настоящую и понимает меня. Он принимает и защищает меня.

Говоря, я расхаживала по комнате. Я рассказала ему, как мне было плохо, когда я впервые приехала в академию, как я стремилась к тому, чтобы меня исключили, и мучала Магнуса несколько месяцев. Рассказала, как Магнус помог мне с опоссумами и вытирал мою кровь на Празднике зимы. Я объяснила ему, как он сдерживался несколько месяцев и боролся с притяжением, которое одолевало нас обоих.

– Он прикроет меня от пули, если понадобится. – Я съежилась от страха. – И я сделаю то же самое ради него.

– Твою ж мать. – Брат провел рукой по волосам. – Вариантов у нас немного. Мы не можем разорвать сделку с Кенсингтонами. Морелли окружают нас со всех сторон. Нам нужны их ресурсы. Нам нужны их фонды.

– Если дело только в этом, то зачем вам устранять Магнуса?

– Если он заговорит, то Кенсингтоны узнают, что ты спуталась с учителем…

– Магнус будет молчать. У него карьера на кону.

– Он любит тебя?

Мое сердце замерло.

– Не знаю.

– Если любит, то разрушит эту сделку. Прости, Тинс. Надо его убрать.

У меня был только один шанс, одна возможность все повернуть как должно, сделать то, что будет правильно, и защитить человека, которого я люблю.

– Отвези меня в школу. Я все улажу без кровопролития. – Сердце ушло в пятки. – А потом я выйду за Такера Кенсингтона.

Глава 35

Тинсли

Перри согласился поступить по-моему. Но при соблюдении трех условий.

Первое – я вернусь в Бишоп Лэндинг с ним прямо сегодня и закончу обучение на дому с частным преподавателем.

Второе – моей единственной целью будет успешное слияние Кенсингтонов и Константин. Как жена Такера Кенсингтона и наследница Константин, я буду связующим звеном между двумя правящими семьями.

Третье – я никогда не упомяну о своих отношениях с Магнусом Фальком. Иначе может случиться скандал. Этот секрет я унесу с собой в могилу и никогда больше не увижусь и не заговорю с ним.

Вот на какие жертвы мне предстояло пойти. Конечно, для меня это было невыносимо. Но альтернатива была куда как хуже.

Я согласилась бы на что угодно, лишь бы Магнус был жив и здоров.

Но все упиралось в его готовность отпустить меня от себя. Нужно было расстаться окончательно. Никаких контактов между нами в будущем. И он не должен был о нас проболтаться.

Он уже решил не заниматься со мной сексом и избегать каких-либо романтических отношений. Мы все равно расстались бы через пять месяцев. И оба знали, что будет после выпускного.

Возможно, закончить все сейчас было бы лучше. Меньше боли.

Но я знала… Знала, что он будет бороться за меня каждой клеточкой своего сильного тела.

Мне придется причинить ему боль. Убедить его, что я его не хочу. Другого способа закончить наши отношения не было.

Тяжесть предстоящего разговора навалилась на меня, только когда я села в машину с Перри и Ронаном и мы поехали в академию «Сион».

Тоска и мука схлестнулись во мне воедино, жалили, словно рой разъяренных ос в моей груди. Мне казалось, что меня сейчас вырвет.

Когда мы выехали на дорогу, Перри позвонил матери и поставил в известность о последних изменениях в их плане. Он прижал телефон к уху, но ее нетерпеливый голос разносился по замкнутому пространству салона.

– Так будет лучше, мам. – Сидя подле меня, он положил мою руку на свое колено, которое нервно подскакивало, и сжал ее своими пальцами. – Никакой крови. Никаких тел. Так даже чище.

У меня свело живот, но я старалась сохранить равнодушное выражение лица. Перри понимал, насколько сильно я была привязана к Магнусу, но он решил не говорить об этом матери. А значит, и ее головорезу, который сидел в жутковатом молчании рядом со мной.

Он разъяснил матери условия, которые я согласилась соблюдать, и кажется, ее все устроило.

– Нет, – произнес он, искоса поглядывая на меня. – Они не влюблены. Она просто протестовала и вовлекла в это своего учителя. А этот презренный не смог перед ней устоять.

Каким бы ни был ее ответ, он стиснул мою руку и ободряюще провел большим пальцем по моим костяшкам.

– Знаю, мам. – Он вздохнул. – Клянусь. Если он начнет доставлять нам проблемы, мы вернемся к плану «А». – Он помедлил. – Ага. Давай.

Он потянулся через меня и передал телефон Ронану, сидящему по другую от меня сторону.

Слушая мою мать, Ронан слегка наклонил голову. Наступила тишина, изредка нарушаемая шварканьем шин по камням на дороге.

– Понял. – Ронан повесил трубку и отдал телефон обратно Перри.

Вот и все.

Мама будет мириться с происходящим до тех пор, пока я соблюдаю свою часть договора, а Магнус не ввязывается в битву с нашей семьей.

Мне придется разыграть перед Магнусом убедительный, достоверный спектакль – самый настоящий из всех. Иначе он быстро увидит, что я лгу.

Мы приближались к академии «Сион», и я разнервничалась. В груди болело. Голова кружилась. Во рту стоял кислый привкус, а в горле застрял непроходимый комок.

– Куда? – Перри сжал мою руку.

– Он будет либо в главном здании, либо в доме пастора, либо в церкви. Давайте сначала в церкви посмотрим.

Водитель вел машину по притихшей деревне и запарковался у арочных дверей. До начала учебного полугодия оставалось еще два дня, и большинство студентов еще не приехали.

– Дайте нам пару минут, – попросил Перри Ронана.

Головорез вышел из машины и закрыл за собой дверь.

Перри повернулся ко мне и взял обе мои руки в свои.

– Прости, Тинс. Я знаю, как тебе больно. И клянусь, если бы был другой выход…

– Нет другого выхода. – Я сделала глубокий вдох и немного взяла себя в руки. – Ты не виноват.

Когда все будет кончено и я останусь в своей спальне в одиночестве, я дам себе возможность расклеиться. Но пока я буду вести себя как моя мать, стану такой же безжалостной и сдержанной.

Перри и Ронан пройдут этот путь вместе со мной. Лучше бы их там не было, но Перри иначе не разрешил бы. Может, оно было и к лучшему. Наедине с Магнусом я себе не доверяла.

– Никогда не влюбляйся, Перри.

– Ни за что, – засмеялся он, ужаснувшись от одной мысли. – Никогда.

– Когда я туда зайду, что бы ни случилось, не вмешивайся, ладно? Поначалу Магнус будет в бешенстве. Но я смогу убедить его отступиться и оставить все как есть. Мне просто надо знать, что Ронан не воспользуется пистолетом.

– Он не станет вмешиваться, пока я не распоряжусь или пока ты не окажешься в опасности.

– Ладно. – Проглотив вставший в горле цепкий комок ужаса, я открыла дверь и заставила себя пойти к церкви.

Как я и ожидала, Магнус был здесь, стоял на коленях на скамье в первом ряду, склонив голову и перебирая четки. Именно таким я и застала его почти три недели назад, с той лишь разницей, что теперь обстоятельства были совершенно иными.

Я не могла смотреть на алтарь и не думать о нашем сладком осквернении – и я отвернулась, сосредоточив взгляд на его затылке.

Он дал себе время закончить молитву. Потом медленно повернулся ко мне, встретившись со мной взглядом своих голубых глаз.

У меня в ушах шумела кровь, заглушая звук сокрушительных взрывов моего несчастного сердца.

Вчера вечером я пошла спать злая – и утром не простилась с ним. Он понимал, что я встала взбешенная до предела. Достаточно взбешенная, чтобы принимать поспешные решения.

Он встал на ноги и посмотрел на меня, а потом на моих спутников, стоявших у двери. Я видела, что он узнал Перри, а потом и Ронана.

Мне даже не пришлось их представлять. Он говорил мне, что у него есть свои информаторы, которых он просил узнать все о моей семье и о людях, которые работают на мою мать.

«Ну-ну. Видишь, я привела в твою церковь головореза моей матери».

Это была цена любви к нему, я должна была доказать, что мои чувства достаточно сильны, чтобы его защитить. Наша связь была живой и ощутимой, она была глубже и весомей, чем когда-либо. И хотя боль грозилась повязать меня по рукам и ногам так, что я вот-вот упала бы на пол, доказательство моей любви к нему поддерживало меня.

– После того как ты уехал сегодня утром, я позвонила домой. – По спине пробежал холодок. – Я рассказала им о нас. Все рассказала.

Он пристально смотрел на меня, его взгляд был жестким и непроницаемым; потом он поглядел на Перри. Магнус словно застыл, и это пугало. Он молчал. Он был слишком спокоен. Почему он ничего не говорил? О чем он думал? И если понимал, что я лгу, почему он себя не выдал?

На нем были джинсы и толстовка. Повседневная одежда. В которой он выглядел изумительно великолепно. Он был необычайно внимателен.

Боже, это будет больно.

– Мне пришла пора уехать. Навсегда. – Глаза жгло. «Не реви». – С тобой происходят некоторые вещи, которые меня беспокоят и над которыми тебе лучше поработать. А я с самого начала говорила тебе, чего я хочу. Я хочу домой.

– Ты туда возвращалась. – Он стиснул челюсть, а его шелковый тембр звучал издевательски. – Сколько ты продержалась, прежде чем вернуться? Три дня?

– Я вернулась, потому что ты был один. И это была отличная возможность заняться с тобой сексом и дать моей матери повод забрать меня из школы. Проблема в том, что мне понравился наш отдых в горах. – Правда, смешанная с ложью, подталкивала меня к нему, и я неосознанно поставила одну ногу перед другой. – И тогда я ненадолго забыла, как сильно хочу домой. Пока вчера ночью ты со мной не порвал.

Его суровый взгляд следил за моими движениями, преследовал меня, его черты искажались в недоумении и злости.

Он был моим, и я отказывалась от него.

Происходящее противоречило логике, и все мои инстинкты восставали против моих решений. Это было чертовски больно. Боль навалилась на меня всей тяжестью, и я не могла сделать вдох.

Каким-то чудом мне удалось сдержать слезы и сохранить самообладание.

– Я рассказала маме, чем я тут занималась, и она согласилась забрать меня домой. Для меня это хорошие новости, для тебя – нет. Прости, Магнус, но ей решительно не понравилась вся эта ситуация. Вот почему Ронан здесь.

Магнус не отводил от меня взгляд. Расставив ноги, со свисающими с пальцев четками, он стоял на фоне горящих свечей и смотрел на меня, как разгневанный бог, не желающий отказываться от своей невинной жертвы.

Если бы он узнал правду, если бы знал об условиях, которые мне пришлось соблюдать, какую жертву я принесла, он никогда не отпустил бы меня.

– Ты лжешь. – Он положил четки в карман.

– С чего мне лгать? Я позвонила домой и попросила меня забрать. – Я махнула рукой, указывая на Перри, который расхаживал туда-сюда у входа. – Я не хочу здесь оставаться. Особенно зная, что ты собрался игнорировать меня весь оставшийся учебный год. У меня есть планы получше.

Он встал за моей спиной, дышал мне в шею, а я не могла сделать ни одного вздоха.

– Я не ненавижу тебя, Магнус. – Я люблю тебя. – Я беспокоюсь о том, чтобы Ронан тебя не убил. – Я бы сама умерла за тебя. – Так что я заключила сделку с матерью. – Я предала все свои мечты, чтобы ты смог воплотить в жизнь свои. – И мне нужно, чтобы ты со мной сотрудничал.

– Нет. – Ярость одного этого слова разожгла неистовый огонь. Он взял меня за руку, развернул меня к себе и прикоснулся ко мне лбом. – Выбери меня.

Выбираю. Вот так я тебя и выбираю. И я всегда выберу тебя.

Когда мы встретились, он думал, что я просто поверхностная, избалованная богачка. И теперь я играла именно эту роль в надежде подтвердить его первое впечатление.

– Ты серьезно? – Наши губы были так близко, но я жестоко и равнодушно рассмеялась, хотя внутри меня все содрогалось и умирало. – Ты старик, живешь скучной жизнью в жалкой маленькой лачуге. Водишь тарантайку, читаешь Библию чтобы развлечься, и у тебя один друг. Один! Тебе нечего мне предложить, и если я выберу тебя, то потеряю все.

– Такера Кенсингтона. – Он отпустил меня, отшатнулся, звук его голоса рассек воздух, и он ткнул пальцем мне в лицо. – Ты потеряешь его, если выберешь меня. И твоя судьба будет иной.

Он знал, что все не так просто. Черт возьми, он знал, что, когда дело касалось Кенсингтонов, у меня не было выбора.

Не успела я ему ответить, как он, распрямив спину, поспешил обратно к алтарю.

Я бросила быстрый взгляд на Перри – он застыл, готовый вступить в бой. Резко ему кивнув, я пошла за Магнусом.

Он остановился в проходе и посмотрел на огромное распятие на стене; его неприветливый голос разнесся эхом под сводами церкви.

– Порой надо довериться своей вере.

Он нужен был мне живым. И поскольку вера не бронежилет и не защитила бы его от пуль, она мне была не нужна.

– Мне не нужна вера. – Я подошла к нему со спины; с каждым словом мое сердце все сильнее ускоряло бег. – У меня есть трастовый фонд. Гребаная куча денег, которые ждут меня дома. А еще там есть охрана. И люксовые вещи. И моя семья. Это все, что мне надо.

Если бы он в тот момент повернулся ко мне, уверена, в его идеальном лице не осталось бы ни капли жалости. Я уничтожила ее своей ложью. И еще до того, как он заговорил, я почувствовала, что это конец.

– Я справился с аскезой, которую сам на себя взял, но у того, что может вынести сердце, есть предел. Ты мое величайшее, самое болезненное наказание, Тинсли Константин. – Он резко повернулся и посмотрел на меня, его плечи вздымались, а руки замерли по бокам. – Выметайся из моей церкви! – заорал он.

Мои ноги прилипли к полу, и внутри меня все задрожало. Хлипкие скобы, что еще скрепляли части моего разбитого сердца, разлетелись, и вместо него в груди забилась бездонная пропасть.

Я затряслась и не смогла скрыть дрожь.

– Мама согласилась оставить тебя в живых, если ты будешь держать язык за зубами. Если кому-нибудь о нас расскажешь, Ронан за тобой вернется.

– Вот и заруби себе это на носу. – Он рванулся вперед, его взгляд был безумен. Он приблизил свое лицо к моему. – Ты для меня не существуешь. Выметайся!

Его ярость погнала меня к двери, а боль в его глазах разбила мне сердце. Та бесформенная масса, что от него осталась, продолжала биться, неистово колотясь в груди. Биться в неистовой тоске. Биться в ритме его боли, выбивая барабанную дробь разрухи и непоправимого ущерба.

Прощания бывают разными. Некоторые обычные, на время. А другие – душераздирающие, навсегда.

Я уходила от Магнуса Фалька, прощание убивало мою душу, разрывало меня на части, и я медленно умирала.

С ним я была в раю.

Без него я спускалась прямиком в ад.

Глава 36

Тинсли

Бросить его – это был не выбор вовсе. А мой долг. Моральное обязательство. Выражение моей любви.

Я спасла ему жизнь.

Я столько раз напоминала себе об этом, и все равно злилась.

Я бродила по холодным пустым комнатам поместья, злая на всю вселенную. Отсиживалась на уроках домашнего обучения, злая на Бога, в которого даже не верила. Коротала ночи в одиночестве, настолько злясь на мать, что у меня не хватало сил с ней поговорить. Да она и не заметила. Мы жили в одном доме, но ни разу не виделись.

За все те недели, а потом и месяцы разлуки я так и не смирилась с тем, как все закончилось. Я никогда не обрету покой. Наш разрыв изменил меня на фундаментальном уровне. Причинив ему боль, я превратилась в бледную тень себя самой. И я никогда не оправлюсь. Мое существование превратилось в засасывающее тошнотворное болото, из которого не было выхода.

Я не могла даже думать о том, чтобы быть с Такером Кенсингтоном. Ни в качестве друга. И уж тем более ни в качестве сексуального партнера.

Но если бы я ему отказала, Магнус был бы убит.

Если бы я сбежала и рванула куда глаза глядят, Магнус был бы убит.

Да и я не убежала бы далеко. Ходящий за мной по пятам телохранитель не отходил от меня ни на шаг. Мама наняла Галена – того афроамериканца средних лет, который подвозил меня в школу в рождественские каникулы – следить за мной и днем, и ночью. Он воспринял приказ настолько серьезно, что даже переехал в соседнюю со мной спальню.

У меня не было никакой приватности. Я не могла даже спокойно поплакать.

Жаль было растрачивать такого хорошего телохранителя на ерунду. Я бы все равно не сбежала и уж точно не стала бы крутить шашни с парнями.

Мое сердце горело ради одного мужчины.

И я не видела его несколько месяцев.

Целых три гребаных месяца.

Дейзи писала мне каждую неделю. Я не спрашивала ее про Магнуса, но порой она упоминала о нем вскользь. Она понятия не имела, что между нами произошло. Никто не знал. Когда Джастин приехал забирать вещи из моей комнаты после рождественских каникул, он сказал соглядатаям, что школа мне не понравилась и я туда больше не вернусь.

Теперь у Магнуса было полно свободного времени. Никаких больше уроков наедине со мной. Никаких вечерних наказаний. Я надеялась, что он посвятит это время себе, исследует свои чувства и подумает, чего хочет в будущем.

И больше всего я надеялась, что ему не больно.

Надеялась, что он не страдает так, как я в последние несколько месяцев.

И ведь это было только начало. А впереди меня ждала вся жизнь без него.

И я никогда его не увижу.

Ну почему я не умерла? Я не собиралась кончать жизнь самоубийством. Но порой, лежа в постели, одинокая и несчастная, в глубине души я надеялась на какую-нибудь быструю смертельную болезнь, удар молнии или укус ядовитого паука. Я хотела, чтобы меня лишили выбора. Я просто… Мне нужно было, чтобы боль наконец прошла.

– Ты могла бы сдать все экзамены прямо сейчас. – Минди, моя частная учительница, прищурившись, смотрела на меня сквозь линзы своих очков. – Ты очень умная, Тинсли. Ты уже выучила весь материал. – Она положила руки на стол, за которым когда-то сидел мой отец, и постучала ручкой по поверхности. – Я прихожу сюда и каждый день наскучиваю тебе.

Это была не скука.

Я была глубоко и безутешно печальна. И эту печаль нельзя было залечить лекарствами и проговорить у психотерапевта. Для разбитого сердца еще не придумали лекарства.

Но она была права. Я могла прямо сейчас сдать тесты, получить диплом и завязать со старшей школой.

Но что бы это изменило?

Мое будущее не было связано с выпуском из школы. Оно было связано с Такером. Он выпустится из школы Святого Иоанна де Бребефа в мае, проведет лето, путешествуя и трахая все, что движется и дышит, пользуясь вовсю своим главным мужским преимуществом.

Мама намеревалась объявить о нашей помолвке на своем ежегодном Зимнем балу. Никакого предложения не будет. Никакой помолвки как таковой. Просто контракт, который уже был подписан и ждал, пока Такер приедет и сыграет свою главную роль.

– А если я сейчас сдам итоговые тесты, – спросила я равнодушно без всякого энтузиазма, – что я буду делать еще два месяца?

– Можешь начать подготовку к колледжу. Или изучать предметы, которые тебе интересны.

Я могла бы читать книги, которые Магнус закачал в мою электронную книгу, побольше узнать, как организовать приют для животных, которого у меня никогда не будет. В Бишоп Лэндинг приютам не было места. От меня ждали, что я буду посещать вечеринки, хорошо выглядеть, улыбаться как принцесса и исполнять свои королевские обязанности.

Меня тошнило.

– На сегодня все. – Я захлопнула ноутбук и откинулась на спинку кресла.

Привыкшая к моим настроениям, Минди запаковала сумку и ушла. Как только за ней захлопнулась дверь, я расклеилась. Тихие слезы катились по моим щекам. Я не могла их остановить. Я постоянно была в печали.

Гален сидел на диване, уставившись в свой телефон; наверняка ему до смерти надоело смотреть, как я реву. Он наблюдал это действо каждый день и никогда ничего не говорил.

Перри упоминал, что Гален бывший военный. И было похоже на то. Но в его карих глазах была какая-то теплота. Сострадание. Я услышала, как он встает с дивана и протягивает мне салфетку. Он всегда носил их в кармане ради меня.

– Ешь. – Он показал на мой нетронутый завтрак, стоящий на столе.

Как я могла есть? Как я могла, зная, что еда не заполнит пустоту в моей душе?

– Я сказал, ешь, – прорычал он, теряя терпение.

– Я не голодная.

– Я смотрел, как ты худеешь целых три месяца. Еще немного, и ты исчезнешь.

– Я хочу исчезнуть, – прошептала я.

Я хочу умереть.

– Если не поешь, я затолкаю еду тебе в глотку. – Он стукнул кулаком по столу так, что тарелки зазвенели.

Он в десятый раз угрожал покормить меня силой.

Он не знал, почему я горюю. Для него я была просто эгоистичной богатой девчонкой, воющей в своем гигантском поместье. Наверняка мама просто дала ему задание следить за моей диетой. Мне предписывалось выглядеть определенным образом, быть в идеальном весе, играть роль совершенной трофейной жены.

И я согласилась. Слезы и отказ от еды все равно ничего бы не изменили.

Глядя ему в глаза, я взяла полную горсть хлопьев из тарелки и затолкала их себе в рот. Я жевала громко, чавкая, издавая звуки, что нарушали напряженную тишину комнаты. Крошки падали изо рта на майку, липли к подбородку, а я засовывала горсть за горстью в и так плотно набитый рот.

– Ты неряха. – Он улыбнулся и вернулся к своему дивану.

Хотела бы я позабавиться так же, как и он. Но для меня не было ни капли радости. Она просто исчезла. Ее не было в тот день.

И неделей позже.

И еще месяц спустя.

Днем мы с Минди продолжали заниматься. По вечерам я читала закачанные Магнусом книги. По выходным, нарядившись в блестящие платья и с красивой прической, я спускалась вниз по лестнице и фланировала на маминых великосветских вечеринках. Порой там бывал и Такер.

При первой возможности он пытался со мной поговорить, полапать меня и зажать в темном углу. Но (и спасибо ему большое) в такие моменты Гален всегда оказывался рядом. Он вмешивался всякий раз, когда Такер пытался меня облапать.

Через четыре месяца после того, как я уехала из академии «Сион», мама дала самую большую вечеринку за последнее время. Благотворительный бал. Все подлизы и светские львицы Бишоп Лэндинг собрались в нашем доме – банкиры, политики, бизнес-магнаты и прочие в этом роде.

Держа меня под руку, Перри провел меня сквозь бальный зал. Я чувствовала пол под подошвами своих туфель. Я слышала оркестр и окутывавшую меня музыку. Но меня здесь не было. Я была призраком. И не более того.

Воздух был как вода, и я увязала в нем, с каждым шагом все больше погружаясь в пучину равнодушия к происходящему.

– Я хочу в свою комнату. – Я стиснула руку Перри.

– Погоди часок. – Остановившись, он приподнял меня за подбородок костяшками пальцев, глядя на меня понимающим взором. – Мама должна увидеть, что ты стараешься поладить с Такером. А потом иди. Ладно?

– Ладно. – Я оцепенела.

– Вот он. Я буду рядом.

Он удалился, но я была не одна. Гален стоял позади меня, словно моя вечная неотступная тень.

Такер подбежал ко мне в своем черном сшитом на заказ смокинге и с обескураживающей улыбкой.

– Боже, Тинсли. – Он кружил вокруг меня, обозревая мое белое кружевное платье, а потом тихонько присвистнул. – Ты чертовски хорошо выглядишь.

Платье обтягивало фигуру от груди до коленей. Мама подбирала всю мою одежду в оттенках белого, словно старалась убедить весь мир вокруг в том, что я чиста. Или она пыталась убедить в этом себя саму. Словно у нее не было фото, как меня трахает, прижав к стене, мой же учитель.

Воспоминание всколыхнулось и взяло реванш, застав меня врасплох. Я ощутила умелые руки Магнуса, то, как он скреб по моей коже своей щетиной, его темный, соблазнительный аромат – мои чувства воспроизводили каждую деталь.

Легкие горели. Мне нужно было на свежий воздух. И ноги сами понесли меня из зала.

– Ты куда? – Ничего не понимая, Такер пошел за мной.

И вот мы уже стояли на открытой веранде, я сжимала поручни и горела, несмотря на прохладный апрельский вечер.

Гален молча стоял позади меня, но я знала, что он здесь.

Опершись бедром о перилла, Такер смотрел на прекрасно подстриженную поляну и на мерцающие вдалеке огни особняков, усеивающих склоны холма внизу.

– Неваду Хильдебрандт исключили. – Он посмотрел мне в глаза.

– Тоже мне неожиданность. – Обычно я не обсуждала с ним академию, но теперь не могла не спросить: – Ее опять поймали на употреблении таблеток?

– Нет. Ее поймали с отцом Магнусом.

В ушах загрохотало. К горлу подкатил комок, а ноги обмякли, колени подкосились. Я зашаталась, затряслась, и Гален, взяв меня под руку, помог мне устоять.

– Что с тобой такое? – Такер свел брови домиком.

– Я сегодня не ела. – Я отмахнулась от рук Галена и проигнорировала его осуждающий взгляд. – Голод улучшает мыслительные процессы.

– Пойдем присядем. – Такер махнул в сторону ближайшей скамейки.

Я не хотела с ним сидеть, но трясущиеся ноги не оставили мне выбора. Я пошла за ним и села.

– Кажется, Невада пыталась трахнуть твоего бывшего учителя. – Он опустился подле меня и вытянул ноги. – Она показала ему небольшой стриптиз и положила руки ему на брюки. Чертовщина, скажи? В смысле, он же священник. Это неправильно по сотне разных причин.

В моей груди заныл осколок боли.

– Звучит как плохая шутка.

– Она разослала сообщения своим друзьям, описала все, что там было, в подробностях. И, конечно, ее исключили. Думаю, она обосралась, когда приехала домой – пыталась передознуться опиатами, так что теперь лежит в дурке.

Мне бы стоило пожалеть ее, помолиться за нее и надеяться на ее скорейшее выздоровление. Но нет. Я не могла. Я ничего не чувствовала.

Из-за Невады моя мать узнала о моих отношениях с Магнусом. Она была эгоистичной и мстительной, и ее настигла карма.

Такер еще немного рассказал про школьных друзей и про несколько коротких недель, что остались до выпуска. А я думала о Магнусе, вспоминала совместно проведенное время в горах, в окружении деревьев и снега, в микрокосме нашего счастья.

Я никогда больше не почувствую настолько глубинную радость, но я была благодарна ему за воспоминания. Они помогли мне пройти через четыре тяжелых месяца и дали мне морально сбежать от реальности, когда я в этом так нуждалась.

Пальцы, проскользившие по моим обтянутым кружевом бедрам, вернули меня к происходящему. Одну руку Такер положил на спинку скамьи позади меня, а второй подбирался к верху моих ног.

Я собиралась шлепнуть его по руке, но Гален меня опередил. Он взял Такера за лацканы смокинга и сдернул его со скамейки, а потом протащил по веранде.

– Какого хрена? – Такер махал руками в воздухе. – Не смей меня трогать!

– Ты, – Гален ткнул в Такера пальцем, – не смей трогать ее.

– Она будет моей женой. Я буду, черт возьми, трогать ее, как мне угодно. И вообще… – Такер распрямился, – выметайся отсюда. Тебе нет надобности тут стоять. Я сам ее защищу.

Гален снова встал позади меня, вернулся на свой пост без единого комментария. И я была ему благодарна. Хотя я могла сама о себе позаботиться, мне было приятно, что он стоит у меня за спиной.

Я встала и посмотрела в злые глаза Такера. Он не хотел на мне жениться, но ясно давал понять, что очень хочет меня трахнуть.

Меня и любую девушку, что попалась бы у него на пути.

В нашем безрадостном браке не было бы ни любви, ни секса, одни измены. А мне было плевать.

– Я никогда не займусь с тобой сексом, Такер.

– Ну конечно. Мы поженимся в следующем году.

– И ты никогда до меня не дотронешься. Даже когда мы поженимся. Найди себе любовницу. Да хоть целый гарем. Мне плевать. Ноги твоей не будет в моей постели. Мы бизнес-партнеры, и ничего больше. Я ясно выразилась?

– Ты гребаная сучка.

– Тебе от этого лучше? От того, что ты называешь женщину сучкой, ты чувствуешь себя большим и сильным? Ведь ты не такой. Ты испорченный мальчик, которому не дали сунуть пальчик в банку с медом.

Прорычав что-то, он поспешил в дом.

– Хорошего вечера, дорогой, – прокричала я ему вслед. – Не могу дождаться, когда мы снова увидимся.

Тяжело вздохнув, я вернулась к перилам и закрыла глаза. У меня будет постель, и я буду в ней спать. Но не с Такером, и ни с каким другим мужчиной на Земле.

Половицы скрипнули, возвещая приближение Галена.

– Ты только что заглянул в мое безрадостное будущее, – пробормотала я.

Он пошевелился, и его пиджак лег мне на плечи, защищая меня от холода.

– Спасибо. – Я укуталась в пиджак поплотнее. Ткань еще хранила его тепло.

Я скучала по теплу Магнуса, по его рукам, по жару его дыхания, по интонациям его голоса и даже по его манере указывать. Особенно по ней.

Но больше всего я скучала по его поцелуям. Закрыв глаза, я воспроизводила те самые ощущения. Как я почувствовала первые соприкосновения его губ с моими. Как его язык напористо проникал между моими зубами. Вкус его жадных губ, что приоткрывались, пытаясь поглотить меня. Боже, я чертовски по нему скучала.

– Дело не только в этом. – Я моргнула, и глаза стало жечь и щипать.

– Знаю.

– Что вы знаете? – Слеза скатилась у меня по щеке.

– Я знаю, что ваше сердце принадлежит другому.

Я затаила дыхание и повернулась к нему.

– Все настолько очевидно?

– Нет. Но наблюдать за вами – моя работа. – Он вынул платок из кармана и промокнул тушь с моей щеки. – Такая боль бывает лишь от разбитого сердца.

– Вы скажете об этом моей маме?

– Нет. Ваш секрет останется со мной.

– Спасибо. – Я прищурилась. – А у вас какая история?

– Говенная. – Он улыбнулся белейшей из улыбок, оттененной его темной кожей и добрыми глазами.

И я ему поверила. Не потому, что у него на поясе висел пистолет и он был всегда начеку. А потому что на уровне чутья я знала, что он хороший парень. Он защищал меня.

– Не знаю, что мне теперь делать. – Вернуться внутрь? Относиться ко всему с холодным рассудком? Или закинуться таблетками и забыться? – Я не знаю как поступить.

– Вам кажется, что вы достигли дна?

– Ага.

– Тогда есть только один путь.

Вверх.

Тоска по Магнусу была болезненным способом вырасти. Он не был ошибкой. И я никогда не пожалею о времени, проведенном с ним.

Он научил меня, как быть живой и позволять жить другим, как ценить каждый момент, как стать чем-то бо́льшим, чем я была раньше, как прожить все, чему я научилась, как стать сильной и готовой к борьбе.

Он научил меня тому, что все самое лучшее достается дорогой ценой.

Он научил меня любить.

Глава 37

Тинсли

Почему мама так на меня смотрит?

Я сидела напротив нее за столом для заседаний, глядя ей прямо в глаза. Она редко так подолгу на меня смотрела. Может, у меня пятно на платье?

Я оглядела кипенно-белую ткань. Невинная. Идеальная. Сегодня я была одета для сделки. Все мы были так одеты.

Зал заседаний принадлежал Кенсингтонам. Он располагался на самом верхнем этаже их головного офиса, а окна выходили на сияющие сталью и стеклом здания нижнего Манхеттена.

Члены моей семьи занимали одну половину стола. Здесь были мама, Винни, Перри, Вив, Элейн и Китон, и наши помощники с адвокатами. Гален стоял позади меня у стены.

Вторая половина стола пока пустовала в ожидании семьи Кенсингтонов и их юристов. Они пригласили нас сюда для подписания финального соглашения о слиянии.

Такер закончил школу Святого Иоанна в прошлом месяце и теперь шлялся по Европе. Мне не разрешили пойти на его выпускной. По понятным причинам мама не хотела, чтобы я появлялась вблизи академии.

Мое же окончание школы прошло тихо. Мне прислали электронную копию аттестата. Гален открыл бутылку вина и в итоге допил ее сам.

Я уже шесть месяцев не видела Магнуса, но боль была еще свежа, как в первый день разлуки. Я едва могла дышать.

Перри сидел рядом со мной и о чем-то тихо переговаривался с сидящим рядом с ним Винни. А мама продолжала на меня таращиться.

– Что? – Я повела плечами. – Ты меня пугаешь.

– Ты не похожа на мою дочь.

В комнате повисла тишина, а я обвела взглядом лица, так схожие с моими. Бледно-голубые глаза, светлые волосы, чистая кожа – гены нашей семьи были сильны в роду.

– Ну скажи наконец. – Я сжала кулаки лежащих на коленях рук. – Скажи, что ты думаешь, только перестань так на меня смотреть…

– Ты грустная. – Мама констатировала факт так, словно речь шла о плохой погоде.

Господи Иисусе. Я грустила уже шесть месяцев.

– Ты только что заметила?

– Я все вижу, Тинсли. – Она постучала наманикюренным пальцем по столу, отчего тишина в комнате стала еще оглушительнее. Ее палец замер. – Это слияние нужно Кенсингтонам точно так же, как и нам. Или даже больше. Морелли пытаются купить их бизнес уже много лет, мешают им во всем и предлагают сделки, которые оставят Кенсингтонов без штанов.

А вот этого я не знала. И никогда не спрашивала подробности. Я знала лишь, что, если Константин не сольются с Кенсингтонами, Морелли получат стратегические активы той семьи и станут более влиятельными персонами в Бишоп Лэндинг, чем мы. А в нашем жестоком мире, если ты не первый – то ты труп.

– Я хочу, чтобы ты знала, – чопорно заявила мама, – что все в этой комнате ценят принесенную тобой жертву.

– Мы любим тебя, Тинс. – Китон мягко улыбнулся.

Еще несколько моих братьев и сестер улыбнулись. Перри стиснул мою лежащую на колене руку.

Мое сердце устало заныло. Меня вынудили оказаться в этой ситуации, но я все равно любила сидящих вокруг меня жестоких людей. Они были моей кровью. Моим племенем.

– Ну где они? – Уинстон посмотрел на часы. – Ожидание чертовски утомляет.

Ожидание?

Дверь отворилась, и в комнату ворвался целый поток костюмов. Адвокаты, корпоративные менеджеры, а за ними – Хью и Анна Кенсингтон. Я была не слишком хорошо с ними знакома, потому что избегала их много месяцев.

Все здоровались друг с другом, а я начала словно исчезать, отстраняться, погружаясь внутрь себя. Происходящее стало слишком реальным. Слишком окончательным.

– Спасибо, что так быстро приехали. – Глядя в стол, мистер Кенсингтон провел рукой по редеющей шевелюре. – Последние несколько дней были слишком загруженными, как вы понимаете. Мы ждем только…

В коридоре раздались шаги, и я посмотрела на дверь. Все в комнате повернулись к вошедшему мужчине.

Отглаженный черный пиджак, белая рубашка, черный галстук – он был одет как все в мужчины в переговорной. Но я узнала каждый изгиб его тела, каждый волосок, каждое несовершенство, каждый его сильный мускул. Я знала касание его кожи к своей, наслаждение, которые дарили его руки моей трепещущей коже, как его каштановые пряди щекочут мой живот, когда его поцелуи спускаются все ниже, и как его точеные губы движутся у меня между ног.

Я растерялась и не верила своим глазам. Смотрела на его великолепное лицо, слышала знакомые шаги – и думала, что галлюцинирую. Я никак не могла уразуметь, почему Магнус Фальк одет в костюм и находится в переговорной, в окружении членов моей семьи.

А где его колоратка? Почему он здесь? И почему никто в комнате не удивлен его появлению? Мама едва ли на него взглянула.

Он посмотрел на меня, задержался на мне глазами так надолго, что все во мне перевернулось, а потом пошел приветствовать собравшихся.

С колотящимся сердцем я обернулась на Перри, в лице которого явно читалось облегчение.

«Что происходит? – мысленно спрашивала я его. – Объясни».

Он наклонился ко мне и прошептал:

– А вот и новый владелец сети отелей Кенсингтон.

Если бы я стояла, то упала бы навзничь. Но даже сидя, я почувствовала, что ноги стали ватными. Комната закружилась. В голове застучало, и я схватилась за край стола, чтобы на сползти со стула.

Он купил компанию? Как? Что все это значило? Он все еще был священником? А что насчет слияния?

Юристы достали бумаги из своих портфелей и заговорили на профессиональном языке – про поправки и пересмотры. Я не могла понять, о чем они толкуют. И думать я тоже не могла. Не могла перестать смотреть на мужчину, которому принадлежало мое сердце.

Он уверенно вышагивал по комнате. Пожал руку Хью Кенсингтону, и они обменялись парой слов. Потом он встал во главе стола; он выглядел просто потрясающе в дорогом, сшитом на заказ костюме с утонченным кроем ткани. Но не костюм придавал его фигуре ощущение силы и власти. Он властвовал над всеми собравшимися благодаря тому, что смотрел людям прямо в глаза.

Все притихли, внимательно глядя на него.

Держа ручку в руке, он нажимал на кнопку автоматической шариковой ручки – щелк, щелк, щелк, – и пристально вглядывался в лица, заставляя всех ждать, пока он заговорит.

Я сидела, огорошенная, удивленная, и с чувством, которого раньше не испытывала. Надежда. Мое сердце замерло. Носовые пазухи защекотало, и из глаза выкатилась слеза. Я была настолько шокирована, что даже не вытерла ее со щеки. Я чувствовала, как она медленно катится вниз, оставляя мокрый след на коже. И когда она добралась до губ, из глаз полились новые слезы.

Мне подали платок.

Ох, Гален.

Магнус посмотрел на моего телохранителя и через две секунды уже стоял между нами. Он взял платок у Галена, положил его себе в карман, развернул мое кресло от стола так, чтобы я оказалась спиной к собравшимся.

Мы посмотрели друг другу в глаза; он присел на корточки, зажал ручку губами и провел обеими руками по моему лицу. Я сидела неподвижно, уверенная, что вся моя семья наблюдает за нами.

Медленно, нежно, он провел подушечками больших пальцев по моим щекам и смахнул мои слезы. Его касание электрическим разрядом пронзило мое тело, и мы оба затаили дыхание.

– Ты и правда здесь? – прошептала я.

– Я же говорил тебе, – тихо произнес он сквозь зажатую во рту ручку. – Я обещал, что буду с тобой. Что смогу тебя сохранить.

– Ты дрался за меня, – засмеялась я сквозь слезы.

– Как всегда. – Все так же глядя мне в глаза, он взял ручку в руку и обратился к собравшимся. – Если ни у кого нет вопросов, можно подписывать договор.

Шелест страниц сопровождался приглушенным гулом голосов.

– Что они подписывают? – спросила я. – Теперь ты владелец сети отелей Кенсингтонов?

– Да. Я бенефициар компании с контрольным пакетом акций.

– И первым правом голоса в совете директоров?

– Ты прочла книги, которые я тебе дал?

– Все. И что это значит для моей семьи? Для слияния?

Для нас?

Я не посмела спросить его об этом. Еще пять минут назад не было никаких «нас».

– Это значит, что все в этой комнате поняли, что я буду биться за тебя до последнего. – Встав, он повернул мое кресло к столу.

Я посмотрела на маму – и поняла, что она смотрит на меня в ответ.

– Я только вчера вечером узнала про Магнуса. – Она подписала лежащие перед ней бумаги и равнодушно передала их Хью Кенсингтону. – Судя по всему, Магнус и Хью много недель вели переговоры за моей спиной.

– Магнус сделал мне предложение, от которого я не мог отказаться. – Хью подписал бумаги и передал их Магнусу. – Он согласился на все мои условия в обмен на одну уступку с моей стороны. – Хью пристально посмотрел на меня. – Он четко обозначил свой интерес к тебе.

– Брак – основное условие слияния. – Магнус положил передо мной контракт и открыл последнюю страницу.

Там не хватало двух подписей. Моей и его.

Осмысливая сказанное, я ощущала каждый удар своего сердца.

Компании продавали, покупали, сливали и ликвидировали каждый день. Но эти переговоры были гораздо важнее и сложнее, чем простое корпоративное слияние.

Династии складывались из выгодных браков между правящими семьями. Родственные связи и целые поколения наследников построили семейные империи, существующие и по сей день. И этот контракт следовал давним традициям.

Но это было не слияние между Кенсингтонами и Константин. Магнус купил долю бизнеса Кенсингтонов, убрав Такер с нашего пути.

И теперь это было слияние между Магнусом Фальком и моей семьей.

Мне было достаточно увидеть выражение глаз Магнуса, чтобы понять, что он здесь не ради бизнеса или власти.

Он здесь ради любви.

Глава 38

Тинсли

У меня перехватило дыхание, а руки и ноги покалывало.

Что происходит? В моей голове роились сплошные вопросы. И я не знала с чего начать.

Я посмотрела Магнусу в глаза – когда, наконец, мое сердце перестанет замирать при виде него? – и спросила:

– Ты все еще священник?

– Месяц назад официально сложил с себя сан. Но мы с тобой знали, что я фактически сделал это давным-давно.

Я затрепетала, оглядела собравшихся, что внимательно и выжидающе смотрели на меня.

– Об этом знали все, кроме меня?

– Твоим братьям и сестрам я рассказала вчера вечером. – Мама слегка наклонила голову набок. – Они знают твою историю с Магнусом.

– А почему мне не сказали?

– Магнус просил, чтобы мы подождали до этого дня.

И она его послушалась? Я что, оказалась в какой-то другой реальности?

Я повернулась к нему и утонула в притягательном блеске его насыщенно голубых глаз. Он серьезно смотрел на меня, фокусируясь на каждом моем микродвижении. Это и стало для меня ответом.

Он хотел увидеть выражение моего лица, когда я узнаю о договоре. Он хотел убедиться, что я поддерживаю его. Что я его люблю.

– Ты просишь меня выйти за тебя замуж? – Я постучала пальцем по линии подписи на бумаге, и мой пульс участился.

– Нет, мисс Константин. – Он протянул мне ручку. – Я этого требую.

Удары сердца отдавались по всему моему телу, возрождая его, наполняя энергией жизни. Я взяла ручку.

– Тебе повезло, что я не против, чтобы ты мной командовал, – засмеялась я сквозь слезы.

Он поставил свою подпись после меня.

– Готово.

Я отчетливо услышала облегчение в его голосе. Почувствовала его. Насладилась им.

Комната пустела; он взял меня за руку, потянул так, чтобы я встала с кресла, и переплел свои пальцы с моими в неозвученном обещании. Обещании не отпускать меня. Ни сейчас. Никогда больше.

Мои братья и сестры обняли меня на прощание. Кенсингтоны и те, кто пришел с ними, тоже попрощались. В конце к нам подошла мама.

Шесть месяцев назад она прислала своего головореза, чтобы тот убрал Магнуса с пути. А теперь она планировала свое будущее с его участием. Но она все же получила то, чего хотела. И это не только власть и мощь династии Кенсингтон, заключающаяся в их бизнесе. Она также получила влияние и богатство Магнуса.

Подойдя к нам, без тени эмоций на лице, она протянула руку и дотронулась до моего подбородка.

– От меня не скроешь разбитое сердце.

Я округлила глаза. Она все это время знала, что я его люблю?

– Миссис Константин. – Гален встал рядом со мной. – Я увольняюсь.

Она кивнула.

– Благодарю вас за вашу службу.

Он повернулся к Магнусу, и они пожали друг другу руки.

– Спасибо, что присмотрел за ней для меня. – Магнус притянул его к себе и похлопал его по спине. – Надеюсь, от меня ты не уходишь?

– Нет. – Гален усмехнулся. – Позвоните мне, когда я вам понадоблюсь.

– Стойте, что? – Я смотрела то на одного, то на другого. Мама тоже была удивлена. – Не понимаю.

– Я нанял Галена, когда ты вернулась домой на Рождество. – Магнус улыбнулся, глядя на меня. – Он должен был притвориться, что работает на твою мать, а сам следил бы за тобой.

Я открыла рот от удивления. Мама тоже.

Но она быстро взяла себя в руки и прошипела:

– Это я наняла Галена, чтобы он приглядывал за Тинсли.

– Да, – согласился Магнус. – Но он работает на меня. Я послал его, чтобы он получил у вас работу в качестве телохранителя Тинсли.

Гален ухмыльнулся – его зубы белели и глаза сияли.

Мама недобро посмотрела на Магнуса.

– Ну что ж, Магнус, один ноль в вашу пользу. Но это последний раз.

С этими словами она быстро вышла из комнаты. Гален последовал за ней, оставив нас с Магнусом наедине.

Я наморщила нос, вспоминая, как вел себя Гален на протяжении шести месяцев его работы.

– Он отвез меня обратно в школу на каникулах. – Мысли роились; я понизила голос. – В тот день, когда мы занялись сексом в церкви.

– Да.

– Если он работал на тебя, значит, ты знал, что я возвращаюсь?

– Да.

Боже мой. Магнус ждал меня в церкви.

Как много из всего произошедшего он сам спланировал?

Отступив, я плюхнулась в кресло.

– Гален докладывал тебе обо всем, что со мной происходило за последние шесть месяцев?

– Каждый день. В подробностях. Я знал, как мало ты спала, как мало ела, как много плакала. – Его голос стал мрачнее и тверже. – Как прекрасна твоя боль.

Это откровение меня беспокоило. Самое настоящее вторжение в личную жизнь. Я достаточно хорошо его знала, чтобы понять, что он наслаждался моими страданиями. Мерзкий извращенец.

Мне стоило бы разозлиться. Но я понимала, что он признается в чем-то очень важном.

– Значит, ты все это время пытался меня вернуть? – Я приложила ладонь к груди, где бешено колотилось сердце.

– Да. – Он опустился передо мной на колени.

– Тем, что ты нанял Галена следить за мной, ты… – Я сглотнула, думая о сложившихся обстоятельствах. – Все это время ты совал нос в мою жизнь, дышал мне в спину, поставлял носовые платки, которыми я вытирала слезы, отгораживал меня от Такера, договаривался с Кенсингтонами, гнул свою линию и фактически манипулировал моей жизнью?

– Ты что-то имеешь против? – Он махнул рукой у моего лица в ожидании ответа.

– По-моему, все отлично. – Я коснулась пальцами его ладони и ощутила жар его тела. – И если я ошибаюсь, мечтая о том, чтобы ты был одержим мной, чтобы стал безудержно мне предан, то я ничего не смыслю в этой жизни.

Еще долго мы сидели молча, проводя пальцами по ладоням друг друга, поглаживая едва ощутимыми касаниями.

Я пристально смотрела ему в глаза, изумленная, пораженная, жаждущая почувствовать его губы на своих губах.

Поцелуй меня.

Он сжал пальцы в кулак и резко встал.

– Не здесь.

– А где тогда? – Я встала, скользя ладонями по его сильной широкой груди. – Если ты меня не поцелуешь…

Он наклонился и уверенно меня поцеловал, дыхание его было горячим, и из его уст вырвался стон. Я положила руки ему на бедра, он положил ладонь мне на затылок, подошел вплотную, притянул меня к себе и заключил в объятия.

Я словно всю жизнь шла к этому моменту.

Я всхлипнула, и его поцелуй стал жадным, страстным, голова закружилась, и меня охватило желание.

– Не здесь. – Он отстранился и взял меня за руку. – То, что я хочу с тобой сделать, карается по закону.

– Куда мы идем? – Я пыталась сосредоточиться, но мир кружился, а мозг пытался осмыслить тот факт, что стоящий передо мной мужчина слегка не в себе.

И если он не возьмет себя в руки, я напрыгну на него прямо в этой переговорной.

Или в коридоре.

Или, мать его, прямо в лифте.

Когда двери лифта открылись, с нами в кабину вошли несколько человек. А я испытала и облегчение, и досаду одновременно.

Пока мы спускались, он держал меня за руку и смотрел куда-то перед собой. Он водил большим пальцем по моей ладони, успокаивая меня, словно говоря со мной, объясняя мне, как сильно он по мне скучал.

– Ты не продал хижину? – тихо спросила я.

– Нет. Но я не был там с Рождества. Воспоминания…

– Прости…

– Не извиняйся.

Двери лифта отворились, и он повел меня прочь из здания сквозь широкое фойе.

– То, как я разорвала наши отношения… – Я потянула его за руку, останавливая его, – Магнус, воспоминания о том дне в церкви преследовали меня все шесть месяцев. Все то дерьмо, которое я наговорила…

– Было ложью. Я злился на тебя, как черт, но это быстро прошло. Когда я закричал, чтобы ты убиралась из моей церкви, я увидел правду. Она была написана на твоем прекрасном лице. Каждое произнесенное тобой слово должно было меня защитить. Я понял это гораздо позже, но уже в тот момент я знал, что весь твой спектакль был ложью.

– Невада рассказала моей семье о наших отношениях. Она что-то подозревала, и мама послала детектива. Он сфотографировал нас в хижине.

– Знаю.

– Откуда?

– Гален жил здесь целых шесть месяцев. Он наблюдал и слушал, а потом докладывал мне.

– Чертова Невада… – Несмотря на бушевавшую во мне ярость, я старалась говорить спокойно. – Я знаю, что она тебя лапала. Ну серьезно, Магнус. Какого хрена ты это допустил?

– Она испорченная, незрелая, лживая девка. Она пришла ко мне в класс и расстегнула рубашку, но дальше этого дело так и не зашло. Я выпроводил ее в коридор, ни разу ее не коснувшись. Она даже пальцем меня не тронула.

– Значит, это были просто сплетни. – Тяжесть упала с плеч.

– Никто, кроме тебя, меня не касался.

– Я люблю тебя. – Кровь неистово бежала в моих венах.

– Знаю.

– Гален и об этом тебе рассказал?

– Нет. – Он провел большим пальцем по моей нижней губе. – Это сделало твое лицо. В тот день в церкви я смотрел, как твое сердце разбивается на тысячи осколков.

Мы снова шли вперед; он вывел меня из здания на шумную загруженную нью-йоркскую улицу.

– Это близко. – Прядь каштановых волос упала ему на лоб.

Я поддалась искушению и убрала прядь с его великолепного лица.

– Как ты купил контрольный пакет акций в бизнесе Кенсингтонов?

– У меня много денег. – Он провел меня к следующему кварталу, и по дороге все женщины оборачивались на него.

Он потрясающе выглядел даже в сутане. А в костюме с галстуком… Этот мужчина был опасно, соблазнительно великолепен. Всякий раз, когда я смотрела на него, меня будто парализовало. Ни мыслей, ни сосредоточенности не оставалось – лишь вожделение и агония ожидания.

– А много – это сколько? – спросила я.

– А какая разница? – Он холодно посмотрел на меня. – Разве ты поэтому здесь?

– Мы уже говорили об этом. – Я вздохнула. – Я просто хочу понять, как ты это сделал.

– Продавал акции, перемещал активы, продавал одни компании и покупал другие, несколько раз менял…

– Сколько женщин ты соблазнил, чтобы они продали тебе бизнес?

– Нисколько, – резко ответил он, разозлившись. – Никаких женщин. Как ты могла такое подумать?

– Я не подумала, просто… Ты что, успел сделать это все за шесть месяцев?

– Да.

– И одновременно преподавал в академии?

– Я вел только два урока. А остальное время наращивал капиталы. – Он бросил на меня взгляд. – И я продал академию.

– Чтобы купить бизнес Кенсингтонов?

– Чтобы инвестировать в тебя.

– Ты спас меня. – Я покраснела.

– Не потому, что ты нуждалась в спасении. А потому, что я вижу, насколько ты умна, какой у тебя высокий потенциал и как ты подпитываешь самое лучшее, что есть в моей душе.

У нас была связь на всех уровнях – мыслей, тела и души. И теперь эта связь словно поглощала меня целиком.

В следующем квартале он подвел меня к красивому зданию со стоящими в дверях швейцарами. Я посмотрела наверх.

Отель «Кенсингтон».

Один из сотен люксовых отелей по всему миру.

– Ты его владелец? – засмеялась я, мотая головой.

– У меня есть и много больше этого. – Он завел меня внутрь, положив руку мне на талию.

В фойе было много народа, и все они расступались перед ним. Не потому, что он был владельцем гостиницы. Никто об этом не знал. Нет, все расступались потому, что он держал себя как большой начальник, как человек высокого статуса, излучая уверенность в себе и силу.

Он остановился у лифтов и притянул меня к себе, приблизив лицо к моему.

– Скажешь мне что-нибудь, прежде чем мы поднимемся?

Ведь в тот момент, когда мы оба зайдем в лифт, сказать будет уже нечего. До тех пор, пока мы не утолим наш неуемный голод. А на это потребуются часы. А то и дни.

– В последний раз, когда мы виделись в церкви, ты сказал мне, чтобы я выбрала тебя. – Я судорожно вздохнула. – И я выбрала. Самым лучшим из известных мне способов.

– Тинсли, – хрипло произнес он, проводя рукой по моей шее. – Я знаю, детка.

– Я люблю тебя, – прошептала я, чувствуя подступающий к горлу комок.

– Я безумно люблю тебя. – Он убрал волосы с моего лица и заткнул выбившуюся прядь мне за ухо. И так и не убрал руку.

– Я тоже. Очень-очень.

Он взял меня за волосы.

– Ты меня убиваешь, принцесса.

– Ты говорил мне, что я должна совершить прыжок веры. Надо было. Надо было верить, что ты обо всем позаботишься с самого начала.

– Соверши его сейчас.

Я нажала на кнопку вызова лифта. Прозвучал звонок. Дверь отворилась, я вошла в пустую кабину с отчаянно колотящимся сердцем.

Он прошел за мной, и жар в его взгляде отражал притяжение, которое испытывали мы оба.

Двери закрылись, и он подался вперед. Я отшатнулась, прислонившись к стене. Он наступал, пока наконец я не ощутила тяжесть его тела. Он коснулся губами моих губ. Дотронулся до моего лица, до моих волос, и его руки начали блуждать по моему телу, отчаянно и ненасытно.

Лифт поднимался вверх, а он приподнял меня, прижав к стене, и я обвила ногами его бедра. Наши губы сплавились воедино, языки скользили все сильнее, утоляя ненасытный голод, они кружились, словно двое грешных влюбленных, воспаряющих в рай.

– Простите меня, отец, – выдохнула я, – ибо я согрешила.

Его пальцы скользнули мне в трусики, в мою влажность. Я застонала.

– С последней исповеди прошло шесть месяцев.

– Расскажи мне. – Он лизнул мой язык, а его рука скользнула по моему влажному горячему лону.

– Я мастурбировала все шесть месяцев, думая о своем любимом священнике.

Из его груди вырвался долгий стон.

– Ты меня убиваешь.

– Каково мое покаяние?

– Быть со мной до конца жизни.

– Ладно. Я останусь с тобой навечно, и ни минутой дольше.

Он слегка наклонил голову, терзая мои губы, а его пальцы заскользили у меня между ног. Наслаждение нарастало. Страсть расцветала. Его твердый стояк в брюках упирался мне в низ живота, желая вырваться из своего заточения.

Когда лифт приехал на верхний этаж, он, не отрывая губ от моих, понес меня по коридору. Я мельком разглядывала пентхаус – темное дерево, хрустальные бра, мягкие ткани. Мне было плевать на люксовое убранство – единственное, что меня занимало, это он.

Ему пришлось поставить меня на землю, чтобы раздеть. Мы обнажились за пару секунд и пошли к главной спальне, натыкаясь на стены, глядя друг другу в глаза и сливаясь губами в поцелуе.

Мы встали перед кроватью, оба голые, задыхающиеся. По моим венам текла любовь. Обжигающая, дикая, безмерная.

Шесть месяцев разлуки еще крепче связали наши сердца. Это время проверило нашу связь на стрессоустойчивость и сделало ее еще более прочной. Я чувствовала, как разгорается пламя – мы подошли друг к другу, наши тела сплелись, руки соединились, губы соприкоснулись, сердца забились в унисон.

Он положил меня на кровать и медленно, не спеша начал целовать каждый сантиметр моего тела. Сначала он был нежным. Терпеливым. Любящим. А потом его истинная сущность взяла над ним верх.

Его поцелуи стали укусами, нежные поглаживания превратились в хлесткие пощечины и синяки. К тому моменту, как он перегнул меня через колено и начал шлепать ладонью по ягодицам, он уже рычал и неистовствовал, а его член был тверже стали.

Я билась и стонала, пытаясь вырваться из невыносимого пламени его ударов. И мне это нравилось. Мне этого не хватало. Ничто не могло сравниться со страстью и лютостью этого мужчины, с его кипящей жизненной энергией.

В следующие несколько часов он много раз доводил нас до края. И наконец он бросил меня на кровать и прижал член к моей киске. Я вся тряслась, задыхаясь, впиваясь ногтями в уже оставленные на его груди отметины.

– Магнус. – Я рассвирепела, сжала его накачанные ягодицы, пытаясь притянуть его бедра к своим. – Ты мерзкий сукин сын. Трахни меня. Умоляю, вставь в меня свой член.

Он повел бедрами и застонал одновременно. Потом он погрузился в меня, овладевая моим телом. Он трахал меня как животное, как первобытный свирепый человек. А потом вдруг начинал заниматься со мной любовью, как мой защитник, внимательный и нежный.

Я видела перед собой и учителя, и священника, и грешника, и садиста, и величайшего любовника из всех, и верного защитника.

Наша связь была нерушимой, и это была самая большая награда, дарованная мне судьбой.

Он был моим освобождением.

Моим путешествием в неизвестность.

Моим пунктом назначения.

Моей единственной страстью.

Моим выбором.

Моим уроком греха.

Эпилог

Магнус

Два года спустя

Она опаздывала.

Опять.

Я мерил шагами кухню в нашей хижине, смотрел в окно и с каждой секундой терял терпение. По воскресеньям после мессы в церкви я готовил для Тинсли завтрак. Сегодня я сделал яйца, жареную ветчину и оладьи на закваске с местными ягодами.

Она ходила со мной на мессу не потому, что верила или не верила. Просто она меня поддерживала, была моим компаньоном, и мы все делали вместе.

Большинство вещей. Когда мы возвращались из церкви, она ходила на прогулку, а я готовил завтрак.

Посмотрев на часы, я сжал зубы.

Еда была готова, но теперь придется подождать, пока я разберусь с Тинсли.

Вдев ноги в ботинки, я отправился в лес.

В горах правило лето, пропахший влажной землей воздух наполняла птичья свиристель и жужжание насекомых. Я шел по гравийной дорожке между деревьями и прислушивался – где спряталась моя бесячая жена?

С тех пор, как она впервые была здесь, многое изменилось. Склоны холма усеяли небольшие постройки и вольеры. Мы переехали сюда два года назад, и она сразу организовала центр помощи животным. Летучие мыши, еноты, соколы, лисы, олени и опоссумы – она спасала всех тварей любого размера, и хищников, и травоядных.

Я построил эти здания для нее. А она наняла персонал – ветеринары и эксперты по дикой природе, которые ухаживали за больными и ранеными зверями и птицами. Вскоре все в округе знали, куда нести захворавшую животинку.

У нее было много помощников. Дейзи частенько приезжала нас навестить. Братья и сестры Тинсли и конечно же Кристиано, который еще был директором школы Святого Иоанна и жил в часе езды от нас.

Когда мы с Тинсли поженились в прошлом году, наши активы слились, и мы стали неприлично богаты. Мы могли жить где угодно и делать что угодно. Но нам нравилось здесь. Мы были совершенно счастливы.

За вольером для летучих мышей горная тропа повела меня прямо сквозь все оттенки зеленого и золотого, залитого белым светом полдня.

Я почувствовал ее еще до того, как увидел – едва заметный гул в воздухе, запах лимона и мягкое шуршание подошвы.

Свернув с тропы, я заметил ее в куче опавших листьев, на карачках. Она все еще была в своем платье для посещения церкви, синем в полоску, оттеняющем ее бледно-голубые глаза. Ее волосы сияли всеми оттенками белого и золотого, струились по спине и вились в локоны.

Она встала и повернулась ко мне. За ее спиной, словно обрамление для ее голубых глаз, возвышались горы. Она улыбнулась. Это хрупкое сексуальное тело. Великолепное от макушки до пяток. У меня замирало дыхание. Каждый. Чертов. Раз.

– Привет, красавчик. Я видела бурундука. – Она снова посмотрела на кустарники, где недавно ползала на четвереньках.

– Ты опоздала. – Я показал ей на часы так, словно циферблат был самой важной вещью в мире.

– Что-что? – Она наклонилась поближе, приложив ладонь к уху. – Что? Я сегодня бесподобно выгляжу? – Она поставила руки в боки и невинно улыбнулась. – Спасибо, дорогой муж. Ты всегда так любезен.

Ощутив, как набухает мой член, я прикусил губу.

– Я сейчас затрахаю тебя до смерти.

– Ну так чего ты ждешь? Мы в нетерпении! – Она обвела жестом свои владения, имея в виду всех живущих здесь живых существ.

Как она ухмыльнулась. Заразительно, озорно, ее носик сморщился в районе ноздрей. В моей груди учащенно забилось сердце.

Боже, как я любил эту женщину. Она была великолепно эксцентричной. Прямолинейной. Полной жизни.

Но обещание есть обещание. Я говорил ей, что, если она опоздает на завтрак, я ее накажу.

– Снимай платье и белье. – Я положил руки на пояс и расстегнул пряжку.

Она не помедлила, не испугалась. Маленькая кокетка скинула с себя платье и, усмехнувшись, вздохнула.

На ней не было трусиков.

Я сделал глубокий вдох, стараясь контролировать возбуждение, и строго посмотрел на нее.

– Ты что, ходила на мессу без белья?

– Да. – Она моргнула. – Хотелось вспомнить былые времена.

– Ты хочешь, чтобы я трахнул тебя в церкви? – Я вытянул ремень из джинсов.

– Я хочу, чтобы вы трахали меня везде, отец Магнус. – Она положила палец себе в рот и с невинным видом скользнула второй рукой себе между ног.

Господи, вот это зрелище. От ее белой кожи все вокруг словно становилось еще ярче. Листва зеленее. Небо – голубее. Но ничто не могло затмить ее красоты.

Ничто и никогда не доставит мне такого удовольствия. Она была моим домом, моим семейным очагом, моим счастьем. Жизнь без нее лишила бы меня души.

– Повернись и возьмись за что-нибудь. – Я сильнее сжал пряжку пояса, распаляясь изнутри.

Я уже не был тем монстром, которым был в двадцать лет, но и святым я тоже не был.

Когда моя восхитительная жена, обнаженная, встала предо мной, крепко вцепившись в ветвь дерева, я отошел на шаг назад и размахнулся, высвобождая мою истинную природу.

С каждым ударом я наслаждался ее криками, ее тяжелыми стонами, ее краснеющим задом. Я порол ее, пока мы оба не лишились всяких сил. А потом я трахнул ее в грязи, держа ее за горло так, чтобы мы смотрели друг другу в глаза.

Мы были нечестивыми, бессмертными и влюбленными до беспамятства.

Два грешника вместе.

Две навеки спаянные души.

Content

Пэм Годвин
Уроки во грехе
Роман

Об авторе

Глава 1 Тинсли

Глава 2 Тинсли

Глава 3 Тинсли

Глава 4 Магнус

Глава 5 Магнус

Глава 6 Магнус

Глава 7 Тинсли

Глава 8 Магнус

Глава 9 Тинсли

Глава 10 Тинсли

Глава 11 Тинсли

Глава 12 Магнус

Глава 13 Магнус

Глава 14 Тинсли

Глава 15 Тинсли

Глава 16 Тинсли

Глава 17 Магнус

Глава 18 Магнус

Глава 19 Тинсли

Глава 20 Тинсли

Глава 21 Тинсли

Глава 22 Тинсли

Глава 23 Тинсли

Глава 24 Тинсли

Глава 25 Магнус

Глава 26 Магнус

Глава 27 Магнус

Глава 28 Тинсли

Глава 29 Тинсли

Глава 30 Тинсли

Глава 31 Магнус

Глава 32 Магнус

Глава 33 Магнус

Глава 34 Тинсли

Глава 35 Тинсли

Глава 36 Тинсли

Глава 37 Тинсли

Глава 38 Тинсли

Эпилог Магнус