Иван Владимирович Пырков

Поплавок из осокоря

© Пырков И., текст, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Благодарности

Я узнал, что «Поплавок из осокоря» может стать книгой, когда плыл на весельной лодке по деревьям, отражающимся в тихой заволжской реке. Конечно же – рыбачить.

Мне позвонила милая моя Таточка, жена, которой я первой рассказывал небылицы о своих рыбацких похождениях. Она говорит: «Наринэ Абгарян написала. Плыви скорей к домику. Будем читать вместе». Я приналег на весла, приплыл, и мы стали читать.

Никогда не забуду слов дорогой Наринэ – и дело тут не в одобрении и не в похвалах. Куда важнее был ее голос и ее взгляд: она увидела то, что я сам еще не видел. И – очень надеюсь на это! – научила меня смотреть на вещи глубже. Вот ее слова: «…наконец-то добралась до рукописи. Читаю с неимоверным наслаждением – это какой-то подарок души. Спасибо огромное за доверие. Удивительный текст – полный любви, и нежности, и внутреннего достоинства – он не давит и не нависает над читателем, а будто сидит рядом и спокойным голосом рассказывает красивый сон».

Нет, сном, причем счастливым, стало происходящее дальше. Рукопись одобрил Александр Прокопович – главный редактор замечательного и, к слову, всегда мной очень ценимого издательства «Астрель-СПб», а шеф-редактор, Ирина Епифанова, взялась за работу с текстом. Так я, привыкший быть одиночкой, оказался в кругу людей, которым небезразличен. Это меня изменило, приободрило, даже окрылило. И я бесконечно благодарен издательству и всем людям, работавшим над книгой – дизайнерам, корректорам, верстальщикам…

Отдельная сердечная благодарность авторам отзывов на обложке – прекрасной Анне Яновской, сказавшей о книге настолько акварельно-прозрачно и радостно, что, как в волшебном фильме, солнечная дорожка на воде позвала в детство, и многоопытному Виталию Сероклинову, который вслушался вместе со мной в имена озёр – Ромашкино, Тростяное, Окуневое. Или Наташкино…

Надеюсь, не подведу и снова взмахну веслами – навстречу вдохновению и читателю.

Спасибо, дорогие мои!

Иван Пырков

I

Поплавок из осокоря

Батька

* * *

Когда-то давно отец придумал такую игру – «Угли».

На рыбалку или в походы брать меня было еще рано – мама не отпускала. А отцу очень хотелось, чтобы я прикипел поскорее к рыбацкому делу. Мечта у него прикровенная была – рыбачить вместе со мной. «Ну когда уже Ваня подрастет?» – снова и снова спрашивал отец маму, будто не веря в мой рост. «Э, погоди чуть-чуть, и Ванечка сам тебя начнет на рыбалку таскать», – говорила мама.

Отец только вздыхал в ответ.

А потом устроил все так, чтобы я мог приобщиться к таинству рыболовного похода, не выходя из дома. Отец доставал со шкафа старую елочную гирлянду – медленно, словно нехотя перемигивающиеся звездочки, – сгребал ее посреди темной комнаты и включал в розетку: как будто бы костерок рыбацкий начинал мерцать у нас дома. Иногда папа шерудил мигающую горку деревянным колышком, дул на нее, точно бы на стихающие угольки, и казалось, что костерок наш разгорается с новой силой. А все остальное – и ночную воду, и неверные озерные отражения (бликов костра, спящих дерев, чьих-то силуэтов), и таинственный скрип уключин, и всплески неведомых рыбин, и крики ночных птиц, и котелок с дымящейся ухой – мы с ним допридумывали.

И вот он говорит тихонечко, шепотом:

– Ты за ухой-то присматриваешь?

– Присматриваю.

– Попробуй, уже готова?

И я отвечаю тоже шепотом, приподнимая воображаемую крышку над воображаемым котелком и пробуя воображаемую уху:

– Готова!

– Ну как?

– Сегодня самая вкусная!

И мы с отцом на берегу пока еще воображаемой реки внимательнее всматриваемся в темноту – таинственную, живую…

Озера. Заливные!

Перед выходными, в пятницу, а то и в четверг вечером, наш дом превращался в настоящую рыболовную лабораторию. С «терраски», как папа говорил, являлся старый брезентовый чехол с бамбуковыми удилищами и ольховыми колышками-рогульками. Удилища нужно было собирать, ввинчивая колено в колено, и особенно длинные подсечки заглядывали повсюду, как антенны шпионов-лазутчиков. На полу стояли заполненные водой банки, в которых испытывались на грузоподъемность поплавки, на плите весело булькала-варилась в кастрюльке пахучая прикормка, с обязательным добавлением драгоценного колоба, пахло разогретым оловом – посреди кухни, на обеденном прямо столе, отец паял мормышки и ладил прочие снасти. Под неодобрительные взгляды мамы, само собой.

У отца было несколько заветных коробочек – с грузилами, мормышками и крючками, блесенками, поплавочками, мотками лесок. С этими всеми снастями папа, надо сказать, учудил однажды. Мы с ним учудили. Для отца налаживание удочек было сродни священнодействию, и особенно трепетно относился он к поплавкам. Если слышал от кого-то, что, мол, «рыба клюет не на поплавок», по-настоящему горячился и произносил целую отповедь по случаю такого некомпетентного, дилетантского мнения. С поплавками в ту пору дело обстояло сложновато. Добротные, с проводными колечками, веретенообразные и в форме конуса, да еще ваньки-встаньки, переворачивающиеся при поклевке, да еще гусиные перья. И только. Настоящими, спортивными поплавочками разжиться удавалось редко, а если и удавалось, то чаще всего – в Москве. Ну и мы с папой как-то в затянувшееся чуть ли не до мая межсезонье выработали план: попросить московских знакомых купить в столичных спортивных магазинах несколько поплавков и прислать нам, на Волгу, обычной бандеролью. Сказано – сделано. Приходит посылка, и мама приходит с работы. Что это, спрашивает, у вас такое? Мы открываем с папой аккуратненькую пенопластовую коробочку, а там – поплавочный рай. Тоненькие, кургузенькие, с антеннами, кругленькие, разборные, самоогружающиеся. Один, особенно нас потрясший, даже двойной: к изящному полосатому квадратику прикреплялся на тончайшей проволочке алый треугольничек из неизвестного материала – рыба когда клюет, тонет сначала большой поплавок, а затем маленький.

«Это произведение искусства!» – воскликнул отец. «А это цена», – холодно заметила мама. И прочитала вслух ценник: «Девяносто рублей. Значит, есть будем хлеб с таком и поплавками заедать». И ушла в спальню, не желая слушать наших с отцом объяснений.

С деньгами потом мы как-то выкрутились, у отца где-то напечатали большую подборку стихов, премия за книжку подоспела, и мамина обида сгладилась. Она и так бы сгладилась – мама нас всегда прощала и, в сущности, потакала нашим с папой рыболовным безумиям. А коробочка осталась. Жаль только, со временем, когда стали появляться все новые и новые снасти, ее исключительность пошатнулась. Но сколько восторгов она успела принести, как сильно заставляла биться сердце!

Понимаете, мы начинали сезон обязательно в заливных лугах, когда полая вода затапливает любые углубления, бочажины, болотца, становящиеся на целый месяц озерами. В это юное время даже глубокая колея полевой дороги может обернуться чудо-озерцом. Всюду слышится вода, дышит вода – пьяняще, свежо. И ветер дует с воды. И вести, самые главные майские вести, доносятся оттуда, с водной шири. «На сколько повысился уровень за день… не затопило ли дамбу… как долго будут держать воду… зашел ли сазан в луга… стала ли шершавой, как наждак, сорога…»

Наверное, отцу подобная ловля, прямо среди лугов, напоминала о пойме его детства, и он с особым волнением наблюдал за поклевками, за тем, как пляшет на озерном зеркале изящный ярко-полосатый поплавочек. Я так и запомнил: терпко-сладкий запах первой майской зелени, желтые одуванчики, шагающие все ближе и ближе к полой синей воде, взволнованные оклики прилетающих птиц, прошлогодние тростниковые заломы… И майский утренний холодок, и дрожь в горле, когда вот-вот, вот-вот уже забросишь легкую удочку в веселую весеннюю рябь и растворишься в неоглядной, стонущей жерлянками, гудящей комарьем, торжествующей пойме. Пойма для меня с тех детских лет – что-то непостижимое, что-то священное. Как весна, ни о чем другом не могу думать, кроме как о пойменных лугах. Что уж и говорить – прикипел…

А все отец с его выдумками, историями и «поплавочками».

Папа терпеть не мог грубых поплавков, толстых лесок, тяжелых грузов. Он был рыболовом легкого касания. Хотя в его рыбацких закромах находились и видавшие виды донные снасти.

Сбор на рыбалку, когда не был спешным, внезапным, представлял собой замечательный ритуал, предусматривающий не только действия, но и слова.

Отец мог долго рассказывать об истории какого-нибудь заржавевшего тройника, разогнутого невиданных размеров щукой, «такой старой, что обросла она вся речной травой, а глаза ее злобно горели». Или живописно излагать целую легенду о сломанной сазаном подсечке: удилище треснуло под напором рыбины, сломанная часть стремительно уплыла на середину, и пастушок, оказавшийся рядом с заливчиком, где случилась поклевка, сплавал и достал отцу его драгоценного сазана-короба. Плыл он к берегу, держа подсечку в зубах, и они вместе с отцом выволокли на траву бронзовую рыбину. Папа отдал мальчишке всех пойманных карасей – целая сумка набилась ими, – а себе оставил только красавца-сазана.

Еще запомнилась мне история про кружок[1]. Собрал папа на озере с красивым и таинственным названием Крицкое поставленные с вечера кружки, разжился парой щучек и хорошим окунем, а один кружочек так и не нашел – затянула его куда-то большая рыбина. Ну, не нашел и не нашел, бывает такое. Плывет себе отец к берегу, к поставленной на берегу палатке (жили они в то далекое лето с мамой на Крицком), а мама кричит: «Вов, что-то в камышах краснеет, не твой кружок, случайно?» Отец вылез из лодки – слишком мелко в том месте было, – подошел по колено в воде к перевернутому кружку и видит – сом стоит на мелководье с тройником в губе. Папа, недолго думая, хотел схватить его руками под жабры, но рыбина выскользнула, извернулась, и отец оказался верхом на соминой спине. Так и добрался до топкого берега – буквально на соме.

Историй имелось в запасе множество. И все равно отец никогда не занимался добычей рыбы, промыслом, не гнался за громадными уловами, не стремился во что бы то ни стало «взять трофей», как говорится. Нет, ему по душе была тихая радость…

Вот папа разворачивает дома перед рыбалкой небольшое такое опытное производство, а сам рассказывает мне, главному его домашнему слушателю, о заливных озерах своего детства. Он говорит образно, просторно, он любит и ценит слово, и мне трудно сейчас передать его живую речь.

– Это все не то, – машет он рукой куда-то в сторону Волги, – ну море и море. Всегда волна, всегда муть, всегда моторки ревут. Если только куда-нибудь выбраться. Но как далеко ехать, плыть… А мне повезло – мое детство прошло среди заливных озер. Представляешь? Озера – заливные! В Симбирске мы жили в доме на Венце, на Спуске Железной Дивизии. Я просыпался и видел из окошка синие-синие чаши в изумрудной луговой зелени. Ты только вслушайся в их названия, нет – в их имена: Ромашкино, Тростяное, Окуневое, Лебяжье. Или такое – Часы. Или Наташкино, названное, может быть, в честь дочери лесника. Или Изумор. Самое чистое было озеро – Изумор. И непостижимое. Глубокое, с крутыми ярами, с белыми кувшинками, с какой-то живущей в нем тайной, изумительно красивое. Доберешься до него утром, до солнца, и обязательно клюнет три-четыре леща. Не бледные склизкие сегодняшние лещишки, нет, настоящие черноперые лещи с темно-золотым отливом. Подносы! Дойти до него не каждый решался – далеко оно в лугах пряталось, где тра́вы до сенокоса – в человеческий рост. А еще заросли ежевики, цепкие, упрямые. И шиповник всюду. В июне луга полыхали от шиповникового цвета, осенью – от ягод шиповника. Иди собирай, можешь мешок за день набрать крупной, доброй ягоды. На всю зиму света запасешь. Правда, исколешься весь, устанешь… Сначала, весной, Волга разливалась широко, привольно, не так, как теперь, сжатая бетонными тисками. Если снега вдоволь выпадало зимой, то и воды было вдоволь. И половодье бушевало где-то с месяц, до конца мая. А как вода спадала, начинали обозначаться озерные берега. Дом наш был на самом взгорке старого Симбирска, на Венце, и с детства я полюбил эту картину – рождение озер. Сколько раз видел, как рождаются заливные озера! Это же просто сказка. Луга изумрудно-зеленые, а озера – синие-синие. Чистый синий цвет, без примесей. Она у меня до сих пор перед глазами, синяя моя июньская пойма, синяя даль. К началу июня можно было собираться рыбачить, мы красили масляной краской ореховые удилища, они получались легкие и гибкие, вместо лески в дело шел необрываемый конский волос, у счастливцев – жилка «Сатурн», на которую смотрели как на диво дивное, крючки большие, с длинным цевьем, стерляжьи, отец, ну дед Иван твой, разживался ими у знакомого бакенщика. Поплавки – из пробочки. Грузи́ла – пара охотничьих дробинок. Представляешь, если бы сейчас, с нашими тонкими снастями, туда попасть! Эх, если бы вернуться можно было…

Отец после этих слов обычно снимал и вновь надевал очки, закуривал.

– Рыбалки ждешь как чуда. Отпросишься у родителей – меня с шести лет одного в луга отпускали. Не совсем одного – с друзьями. Да и собаки всегда с нами ходили. И тоже не такие, как теперь, глупые бестолковые псины, а умницы, помощники. Все подготовишь с вечера, соберешь, ляжешь пораньше, а часа в два, в половине третьего просыпаешься и на окошки косишься – не видать ли отблеска рассветного. И прислушиваешься – друзья должны подать сигнал, постучать. Слушаешь сторожко, наконец не выдерживаешь, начинаешь одеваться, а тут и стук условленный. Выходишь во двор, коротко свистнешь, Трезор и Верный подбегают, об руки трутся, радуются, что на рыбалку идем, в луга. Отпираешь калитку, а там Виха и Доган ждут, друзья мои закадычные, пошли, говорят, скорее, сейчас светать начнет. Спускаемся вниз, к лугам, по тропинке. И в почти еще ночных лугах становится зябко от предрассветного низового туманца и ледяной росы. Виха любил нелюдимый, затаенный от глаз Изумор. А я всегда звал товарищей на Светлое. Песчаные косы, бережки жемчужные, удобные, прозрачная, подернутая веселой рябью водичка. Иногда ходили и дальше – в Шавыринскую протоку. Там клевало как нигде больше, и рыба ловилась самая крупная. И все же мое любимое – Светлое.

– Почему, пап?

– Да не знаю даже. На Изуморе утро пролетало мгновенно, только что все скрывала таинственная тень, и вдруг солнечные лучи пробиваются один за другим, и тайна куда-то исчезает. На Шавыринской протоке все думаешь, донесешь ли рыбу домой, днем-то жара, а путь очень уж дальний. А на Светлом, на нем время как-то растягивалось. И дом наш, на Венце, виден был. Пусть и издалека – а виден. Рыбачишь и веришь, что день будет длиться вечно. И все грозы, даже самые темные, заканчивались там высокими радугами. И берега у него открытые, с песочком золотым. Светлое, одним словом. От него и на душе светло.

Папа приостанавливал рассказ, когда говорил о Светлом, лучики-морщинки в уголках его глаз весело разлетались, но и грустная тень пробегала по лицу.

– Там, – в который уж раз говорил он, – я встретил однажды старого рыбака, живущего прямо на берегу, в землянке. Он показывал мне собственноручно вырезанный из древесной коры поплавок – и с тех пор я гадаю, что это была за кора. Обязательно как-нибудь сделаю такой – ты подивишься. Никогда его не забуду. Изящно пропущенный сквозь леску, овальной аккуратненькой формы, летит легко, ложится на воду беззвучно, приметен на воде, даже на ряби, идеально, потому что чуть краснеет от соприкосновения с водой… С тех самых пор все хочу такой же, но никак к делу не приступлюсь. То руки не доходят, то коры подходящей нет, а то и страшно: вдруг не выйдет?

А еще на Светлом брали огромные окуни на живца. Отец, дед Иван твой, научил меня так: «Ты свою шолупонь лови, а длинную удочку одну закинь в камыши с живцом и про нее забудь. А как пойдешь домой, вытащи, там окунь будет сидеть горбатый». Я так и делал. И каждый раз вываживал горбача с широкими зелеными полосами. Дед Иван говорил обычно, разбирая мой кукан (рыбу носили только на кукане, за садок бы засмеяли): «Вот троечку бы таких принес – и хорошо. А ты и баклешки, и густерки, и ершей, и красноперок насобирал. Чистить-то мне!» Он чистил мой улов на дворе, под вой местных котов, объедавшихся потрохами, а мама, баба Катя твоя, варила уху, жарила рыбу, запекала в печке с овощами…

И я всегда, знаешь, приносил домой охапку цветов луговых, особенно подмаренника, который под маревом расцветает, к концу июня расходится, самый любимый мой с детства медонос, и мама ставила цветы в банки – вазы у нас не было. А после я засыпал где-то на сутки. Как закрою глаза – так и вижу тонущий поплавочек, и все хочу сделать движение рукой, подсечь… А сейчас закрываю глаза – и вижу озера, навсегда канувшие в пучину.

Навсегда…

«В прозрачных чертогах»

Отец открывает книгу – для меня наступает праздник. Отцовское чтение вслух все равно как заклинание или молитва. Торжественно является со шкафа старинный том, и отец с выражением – нараспев – произносит:

– Сергей Тимофеевич Аксаков. «Записки об уженье рыбы».

И тихонечко добавляет:

– Дореволюционное издание.

И для пущей таинственности, как будто не книгу читать, а сказку собирается сказывать, раскатисто шепчет:

– Пом-м-м-бом-м-м!..

И начинает:

– «Настоящему рыбаку, охотнику-артисту, необходимо изучение нравов рыб, а это самое трудное и темное дело, хотя рыбы живут и в прозрачных чертогах».

Я толком не понимал, что такое «дореволюционное» и что такое «чертоги». Но у меня дух от волнения перехватывало. Слушая папиного Аксакова, я представлял себе сказочные реки, хрустальные озера, величественные шатры дерев. И стада рыб с золотыми спинами. А отец делал многозначительную паузу и восклицал, обращаясь ко мне и к себе, наверное, тоже:

– В прозрачных чертогах! Ты понимаешь, как это замечательно сказано: в прозрачных чертогах…

Дальше он переходил к какой-нибудь новой главке. И с любовью выговаривал ее название:

– «Наплавок». Вслушайся только в слово – не поплавок, нет, а наплавок. Как точно, как легко, как зримо. На-пла-вок…

И принимался читать:

– «Наплавком называется небольшая, обыкновенно круглая или овальная, палочка… из легкого дерева, или древесной коры осокоря…»

Отец откладывал книгу, снимал очки и смотрел так, как будто он теперь далеко-далеко.

– Я все-таки думаю, я уверен, что у того старого рыбака со Светлого озера поплавочек был выточен из осокоревой коры, из осокоревой… Понять бы только секрет самой выделки, почувствовать материал…

Если отец задерживался в редакционных командировках или сматывался скоренько на рыбалку, я просил почитать мне «Записки об уженье рыбы» маму. Уставшая после работы, она самоотверженно соглашалась, но проговаривала слова торопко, и не делала восхищенных пауз, и забывала про торжественное «Пом-м-м-бом-м-м». И я протестовал, и пытался складывать буквы сам, но тайнопись старинной книги не поддавалась и моему детскому лепету. Куда-то пропадали они, сказочные реки, рассыпались хрустальные озера, тускнели шатры дерев. И исчезали в озерной глубине стада рыб с золотыми спинами. И кора осокоря теряла свои драгоценные свойства.

На помощь, поправив клетчатый фартук, приходила бабушка. Но и у нее ничего не выходило.

– Жди отца, – устало улыбается мама. – Мы так не сможем…

Генерал поймал ерша…

Был у нашей семьи когда-то замечательный друг, да что там друг – родной человек. Дядя Сережа. Гениальный шофер, неразлучный со своим небесно-синим редакционным газиком. Он возил отца и других писателей-журналистов по редакционным командировкам. А как не возьмешь в такой выезд пару удочек? А значит, и меня отец частенько захватывал с собой – к великой моей радости.

– Давай, собирайся скорее, сейчас на Красную речку поедем, – взволнованно говорил отец, прибежавший прямо из редакции.

– С дядей Колей, пап, поедем? На Генерале? – спрашивал я, заранее зная ответ.

– Ну конечно, на ком же еще?

Мама, если не была на работе, делала строгое лицо, предупреждала о разных опасностях, связанных с дорогой и рекой, но я чувствовал, что она за нас с папой рада.

Господи, как же я горд был тогда! Мы едем в настоящее путешествие, с опасностями, с приключениями. Красная река неблизко! Меня берут во взрослую компанию, будут говорить со мной на равных, делиться своими мыслями, смешить, о чем-нибудь спрашивать. А главное и самое замечательное – с дядей Колей и на Генерале! Почему на Генерале и кто такой дядя Коля? Ну, тут все просто. Генерал – это, как вы уж поняли, вдохновенный шофер, неподражаемый мастер своего дела и вдобавок остроумнейший собеседник, Санчо Панса волжских писателей – Сергей Шпилев. Дядя же Коля – поэт Николай Благов. Я, признаться, больше всего на свете любил, когда в очередную поездку отправлялись мы именно в таком составе. Главным же видом транспорта был для нас тогда синий – цвета речки Урень в половодье – тот самый генеральский газик.

Тут ведь понимаете, какая вещь? Вот встречаю я теперь какого-нибудь шибко умного литературоведа, и он, многозначительно помолчав, начинает объяснять, какие замечательные стихи и что-то такое прочее писал Николай Николаевич Благов. С расстановкой так, с премудрыми словесами разными объясняет. А я сразу же вижу: Красная река, жаркий, сияющий полдень, дядя Коля, посадив меня на широченную свою спину, плывет на самую середину, смешно отдуваясь и оставляя на воде «усы», как небольшой утюжок [2], и заграбастывая здоровенными своими руками прохладные речные струи. Папа и мама мечутся по берегу, едва ли не простились уж со мной, а мне – смешно. Вот и этот «вед» с его умностями мне смешон. Ведь это ж просто дядя Коля, который учил меня плавать на Красной речке!..

Кстати, Благов никогда поплавочно-рыбацкой страсти не понимал, предпочитая перьевым поплавкам и бамбуковым удилищам легкий бредешок, в который если уж попадется рыбина, то не мелочь какая-нибудь, а карась, похожий, как он выражался, на «старый крестьянский лапоть». А вот отец рыболовное искусство знал во всех тонкостях, и мне, самостоятельно державшему удочку с четырех лет, старался передавать крупицы своего мастерства и опыта. Между прочим, у нас дома до сих пор хранятся несколько номеров рукописного рыболовного журнала «Линь», придуманного папой…

Выходим, значит, с отцом из подъезда, и я, видя за рулем Генерала, приветствую его доведенным до автоматизма жестом: медленно, ритмично помахиваю ладошкой, сохраняя серьезное выражение лица. Генерал всегда в эту секунду выскакивал из машины, подхватывал меня на руки и восклицал довольный:

– Точно как Генеральный секретарь – космонавтов! Точно!

Про жизнь Генерального секретаря Генерал мог рассказывать часами. О разных там льготах и привилегиях, о сладкой еде, об охране. О том, как Генеральный секретарь отдыхает, как спит, как рыбачит. Но всего более любил он различные вариации на тему, как замечательно все мы жили бы, если бы сам Генерал стал Генеральным. Только надо тут обмолвиться, что главным действующим лицом всех генеральских присказок-припевок был мой отец, к которому Генерал относился с особым почтением, называя за эрудицию и смекалку Профессором. Так и повелось потом – папу, с подачи Генерала, все друзья стали наделять профессорским саном.

Генерал, говоривший о себе всегда в третьем лице, сочинительствовал вдохновенно, под «Беломор»:

– Ну, обживется Генерал немного в кабинете, попривыкнет к должности Генерального, а первым же указом велит привезти Ванюшку с Профессором и Николаичем (так он Благова звал) на спецозеро – там, на дне, водолазы будут карпов огромных на крючки насаживать, и не дай бог кто из них себя выдаст, пузыри начнет пускать – Генерал сразу уволит. Нет, ты только послушай, Профессор: вытаскиваешь карпа зеркального, на травку мягонькую его выволакиваешь, а к тебе сразу три человека специально обученных, осторожненько, чтоб тебя не тревожить, подходят. Один рыбу с крючка снимает и свеженьких навозных червячков тебе насаживает, чтоб ты руки не пачкал, другой чистит, а третий уху из нее варит прямо на берегу. Спецуху! Николаич, хочешь спецуху?

Генерал откашливался, закуривал новую и продолжал:

– Вот почему Генерал Профессора с Ванюшкой облагодетельствует в самую первую очередь, почему? А потому что Профессор не жадный, и зла не держащий, и перед начальством не клонящийся, на папироску щедрый. Ко всякому свой разговор найдет. Всех уважит. И на любой вопрос ответит. И каждую книгу по памяти знает. И рыбешкой с Генералом поделится. И балясы генеральские выслушает.

А балясы-то дядя Сережа сочинял понятные только для посвященных. Примерно такие:

Генерал поймал ерша

Для Профессора кота.

У Профессора берет,

У других – наоборот.

Потому что для него

Генерал поймал его.

Говорю, как на духу,

Любит Генерал уху.

И не понарошечку

Белую картошечку…

Кто кого и для кого поймал – определить непросто. Скажу лишь, что наш добрый умный кот Сан Саныч, ждавший нас с рыбалки, обожал жирных волжских ершей.

Генерал в действительности ни одного ерша за свою жизнь не выудил. Обыкновенно он оставался в своем любимом газике и выходил на берег, когда звали его действительно к костру или когда пора было уже домой, а рыболовный азарт не отпускал от реки его пассажиров.

А вот уху Генерал и правда жаловал и всегда был не прочь разжиться какой-нибудь крупной рыбиной. Вот как это бывало. Положит рядом пустой брезентовый вещмешок-сидор, пройдется шершавой ладонью по короткостриженым седым волосам, кашлянет разок-другой, чтоб сосредоточить на себе внимание, достанет папиросу из кармана зеленой гимнастерки, дунет в нее зачем-то что есть мочи, усмехнется чему-то и начнет свою речь:

– Мелочевка костлявая – не генеральское дело, нет, не генеральское. Генерал любит крупночешуйчатую, добрую рыбину. Дома у Генерала есть белоснежная луковица, несколько молодых – белых-белых – картошечек, белый корень, а не хватает малого – лещиного бока. Профессор, у тебя в садке не лещ, случайно, переворачивается? Если лещ – то это самая любимая Генералом белая рыбка. А если окунь здоровенный – то еще белее и еще любимее. Ты представь только, Профессор: приедет Генерал домой, усталый, голодный, затемно уж, ляжет спать не солоно хлебавши, проснется грустным, и в другой раз в выходные вы его на речку не затащите. Ничем не заманите. А если будет у Генерала трепыхаться добыча на кукане, на ивовой веточке, то каким станет добрым Генерал, каким приветливым, с какой радостью повезет вас всех на самые дальние заповедные места…

Папа с Благовым молчат, молчат и вдруг начинают хохотать, и отец самую добрую рыбину перекладывает из садка в генеральский, теперь уже не пустующий, сидор.

…Признаться, все чаще и чаще вспоминаю в последнее время Генерала. Вспоминаю его смех, его нелепые байки, его добрые глаза. Если честно, я до сих пор, видя хорошо знакомого человека, могу инстинктивно поднять ладонь и помахать с непроницаемым выражением лица. Да только вот никто и никогда уже не воскликнет радостно: «Точно как Генеральный секретарь – космонавтов!»

Где теперь наш синий газик, пахнувший бензином и проселочной колеей, иногда недовольно чихающий мотором, но чаще бодрый, и поджарый, и готовый к новым поворотам? Ах, Генерал, Генерал, многое бы отдал я теперь, чтобы просто тебя увидеть и броситься тебе на шею с радостным криком!..

…Генеральский рассказ о предстоящей ухе продолжается всю обратную дорогу:

– Стало быть, сначала положу в кастрюлю белый корень, соль и луковицу, да покрупнее и побелее, чтоб не разварилась, Генерал любит, когда вареный лук на зубах весело похрустывает, чуть позже пойдет картошечка, а когда замохрится она в кипяточке – и рыбы черед настанет.

И Генерал еще добавляет для пущей значимости:

– Спасибо Профессору!

Пюпитр

– Только без пюпитра, Володя, только без пюпитра, – просила мама, иронично именуя так громоздкую треногу, которую отец частенько захватывал с собой на рыбалку, чтобы делать наброски с натуры, – мы же его не дотащим, нам же ехать и ехать…

– Вы не дотащите, – бодро отвечал отец, – а я дотащу! Все дотащу! – И взваливал на плечи, поверх вещмешка, действительно тяжелый пюпитр.

Так мы собирались в очередной летний рыбацкий поход, когда жили уже далеко-далеко от родного города и Генерала, и мне казалось, что я повзрослел и научился читать, и мы называли меж собой отца Батькой. Впрочем, улицы нового нашего города тоже бежали к Волге, и по весне мы все так же бредили пойменными озерами. Но сейчас была не весна, сейчас царствовало лето – жаркое, душное…

– Без пюпитра я никуда не поеду, – объяснялся с мамой отец. – Мне хочется застать закат, схватить тени…

– А разве нельзя просто свернуть несколько листов бумаги, положить их в карман рюкзака и хватать тени… малой кровью? – простодушно вопрошала мама.

– Да он же о трех ножках, там же специальная подставка, без нее все перекосится, уйдет перспектива…

– Мам, перспектива – это важно, – поддакивал я отцу.

– Ну ладно, – как всегда, соглашалась мама. – Раз я еще от вас не ушла, то и перспектива пусть останется.

Надо ли говорить, что в переполненном раскаленном автобусе громоздкий и угловатый Батькин пюпитр, обидно царапающий всех подряд за ноги и другие части тела, не вызывает особого восторга у пассажиров, и маме, который уже раз, приходится за Батьку, взмокшего от тяжелой поклажи, вступаться: «Не видите, художник и писатель едет, на пейзажи, это же для искусства». А сама смотрит на Батьку так, что тому хоть из автобуса беги. Но скольких же маминых восхищений заслужит первая же Батькина акварель в тот летний погожий вечер. И облака, и речка, и огонь иван-чая – все живое, узнаваемое, но не как на фотографии, а как в воспоминании. Или как во сне…

Я уж и удочки собрал, и колышки примостил, и окунька вытащил.

– Пап, – кричу, – окуня взял!

– Молодец, – отзывается Батька откуда-то из-за возвышающегося на треноге мольберта. – Нам как раз для ухи окуни пригодятся. Я сейчас, сейчас подойду, только несколько набросков сделаю, а то свет уходит…

Отцовские акварели, его густая гуашь, его солнечные мелки и мгновенные карандашные зарисовки сопровождали меня всегда, они и сейчас со мной. Я и сейчас смотрю на простенький, кажется, набросок: большое ветвистое дерево, скорее всего осокорь, склонившееся немного над водой, по воде видно, что она предвечерняя, стихающая, хранящая в себе тайну. А уж не в тот ли это наш летний выезд с пюпитром успел папа «схватить тени» и «поймать перспективу»?

На стенах у нас всегда были развешаны отцовские картины, чаще всего акварели, и почти на каждой жила вода – абсолютно разная. Тревожная, умиротворенная, тихая, задумчивая, влюбленная, такая близкая и узнаваемая, что только руку протяни – и достанешь. А порой недостижимо-далекая…

Да, и вот еще что. У нас дома две или три двери были застеклены. И отец покрыл стекла каким-то особым грунтом и нарисовал пейзажи. Папа никогда не говорил о себе – «писать картину» или что-то подобное. Говорил только: «Рисовать, делать наброски…» Папа украсил дверные стекла луговыми цветами, лодками-березками на приколе, деревьями.

А на двери, ведущей в мою комнатку, появилось синее-синее озеро с открытыми песчаными берегами и высокой радугой. Светло становилось на душе от этой картины.

– Володя, все уложили? – спрашивает мама, собирая нас в обратную дорогу, домой.

– Все, – бодро отвечает отец, выуживая очередную плотвицу. – Конечно, все!

– Ну тогда сматывайте удочки поскорее, на автобус опоздаем.

– Сейчас. Последний заброс, Нэль, – говорит отец. И перебрасывает удочку подальше, к кувшинковому листу.

– Последний заброс, мам, – вторю я папе.

– А это? – кричит мама чуть ли не со слезами в голосе. – Это кто будет собирать? И главное – когда?

Мы с отцом одновременно оборачиваемся, отрывая взгляды от поплавков, и видим его, коварно притаившегося за кустом, разложенного во всей красе, с карандашами и кисточками по бокам. О трех ножках.

Его, пюпитр.

Становится ясно: придется провести на берегу еще одну ночь.

Или ловить попутку.

Ушиная картошка

Но почему же все-таки Батька?

Даже не знаю. Просто мы в семье с некоторых пор стали именно так называть отца. Не за глаза – тут скрывать-то нечего, таиться ни к чему, – а меж собой. И отец, думаю, внутренне гордился этим своим прозванием не меньше, чем гордым прозвищем Профессор. Батька – это значит глава семьи, ее хранитель, ее заступник.

– Батька с работы пришел…

– Батькину акварель куда повесим?

– Книга у Батьки в комнате.

– Завтра с Батькой на рыбалку-то собираетесь?

– Пойдем вместе с Батькой на рынок, – говорит мне жена, милая моя Таточка, – поможем поднести пару сеточек.

Да, меткое, цепкое прозвание совпадало с его образом удивительно.

Но разве передашь его образ, разве поспеешь за ним?

Однажды Батька выступал со стихами где-то в сельском клубе, в далекой деревне. И его выступление записали на магнитофон. И у нас появилась через какое-то время возможность запись эту послушать. Выступал Батька летом, в деревне, а слушали мы его в городе, зимой. Собрались родные, еще кто-то из друзей. Мне было лет семь, наверное. И папа, хитро́ улыбаясь в бороду, шепчет мне на ухо, когда его голос начинает звучать:

– Ты пропускай мимо ушей эти глупости зарифмованные, ты лучше прислушайся: сейчас корова замычит за окном, окошко в клубе было открыто, слышал? Вот. А сейчас почтальон опоздавший дверь отворит со скрипом, слышишь скрип? Молодец. А сейчас начнется гроза и ударит первая молния. Слыхал? Это и есть поэзия.

Таким-то был Батька. И разве забудешь когда-нибудь его уроки?

Папа-папа…

Почти всю жизнь он был легким на подъем, решительным в движениях, быстрым в ходьбе. С веселыми глазами, в которых, казалось, отразилась утренняя озерная вода.

Оглянуться не успеем, а он уж в магазин за продуктами слетал, буханку хлеба держит под мышкой, корочку жует хрустящую. Он всегда хлеб когда брал и домой нес, корочку отламывал. «Еще с военного детства, – говорил, – привычка осталась». Но тогда, в войну, можно было лишь «подышать хлебом», а уж прикоснуться к заветной пайке только дома. А тут такая роскошь – хлебная корка! И пожалуйста – отламывай, пробуй… Как устоять? Если хлеба оказывалось впритык, Батька негодовал: как же можно не захватить буханку-другую? Он молча собирался, бросал пару изобличающих взглядов на домашних и бежал в хлебный. «Вот, – делился Батька совершенно по-детски своей радостью, возвращаясь, – белый, черный да батон, еще горячий! А без хлеба какой же обед?» Мама глядела поначалу с ужасом: «Половина же зачерствеет!» А потом, как обычно, смягчалась: «Вов, ты ведь даже макароны с хлебом ешь, даже блины. И ни на грамм не полнеешь, ни на грамм!..»

А уж как отец жаловал рыбу!

Случилось, застряла у Батьки в горле щучья косточка – острая и раздвоенная. Верный старый метод – резкое проглатывание черствой корки без запивания – не помог. И мамин пинцет не помог – далеко засела кость, не подобраться! Отец стал сам не свой. К врачам идти не хочет, не любил он этого дела, считал, что мама – лучший врач на свете и если «Нэля не поможет, то и никто не справится». Никто и не справляется – день, другой, третий, а косточка тут как тут, никуда не исчезает.

Пошел Батька на работу, в редакцию журнала, говорит: за рукописями да за делами какими-нибудь забудется. Возвращается, радостно так кричит маме:

– Нэля, Мария Григорьевна (это бабушка моя, баба Маша), Ваня, я рыбу принес!

Красивое было имя у мамы – Нэля. Отец любил его произносить.

– Как рыбу? – недоумевает мать. – Какую еще рыбу? Ты шутишь?

– Да на улице по пути купил, щуку, почти живую. Какие шутки!

И вываливает на расстеленную газету пятнистую донную красавицу с полыхающими жабрами.

– Как можно было пройти мимо? Сейчас ухи заварим, котлеток сделаешь…

– Щуку? – растерянно переспрашивает мама.

– Котлеток? Ухи? А как же кость? – недоумевает бабушка. – Как же кость, Володя, уже протолкнулась?

– Нет, Мария Григорьевна, – грустно отвечает Батька, – какой там… Если бы протолкнулась, я бы штук пять щук принес, всех бы взял, что там были. Когда еще таких свежих увидишь?

Мама только руками всплеснула. А бабушка покачала головой. Батька звал бабушку исключительно по имени и отчеству – Мария Григорьевна, без фамильярности. А она его – Володя. Тоже очень уважительно. Так вот немного чопорно они общались. Кстати, бабушка не очень-то одобряла рыболовной отцовской страсти и особенно моего приобщения к рыбацкому миру: «Научили ребенка хорошему, будет, как дедушка Прохор у нас в Рассухе, на берегу сгорбленным сидеть…» Однако же внимательно слушала мои взволнованные и сбивчивые рассказы о первых речных впечатлениях. Когда я пошел в первый класс, бабушка сшила мне азбуку – квадрат синей ткани с кармашками-окошечками, где для каждой буквы подобрано какое-нибудь связанное с рекой или рыбалкой словечко. «У» – удочка, «З» – Зеленый остров, «Б» – баржа, «Л» – лодка, «Щ» – щука. И только в кармашке буквы «П» оказался не ожидаемый мной «поплавок», а «паровоз». Бабушка ведь была железнодорожницей…

Так, значит, самое удивительное в том, что, когда Батька попробовал ушиную картошку из той щучьей ухи – совсем чуть-чуть, пару-тройку рассахарившихся долек, – кость из его горла волшебным образом исчезла.

У Батьки было одно любимое блюдо, о котором не могу умолчать. Когда он варил уху, то делал так: бросал в кипяток лук и картофель и десяток-другой всякой мелочи, вроде ершей да окуньков. И через некоторое время вынимал и картофель, и мелочевку, а в уху запускал что-нибудь основательное – вроде судачка или щучки. И называл такую картошку ушиной, считая ее своим личным кулинарным изобретением. «Ваня, ушиная картошка готова!» – доносился торжествующий отцовский голос откуда-то с кухни. Я бросал все игры или уроки и мчался на зов, потому что есть ушиную картошечку нужно было немедленно, пока не остынет, пока не потеряет ушиного духу. С искоркой, рассыпчатая, дымящаяся. Это была не обыденная обеденная еда, а настоящая поэзия. Искусство!

Впрочем, со временем Батька все реже и реже приготовлял уху, эта почетная обязанность легла на мои плечи. Практически всецело.

Но порой, когда бывал в особенно бодром настроении, папа все же брался за дело, брался основательно, работая с долгими перекурами.

Бывало, я лекции читать ухожу – Батька принимается за уху. Возвращаюсь – он все еще рыбу чистит, тщательно моет, выбирает пяток правильных картофелин, с луковицы одежки снимет… И выходило, что ушиной картошкой потчевал он всю семью часов этак около десяти-одиннадцати, когда кто отужинался, а кто и вовсе спать собирался лечь. Батька не принимал отказов: «Она же ушиная! – восклицал он, предъявляя домочадцам блюдо с дымящимися картошинами, щедро сдобренными сливочным маслом и посыпанными зеленым луком да укропчиком. – Ушиная!»

Мама сначала решительно отказывалась, а потом брала парочку и прогоняла папу – иди корми народ дальше, а мне телевизор дай посмотреть спокойно – в единственный выходной. Мы с милой моей Таточкой оборонялись упорнее, даже, случалось, закрывались в комнате, делая вид, что спим. Однако от Батьки в такое время было не укрыться. «Какая еще диета, какой еще сон, придумали тоже! – возмущался он нашими жалкими объяснениями. – Только что с огня, рассыпчатая, во рту тает, и со свежей горбушечкой хрустящей, и варилась-то – с окунями вместе!» И Таточка первой сдавалась: «Ну, если с хрустящей и с окунями, деваться некуда!..»

И мы начинали нечаянный ночной пир, нарушающий все условности и запреты.

…Когда мне хочется ушиной картошки – а бывает такое часто, – то я действую точно по Батькиному рецепту. И почему-то повторяю нелепые, и добрые, и понятные только для посвященных генеральские присказки. Особенно эту:

Генерал поймал ерша

Для Профессора кота.

У Профессора берет,

У других – наоборот.

Потому что для него

Генерал поймал его…

Вам скажу, как на духу,

Любит Генерал уху.

И не понарошечку

Белую картошечку…

Несручный! Обидно…

Батька и правда был легким на подъем и нетяжелым в слове.

Однако же на рыбалке, особенно когда я его подводил, что случалось не так уж и редко, он мог и поворчать на меня – не зло, но уж очень колоритно: и не руки у меня, а крю́ки, и карку-то я разинул, и узел-то на леске своими рачьими клешнями связать не умею. Говорилось подобное не для обиды, а для рыбацкой строгости, для порядку. Это была для меня такая суровая школа волжской жизни.

Раз, помню, в половодном мае, на Волге, зацепил легкой береговой удочкой с малюсеньким крючком огромного язя. Язь ходит кругами, ближе к берегу, ближе, отец уж готов подхватить его подсачеком, и тут у меня рука срывается, движение делаю резковатое, и сильная рыбина мгновенно освобождается от крючочка-заглотыша. Какое-то время язь издевательски стоит под берегом, шевеля алыми, горящими в воде плавниками, – хоть бросайся за ним. Но куда там: еще секунда, и он медленно уходит в синеватую глубину, на стремнину, махнув нам на прощание хвостом. Папа смотрит сначала вслед добыче, потом на меня, чуть прищурившись, и тихо так, осторожно кладет подсачек под куст. А рыба в тот день, понимаете, как никогда нужна была, не помню уж почему, но требовалось и уху сварить, и нажарить. Какие-то гости или родные к нам приехали, что ли. Ну, думаю, сейчас Батька мне выскажет. Но папа молчит, молчит и молча начинает дальше ловить. И я начинаю. Делаю вид, что ничего не произошло. И тоже – молча. Тут как назло снова клюет. И поклевка такая хорошая, аккуратная. В голове проносится надежда – опять язь? Подсекаю с силой, с азартом, хочу реабилитироваться поскорее и с остервенением выкидываю на берег плоскую бледненькую… густерочку. Густерка ошарашенно смотрит на меня белесым глазом. Отец после презрительной паузы: «Лучше бы ты так язей ловко выхватывал». И холодно: «Малька этого выбрось, не позорься». И потом: «А ведь целая уха получилась бы да жареха в придачу». И дальше: «Да из одного плавника язиного заливное вышло бы, а ты его проворонил».

И самое последнее в папиной критической тираде определение в мой адрес: «Несручный!» Обидно…

Другой показательный весьма эпизод. Когда мы ловили на волжской дамбе, а хаживали мы туда частенько, особенно в мае-июне, по высокой воде, то приносили с собой подкормку прямо в кастрюльке. Имелась у нас такая: положишь туда разных круп помаленьку, дашь закипеть, оставишь на ночь под крышкой, каша и поднимается. Течение на дамбе сильное, корма нужно много, и притом тяжелого, вязкого корма. Главным кашеваром, разумеется, назначался я, а отец придирчиво относился к качеству прикормочной каши – она должна получаться и плотной, и хорошо формирующейся в шары. Однажды, помню, постарался на особицу, сделал кашу вкусную-превкусную. Всего по шарику бросили в волжскую бырь, подвеселили рыбку, а через каких-нибудь пять минут получили и «плоды подкормки» – вытащили мы с отцом по отличному золотистому подлещику. Дамба довольно крутая, что ни положишь на нее – скатывается в воду. Мы и сидели-то с папой на специальных скамеечках со скошенными ножками – гениальная Батькина придумка. Поэтому кастрюльку с кашей я всегда ставил на самый верх: нужно тебе подкормить, делаешь пару шагов, добываешь комок каши, мешаешь его там же, вверху, с песочком, чтоб потяжелей был, – и в воду. И вот Батька говорит: «Подвесели-ка снова, брось по шарику». Оборачиваюсь и с ужасом вижу, что здоровенная овчарка, совершенно бесшумно прокравшаяся к пахучей каше, уже сделала один хапок из кастрюльки. Раз – и нет половины нашего прикорма. Два – и нет ни капельки вдохновенно сваренной вкусной-превкусной прикормочки. Только на дне пригоревшая корочка.

И Батька тоже оборачивается. И все понимает.

«А почему ж ты крышку-то не закрыл? – спрашивает. И, не дожидаясь ответа, продолжает: – Конечно, я вчера пшено тащил из последних сил только лишь для того, чтобы накормить псину. Мало того что я здешней своре кости таскаю, так ты в следующий раз делай две кастрюли и обе крышкой-то не закрывай, не надо. А зачем? Тут собак полно! Едоки найдутся. Да и не только собаки – вон, бомжи себе шалаш сделали, так и их кашкой угости. Можешь прямо по всей дамбе кашу разбрасывать – ты же добрый!»

А как-то, на той же дамбе и тоже по весне, расположились мы с комфортом, и погодка что надо, и рыбка идет мерная, икряная, и штиль. Лови себе в удовольствие, загорай, отдыхай. Ну я и расслабился, карку, то есть, по-Батькиному говоря, раскрыл и не заметил, как недалеко от берега утюжок протащился, волну высоченную пустил. А я разулся, кроссовки новые, удобные близ воды оставил. Волнища-то один из них и слизала, а теченье вмиг унесло. Я бегу вдоль дамбы, пытаюсь обувочку свою зацепить-спасти, но куда там. Отец говорит негромко так, спокойно:

– Второй-то тапок тоже в Волгу кидай, им вместе веселее будет. Под железнодорожным мостом встретятся, а может, и до Астрахани доберутся…

Батька, повторю, ворчал по-доброму, быстро отходил. Просто он внутренне негодовал, видя любое проявление «несручности». Особенно на рыбалке. А в пору бамбуковых удилищ, когда папа был еще сравнительно молод, и еще раньше, во времена Генерала, когда действительно был молодым еще человеком, он на все смотрел светло и открыто, не стремился подмечать в людях недостатки, любое море было ему по колено.

Вернее – любое озеро.

Ковчег-подоконник

У Батьки не было дома рабочего стола, как у всякого «нормального» писателя, «пашущего» от сих до сих. Да отец ни в жизнь за таким столом и не стал бы работать – все, имеющее хотя бы отдаленный намек на официоз, подвергалось с его стороны мягкому презрению. Зато у него был подоконник. На кухне.

С возрастом, особенно когда начал хворать и не мог выйти из дому, Батька обживал подоконник все основательнее и основательнее.

О, это уже был не подоконник в обывательско-бытовом смысле, конечно же, а остров, причал, ковчег!

Здесь, на нешироком совсем просторе, находилось место открытым книгам, альбомам со старинными фотографиями, серым листам, ждущим своего часа. Батька писал стихи или рассказы только черной ручкой на неглянцевой, простецкой бумаге – никаких печатных машинок, ничего подобного. А мог что-то набросать простым, остро заточенным карандашом. «Бумага», «планшет», «грифель» – вот его словник. И на Батькином ковчеге-подоконнике всегда точились карандаши, валялась карандашная стружка. Еще дымился стакан с чаем. Раньше, когда был помоложе, папа любил пить чай из жестяных кружек – «по-рыбацки». Иногда даже из бокалов. Но потом перешел на обыкновенные граненые стаканы. «Как на спуске Железной Дивизии, в детстве», – объяснял он свою привязанность.

Что еще? Небольшой радиоприемник, по которому отец слушал какие-то свои собственные, не похожие ни на что на свете новости. Когда Батька пересказывал мне их, казалось, что антенна его приемника ловит волны другой планеты, где главное – не политические глупости, очень дорого обходящиеся людям, а вода и поплавок.

– Уровень воды сегодня на Волгорадском – шесть и два! – восклицал Батька ранним апрельским утром, неизбежно будя домашних. – Только что передали: шесть и два! Ваня, вода уже в лугах! Половодье начинается!

Или новости о ветре:

– Объявили, что северо-восточный, до девятнадцати в секунду. Борей! На Большом озере даже с двумя кирпичами не устоять – снесет! Если только в бухте Володарского сныкаться…

Или такая весть в Батькином эмоционально-красочном пересказе:

– Хотят продлить запрет на рыбалку с лодки. Якобы это все для нереста. Да сколько можно гоняться за человеком с удочкой? Для отвода глаз, показуха. А вода упадет – вся икра на берегу… Вот с чем нужно бороться – со сбросами воды!

Позвонили в нашу дверь однажды представители какого-то депутата перед какими-то выборами. Батька открывает – в ватнушке, в вязаной шапочке.

– Скажите, – они спрашивают, – какие у вас есть гражданские инициативы?

– Пожалуйста, – не потерялся Батька. – Нужно облагородить берег Большого озера, то есть озера Сазанка, убрать мусор, устроить аэрацию воды, чтобы зимой не было заморов[3]. Вот моя гражданская инициатива – беречь природу, дорожить каждым деревцем…

Уж не знаю даже, что записали представители какого-то депутата в свои блокнотики…

Как-то весной мама сделала, помню, пару попыток прибраться в Батькиной подоконниковой Вселенной. Что-то протерла, что-то унесла на шкаф, что-то вообще выбросила. Отец и ругаться-то не стал: просто восстановил все как было. Не забыв и про помятый листок календарика, где отмечал уровень и температуру воды на Волге, долготу дня и прочие важнейшие сведения.

Подоконник – величина постоянная. А Батька любил постоянные величины. И меня учил своему, особому постоянству.

Время от времени на листах белой бумаги проступали карандашные рисунки: старый закопченный рыбацкий чайник, рогульки в воде, на которые положены удилища, горка искристых замерзших окуней около рыбацкой луночки, весла, прислоненные к дереву, кувшинки. И наброски поплавков – самодельных, пробочных, летних и зимних…

Еще к Батькиному подоконнику прилагалась глубокая миска с речной или морской – когда уж как – вареной рыбой. В межсезонье чаще с морской. А специфический запах, неотвратимо распространявшийся при варке, «шел отдельным бонусом», по едкому маминому замечанию.

Батька подолгу, с присказками-прибаутками, варил и разбирал рыбешку от костей домашним животным. Никому другому не доверял столь ответственного дела. Он надевал привязанные к толстой рыболовной леске очки. Очков имелось несколько – «для дальнего и ближнего боя», как любил сказать папа. Обычно, кроме самых жарких дней, на нем была ватнушка, а на голове – вязаная шапочка. Вокруг собирались коты, ждущие особенно вкусный кусочек. И отец неспешно рассказывал им что-то, иногда просто-таки вещал, пока они когтили его подоконник и нервно перемяукивались.

И разве что-то есть в том удивительное, что теперь и я, прежде чем покормить хвостатую нашу «охоту», обращаюсь ко всем и к каждому хвосту персонально с напутственными речами…

Да, как же я забыл, Батькин оконный плацдарм украшался луговыми цветами в банках. Он самый, боготворимый им подмаренник! Летом живой, зимой – засушенный. Мы с Таточкой специально приносили яично-желтые духмяные букеты из летних походов и называли это «собрать для Батьки ботанику».

«Ботанике» отец радовался, распознавал среди донника, ромашек и клевера любимый свой со времен заливных озер медонос. И пойманную нами рыбу рассматривал внимательно-ревностно: «Эту на ушицу, эту котятам…»

Когда был в духе, просил:

– А вот этого подлещика мне поджарьте.

Если же мы приносили грибы, пусть и самые хорошие, то отрезал коротко: «Сатанинские. Немедленная смерть». И добавлял снисходительно: «Ну как хотите». Он считал, что рыбак должен заниматься рыбалкой, а не баловством. Настоящим знатоком грибов отец признавал только свою маму, бабу Катю, стало быть. И – в давнее еще время – всецело доверял лишь ее грибной эрудиции. Что дед Иван принес с волжских островов, а баба Катя разобрала – сомнениям не подвергалось. Умел отец и сам заниматься грибами. Как никто другой тщательно и обстоятельно. Промывал во многих водах, под каждую шляпку заглядывал. Больше ни на кого в грибном деле никогда не полагался. Я успел застать Батьку-грибника, на Генерале мы, бывало, заезжали и в березняки, и в дубравы. Но постепенно, с годами, папа мой все чаще только рассказывал о старых лесах, полных чистыми – «настоящими» – подберезовиками и боровиками…

Или еще так бывало. Дождется меня Батька с работы, как бы поздно я ни вернулся, покачает головой критически, какой бы новостью я ни похвалился, и тогда уж только оставит свой пост у окна, пойдет тихонечко подремать.

У последнего Батькиного бастиона имелось и еще одно стратегическое предназначение. Это был действительно пост, наблюдательный пункт. Я таким отца и запомнил: вот он сидит в летний жаркий полдень перед открытым окошком, перед ним несколько исписанных карандашом листов, он наблюдает за небом, смотрит внимательно вдаль, потому что вот-вот должна прилететь Курица. Так мы звали потрясающе красивого рыжего голубя, прилетавшего откуда-то каждый день к нам на балкон в течение долгого времени и буквально с Батькой породнившегося.

Батька считал Курицу необыкновенно умной. Связывал ее посещения со знаками судьбы. И полагал, что прилетает она к нему на балкон через Волгу, с Большого озера, о котором пойдет речь дальше.

Ни одна новость, ни одно событие не могло перевесить на вселенских весах для Батьки явление Курицы.

Если Курица иной раз не являлась, то Батька был мрачнее тучи. А если навещала его, то он радовался, что ребенок.

Курица появлялась откуда-то свысока, прямо из кучевых облаков. И вот папа всматривается, всматривается, а потом вдруг громко так говорит: «Курица летит! Нэля, Ваня, Наташа – Курица летит!»

И идет, опираясь на палочку – колено бамбукового удилища, – на балкон, чтобы покормить любимую птицу, чтобы сказать ей то, что уже не хотел или не мог говорить никому другому…

* * *

– А ты видел, как исчезли заливные озера? – спросил я однажды, в самый разгар сборов на завтрашнюю рыбалку, когда Батька с особенным вдохновением рассказывал о былом времени. И сам испугался своего вопроса, прозвучавшего как будто откуда-то со дна, из-под толщи воды.

Отец осекся. Задумался. Огляделся, точно бы отыскивая глазами синюю даль.

– Да очень просто, – как-то буднично, не похоже на самого себя ответил отец. – Наступила весна, Волга, как всегда, разлилась, все озера соединились в огромное зеркало, а в июне берега их не обозначились, вода не отступила. И многие люди все лето приходили на Венец и поглядывали в сторону симбирской поймы: а вдруг чудо случится, и изумрудные берега озер засияют, и засинеют сами озера? Но чуда не случилось.

Я тогда служил в армии, на границе, на реке Буг, а думал все об озерах, о Волге и воложках[4]. И мне как раз дали отпуск на десять дней. Приехал домой, и первым делом на озера. А озер-то нет, и воложки малой нет, и домика бакенщика нет, и избушки лесничего, в честь внучки которого назвали одно из озер Наташкиным – тоже. Одни волны серые, грустные. А горожане только и показывают друг другу: там стадо паслось, там землянки были ухетаны, там шиповник собирали по осени. А вон там и там острова наши где-то – Попов, Середыш…

– А твои друзья, Виха, Доган?

– Про Догана другой раз расскажу, мы с ним в одном техникуме учились. Ну а Виха начал работать на заводе, был токарем превосходным, часто приходил к нам в гости. Но сколько бы я ни звал его на летнюю рыбалку, он только ругался и махал рукой: «Как можно говорить о какой-то рыбалке, если поплавок от волны клонится, кругом течение и муть? Нет уж, если не стало родных моих зеркальных озер пойменных, не стало, значит, и меня как летнего рыболова. Ни за что не закину удочку в это безобразие. Зато зимой – другое дело. Передо мной луночка – маленькое тихое озеро. И никого на его берегу. Будто окошко в лето, будто окошко в детство. Такая рыбалка еще сойдет».

– Мы с ним, – продолжал отец, – ловили зимой на реке Черемшан, и каждый раз он называл лунку маленьким озером. А летом в сторону Волги вообще не смотрел. Жаль, умер рано.

Теперь-то я догадываюсь, что папины друзья вряд ли изъяснялись столь красиво. Они, наверное, могли что-то подобное чувствовать, а Батька уж проговаривал, договаривал за них…

Тут слышался голос мамы из другой комнаты: «Опять ты забиваешь голову ребенку Вихами и Доганами, а у него по алгебре двойка и тройка, и контрольная полугодовая скоро».

А потом, чуть изменив голос: «Да, заходил к нам такой чудак, добрый, видимо, человек, и очень несчастный. И что ни слово – то о заливных озерах, о пойме. Странное имя – Виха…»

* * *

Как сказалось уж, из одного города на Волге мы перебрались в другой. И мечта Батьки сбылась: мы с ним рыбачили, бывало, дни, недели, а то и месяцы напролет. И зимой, и летом. И в тихих заводях, и на бурном фарватере. Мы проходили самыми узенькими январскими тропинками, мы попадали в самые отчаянные июньские грозы, мы исчезали на лодке в утреннем тумане. Мы вообще исчезали для всего остального мира, когда оказывались на воде. И когда Батька уставал, я, как мама и предрекала, тащил его на рыбалку. Мы полюбили Большое озеро, в которое впадала маленькая речка, называющаяся Ставом. Здесь, на маленьком, узеньком Ставу, заросшем старыми белоствольными осокорями, как и на широком озере, впрочем, ждали нас встречи с людьми. Жаль было бы этих людей позабыть навсегда, потерять их живые голоса. Ну так, значит, и договорю за них, как Батька за своих друзей договаривал.

Пускай из приглушенной темноты, пускай и нечаянно увиденные сквозь время рассеянным близоруким моим сегодняшним взглядом, многое допридумывающим, пусть неверным озерным отражением – но все-таки дрогнут, шевельнутся их силуэты.

* * *

– Опять ты забиваешь ребенку голову…

Мама смолкала как бы на полуслове, и отец смолкал и принимался снова разбирать свои рыболовные коробочки и испытывать чудесные поплавки – самых разнообразных расцветок и форм.

Только осокоревого среди них пока еще не было.

Николай Семенович

С грохотом, с бранными приговорками-присказками, весь в снежной пыли скатывается вниз главный рыболов-зимник всего Става – Николай Семенович. На нем полурасстегнутая ватнушка, сбитая набок ушанка, валенки без калош, в руках разложенный ледобур и помятое ведро, из которого выглядывают тоненькие подсечки зимних удочек. Кивочки на удочках самодельные, из лавсана, с красными крошечными петельками для лески и для сигнала клева. Николай Семенович весь такой – будто нарисованный одновременно и грубыми, размашистыми мазками, и аккуратно-изящными, неуловимыми почти касаниями. Противоречивый. Не поддающийся обыденной логике. Весь он расхлябанный, неопрятный, и очки перекошены на нем, и нос картошкой, и лоб щербатый. А глаза-то – с живинкой, с тонкой хитрецой. На ледобуре его краска почти везде пооббилась, зато ножи ледобура – сверкают на искрящемся сквозь снежок зимнем солнышке, и не в солнышке тут дело, а в том, что заводской они правки. Попадет Семеныч на корягу, вбурится в тростники или ил, когда за окушками горбатыми в самую береговую бочажину проберется, обматерит весь Став и всех его обитателей и – прямиком к другу своему, что на заводе работает. И готово – вечером того же дня с новыми силами и с обновленными ножами сверлит наш хитрый рыболов лунку за лункой. Сверлит и покряхтывает довольно. Иные с ножами мучаются по неделе, шлифуют их наждачком да правят напильником, или покупают новые, или обходятся старыми, притупленными. Но никто не попросит Семеныча поспособствовать и «чужие» ледобуры заточить заводским манером. Пробовали уже. Обожглись. Такую тираду выдал Николай Семенович – о лени, о том, что самим пора нужными друзьями обзаводиться, о риске процесса (станок, мол, может сломаться, а ему потом отвечать), о кабаньем здоровье просящих («Я-то старик немощный, а вам, здоровякам, не совестно ли побираться?»), – что охотников больше не нашлось обращаться к нему за подмогой. Зато сам-то он не стесняется, у самого – полны карманы папирос в ватнике, а все ж при любом удобном случае попросит: «О, да у тебя генеральская, дай парочку на разжив!» А у Батьки обычно спрашивал: «Сигаретой не богат, Владимир Иванович?» Как тут откажешь. Чиркнет спичкой, прикрывая огонек загрубевшей ладонью, коротко бросит вправо и влево завидущий приметчивый взгляд и затянется победоносно. Дармовое-то – дареное – курево слаще!

Или такой пример. Навострился кто-то из местных паять мормышки уловистые, формы необыкновенной, маленькие и тяжелые одновременно. У всех – по одной, потому как дорого. У Семеныча – десяток имеется. И даром. «Ну ты и навыпрашивал!» – восклицает Яшка, заглядывая в заветную Семенычеву коробочку. «Не навыпрашвал, – качает головой Семеныч, – а навымаливал. Намоленные мормышечки-то у меня, стало быть».

Семеныч – вообще мастер изустных челобитных. Бывает, тянет кто-то из местных сетчонку из специально прорубленной наискось проруби, трудится, весь в пару на морозе, пальцы намокшие красные крючатся, но зато рыбка попавшаяся радует душу – тут и щучка, и сазанчик, и окунь-горбыль. Семеныч до поры только косится на браконьерство, завидует улову молча, но как только округлый оранжевоперый окунище растопыривается на снегу – не выдерживает. Решительно идет к сетевику Лехе. Фамилия у Лехи – Горохов. Все зовут, конечно, Горохом.

– Слышь, Лешенька, – издали начинает Семеныч, – хороший окунек-то, а?

– Рыбы не дам, и не клянчи! Да и сам видишь – улов штучный, а мороки – по самое не хочу. Промерз весь!

– Окунь-то красавец, – продолжает, будто не слыша Леху, Семеныч. – Королевский окунь-то!

– Так, дед, иди к удочкам, такого же выудишь.

– Выудишь тут с вами, – меняет тон Семеныч, – где ни бурю, везде сетки Гороховы, весь Став Горох перегородил, ирод!

– Чего? – возмущается Леха. – Да я…

– Да ты, ты, – убаюкивающе воркует дипломатичный Семеныч. – Да ты только представь: прихожу я сегодня вечером домой, а из ведра хвост окуневый помахивает. Бабка ахнет, охнет, рыбку почистит, ухи наварит, икры нажарит, и сама угостится, и мне даст…

(Семеныч прямо как Генерал когда-то вещает, один в один, только генеральские монологи звучали ради красного словца перво-наперво, а потом уж добычи для, Семенычевы же спичи – расчетливая манипуляция окружающими.)

Перепалку Семеныча и Лехи внимательно слушают мужики. Последние слова заглушаются их дружным хохотом.

– Ну если бабка даст, то пусть забирает своего окуня. Лех, не жадничай, еще надыбаешь.

– Ладно, – соглашается сетевик, – но это в последний раз. Так никакой рыбы не напасешься…

И отшвыривает тяжело ворочающуюся в снегу рыбину валенком в сторону Семеныча. Семеныч коршуном (воркование забыто) слетает со своего стульчика, когтисто схватывает окуня и, глядя на нас, простых мормышечников, свысока своего хищного полета, удовлетворенно выдыхает: «Горошек ты мой золотой, как люблю-то тебя! Ну, на ушицу есть, слава богу, можно и домой собираться». Как будто это он сам, из самой обычной рыбацкой луночки поднял драгоценную добычу.

Таков Семеныч. Вот сейчас он с шумом и бранью скатывается прямо к руслу Става, посылая на ходу проклятия тем, кто не почистил после ночного снегопада выбитые на ледяном спуске ступеньки.

– Эх, так их растак, люди, – негодует он вполне искренне, – лишнего шагу боятся сделать, пять минут лень им потратить. Для себя же, для себя же самих – и то пошевелиться не могут. Во… народ… пошел! Ну ты, здоровый, – свирепо глядит он на тихого худенького старичка, притаившегося в ставских высоких тростниках, – ты вот к нам из города силы находишь мотаться, а лестницу пообновить – не догадаешься? Тебе ж самому подыматься тяжеле будет! Себе ж самому собить не хочешь!

Старичок пришипливается, что-то мямлит в ответ о больной руке и как бы вжимается всем своим тщедушным телом в тростниковое убежище.

– Ну люди, – продолжает Семеныч, буря лунку, – все бока отбил из-за вас, бездельников проклятущих. Совести нет, а наглости с каждым днем все боле.

Речь Николая Семеновича, как и весь он сам, тоже контрастная, непредсказуемая – в ней, помимо бранных коленец, и новые, придумываемые им на ходу слова, и какие-то фольклорно-былинные обороты. И много-много вымысла. «Вымысла» – это мягко сказано. Услышал от Семеныча – дели на три. А лучше на четыре.

Самый первый лед, к примеру. Зорчайший ледочек. Все дно на мелководье сквозь него видать. И рыболовы застывают на береговой кромке, не решаясь ударить пешней по ледяной амальгаме. Страшно пробить с первого раза зеркало льда – тогда рыбалку придется на следующие выходные переоткладывать. А Семеныч уж тут как тут.

– Что, боязно? А я вчера был, до обеда пару кило окуня́ взял. Кру́пна!

И он бросает победоносный взгляд вправо и влево, подталкивает рыболовов с пешенками на лед, а сам держится чуть позади. Это любимая тактика Семеныча – выведывать обстановку за счет других. А «кру́пна» – заветное его определение. Подойдет, спросит, бывало: «Есть сорожка-то?» «Есть маленько», – отвечаешь ему, не отводя взгляда от поплавочков. И старик сразу же оживляется: «А сорога-то кру́пна?»

Красиво говорил Семеныч, на свой манер, неповторимо. Правда, и нежное словечко, вдруг вырвавшееся, как подснежник из-под мартовского сугроба, из его никогда не прикрываемой шарфом седой груди (ватник распахнут в любые морозы), тут же примораживал отборной руганью ювелирной огранки.

– Я ведь лесенку-то эту сам ладил, и хоть бы один… мне помог. Нет, ни… не дождешься.

Неудачный оказался этот выход на лед для Семеныча. В том подвох, что всю его артистическую тираду слушал упомянутый уже нами Яшка, местный голубятник, мужик еще молодой и крепкий. Он-то, Яшка, пару недель назад и вырубал злосчастную лесенку, а Семеныч подначивал: «Старайся, старайся, дурень, тебе, глядишь, правительство премию даст – голубям на прокорм».

– Значит, говоришь, ты сам ладил, – ласково спрашивает Яшка Семеныча, – значит, говоришь, бездельники все вокруг проклятущие…

– Да что ты, Яшенька, что ты, – мигом оттаивает Семеныч, – я это так, по-стариковски поварчиваю. Знамо, ты, ты это все обустроил, а разозлился-то я, что никто почину твоего не поддержал, из молодых олухов-то.

Он оглядывается по сторонам, решая перевести стрелки на кого придется. Прихожусь я, расположившийся на ведре неподалеку. У меня три лунки, и я терпеливо жду, снимая схватывающийся в лунках ледок деревянной ложкой, когда поплавочек на одной из удочек всплывет. Деревянная ложка – это наше с Батькой еще одно изобретение. У всех металлические черпаки-шумовки, они прочны, но обмерзают уж очень. Да и тяжелы. А деревянная ложечка морозу почти не доступна, ледяные вериги на себе не копит, руке приятна. Хрупка – да. Недолговечна – да. Беззащитна перед Семенычевыми насмешками – да. («Вань, ты лунку посоли да уху начинай хлебать – ложка уже есть!») Но ведь все хорошее недолговечно и беззащитно…

Так, значит, собрал я схватившийся было ледок, почистил луночку, гляжу на поплавочек. Он притоплен в лунке тяжестью мормышки и при поклевке должен всплыть. Вот он чуть дрогнул, ожил, я тянусь к удочке и уже предвкушаю, как заходит на леске ставская жирная плотва, но тут слышу нежно-грубый окрик Семеныча:

– Ванечек, миленький, ты что ж, твою мать, притащился с половником да с пешней, а лесенку не подчинил. Ты ж молодой, ладненький, силы как в бычаре, а все ленишься задом пошевелить.

Мы с Яшкой переглядываемся, смеемся и, не сговариваясь, одновременно идем к спуску, волоча за собой пешни. Семенычу не откажешь.

…На белом свете есть такие места – скрытые от времени и вообще от всего, что происходит в мире. Рядом, совсем рядом громадный мост через великую реку, соединяющий два города, рядом машины, военный аэродром, железная дорога. Мегамиры почти касаются местных границ, но на этом спасительном «почти» все и заканчивается. Руки у истории не доходят до подобных уголков. Здесь, в Ставе, избушки-домишки, вагончики-бараки, огородики, парнички с редиской, магазинишко, который гордо и незамысловато называется почему-то неизвестно что обозначающей цифрой «Тридцать второй» и в котором все узнают друг друга, а чужаки не появляются никогда.

Давным-давно еще, когда мост только собирались строить, появился на берегу полуречушки-полуручья мостотрядовский поселок. Наскоро, в два счета выстроили бараки – годик, в крайнем случае другой, думали люди, проживут здесь, а там – в новые дома, в новую жизнь. Думали – на время, оказалось – навсегда. И стали потихоньку обрастаться барачные дворики садами и разживаться огородами, и голубятники начали шерудить своими шестами в облаках, и стали рождаться дети мостотрядовцев, и стали стариться и умирать старики – из тех, первых, кто прибывал сюда в лучах юной надежды.

Нет, кто же спорит, кое-кому все-таки были дарованы квартиры, но многие из тех, кто строил когда-то мост, так и не расстались со своим барачным раем, не дождались «своей очереди». Их обнадеживали: «Подождите, жилье вам новое возводится». И чертежи показывали, и планы. А их детям, уже в новые времена, объясняли по-другому: «Вы же владельцы домов, земли, чего же вам еще нужно?» Так и остался мостотрядовский поселок – и несколько поколений уже выросло в нем, живя по своим собственным законам и по своему собственному времени. Крохотная забытая цивилизация, микроскопическая Вселенная. Осколок былых надежд, иверень[5], отломочек. Но и иногда и щепка – что дом.

Несколько раз приезжали высокие чиновные комиссии: многое обещали, не делали и малого. Однажды, впрочем, чиновник по фамилии не то Мар, не то Мор твердо объявил на встрече с мостотрядовцами, что бараки их будут снесены, а им выдадут городские квартиры. Только нужно, сказал зачем-то не то Мар, не то Мор, снести бани, мешающие якобы процессу обновления. И снести их должны сами жители, своими силами. А там все пойдет как по маслу. Все согласились, но к баням не притронулись. «Сломать всегда поспеется», – заметил тогда Семеныч. И только доверчивый Васька радостно принялся крушить собственную баньку. День ждал перемен, год ждал – да так и умер без бани. Ну а соседи-то языкастые про любой обман так и говорят с тех пор: «О, да это мы слышали, это Васькина баня какая-то!»

Став, он нигде не начинается и нигде не заканчивается, вытекает из Большого озера и в него же, пропетляв десятки километров по оврагам и перелескам, впадает. Невозможно взять и пройти весь Став – слишком запутано его русло. Само себя питает, и путает, и бережет…

Вообще-то Став раньше чуток по-другому назывался. Не Став это был вовсе, а речка Ставка. Не полуречушка, а самая настоящая река. С тихим-тихим течением, таким неторопким, что и не заметишь с первого раза, как водичка движется. А все ж – переливалась она, текла себе куда-то. Вот и назвали речку-тихоню – Ставка, Ставочка. Когда разливалась полая волжская вода в мае, речка вместе с озером Сазанкой превращалась в широченное водное зеркало, подтапливала домики и дома. Вода и до городских улиц добиралась, и до «Тридцать второго» доплескивалась. Для рыбалки хорошо, для озерно-речной жизни – замечательно. Только представьте: каждую весну вместе с новой водой приходят в озеро и в Ставку новые рыбьи стаи, отбивают икру, обживаются. Потому и сазанчики попадались прямо на удочки в здешних водах еще как часто. Озеро-то не зря Сазанкой нарекли. Ставка и Сазанка, тихая речка и Большое озеро… Для рыбаков – раздолье. Для береговых жителей – каждую весну испытание. Что же делать, как полую воду приостановить? Известно – плотиной, дамбой. Так появилась высокая и длинная дамба, разделившая мостотрядовскую географию на два мира: один назывался «До плотины», другой – «За дамбой». Никто никогда не говорил из местных: «До дамбы». Это прозвучало бы дико и немедленно выдало бы полное незнание говорящим здешних традиций.

– Эй, Семеныч! – окликает Николая Семеныча Яшка. – Я за дамбой вчера был, такой сороги взял отменной!

– Ишь, за дамбой… – ворчит Семеныч. – Туда пилить и пилить. Ты здоровьем не обиженный. А я уж по-стариковски, лучше здесь, до плотины, на Ставушке родном окуньков посаркаю[6].

За дамбой творились рыбацкие чудеса. То и дело доносились оттуда вести об огромных щуках, горбатых окунях, лещиных стаях… Зато с другой стороны искусственной этой границы водная жизнь начала год за годом, незаметно вроде бы, но затихать. Ставка совсем остановилась и превратилась в Став. (Хотя рыбаки-старожилы до конца называли его речкой.) Большое озеро, Сазанка, стало от лета к лету забывать о сазаньих черных плавниках, рассекающих воду на июньском рассвете. Рыба больше не заходила в Сазанку с Волги, озеро перестало быть заливным. И отъединилось навеки от системы маленьких лесных озер, с которыми по весне объединялось. И начали эти озера заболачиваться, зарастать, мельчать. Кривенькое, Тихое, Пионерское, Далекое. Пока еще живы их зеркала, пока еще можно выудить в них золотого карасика, но жизнь свою, без ежевесенней волжской подпитки, они завершают.

А жизнь мостотрядовская? Завершается ли она? Или все-таки, подобно Ставу, сама себя питает, и путает, и бережет? Как знать…

В поселке две улицы – Тургенева и Короткая. Если пойдешь по Тургенева, то выйдешь в самое браконьерское место всего местного округа, именуемое Стенка. А пойдешь по Короткой, будешь плутать долго-долго, пока не поймешь тонкой топонимической иронии. «Мостотряд не космос, – нацарапано на здешней остановке, – отсюда не возвращаются».

…Но вернемся все же к Семенычу. Пока мы с Яшкой обстукиваем ледяную лесенку, он вынимает одну рыбку за другой, бросая ее рядом с лункой, специально не прячет в ведерко, как обычно, а бросает напоказ, чтобы на снегу выросла горка – вот, мол, я какой удачливый, глядите. Николай Семенович любит, чтобы ему завидовали. У него едва ли не у одного из местных – не барак, а ладный деревянный домик, и он всегда подчеркивает, что живет не где-нибудь, а в доме.

– Ну, посидели, на баб поглядели, – говорит он обычно к концу рыбалки, – пора и до дому.

А еще такая есть у него присказка: «Надо на Волгу идти». Как только клев затихает, рыбешка попадается меленькая, он басит на весь Став: «Ну все, надо на Волгу идти». Если оказывается кто-то случайный, залетный рядом, то обязательно следует вопрос: «А что, на Волге лучше берет?» «Лучше? – переспрашивает Семеныч. – Лучше – не то слово. На Волге окунь на окуня похож, сорожка – на сорожку. Там клев редкий да меткий. Вчера полведра густеры стрежневой взял – и все ладная такая, ровная, больше ладони. Солится уж. В погребе. Под деревянным прессом. Тарань будет что надо». Несведущие городские рыболовы, конечно же, интересуются: «А почему же вы, скажите пожалуйста, сегодня не пошли на Волгу, за густерой?..» «А потому, – начинает впадать в раж Семеныч, – что ноги больные у меня, далеко мне до моста топать. Не то что вам – молодым бездельникам. Что вы в этом болоте околачиваетесь, идите на коренную[7], хоть на засол густерешки возьмете до вечера!» Семеныч брешет так уверенно, что многие и правда спешно начинают собираться. Тот же, кто знаком с ним хотя бы пару лет, знает, что никогда и ни за что не уйдет Семеныч ни на какую Волгу со своего родного Става, от которого ему до дома ходу – пять минут самое большее.

Семеныч приехал в Мостотряд еще молодым, но уже на пенсии. Был он совсем в других краях и в другой жизни машинистом – повелителем товарных поездов. И когда до Става среди декабрьского притихшего денька долетали тревожные гудки электровозов, он поднимался со своего стула и долго смотрел в сторону, откуда доносился звук. Как будто хотел увидеть мчащийся поезд. И чем больше проходило времени, чем крепче прикипал к Ставу Семеныч, тем дольше становились эти его вглядыванья в снежную круговерть.

Однажды он так загляделся и задумался (это Семеныч-то, с его цепким прагматизмом!), что не заметил, как брезентовую сумку с рыбой и удочками утащила подбежавшая пронырливая собачка Муха. Дело в том, что на Ставе, кроме рыболовов и голубятников, жил еще и собачник. Домик его располагался на пару метров выше уровня воды. И к дому каким-то образом присоединялся просторный низенький сарайчик – своего рода собачье общежитие. Собачника звали Митек, он работал где-то на севере вахтовым методом, и когда жил дома, собаки были как шелковые. Но когда уезжал… Стоило только, к примеру, явиться кому-то впервые на Став, начиналась самая настоящая собачья атака на пришельца. Сначала с двухметровой высоты спрыгивала самая маленькая шавка, она озиралась, поджимала хвост и недобро полаивала, призывая на помощь стаю. Следом, как по команде, высаживался на лед собачий десант. Беспородные, шакаловидные, здоровенные, совсем маленькие – каких только не было собак в этом Митькином спецотряде. Семеныч, надо сказать, недолюбливал Митькиных собак. Недолюбливал – это если говорить, смягчая его конфликт с собачьей армией. Сидит он, допустим, над луночкой заветной, под коряжкой пробуренной, сидит себе, окуньков тихонечко потаскивает. Самая паршивая собачонка подкрадется как можно ближе к Семенычу, нагадит ему прямо под валенки и быстренько ретируется на исходную позицию, в сарайчик. Николай Семенович гонится за ней по Ставу с черпаком в руке, размахивается, кидает что есть силы черпак и попадает… в стоящее на берегу дерево. От черпака отлетает ручка. Несколько мгновений Семеныч, багровея от злобы, смотрит на собачонку, а собачонка из своего сарайчика – на Семеныча. Потом он кричит: «Ну все, я за берданкой! Сейчас всех этих сучат перестреляю. Митек, выходи, в этот раз никаких шуток!» Митек не выходит, собачка скалится не то от смеха, не то от ненависти, Семеныч прикручивает ручку к черпаку, поминая матерей всего Мостотряда.

Так что да, воевали собаки с Семенычем, и он, если не считать пинков или пущенных вслед снежков, никакого зла собакам не делал. Только грозился. И вот как-то раз загляделся Семеныч вдаль, в лирическом, видать, настроении. И в этот как раз момент подоспела Муха, взяла в зубы сумку с уловом и удочками. И была такова. Растворилась в метели. Семеныч взревел: такой наглости он не ожидал даже от Мухи. Что делать? Пошел на приступ собачьей крепости. Семеныч лезет, пыхтит (все-таки два метра, а он грузный, в ватных брюках, ватнушке), а стая его на все голоса обгавкивает. Хорошо, Митек подоспел, пропажу Семенычеву компенсировал, как-то все замял, уладил, мировую поставил.

Но рыбаки – народ памятливый. Сидит Николай Семенович на своих прежних местах, рыбу в ведре держит, карку не разевает, а мимо Володя Седой идет, из-за поворота чешет. Они вообще-то друзья с Семенычем, но подколоть друг дружку никогда случая не упустят.

– Семеныч, – говорит Володя загадочно. – Ты знаешь, что я давеча-то видал?

– Не знаю. А чего?

– Я за молоком вечером-то иду…

– Да сдалось мне твое молоко!

– Послушай ты, обожди – не сбивай. Иду, говорю, по мостику через речку, за молоком, гляжу на Став, уж темнеет, рыбаки все разошлись. – Тут Володя делает паузу. И выпаливает: – Зато собаки твоими удочками рыбу ловят! И, знаешь, одну за одной таскают. Удочки, видать, уловистые!

Семеныч не выдерживает и взрывается ревом:

– Все, за берданкой, всех перебью, всех до одной! Первую Муху, так ее растак!

Потом садится на стульчик, стирает пот со лба и прибавляет:

– Завтра, завтра – всех до одной! И первую – Муху!

Впрочем, она, Муха-то, оказалась долгожительницей. И мы еще услышим ее насмешливо-подленькое подлаивание…

Когда разгорались весны, на Ставе было как-то особенно хорошо. Синицы тинькают-токуют, струящийся теплый воздух плавится на солнышке, лучатся сухие тростники, рыба клюет яркая, икряная. День длинный. Не день – целую жизнь проводишь на игольчатом, рассыпающемся на кристаллы, но все еще прочном льду. По утрам, после ясной ночи, каждая лужица оправлена хрустальной каймой. Наступишь – звон мелодичный. И вчерашние лунки схвачены звонким ледком. А прислушаешься, особенно утро пока, пока еще мостовой гул не разошелся, в небе, высоко-высоко, – жаворонковые переливы. Семеныч ценил красоту, умел увидеть что-то, заметить, мог улыбнуться чему-то, но никогда не объяснял своей улыбки.

Утром, пока можно, пока, как говорят весной рыбаки, «шарик» невысоко или за туманцем, есть резон посидеть на льду, потешиться верными весенними поклевками. Но ближе к полдню нужно отступать на берег, чтобы не провалиться, не попасть в коварную хрустальную ловушку. Я, Батька, Яшка, Володя Седой и Семеныч перебираемся на береговую льдину, прикрепляем удочки к длинным и гибким тростниковым побегам и опускаем их в заранее подготовленные лунки. Это отец придумал. И назывался такой способ – на бамбук. Обряд был такой: кто ловит таким образом первую рыбку, тот кричит: «Только на бамбук!» Остальные, после поимки рыбы, повторяют то же самое. На льдине хорошо, сидишь, ничем не рискуешь, любуешься лазурным ее ледяным срезом, слушаешь птиц, загораешь, здесь же, на льдине, устраиваешь чаепитие – все под рукой, все замечательно. А сам поглядываешь на поплавок в луночке. А он поглядывает на тебя. И вдруг скрывается за кромкой льда. Тогда бросаешься к тростнику, делаешь резкую подсечку, тростник сгибается, ходит ходуном, но ты выходишь победителем и выворачиваешь из лунки золотистую береговую красноперку. «Только на бамбук!» – кричат все разом. И снова затихают, напружиниваются в ожидании новых поклевок – у кого-то из нас на этот раз согнется тростниковая холудина[8]?

Вдруг Семеныч говорит: «Надоело мне с вами. Сейчас на середину выйду, за настоящей рыбой! Хочу кру́пну! Кру́пну хочу!» Володя Седой и папа в один голос удерживают Семеныча: «А чем плоха красноперка? Не рискуй, не надо!» «Да что не надо, – отмахивается Семеныч, – это же мой Став, я тут живу, я тут каждую льдинку знаю…»

– А я знаю, что вытаскивать тебя не буду, – флегматично замечает Яшка, чем только подливает масла в огонь Семенычевой решимости.

Николай Семенович делает один решительный шаг, второй, а третий, к счастью, не успевает и как-то разом, тихо погружается в густой и жирный ставский ил. Попытка выбраться самостоятельно приводит к погружению почти по горло – глубина у берега чуть больше, а лед довольно крепкий, и его не проломить руками. Ситуация просто-таки дурацкая. Отец оглядывается. Он всегда принимает в трудных случаях верные решения. Чудь позади – мощный куст верболоза. Ветви длинные, гибкие и прочные. Николай Семенович молчит. И погружается еще чуть глубже. Мы с Яшкой и с Володей Седым изо всех сил пригибаем вершинку лозины к полынье с тонущим, вернее, погружающимся Семенычем. Отец находит какую-то рейку, чтобы «знающий тут каждую льдинку» смог чуть приподняться из воды, оперевшись об нее, и ухватиться за верхушку куста. Получается. Яшка замечает: «Кру́пна… Кру́пна… Ну и тяжел ты, Семеныч, ну и дерьма в тебе! – А потом спрашивает: – А поллитру нам принесешь, как тебя вызволим?» «Да что вы, мужики, – оживает Семеныч, – и поллитру, и закуску, у меня бабка сало такое славное сделала, целый шмат огромный и притащу!..»

Наконец, после нескольких неудачных попыток, мы все же извлекаем из ледяной Ставской водички Семеныча. И Яшка, живущий по соседству, провожает его до дома.

Через минут десять он возвращается, и мы продолжаем ловить на бамбук красноперку. И все ждем, когда же придет Семеныч и принесет свою «поллитру». Но не дожидаемся ни самого главного ставского рыбака-зимника Семеныча, ни поллитры, ни тем более обещанного огромного шмата сала.

Это ж Николай Семеныч, понимать надо.

Вселенная в кармане

Зимняя рыбалка – дело громоздкое. Тяжелое дело – в прямом смысле. Один ледобур чего стоит, а если еще и пешню за собой волочь, то и вовсе без сил останешься. Почему к ледобуру нужна пешенка? Да потому что всегда есть места на льду, в которых не уверен. А проверить их сподручней всего звонким ударом пешни. С другой стороны, пешней много лунок не набьешь, измотаешься. Вот и комбинируешь – ледобур с пешней таскаешь. В придачу рюкзак с удочками, снастями, термосом, запасными носками, черпаком и прочим, и прочим. Ну как не взять с собой в белое безмолвие горячего чаю с клюквой – чай выпиваешь, а ягодки потом долго во рту перекатываешь, кислинкой их волшебной греешься, пока не лопнут. А одежда? Даже сегодня, при всех модернизациях, она нелегка, а представьте – валенки с калошами, «химдым»[9], ватные штаны, телогрейка, пропитанная за несколько сезонов влагой и навсегда отяжелевшая. И вот идет рыболов, сопит, отдувается, потеет, а некоторые еще и саночки за собой волочат или специальные ящики на полозьях, куда весь скарб рыболовный помещается. Нет, тяжка зимняя ловля, обстоятельна. Без стульчика – нельзя, без термоса – нельзя, без рукавиц – нельзя. Кое-кто, между прочим, и без палаточки никак. Собираешься на зимний лов с вечера, варишь кашу на прикорм, ухетываешь рюкзак, за окошком, как назло, расходится снег, и домашние смотрят на тебя с сочувствием – охота, мол, была.

И это речь о дальних переходах. Но тот же Семеныч со Става, ведь он живет в трех минутах ходьбы от речки, а и ведро при нем, и стул-скамеечка, и ледобур, и сумка для рыбешки, и черпак, чтобы лунки чистить да в собак Митькиных швыряться. В общем, много чего. Однако являлась на Став наш родной фигура, полностью опровергавшая прописные истины зимнего ужения.

Всегда в одно и то же приблизительно время, где-то к часу дня («к обеду», как Семеныч бы сказал), из тростников вышагивал щупленький, низенький старичок. В руках у него никогда не было ничего. На ногах его никогда никто не видел валенок. Никаких калош. Никакого «химдыма». Никаких пешен или ледобуров. И одет был так, точно вышел выбросить мусор. Легкие желтовато-серые штиблеты-ботинки неопределимого фасона, коротенькое пальто на пуговицах, желтая шапка-ушанка, одно ухо которой обязательно было спущено, а другое непонятным образом держалось поднятым.

– Здоровеньки булы! – приветствовал он обычно ставскую братию.

– И тебе не хворать, – бурчал себе под нос Семеныч. – Уже домой идти надо, мы уж тут портки просидели, на баб поглядели, сворачиваться пора, а он только прется.

Старичок не спеша подходил к каждому рыболову, здоровался, перебрасывался парой слов. Типа:

– Не берет?

– Да с самого утра, с темна еще пяток взял, а потом как отрезало.

– Это она солнышка ждет, сейчас разогреет, и она проснется.

– Да ночь уж вот настанет, како солнышко? – негодовал Семеныч.

И было отчего негодовать. Странный рыболов почти всегда перелавливал всех тружеников Става. Они ловили с темна, мерзли, просыпались, когда полоска февральского неверного света только лишь мерещится в небе, и тащились на лед, к заветным своим луночкам, а с собой тащили ведра, прикормку, стулья, пешни…

А наш герой не тащил ничего. И просыпался не раньше десяти. И приходил на ловлю к обеденному времени. Как же он ловил? Чем? На что? Это отдельная песня.

Сначала щупленький старичок запускал руку в карман своего коротенького и какого-то ветховатого для зимы пальто. Долго шерудил там пятерней, что-то приборматывал и наконец извлекал оттуда довольно ладную зимнюю удочку с длинной и гибкой подсечкой. Как она умещалась в кармане, как не ломалась? Загадка. Просто тайна. Затем он начинал хаотично передвигаться по Ставу в поисках какой-нибудь старой, чуть примерзшей лунки. Таковых, брошенных, бесклевных и бесперспективных, луночек оказывалось всегда вдоволь. И вот рыболов подходил к ней, примеривался и резким движением ноги пробивал ледяной панцирь. Носки его странных ботинок были чуть заострены и пробивали ледок на раз-два. Он склонялся над вновь рожденной луночкой, ладонью выгребал ледышки, громко крякал – «Эах!» – передергивал плечами и шел дальше, оставив у лунки удочку. Шел он добывать насадку.

Тут пускалась в ход психология. К Семенычу он не подходил, а вот к Володе Седому, мягкому и безотказному, всегда направлялся в первую очередь. Вопрос всегда следовал один и тот же: «Пары мотыля не найдется?» Понимаете, если спросить коробку мотыля – никто не даст. Горстку или щепотку – тоже. Ведь в коробочке и есть-то щепотка. А пары – вроде и не жаль. С другой стороны – как выберешь именно пару мотылей, всегда захватишь со дна мотыльницы больше – хотя бы десяток. Десяток Володя, десяток Яшка, десяток – мы с отцом. И на рыбалку хватит. Так что расчет был вывереннейшим. Рыболов доставал из все того же кармана весьма вместительную мотыльницу, перекладывал туда мотыликов, говорил неизменное: «Спасибо вашим от наших с кисточкой!» – и возвращался к лунке.

За пристрастие к одной и той же одежде, за умение извлекать из куцего пальтеца все необходимое для зимней рыбалки рыболова так и прозвали – Карман.

Карман садился перед лункой на одно колено, под которое подкладывал извлеченный опять же из недр чудесного пальто сложенный в несколько слоев плотный целлофан, и начинал удить. У всех кивки – длинные, из лавсана или из кабаньей щетины, с красненькими клювиками. У Кармана – простой серый ниппель. У всех катушечки быстрые, тоненькая леска наматывается и сматывается в секунду. У Кармана – связанная во многих местах старая клинская леска накручена прямо на комель удочки, и он долго разматывает ее, отмеряя нужную глубину. У всех мормышки самодельные, у Семеныча и вовсе из драгоценного вольфрама. У Кармана – потемневшая, тусклая, как зимние вечерние сумерки, дробинка.

Но вот он как-то весь, всем телом, вздрагивает, подскакивает и начинает быстро отходить от лунки, вываживая рыбу. Попадается ему завидная плотва. Карман улыбается, обнажая пожелтевшие зубы, между нами, редкие и кривые, и бросает плотвицу на снег. Вообще-то в Ставе так делать не принято. (Только Семеныч себе позволяет иногда.) Речка маленькая, узенькая, подбегут, оббурят, все расшугают. Поэтому рыбу вытаскивали незаметно, быстренько перебирая леску руками и отправляя добычу воровским, резким движением под себя, в рыболовный ящик, либо в ведро. А Карману что – вытащил рыбину и лыбится. И папиросу закуривает. Он «Приму» только жаловал. Отец предлагал ему, помню, «Космос», но Карман был верен своим принципам во всем.

Случилось как-то, к Карману подбежала собака с подмороженной лапой, он порылся, порылся в полах пальто и достал оттуда небольшой бутер с колбаской. Половину съел сам, половину отдал псу. У Кармана с морозом были сложные отношения, и если очень уж припекало, то он не выдерживал и быстро сматывал леску: «Пойду греться ухой. И поллитровочкой». Если же мороз позволял, то грелся Карман притоптываньем – все-таки в ботинках на льду не сахар. Его не раз спрашивали, отчего не носит валенок. Но добиться внятного ответа не удавалось. Самое связное, что говорил Карман по этому поводу: «Да ну ее к черту!»

Так, стало быть, выудил плотвицу, присел тем же макаром к луночке, пошевелил тихонечко кивочком-ниппелем – и еще одна добрая рыбка затрепетала вскоре на снегу. За какой-нибудь час Карман вылавливал столько, сколько и не снилось дрожащим над лунками с рассвета. Потом он собирал улов в сумку, являющуюся все из того же пальто, довольно осматривался, щурился на низкое, скользящее по крышам ставских бараков солнышко, говорил: «Спасибо этому дому, пойдем к другому», – и растворялся в камышиных дебрях. Семеныч, бывало, ненавистно провожал его завидущими глазами, бросался к освободившейся уловистой луночке, азартно подсекал – и вынимал со ставского дна окушка-недомерка. Все хохотали: «Слово ты не знаешь заветное, у Кармана другой раз выведай!» «Да нужно мне его слово! – цедил сквозь зубы Семеныч. – Ну ничего, завтра поглядим, к завтраму я тоже дробинок напаяю…»

Зимняя рыбалка, она ведь любит постоянство, это история с продолжением. Сбегать раз-другой на разные места – значит не понимать ничего в подледном лове. Нет, ходить на зимнюю рыбалочку нужно каждый день и лучше всего – на одно и то же место, срастаясь с коллективом единомышленников-единомормышечников. Мы все настолько свыклись с появлением Кармана, который являлся к обеду в Став пять или шесть зим подряд, пропуская редкий денек, что сделалось нам не по себе, когда целую неделю не было его на льду. «Заболел…» – качали головой одни. «Запил…» – сокрушались другие. «Да просто на Волгу стал ходить…» – махали рукой третьи, самые недальновидные и непроницательные. И всем стало почему-то не хватать Кармана, его присказок, его чудесной уловистой удочки и серо-желтого пальто. Как время к полудню, так кто-нибудь из нас нет-нет да и глянет в сторону тростников, где еще виднелась протоптанная штиблетами Кармана тропинка. А он все не появлялся и не появлялся.

Но вот наступил март, и однажды в полдень из тростников вышагнула на лед знакомая фигура.

– Здоровеньки булы!

Карман был побледневший, какой-то осунувшийся, но по-прежнему жизнерадостно улыбался, обнажая кривые редкие зубы.

– Ты где пропадал, мы тебе прогул запишем.

– Старость не радость, – отшучивался Карман. – А пары мотыля не найдется?

И тут все бросились набивать мотыльницу старика мотылями, и даже Семеныч достал щепотку каких-то полузаморенных, меленьких мотылишек: «Как от сердца отрываю, не мотыль – зверь!» И кто-то пробурил ему несколько новеньких луночек и вычерпал из них лед.

– Спасибо вашим от наших с кисточкой! – несколько растерянно благодарил своих нечаянных ставских побратимов Карман.

И Батька мне сказал тогда, помню, что Став, с его людьми, с его домишками-бараками, с его нравами – это тоже кармашек, где прячется от цивилизации и от времени целая Вселенная.

Вова Родник

Какой он, Вова? Да никакой какой-то. Худенький, остроносый, с птичьими глазами, с шелушащейся кожей. Лицо у него бледное, а руки – красные. В «петушке» обычно, в сине-фиолетово-зеленоватой длиннющей курточке, в валенках на высоченной резиновой подкладке, позволяющей обходиться без калош и быстро двигаться. Только вот был Вова на этой стороне Става, а через минуту – уже на той, только вернулся с Волги, а уже собирается на Травянку – мелководный заросший залив, где можно и в безнадежное глухозимье добыть пару кило окуньков. Но чаще Вова на Ставе, рядышком со своим бараком, где ждет его мать. «Домой пора, – так и говорит он обыкновенно, сворачиваясь, – мамка ждет».

Известно о Вове и то, что несколько лет провел он где-то на Сахалине («Вахту трудовую нес, пока вы здесь бездельничали»). А теперь нигде не работает, имея не то справку, не то пенсию по здоровью.

В Ставе вообще собирались люди, нигде не работающие, вольные, но к труду привычные. Тот же Вова. Настанет осень, начнут облетать ставские березки и шуметь-поскрипывать на ветру осокори, отправляется он на сезонные работы. Например, едет среди прочих за яблоками, на специально подогнанном к Мостотряду автобусе. «Девять ведер сберу, а десятое мне, – радуется Вова, – так за день пяток ведер и наберется, мамке на варенье, или просто в солому бросим – до весны хватит. Яблоки-то поздних сортов – Северный сенат». Он так и говорил всегда – Северный сенат, вместо «синапа», переиначивая название сорта на какой-то особенный благородный манер. Вова говорит по-своему, нелогично. О перволедке скажет: «Лед замерзает». О последнем льду: «Вода тает». Иногда отец, чтобы поддержать разговор, обратится и к Вове, и к декабрьскому закату одновременно (да и кто их различит-то?):

– Вечер мягкий, завтра сорожка брать должна.

– Утро покажет, – отрезает загадочно Вова.

Так про Вовины труды я продолжу. Когда с полей уберут картошку, свеклу, капусту, Вова, похожий на ворону, летит в поля с рюкзачком за плечами, ведь и картошечка остается в земле, и капустка. Немного, но есть. Эти действия не очень-то одобрялись полевой охраной, но случались дни, когда никого нет в поле, и тут-то Вова трудился весь недлинный, серенько-сумрачный октябрьский или уж ноябрьский денечек. По краешку лукового поля мог пройтись и нашелушить себе полные карманы светящихся осенним светом луковиц. На бахчу заглянуть с тележкой – нет ли безнадзорных или отбракованных, «зряплатных», как Вова выражался, арбузиков-дынек? А коли дождик пройдется по здешним посадкам-перелескам, то первым мчит на велике в ближний лесок – «за шпионами», за «березовиками».

«Я мытарь, – говорил он о себе с достоинством. – Осенний мыт самый урожайный».

Мы с отцом позже тоже начали называть мытарями и лесных, и полевых, и речных людей. И сами, если подумать, были отчасти из этой, мытарской, породы вольных скитальцев – сборщиков податей водных. Для людей Става, я думаю, мытарство было философией, каждодневной реальностью, способом жизни. Мытарей по призванию больше, чем принято думать. Я знал человека, например, лесного мытаря, который каждый день ездил из города в лес, чтобы собирать паутину, и готовил из нее лекарство, заживляющее самые глубокие порезы. Да, мытарство, распространенное на периферии жизни, на ее обочине, на кромке ее полей и на ее берегах, врачевало жизнь, заполняло смыслом ее пустоты…

…Ну а весной, в путину, в икромет, когда подходит к дамбовой Стенке самая разная рыба отбивать икру, Вова превращается в промысловика-рыбника. В мытаря Волги. Идешь, бывало, мимо его барака с ловли, несешь домой пойманных на удочку десяток плотвиц, а Вова сидит себе посреди дворика (в приоткрытую калитку видать) и, доставая из мешка здоровенных рыбин, чистит, потрошит, разделывает их острющим ножичком. Руки у него становятся еще более красными, «рачьими» после нерестовой сетевой вахты и шершавее обычного, потому что исколоты они окуневыми и судачьими колючками, карасиными плавниками-лучами. Под ногтями у Вовы в эту пору – тина и чешуя. А во дворе чешуя перемешана с лепестками абрикосов. И сразу не разберешь – где лепесток, где чешуина. Издалека пахнет водой, сыростью, рыбным свежаком. Рядом с Вовой обязательно трутся три-четыре кота, поедающих рыбные потроха или пересортицу-мелочевку.

Взгляд у Вовы плывущий, уставший – ловля-то браконьерская ночами идет, днем и попасться можно. А принцип ловли простой: привязывается к палке на бельевой леске косынка крупноячеистая (это сеточка такая квадратная или, чаще, треугольная, почему и косынкой зовется), огружается снизу свинцовой плашкой, опускается с высокой Стенки (участок дамбы, под которым очень глубоко и течняк, бырь) в воду и волочится метров двадцать-тридцать по дну. Промышляющий таким образом рыбу словно бы удерживает на своих плечах реку, идя всегда против могучего майского течения. Затем косынка, набитая донными корягами, плавнями и всевозможной рыбой, поднимается на верх Стенки, освобождается от рыбы и сора и снова пускается в дело. И снова тянет мытарь-рыбак груз реки на своих плечах. Килограммов сорок-пятьдесят за ночь – это в половодье норма, а сама путина длится не больше недели.

Вова часто рассказывал, как вместе с другими тянульщиками-косыночниками ныкался от рыбнадзора. Подплывает, грохоча и угрожающе фыркая, рыбнадзоровская моторка, а мешки с рыбой мужики уж попрятали – рядом горы намытого земснарядом песку, так прямо в песок и зарыли. Найдешь ли в темноте? А сами быстренько спиннинги достают – у нас, мол, закидушки, сторожим судачка, вот, по два-три бершика поймали и тому рады, хоть бы на ушицу наскрести. Рыбнадзор матюкнется да и отплывет куда-то в темноту ни с чем, браконьеры тогда – снова за свое. Вот еще почему так тяжело было обрабатывать Вове улов – приходилось промывать рыбу от песка.

Но мне лично Вова запомнился именно по Ставу и именно по зимней ловле. Да, и на Травянку он гонял, и к Пономаревским островам, и в Баранниково даже, что километрах в десяти от Мостотряда, и все-таки чаще всего появлялся Вова в ставском зимнем мире.

Сидел он всегда на ведре, носил с собой тонкую, но очень острую пешенку, которой открывал старые лунки даже после сильных ночных морозов. Еще у него был привезенный с Сахалина термос, которым он очень гордился. Да, удочка у него была интересная – с длинным-длинным самодельным кивком. Само удилище – короче ладони, и подсечка коротенькая, а кивок – в три раза длиннее. Вова высоко поднимает руку, почти вертикально, и кивок начинает работать, оживает, плавно колышется. И когда окунь щелкает в кивок, Вова поднимает руку с удилищем еще выше, перехватывает леску, привстает с ведерка и отправляет туда пойманную добычу. «Хорошо, – говорит он себе под нос, – мамка уху сегодня сварит».

Любимым местом Вовы был на Ставу родник. Среди береговых непролазных кустов и тростников, под самым бережком пульсировала всю зиму, в любые морозы, темная водная жилка. А в оттепель или к весне она становилась смелее, лед вокруг делался хрупким, и наконец ледяной панцирь протачивала живая вода, образуя круглое озерцо. В марте оно уж никогда не замерзало, становясь ото дня ко дню на пару сантиметров шире. И легкий (легче Кармана) Вова со своим ведерком подходил, простукивая дорожку пешенкой, почти к самой кромке открытой воды и двумя-тремя легкими ударами пробивал себе луночку. Рыба, скучающая по солнышку и кислороду, собиралась у родника целыми стайками, и Вова всегда бойко таскал плотву, щурят, окушков, красноперок, посматривая на всех с веселой хитрецой и попивая чаек из своего знаменитого термоса.

«Браконьер проклятый, – глухо ворчал Семеныч, – мало ему Травянки, так и здесь нас, стариков, оббирает!»

Хорошее было у Вовы место, живописное, уловистое. И он как-то сросся с ним, сжился: Вова – родник, родник – Вова. Но Родником прозвали его не только по этой причине. А потому еще, что раз в месяц, видимо в тот день, когда получал Вова пенсию, напивался он совершенно безбожно и притаскивался сюда же, в Став. Только не на рыбалку, а чтобы… утопиться. Став узенький, а Вова шатается с такой амплитудой, что его заносит от одного берега к другому. И на ходу он говорит обычно: «Я своей бабе (левая сторона Става) купил часы в подарок (правая сторона). Золотые. И где-то здесь их сегодня посеял (середина). И если не найду, то (кромка родника) утоплюсь прямо сейчас. Я сейчас прямо утоплюсь. Может, кто видел часы? Верните мне часы, верните».

Рыболовы, наблюдавшие картину впервые, бросались спасать Вову, объясняли ему, что топиться из-за часов глупо, что никто их никогда не взял бы, что они поищут по всему Ставу и что, в конце концов, девушка его наверняка простит. Некоторые, бывало и так, обещали купить ему новые часы и старались увести его подальше от истонченной ледяной кромки. Завсегдатаи же ставской жизни знали наперед, чем закончится дело, и не вмешивались. Вова плакал, говорил, что «зря приехал в это болото с Сахалина», что его жизнь «упущена», доливал в крышку от термоса «Рояль», потом зачерпывал красными руками воды из лунки и плескал в спирт, выпивал все это залпом. Потом оборачивался на весь наш ставский коллектив, как бы противопоставляя себя гордо обществу: ну что, мол, хотите еще меня поспасать? И делал решительный шаг в родник. Там ему было ровно по пояс. Какое-то время он удивленно смотрел по сторонам, как будто бы не понимая, почему все еще не на дне. «Садко хренов!» – качал головой Семеныч. Вова же, тяжело вздыхая, выбирался ползком на лед – примерно с третьего-четвертого раза. И тут же, у родника, засыпал. Яшка Голубятник, или Володя Седой, или кто приходился из обитателей Става тащили его домой, вместе с ведром, пешней и термосом – к мамке.

Девушки-то у Вовы Родника никакой, конечно же, не водилось.

Сика и Бешка

Сика и Бешка – братья. Родные, само собой. Раньше, когда они были молодыми, жизнь их была довольно однообразна. Сначала Бешка, который постарше, зарезал Сику. Не до смерти, нет, всего лишь до больничной койки. Как зарезал? Да по пьяни, ясное дело. Находясь пять лет в здешней тюрьме, Бешка не вылезал из карцера, поскольку буквально затерроризировал и сокамерников, и охрану. Когда на недолгое время Бешка из карцера выходил, Сика, уже успевший поправиться, носил ему передачи – курево там, крупу, лавровый лист, чтоб добавлять в баланду, и прочее. Потом Бешка вышел. Они с Сикой помирились, решили свой братский мир обмыть как следует. И тогда уже Сика зарезал Бешку. И все повторилось: пять лет в той же тюрьме, тот же карцер, те же передачи.

Местный участковый по фамилии Петросян, когда выходил Сика, явился в барак к братьям, немного выпил с ними, чтобы они его слушали, и твердо сказал:

– Если вы еще раз, ребята, друг друга порежете, то я лично поспособствую, чтобы закрыли обоих лет на пятнадцать, и не тут, в родной тюряге, а где-нибудь подальше, на севере. Решайте сами, мое дело – предупредить.

И решили Сика с Бешкой с того самого дня, как гласит ставский фольклор, больше не резать друг друга, а заняться каким-нибудь общим делом. Летом – ловить рыбу сетями, зимой – вязать сети и мыть мотыля.

Как сойдет лед с Большого озера, соединенного со Ставом узеньким бойким ручейком, Сика и Бешка гребут на старенькой одноместной резиновой лодчонке устанавливать сети. Сетей у них много – не только для себя рыба нужна, но и на продажу. Рыба – их хлеб насущный. Под берегом, под самыми прошлогодними тростниками, примостят они сеточку мелкоячеистую – на сорожку да на окуней-красноперочек сгодится. А посередине протянут сеть крупную – на большущих икряных карасей, вылезающих из тины после долгой зимы. Постоят сеточки три-четыре денька, и братья-браконьеры выплывают проверять их. На веслах всегда Бешка – он высокий, длиннорукий, и руки у него похожи чем-то на весла, он широко улыбается почти беззубым ртом, а Сика низенький, коренастый, с маленьким, крепко сжатым ртом, с прищуренными зорко глазами, весь напружиненный, перебирает он сети короткими злыми движениями, ловко вынимая очередную рыбину из ячеи и отбрасывая ее в ведро. Петросян увидит эту картину из окошка своей конторы, которая здесь же, неподалеку от Става и озера, и переведет дух: хорошо, ребята делом заняты, чем бы, как говорится, дитя ни тешилось… Летом, в жару, приходится им проверять сети два раза на дню, чтоб рыба не пропадала, а поздней осенью, когда северо-западный («северно-западный», по-Вовиному) ветер или упрямый сиверко гонит по озеру тяжелые свинцовые волны, орудуют братья только по берегам, на середину не суются, да и нет ничего по такой волне на большой озерной воде-то, рыбка под бережок забивается. А Сика с Бешкой тут как тут: Бешка гребет, а Сика лупит специальной гремучей палкой по тростникам, заставляя линьков да карасиков выходить из предзимних убежищ. Тут их сеточки-то и поджидают. Такой лов трудоемок: вымокшие в ледяной ноябрьской воде, с красными от холодного ветра лицами, с распухшими руками выбираются братья из лодочки, прямо на плечах, чтобы не спускать лишний раз, тащат ее во дворик своего барака, пьют крепкий чай для согревания. И – на местный базарчик, сбывать улов. Пару линьков самых упитанных себе, конечно, оставят на жареху, а остальное продадут за какой-нибудь час. Вот и выручка, вот и добыток.

Зимою же Сика с Бешкой превращались в мотыльщиков. Мотыльный их мыт начинался. Мытье мотыля, хочу я сказать, это работа непростая, требующая не только силы, но и особого чувства воды. Как узнать, где под толщей льда на глубоком заиленном дне прячутся самые крупные и бойкие мотыли, за которых любой рыболов не пожалеет никаких денег, возьмет сразу три-четыре спичечных коробочки? Тут надо с озером контакт иметь, любить его надо, кормильцем своим признавать. Иначе намоешь ракушек, да гнилой травы, да кормовых мотылишек, на которых никто не позарится.

Сика с Бешкой озеро любят, контакт с ним берегут. Вот, допустим, раннее январское утро. Лед уже очень толстый, да еще снегом укрытый. Идут Сика с Бешкой по ими же протоптанной к середине тропе, обновляя следы. Когда добираются до места, Сика, пошарив по снегу глазами, говорит коротко:

– Здесь!

А Бешка, ничего не спрашивая и не споря, здоровенной тяжелой пешней выбивает во льду первоначальный круг огромного диаметра. Потом передает пешню Сике, и тот углубляется, вгрызается в неуступчивый лед, чуть сужая диаметр будущей проруби. Примерно полчаса уходит на то, чтобы прорубь была готова. От нее идет густой пар, среди белого льда она кажется неестественно темной. После пятиминутного отдыха братья вновь берутся за работу. Бешка опускает на дно длинный-предлинный шест, восьмиметровый примерно. На конце шеста прочно примощен огромного диаметра сачок с мелкой-мелкой металлической ячеей. Бешка изо всех сил, всем своим телом налегает на шест, чтобы сачок как можно глубже вкрутился в донный ил, и начинает делать круг за кругом, обходя полынью десять-пятнадцать раз, все время следя за тем, чтобы мотыльная снасть забирала-зачерпывала как можно больше донного слоя. Наконец шест медленно, осторожно, в четыре руки, поднимается на свет божий. Он полон тины, ила, старой травы. Теперь настает очередь Сики. Как это он умеет, угловатыми резкими движениями шерудится маленьким проволочным сачком в поднятом иле, а Бешка, насколько хватает сил, приподнимает огромный сак и опускает его снова в воду, чтобы тина и все лишнее уходило сквозь меленькую ячею. И когда в огромном саке остается только мотыль, Сика зачерпывает его своей ложкой-мотыльницей и перетряхивает в коробку. Нормальный улов – большая коробка с одного раза. Тогда можно сразу идти и продавать свежих рубиновых мотыликов. Но случается, что коробочка становится полна после пяти-шести подобных заходов.

Тогда еще, помню, гоняли за нетрудовые доходы или за то, что человек нигде не работает. Тунеядством это называлось. И вот, в одну из зим, на озеро явилась облава. Подкатили две милицейских машины – специально, отлавливать мотыльщиков. Сика утек, Бешка, конечно же, попался. Потом он так рассказывал об этом:

– Ну, имя там спросили и прочую хрень, родился когда, про судимости… А потом говорят: «Ты где работаешь?» Я честно отвечаю: «Как где? На мотыле?» «Где-где?» – спрашивают снова. «Да говорю же – на мотыле, мотыля мою, думаете, это легко, это еще та работенка…»

Потом подошел Петросян, выручил.

Еще мотыльных мытарей ловили так: бегут менты к середине озера, где мотыльщики мотыля моют, в ботинках бегут по снегу, а под снегом-то и вода случается, на озере часто зимой вода прибывала и из-под снега выдавливалась. Мотыльщики люди зоркие: ага, нужно прятаться! Но где? Как? И они придумали такую тактику, Сика, вернее сказать, придумал. В случае опасности нужно вплотную подходить к кучкам рыболовов и садиться рядом с ними, а лучше в самой гуще толпы, на раскладной стульчик, садиться да рукой помахивать – я, мол, рыболов-любитель. Посмотрит-посмотрит милиция: что такое? Были мотыльщики и куда-то вдруг испарились, а до рыболовного стана идти едва не полчаса по мокрому-то снегу. Махнут рукой и уезжают восвояси.

С Сикой и Бешкой всегда что-то происходило. Помимо тюрьмы, конечно.

Решили как-то Сика и Бешка побраконьерить на Волге, на коренную податься, да еще по весне: «Вот Родничок-то Вовка вчера тридцать кил со Стенки приволок, – подначивал Бешка, – а мы чем хуже?» «И то дело, – соглашался с ним Сика. – Только у нас еще и лодчонка какая-никакая имеется. Ночью и двинем».

И они двинули. Когда ставили сеть в полной темноте, их резиновый челнок черпанул воды и перевернулся. С одного боку держится за его край Сика, с другого – Бешка. Сети давно уж течняком унесло и весла тоже. Хорошо, близ берега дело происходило, доплыли братья. И вернулись домой – без лодки и без сетей. Промокшие до нитки. Зато потом приобрели новую справную лодочку и больше уже о коренной и не помышляли. Сосредоточились на Большом озере.

Начало июля. Жаркое тихое утро. Мы с Батькой ловим на озере с деревянной лодки под любимым прикормленным буем. Тут дело вот в чем. Озеро, вытянутое на пару километров и в то же время широкое, прекрасно подходило для занятий на байдарках и каноэ, каждый день проходили там шумные тренировки. А иной раз и соревнования. Даже международные. Мы близко были знакомы со старыми байдарочниками, с тренерами, и нам свободно давали деревянную лодочку, ключики от весел и все прочее, чтобы мы могли удить хоть каждый день. Озерная гладь была расчерчена рядами буйков – ориентиров для гребцов. Буйки начинались где-то посередине, как раз на местах стоянок самого крупного карася. И мы подкармливали обычно рыбу около одного какого-то буя, где была, скажем, ямка или травичка какая донная, в общем, там – где крутилась рыбка.

Так вот. Начало июля. Мы потихонечку подплываем под любимый наш красно-белый полосатый буй. Закидываем удочки так, чтобы поплавки едва его не касались. И терпеливо ждем поклевок крупной рыбы. Вот у меня поплавок поднимается и уходит медленно под воду – один есть. Круглый, тяжелый карась. Карасище! Он бликует золотым боком в прозрачной воде. Еще пару таких – и можно домой. Рядом же, на своем резиновом челне, который поновее и поосновательнее прежнего, суетятся Сика с Бешкой. У них сеть зацепилась за трос, держащий один из буев на месте. И так они, и сяк пытаются отцепиться – ничего не выходит. Гляжу, отцовский поплавочек тем временем тоже начал движение, шепчу: «Смотри, сейчас возьмет!» «Да вижу, вижу, – отвечает Батька. – Может, и сорожка, а может…» Тут бы ему подсечь, но и меня с отцом, и Сику с Бешкой как будто бы накрывает сверху голос, доносящийся из радиорубки, где расположился комментатор соревнований – опытный каноист и тренер по фамилии Горбачев. Он комментирует греблю обычно прямо по ходу гонки, а в перерывах включается музыка. В карасином азарте мы умудрились позабыть, что сегодня начинается какой-то международный чемпионат по гребле, а стоим-то мы на самом озерном фарватере, на самом ходу.

Горбачев говорит громко и четко – чеканно, – буквально-таки вещает на все озеро. Да и в Ставе, наверное, слыхать:

– Здравствуйте, дорогие зрители. Сегодня, этим прекрасным летним утром, на живописном озере Сазанка состоится пятнадцатый чемпионат Европы по гребле на байдарках и каноэ среди юношей и девушек.

Потом он немного откашливается и продолжает:

– Уважаемые товарищи браконьеры! Да-да, это я к вам обращаюсь, Сика и Бешка! От организаторов международных соревнований просьба: немедленно покинуть водные дорожки, чтобы не препятствовать свободному движению соревнующихся. И по возможности отвязать свои сети от буев, так как они будут передвинуты уже к следующему заплыву.

Гляжу краем глаза на Сику с Бешкой, а у них, как на грех, все сети вокруг буев спутались, они их ножницами, ножницами отрезают. А Батька толкает меня в бок:

– Что карку-то раскрыл, сейчас и за нас возьмутся. Быстро поднимай кирпичи с кормы, а я с носа. И даем отсюда деру…

Но поздно. Голос Горбачева настигает и нас:

– Уважаемые товарищи рыбаки! В связи с началом соревнований, намеченным ровно на девять часов утра, просим вас оставить подкормленный буй и переместиться в береговую зону.

Вообще-то Горбачев постоянно комментировал все, что происходит на озере, наблюдая за озерной жизнью из своего радиогнезда. Он был настоящим голосом озера. Допустим, на тренировке кто-то из малышей сачкует, недорабатывает, сдается, видя, что все равно придет последним, Горбачев тут как тут: «Восьмая дорожка сбросила… Никогда не стать спортсменом тому, кто не борется до конца!» Или сентябрьским туманным утречком поднимает кто-то из местных здоровенный паук, заплыв на своей лодке на середину, в самую яму, и в пауке трепещет десятка три хороших плотвиц. Горбачев и это прокомментирует: «А! Вот она где ночевала!» Или переплывает со стороны магазина баба Тося с бидончиком молока на носу лодочки, Горбачеву и до этого события есть дело: «Почем нынче брала, баба Тося?» «По пятьдесят!» – машет она рукой в сторону голоса, доносящегося из озерного утреннего тумана. «Стыд совсем потеряли! – отзывается голос. – Спекулянты!»

А весной, в начале мая, звучит над озером такой вопрос обязательно: «Дядя Петя, редисочка поспела?» «А то нет! – весело хвалится с мостков стоящей на берегу хибары редисочник дядя Петя, привязывая плоскодонку. – Хорошая, ядреная!» «Подчаль после тренировок ко мне сюда, я у тебя возьму несколько пучков, первую окрошку собираюсь сделать».

Но в этот раз голос озера превзошел сам себя.

Мы плывем, почему-то красные со стыда, под тростники, подальше от любопытных глаз, трибунки-то, в начале озера, пестреют зрителями, тут и зарубежные журналисты, и просто известные в спорте люди. И вдруг Горбачев вновь обращается к нам:

– Специальное добавочное объявление для рыбаков. Старт международных соревнований переносится на десять часов тридцать минут, поэтому вы можете снова пришвартоваться к своему любимому буйку и половить карасей. Счастливой рыбалки!

Такое могло быть только в России тех лет.

Такое могло быть только на Мостотряде.

О Былинкине и Большом озере

* * *

…На рыбалку мы с отцом собираемся не очень-то рано. Осеннее мглистое солнышко уже потихонечку поднимается над Волгой, а я все еще перепроверяю рыбацкий наш скарб – удочки, снасти, подкормка, насадка, термос… Да, еще косточки для мостотрядовских собак. Наконец мы выходим из дому и как раз поспеваем к девятому троллейбусу. Его открытый синий цвет как бы приглашает к поездке через Волгу. Вот и горбящийся, усталый мост, с его пролетами и быками, пыльной дорожной одеждой, фонарными столбами и бордюрами. Старина вздыхает, держа на плечах грузные машины и легковесных пешеходов. Он как будто бы великан, стоящий на самом фарватере по колено. Многое видел, многое помнит. И ты говоришь ему мысленно несколько слов. И он отвечает тебе – ровным мостовым гулом. Чайка залетает в самый высокий пролет с юга, а вылетает с севера. И даже оставаясь позади, мост все еще держит тебя, все еще соединяет в тебе что-то. Вот и наша остановка – Мостотряд. Идем улицей Тургенева, мимо «Тридцать второго» магазинчика, у крыльца которого раскладывают здешние товарки свои лесо-огородно-водные дары. Из обязательной сезонной программы – ведерочко подберезовиков, горка трескающихся от спелости помидоров и сладких перцев да кукан вяленой, просвечивающей на солнце волжской плотвы. «Привет рыбакам, – машет рукой одна из них. – Рыбки не желаете? А то бы купили – и домой можно ехать!» Отец всегда здоровается и отвечает: «Нет, порыбачим, а на обратном пути помидорок возьмем. Оставите?» Конечно, оставят. Мы проходим этим маршрутом не год и не два, и нас знают все местные, и диалог звучит примерно всегда один и тот же. Все в Мостотряде повторяется, закольцовывается. И самые обыкновенные, кажется, торговки похожи здесь чем-то на проводников – только минуя их, можно попасть на улицу Короткую, а после уж – на берег озера…

* * *

Даже не знаю, как это вышло, но несколько лет своей жизни я провел на Большом озере. Мы с Батькой. Его называли по-разному – кто Сазанкой, кто Тинь-Зинем, кто Лесным. А мы говорили просто: Большое озеро. Или еще короче: Озеро.

– Ну как, – спрашивал отец, прикидывая силу и направление ветра. – На Озере с якорей не снесет нас?

– Удержимся, – отвечал я обычно. – Добавим по кирпичу с каждого борта – и нормально.

Лодка, о которой уж поминалось, на Большом озере появилась у нас с Батькой не сразу. Прежде мы маялись по берегам – топким, комариным, зарастающим камышами. И с завистью смотрели на синюю рябь открытой широкой воды, где плескалась рыба. «Вот бы лодочку здесь раздобыть, на лодке – совсем другой коленкор, и удобно, и хорошо, и ни от кого не зависишь, и подветренную сторону всегда выбрать можешь», – снова и снова повторял отец свою лодочную мантру.

* * *

…Несколько долгих шагов по Короткой – и вот он, родной наш дом на озерном берегу, где нас любят и ждут. Это целое двухэтажное здание. В нашем представлении – сказочный дворец, за которым начинается рай. Двери, лестница наверх, кандейка, где обитаются сторожа, подсвеченная загадочным тусклым светом, большие окна. Глянешь в окно – видна озерная вода. Каждый день она разная. И сторожа меняются каждый день. Их четверо: Петр Пантелеймонович, Нинка хромая, Верка и Люба. Для нас каждый из них – хранитель священной озерной чаши, каждый – со своим характером, со своим неповторным фольклорно-мифологическим колоритом. Фамилия Петра Пантелеймоновича – Володарский. Он говорит быстро и негромко, по-северному окая. Он работал здесь с начала начал, и в камышах спрятана его тяжелая металлическая шлюпка, пригнанная сюда еще в ту далекую пору, когда озеро соединялось с Волгой. Нинка хромая костерит власть, она бранится так ловко, что и слово невозможно вместить в ее ругательные тирады. («Остановили меня в форме какие-то, спрашивают: „Что в сумке?“ Я: „А то вы не знаете что! Золото, бриллианты, так вас растак…“») Люба – самая добрая, приветливая и тихая. Верка – самая разбитная. Кто сегодня дежурит? Чья очередь? Кажется, Верка должна бы? Так и есть. Она. Весело подмигивает нам, встречая: «Сметану я уж заготовила, так что карасей ждем-с! Сейчас они жирненькие стали, на сковородочку так и просятся. А вот и весла ваши, у меня в кандейке ночевали. Можно сказать, спала с вашими веслами! Я их прятать не стала, знаю, что придете. Ну, ни хвоста ни чешуи!» У Верки рядышком, на краешке леса, домик с огородом, и она выкраивает при возможности часик утром или вечером – чтоб сбегать домой, глянуть на грядки, полить… Так что застать ее – удача. Но сегодня все срастается. Пока отец берет весла и о чем-то беседует с Веркой, я сгребаю все наши рыбацкие шаболы[10] и, открыв тяжелую скрипучую дверь, тащу удочки и прочее к мосткам. Под мостками, в илистом дне, спрятаны универсальные наши якоря – специально подготовленные и оборудованные кирпичи. Четыре штуки. И пятый запасной. Каждый кирпич аккуратно продырявлен ровно посередине, чтобы сподручнее было продевать сквозь него прочную веревку. Вода за ночь чуть поднялась, в Большом озере уровень каждый день меняется, хоть на пять сантиметров, а все равно заметно. И кирпичи достать становится труднее. (Говорил же Батька вчера: «Что ты их так далеко от берега топишь, других таких мы не найдем, учти!») Я ложусь на мостки, закатываю рукава ветровки и опускаю руку в прозрачную, отстоявшуюся к сентябрю озерную воду. И вода не просто обтекает мою ладонь, а сжимает ее – нежно-нежно. И я завороженно смотрю, как на фоне моей ладони играют мальки, деловито барражирует жук-плавунец, как оставляет на ней тень какая-то подводная елочка.

С мостками история отдельная. Из старых досок они, совсем из старых. Однажды поздней осенью, когда наловили мы на живца полное ведро отличных окуней, шел я по мосточкам тем к берегу и ведро с рыбой тащил да удочки, а на самой шаткой, зыбкой досочке остановился – нос у меня зачесался, что ли. Отец уж на берегу, с веслами, что встал, говорит, что ворон считаешь – сейчас завалишься! Нет, отвечаю, я легонько. И тут же треск такой неприятный пошел, а я в воде ледяной оказался. И окуни самые упитанные и горбатые из ведра – прыг в воду, прыг. Отец даже не нашелся, что сказать на такую «несручность». Нога-то потом целую неделю болела. «Травма на производстве, бывает», – улыбнулся, узнав о случившемся, Былинкин. Но мостки не поправил. Что за Былинкин такой? О, Былинкин! Сейчас, через пару минут и до него доберемся.

Наконец, кирпичи извлекаются на свет божий. Их успели облепить крошечные улитки, и я не спеша снимаю каждую улиточку и возвращаю в озерное лоно. «Я уж рябины набрал и весла принес, а ты все лодку не открыл, – слышится отцовский голос. – На что ты там загляделся? Улиток собираешь? Или опять мостки проломил?»

Ну так вот. Повторял, повторял Батька лодочное заклинание, и лодка у нас, как вы уж поняли, появилась. Настоящая, устойчивая, со стланями[11] и прекрасными веслами, с носом, кормой и серединным сиденьем. Не сама появилась, понятное дело, а по случаю, по счастливому стечению обстоятельств.

На Большое озеро мы всегда ходили вдоль спортивной базы, где тренировались байдарочники. Однажды, после неудачного утра, просидев в топких тростниках несколько часов и выудив пять красноперок и одного худенького, какого-то блеклого карасика, мы брели с папой мимо знакомых ворот двухэтажного здания с огромными, заметными издалека буквами – «Лимпия». У ворот нас окликнул высокий, загорелый человек в клетчатой рубашке, запыленных джинсах и безнадежно – навсегда – перепачканных краской кедах. Мужчина протянул отцу широкую, по виду шершавую ладонь и приветливо улыбнулся, будто извиняясь за что-то:

– Меня Виктором зовут, Былинкиным. Я тут работаю. Когда шоферю́, когда малярю́, когда токарю́. А когда и пью. Вишь бетонный блок, ну там, на самом берегу? Это я его спроворил нынче. Ухетался до чертиков. Один, понимаешь, один дело-то провернул. А на бутылек не хватает…

Батька слушал, слушал и вытащил из кармана какую-то невеликую совсем, скомканную деньгу. «Так нормально? Хватит? А остальное – до дому доехать». Наш новый знакомый весь как будто засветился: «Хва, хва! Спасибыч! То, что нужно. Тебя как звать-то? Владимир Иваныч? Ясненько! А с тобой, значит, Ванек. Все, теперь что нужно – ко мне обращайтесь. Прям на Лимпию заходите и спрашивайте Виктора Былинкина, меня там каждая собака знает. Почему Лимпия? Да я, когда буквы примащивал, забыл поначалу „О“ присобачить. Так до сих пор и не прибил. А что? Хорошо – Лимпия!»

Отец не растерялся и спросил о лодке.

– Да какие тут могут быть вопросы? – Былинкин так широко развел в стороны руки, что едва ли не достал до противоположного берега. – Без проблем все сейчас устроим. Пошли к Директору, он у нас прижимистый, но добрый и меня уважает. Я ему машину три дня как всего на колеса поставил. Он свой человек. Пошли!

И мы пошли. Вместе с Былинкиным. На «Лимпию». К самому Директору.

Директор как раз стоял около эллинга, беседуя о чем-то с одним из тренеров.

– Вот, – радостно закричал Былинкин. – Рыбаков привел.

– Зачем? – не дожидаясь дальнейших разъяснений, спросил Директор.

– Так ведь… они того… без лодки…

– Ну и что?

– Как что? Мне помогли… ну… душевные они…

– Понятно, понятно… – Директор посмотрел на нас еще холоднее и как-то снизу вверх. – Значит, персонал спаиваем?

Нужно было срочно что-то делать. И в разговор вступил Батька:

– Мы не бесплатно, если возможно, будем брать лодочку на прокат.

– Нет, – задумчиво произнес Директор, глядя поверх наших с папой кепок. – Не надо никаких денег.

И неожиданно спросил:

– А краску быстросохнущую – тройку банок – притащите?

– Да завтра же! – в три голоса ответили мы с отцом и Былинкиным.

– И олифу?

– Само собой.

– И пяток замков с цепочками, а то у нас все лодки незакрытыми болтаются, на честном слове и одном весле.

– Будет сделано.

Директор перевел взгляд на своего собеседника-тренера, которым оказался как раз Горбачев.

– Есть у нас пробитая лодочка списанная?

– Да вон, в эллинге гниет.

– Значит, станет теперь она рыбацкой. Былинкин ее починит, залатает, покроет грунтом, покрасит, поставит на замочек. А ключи будут у тренеров и у… – Директор посмотрел на нас с Батькой, небритых, немного сгорбленных от усталости и жары, в запачканных рыбной слизью ветровках, в видавших виды кепочках. И, подобрав нужное слово, завершил речь верным определением: – у Дедов.

Так появилась у нас своя лодка на Большом озере. И так обрели мы среди спортсменов и тренеров меткое, хотя и совсем не отвечающее, моему, во всяком случае, возрасту, прозвище – Деды.

Рыбачим, помню, на середине Озера, вьякорились в донную тину, склонились над удочками, а кругом ребята тренируются, проносятся мимо нас на байдарках. Горбачев, следящий за младшей группой, дает спортсменам задание со своего радиопоста:

– Делаем заплыв по второй, третьей, пятой, седьмой и девятой воде. Стартуем от «Лимпии», финишируем прямо напротив Дедов. Как и вчера. Постоянство – важная штука.

То есть мы со временем стали частью Озера, его неотъемлемой ландшафтной особенностью. А может быть, вся жизнь человеческая есть просто точка отсчета на воде?

Другой тренер журил, бывало, ленивых учеников:

– Сегодня вы совсем сонные, мало, что ли, каши ели на завтрак? И что вы все время горбитесь в байдарках? Прямее спину держите! А то станете такими же сгорбленными, как вон та коряга на той стороне. Или как Деды!

* * *

…И вот мы оказываемся на воде, и я взмахиваю веслами. Батька сидит на носу – он всегда, на всех наших лодках, занимал почему-то это не очень-то удобное, узковатое место. Он не просто сидит – готовит рябиновый чай, выжимая прямо в термос начинающие краснеть сочные ягоды. Вкусно получалось. Горьковато, но вкусно! Отец готовит морс на носу, а я, как обычно, на веслах. После, когда мы приплывем на место, настанет время переместиться мне на корму и оттуда рыбачить. Я гребу совершенно бесшумно, синие лопасти тихо опускаются в воду, уключины размеренно поскрипывают. Я зачерпываю ладонью воды и поливаю уключины – скрип стихает. Теперь мы движемся как будто бы в невесомости. Ночь была холодной, и до сих пор над водой остается легкий туманец. В весельном водовороте высвечивается порой березовый или осокоревый лист. Сегодня тихо. Можно рыбачить на любом месте. Но какое выбрать?

В Большом озере было много рыбы. Но поймать ее составляло трудную задачу. Помимо лодки, хорошо отлаженных удочек, легкой и ароматной прикормки, нужно было знать точно – где ловить, представлять донный рельеф. У нас с Батькой вся озерная площадь делилась на воображаемые квадраты: «Начало», «Бухта Володарского», «У Локомотива», «Под деревьями», «У полосатого буйка», «Нулевое»… Каждое место имело свою историю. Начало – значит начало Озера, здесь близко проходила дорога, и мы приплывали сюда нечасто, в крайних только случаях, если северный ветер расходился не на шутку. У Локомотива – значит напротив гребной спортивной базы с созвучным названием. Хорошее место, доброе. Травяное мелководье заканчивается обрывчиком, где всегда берет добрая, крупненькая рыбка. Бухта Володарского называлась так благодаря лодке Петра Пантелеймоновича, о которой уже шла речь. В бухте Володарского всегда можно было укрыться от ветра и волны, остудиться в береговой тени, поскольку над бухточкой этой росли исполинские осокори. А этимология Нулевого места восходит к Виктору Былинкину и его причудам. Он однажды говорит нам с отцом: «У вас удочки, друзья, такие тонкие и гибкие, а у меня – простые, нулевые. И рыбачу я на Нулевом. Показать?» И Виктор запрыгнул к нам в лодку, показал, куда грести, и когда мы были на месте, около ввинченной им же, Былинкиным, в тинное дно странной железяки, похожей на какой-то марсианский гимнастический снаряд, Виктор ловким движением достал из воды привязанную к железке веревку. Вскоре со дна, в тине и водорослях, явилась миру огромная продырявленная железная бочка, открытая с двух сторон. В бочке плавало несколько черных сухарей и отчаянно бились довольно увесистые линьки. «Вот моя нулевая удочка и мое Нулевое место! – радовался Былинкин. – Никогда не подводят».

Виктор Былинкин – человек былинный, персонаж сказочный. Высоченный, нескладный, с ладонями как лопаты, с улыбкой – шире арбузной здоровенной корки. Захочет – гвоздь руками согнет. Любую грубую работенку смастачит. А захочет – тоненькой кисточкой нос у лодки подкрасит, чтоб «спешней плыть было», и за какие-нибудь пару часов, болтая с Веркой, корзинку сплетет из ивняка, из гибчайших талов приозерных: не корзинку – чудо. Легкая, прочная, возьмешь ее – рука поет. Рыбу сложишь – будет свежей хоть сутки. Былинкин делал – волшебник. Скамеечку под абрикосом, в теньке – пожалуйста. Новую дверь – пожалуйста. И все почти что задарма, просто так, от души. А душа-то – широкая! Ну а захочет – застопорит работу, отлынит от нее в свои закуты, отмахнется. И никакой Директор ему не указ.

Виктор Былинкин человек свободный. И ко всему причастный. Не стал править мостки по какому-то своему, внутреннему разумению – и история с моим провалом вышла. Не захотел прибивать букву – изменил летопись целой спортивной базы, где Международные старты случаются! Вот вам и «Лимпия».

Но бог с ними, с Былинкинскими былинными подвигами и линьками. Мы были нацелены на другую рыбу – караулили все чаще на середине крупных донных карасей. Караси у нас подразделялись на «гигантских», «порционных» и «сторожевых». Последних, чуть больше ладони, мы отдавали либо Былинкину, чему он был всегда несказанно рад, либо сторожам – той же Любе, или Нинке хромой, очень в действительности доброй и славной, или Верке. Вот почему заводила она веселый свой разговор про сметану да про хвост с чешуей. Мы, когда возвращались домой, еще к остановке не успевали подойти, а нас настигал доносимый с «Лимпии» ветерком дух жаренных в сметане карасиков.

* * *

…Да, сегодня тихо. Озеро лежит. И мы останавливаемся на самом, пожалуй, загадочном месте – Под деревьями. Деревья – это ориентир. Нужно было поставить лодку так, чтобы забрасывать удочки в отражения деревьев. Смотришь и на поплавок, и на древесные ветви, слегка подрагивающие на воде. Под деревьями брали самые крупные караси, хотя случались и бесклевные дни. С хорошей рыбой всегда так – то густо, то пусто. Уж как получится. «Ну что, я бросил кирпичи, – смотрит на меня отец. – А ты?» Понимаете, чтобы лодка держалась на воде строго параллельно берегу, необходимо было якориться синхронно, иначе весь день тебя будет мотать на ослабевающих, не натянутых до предела веревках. «Я тоже, – отвечаю. – Готово! Теперь закармливаем». После подкормки – пареного жмыха, сдобренного перетертыми калеными семечками, – начинается время ожиданий. Первые поклевки все равно случатся – если случатся, наверное никогда не знаешь! – не раньше чем через час, и отец делает карандашные наброски для будущих пейзажей, а я наливаю в крышку от термоса рябиновый чаек, чтобы чуток подостыл.

Лодка, она ко многому обязывает, требует постоянства. А мы с Батькой любили, как говорилось уж, постоянные величины.

Не побывал два-три дня на рыбалке, не навестил свою лодочку на Озере – и уже не по себе становится. Как она там, не пробилась ли, не потонула от ливня, не заржавел ли замочек? Не вытащил ли кто из-под мостков наши универсальные якоря – продырявленные Былинкиным кирпичи? Не погреб на лодке – и на душе как-то тяжело. И начали мы рыбачить на Озере каждый день. Я учился в аспирантуре и не очень-то обременял себя походами на кафедру или к научному руководителю, так что время с отцом у нас было. Не скажу, что свободное время. Потому что рыбалка, постоянная сосредоточенная рыбалка, чем-то похожа на работу. Жара ли тридцатипятиградусная нависает над водой, северный ветер ли гонит волну, листвой ли осенней засыпается озерная гладь, льдинки ли первые завязываются – мы на своем посту, на своем месте, в лодке. А уж если пропустим денек-другой, то Былинкин, поднимаясь со сколоченной им же скамеечки под абрикосом, встречает нас упреком:

– Травмы на производстве в этот раз не было. Так что записываю прогул, и выговор вам строгий, выговор.

На зиму мы вместе с Былинкиным убирали лодку в теплый эллинг, и когда приходили на Озеро порыбачить по льду, обязательно наведывались на «Лимпию», разыскивали Былинкина, и если он не был пьяным, то открывал эллинг и показывал нам нашу лодочку-кормилицу.

– Вот она, никуда не делась, отдыхает. В апреле подкрасим – и на воду!

И среди суровой зимы нам становилось от таких слов теплее и радостней.

* * *

…Озеро постепенно затягивает нас в свой убаюкивающий, размеренный мир, где каждый на своем месте, где у каждого деревца, у каждой камышинки имеется особенное предназначение. Все, оставленное в городе, забывается как сон, теряет смысл, исчезает. Только озерная вода, только чайки, только поплавки и отражения имеют значение. Несколько часов на Большом озере превращаются в вечность, и тебе кажется, что и Былинкин, и Верка, и Володарский, и Нинка хромая – они навсегда, и навсегда – былинкинская скамейка у входа, сторожевая кандейка, и лестница, и мостки, и рябина, и лодка. И старина мост, и чайка, ныряющая в мостовую арку. В лодке ты чувствуешь себя бессмертным. Раз за разом перезакидываешь удочку в прогалы между кучевыми облаками и отражениями дерев и не мыслишь даже, что может закончиться когда-нибудь он, такой прекрасный, просторный день.

Иногда, впрочем, озерная упорядоченная жизнь обрушивалась. Происходило это раза два-три в год, когда доносились до «Лимпии» слухи о предстоящем визите какого-нибудь местного чиновника, инспектора или даже заместителя первого заместителя – на федеральном, не дай бог, уровне. Директор ходил сам не свой, вся его степенность куда-то пропадала, и он направо и налево метал грозные взгляды и распоряжения. Нелепые, бессмысленные и совершенно бесполезные. Видит, скажем, брошенный во дворе окурок и кричит Нинке хромой, которая, как назло, в этот день дежурит:

– Почему двор не убран? Немедленно подмести!

Нинка хватает метлу и ковыляет к окурку, попутно понося на чем свет стоит и окурок, и инспектора, и директора, и все федеральные власти вместе взятые. Да и то правда – разве спасешься от федеральной проверки или чиновной немилости жидкой и кривоватой Нинкиной метлой? Но Директор того не понимает в запале. Он уже ревет на Былинкина, не ко времени попавшегося ему на глаза:

– Чем это от тебя несет? И что это за рванье на тебе? Ты что, пил сегодня, прямо на работе пил?

И чего только он так удивляется – всем известно, и в первую очередь Директору, что Виктор никакое дело без бутылочки не поднимет. Конечно, пил – вот новость-то. Былинкин, чтобы сгладить удар, быстренько переодевается и переобувается – вместо перепачканных краской кед и джинсов являются кроссовки и брюки, тоже, впрочем, изрядно выпачканные, только неизвестно чем.

– Уйди с глаз моих, закройся где-нибудь в подсобке, – машет рукой Директор на Былинкина, который и рад уединиться с недопитым «Солнцедаром».

Из своего домика у края леса срочно вызывается на помощь Верка. Она приходит недовольная, со злыми глазами – не в свою смену надо вахту нести, а кто оплатит? Директор-то жим-жим. Верку посылают к мосту – в разведку, стало быть, следить, не едут ли высокие гости.

Все ждут грома и молний. Даже Горбачев в своей радиорубке переходит на сугубо официальный тон, а то и вовсе замолкает.

И только Петр Пантелеймонович, который здесь дольше всех, не обращает внимания на директорские крики. Смена не его, и он занят важным делом – проверяет со своей личной громыхающей железной посудины, похожей на водный танк, в свое свободное личное время «дырявенькую сеточку», как он выражается. Между нами говоря, в сеточке той метров сто по меньшей мере. Директор, бегая по берегу, просит Володарского убраться с озера, но тот и ухом не ведет. «Никто не приедет, – говорит он спокойно, высвобождая очередного карася из ячеи. – Не будем поддаваться пропаганде!»

Чаще всего так и получается. Слухи о проверке не подтверждаются. Верка заглядывает на базу и гаркает: «Не явились ваши гости, не доехали. С моста, может, бухнулись? Туда им и путь». Нинка перестает уныло мести место, где был замечен окурок (при этом весь двор остается в окурках, семечках, каких-то грязных бумажках и абрикосовых косточках), и бросает метлу в угол кандейки. «Мать иху растак!» – отчаянно стучит она своим бадиком[12]. Директор еще какое-то время напряжен, взволнован, но потом ему передают, что проверка откладывается до зимы. Это все равно как навсегда. Верку снова отправляют на задание – на этот раз она идет с удовольствием. И захватывает с собой Былинкина. Им выдаются деньжата и поручается притащить всего вкусного из мостотрядовского магазинчика – «Тридцать второго». И на «Лимпии» решают отметить это дело всем коллективом.

* * *

…Поплавок приподнимается и медленно уходит на дно. Я неспешно, несильно подсекаю, зная, что предстоит долгая упорная борьба. Рыбина сначала пытается вытянуть леску в одну линию с подсечкой, но я потихонечку гашу сильные удары, потом несколько кругов вокруг лодки, тут главное не дать добыче запутать снасть за якорную веревку. Ближе к поверхности, ближе. Появляются водовороты. И вскоре показывается спинной плавник громадного карася. Отец ловко подсачивает золотую рыбину. Мы кладем ее в сплетенную Былинкиным ивовую корзинку, сверху укрываем прохладными листами мать-и-мачехи. Один есть! И тут же поклевка у Батьки… Потом ловится с десяток небольших, сторожевых, карасиков. А потом клев стихает. Пора домой. До завтра. Пока собираемся, я тихонечко отпускаю одну самую живучую рыбку. На счастье. Отец качает головой, не одобряя подобного баловства. Но не ругается – рыбы поймали предостаточно. Приплываем на базу, я топлю кирпичи, Батька закрывает на ключ лодку, и мы заходим на «Лимпию». У отца в руках целлофановый пакетик со «сторожевыми» карасями.

– Владимир Иванович! – едва выговаривает заплетающимся языком Батькино имя Былинкин, широко разводя ручищи для объятий. – Золотой ты наш человек, садитесь с Ванечком, будете гостями нашими дорогими.

Отец отшучивается, картинно хватается за сердце, говорит, мол, нельзя, что ж делать-то? И, в свою очередь, передает Верке рыбу.

– Ой, да не надо, – встает она, покачнувшись, – не надо, я вас и так любить буду, у нас тут еды сегодня полно…

– Еды полно, – вступается в диалог Директор, будто бы протрезвев, – а карасей жареных, да в сметане, точно нет.

Верка берет пакет, матюкается и плетется вверх по лестнице, на кухню.

И когда мы доходим почти до самой мостотрядовской остановки, когда уже слышим гул моста, ветерок с Большого озера доносит голос Горбачева, голос самого Большого озера: «Сегодня проверка миновала, но настоящий спортсмен всегда должен быть готов к испытаниям».

И издалека видать, как высоко поднимается длиннющий шест с пристроенной к нему белой косынкой, – это Яшка Голубятник поднимает вверх свою крылатую команду, задевая шестом облака, какие пониже.

И с «Лимпии» доносится запах жареных карасиков.

Фирменных Веркиных «сторожевых».

В сметане.

Военный

* * *

Новые люди появлялись в нашем зимнем да и летнем рыболовном круге редко. Нет, залетные какие-нибудь рыбачки время от времени навещали здешние угодья, но им были, как бы это сказать помягче, не всегда рады. Коллектив у нас сложившийся, самодостаточный, все друг друга знают не один год – зачем еще кто-то пришлый?

«Ванюха знает!»

Но вот однажды на зимнем Ставе и на Большом озере был замечен неопознанный завсегдатай. Его одинокая фигурка упрямо маячила в самых неуловистых, не пользующихся спросом у здешнего рыболовного народа местах. Где-нибудь на самом ветру, посередине, или у бывшей Васькиной бани, или в яме, в которой сроду никто не ловил, или под дорогой, в начале Озера, или совсем уж в глухих тростниках обустраивался странный рыболов. Именно что обустраивался – вешал на пешню светло-зеленого цвета не то рюкзачок, не то котомку какую-то, основательно располагался на раскладном стуле, распускал всегда три удочки. И сосредотачивался. Мы, бывало, беспорядочно бегали по озерной ледяной шири, искали плотву то тут, то там, а рыболов-одиночка не сходил с места. И никогда не следил за тем, что происходит вокруг. Ну, это нам только так казалось, что не следил…

Как-то у Сики и Бешки закончилось курево. Они к отцу. А Батька как назло забыл сигареты дома, сам сидел – мучился. Семеныч-то при папиросах, конечно, но разве у него допросишься, а если и допросишься даже, то ведь потом затерроризирует: дай ему мотыля бесплатно, да побольше, да поживее, да «порубиновее»… Это ведь он, Семеныч, «всю Сазанку папиросами генеральскими задарма кормит». Словом, не вариант Семеныч для таких дел. Вот и решили Сика с Бешкой к рыбаку-отщепенцу наведаться, а заодно узнать – что он за птица. Ну и узнали.

Издали все выглядело так. Братья-мотыльщики размашисто подходят к рыболову, склоняющемуся над лунками. Потом Бешка что-то говорит и машет рукой, потом Сика что-то говорит. Потом рыболов быстро поднимается со стульчика, берет пешенку и так стукает ей по льду, что ледяные искры вокруг рассыпаются. Долговязый Бешка падает, а Сика пружинисто отскакивает назад шагов на пять-шесть. Потом рыболов поднимает за руку Бешку, достает сигареты, и мужики – все трое – закуривают. За этой пантомимой в час бесклевья наблюдает вся наша ставско-озерная бригада: Вова Родник, Семеныч, Седой, Яшка Голубятник, Карман и мы с отцом. «Вот давно я хотел, – комментирует Семеныч увиденное, – чтоб эти хапуги загребущие (мотыля щепоть старику жалеют, крохоборы!) на какого-нибудь Мамая нарвались и чтобы он их как следует, прям как следует проучил бы, иродов!»

Отправлялись за куревом Сика и Бешка вдвоем, а вернулись втроем – с новеньким. «А, – запричитал Семеныч, сменив тон, – вот наши Сикушка и Бешечка вертанулися. Мы без вас тута, ребятушки, соскучились. И сигареткой вы, верно, теперь богаты. А случилось-то что? Почему ты, Бешенька, мать твою, в снег повалился?»

– Да какая разница, – вступает в разговор рыболов-отшельник. – Снежок у меня там вокруг лунок слежался, оскользнулся человек.

– Да, оскользнулся, – лыбится Бешка. И представляет новичка: – Это Иван Иваныч. Он военный. Рыбак что надо – даже у Васькиной бани сорожки набросал. Теперь, считайте, вашего сорожьего полку прибыло.

– Ну че, мужики, – говорит Военный, – где луночку пробить, показывайте. Я пока озеро плохо знаю, перебрался сюда недавно, а вы, заметил, таскаете тут помаленьку белешку. Так где?

– Да вот здесь и бей, – показывает Семеныч на самый неуловистый, бесперспективный (стучи, мол, дурачок, коль мозгов у самого нет!) участок нашей ледяной делянки. – Это я, Семеныч, тебе говорю. Здесь рыбка-то тебя и ждет.

– Здесь так здесь! – простосердечно соглашается Военный, еще ничего не знающий о коварстве Николая Семеновича.

Батька пытается отговорить рыболова – лед нетонкий, мороки с новой лункой и правда немало, что надрываться впустую? Но тот только смеется: «Да какая разница!»

Через пять минут лунка готова. А еще через минуту на льду, ловко подхваченный под жабры, тяжело ворочается здоровенный красавец-карась. Это зимой-то, в глухую пору, когда плотвичка с окушком за счастье! Непривычно видеть карася на белом снегу, рыбина распускает гребешок спинного плавника, как будто бы хвалится своим золотым отливом.

– А ведь то заветное местечко мое было, – причитает Семеныч. – Высмотренное. Вымоленное. Сам сколько уж деньков мечтал здесь пробуриться, как сердцем чуял, но чего для других не сделаешь?

– Семеныч, бери карася, я сейчас еще вытащу, – неожиданно говорит новенький.

– Вот это человек, дай тебе бог здоровьица, – приговаривает Семеныч, надежно пряча дрожащими руками добычу под себя, в ведро. – Учитесь, как стариков уважать надо, жадины.

А Иван Иваныч уже вытягивает еще одного золотого красавца – покрупнее и поокруглее первого. Потом третьего. Четвертый завел в корягу самую уловистую снасть.

– Есть отцеп, мужики? – окликает нас новый наш товарищ.

Отцеп, надо заметить, это настоящая выручалочка для зимнего рыбака. Тут вот какое дело. К особенно уловистой удочке привыкаешь, сродняешься с ней, мормышку удачливую чувствуешь всеми фибрами и жабрами души. Бывает, так приноровишься к какому-нибудь «чертику» или «клопику», что в самый бесклевный день уверен: поклевки будут. Отлажена снасть, поет она у тебя в руках, работает в такт твоему сердцу – и тебе хорошо и привольно. А потеряешь любимую, например, саморучно отлитую «дробиночку», с которой прошел ты и озерные отмели, и волжские ямы, и быри, и протоки, и заливчики, и фарватер, – беда. Никакого утешения. Все вокруг не так, все не мило. Вот и придумали рыболовы-зимники замечательно изящное устройство – отцеп, или, по-другому, отбойник. Обычно это колечко из тяжелого металла, привязанное к толстой леске и размыкающееся-смыкающееся при необходимости. Ищет рыболов окуня в тростниковых заломах, в коряжнике, зацепляет мормышку и – за спасительным отцепчиком в карман. Спустил увесистое колечко по тонюсенькой лесочке на самое дно, тряханул пару-тройку раз, чтобы по мормышке оно ударило, глядишь – и отбил снасть, спас мормышечку. Без отцепа какая же ловля? Хороший ладный отцеп – это скрытый артефакт всей зимней рыбалки, может быть. У нас с отцом он тоже имелся, но как назло за месяц до того, наверное, зацепился за коряжник. Так и остался на дне. А новый мы пока не раздобыли.

– Ну так есть отцеп-то? – смотрит вопрошающе Иван Иваныч.

Семеныч разводит руки в стороны, хотя третьего дня как похвалялся новым отбойничком. На помощь Военному приходит Батька, как всегда, изобретающий что-то дельное на ходу.

– Вот, смотрите, если мы с вами под поплавком, на узле, разрежем леску, проденем ее в колечко ножниц, сами ножницы привяжем к более толстой леске, то у нас выйдет что-то вроде отцепа. Вот… Так… Готово! Теперь дайте слабину и тяните на себя резко.

Все получается, карась, правда, благополучно срывается, но ловкая мормышечка спасена.

Пока мы возимся с зацепом, начинается ветер. Он недовольно гудит в протянутых над озером, от одного берега к другому, проводах, сворачивает белые веретенца и гонит, гонит их в конец озера, в глухие тростниковые редуты. Северная часть неба, у горизонта, темнеет – пора сматываться. И мы идем к остановке и едем в город вместе с Иваном Иванычем. И строим планы на завтрашний день.

– Завтра погода смягчится, – обнадеживает отец. – Для карася это самое то. Поставим по три удочки, чуточку подкормим и начнем караулить карасиков. А вы будете?

– Да у меня жена гостей позвала, – раздумчиво отвечает Иван Иваныч. – Какой-то там праздник, короче – мура. А погода точно отомлеет?

– Точно, – кивает отец.

– Ну тогда вырвусь, гости все равно явятся только к шести. И отцеп замонстрячу. Себе и Ванюхе. А вы-то завтра точно явитесь?

– Придем, конечно.

– Тогда до завтра! Мне здесь. – В дверях нашего синего девятого троллейбуса Иван Иваныч оборачивается и улыбается. – Мотыля возьму. Главное настрой. И не грустите!

С тех самых пор Военный стал нашим верным другом, постоянным спутником. Все остальные уважали новенького, признали в нем своего. За глаза называли строго – Военный. А при встрече по имени-отчеству – Иван Иваныч. Не Иванович, нет – Иваныч. Было что-то веселое и доброе в таком почтительном величании. И только. Но мы с отцом вдруг восприняли Ивана Иваныча как неизменную и главнейшую величину в наших зимних, а потом и летних походах. Такое чувство возникло, что мы знаем его давным-давно, может быть, даже – всегда. Подобное случается редко, но все же случается. И Иван Иваныч оказался для нас душой родственной, если не родной. Мы прикипели к нему, срослись с ним. Мы понимали друг друга с полужеста, с полувзгляда. И окружающие, люди в большинстве грубоватые и заземленные, но по-природному зоркие, это заметили.

Приходим утром к мотыльщикам, под дорогу, они там кучкуются, греют руки над костром из автомобильной шины. «Рояль» попивают. И рапортуют нам: «Военный ваш ненаглядный уже явился. Первым. Мотыля – взял. Сказал – будет у „Лимпии“. Сказал, если вы придете, то лучше там ловить. Вчера-то у него и сорожка ровная шла, и карасей троечку высидел».

И мы отправляемся к Военному – нашему «ненаглядному» Ивану Иванычу.

Он был высокий, неполный, но мощный, с широкими плечами, прямой осанкой. Его большие карие глаза как будто бы удивлялись чему-то, усы весело топорщились на зимнем ветру, покрывались инеем от мороза. Шел он быстро, четким строевым шагом.

Его нельзя было не заметить даже в метель: солдатский мешок, подвешенный на пешню, виднелся издали. Глянешь, бывало, на озеро – ага, вот он где, как раз с подветренной стороны сел. Сейчас и мы подберемся.

Он всегда был нам рад, Иван Иваныч, всегда оживлялся, если мы встречались. И почему-то особенно полюбил отца, несмотря на Батькин извечный скепсис. Даже не ругался при нем.

– Ванюх, – спрашивал меня Военный, когда папа был особенно не в духе. – Почему сегодня Владимир Иванович такой злой? Почему молчит? Почему хмурится? Я чем-то виноват, наверное?

Так вот вышло: Генерал звал меня когда-то Ванюшкой, а майор Иван Иваныч – Ванюхой…

– Да что вы, Иван Иваныч, – спешно объяснялся Батька. – Вы тут ни при чем. Это Ваня (отец, в отличие от прочих, никогда не называл меня по-другому, только Ваня, придавая, правда, всякий раз новую интонацию имени – от ласковой до насмешливо-едкой) позабыл черпак дома. Сам привык деревянной ложкой лед смахивать, а обо мне, как всегда, не подумал. У него-то ложка имеется, а я уж как-нибудь, камышинкой или корой.

– Не грустите, Владимир Иванович, вот вам профессиональный черпак, – развязывал Военный свою котомку и протягивал отцу изящную самодельную шумовку. Не шумовку – произведение искусства. – Берите, берите, я еще наблатыкаю!

Все у Ивана Ивановича было самодельное – и изящно вырезанные из пенопласта удочки-кобылки, и кургузенькие поплавочки, и диковинные мормышки, так приглянувшиеся здешним карасям, и мотыльница, и пешня, и черпаки. Впрочем, притащил он как-то отцу и армейские валенки, и огромные рукавицы «со склада», и старую плащ-палатку. И все равно вещи, которых касался Иван Иваныч, казались штучными, уникальными. Валенки, подаренные Иван Иванычем, – это же целая поэма, целая сказка. Высокие, но легкие, мягкие, для ноги просторные, и стелечка в них положена специальная, подогнанная под размер. Он и речь строил как-то «самодельно», что ли, непривычно ладя, подгоняя и соединяя слова. Все говорили «подкормить», «прикорм», а Иван Иваныч – «закормить», «закорм». Все говорили «зацеп», «зацепил», а Иван Иваныч – «корча», «поцепил». Все говорили «грести на лодке», а Иван Иваныч – «грабать», «гребти». Все говорил «около», а Иван Иваныч – «коло». И еще любил прерываться на полуслове, загадочно не завершать фразу. Увидит Николая Семеныча и говорит таинственно: «Семенович знает…» Или мне подмигивает: «Ванюха знает…»

Если кто-то заводил речь о политике при нашем Военном, он отрезал коротко: «Мура!» И вообще не терпел на рыбалке посторонних тем. Все, выходящее за радиус лунки или за поплавочные круги на воде, вызывало у Ивана Иваныча снисходительную усмешку. И я за собой заметил, что принялся потихонечку перенимать такую позицию, подобное понимание жизни оказалось для меня близким. И сейчас, хоть и прошло так много времени, нет-нет да и махну рукой, слыша про всякую чепуху вроде политики: «Мура!»

Об Иване Иваныче со временем стала спрашивать даже мама: как там ваш Военный, поймал ли чего, что рассказывал? Он ведь был белорусом, а она украинкой. И на расстоянии, но тоже прониклась к нему симпатией. Иван Иваныч не любил особенно-то рассказывать о себе, да и расспрашивать других об их жизни – тоже. Но постепенно мы узнали, что приехал он сюда, на Волгу, из Гомеля, вместе с семьей, что имеет отношение к ликвидации, что по званию он майор, что из армии его «списали по здоровью», что у него жена и три дочки («третья меньша́я») и что живут они в квартире у тещи, пока ждут, когда получат свою.

Да, а про ледяную пантомиму уже потом, через много лет, Иван Иваныч нам с Батькой поведал. Бешка подошел к нему тогда и говорит: «Эй, ханурик, дай сигарету!» Иван Иваныч в ответ: «Еще раз назовешь меня хануриком, ляжешь». Бешка: «Ты че, мы тут местные, нас тут каждая собака знает, мы тебя уроем сейчас!» «Уроете! – спокойно согласился Военный. – Но сначала я одного из вас раздвою». Ну и пешней по льду вдарил, а Бешка и повалился с испугу. А дальше вы все знаете. Познакомились. Побратались. И Иван Иваныч стал для Сики с Бешкой и для всех авторитетом.

– До завтра! – слышится мне и сейчас бодрый неунывающий голос Ивана Иваныча. – Мне здесь. Мотыля возьму. Главное настрой. И не грустите!

В корчах

Большое озеро как будто ждало Военного. Они пришлись по душе друг другу.

– А здесь красиво, – говорил в самые радостные минуты, когда был взволнован, Иван Иваныч. Ну, например, когда подходили мы по знакомой снежной тропке к обрывистому озерному берегу, на котором три березы-подружки вели о чем-то разговор. Так мы и называли то зимнее наше место: «У трех берез». Иван Иваныч упрощал: «У берез». Или так говорил: «Ловить будем коло берез».

– Владимир Иванович, – говорил он отцу, когда мы решали, где сподручнее остановиться, – сегодня коло берез пойдет, так что не грустите. Настрой есть. Ванюха, давай ледобур, поднесу, а ты возьми у отца сумку. Теперь за пять минут дойдем. А? Как я все придумал? Коло берез мы сорогу-то и наблатыкаем.

И принимался петь, переиначивая какую-то прилипчивую песенку, где-то случайно, видимо, им услышанную: «Эх, сорога-соро-о-ога, ты не стой у поро-о-ога…»

Самая бесклевная рыбалка скрашивалась, если рядом был Иван Иваныч. А когда он оставался в городе, что-то задорное, детское исчезало из мостотрядовской жизни. Озеро без Ивана Иваныча становилось серьезным, не чудило, не впадало в детство. Не пело. Теряло настрой. И мотыльщики жгли свою шину как-то без огонька. И «коло берез» было молчаливо и грустно.

Мы с Батькой стали подгадывать рыбацкие выходы к расписанию Военного, чтобы ловить всегда вместе с ним. А расписание выгадывалось такое: один день в неделю дежурство, один – работа в какой-то конторе, один – отдых. А четыре – рыбалка. И вот в эти-то четыре дня, какой бы студеной или жаркой ни была погода, мы по-настоящему наслаждались ловлей. Военный при отце не ругался, об этом уж было упомянуто, но и папа при Иване Иваныче становился на удивление мягче, терпимее.

Когда лед сошел, после первой той нашей зимы, Иван Иваныч наблатыкал, как он любил выразиться, заветное местечко на Большом озере. Пару лет назад спортсмены-байдарочники выстроили на «неспортивной стороне», рядом с частными домами и домишками, мостки. Широкие и длинные, далеко выдающиеся в синюю озерную глубину. Но тренировались там крайне редко: ребятам было неудобно обходить дома, петлять по частному сектору. Там и собаки, и местные. Да что угодно. Поэтому мостки эти использовались только для починки байдарок, для опробования весел и всего такого. В общем, для технических нужд. Посторонним заходить на мостки запрещалось, на калитке безнадежно висел внушительный замок. Однако ж Иван Иваныч как-то договорился с тренером, дежурящим там постоянно, и получил разрешение «тихонечко рыбачить сбочку, никому не мешая».

Славная вышла у нас в ту весну мостковая жизнь! Лодки еще не имелось, зато мостки появились. На берегу топко, грязно, весь выпачкаешься в тине, рыбу сложить некуда, до глубины поплавок не добросишь. А еще подходят зеваки, те же мотыльщики, и начинают лялякать про всякую чепуху. Нет, берег – история тяжелая. Ноги болят после вставаний и приседаний, леска путается, рыбешка вся в тине…

Мосточки же – твой личный деревянный настил счастья, прямоугольник мечты. Ты знаешь на них каждую выбоинку, каждую неровность. Ты садишься удобно, рядом ставишь термос с чайком, наживку и тряпочку для рук держишь на подхвате, пойманную рыбу отправляешь в примощенный к бревнышку садочек. Весь ты сам чистый, и на душе светло и ясно. Кто понимает дело, сразу поймет, о чем я.

Мы встречались с Иваном Иванычем на остановке «Мостотряд», он обычно приезжал раньше нас на полчаса, если не на час, и всегда качал головой – утро, мол, проходит, а вы медлите. Но вслух недовольства не высказывал. Я вообще не помню, чтобы Военный брюзжал, жаловался, ныл. Закон был установлен в нашей компании такой негласный – рыбалка в радость, любит настрой, нужна для отдыха, и никаких мрачных рассуждений! Значит, приходим тихонько к калитке, не шумим, чтоб раньше времени не будить собаку и тренера, дремлющего, как мы думаем, в подсобке, Иван Иваныч открывает замок, мы делаем несколько шагов по песчаной узкой дорожке и – перед нами открывается озерная утренняя гладь. Мостки без росы сегодня, поэтому садимся прямо на доски, устраиваемся поудобнее. Рыба играет, плавится. Вода – зеркало. Заглянешь – и себя увидишь, и синее-синее небо. Ласточки летают так низко, что касаются воды острыми крыльями. Кажется, что они мгновенно переглядываются меж собой в полете. Самая клевная на озере пора – конец апреля. И каждый из нас, многие годы отдавший рыбалке, волнуется и торопится: скорей бы закинуть, скорей бы увидать поклевочку.

Откуда берется оно, удивительное это чувство? Чем взращивается? Чем поддерживается? Почему рыбалка и сама вода никогда не надоедят настоящему рыболову, хоть восемнадцать лет ему, хоть восемьдесят? Не знаю. Да и вряд ли кто-то сможет ответить. Тайна! Загадка! Как в искусстве. Как в поэзии. Да-да, поплавок на живой воде – это поэзия в чистом виде. Ничем не отягощенная, не испорченная, не изломанная. Гармония – и только!

А гармония всегда хрупка. Очень-очень хрупка.

Но скорее к делу!

У меня участок мостков ближе к береговым камышам, значит, удобнее и вернее всего искать хорошую рыбу там, у тростников, у подрагивающих зеленых вершинок, только-только еще проклюнувшихся над водой. Иван Иваныч устроился, как всегда, «по центру» – в его месте затопленные деревянные срубы, «корчи», как называет их Военный. Ловить в корчах опасно, поскольку каждая поклевка или неловкий заброс может привести к зацепу. Но и поклевки в зацепах чаще. Особенно карасиные. Батька садится слева, перед ним самая глубокая вода, и он выуживает с глубины, «на тестцо», самую крупную донную плотву.

Мы не разговариваем – слова не нужны. Да и не любит утренняя вода пустых разговоров. Тихо-тихо. Первым забрасываю снасть я: маленький зимний поплавочек едва виден среди камышинок. Вот от него разошлись круги, еще, еще… Мгновение – и он скрывается в глубине. Подсекаю, одной рукой подвожу рыбу к мосткам, другой подсачиваю. Попался хороший карасик. «Есть один», – шепчет Иван Иваныч. Отец вылавливает несколько плотвиц и вопросительно смотрит на меня: почему, мол, не подкармливаешь? Я заглядываю в сумку и вижу, что мешок со жмыхом забыл – дома он остался, дома… Перевожу взгляд на Батьку. Он все понимает и кивает головой: эх ты, мол, такую рыбалку загубил, такой день испортил. Когда, мол, удастся так вырваться, да чтобы тихо было, да чтобы карась клевал, да чтобы с Иван Иванычем. Эх ты…

Получалось, что мы с Батькой могли говорить часами, не произнося ни одного слова. В наших разговорах была иногда и поэзия, иногда и проза. Но чаще всего это были обидные – и совершенно справедливые, что самое печальное, – укоры в мой адрес.

Нашу переглядку прерывает крупная рыбина. Она делает мягкий бурун метрах в десяти от линии заброса.

«Эх ты, – снова говорит взглядом папа, – сейчас бы мы подманили сюда гигантов с середины. А жмых-то пахучий. Я за ним на рынок ходил, тащил его еле-еле…»

«Да вот, вот каша с колобом, – шепчет Иван Иваныч. – Ванюха, закармливай скорее! Ничего не хочу, крупного карася хочу!» Оказывается, он тоже понимает нас без слов.

Наконец клюет у Военного. Подсечка. Удочка сгибается дугой. Сильнее, сильнее.

– Все, – выдыхает Иван Иваныч. – Корч. Поцепил. Такую мормышку поцепил! Опять за корч!

– Сейчас отцепим, – подбадривает его отец. Но это не зима, ножницы-отцеп не сработают.

Военный подтаскивает к мосткам подсечку, берется руками за леску, лицо его делается каким-то отчаянно-безразличным. Отец шепчет: «Сейчас оборвете, стойте!» «Какая разница! – восклицает Иван Иваныч и коротким обреченным движением отрывает снасть. – Оторвалось…»

И через паузу: «Я быстренько новую прилажу».

Пока он привязывает новую оснастку, я выуживаю трех карасиков, отец одного. Иван Иваныч управляется с узлами и поводками, находит хорошую мормышку, насаживает мочку червячков и забрасывает точно на место зацепа.

– Надо было чуть левее, – учит отец.

– Какая разница, – отмахивается Военный.

И тут же говорит сокрушенно:

– Корч. Поцепил. Еще раз поцепил.

Иван Иваныч тянет, слышится неприятный звон разорванной лески, и он констатирует:

– Оторвалось!

И начинает привязывать снова.

Нет, третьей попытки не последовало. Потому что из подсобки выглянул сторож… В спортивном костюме, но только не тот, с которым договаривался Военный. Какой-то безликий совершенно, не за что зацепиться взглядом в его образе. Разве что спортивный костюм ядовитой расцветки…

– Что оторвалось? – спрашивает он тоном, не сулящим ничего хорошего. – И что вы тут забыли?

– Да мы договаривались, – бодро отвечает Военный. – Мы и замок на место вернули.

– Замок? – переспрашивает Спортивный Костюм. – То есть взломали и проникли.

– Да ладно, ты че, видишь, мы рыбачим просто, – не сдается Иван Иваныч. – У дедушки вон ноги больные… – показывает он в сторону отца. И Батька делает гримасу, подтверждая: да, совсем не ходят ноги-то, только на мосточках ровненьких стоять и могут.

Но Спортивный Костюм неумолим.

– Это место для тренировочного процесса предназначено. Быстренько собрали свои вещички и вон отсюда, иначе сейчас милицию вызову.

– Да я сам служил, я таких, как ты, знаю, крыса тыловая, – огрызается Иван Иванович и принимается собираться. Быстро. С рывка.

Мы уходим. Все вокруг кажется побледневшим и жалким. Все теряет смысл и вес. Как будто бы мир, только что торжественно сиявший, вдруг померк. День, обещавший длиться целую вечность, как это бывает только на рыбалке, сжался и пропал куда-то. И даже караси в садке потускнели и стали какими-то маленькими, невзрачными.

Рыбалку возобновлять нет никакого настроения. Бредем к остановке, понурившись. Военный признает: «День комом пошел, весь день комом пошел. А какой был настрой… И че делать?»

И вдруг говорит, обращаясь к отцу:

– Знаете, Владимир Иванович, какая у меня мечта появилась?

– Нет, – отвечает папа чуть раздраженно. Он расстроен не меньше.

– Самая заветная мечта…

– Какая же?

– Ничего не хочу, хочу только, чтобы этот… пришел ко мне в контору в день моего дежурства.

– А что у вас, кстати, за контора-то? – зачем-то интересуется отец.

– Да какая разница, – машет рукой Военный. – Я и сам толком не знаю. Бумаги какие-то… Короче – мура. Но вдруг ему моя контора понадобится, моя личная подпись. И вот заявляется ко мне этот, в костюме, и просит, чтобы я пошел ему навстречу, вошел в положение и продвинул его бумажку.

– Зачем это вам? – перебивает отец.

– А затем, что я его выслушаю внимательно, о, как внимательно я его выслушаю, буду кивать головой, а потом скажу: «Быстренько собрал свои вещички и вон отсюда, иначе сейчас милицию вызову!» И заявление его в клочья, в клочья, в клочья! – Военный ожесточенно рвет в воздухе на мелкие части невидимую бумажку. – Такая вот у меня теперь мечта.

Мы останавливаемся посреди почти уже майского, зацветающего Мостотряда. Пахнет водой, рыбой, абрикосовым цветом. На западе, где-то над разливающейся Волгой, поднимается, прорисовывается в небе громадная весенняя туча. Торговки у магазина весело раскладывают первые, особенно яркие пучки редиски.

Вдруг Батька начинает смеяться – да так открыто и заразительно, как давным-давно не смеялся. И Иван Иваныч тоже.

– Как он нас, – едва унимает смех папа. – Взломали, говорит, и проникли. А вы – «у дедушки ноги больные». А я ноги-то изворачиваю, их и правда ломит, дождь, наверное, будет.

– Ну, пусть только придет ко мне, – повторяет Иван Иваныч, – пусть только что-нибудь попросит…

SOS! Опарыши в ботинке!

Иван Иваныч привык ловить на разнообразные насадки. Особенно летом. В ту пору наживки не продавались в каждом рыболовном магазине, как теперь. Мотыля зимой мотыльщики обеспечивали – или на остановке мостотрядовской можно было разжиться мотыликом, или под дорогой, где они обычно кучковались. Или прямо на месте мытья – посредине озера, у огромной, дышащей паром в морозный день проруби. Там, на месте, насыпали всегда щедрее, не мелочились, не отсчитывали коробочками спичечными, перемотанными с боков синей изолентой. А просто шерудили в ведре специальным мотыльным сачком, подхватывали всплывших ярко-красных мотыликов и – прямо с травой и тиной – бахали тебе в мотыльницу. Переберешь дома, очистишь их от тины и удивишься: коробок пять выходит, не пожадничал Бешка, молодец!

А летом насадки не продавались. Червей нужно было копать саморучно. Мы и копали – прямо здесь же, на месте рыбалки, на озерном берегу. Хорошие, упругие, не слишком большие, верткие. Иван Иваныч же обожал ловить на пареную кукурузу, перловку, черный хлеб. А еще, что ужасно, на опарыша. Отец перловку и кукурузу поддерживал, но опарышную ловлю терпеть не мог. Потому что рыбешка, хотя и берет эту насадку безотказно, чаще попадается меленькая. И главное – после опарышей нужно все время мыть руки, они пахнут, вдобавок вечно расползаются повсюду.

– Это гадость, Иван Иваныч, – в который раз уговаривал Военного отец. – Выбросьте вы этих опарышей. Вон какие червячки замечательные, как раз на карася. И мотылики с зимы еще остались. Как эстетично – мотылик!

– Ванюха, почему папа такой злой? – недоумевал Военный. И обращался к отцу: – Владимир Иваныч, вы не понимаете. Мотылик для лунки. А опарышей я сам разводил дома, пока теща не видела, на балконе. Они же не мясные какие-нибудь, они рыбные, сквозь песочек пропущенные. И я ловлю на бутерброд, подсаживаю парочку опарышей к червячкам навозным. Безотказная насадка!

И действительно, будто подтверждая свои слова, Военный надевал на крючок очередную мочку из опарышей и червей, забрасывал и тут же вытаскивал красноперку или карасика.

– А? – победоносно смотрел на Батьку Иван Иваныч. – Я же говорил! На бутерброд.

Батька только махал рукой разочарованно.

Для насадок у Военного имелись специальные баночки. Из-под кофе, из-под чая, непонятно из-под чего. Удобные, прилаженные под рыбалку. С открывающимися и закрывающимися крышечками, продырявленными иголочкой, чтобы кислород шел. Опарыша он держал в особенной таре – изобретенной им лично. Военный очень гордился своим изобретением. У обычной банки из-под кофе одна крышка, само собой разумеется. Но опарыши – такова их природа – уходят через опилки и песок на самое дно. Каждый раз приходится, чтобы захватить три-четыре личинки для насаживания, долго шевыряться, пачкаться, разбрасывать вокруг тырсу. И Иван Иваныч срезал у банки дно, подобрал необходимого диаметра крышку, и получилась баночка-перевертыш, с двумя крышками. Одна сверху, другая снизу. Скрылись хитрые личинки на самом дне, а Иван Иваныч и рад: переворачивает баночку и открывает крышку, которая снизу. Гениально – две крышки.

Помню, денек один выдался на Озере жаркий. Начинался уже июнь, мы скрывались от палящего солнца в тростниковой тени, съедаемые комарами, ловили окуней и редких карасиков. Военного, правда, выручал опарыш: его хватала прямо сверху неплохая красноперочка, у которой в это время самый жор. Иван Иваныч радовался: «У меня с утра настрой был! Хорош красно́пер! На засолочку пойдет. Не зря я опарыша целую неделю разводил – рыбного, чистенького! А? Владимир Иваныч? Насадите?»

Батька брезгливо морщился в ответ и сворачивал очередной катышек благородного «тестца» для насадки.

После рыбалки мы вместе, как обычно, идем к мостотрядовской остановке, садимся в синюю «девяточку» – переполненный троллейбус проезжает по мосту пару сот метров и тормозит, недовольно заискрив дугами. Впереди авария, движение медленное-медленное. Словом, попали в пробку.

Мы стоим в конце троллейбуса, удочки держим в руках, сумки и рюкзаки – на полу. Людей много, особенно не развернешься. Стоим, молчим, переглядываемся.

– Не грустите, Владимир Иваныч, – без слов говорит Военный. – Это сегодня все комом из-за жары пошло, а завтра рванем на Волгу, на дамбу, у меня и опарышей осталось немерено. Настрой есть!

– На Волгу так на Волгу, – соглашается, тоже без слов, отец, внимательнее вглядываясь в очертания дамбы: как там дела, какой уровень, есть ли рыбаки?

Я тоже подключаюсь к безмолвному разговору:

– Туда, туда, – показываю глазами, – вон под те подтопленные деревья, на теченьице. Там шарманчиков[13] наверняка заарканим.

– А занятия в институте как же? – интересуется безмолвно отец.

– Так ведь понедельник, день библиотечный, – живо отвечаю ему взглядом.

И тут Батька роняет троллейбусный билет. Тянется рукой, чтобы его подобрать, нагибается и шепчет Военному уже самыми что ни есть настоящими словами:

– Иван Иваныч, у вас там опарыши ползают вокруг мешка, одна из крышек, наверное, неплотно закрыта.

– Да какая разница, – отвечает, тоже голосом, Военный. – Ну выползла пара штук, как выйду, посмотрю, что с банкой.

На троллейбусе нашем народ ездил обычно привыкший к рыбацкому запаху и рыболовным аксессуарам. К червям там, к рыбной слизи. «Девятка» – троллейбус рыбаков. Но в тот раз, как на грех, среди пассажиров оказалась, наверное случайно, слишком впечатлительная особа. Она сидела вместе с десятилетним примерно мальчуганом (внуком, по всей видимости) и нервно обмахивалась веером.

– Ну это невозможная духота, – вздыхала она громко. – Почему закрыты окна? Эй, молодой человек, я к вам, к вам обращаюсь, – нетерпеливо дергала она за рукав рослого спортсмена-байдарочника, возвращавшегося в город с утренней тренировки. – Поднимите люк, мы же здесь все задохнемся. Этот рыбный запах невозможен, воняет тиной и еще чем-то… Никогда, больше никогда на общественном транспорте не поедем. Мой Петечка побледнел, ему нужен свежий воздух. Откройте окна!

Но спортсмен только пожал плечами – кто ж не знает, что в «девятке» всегда все окна и люки закрыты наглухо и всегда пахнет рыбой и еще чем-то. Так повелось, так полагается. И все тут.

– Кхе, кхе, – показно закашлялся Петечка, будто подтверждая, что вот-вот задохнется. И спросил тонким изможденным голосом: – Бабуля, скажи, пожалуйста, а что это за маленькие беленькие червячки?

– Какие еще червячки?! – вскинулась бабуля, грозно бросив взгляд-молнию в нашу сторону.

Иван Иваныч, Батька и я переглянулись и немедленно, не сговариваясь, посмотрели себе под ноги. По троллейбусу, ровным строем, ползли Иван-иванычевы опарыши. Они огибали чьи-то ноги, перелезали через чьи-то сумки. Армии опарышей, полчища опарышей. Вот тебе и «какая разница»!

– Ну это уже ни в какие ворота, – негодовала бабуля. – Это же зараза в чистом виде! Это же преступление! Здесь же дети! Здесь же люди!

А мы то есть, получается, не люди…

Иван Иваныч начал оправдываться. Зря, как выяснилось. Совершенно зря.

– Да что вы так разнервничались, – отчеканил он громко на весь троллейбус. – Опарыш-то чистый, домашний, я его на балконе выводил, пока тещи не было, он рыбный, а не мясной, я его сам от скелетов отделял. Для бутерброда хорошо!..

– От чего отделял? – слабеющим голосом спросила бабуля. – Для чего хорошо? – и обморочно закатила глаза.

– Бабуля, бабуля, очнись! – завопил Петечка. – Кхе, кхе…

– Эй, человеку плохо, – послышались тревожные возгласы. – Аптечку быстро, нашатырь! И дверь откройте на минуту, водитель.

Дверь распахнулась, мы немедленно, не дожидаясь подсказки, вышли на свежий воздух. От греха подальше.

Уходя, мы слышали, как пассажиры восклицали и в конце салона, и в начале:

– Опарыши! У меня в сумке опарыши!

– А у меня в ботинок заползли!

– Господи, что-то под платьем копошится!

– Этих рыбаков хоть не сажай – сплошная вонь и антисанитария!

– Ну, знаете, мы тут привычные, но такого еще никогда не было!

– Никогда, никогда больше не поедем, Петечка, на общественном транспорте!

– Кхе, кхе…

Потом пробка рассосалась, и троллейбус, еще разок сердито поискрив дугами, набрал ход и исчез где-то в городской дымке. Мы облегченно выдохнули. Внизу, плавно обтекая мостовые быки, струилась июньская синяя Волга. Чайки ныряли в пролеты моста и ловко поднимались ввысь. А потом снова падали. И снова поднимались. Красный бакен кренился от напора быстрой воды. Упрямый утюжок шел куда-то по своим делам против течения, оставляя на воде длинные усы. После раскаленного тесного троллейбуса, после неприятного происшествия неблизкая прогулка по мосту казалась чем-то легким и приятным.

– Виноват, – первым заговорил Военный. – Теперь Владимир Иванович меня не простит, да, Ванюха? Не простит, смотрит зло…

– Да не зло, не зло, – утешает Батька Военного. – У вас опарыши-то на завтрашнюю волжскую рыбалку остались или все в троллейбусе десантировались?

– Я же говорю, не простит, – вздыхает Иван Иваныч. – Ничего не хочу, чтобы Владимр Иванович простил, хочу. А че делать?

– Готовиться к завтрашней рыбалке, вот чего, – мягко говорит Батька. – Вы там червячков подкопайте, чтоб утром время не тратить.

– О, Владимир Иванович… – радостно отзывается Военный. – Владимир Иванович знает. Червяки для вас будут навозные, в специальном мешочке. С двойным дном! Волжской сороги завтра надыбаем.

И поет: «Эх, соро-о-га, соро-о-га, ты не стой у порога…»

* * *

…Недавно я разбирал старые снасти. Каких только померкнувших от времени сокровищ не обнаружил среди них. И наборы мормышек, и пачки проржавевших тройников, и мотки лески с почти стершимся названием «Сатурн», и медные блесенки, и круглые синие мотыльницы, и пенопластовые зимние поплавочки.

А на самом дне, под слежавшимся сором, заметил я почти случайно уголок знакомых самодельных мотовилец. На мотовильца намотана толстая-претолстая бельевая леска с изящным тяжеленьким разводным свинцовым колечком на конце. Я сразу же признал тот самый отцеп, который подарил мне когда-то, как и обещал, «ненаглядный наш Военный». Он смастерил его во время дежурства, глухой зимней ночью, и вложил в незамысловатый, но такой важный на зимней рыбалке артефакт всю свою веселую, широкую, размашистую натуру. Из каких только корчей и коряг не спасал наши с Батькой крючки и мормышки Иван-иванычевский отбойник, в каких только походах не страховал нас. И на Большом озере был с нами, и на Ставу, и на Сазанке, и на Зеленом острове, и на Волге, и в протоках, и в затонах, и в заливах, и в старицах.

Я подержал в руках аккуратное колечко, потер его поверхность пальцем и прочитал надпись, которую раньше почему-то никогда не замечал. На тусклом свинце выступали аккуратно нацарапанные буквы: «Ванюхе».

Эх, Иван Иваныч, Иван Иваныч!..

До первой звезды!

Не рассказать про Виктора Алексеевича нельзя. Про кого другого позабыть – еще куда ни шло. А вот умолчать про самого постоянного рыболова на Большом озере и Ставе недопустимо. Это было бы преступлением против нашей рыбацкой правды.

По-настоящему Виктор Алексеевич рыбачил только… не летом. То есть в снег и мороз. Нет, случалось, сиживал с нами на удобных мосточках, но скорее так – для разнообразия. Летом – лес, грибы. Летом много других разных дел. А вот зимой…

Каждое зимнее утро, независимо от погоды и прочих несущественных обстоятельств, появлялся на льду упрямый рыболов. Чаще – прямо под «Лимпией», где спуск на лед пологий, удобный, обкатанный. Последнее обстоятельство немаловажное – Виктор Алексеевич передвигался на одной ноге, ловко опираясь на костыли.

«Что, – удивятся непосвященные, – зимой, по сугробам, по заносам, по льду и на костылях? Да где тут логика и кому это вообще нужно-то?»

Кому нужно? Виктору Алексеевичу, конечно. А логика у него своя, железная:

– День пропущу, ребята, считай второй ноги лишусь, – объясняет он в который уж раз свое постоянство. – Прилягу на диван, расслаблюсь, захирею… А тут, на воздухе, в коллективе – мне сподручней, легче. Часом и про костыли забываю. Особенно когда клев. Какие костыли, если сорога идет!

Виктор Алексеевич, иногда просто дядь Ви-тя, – невысокий, коренастый, основательный. Самый опрятный из нас. В холода ушанка, в оттепель – вязаная шапочка. «Киллерка», как Семеныч ни скажет. У нас грязь на коленках, куртки в слизи рыбьей. За мной калоша тащится, к валенку кое-как примотанная, у Семеныча грудь голая, на Батьке две пары очков на перепутанной леске, у Военного бушлат и для зимы, и для лета один и тот же, у Виктора Алексеевича – все в ажуре, ни пятнышка на одежде. Самый он из нас подтянутый и ухоженный. Но при этой его внешней аккуратности было в нем что-то противоречивое, пожалуй – непостижимое.

В его очень сосредоточенном, серьезном лице прорывалось иногда что-то совершенно ребячливое. И даже в какой-то мере дерзкое. Пристанет кто-нибудь из особенно любопытных, местных бездельников: «Дядь Витя, чем болеешь? Дядь Витя, что у тя с ногой?», он отшучивается деликатно: «Да грешил больше меры». «Дядь Витя, а чем грешил?» «Да в стояка слишком часто этим самым занимался!» Бездельники и отвянут после такого-то ответа.

Бывает, идешь себе по заснеженному льду, привыкаешь к монотонности береговых красок, и вдруг вспыхивают на кустах свиристели – шумные и развеселые. Мостотрядовская-то жизнь тоже с вызовом, и тоже, чего уж, прихрамывает. Но духа не теряет. Не падает. Может, потому Виктор Алексеевич и пришелся кстати Большому озеру, что мог на костылях – как на крыльях.

Да, и еще Виктор Алексеевич – самый осведомленный из нас. Никогда не забудет, как кого зовут или звали. Поименно знает мостотрядовскую общину. Тоже феноменальное себе качество!

Основательность и наблюдательность – его вторая натура. Не имея возможности бегать с места на место, как другие, он избирает иную тактику – ищет-высматривает уловистую луночку, а когда счастливо найдет такую – обживает ее день за днем. Местечко его становится постепенно вытоптанным, ухоженным. С отпечатками костылей в снегу, похожими на следы странных птиц. Никто не займет его место, не позарится, ведь все в курсе, что это Виктора Алексеевича разработка. Более того, чем дольше обживает Виктор Алексеевич свою ледяную делянку, тем крепче прирастает к ней.

– Я второй месяц на этой луночке сижу. Меньше двух кил не брал. Ну, может, в дождь и метель похуже дела складывались, обреза́ло к обеду, но и тогда – десяток сорожек, а мои.

Ледобура у него нет – не донести. И пешни большой тоже. Зато маленькая тоненькая пешенка-игла имеется, специально на заказ для него изготовленная. Она, изящно прикрученная к костылям, весело поблескивает на утреннем зимнем солнышке, готовая азартно вступить в дело. Вот сейчас рыболов неспешно, хотя не так уж и медленно, дойдет до места, достанет из рюкзака удобный, тоже специальной выделки, стульчик, воткнет в снег черпак, чтоб был под рукой, переведет дух, оглядится да и примется легонькой пешенкой-иголочкой обновлять старую свою лунку. Ну как старую – вчерашнюю. За ночь она, конечно, промерзла малость. Однако у Виктора Алексеевича все продумано до мелочей, не случайно же присыпана лунка снежком, и камышинки воткнуты в нее тоже не просто так. Это вчера, уходя, позаботился рыболов, чтобы не дать ночному морозу поработать на полную. Несколько всего ударов пешенкой, и полыхнула живая вода. Будет рыбалка!

Сегодня день не обычный – Сочельник. И Семеныч, издали завидя Виктора Алексеевича, ворчит себе под нос:

– А, уже здесь, уже притащился, колченогий черт. Ему что Рождество, что Пасха – все едино. Из города да на костылях, а раньше, чем я!

Вслух же приветствует рыболова почтительно, обязательно по имени-отчеству:

– Виктор Алексеевич, сколько зим! Со вчерашнего дня не видались.

– Здоров, Семеныч!

– Угостишь генеральской? А то мои, адмиральские, промокли.

Мужики закуривают.

– Как вчера, вечернего клева дождался? – интересуется Семеныч.

– А как же. Я ж, ты знаешь, до первой звезды.

– Кру́пна сорога?

– Попадала и кру́пна. И окушок нормальный, с ладонь.

– Я сегодня тогда тоже до первой звезды остануся, – обещает Семеныч, – раз кру́пна.

В то время появилась известная реклама, действие которой разворачивалось в Сочельник. И Виктор Алексеевич, когда задерживался у лунок подольше, кричал, невзирая на снег и ветер, подбадривая окружающих и, наверное, себя самого:

– До первой звезды! Ловим сегодня до первой звезды!

А если кто-то из рыболовов малодушно уходил со льда раньше времени под предлогом замерзания, бесклевья или домашних дел, Виктор Алексеевич, повторяя слоган из тоже известной телеигры, констатировал: «Вы слабое звено. Прощайте!»

Он никогда не унывал и не жаловался.

Из камышей вышагивают Сика с Бешкой, волоча за собой приспособления для мотыльного промысла. Они трезвые, бодрые, спешат на работу.

– А, дядь Витя, привет! Мотыликов черпанем, на обратном пути отсыпем тебе пару коробок! Только не уходи раньше солнца, дождись нас.

– Спасибо, мужики! Дождусь. Я сегодня до первой звезды!

– И я дождуся, – влезает Семеныч. – И я до первой! И мне бы пару коробушек.

– Тебе в твою коробушку загребущую и щепотки хватит! Звезды ему…

Озерные люди смеются. В этот момент притаскиваемся мы с Батькой, а с нами – Иван Иваныч. «Настрой есть!» Все здороваются друг с другом, улыбаются. Солнечное утро обещает что-то радостное, веселое. Хоть мороз, а тепло.

Удочки у Виктора Алексеевича особенные – на длинных ножках-подставках, чтоб сподручнее было поднимать их со льда. Сумка для рыбы приделана к стульчику – не на снегу же ей валятся. Это нам, здоровякам, без разницы, куда рыбу швырять – в ведро ли, в снег ли. Для Виктора Алексеевича каждая деталь имеет смысл и вес. Тем паче – сумка. Называет он сумочку любовно, с прищелком – нихренаська. «Вчера полнихренаськи взял!» Туда-то, в сумочку-нихренаську, и отправляет он первую плотву. Пока мы точим лясы.

– Он уже обрыбился, – взвивается Семеныч. – И явился ранее моего, и женился тоже. Хорош трепаться, пора сорогу ловить. Сегодня, чую, ровненькая пойдет!

Мы разбредаемся по своим тростниковым укрытиям, бурим упорный январский лед-монолит, орудуем шумовками (или, как некоторые, деревянными ложками!), так что пар над лунками поднимается. А после уж разворачиваем удочки. Самый это волнующий момент на зимней рыбалке, самый азартный. Момент предвкушения. Начало дня. Время надежд. После пары часов на льду, особенно если ветерок и снег, когда ледяными веригами покроются черпаки и безнадежно вмерзнут в лед поплавочки, когда начнут еле сгибаться пальцы на руках, – куда-то исчезнет оно, радостное предчувствие даже не знаешь чего. Может, сорожьей поклевки. А может – счастья… Но сегодня солнце, и дымы столбом, и окуни. Если пробуриться в самых тростниковых дебрях, то чуткий кивок из кабаньей щетины обязательно разок-другой щелканет. Есть горбач! А вот и поплавочек сработал – подняла его желанная тростниковая сорога. У соседей, по всему, тоже дела идут неплохо. Семеныч сосредоточенно молчит. Значит, работу свою озерную работает. Значит, делом занят. Иван Иваныч весело напевает про «сорога-сорога, не стой у порога». Все с ним ясно. Батька, гляжу, набросал окуньков целую горку. На середине озера, превратившись в две точки, промышляют мотыля Сика с Бешкой.

Две точки – не преувеличение. Озеро-то между бетонных крыл двух городов пролегло, широкое оно, для взгляда просторное. Тоже вот все удивляюсь – как сохранило оно свою волю, свою дикую ширь, как не сдалось до сих пор, как и чем живо?

От проруби Сики и Бешки широченной пар – издалека видать. Мотыль, он тоже хорошую погоду любит, для его промысла тоже настрой нужен. И нынче именно такой денек – все у нас ладится-спорится.

– Вань, – слышу негромкий оклик Виктора Алексеевича. Он всегда говорил со своими негромко, но, что самое удивительное, очень различимо, четко. Не помню, чтобы я переспрашивал его о чем-то. – Вань, гляди какая!

Я оборачиваюсь, подхожу поближе к вытоптанной полянке, стараясь лишнего калошами не загребать. Лед, даже январский, глухой, он деликатность любит. Сразу же замечаю наметанным глазом, что сумка для рыбы висит у Виктора Алексеевича на спецстульчике как-то тяжело, с оттягом.

– Смотри, какая красавица!

Заглядываю – и глазам больно. Красноперка! И правда красавица. Огромная, с толстой зеленоватой спиной, бронзовыми боками. А плавники!

– Ничего себе! – только и выдыхаю.

– На чертика, – чуть виновато признается Виктор Алексеевич тихим своим четким голосом. – На обыкновенного чертика. На поплавочек. Представляешь? Таких красноперок нечасто брал – руки дрожат. А красивая!..

Он поднимается со стульчика необыкновенно легко, почти взлетает.

– Ты отца позови и Военного, а Семенычу пока говорить не будем, – подмигивает он мне заговорщицки и совршенно по-ребячливому, – сам пусть догадывается!

А через пяток минут уже агитирует почти всю нашу компанию. Кроме Семеныча:

– У красно́пера тут, видать, стоянка. Под бережком. Надо чуть дальше к середине ее поискать, на выходе. А теперь, мужики, прям под тростником пошарьте. И на кивок, и на стояка пробуйте. Где-то она будет! Главное – искать.

Интересно: когда он говорит с Батькой или со мной, называет рыбу правильно, литературно, так сказать. И про поплавок всегда скажет художественно – «поплавочек». Обращаясь же ко всей группе, более небрежен и снижен в слове – «красно́пер». И – «на стояка». Знаток человеческих сердец Виктор Алексеевич-то. Его коммуникативная политика была весьма продуманной. И проинформировал меня он, конечно, не просто от широты душевной. У него – тонкий во всем расчет. Лунок мало, сам он пробурить новенькую не сможет. Или сможет, да очень уж запыхается. Попробуйте – на одной-то ноге! А вот вчерашнюю обновить – еще как. Мы лунок в его ледяном мини-заповеднике навертим, полнедели будет нам ставить прогулы Большое озеро. А Виктору Алексеевичу – раздолье. Знай, обновляй себе пешенкой каждое утро. Хочешь – поглубже попытай, хочешь – в самых камышиках. И на стояка, и на поплавочек. Вот и наводит нас хитрый Виктор Алексеевич, вот и использует наш азарт в своих тактических целях:

– Надо искать…

И мы старательно ищем, шарим, бурим-сверлим. Облавливаем глубины и мели, выуживая, впрочем, отличных красноперочек. На радость продуманному Виктору Алексеевичу выуживаем. Он как настоящий дирижер – только на костылях. Мы, если честно, давно уже раскусили его музыку и тактику и всегда рады чутка поиграть в его оркестре, подсобить ему. Тем более что и сами не в накладе. Так ведь и он нас раскусил. Озерная социология и психология в действии! «Ниче не хочу! Чтобы у Виктора Алексеевича было много лунок, хочу!» – приговаривал Военный, буря очередную.

С Волги, в поисках лучшей доли, набегает мини-орда. Целых три рыболова. Для здешних, изолированных от большой жизни мест – редкость. Они прикармливают, наивно надеясь удивить озерную избалованную рыбку пшенной кашей, цепляют за подводные тростники какие-то сверхдорогие блесны, пускают в дело даже удочку с механическим кивком, работающую на батарейках. Которая, впрочем, тут же глохнет на морозе. Смех просто. Наконец не выдерживают и отчаливают.

– Вы слабое звено. Прощайте! – не может не воскликнуть Виктор Алексеевич.

– Что-что, извините? Мы не расслышали… – оборачивается мини-орда.

– Ничего-ничего, счастливого пути!

Солнце потихонечку скользит по крышам домов на той стороне озера, катится себе на отдых. А Николай Семенович не потихонечку, и не скользит, и не катится, и не на отдых – а громко и тяжело тащится к нам. Чтобы занять рыболовный пост.

– Не могу без семьи своей родной, коллективный потому как я человек. К общению тянусь. Десять окуня́ взял и пять сорог. Кру́пна. Луночки заветные бросил – к вам потянуло. – Он глядит воровато, поправляет расстегнутый на груди ватник. И, забив на дипломатические обороты, переходит к главному: – Есть что?

Ответа дожидаться не приходится – блестящие в снегу на солнышке рыбины говорят сами за себя. И за нас. И особенно, видимо, за меня.

Потому что Семеныч обращается для начала ко мне:

– Ванечка, я ж тебя с детства пестовал, я ж тебя как облупленного знаю, ты ж родной мой человечек, мать-то твою растак, что ж ты, боров, дай тебе Бог здоровьица, не сбегал к старику сирому, не позвал его на ваш праздник. Я ради вас разведку проводил за три версты, старался для коллектива, думаю, приду сейчас, про места рыбные доложу… А вы… Да ладно бы матросню гоняли, а тут красноперка, царь-рыба, я ж все за нее, красавочку, в жертву готов отдать – так мила она мне!..

– Не надо ничего отдавать. И жертв твоих тоже. Бури вот здесь, левее меня, и обрыбишься – сейчас как раз вечерний клев начнется.

– Обрыбишься с вами! – ворчит Семеныч, буровя, правда, лед там, где указал Виктор Алексеевич. – Это я для завтрашней твоей рыбалки стараюся…

– И для моей, и для твоей, – парирует Виктор Алексеевич.

Семеныч смягчается только после третьей красноперки…

Совсем уже к вечеру от своих прорубей-кормилиц отступают Сика с Бешкой. Идут они медленно и не вдруг превращаются из точек в фигурки. Но вот раздаются-разносятся по вечереющему озеру усталые их шаги.

– О, да у вас тут прям ярмарка нынче. Все в сборе. Мы глядим издали́ – кучно сели. Значит, есть что-то! Ага, и крупненькие попадались… Мотыль тоже нормально поднимался – три короба хапанули. Да хороший!

Бешка открывает одну из деревянных вместительных коробок, туго перетянутых резинками, ничего не примеряя, захватывает деревянными от работы на морозе пальцами щедрую мотыльную меру, бросает красных, бодро шевелящихся мотылей в подставляемые мотыльницы.

– Наморозились сегодня, – хлопает себя по животу здоровенной рукавицей Сика. – Дома не грех и согреться маленько. Тока закуси нету…

Братья медлят, перетаптываются, по очереди, как по команде, сплевывают на снег. И вот-вот уже шагнут на тайную свою камышиную тропу, коротко ведущую к их дому-бараку. Вижу, что отец хочет вернуть Сику и Бешку, но не знает, видимо, как их ловчее окликнуть.

Виктор Алексеевич, как всегда в таких случаях, приходит на помощь – решительно и эффектно:

– Сика и Бешка, куда вы? От нас так просто не отделаетесь! А рыбешки на ушицу, под закусь? Огненная уха, да с перчиком, да с лаврушечкой – самое то после холодного дня, и стопочку можно к ней.

Батька поддерживает почин Виктора Алексеевича, показывая жестами: сюда, мол, вон сколько рыбы, берите побольше!

– Дядя Вить, Владимир Иванович, – лыбится почти беззубым ртом Бешка, – вот за это уважуха, за это спасибо! Нас бутылочка целая дожидается. А вот рыбы нет. Да и то, пока косынки распутаешь, пока лунок набъешь – денек и поминай как звал. Чай не лето. Мотыль – дело другое. А рыбки все ж охота! Спасибо!

Братья смотрят на Виктора Алексеевича и Батьку благодарно, и кажется даже, что их не так радует рыба (что рыба? рыбы они, что ль, не видали?), как обращение к ним по именам-прозвищам. Дело в том, что никто из нас, да и вообще, возможно, никто не знал, как их на самом деле звали. За глаза, ясно, Сика и Бешка кликали. А в глаза… в глаза называли местоимениями или еще как-то. Ты… он… этот… давайте… ребята… Предположим, с другой стороны, нас бы вдруг кто-то просветил, что звать их Петя и Олег. Но, скажите на милость, у кого в здравом уме и трезвой памяти повернется язык назвать Сику – Олегом? Да Сика сам же и прибьет за такое безобразие… А все ж хочется иногда, чтоб к тебе обратились хотя бы пусть и по озерному, пусть одному только здешнему замкнутому миру понятному и приветному – прозвищу-имени.

И потому, может, а может и просто так, лыбились Сика с Бешкой, выбирая себе для ухи скрюченными пальцами ярких замерзших окуньков. Виктор Алексеевич подбросил братьям троечку увесистых красноперок – сразу на сковородку! Иван Иваныч – случайно пойманного на мормышку щуренка. Не жалко, раз такое дело! И даже Николай Семенович пожертвовал самую серую и худую, перемерзшую до синевы плотвичку, гордо назвав ее почему-то икрянкой.

Сика с Бешкой, довольные, исчезают в тростниках, и на льду становится почти совсем темно. Мы спешно собираемся, сворачиваем удочки, гулко оббиваем черпаками и пешенками пленивший ледобуры лед, складываем рыбу. Батька первым поднимает голову: «Вон, глядите, и звездочка!» Просто он так это говорит, легко. Я мельком бросаю взгляд куда-то в сторону деревянных крыш на той стороне, и выше дальних берез, и еще чуть выше – где, едва заметная, зеленеет полоса между еще вечерним и совсем уже ночным небом. А еще выше, над нежной этой полосой полусвета, – и правда мерцает колкий, по-январски колючий, но отчего-то радостный огонек.

– Какая еще звездочка, – негодует Семеныч, – я, старый дурак, черпак об ледобур сломал, теперь весь вечер ладить придется. Без черпака-то в такой морозище – куда? А ты «звездочка, звездочка…».

– Дядь Витя, – радуется чему-то Военный, – какие там звезды ты обещал сегодня? Владимир Иваныч знает, он уже одну наблатыкал, вон она, говорит, вон…

…Таким я и запомнил тот поздний зимний вечер после короткого солнечного дня, успевшего вместить так мало и так много. Такой я и запомнил ту зиму. Непостижимый Виктор Алексеевич, добрый и славный наш дядь Витя, ловко опираясь на костыли, бодро идет впереди, оборачивается, красный от энергичного хода и мороза, и по-мальчишески кричит куда-то в сторону совсем уже стемневшего Большого озера:

– Мы сегодня рыбачили, как я и обещал, до первой звезды!

И повторяет нараспев:

– До пе-е-ерво-о-ой зве-е-езды-ы-ы!..

Иллюминатор в лето

* * *

Батька умел видеть то, чего нет. И то, чего нет, становилось под его приметчивым взглядом тем, что есть. Поняли что-нибудь? И я тоже не понял. А потому без лишних объяснений просто расскажу, что да как.

Погожий, допустим, летний день. Ни облачка. Штиль. Жара. Батька поднимет глаза на пару секунд, оторвется от поплавка и вдруг резко так, решительно скажет: «Сворачиваемся. Поднимай якоря. А то в грозу попадем. В страшную». И тучки-то нет, и облачка-то кучевого самого наилегчайшего не предвидится. Какая гроза, откуда? Но папа неумолим: «Снимаемся!» Я ворчу что-то, возражаю, что, мол, еще пару часов можно было бы посторожить карасей, но делаю все по-Батькиному. «Владимир Иванович знает», – как сказал бы Военный. И верно – не успеваем мы дойти до остановки, как на краю июльских синих небес появляется невесть откуда грозовая туча, угрожающе разрастающаяся кромешным, подсвеченным изнутри боком. Ворчливая и недовольная, она взирает сверху неприветливо, как бы упрекая: «Все загораете? Все „отдыхаете“ от чего-то? Все наслаждаетесь солнышком? А я вот вам!» И начинается небесная сварка. И первая молния вот уже коротко треснула, и отдыхающие побежали с пляжика, и стемнело, и пахну́ло озоном. И стена ливня обрушилась на летний мир. Кто-то, запоздавший и уже до нитки мокрый, недоуменно вопрошает, заскочив последним в синий троллейбус: «Откуда взялась гроза? Откуда такой ливень?» А Батька, победоносно взглянув на меня, улыбается в бороду. Он-то знает откуда.

Или начнет отец, вроде бы как случайно, вроде бы как между делом, вечерком после рыбалки читать-изучать книгу – пусть даже самую известную, классическую какую-нибудь, – ну, значит, отмечает, примечает на ее страницах карандашиком всяческие чудеса, вопросики горбит, восклицания ставит, пометочки-галочки. Пройдется раз, другой, третий по книге, о которой, казалось бы, всем все известно, про которую академики-профессора все уже сто лет назад сказали. Подумает-покумекает денек-другой, поприкидывает, будто бы взвешивая что-то на невидимых весах, и бах – выдаст нечто об этой затертой книге удивительное. И главная-то тема в ней не такая, как все раньше думали, а такая. И главный герой не такой, как принято было считать, а совершенно иной. Батька рассказывает убедительно, увлекает, в два счета переманивает на свою сторону. Слова его искрятся. И все же послушаешь-послушаешь Батькины теории и рукой махнешь – не может быть, что правда. Слишком непохоже на все остальное. Слишком неожиданно. Опять говорит о том, чего нет, Батька, опять придумывает. А пройдет время – может, год, может, десять, – и академики-профессора, глядишь, дотумкают-дойдут тяжелой своей научной поступью до искрометных, сделанных на ходу Батькиных открытий.

А взять ту же Курицу – любимого Батькиного голубя? Сколько легенд было о явлении Курицы сложено, сколько историй сочинено! И живет-то она за Волгой (почти что за морем), где-то на Большом озере, всякий день прилетая на Батькин балкон издалека, с той стороны, и похожа-то на жар-птицу, и говорить-то умеет по-человечьи…

– Смотри! – торжествующе восклицал папа. – Золотая точка на краю вон того облака. Видишь, приближается? Это Курица!

Я смотрю-смотрю, щурю глаза, но, право же, ничего такого не вижу. Небо как небо. Да и где там различишь среди облаков какую-то движущуюся точку. И как понять, что она приближается? На всякий случай кивая отцу – мол, да-да, заметил, как же можно не увидеть, вон она, еще высоко-высоко, наша Курица, – я усмехаюсь про себя. Снова Батька чудит. И только когда Курица действительно является с высоты, красуясь солнечно-рыжими крыльями и купаясь в воздушных потоках, приходится признать: а ведь, пожалуй, Батька и вправду угадал ее там, в небе! Зорче на глаз я, а приметчивей – он…

Но главной сферой, где наиболее полно и свободно проявлялся Батькин прозорливый талант, был мир зимней рыбалки. В белом безмолвии то, чего нет, иногда куда важнее того, что есть.

Февраль – он э-э-э!

Февральское бесклевье – время особенное. Глухозимье. Снежная стена. Долгая пересменка между зимним монолитом и первым весенним отталочком. Цвета приглушены. Звуки скрадены. Февраль всегда говорит глуховато.

Вот и Володя Седой, шаркая ногами, щедро загребая валенками снежку, вполголоса спрашивает:

– Ну что, тишина? Не хотит?

Мы разводим руки – куда, мол, деваться, если глушняк? – а Володя Седой, косясь на пять поставленных нами в рядок удочек, показывает рукавицей на поплавочек одной из них, крайней:

– Ага! Ага!

Это означает на ставском наречии, что видна поклевка, что клюквинка поплавка заходила в луночке, что нужно скорее подсекать сторожкую плотву.

– Ага! Ага! – прибавляет голосу для убедительности Володя Седой. – Шаволит!

Любимое его словечко – «шаволит». Ну, то есть начинает тихонечко шевелить поплавочек, берет насадку. И так натурально, так естественно он это свое «шаволит» произносит, что я не выдерживаю, доверчиво бросаюсь к удочке, но вижу, что поплавок на месте – замер прямо посередине, застыл. Прихватился ледком. Покупаюсь, одним словом, хотя много-много раз видел этот фокус. Логически понимаю, что подвох. Но поклевки в глухозимний полдень так долго ждешь, что и рад, пожалуй, обмануться. И тут только старый рыбак улыбается. Он доволен своим извечным, никогда не подводящим розыгрышем.

– Не-ет, – тянет Володя Седой, – не хоти́т. Февраль есть февраль. Февраль – он э-э-э…

А что означает это самое облезлое и выцветше-поседевшее, как и он сам, Володино загадочное «э-э-э» – никогда не расшифровывалось. Зато добавлялась другая максима:

– Надо ждать, когда март. Причем по старому стилю ждать. С четырнадцатого. Тогда и солнышко, и рыба шаволить начнет. Март – он э-э-э…

Тут включается, как всегда неожиданно и резко, Семеныч. Он решительно перебивает своего соседа по Ставу:

– Э… Э… Э… Один старый дурак тянет, другие слушают! Задолбал! Вот и ждите здесь своего марта! И по новому, и по старому. А мы посидели, на баб поглядели – на печку пора. Обед скоро, а поклевок шиш! На печку!

Батька не хочет, чтобы Семеныч уходил. Семеныч – он такое местное зимнее солнышко. Всегда сквозь хмурый завес, всегда сварливое и скупое, но без него – и вовсе стемнеет. Уйди Семеныч, и по необъяснимому ставскому закону все местные начнут тоже собираться по домам. И мы останемся совсем одни на унылом февральском льду. Чтобы поддержать интригу неудачной рыбалки, папа придумывает оригинальный ход. Он стелет прямо на снег здоровенный отрезок брезентовой плащ-палатки (всегда в рюкзаке свернут был, не раз выручал нас), ложится на брезент, закрывает руками голову, чтоб тусклый, но все же свет не мешал, и начинает смотреть… в лунку.

Весь Став завороженно следит за Батькой. Такого здесь еще не было. Да и ставская густая вода – не для просмотров. Она чистая, родниковая – но непрозрачная. С легкой празеленью, с мутнотцой. В родниковых открытых прожилках будто черный лак на белом снежном фоне пульсирует. Непроглядная водичка-то! А Батька знай себе смотрит – минуту, три, пять…

Семеныч не выдерживает:

– Владимир Иваныч, не томи! Рыба есть?

Батька молчит. Все напрягаются и тоже молчат. Ждут. Интрига дня. А может, и всей жизни. Быть или не быть?

– Ну так есть, что ли?

– Есть, Николай Семенович, есть. Живая вода, веселая.

– Да мне хоть грустная! – восклицает Семеныч. И вопрошает нетерпеливо: – А кру́пна? Рыба-то кру́пна?

Батька поднимается, отряхивает снег с ватнушки. И, как будто бы не слыша прагматичного вопроса, удивленно выдыхает:

– Как красиво!

Он закуривает, угощает мужиков (Семеныч ныкает ради такого случая парочку «генеральских»), оглядывает, как будто впервые увидал, небогатую ставскую панораму. И повторяет непривычным для себя, вдруг смягчившимся голосом:

– Как красиво. Я сейчас будто бы в лето заглянул.

– В какое еще лето? – раздражается Семеныч. – Самый зимний затор, беспросветица.

– Вот я и говорю, беспросветица, – объясняет Батька, с удовольствием повторяя ловкое Семенычево словцо. – Кругом все бело, серо, а в луночку заглянешь – там жизнь. Прав был Виха: окошко в лето. Или, лучше сказать, иллюминатор. Ваня, ты понимаешь – иллюминатор в лето!

– Ага! Ага! – шаркает Володя Седой. – Сейчас поплавочки запляшут!

– Наверно, как разогреет после обеда, так она и пойдет, – оживляется Семеныч. И ворчит себе под нос: – Какой такой Виха, не знаю таких… И какой еще иллюминатор?

– Никакой, – загадочно произносит Батька. – Не важно. Важно, что и сейчас, и после обеда рыба у нас не пойдет. Потому что мы неправильно ловим.

Семеныч взвивается.

– А как ее еще ловить прикажешь? И на игру, и на стояка, и на безмотылочку, и на вольфрам, и на серо-бур-малиновые мормышечки самоотлитые. И лесочку не видать – столь тонка́. Как еще?

– Мы неправильно ловим, – мягко продолжает Батька. – Вся рыба – вполводы. И даже, скорее, подо льдом. Понимаете? Подо льдом!

– Да ладно, – удивляется Семеныч. – Никогда тут такого греха не водилося. Все по́дну, по́дну шарить-то норовим. А ты прям видал рыбу? Плотва? Окуня́?

Не дожидаясь традиционного вопроса о размере, Батька отвечает:

– Кру́пна, Николай Семенович! Кру́пна!

Все воодушевленно хватаются за ледобуры. Дружно работают шумовками. Обновляют рубиновые колечки мотыликов на мормышках. И сосредоточенно, как будто нет ничего на свете важнее, начинают играть кивками, поднимая руку с невесомой зимней удочкой как можно выше. Облавливают средние слои воды. И одновременно, как по команде, случаются поклевки. У Семеныча сорога, у меня окунь, у Володи Седого – окунище. Горбатый и зеленый. Таких с первого льда никто не выуживал на Ставу. «Ага! Ага! – говорит он совершенно теперь другим тоном, на полном серьезе. – Вот она где была! Шаво́лит!» Виктор Алексеевич отправляет в свою нихренаську красноперку. Ему на краснопера почему-то всегда везло.

И только Батька не ловит. Он наслаждается победой. Он горделиво посматривает на вошедшую в азарт нашу ставскую команду. Он увидел то, чего другие разглядеть и прочувствовать не смогли.

А Семеныч, довольно крякая, нахваливает Батьку:

– Ну Владимир Иванович! Ну поднес нам подарочек царский! Ну угодил, дай бог тебе доброго здоровьица! А ты сам-то что не разматываешься?

– Да Ваня уж на уху наловил, – уклончиво отвечает Батька, – а я просто осмотрюсь, перекурю пока.

И он действительно обводит взглядом ушедший в себя горбатый мостик, сирые тростники, крыши бараков, крыльцо Митьки-собачника, нависающее надо льдом. И весь этот жалкий пейзаж обретает вдруг смысл, оживает, и всем нам, ставским работникам-рыболовам, начинает казаться, что есть некое притяжение или даже, стыдно сказать, обаяние в здешних суровых местах.

С той самой поры, где бы мы ни рыбачили, друзья-рыболовы неизменно просили Батьку заглянуть в лунку. Считалось, что ему одному известен секрет, как рассмотреть ход рыбы в непрозрачной воде, как почувствовать воду.

– Сейчас Владимир Иванович скажет, – многозначительно поднимал палец Военный.

– Владимир Иваныч, человек ты наш золотой, скажи – кру́пна рыба здесь? – приставал Семеныч.

– Ага! Ага! – пришаркивал, отдыхиваясь, Володя Седой. – Будет сегодня шаво́лить-то? Вполводы она нынче, у дна?

А Батька, что Батька, исполнял прихоти стариков, расстилал, улыбаясь в бороду, непроницаемый для влаги брезент, занимал наблюдательную горизонтальную позицию и всматривался, всматривался, всматривался в свой иллюминатор. Минут десять мог обозрения свои подводные продолжать. И потом, резко поднявшись, начинал рассказывать всяческие чудеса. Мы узнавали от него об огромных щуках, стоящих у самого дна, в траве, и похожих на заиленные коряги. О стаях красноперок, проплывающих так близко к поверхности, что «хоть глаза закрывай» – столь ярок их золотистый блеск. (Это для Виктора Алексеевича специально!) А еще о стадах окуней и плотвы, до того больших и плотных, что дна не разобрать за рыбьими спинами.

Все – и это самое удивительное – верили Батьке безоговорочно. Хотя не раз и не два его поэтические повествования о донной жизни подводили рыболовов, не оправдывались. Считалось, что если нет клева, значит, просто период у рыбы такой, малоактивная она, или там слишком сытая, или мормышки другого цвета и другой формы нужны. В Батькиных же иллюминаторных прозрениях сомневаться было не принято. Ведь тогда, в тот беспросветно-бесклевный февральский денек, не кто-нибудь, а он, Батька, подарил всем нам удивительный клев. Такое не забывается.

Если быть до конца откровенным, я сомневался и в этом Батькином открытии. Да неужели он там что-то и вправду разглядел? Случайность. Совпадение. Сказанул наобум, да и совпало. Рыба и правда, придавленная глухозимним льдом, поднялась повыше. Но действительно заметить ее в ставской воде? Не знаю, не знаю…

Семеныч, подозреваю, тоже сомневался. Или просто хотел, вслед за Батькой, увидеть то, чего нет? Как бы там ни было, решился он однажды тоже стать подводным соглядатаем.

Волшебные очки

– Дай-ка мне свой ковер-самолет, Владимир Иваныч! – шагнул он к Батьке в минуту бесклевья. – Загляну-ка и я в твою эту… лоханку. Не поймаю, да хоть погляжу. Говоришь, и сорога кру́пна ходит?

– Да не надо, Николай Семеныч, – принялся отговаривать его Батька, – сыро вон, снег подтаивает, к обеду отпустило. Давай в другой раз.

– Просырею – высушусь, – настаивает Семеныч. – Мне ведь до дому на трех танспортах не ехать, как некоторым. Сейчас всю ее, родную, от жабер до хвоста разгляжу. Рыбный стриптиз устрою. Зря, что ли, у меня очки новые? Не очки – звери!

Тут следует прерваться на пару минуту и поведать о недавнем Семенычевом обретении, которым хвастался он при любой возможности.

Штука в том, что было у Семеныча на зимней рыбалке одно слабое место – очки. Как оторвется у него о зацепистую ставскую коряжку мормышечка, чудом выпрошенная у местного левши-умельца, так начинает страшными муками мучиться Семеныч – новую мормышечку вязать. Снимет очки, наденет. Протрет рукавом. Снегом почистит. И бросает в сторону – плохо работают, «под глаз не подогнаны». И пытается наладить снасть без очков. Сначала обматерит новую, неопробованную мормышку – проклянет ее для порядку. И тяжелая она слишком, и в воде ходит придурковато, и не крючок-то у нее, а крюк – таким багром только бревна по весне нашаривать. После, чуть успокоившись, берется старик за дело – принимается к леске ее ладить. А поди попади тонюсенькой паутиной, да еще на морозе, в невидимое практически отверстие. Лесочка извивается, капризничает, промахивается раз за разом. Семеныч сопит, вздыхает, шепчет не то матюги, не то молитвы. Он проигрывает в этом поединке. И, наконец сдавшись, просит о помощи самого глазастого из команды – то есть меня, конечно.

– Ванечек, милый мой рыболо́вец, пробздень-ка ее, треклятую, час уж битый бьюсь! Видишь, никак очки не подберу. То плывет все, то двоится. Черт знает что. Слезно прошу тебя, пробздень!

Я подхожу, беру леску, с первого раза прошиваю мормышку насквозь, быстро захлестываю узелок и собираюсь эффектным движением затянуть его. Дело нехитрое, коли видишь и сноровка есть. Но меня останавливает требовательный Семеныч.

– Ты что ж, Ванечек, прибавь тебе бог здоровьица, твою размать, рабоче-крестьянский мне вяжешь? Так и я могу! Мормы́ш-то провиснет. Нет, ты восьмерочку мне сделай, боров мой ненаглядный!

Узел восьмеркой – чуть более сложен. И прав Семеныч – мормышка, прилаженная к леске таким макаром, играет в воде живее, становится подвижнее, ловче. Я соглашаюсь, киваю, развязываю свой простецкий обруганный узелок, и… мормышка беззвучно падает в снег. Утекает у меня из рук. Вот тебе и «пробздень». Попробуй найди ее теперь! Семеныч, только что заявлявший на весь Став, что хуже мормышек у него еще не было, теперь чуть не плачет по ней:

– Это ведь не дробинушка какая-нибудь там свинцовая была, не чертики ваши покупные-магазинные, а штучная вещь, самовыделанная. Как в руки взял ее, так сердцем и прочуял, что родная она мне, что тешить меня будет. А уж сияла-то, сияла!.. Как же ты, Ванечек, в своих граблях ее, кормилицу, не удержал, в снег упустить надумал?

На шум подходит Батька, ловивший в отдалении, в тростниковой комнатке. Он молча берет шумовку, зачерпывает наугад, из-под моих калош, слежавшегося снегу, и – о чудо! – к черпаку примагничивается потерянная мормышечка.

– Владимир Иваныч, помощник мой, вот что значит старая гвардия! Выручай, приладь мормышечку старику. А то на молодежь, – презрительно глядит на меня, небритого и обросшего, Семеныч, – никакой надежды!

И добавляет чуть погодя:

– Но только смотри, пробздень, чтоб восьмерочкой…

Стало быть, мучился Семеныч, мучился, побирался с просьбами своими слезными, на слабое зрение сетовал, пока в один прекрасный день не обзавелся новыми очками. Да не простыми.

– Волшебные! – в который уж раз восклицал Семеныч.

Все теперь видел он «как под ладонью». Узлы вязал собственноручно хоть восьмеркой, хоть, как сам говорил, «десятинкой». Тонкий капризный ниппель надевал на кивочки в два счета. И все повторял, поворачивая очки и так и сяк:

– Волшебные!

…И вот громоздкий Семеныч ложится с шумом и матюками на Батькин брезент, примеряется, как бы приглядеться «позорчее», надевает волшебные очки и замирает, будто бы прикипев к иллюминатору лунки. Минуту не слышно Семеныча, три, пять… Наконец он приподнимается на одном локте:

– Поначалу и вправду узрел что-то, на хвост похоже. Можа, щука? Эх и кру́пна! Но потом почему-то все расплылося перед глазами-то. Раздвоилося. Верно, запотели…

Он делает машинальное движение рукой, чтобы снять очки, и… не находит их на носу. Нет очков. Утопли. Какое-то время Семеныч продолжает полулежать, словно бы от этого очки могут вернуться. Мы все молчим. Но Батька молчит особенно напряженно. Это ж он все-таки Семеныча иллюминатором соблазнил. Первым спохватывается острый на язык Яшка Голубятник. Ему, Яшке, с самых первых Батькиных просмотров эта иллюминаторная затея не очень-то нравилась. «Смотреть надо не вниз, не под лед, – как бы говорил он всей своей фигурой, – а вверх, в облака, где голуби…» И он язвительно спрашивает Семеныча:

– Ты хоть на стриптиз-то наглядеться успел? На рыбий? Или только хвостом все и закончилось?

И добавляет:

– Это не хвост был щучий. Это очки вильнули, и на дно, на дно…

Старик пропускает шутки мимо ушей. Ему не до пререканий. У него горе. Медленно осознавая трагизм случившегося, он поднимается на ноги и, пошатываясь, подходит зачем-то к Володе Седому. Тот по-своему хочет поддержать соседа и утешающе говорит:

– Коль, да ты не убивайся так, бывает. Нет худа без добра. Зато, знаешь, тебе теперь можно леску в лунку безо всяких мормышек опускать.

– Это почему еще? – отстраненно интересуется Семеныч. Себе на голову.

– А потому, – выпаливает Володя Седой, – что рыбы теперь в твоих очках сами будут на дне тебе мормышки привязывать. Очки же волшебные!

Это перебор. Даже для неотесанно-грубоватой ставской этики. Где-то оттуда, сверху, доносится пронзительно-короткий гудок электровоза. И Семеныч, кажется, вот-вот заплачет. Он не ругается – вот что страшно и непривычно. Он молчит и внутренне переживает. Один на один с постигшей его драмой. Надо что-то делать. И Батька делает.

Он замечает в самом уголке Става, в камышиной заводи, Сику и Бешку, раскинувших добрый десяток косынок. А то и боле. Бешка, взяв длинными руками здоровенную шумовку, вычерпывает намерзающий ледок, ходя по лункам кругами. Лунки тоже здоровущие, пешней продолбленные – иначе не выбрать косыночку с запутавшейся рыбой. Сика, заметив там или здесь шевеление балберки, бросается к лунке и, в своей манере, злыми короткими движениями поднимает треугольную сеточку. Трудный промысел, энергоемкий, силозатратный. Но куда деваться? В феврале хоть косыночной плотвой разжиться – и то хлеб!

Батька долго объясняет что-то Сике и Бешке, он смешно жестикулирует, показывая, вероятно, как Семеныч потопил очки. Через пару минут ребята рубят огромную прорубь – им не впервой, рука набита. Пока Бешка подравнивает пешенкой края, Сика летит к бараку, добывает длиннющий шест, увенчанный гигантского диаметра сачком с мелкой-мелкой металлической ячеей… Королевская гвардия Става и Сазанки брошена на помощь бедному Семенычу. Вскоре очки поднимаются на свет божий вместе с тиной, в которой копошатся крупные, яркие мотыли. Оказывается, таким макаром Батька уговорил Сику и Бешку – пообещал мотыльный Эдем. И не обманул. А уж откуда он про мотыля прочухал – неведомо. Он мне не объяснял.

С той самой поры Сика и Бешка мыли мотыля в Ставе, что привлекало рыбу, охотно идущую на обогащенную кислородом струю. Особенно в февральское глухозимье. И с того самого случая никто больше не осмеливался заглядывать в иллюминаторы лунок. Особенно Семеныч.

Все знали – только Владимиру Ивановичу можно.

* * *

После зимних рыбалок, особенно в бесцветные февральские деньки, мы с Батькой любили зайти в мостотрядовский магазинчик. «Тридцать второй», разумеется.

Иногда, впрочем, мы просто заходили сюда погреться.

Большое озеро совсем близко, собрались, если уж ветер пронизывающий донимает, дочапали до «Тридцать второго», потоптались-погрелись, купили какой-нибудь ерундовины, перебросились парой словечек с местными о бесклевье, а там, глядишь, и ледобур, спешно собранный, оттаивать начал – лужица вокруг него растекается. И пальцы на руках снова шевелятся – не до конца промерзли. Стало быть, можно снова на лед. С новыми силами. Мы так любили делать – возобновлять рыбалку. Перевалочным пунктом становился «Тридцать второй».

Продуктишки тут водились самые обыкновенные, простые – соль-сахар-мука, тридцать шестой чай, консервы какие-нибудь немудрящие, кой-какие крупы, портвейн, вороха сушеной-пересушеной воблы и все такое.

Иногда, правда, совпадало, что к нашему рыболовному перерыву подвозили горячий хлеб. Ах, какой мягкий и душистый! Не едал вкуснее, чем тогда, после нескольких часов на льду…

Продавщица смотрела настолько сурово, что случайно заглянувшие сюда покупатели быстренько разворачивались. Мы были не случайными и подолгу выбирали, что бы такого привезти домой из Мостотряда.

– Эх, откуда помидоры, погляди на банки, – толкает меня в плечо Батька.

Только тут я замечаю, чего никогда бы не заметил, – на трехлитровой банке с консервированными помидорами меленькими буквами написано: «Новоузенск». Это далекое местечко в степном нашем Заволжье – жаркое и суровое. Символ степей. И помидоры – огромные, растрескавшиеся, точно бы от суховея. И мы привезли домой не банки, а чудо – пылающий жар заволжского лета, бесценный посреди зимы.

– Смотри, какие пряники появились, – показывает мне Батька на коробку с самыми обыкновенными с первогляду пряниками. – Клюк-вен-ные, то-ни-зи-ру-ю-щие.

Он читает по слогам, словно бы желая подчеркнуть исключительность своей находки. И обращается теперь уже к продавщице:

– Правда ведь пряники у вас особенные, правда таких больше нигде нет?

Та глядит чутка осоловевшими глазами сначала на меня и Батьку, потом недоверчиво оборачивается к пряникам – слипшиеся, вернее всего жесткие, они явно не тянут на исключительный товар.

– Да уж, пряники у нас… настоящие пряники, что есть, то есть, – говорит она хрипловато, распространяя запах прокисших ягод.

– Тогда два килограмма, пожалуйста, – непонятно чему радуется Батька. – А лучше… лучше возьмем всю коробку!

И нашим уловом в тот день действительно становится целая коробища клюквенных пряников.

Мама сначала ругается, конечно, – куда столько? – но потом, как ни удивительно, оценивает покупку. Пряники оказываются и вправду очень вкусными, ароматными.

– Тонизирующие! – удовлетворенно повторяет Батька. – Они ведь из Мостотряда!

А потом вроде и захочется раздобыть таких – а куда там! По заказу чудеса не свершаются. Я и теперь иногда, признаюсь, глядя на щедрые развалы всяческих сдобных сладостей, придирчиво ищу взглядом тонизирующие клюквенные.

Но не всем дано найти то, чего нет.

* * *

Случилось, отвезли нас почти всей ставской командой в далекий волжский залив. Чудесный! И верболоз по берегам, и камыши. А уж рыбы – видимо-невидимо. Но самое главное – вода оказалась до того в заливе прозрачна, что на четырехметровой глубине видать было каждого горбыля-окуня, каждую ракушечку, каждый камушек.

– Вот здесь-то, – радовался Семеныч, – Владимиру Ивановичу раздолье. Смотри не хочу. И брезент стелить нечего. Все и так перед глазами. Вприглядку ловлю! А? Владимир Иваныч? Посмотрел уже в свой иллюминатор?

Но отец не смотрел. Он, заглянув чуть удивленно в лунку, молча присыпал ее мокрым февральским снежком. Ему было интересно видеть то, что не видят другие…

На Волге

(О дурилках, хоботах и крокозябликах)

* * *

Как ни притягивал к себе невидимым подводным магнитом Став, как ни держало Большое озеро цепкими ветвями береговых дерев, а все-таки мужики иногда решали, махнув рукой на привычный пейзаж с каким-то особенным, непонятно что выражающим отчаянием:

– Не, хватит! Что мы все в этом болоте ошиваемся? Пора на серьезную рыбалку. Настоящую!

Я и сам подзуживал:

– Хоть на уху наловим, а то ни поклевки!

И Иван Иваныч не отставал:

– Пошли под Коровий остров, сейчас мороз, Гнилуха хорошо встала.

И Вова, взмахнув обтрепанным крылом серо-зеленовато-фиолетовой длиннющей куртки, молча покидал насиженный родник.

И Яшка, оглянувшись на виднеющуюся из-за высоких тростников макушку голубятни, сматывал удочки.

И Виктор Алексеевич вспархивал на костылях-крыльях.

И Батька, тяготеющий к оседлости, все же сдавался:

– Что ж, давайте попробуем…

И наша перелетная стая пускалась в путь.

Случалось такое обыкновенно зимой, действительно в пору февральской стужи и глухого бесклевья, когда ни прячущийся под тростниками окушок, ни благородная плотвица не обращали внимания на самые ловкие мормышки.

Так что даже Семеныч, привыкший отсылать хитрым словцом на неоглядные волжские просторы всех пришлых, а сам оставаться на проверенном месте, решительно поднимался со своего знаменитого ведра, опрокидывая его с грохотом и бранью, пинал с досады черпак, затем резким движением забрасывал ведро на ручку ледобура, а ледобур – на плечо. Выпрямлялся, стрелял «генеральскую» сигаретку у Батьки, закуривал. И, соединяя недовольство с нетерпением, спрашивал всю нашу рыбацкую банду:

– Ну идем, что ли?

И восклицал:

– Хочу кру́пну!

Тогда мы, испытывая чувство первооткрывателей, отправлялись на Волгу.

Серега

Волга она что? Волга – она люди.

Было у нас с Батькой несколько очень хороших друзей на Волге, всегда тепло привечавших на ледяной этой целине нашу команду. Ну, например, Серега.

Просто Серега. Великий волжский старатель. Мастер ладить и ставить «дурилки». Нет, напишу с большой буквы и без кавычек – Дурилки! Знаток всех местных островов и протоков, картограф всех безопасных через лед переправ и переходов.

Серега бы усмехнулся, если б кто-то ему рассказал, что про него написали такое.

– Чего? – спросил бы коротко. – Кто?

И замолчал бы укоризненно.

Он был неразговорчив, длинной речи я от него никогда не слышал. И слова переставлял местами, не как положено вроде бы изъяснялся. Но многое умел говорить этот редкий по своим волжским талантам человек жестами, походкой, осанкой. Или усмешкой – скажет пару слов и усмехнется. Или молчит. Серега мог молчать весело и грустно, одобрительно и раздраженно, громко и тихо. Только глянешь издали на фигурку Сереги, и сразу поймешь – клюет ли сегодня, хорошая ли рыбка, донимает ли на льду ветер, случились ли зацепы, были или нет сходы крупняка, прочен или нет ледок… В общем, все узнаешь про этот зимний день.

Ну как же – Серега! Да вон же он, под островком, сквозь снежок видать, как над лункой склонился, колдует, блесенку-самоделку глубине дарит. Ватнушка не ватнушка на нем, плащ не плащ, полушубок не полушубок. Какое-то специальное волжское обмундирование – пару десятков лет одно и то же. Неубиваемое. Высокий, худой. В неизменном «химдыме».

Про «химдым» баллада отдельная. Это такие крепко обтянутые тяжелой и никогда не пропускающей влагу резиной валенки. Не знаю, то ли из химических войск словцо пошло, то ли от пожарных, то ли еще откуда-то. Но для меня «химдым» был неподъемен. Во всех смыслах. Я предпочитал, если уж много воды на льду, оборачивать валенки целлофаном, крепя его изолентой. Потому как тяжкая обувь «химдым», громоздкая, одышливая. А все ж рыбаки-зимники и прочие зимние люди в большинстве своем пользовали ее охотно, говорили о ней с нежностью и почтением:

– Мне никакой двойной лед не страшен. У меня теперь «химдым». Как все равно на вездеходе!

Когда стали появляться легкие утепленные изящные зимние сапоги, выдерживающие самые грозные морозы, удобные и замечательные, Серега только качал головой раздраженно: «Ых-х-х!» Он глядел на них, очевидно, как мог бы посмотреть пастух на явившиеся перед ним вдруг лакированные пижонские штиблеты…

Серега – он всегда держится с ощутимым на расстоянии внутренним достоинством. Чуть вытянутое – просмоленное – лицо его исполнено гордости и превосходства. Ну это вы там, в городе своем, сидите по четырем стенам, а у меня целый мир перед глазами. И правда, целый мир. Да еще несгораемый бычок в углу потрескавшихся от солнца и ветра губ. Их уголки у Сереги всегда приподняты, отчего кажется, что он обо всем говорит насмешливо. Движения Сереги несуетливы, небыстры, однако расстояния волжские он покрывает скорее других. Почему? Да потому что точно знает, куда идти, где снегу больше намело, где меньше, где лед с водной прослойкой, шаг замедляющей, где хороший наст… Иногда кажется, что он держит в уме не просто каждую тропинку в окрестностях, а помнит каждую луночку. И где клевало в прошлом и в позапрошлом году – помнит тоже. Льда прошлогоднего в природе нет, а в голове Серегиной – есть.

Скажет, перебрасываясь с Батькой словами:

– Года три, за косой, назад окунь брал. Только… Гнилуха… Надо… Надо…

Батька понимающе кивнет. Серега усмехнется. «Ых-х-х…» Вот и весь сказ. А что с того, что брал? А что «только»-то?.. И о чем это «Ых-х-х»? Пустые вроде бы сотрясания воздуха. Не скажите. Тут для понимающих целая развернутая песня скрыта. Ясно же, что три года назад держалась высокая вода зимой, близ острова, значит, была глубина, куда выходил горбач на кормежку. А вот добраться до заветного местечка редко кто мог, поскольку быстрая подводная протока Гнилуха, называемая так за коварный нрав, замерзала из-за высокой воды плохо. Но Серега все же проходил по единственному, ему лишь одному ведомому маршруту и налавливал ведерко мерных окушков. Не таскался бы, не рисковал – но ведь что ж он за волгарь, если какую-то там Гнилуху не форсирует. Да и рыбка нужна на прокорм. А случится ухнуть под лед – ых-х-х, знать, судьба такая. И нужно – надо, надо! – снова попытать там счастья… Короче говоря, отдельная философия, масштабная картина мира умещалась в бессвязных для непосвященных обрывках Серегиной коммуникации.

Но Батька был посвящен. Он понимал. И меня учил. И всегда был рад почему-то услышать загадочное Серегино: «Надо… Надо…»

Кстати, мы с папой, случалось, прогуливали школу. Скажем маме: «До уроков (во вторую смену начинаются) выскочим на лед, порыбачим быстренько – и на занятия». Мама соглашалась обычно. А мы зарыбачимся, глядь на часы – уж не успеем к звонку-то. Ну и остаемся… Отец всегда переживал из-за таких наших с ним «подвигов». Серега подойдет, притащит санки, присядет на них передохнуть – папа ему отрапортовывается зачем-то:

– В школу не пошли. Хорошо уж очень на Волге сегодня…

И смотрит ожидательно – что, мол, Серега, главный здешний авторитет, на такое безобразие скажет. Поддержит ли наш маленький бунт? А Серега отвечает всегда одно и то же. Но зато как многозначительно ответствует он:

– Надо… Надо…

Батькина совесть удовлетворяется подобным ответом вполне, и он поддакивает Сереге:

– Вот и я говорю, надо воздухом-то подышать в такой денек…

А что уж выражал Серега своим философским «надо», какую мысль, какую максиму? Что «надо», кому, для чего? Не ясно совершенно. То одному ему ведомо было. Ну и Батьке, наверно. А я ни во что не вдумывался и просто бессовестно радовался.

Помню, раз ушел отец утром на дамбу – январский день тихий, с морозцем выдался. Солнце. Мне на рыбалку нельзя – неделю и так в школе пропустил, простыл-лечился. А солнце. А морозец легкий. И мама вздыхает: «Да, если б не приболел ты, сейчас бы на Волге окуней ловили с Батькой… Ну, не расстраивайся, в следующий выходной…»

А известно ли, что там будет, в следующее воскресенье? Может, метель? Или буран? Или морозище? Наверняка уж что-то да будет. А сейчас-то благодать…

И тут Батькин ключ весело проворачивается в замке. И слышен его взволнованный голос:

– Одевайся скорее. День золотой. Окуни клюют один за одним. Я все там, у дебаркадера, Сереге оставил, он обещал часик посидеть покараулить. Одевайся!

То есть, понимаете, это же подвиг настоящий. Не смог Батька без меня прекрасным рыбацким деньком наслаждаться, вернулся. И осталось в памяти моей то солнечное январское воскресенье…

На Волге так обычно бывало. Сидим на льду, у дамбы, у самого берега, близ списанного давно красного бакена, наполовину ушедшего в снег и лед (теплее делается от яркой его вершинки среди белого безмолвия), сидим – расшиперивающихся ершей ловим отменных, икряных. Иногда окунь влетает. У отца удочка, как всегда, особенная. Я уж говорил, что заводских моделей он не признавал, видоизменял их. Вот и теперь вместо обычной пластмассовой подсечки у папы освобожденный от пуха и тщательно высушенный стебель рогоза. «Какие подсечки я изобрел, – восторгался в который уж раз отец, – тонкие, теплые, из живого материала. А уж гибкие!» Другие рыболовы с раздражением поглядывают на то, как время от времени камышовая подсечка Батьки сгибается дугой под тяжестью очередной полосатой рыбины. Батька ювелирно «играет»: проводка, проводка – и вдруг сухой окуневый щелчок!

– Что за черт! – возмущается наконец вслух один из «других». – У нас все правильно, у нас снасти настоящие, а берет – у него! Не пойму…

В это мгновение со стороны дебаркадера подтаскивается Серега, шаркая по чутка подтаявшему ледку своей химдымовской обувкой и волоча на веревке вместительные санки. Серега идет всегда чуть с наклоном вперед, отчего кажется, что санки, которые он волочит за собой, тяжелы невероятно. Он словно бы тащит за собой по льду весь громоздкий скарб, сопутствующий нелегкой зимней ловле. Движется от дебаркадера – да. Но в то же время ниоткуда. Нет – и есть. Есть – и нет. Это про Серегу как раз. Про его ледяной волжский мир. Да и, знаете ли, тот же дебаркадер – вроде дом на воде, а без фундамента. Или, напротив, крепче дебаркадерной основы не бывает? Все сложно тут, все, как Семеныч бы сказал, «с поддном». В санях Серегиных и высокая, местами ржавая и погнутая емкость для живца, вроде импровизированного кана, и варежки, и проволока, чтоб сеточки подцеплять подо льдом, и багорик, и шумовка… Сани нестандартные у него, вряд ли найдутся где-то еще такие – с широкими полозьями и высокими бортиками – тот самый скарб рыболовно-браконьерский не выпадет из таких на лед по дороге. Он, с ленцой, но очень крепко пожав нам с Батькой руки, тут же включается в разговор по-своему:

– Ну… Окуня́ идет… Борода. Живо шевели́т. Мормышка. Кабан.

Серега хочет сказать, вероятно, что окунь идет, то есть клюет, у отца (которого зовет он исключительно и со всем волжским уважением Бородой) потому, что игра мормышки получается быстрой и точной, естественной, благодаря «живой» подсечке и тонкому кивочку из кабаньей щетины.

Батька понимает. Он рад такой высокой оценке настоящего бывалого водного человека. И тихонечко улыбается в обмерзшую бороду.

А Серега продолжает своеобычную речь:

– Эй! Слышь, Борода, хозяв пятка бы мала́. Налимы. Дурилки сейчас. Пока Коровий пройти. Там поделим.

Это значит: нужно несколько самых маленьких ершиков дать Сереге, чтобы он наживил их на дурилки, специальные снасти-жерлицы, выставляемые по границе мели и фарватера близ Коровьего острова, к которому пока еще можно пройти. А рыбой, скорее всего налимами, он, Серега, с нами поделится, как поймает. Да, кто не знает, хозявы – это ерши, так ерша рыбаки раньше часто звали – хозяин. Потому что повсеместно жил он в волжских глубоких ямах, теперь же ерш стал редкостью и имя его сходит со слуха.

Ну Серега же не скажет «хозяин». Или «ерш». И не скажет «здравствуй, Владимир Иванович», или того хуже – «здравствуйте». И не скажет «Коровий остров». Он, прежде чем произнести такое несуразие, лучше утопится в Гнилухе. Нет, он выразится по-иному, по-волжски:

– Эй, Борода, хозяв пересажу пойду. Коровий. Там часов пару. Дурилки. Посиди тут с малы́м. Проверю. Налим. А то одни окуня́. Можа будет. Вернусь.

Если вы еще не научились понимать Серегу, то переведу на скучный наш язык и это: «Побудь с сыном здесь пару часов, пока я дойду до Коровьего острова, проверю жерлицы, сниму рыбу, насажу новых живцов. Вскоре я вернусь, дам вам налимов, которые, может быть, надеюсь, попадутся. А то у вас только окуньки одни».

И он идет, потихонечку, но быстро, с ленцой, но уверенно, точно зная дорогу. И скрип санок по слежавшемуся на льду снегу становится все тише и тише. И шарканье «химдыма» стихает тоже. Вскоре и вовсе растворяется фигурка Сереги где-то там, в морозной пелене, за Гнилухой, у Коровьего острова. А мы что? Мы продолжаем окуньков да ершиков полавливать и в сторону острова поглядывать. Не видать ли Серегу назад. Не видать что-то. Нет и нет его.

Что ж, пока проверяет наш герой свои хитрые снасти, чуть ближе познакомимся с ним и с другими волжскими старателями.

Дурилки

Серегу мы с Батькой знали так долго, что были уверены – он и изобрел этот уникальный по-своему способ добычи налимов с волжского донышка – жерлицы-дурилки. Изобретение, надо сказать, простое. Как все гениальное. Обычные грубо сработанные деревянные мотовильца с очень толстой и грубой необрываемой леской, на конце которой крепится тяжелый свинцовый груз – глухой, что называется. То есть неподвластный никакому течению. На любой быри он устоит и потому еще, что снабжен загнутой проволочкой снизу, цепляющейся за дно. А сильно потянешь – разогнется. К грузу привязан длинный, на пару метров, поводок, уже более тонкий со средним крючком, на который и наживляется ерш. Налим особенно охоч до ершей, слизь у тех целебная, поэтому ерш в качестве насадки предпочтительнее. Вот и все. Рубится лунка, опускается в нее снасть, мотовильца кладутся рядом, на снег, ставится вешка-веточка, чтоб метель не занесла. Можно поставить дурилку в декабре, скажем, и вплоть до марта, до последнего льда наведываться к ней, чтобы снять очередного налимчика, переменить насадку.

Серега был настоящим хранителем дурилок. У него их имелось множество – и тут и там маячили его вешки. Глянешь, бывало, издали на Волгу, проезжая по мосту по каким-то своим неважнецким (все на свете не важно по сравнению с зимней рыбалкой!) делам, приглядишься – вон они, Серегины дурилочки, вдоль острова выстроились. Значит, порядок. Значит, жизнь своим чередом идет…

И живет-то наш герой, в общем-то, рядом с дурилками. И работает. Всю жизнь вокруг них выстраивает. Как придет зима – на дебаркадере здешнем дежурит, по три-четыре дня – средь Волги. Тут у него и стол, и дом, как говорится.

Потопчется на дебаркадере часик-другой, в комнату-каюту заглянет, покормит собак, приметчиво оглядится – нет ли начальства поблизости? И – на лед. Хотя б окуньков поблеснить. Серега ловил на невзрачную тусклую блесенку, грубоватую, точно бы вырезанную из консервной банки, и одновременно похожую на изящный осиновый листок. Пришваркает, загребая «химдымом», к старой своей, снежком присыпанной луночке, сядет на сани, сладко затянется несгораемым бычком… И неспешно – а куда торопиться-то? – разматывает удочку с грубой, перевязанной в двух местах изолентой, но никогда не ломающейся катушкой. Снег и лед из лунки не выгребает – крупная рыба боится света, это только новички зеленые стараются очистить лунку идеально. Потрет немного блесенку свою об испод рукавицы. И тихонечко опускает в лунку. Глядит Серега по сторонам, говорит, может, с кем-нибудь, а сам нет-нет да и взмахнет удильником. Потом паузу держит в минуту-другую. Потом снова взмах. Со стороны кажется, что он совершенно не следит за клевом, просто так машет рукой. «А? Окуни? Какие еще окуни? На что они мне? И вообще все обрыдло здесь». Но вдруг, на очередном взмахе, Серега перехватывает леску руками, бросает на лед рукавицы и достает на свет божий матерого окунищу.

– Кошке есть, – довольно ворчит он, мимоходом так, мельком глянув на алые плавники горбача, тяжело ворочающегося в снегу.

Все бегают вокруг, завидуют, суют под лед нарядные дорогие мормышки. И… ловят «матросиков»[14]. Да разве ж угонишься за неторопливым Серегой?..

Ну и сетчонки под лед Серега опускает – не без того. Сети он всегда ставил вместе со своим отцом – таким же высоким, неразговорчивым. Только совершенно седым. На руке Серегиного отца запомнилась мне татуировка якоря и надпись большими буквами «ВТОРЧЕРМЕТ». Самое интересное было, как на фоне своего «бати» все ведающий, кажется, о Волге Серега становился вдруг учеником. И сеть-то не так сложил, и санки плохо привязал, и курево забыл… Не знаю уж, называл ли Серегин отец его «несручным», но что-то в этом роде происходило, полагаю.

И страшно, и интересно было наблюдать, как переходят сын с отцом, волгари до мозга костей, опасную Гнилуху, чтобы добраться до жерлиц и сетей по весне, когда солнце атакует прямыми лучами становящийся на течении в несколько всего дней хрупким и неверным лед.

Вот они выходят на тропу прямо с дебаркадера, спокойно идут какое-то время, волоча за собой сани. Дальше, дальше от берега. А потом – резко останавливаются. Значит, заколыхалось, прогнулось, загудело. Значит, подсказал многозимний опыт, что опасность близко.

Тогда отец Сереги вскидывает легкую пешенку и принимается рубить лед. Раз! Два! А на третий раз звона от удара не слыхать – дошла пешня до воды. Быстро. Слишком быстро. Лед, стало быть, очень-очень плохой. Не зря ж набухла в этом месте, обозначилась серо-темная полоса. Всего-то пройти с десяток шагов, а дальше – хоть на тракторе! Но эти-то шаги – самые главные. Метров пятнадцать глубины здесь, и протяжка что надо…

Что же делать? Сети и снасти бросать жаль, ведь завтра, после сегодняшнего солнечного пиршества, уж точно не переберешься к заветному месту…

Батя дает Сереге отмашку – раздеваемся, мол. Да-да. Только так и можно. Стать легче хоть на пару-тройку килограммов. И валенки даже долой – если что, потянут они в глубину… Так и идут они, крадучись, почти ползком, по краешку бездны, доверяя свои жизни Волге. А кому ж еще, если не ей?

Так вот достаются они, налимы, да стрежневая сорога-икрянка, да окуни-горбачи… И скажи после, что это браконьерство. Нет, это честная волжская житуха. Многотрудная и многогранная.

Мы тоже с Батькой не раз переходили на Коровий остров, где летом на изумрудных лужках пасутся стада. А зимой, под песчаными берегами, стреляют – коротко щелкают! – в кивки крупные окуни. Самый первый же раз решились отправиться туда с Серегой. До раздевания не доходило, так мы не безумствовали, но все же Гнилуха есть Гнилуха…

– Наступай! Ну! Куда? Чуешь?

Так Серега меня ледный путь чувствовать (по-Серегиному, чуять) учил. Передо мной простирался пятнистый лед – местами голый, местами занесенный снежком. Я задумался – куда поставить ногу, на заснеженный участок или на прозрачный? На прозрачный страшно, ведь как на воду все равно что. Хочу шагнуть на снежный намет…

– Не, – одергивает меня Серега. – Не думай! Чуй!

Он лишь касается моего рукава, но я ощущаю силу и уверенность в этом движении. Здесь, на Волге, Серега как дирижер, читающий многослойные партитуры льда.

Я шагаю на прозрачный ледок, который оказывается крепче крепкого. Даром что видно сквозь него глубокое дно, пешней с десяти ударов только пробьется. А тот, что под снегом, – хлипкий, тонкий. Два удара – и вода…

Как-то так случилось, что Серега для меня был человеком зимним. Все эти налимьи пляски, переходы через протоку, «химдым», сани… На каком-нибудь школьном уроке нестерпимом подумаешь про Серегины дурилки и про ледяную его науку – легче становится.

А все же и летом пересекались наши пути. Сидим с Батькой на той же дамбе, у того же дебаркадера. Волга хоть и летняя, но быстрая. Вода и у берега даже сворачивается в тоненькие синие жгутики. Ну, ловим там белешку всякую. Глядь, сейнер рыболовный к дебаркадеру подчаливает – шум-гам, собаки лают, кто-то из шкиперов руками радостно машет. Батька мне шепчет: «Это они с рыбалки зашли, своим рыбы подбросить».

Ну да, рыбы, а нам что с того? А то! Заходит по мосткам на дебаркадер Серега, все в том же, несмотря на жару, зимнем – на все сезоны, видимо, годном – обмундировании, сумку в руках держит брезентовую. Не иначе, срисовал он издали, сверху дамбы, сейнерок, и сумку не случайно прихватил. С умыслом. И теперь с ленцой, невпопад, но очень-очень убедительно говорит шкиперам – по воде далеко звуки слыхать:

– Эй, слышь! Борода с малы́м. Хорошие. Борода – человек. Ну хотя б там кошке. Возьму, что ль?

И, не дожидаясь разрешения (да и кто ему откажет?), захватывает из ящика и перекладывает в сумку огромного скользкого линя, полыхнувшего в его руках золотом, несколько широченных лещей и добрых судаков.

– Во, – подходит к нам с Батькой Серега, – кошке.

(Какое там кошке – тут на целую охоту волжских даров!)

Батька отказывается сначала – «ну куда столько?». А потом смиряется. И спрашивает у Сереги, глядя на его нелетнюю одежду:

– Не жарко? Может, водички прохладной из термоса? С лимончиком?

– Не, – выдыхает Серега. – Не жара – оттепель. Летом оттепель задолбала. Зима бы… Лимончик – хорошо. Давай!

Как это – летом оттепель? И почему нужно ждать зиму? И кто еще такое мог сказать? Только Серега, пожалуй! Такие вот они, волжские натуры, – со своей железной логикой. Щедрые, широкие, бездонные. Отчаянные. И совершенно непостижимые.

* * *

…Нет и нет Сереги, нет и нет. Вот и два часа прошло, и три. И уж домой по-хорошему пора бы…

– Гляди, – показывает отец в сторону Коровьего острова. Он всегда замечает все первым. – Во-о-он тащится, Серегина походка, не спутаешь. И сани…

И правда, через минут десяток с хвостиком подходит он к нам, тяжело отдувается, шаркает «химдымом», затягивается своим негасимым бычком, рассказывает:

– Борода, устал… Чего окуня́, перестали? У меня тож не ахти. На одной пусто. На, к чертям, второй срезало. Три остальных. Хорошо. Сработали. Вот. Уха.

И вынимает из вместительного своего ведра здоровенного, длинного, сворачивающегося кольцами налима.

Уха и вправду будет теперь славной. Кто-то из «других» рыболовов с «правильными» подсечками интересуется:

– А нам на уху не подбросишь? Мы тоже ершиков тебе потом давать будем.

Серега даже не удостаивает ответом подобную наглость. И морщится – наверное, от нестерпимо-дилетантского слова «ершиков».

Но просящие настаивают:

– Мы заплатим. Сколько?

Тут друг наш не выдерживает и оборачивается. И ничего снова не говорит. Зато усмехается:

– И-э-э-х!

Переводить, думаю, не нужно.

* * *

…Знаете, совсем недавно я вновь увидал Серегу. На зимней рыбалке, конечно. Решил по старой памяти навестить дамбу. Денек выдался снежный. Сижу окуньков подергиваю. На камышиную подсечку с кабаньей щетиной. Проводка, проводка – щелчок!

Кто-то, слышу, окликает:

– Эй! Мало́й, ты?

– Я, – отвечаю. – Конечно, я.

Из снега появляется Серега. Он почти не изменился. Только уголки потрескавшихся от солнца и ветра губ теперь были опущены вниз. Видя, что я один, Серега спросил коротко:

– Когда?

Я ответил. И тоже спросил его «когда», видя, что он один. И он тоже ответил.

Мы посидели – он на своих, ровно тех же самых, санках, я – на ведре. Помолчали. Перекинулись еще парой слов. Все таких же обрывистых и бессмысленных для непосвященных. И он, взяв у меня ершиков да окуньков для наживки, потихонечку, гораздо медленнее, чем когда-то, но все с тем же внутренним достоинством пошел к Коровьему острову, через Гнилуху, проверять дурилки. И нескоро исчез за снежным навесом…

Славка Спасатель

У Сереги был друг – Славка. Только его так никто не звал. Кликали по-другому – Спасатель. Кто ж не знал в свое время Славку Спасателя? Куртка синяя, с оранжевой полосой на спине, ушанка бесподобная – одно ухо опущено, другое приподнято. Лицо смеющееся. Голос зычный. И всегда хохочет как-то с вызовом, коротко выдыхая: «Хах!»

– Аля-улю! – улюкает-свистит он на все лады. – Гык-гык-гык! – многозначительно гыкает.

«На Волге живем, на Волге и останемся!» – любимое его присловье.

Серега идет собранно, сдержанно, будто говоря: «Лед, он почтение любит». Славка шагает размашисто, разболтанно, насвистывает, руками машет – весь он как на шарнирах, вся фигура его словно бы и впрямь вызов Волге бросает: какая там майна открылась? какая еще напасть случилась? кто там под лед ухнул? все смогу, везде пройду, всем подсоблю!

И правда ведь Славка Спасатель из ледяной волжской воды вытащил бедолаг множество. Я сам видел.

Раннее утро. Конец марта. Последний лед. Дамба. Волга. Ландшафт все тот же – слева мост, справа дебаркадер, впереди, в километре от берега, Коровий остров.

Лед, цепко схваченный ночным морозцем, звенит и пружинит. Одно удовольствие ступать на него. В старых лунках дрожат тонкие стеклышки. Звонкое время, веселое. И жаворонки не отстают – заливаются. И рыбаки перешучиваются:

– О, как вчерашняя лунка схватилась – да тут «нива» пройдет!

– Ловим до завтра, а завтра на этой прям льдине – в Астрахань.

– Эй, ты плавки-то не забыл? А то сегодня купаться будем!

– Слышь, русалкам там привет передавай. И для нас парочку присмотри. Да похвостастее только!

Ну и все в таком духе. Шутки шутками, впрочем, а осторожность осторожностью. Тут главное не увлечься, не позабыть, что подкованный ночным звонким морозцем весенний ледок держит хорошо только утром. Но как только солнышко – по-рыбацки «шарик» – поднимается повыше, нужно рвать когти к самому берегу, чтоб не попасть в коварную ледяную ловушку. «Нормальные» люди радуются солнечному свету. Особенно в марте, после долгой зимы. «Солнышко!» – восклицают они добродушно. А рыбаки-подледники недовольно ворчат: «Вон, шарик вылупился, рыбалке нашей кабзда!»

А все ж как радостно застать такое утро! Открываешь вчерашнюю луночку пешенкой, опускаешь мормышечку, ждешь, когда «щелкнет» хороший окунек или мягко поднимет кивок деликатная сорожка…

Часам к десяти, когда мы уж отступили с глубины под самую дамбу, на мелководье, спускается на лед мужичок: в пальтишке, с коробом плетеным таким за плечами, без пешни, без удочек. Спускается – и к Коровьему идти намыливается.

– Куда? – кричат ему рыболовы. – Гнилуху не пройти, черная совсем стала, завтра-послезавтра вскроется!

– Ладно, ладно… – машет он рукой. – Я легонький, проскочу на остров.

– Да что ты там забыл-то?

– За вербой я, за красноталом, корзинки плету…

– Коробейник, твою мать, – кричит, свирепея, Семеныч, вкладывая в это определение какой-то свой, особенный смысл. – Я тебя вытаскивать не буду, так и знай – не буду! Человечек мой дорогой, любимый, башка твоя дурная, хорош дурью маяться!.. За краснохреном он собрался…

– Да ладно, знаю я, не первый год…

Его еще поуговаривали, сказали, что там верная гибель ждет… Он снова махнул, промычал что-то – и к острову.

Рыбачим, а сами нет-нет да и глянем в его сторону. Мужичок ковыляет и ковыляет себе потихоньку. Смотрим, а он уж на Коровьем. Как все равно перелетел на своем крылатом коробе опасную протоку. Ну перелетел и перелетел – его, в конце концов, дело. Его, в конце концов, как Семеныч подметил, «туда никто не отправлял». А вот через пару часов, когда он двинулся обратно, дело это все равно стало не только его, но и нашим. Потому что ухнулся он под лед прямо на середине быстрой и глубокой Гнилухи. Картина та еще: солнце слепит, жаворонки заливаются, и на фоне ликующей природы тонет человек. Как-то обыденно. Молча. Его голова приподнимается над обрушающимся льдом, он опирается на кромку, пытается лечь на льдину, кажется, что вот-вот выберется, но вдруг исчезает под водой.

В эту секунду раздается оглушительный свист – с дамбы на лед сбегает Славка Спасатель. Даже не сбегает, а скорее спрыгивает. Одно ухо ушанки поднято, другое опущено. Руками машет, кричит:

– Аля-улю! Да он же утонет у вас тут, так вас растак! Там майна будь здоров!

Крича и свистя, Спасатель бежит к дебаркадеру. Прямо по льду. Ухо ушанки развевается на встречном теплом весеннем ветру. Батька и еще пара мужиков пытаются бежать за ним. Семеныч только основательнее прежнего вжимается в удобный стульчик.

– Назад! – орет Славка зычным голосом. – Быстро! Только вас, ослов, еще спасать не хватало! Гык-гык-гык! Назад!

А сам уже, вместе с невесть откуда взявшимся Серегой, толкает спущенную с дебаркадера шлюпку. Шлюпка скрипит, зарывается носом в рыхлый лед. Два или три раза Серега перевешивается через борт, чтоб не провалиться.

– Алю-улю, – кричит-поет Славка, – держись! Держись там, сейчас подчалим! Хах! Гык-гык-гык!

Наконец добираются они до того пограничного места, дальше которого – никак.

Что делать?

– Веревку! – орет Славка Сереге. – Веревка есть где?

– Стлань. Под! – в своем обрывистом ключе хрипловато отвечает Серега. – Быть должна!

– Хах! Гык-гык-гык! Вот, нашел ее, родимую. Вяжи! Бросать будем.

Издали не разобрать, что делают люди в шлюпке, но догадаться можно – Серега привязывает веревку к багорику. Славка примеривается. Проверяет узел на прочность. И коротким резким движением мечет привязанный багор в полынью. Первый раз неудачно. И второй. И третий. Тем временем голова тонущего исчезает в ледяном крошеве, показывается ненадолго и снова скрывается.

– Аля-улю! – Славка подползает по изможденному солнцем и течением льду поближе. Серега страхует из шлюпки. Коробейник хватается за багорик.

– Готово! Хах! Тянем!

Потом становится видно, как темная фигурка простается по льду, как удивленно шевелятся руки, ноги… Вскоре уже незадачливого коробейника оттирают водкой на дебаркадере…

Славка сам провожает его через пару часов на остановку.

– Адрес помнишь? – тихонько спрашивает он. – Ну, доехать куда, найдешь? – Оказывается, он умеет говорить и тихо, участливо, заботливо.

Но это ненадолго.

– Слышьте? – кричит он нам, рыбакам, с высокой дамбы. – Мужик-то что спросил у меня? Верболозины, говорит, достали? А? Короб мой, говорит, вытащили? А? Хоть и понять можно – жизнь майне отдавал не зря ж! Да вытащили, вытащили. Его короб-то и удерживал в полынье. Хах!

Много кого еще спас Славка. А потом утонул. Случайно. Перешел бездонный фарватер в оттепельный денек, уже никто не мог перейти – а Славка смог. И когда до песчаной береговой косы оставалось несколько метров, ухнулся под лед, потеряв осторожность. Там его и нашли после, на полутораметровой всего лишь глубинке. Так на Волге и остался…

…Он рукавом отирает пот со лба, открытого сдвинутой почти на затылок ушанкой, – веселый, дерзкий, смеющийся. Смотрит победно. Шагает скоро…

Скоро и мы с Батькой собираемся до дому.

На прощание я оборачиваюсь, чтоб еще раз взглянуть на последний лед. Потемнел за день, осунулся. Солнце затянулось пеленой, низкие тучи зацепились за верхушки осокорей на Коровьем острове. Там, где несколько часов назад умудрился пролететь спасенный коробейник, уже вроде бы как проблеснула черным лаком вода. И крыло самой первой весенней чайки – какое оно все-таки ослепительно-белое на фоне серенького, предненастного апрельского вечера.

Все, шабаш! Через неделю уж и под берегом не ступишь!

* * *

Ставские не очень-то жаловали волжских. И наоборот. Разные мировоззрения. Разные ценности. Понимаете, Став и Большое озеро – замкнутые пространства. И замкнутые, стало быть, культуры. Волга всегда и всему открыта. Кого тут только не встретишь, с какими залетными не пересечешься!

Где на Ставу затишок, там на Волге – буря. Где на Ставу негромкий разговор между своими, там на Волге – подвывы бесприютного ветра. Или – от всей широты душевной – песня. В Ставу шепнешь – на другом берегу слыхать. На Волге крикнешь – никто не услышит. Ненастье в Ставе часика за два заканчивается от силы. На Волге разойдется – и суток не хватит. В Ставу люди бок о бок рыбачить привыкли. На Волжском просторе ох как далеко бывает от одного до другого. Небли́зки волжские дорожки, ох как небли́зки.

– А, в болоте своем прозябаете, – как бы говорят взглядом волжские, завидя ставских.

– А, по ледяной своей пустыне болтаетесь – ни камышинки, ни от ветра защиты, ни на солнышке пригрева, – презрительно отвечают ставские.

Ставский день долог – и утренний клев, и дневной, и вечерний случается. В глухом феврале, бывает, вечернего клева только и ждут: вот разогреет и тогда… На Волге временны́е ориентиры иные. Принципиально. Рыбалка здесь зимняя идет в абсолютном большинстве «до обеда». А ловить после – преступление против зимней рыбацкой этики.

– И ты еще жалишься, что пустой вернулся? – отчитывает кого-то непосвященного бедолагу Семеныч. – Это тебе, родной мой человек, чтоб тебе пусто было, не Став, это Волга, там после обеда зимой делать нечего!

И правда, сколько помню, всегда если и собирались выбраться на Волгу, то обязательно утром, и клевало действительно до двенадцати, до часу. А после – обрезало. И мы спешно начинали собираться домой. Кроме, может быть, отдельных – в конце марта, в начале апреля – деньков, когда позволительно было посидеть где-нибудь близ дебаркадера и до вечера…

На Волге тонут. В Ставе только «купаются». Став – территория стабильности и надежности. Чужих тут не любят – не жалуют, это да. Но своих – знают и берегут. Как в большой семье. Такое зимнее братство. И каждый, хоть и со скрипом, хоть и отверчиваясь, отнекиваясь, собрату своему поможет – мотыльком, мормышкой, отбойником-отцепом, спасительным на морозе глоточком горячего чаю из термоса, сигареткой… Волга настраивает на бунтарский лад (в Ставе-то мы школу никогда не прогуливали). Безбрежный простор требует безбрежных движений души рыбацкой. При этом на Волге рыболов рыболову – волк. Да, Батька нарушал этот волжский закон, шел на сближение с волгарями. С тем же Серегой. Но то Батька. А вообще-то по зимней Волге рыскают в основном отчаянные одиночки…

Попадались среди них экземпляры совершенно раритетные. Об одном из таких сказ.

Арсентьич: «Только на хобот!»

Арсентьич – он из тех, кого, если даже разок всего увидел, забыть просто нельзя. Рыбачит только на Волге. Изъясняется преимущественно отборным матом – похлеще Семеныча. Так что по возможности буду его речь смягчать. И, в отличие от нас всех, упорно сводит любую почти тему к политике.

А самое главное – всему на свете дает Арсентьич названия-прозвища и обо всем рассказывает невероятные истории. Которые придумывает тут же. У лунки. «Граммофоном» зовут его некоторые рыболовы за неестественно громкий и слегка потрескивающий голос.

– Чего-то сегодня Граммофона нашего нет. Никто прогноз погоды толком не расскажет.

Арсентьич, впрочем, никогда не слушает, что про него говорят, как его там называют. Или это только кажется, что не слушает? Он просто гнет свою линию – всегда и во всем. И с независимым видом потирает нос. Невысокий, неполный, неуловимо перемещающийся по льду, непредсказуемый. Сплошные отрицательные частицы, короче говоря. И это правда. Арсентьич – великий отрицатель. Такой волжский поседевший стендап-комик, нигилист-насмешник, развенчивающий любые авторитеты и возводящий цинизм в степень высокой поэзии. Он весь – из обломков, обрубков, обрезков какой-то невероятной смеси: тут и переиначенные былые лозунги, перестроенные поговорки, переделанные на Арсентьичев лад новомодные рекламные слоганы. Плюс – словотворчество.

Серега для него Дурилка, Семеныч – Кабан, Военный – Сапог. Я – Здоровяк. Виктор Алексеевич – и вовсе Колченогий или Кидай Копыто. И только Батька – Владимир Иванович. Иногда, впрочем, и он – Крокозяблик. Почему? Расскажу-расскажу. Всему свое время.

За голенищем валенка у Арсентьича много чего имеется. Помимо острого словца, конечно. Тут и профессионально воткнутый черпак, чтоб всегда под рукой находился, и незамерзаемая ввиду засаленности тряпочка для вытирания рук – вещь на зимней ловле бесценная. А еще мормышки разных мастей воткнуты: все их носят в коробочках, Арсентьич – прямо в валенке. Любимая его мормышечка «козой» зовется, поскольку «козьей шерсткой», как любовно он выражается, украшена.

На «козу» берет в любое бесклевье. Она, приманочка эта, ловко имитирует под водой движения какого-то неведомого, но лакомого для рыбы жучка. Хитрая, одним словом, что сам Арсентьич. Лукавая даже.

Холодный-холодный день. И снег прям за шиворот забивается – суховатый такой, колкий. Ни у кого ни поклевки. И только Арсентьич знай себе потаскивает полосатых окушариков да еще и приговаривает своим поставленным – с хрипотцой – голосом на весь волжский залив:

– А! Вот она! Да вот она… Этого на уху, этого на заливное пущу, а этого и пожарить не грех!.. Маленькая – а приятно!

Подходят залетные рыболовы, измученные бесклевьем и безнадежно свинцовой погодой. В первый раз, видать, к нашей команде подчаливают, еще не знают, что к чему. Глядят – у старика ловится. И скорее к Арсентьичу с расспросами. А он, конечно же, только того и ожидает. Ему больше любого клева любопытствующих проучить охота. «Смышленые, – презрительно называет он таковых обычно, – самим в ломы лунки пробуровить, рыбку поискать. Прям как депутаты: все выведать норовят, все на блюдечке получить… Смышленые…»

Ничего не подозревающие «смышленые», увидав, как Арсентьич выхватывает с присказками очередного окушка, простодушно интересуются:

– Здравствуйте, скажите, пожалуйста, на стоячую насадку лучше ловится или все-таки на игру?

Сразу видно, что совсем неопытные люди – необветренные, необтесанные еще грубоватой волжской жизнью. Арсентьич это, как никто, чует, и потому ответ его с подколом:

– Раньше на стояка ловил, а теперь поддергивать надо.

Смышленые не вполне понимают очевидных Арсентьичевских подтекстов. И продолжают деликатно интересоваться:

– Скажите, а лучше сверху или снизу ловится?

Арсентьич невозмутим:

– Раньше и снизу, и сверху выходило. И не по одному разу. А теперь уж как получится…

Презабавный диалог, который слушаем мы всей командой, продолжается главным вопросом, которого Арсентьич так ждет:

– А не подскажете, на что ловится?

– Как то есть на что? – переспрашивает лукавый старик, сохраняя полную серьезность. – Как на что? Известно – на хобот!

И он добавляет:

– Только на хобот!

Пауза. Мы все едва удерживаемся, чтобы не расколоться. На рыбалке, особенно на зимней, невероятные в иных обстоятельствах вещи кажутся вполне нормальными.

– Неужели на хобот? И на чей – можно поинтересоваться? – прерывает молчание один из «смышленых».

– Как то есть на чей, – отзывается в сердцах Арсентьич. – Известно, на слоновий! Я вчера в «Рыбаке» брал, в развес, сто грамм – на всю зиму хватит. В холодильнике храню. Обыкновенный мороженый слоновий хобот. Как на рыбалку соберусь – кусочек ножом и строгану. Все так делают.

Пауза. Люди обдумывают информацию. Мы упорно молчим. Сухой снег все так же упрямо забивается за воротники. Арсентьич все так же методично выбрасывает на лед окуней. «Маленькая, а приятно! От на хоботок-то какой клев хороший!»

– Извините, – не выдерживает один из новеньких, – а у вас случайно не найдется немного лишнего хобота, а то мы еще не купили…

– Не найдется! – строго отрезает старик, потирая нос. – Свой хобот надо иметь!..

Да что вы, Арсентьич неподражаем! Всего лишь Граммофон? О нет. Настоящий человек-концерт! По заявкам.

День ненастный, то со стеклярусом, то с отвесным дождиком. Бывает такое на Волге – вчера еще шарик светил, краснотал на островах красовался. А сегодня все – ненастье. В марте случается – ждешь-ждешь выхода на лед, а в урочный день заголосит ветер, разверзнутся хляби небесные…

Но мы и в подобные беспросветные дни лавливали. Часам к десяти уже все подмокшие, злые, огрызающиеся. Каждый хочет домой поскорей, в тепло, в сухость, в уют, к телевизору, но не решается первым заговорить об этом. Пусть, мол, проявляют малодушие другие. Семеныч злобно сплевывает. Военный сшибает с себя здоровенной рукавицей скопившуюся воду. Вова Родник шмыгает носом. Арсентьич быстренько прячет «козу» обратно за голенище валенка. Мы с Батькой уходить не хотим – выходной один, до следующей рыбалки целая неделя, но если коллектив соберется, то и нам, значит, сматываться нужно будет. Вместе пришли – вместе ушли. Такой закон. Ну дождь, ну ненастье, но ведь можно же рыбачить, вон какая плотвица кругленькая мне попалась только что. Пяток бы таких…

Батька, чувствуя напряженность момента, вдруг как-то неестественно бодро говорит:

– Есть одна примета верная: если в дождь птица запоет, хотя бы чирикнет, ненастье, значит, скоро закончится. А мне показалось, что сейчас кто-то пропел.

И Батька уточняет для пущей убедительности:

– Наверное, зяблик.

Военный первым поддерживает отца. Во-первых, он нас всегда поддерживает. А во-вторых – ему тоже неохота уходить. У него вообще строго: раз пришли, до обеда доловить обязаны. Как положено. Как все равно что по рыбацкому зимнему уставу.

– Владимир Иванович знает, – обнадеживающе кивает он головой. – Вон и просвет за деревьями виден.

Все напряженно приглядываются и прислушиваются. Как нарочно, ни одна птаха не проснется. Тихий до того дождик принимается больно щелкать по носам ледяными заостренными каплями. Он играет в оттаявших лунках, уныло ковыряет снежок. Наконец из камышей вылетает какая-то обезумевшая от промозглой безнадеги ворона и хрипловато, на весь наш залив каркает.

– Вот он, крокозяблик, – вскакивает со стула Арсентьич, каркая не хуже той вороны и нервно потирая нос. – Катастрофа! Спина моя промокла! Яйца мои промокли! Как есть насквозь! Слушайте, все слушайте, когда крокозяблик прочиликает! Нехрен ее ловить, эту рыбу. И страной нехрен управлять. Нужно птичку слушать. Тогда и тепло, и светло станет всем на свете. И вучеры[15] в миллионы обратятся. И манна небесная посыплется. В правительстве – они тоже смышленые, все под себя, все себе… Яйца хлюпают! Ну Владимир Иванович, ну дорогой ты наш крокозяблик…

И он нараспев, громко, на всю почти Волгу повторяет и повторяет:

– Кро-ко-зяб-ли-и-и-ик!

Арсентьич и Семеныч – антиподы. Потому что похожи. И потому, возможно, что одну коммуникативную деляночку делят. Оба ругаются, оба истории рассказывают, оба нейминг практикуют. А раз похожи – значит, когда встречаются, в борьбу вступают.

Сидит Семеныч у дебаркадера – глухое февральское утро, иней, изморозь. В такую погоду рыбу поймать сложно. Прибивает ее ко дну, гнетет. Но Семеныч все ж изловчился – взял плотву-икрянку и несколько громадных ершей. Это хороший улов для глухой поры.

Идет откуда-то из-за поворота, из-под моста Арсентьич. За мост, то есть за поворот дамбы, как бы заныривающей в береговой мостовой пролет, редко кто отваживался ходить – там почти никогда не замерзала Волга. В глухозимье – и то прососы. Зато рыба крупная водилась. Арсентьич хаживал иногда. И бахвалился потом неудержимо:

– Штаны тут просиживаете, все боитесь чего-то. Так мы страну и просидели. Вон, у Здоровяка (у меня то есть) и пешня имеется, с пешней точно за поворот пройдешь. Там уж горбач так горбач, вчера полведра взял!

Никто обычно не бросался за так называемый поворот после подобных тирад Арсентьича – стремно рыбачить, если вода в лунках от ходьбы колыхается. Арсентьич, как всегда громко, говорил еще что-то соблазнительное про рисковые места, да так и отправлялся туда один-одинешенек, не выманив никого себе в компанию.

В этот раз он, наоборот, из-за поворота – возвращается. Издали слыхать, как бубнит на ходу всякие глупости, звучащие по мере его приближения все громче и громче. С Арсентьичем вечно так: сперва слышен его граммофонный голос, а уж потом виден и он сам.

«Смышленые! Все теперь вокруг смышленые… Вот тебе, бабка, и Павлов день! Маленькая, а приятно! Смышленые… Бабка-то моя во всем с мотоциклетом сходится: как останемся вдвоем, хренушки заводится! Депутаты – а? Повысили себе – а? Повышатели… Совесть бы лучше повысили… Вор на воре, вор на воре! Вот – дали ему год, а он отсидел двенадцать месяцев и вышел досрочно. Смышленые… Она ему говорит: „Что-то не хочу!“ Он ей: „Так а я тем более!“ Сегодня задница и завтра задница, а когда передница? Голден леди будет у меня на обеде! Вор на воре! Возвращается муж с рыбалки раньше времени. Ну и что? Ну и все! Смышленые…»

– Шкандыбает на мою голову, бубнилка дурная, – цедит сквозь зубы Семеныч. – Так без него, ирода, тихо было, хорошо…

Арсентьич резко останавливается прямо перед Cеменычевой лункой, обидно засорив ее, только что аккуратно прочищенную, ледяной крошкой.

– Что клев сегодня? – спрашивает четко и громко.

– А то сам не знаешь? – вопросом на вопрос отвечает Семеныч. – Но у меня всегда немного есть. – И вытаскивает из ведра самого крупного, матерого ершищу. Настоящего королевского ерша – больше ладони. Бросает его на лед, чтоб рыба раскрыла колючки и стала представительнее. Семеныч мастак такие фокусы проделывать. На публику работать. Вытащил бы и плотву, да сорожью тайную лунку раскрывать пока неохота. Обходится самым большим ершом и, стараясь придать голосу снисходительную небрежность, замечает:

– Вот, ершиков таких вот надергал.

Арсентьич смотрит на ерша чуть удивленно, подносит ладонь к носу, но, передумав его потереть, с показным разочарованием качает головой:

– Это не ершик.

– А кто же? – искренне удивляется Семеныч.

– Нет, это не ершик, – как бы не замечая встречного вопроса, продолжает Арсентьич.

– Да хоть кого спроси – ерш! – Семеныч даже с ведра привстает.

– Это не ерш, – нехорошо улыбается Арсентьич. – Это подъершик. Самый настоящий подъершик. Я таких за поворотом – отпускаю. Сразу!

– Ну покаж тогда своих!

– «Покаж». Как же я тебе их покажу, если обратно в лунку швыряю?

Попавший в логическую ловушку, хуже чем в прорубь, и ошарашенный наглостью Арсентьича Семеныч сначала не может подыскать и слов для ответа. Но быстро приходит в себя:

– Ну покаж тогда свою саму кру́пну сегодня рыбину.

Наивный Семеныч! Опять попался! Арсентьич только того и ждет. Он и тащился сюда затем, и весь сыр-бор-то затеял, чтоб похвалиться уловом. Причем, что самое главное, не по своей инициативе похвалиться, заставить соперника попросить.

– Вот, окуньков таких вот надергал, – тонко передразнивая своего оппонента, Арсентьич бросает рядом с семенычевским ершом полосатого горбыля. На фоне которого ерш Семеныча становится каким-то жалким. Как и сам Семеныч.

– Это не окунь! – пытается он, впрочем, поправить ситуацию. – Это подокунь.

– Нет такого слова, – немедленно реагирует Арсентьич. – Вот у тебя подъершик. Подъершик есть, а подокуня нет.

Несладко Семенычу, и он решается привести в действие последний аргумент:

– А я сорогу тут ловлю стрежневую! Кру́пну! Во! – И как бы для примера Семеныч кидает на лед торжественно извлеченную из ведра единственную свою плотву. – Что на это скажешь?

За дуэлью стариков, меряющихся окунями, ершами и сорогами, внимательно и терпеливо наблюдают две галки и живущая при дебаркадере овчарка Жанна. Решив, наверное, что споры пора заканчивать, она подбегает к брошенной на лед рыбе и быстренько съедает ее. Сначала плотву – вкуснее всего, без колючек, с икоркой. Потом окуня. А уж после, на закуску, чихнув от удовольствия, – и ерша. Настоящего, королевского.

Галки, чуть погодя, доклевывают то немногое, что осталось.

Семеныч же и Арсентьич только руками разводят – Жанна как судьба, с ней не поспоришь!..

Жанна

Жанна была самой, наверное, известной собакой на всей нашей волжской акватории. Близ дебаркадера всегда крутилась веселая Машка, грозно лаял черный неулыбчивый Боцман. Разные псы водились. Но одна только Жанна пользовалась неизменным уважением всех окружающих.

А уважение, как известно, нужно заслужить! Нет, она, собственно, никогда никого не кусала. Но если кто-то раздражал ее, вел себя шумно, бегал туда-сюда, ругался, хуже того – выпивал на льду, она молча подходила к нарушителю волжского покоя и пристально глядела на него, не виляя хвостом. Обычно одного взгляда было достаточно…

Семеныч не любил Жанну, Арсентьич называл ее за глаза «Баскервилей ненасытной», а при ней просто скромно смолкал. Ей одной удавалось хоть ненадолго приглушить Арсентьича… Случайные рыболовы и вовсе держались от дебаркадера подальше, чтоб, вероятно, не выяснять – кусается огромная овчарка или нет. И она к ним не подходила. Благородно держала расстояние, не металась по льду, как какая-нибудь беспородная шавка.

Единственным человеком, с которым у Жанны сложились доверительно-теплые отношения, был ваш покорный слуга.

Свернется в морозный день у моей луночки, дремлет, громко вздыхая и порой поглядывая на меня с любовью. Нет ли еще кусочка того чудесного пряника? Конечно есть! Там, где лежала она, всегда оставался оттаявший снежок.

А все Батька. Вечно вокруг него сколачивались всякие своры и стаи. Собираемся на рыбалку – главное, не забыть пакетик с рыбьими жереными головами и прочими деликатесами.

«Зачем ты их, Владимир Иванович, любимый мой человече, твою мать, прикармливаешь? – негодовал Семеныч. – Они же нас всех тут сожрут когда-нибудь!»

Военный, стараясь подражать Батьке, тоже приносил Жанне дары. Она их принимала благосклонно, но смотрела на него все так же сурово. Она и с Батькой была строга, даром что притаскивал ей угощения. Ну как строга, просто не позволяла себе лишних чувств. Арсентьич тоже попробовал как-то с Жанной подружиться. На свою голову.

– Эй, Здоровяк! – кричит Арсентьич, с завистью глядя, как умиротворенно расположился я в двух шагах от дебаркадерских мостков, куда ни один больше рыбак из-за Жанны не решался подбираться. – Я сейчас твою собаку в два счета приручу. Ты не один такой умный.

И вытаскивает какой-то замусоленный пакет со всякими отбросами – костями, корками и всем прочим.

– Эй, как там тебя, Жанна! На, ешь! Не жалко!

Жанночка моя подошла, скушала, с благодарностью на Арсентьича поглядела: спасибо, мол, не лишне подкрепиться на морозе-то.

– Вот, хорошо, – комментирует Арсентьич. – Я тоже смышленый. Теперь пойду во двор к этим браконьерам, в самое логово – там у них окунь нешуганый! Весь мой будет. Так-то! У меня сегодня удача! Новые ватные брюки, бабка подарила. Модернизированные. Последний писк. Знаете, с чем они?

– С памперсом, что ли? – подначивает Семеныч.

– Сам ты памперс. Нет. Не с памперсом. С автоматической ширинкой. Нажимаешь на кнопку, ширинка расстегивается! Так-то!

– Брехун! – плюется Семеныч.

Арсентьич победоносно закидывает свой ледобурчик за плечо и действительно направляется «в самое логово».

Мы с Батькой обычно не забирались тута, не наглели – и без того оббуривали дебаркадер справа и слева. Случилась, правда, одна весенняя неделька, когда лед уже почти везде сошел и только во дворе дебаркадера, сбереженное поставленными на починку омиками[16], сохранялось черное, но очень прочное ледяное поле. Уж апрель давно, первые листочки проклевываться начали, а у нас окуни проклевываются. Капитан ОМа поглядел сверху, как мы окуней таскаем: «А я смотрю – судно крен дает. Не иначе от лунок!» Серега пришел на выручку: «Да это Борода! Тут с Малым. Свои. Окуня́. Лед. Держит еще». Капитан благодушно улыбнулся: «Ну раз Борода, тогда все норм! Ловите! Завтра чтобы пришли! Проверю». Мы пришли. Завтра и послезавтра… Но то при особых обстоятельствах, когда больше деваться некуда. Сейчас же коренная зима, рыбачь где хочешь. Арсентьич захотел «в логове».

Никто, в принципе ведь, и не запрещал.

– Маленькая, а приятно! – донесся вскоре до нас его раздражающий граммофонный голос.

Мы не могли видеть, что там происходит. Картину скрывали зимующие кораблики. Зато слышали Арсентьича хорошо. Да и как его не услышишь:

– А это покрупнее, на жареху! Ага! Еще взял. Вот она! Пойдет на зали…

Но вдруг почему-то голос из-за корабликов оборвался.

– Подавился, что ли? – ядовито предположил Семеныч.

Тут я заметил, что Жанны нет рядом. Это странно. Очень странно. Только что была здесь, вон и снежок оттаявший не подмерз еще…

В эту секунду перед нами открывается незабываемая картина: Арсентьич выбегает из-за дебаркадера, пытаясь отбиваться от молча подкусывающей его за пятки Жанны.

– Фу! Фу! – пыхтит старик. – Сгинь, Баскервиля! Здоровяк, собаку свою остепени!

Мы, каждый на свой лад, зовем Жанну, кричим, машем руками. И только Семеныч тихонько, себе под нос, подуськивает Жанну: «Так его, так, возьми, ирода!»

Как только Асентьич оказывается вне дебаркадерских границ, Жанна останавливается. А он оглядывается и, поднимаясь по дамбе вверх, осматривая пробоины на своих модерновых ватных брюках с автоматической ширинкой, продолжает браниться:

– Довели страну, демократы проклятые! Беспредел кругом! Все против меня, пенсионера, ополчилися!

Тут он натыкается на Серегу. Тот немногословен, но убедителен:

– Ну ты чего? Не знал? Какого там у нас забыл? Собака охранная. Кровь есть?

– Не, нет. Увернулся, кажись, от клычищ! – выдыхает Арсентьич, закончив осмотр боевых повреждений. И, чуть успокоившись, продолжает: – Да я ж ей целый пакет еды, все для нее, я к ней со всем сердцем…

Серега качает головой, впервые, кажется, добавляя частицу «не» к своему присловью:

– Не надо, не надо… Жанна, она с Малы́м только. Ты на него не смотри. Ну так уж. Ых-х-х…

Потом Арсентьич и Жанна пришли к паритету – он не ходил «в логово», она не атаковала его близ дебаркадера. Волжская дипломатия.

Да, Серега был, как всегда, прав. Только рядом со мной Жанна добрела и смягчалась. Сворачивалась клубком подле моей луночки так, что, вытаскивая рыбу, я неизменно задевал ее бок. Она и не замечала моих случайных касаний – сладко дремала. Иногда тоненькая леска, путающаяся на ветру, обвивала Жанну – я распутывал, бесцеремонно поднимая и опуская мощные лапы. Она лишь улыбалась. Могла так весь день пролежать. Если кто-то, кроме Батьки, подходил ко мне – настораживалась. Если я менял место – плелась, чуть недовольно, за мной: чего, мол, скакать-то, везде Волга!

– Жанна-а-а! Жанна-а-а-а! – кличет Серега с дебаркадера к полудню. – Каша. Там с рыбой. Намешал. Жанна! Малой, толкни ее там!

Попробовал бы кто-нибудь, кроме меня, «толкнуть» Жанну. Она в рост моей головы, чуть не выше. Но ведь это Жанна, у нас отношения особые. О том и Серега знает, и Арсентьич с некоторых пор, и все волжские. Слышит Серегин голос, уши навостряет и на меня взгляд переводит: я, типа, отойду перекусить, не против?

– Давай, – говорю, – давай, иди скорее!

И глажу ее легонько – шерсть плотная, подпалины рыжеватые… Погладится, посмотрит с любовью – и уж тогда только идет обедать.

Выдался однажды у нас с Батькой денек неудачный – мыкались-мыкались, клева нет, лед толстенный, снега по колено, да еще сиверко задул от Коровьего. И никого из знакомых – ни Сереги, ни Славки, ни Семеныча, ни Военного. Жанна, и та куда-то запропастилась… Вороньего крыла, и то не увидишь. Волга одинокой бывает, неприютной. Бегут по ледяному насту снежные змейки, стонет на ветру дебаркадер. В такую непогодь думаешь только, как бы укрыться.

– Спрячемся, – говорит Батька, – за поворот, там Арсентьич обычно обитается. Ветер нас не достанет.

Взяли – да пошли. Тропинка узенькая, кривая. Вода под снегом почему-то проступает. Двигаться трудно. И вот уже как поворачивать, слышим сквозь ветер лай и рычание. Оборачиваемся – что такое? Жанна к нам со всех четырех ног летит. Только снег в разные стороны. Подбегает, мордой толкает меня, лапы на грудь ставит.

– Давай с нами, – зову ее.

А она забегает на пару метров вперед – и лает. Да так громко, грозно.

– Ну-ка стой! – командует Батька. – Дальше ни шагу!

Берет у меня пешню (я устал от трудной ходьбы, волочу ее за собой, не простукиваю дорогу) и резко бьет по льду. «Ульк» – и нет пешни. Не испытав никакого сопротивления, она беззвучно уходит под лед. Как сквозь мокрую вату. Батька все говорит мне взглядом: не проверял путь, раскрыл карку! Я ему отвечаю тоже без слов: ну так сам же повел меня «за поворот», где «ветра нет».

Что там ветер! Оказывается, под нами почти уже не было льда, и любой шаг мог стать роковым. Вода за ночь прибыла – такое случается на Волге, – и там, где сильное течение, лед мгновенно истончился несмотря на мороз. С тех пор мы не ходоки были «за поворот».

Потихонечку, медленно, стараясь не суетиться, отступаем строго по нашим же следам. Пять шагов… десять… пятнадцать… Жанна все это время идет позади, как будто бы для страховки.

В тот день она до самой остановки нас, нерадивых, провожала, волновалась и лаяла – мало ли куда еще надумаем отправиться, в какую еще передрягу попадем? И только когда мы забрались в троллейбус, успокоилась. Я быстренько надышал в окошке круглый отталочек и встретился глазами с Жанной. Она смотрела на меня, проштрафившегося («Ни на секунду нельзя тебя оставить!»), с укором.

И еще с любовью.

Пеньки? Нет, Аленки!

– На Аленки! – решительно говорит Батька. – Сегодня идем на Аленки.

Папа, когда вдохновение испытывал, мог удивить весь волжский свет. Да и любил он то местечко средь Волги очень, и название ему нравилось – Аленки! Правда, не каждый из местных-то решался на такое дальнее путешествие. Потому коллектив наш раскалывается. Семеныч и Арсентьич глядят на Батьку недоверчиво. Военный, как водится, поддерживает:

– Владимир Иванович знает. На Аленки! Ищем приключений!

– Он и про крокозяблика знал, – злопамятно протестует Арсентьич. – А приключений я и здесь, если нужно, найду на свой зад.

– На какие еще Аленки? – раздражается Семеныч. – Это в Пеньки, что ли? Так далеко тащиться? А может, лучше прямо здесь – тут, бывает, голавлик шарахается в эту пору. Я до голавлика уж очень охоч…

– В Пеньки – дело! – принимает сторону Батьки Яшка, поглядев в небо, будто отыскивая там своих голубей.

– В Пеньки! – отрезает Вова Родник. – Мамка просила окуней на уху.

– Не Пеньки, Аленки! – настаивает Батька на красивом варике.

Я, понятно, разделяю устремление отца.

Семеныч, нехотя подчиняясь большинству, ворчит:

– Сказал тоже, Владимир Иванович, «Аленки». Как только язык повернулся. Пеньки они и есть Пеньки… Ну, двинули, попытаем там…

– Мы-то попытаем, – вставляет свои пять копеек Арсентьич. – А что делать с Колченогим? Он в такие долины не ходок.

Батька укоризненно смотрит на Арсентьича. Но он продолжает:

– А я не прав разве? Если бы у Кидай Копыта три ноги было, он бы раньше бы нас на Аленки прискакал. А у него и полутора ног не имеется!

Виктор Алексеевич успокаивает нашу команду и в то же время, как всегда, вроде бы как бросает вызов:

– Мужики, давайте я останусь тут, у дамбы, а вы валите на свои Аленки, вернетесь – сравним уловы. И вместе – домой. Так даже интереснее будет.

На том и порешили.

Путь на Аленки – масштабное волжское путешествие. Ходили туда только по очень-очень хорошо вставшему льду и только в ясную, надежную погоду. Рыболовы знали и любили то место – раньше, в разгар зимних сезонов, набивали по Волге настоящую широкую дорогу, ледяной большак, с вешками по бокам. Идешь – натоптанный на льду снег весело поблескивает. Дорога пересекала фарватер, расчерчивала на две части огромный волжский залив, где выстраивали свои ледяные города лещатники, петляла между островами и разбивалась наконец на несколько добрых тропинок, ведущих к мелководным бочажинам, затончикам, озерцам. Красивые такие лиманчики, заросшие чаканом (вот где подсечек-то!), мелководные, окруженные талами. И полные окуней, заходящих сюда с глубокой воды на разбой. Только здесь, на Аленках, окунь клюет так зло и резко, только здесь звенят лески под окуневым напором, только здесь настоящий окунятник почувствует себя в рыболовном раю.

И да. То тут, то там торчат из-под воды темные пеньки – затопился низинный лес, стал дном водохранилища, и у корневищ былых деревьев поселились рыбы…

А почему Аленки? Никто не знает…

– Хороши, – торжествует Семеныч, отправляя – одного за одним – чудесных окуней в свое ведро.

– Крокозяблик не подвел, – лыбится Арсентьич. – На мою козу и без мотыля шарахает.

– Владимир Иванович знает, – повторяет свою мантру Военный. – Удачно выскочили.

Яшка с Вовой Родником тоже не отстают. Мы азартно рыбачим, перебрасываемся шутками. Интересно: ловим вроде бы окуней, в одном месте, из одного озерка, а рыбины – у каждого разные. Арсентьич выволакивает из лунки окуней с хитрецой в горящих глазах, у Семеныча окушки прижимистые, недовольные, вот-вот выругаются, у Военного – ровные, мерные, прям по уставу подобранные, у Батьки – художественные, ярко-полосатые, натюрмортные, с изящной донной травинкой на колючих спинах…

Наконец и у меня «щелкает». Лед в заливчике-озерце почти метр, и полметра воды. С маленькой глубины тащить такого большого окуня ох как интересно! Тонюсенькую леску пропускаю сквозь пальцы, сдаю, не позволяю случиться обрыву. Вода в лунке оживает, колышется. И вот показывается здоровенная окуневая башка. Тут не зевай – подхватывай под жабры. Вот это красавец! А вот и еще поклевка… Кажется, что ясный зимний день разгорелся навечно. И каким-то маленьким, почти игрушечным представляются и Став, и Большое озеро. Здесь, здесь, в Аленках, посреди Волги, решаются главные бытийные вопросы. Здесь живет гармония. Здесь свершаются чудеса. Но солнце быстренько скатывается на саночках к горизонту. Клев завершается мгновенно и у всех разом. Остается только выпить пару глотков заваренного Батькой чаю (сегодня с шиповником), обстучать пешенкой ледобур, чтоб не тащить на себе ледяные вериги, и потихоньку собираться домой. Обратный путь всегда дальше.

Виктор Алексеевич ждет нас у дамбы уже собранный. Он опирается на костыль. Дебаркадер после отчаянного странствия кажется практически домом.

– Хорошо, конечно, – утирает пот со лба Семеныч и высыпает перед Виктором Алексеевичем горку красноперых, схваченных морозцем окуней. – Но уж очень далече. Весь мокрый. А у тебя есть что?

– Да есть немного, – как бы извиняясь, отвечает Виктор Алексеевич с намеренно подчеркнутой вежливостью. Плохой для завистливого Семеныча знак.

– Кру́пна? – недоверчиво и несколько уже тревожно спрашивает Семеныч.

– Не знаю. Вот, смотри. – И Виктор Алексеевич тяжело поднимает со дна сумки лобастого голавля. Огромного просто. Победно сияющего на закатном солнце оранжевым пером. И добавляет невзначай, мимоходом: – Едва в лунку пролез.

Семеныч долго и тяжело держит паузу. Ее заполняет вездесущий Арсентьич:

– Кидай Копыто-то нас обставил сегодня. Вот молодчик!

Семеныч тем временем пошатывается от ненависти. Наконец он кое-как приходит в себя.

– Я же говорил – тут надо было становиться. А вы Аленки, Аленки! Тьфу! Я ног под собой не чую. Все руки измотал, пока льдище этот проклятый разбуривал. А тут у людей в лунки не лезет!..

Мы уж поняли, в чем дело, Виктор Алексеевич подмигнул нам. И не можем сдержать смеха. Даже подбежавшая Жанна весело взлаивает. Даже и она уже в курсе.

– Чего вы ржете над стариком, погнали за сто верст киселя хлебать, а тут, под самым носом…

Тут и до Семеныча доходит, что чудесной рыбиной Виктора Алексеевича одарил Серега, проверявший весь день сети. Николай Семенович бросает ледобур, закуривает Батькину, «генеральскую», тоже смеется. А после объявляет всем торжественно:

– В эту зиму так далеко не зовите. Тут буду, у дебаркадера. Может, и надо мной, болезным, Серега сжалится! А лучше буду сидеть там, где у меня и бабка, и дом под боком. Лучше всего – в родном, пропади он пропадом, Ставе.

* * *

…На прощание я оборачиваюсь, чтоб еще раз взглянуть на последний лед. Все, шабаш! Через неделю уж не ступишь!

– Вот мы все Коровий, Коровий, – берет меня за руку отец тихонько. – А ведь остров этот еще и Пономаревским называется. Как красиво – Пономаревский. Потому что давным-давно, еще когда Волга была в старом русле, стояла на нем церковь. А при церкви жил пономарь. Говорят, когда церковь разрушить решили, один пономарь и вступился. В колокол зазвонил – на всю Волгу набат. Пришли по его душу, да так и не нашли никого. Куда мог деться с острова? Говорят, до сих пор в здешних местах над водой гул колокольный услышать можно.

Он снял шапку и закурил. Мы оба прислушались.

Я услышал – нет, не колокол, конечно. Просто расходящийся к ночи ветер поскрипывал на острове ветвями дерев, сегодня только прилетевшие чайки вскрикивали тревожно-радостно, дебаркадер устало вздыхал. И зычное Славкино «аля-улю!» разносилось-раскатывалось над весенней Волгой. Свободное, безрассудное, непостижимое.

– Аля-улю! Хах! Гык-гык-гык!..

Севины истории

* * *

Севу – Всеволода Ивановича, стало быть – никто никогда не видел с пустыми руками и молчащим. Он вечно что-нибудь нес – и в прямом, и в переносном смысле. Идет Сева как будто бы издалека, громко отдувается, стирает ладонью пот с выпуклого лба, выступающего из-под напяленной задом наперед бескозырки. Старой, орнаментированной якорями и прорешинами. Просоленной от пота. И немудрено: легко ли тащить две пары сломанных весел, списанных на лодочной спортивной базе.

– Приползу в свой шлюз (так он называл почему-то старый гараж, где устроено было его рабочее убежище), отремонтирую, подкрашу, трещины проволокой стяну, – расплывался в мечтательной улыбке Сева, – и на этих веселках хоть до Астрахани дойти можно будет. А чтобы загребущее они сделались, подгоню лопасти чутка, подогну их под угол воды, как меня друг мой лучший учил, небесное ему царствие…

Об этом друге разговор особый – любимая Севина тема. Но о том попозже. Почти каждую, впрочем, историю он заканчивал тем, что ссылался на опыт того, кого уже нет на свете, прибавляя неизменно: «Небесное ему царствие». Но не крестился при этом, руки-то заняты.

Вступать с Севой в коммуникацию довольно опасно. Почему? Да потому что целый день, особенно зимний, коротенький, может скрыться под его неправильной бескозыркой, которую он и зимой надевает зачем-то поверх вязаной шапочки. Однако же Сева сам подкрадывается, как декабрьские сумерки, и сам заводит длинные речи. Что остается? Только молчать, кивать головой, поддакивать изредка, заниматься удочками и лунками да делать вид, что слушаешь. Такой парадокс: Сева не смолкает, это да. Но он и говорит, и молчит одновременно.

Теперь попробую перерассказать хотя бы часть этих историй, больше похожих на сказки. А где-то и помолчать. А вы сделайте вид, что слушаете.

РТ-911

В ту пору работал Всеволод Иванович на РТ. Он всегда так говорил, почему-то не разворачивая привычное ему сокращение. Потому, может, что не мог и представить себе такое вопиющее незнание, когда кто-то не имеет и понятия о Речных Толкачах. Иногда, впрочем, когда бывал в особенно хорошем настрое, называл Сева любимый свой буксир-толкач утюгом. Или даже так вот любовно – утюжком. И имел полное право, поскольку много лет капитанил на Речном Толкаче – утюжочке. Тягал утюжок его по Волге всякие суда и суденышки, а когда и ба́ржи. Земснаряд намоет песочку волжского целую гору, такую высокую, что солнца за ней не видать, а Севин кораблик-крепыш тут как тут – тянет ба́ржу с песком до нужного пункта. Или домик на воде – дебаркадер – на зимнюю стоянку, в глубокую бухту доставить необходимо. Или к причалу связку бревен подволочь. И все в таком духе. Тянет Севин утюг дебаркадер по ледяным предзимним волнам, а Сева перекрикивается со знакомым дебаркадерским шкипером:

– Как лето? – спрашивает.

– Да ничего, у Зеленого отстоялись. Живы – значит, порядок.

Говорить и слышать друг друга трудно – утюг шумит, волна шваркает, ветер холодный подсвистывает. Но разговор продолжается, потому как и без слов волгари понимают друг друга.

– Сейчас в бухту зайдем, – кричит Сева, – чайку горячего сварганим.

– А у нас, – отзываются с дебаркадера, – щука со вчерашнего дня залежалась. А хлеба нет, и соли нет, и лука.

– Хлеб-соль для таких людей всегда найдется, вон, у Кока спроси, – горланит Сева.

– А что, жив еще?

– Да что ему сделается-то на вольном харче? А Титан?

– Да этого кабыздоха ничто не берет, не собака, а бестия.

И так, перекрикиваясь через осенний шторм, идут они потихонечку, провожаемые чайками, к зимовальному месту.

Да, и днем работа шла, и ночью. На утюжке все для спорого дела прилажено. Нос не заостренный, а широкий и мощный, со швартовыми лебедками, чтобы с толкаемыми судами легче и быстрее сочленяться. Возвышение посередине, с капитанской рубкой. Крепкий высокий трап, ведущий в другую рубку – рулевую. Запас каната и особо прочной проволоки. По бокам утюга, для мягкости швартования, мощные резиновые шины, точно пиратские серьги, подвешены. Низ каждой шины в зеленом скользком налете – вода оставляет свой след неизменно, когда тельняшится о борта.

Кроме Севы, был на утюге механик (он же электрик, без одного пальца на каждой руке) да матрос – молодой еще, кудрявый такой. Это потом команда утюга расширилась до пяти человек, а в Севино время и троих вполне хватало. Да, и еще кот имелся на борту, а звали его Кок. Как повара. Потому что всегда был не прочь снять пробу с любой немудреной еды. Рыба ли сварится, колбаса ли отрежется, макароны ли шумовкой из кастрюли зачерпнутся – кот тут как тут, тянет когтистую зацепистую лапу. Так и стал он не кот, а Кок. Вот почему о наличии харчей на борту надо было спрашивать у него, у Кока. Готовил же пищу насущную сам капитан – Сева. Он, как любил повторять, оборудовал себе что-то вроде крошечного кубрика с керогазовой плиткой; еще имелась сделанная Севой собственноручно коптильня; в кубрике хранились кой-какие стратегические припасы – крупы, чай, макароны, соль, сахар, мучка и все такое. В общем, обжился Всеволод Иванович на утюге, обустроился. Тут и работа, тут и дом, тут и воля волжская. Бывало, неделями на берег не сходил.

И вот как-то решили мужики Севин день рождения прям на утюжке родном отметить. С ухой, да с копченой рыбкой, да с водочкой. Осенью – а Сева в октябре родился – оно в самый раз. Ну, бросили сетчонку вдоль острова, а коптильня с опилками ольховыми всегда на борту ждала своего часа – Сева собственноручно сделал ее так, что можно было и горячего копчения рыбу приготавливать, и холодного. Как захочешь.

Дело уж к ночи было, двинулась команда сеть проверять. Глядь, а сети-то и нет. И бакен тот вроде, и остров тот, все ориентиры на месте. Все на месте – кроме сети. Сева ее сам вязал – в пять рядов, пятирядовочку. Верхняя ячея меленькая, на частик, средняя покрупнее – на подлещика-судачка, а нижняя крупная – на сазанчика там, на сома. Загоревал Сева. Целую зиму крючком по узору ходил, сеточку связывал, и много лет она его выручала. А тут на тебе – пропала, исчезла…

Ну, делать нечего. Надо выпить да чем есть закусить – хлебушком там, колбаской ливерной. Но настроение не то, праздник испорчен.

«Эх, – качал головой Сева, – теперь у меня все не так пойдет, все ладиться перестанет». А утюжок в дрейфе, и отнесло его от острова порядочно, к фарватеру ночному. Сева спохватился: «Все, пойдем до причала, и по домам вас отправлю, а сам спать лягу…» И в это самое время налетел утюг на бревно огромное – чуть не перевернулся. Глядит Сева на воду ночную, волжскую, темным лаком струящуюся, – а там не бревно вовсе, а двухметровый осетр. Долго поднимали его на борт – хорошо, багры под рукой оказались. И пошел пир горой – уху стали варить янтарную, осетровую тешку коптить…

– Если бы не я, – хвалится механик-электрик, – мы бы никогда такую рыбину не выловили. Как знал, что мотору отдохнуть нужно, гребные винты они тоже как руки – их беречь след!

– Нет, – весело прихлебывал наваристую уху матрос, – все дело во мне, это ж я, ребята, сеть устанавливал, моя ошибка. А нашли бы сеть – давились бы сейчас шарманами да щуками тинными.

– Сеть – она важнее осетра, – не соглашался Сева. – Но и осетрик славный. Будто от Волги мне подарок. – И запел:

Вниз по матушке по Во… по Волге,

По широкому раздолью…

Мужики поддержали капитана:

По широкому раздо… раздолью

Поднималась непогода…

Качается на волжской волне утюжок, поют волгари о своем, о родном, о любимом. Хоть и тяжело им бывает, а без воды – еще тяжеле. Поют и не замечают, как подчаливает к их утюгу рыбнадзоровский катер. С сиреной подчаливает. Конец песне.

– Что это у вас тут? – старший спрашивает. – В честь чего гулянка? Вы тут случаем не рыбу тралите?

– Да что вы, какую рыбу, мы с рейда идем, подзадержались маленько, – пытается смягчить ситуацию матрос.

– А это? – переводит взгляд рыбнадзоровец на куски запретного осетра.

– А это само собой получилось, – неуклюже оправдывается механик-электрик, разводя беспалые руки.

– Само собой?

Необходимо спасать положение. И в разговор вступает капитан утюга.

– Разрешите доложить. РТ-911, возвращаясь к причалу в темное время суток, столкнулся с неопознанным осетром, находящимся на поверхности. Благодаря мастерству команды удалось избежать крушения. Было решено поднять на борт двухметровую рыбу, дабы очистить фарватер и предотвратить возможные столкновения с осетром маломерных судов! – отрапортовывается Сева. И продолжает на тон потише: – Ну мы его на борт и подняли, не чайкам же оставлять. Да и правда опасно – любая лодка налететь может, так что очистили, можно сказать, фарватер. Такая, можно сказать, история вышла.

– Ну вы, можно сказать, и врать, – качает головой старший рыбнадзоровец, глядя на Кока, вцепившегося мертвой хваткой в осетровый плавник. – Всю вашу банду мне нужно было бы сейчас арестовать, вообще-то. Ну да ладно. Наливайте, да осетринки копченой не жалейте. А историю эту дикую смотрите никому не рассказывайте. Ну вы и врать, ребята…

А перед самым ледоставом, когда последнюю предзимнюю вылазку, по шуге уже, Севин утюжок совершал, вспомнил Сева, что сеть-то под другим островом поставили они тогда, в октябрьский осетровый денек. Чуть ниже по течению. Подошли к островочку, и верно, тут она, сеточка его заветная. Стали выбирать – не тянется. «Наверное, коряжник, или уж вмерзла в дно», – сетовал Сева. Но сеть подалась, затрепетала, будто бы чуя своего хозяина, и оказалось, что набита она самой разной рыбой, и ни одна не пропала. На всю зиму трем семьям хватило. Да сколько еще пораздавали. И Коку – целое пиршество. Были в улове том необыкновенном и бронзовые лещи, и полосатые судаки, и скользкие пятнистые налимы… Только осетра, конечно, уже не было.

«Жаль, – вздыхал обычно Сева, заканчивая рассказ, – Степаныч, ну, рыбнадзоровец-то душевный, утонул. С пониманием был человек, хапугам пришлым, которым на воду начхать, спуску не давал, а тех, кто для себя ловит, – не трогал. Приняла его Волга, а ведь мы с ним много лет после того случая дружны были. Жаль, небесное ему царствие…»

Грибы в подсачеке?

Сева очень любил не только рыбу, но и грибы. Особенно подберезовики. Но какие же подберезовики на воде соберешь? По лесу надо шастать, а Севу с его утюга никакими коврижками или даже грибными пирожками не выманишь. Но и тут нашел он выход.

Помимо багров и канатов, имелся на утюге длинный подсачек. Длинный-предлинный. Ведь иногда мужики ловили рыбу ночью прямо с борта. Клюнет лещ, зазвенит медный колокольчик (у каждого – свой голос, не перепутаешь!), подтягивается с двадцатиметровой глубины широкая золотящаяся рыбина с красными прожилками на чешуе, и как всплывет, ляжет плашмя на воду, на лунную прямо дорожку, так ее и подсачивать самое время. А борта-то высокие, вот и подсак – длиннее обычного раза в три, пожалуй.

Но ближе к подберезовикам.

Заприметил Всеволод Иванович среди прочих волжских островов – грибной. Так и назвали: Грибной остров. Как идет мимо того островка Севина посудина, так и потягивает носом Всеволод Иванович, чуя влажный дух богатой грибницы. Командировал матроса, как самого младшего, в разведку. Сел тот на шлюпку, махнул пару раз веслами – и вскоре уже скрылся в непроглядных островных зарослях.

Час нет, два нет. Наконец возвращается – весь покусанный комарами, полны кудри клещей. Зато корзинка – далеко не полная. И гриб все больше червивый или сохлый.

– Они, Всеволод Иваныч, по берегам ныкаются, под самыми обрывами растут, – оправдывался матрос, – да как их там взять-то?

– Известно как, – широко улыбнулся Сева. – С воды. Конечно же с воды! Ты молодец, разведка удалась. А мышинцы эти выбрось, завтра у нас настоящие грибы на обед будут.

Настало завтра. Подошли к Грибному. На шлюпку забрался сам Сева, предусмотрительно захватив длинный подсачек. Да не просто подсачек, а целое устройство для удобного грибосбора. Сева поступил так: металлический ободок подсака заострил до предела – травинку срезать можно. Подплывает к обрывистому берегу, зовущемуся иногда яром, дотягивается длинным острым подсаком до растущего прямо из обрыва гриба и срезает его одним коротким резким движением. Гриб-то и падает прямо в сетку подсака. Сева тащит его в лодку, бережно кладет в корзинку и нацеливается на следующую коричнево-шоколадную шляпку. За каких-нибудь полчаса – полная корзинка. И не выходя на берег. Грибы в подсачеке? Это только Сева мог до такого додуматься! Ни тебе комаров, ни клещей, ни пеньков или ям – одно сплошное удовольствие. Яр-то волной омывается, тенек на нем всегда держится, и деревья здесь же, рядышком. Грибы-то здесь и примащиваются. А к грибам – смекалистый Сева.

Потом, в жару, в засушливый месяц, он специально подплывал к ярам и поливал их водой из ведра. День польет, второй, третий. А на четвертый, глядишь, и десяток березовиков срежет своим чудо-подсачеком.

Через много лет, в другой, береговой, жизни Севу часто звали по грибы, в лес. Но он всегда отказывался, ссылаясь то на здоровье, то на занятость, то на жару. А у самого в хитром прищуре глаз читалось: «Да вы, пожалуй, такой грибной охоты, как у меня была, никогда не увидите. С воды! Со шлюпки! Прямо в подсачек! Ни тебе комаров, ни клещей, ни пеньков или ям – одно сплошное удовольствие… А сейчас я, пожалуй, пойду лучше к своему шлюзу».

Половник мормышек

Там, в шлюзе-убежище, мы с Батькой впервые разговорились с Севой. Мы решили купить у местного умельца уловистые мормышки. Самодельные, разумеется. Он продавал их прямо у своего барака. Пять мормышек – три рубля. Одна мормышка – рубь. И когда отец потянулся в карман за трешкой, Сева остановил его: «Пошли ко мне, я тебе дам целый половник мормышек – и совершенно бесплатно. Просто так». Откуда такая щедрость? А Сева человеком был широкого жеста. К тому ж Батька пару дней назад поделился с Севой карасями.

Сидим в лодочке, в тростниках, ловим помаленьку. Тут Всеволод Иванович нас окликает с берега: «Карасиком сковородку, мол, не украсите?» Батька набрал в пакет из садка, завязал и бросил через тростник. «Конечно, – отвечает, – пожалуйста!» Сначала слышится недовольное замечание из-за густого ивняка, где рыбачит, оказывается, Семеныч: «Смотри, Владимир Иванович, пробросаешься, много их тут ходит!» А потом и Севино «Спасибо!».

И вот мы пошли за половником мормышек. По дороге Всеволод Иванович рассказывал нам о Волге, о капитанстве, об осетре, о том времени, когда Большое озеро еще соединялось с Волгой, о грибной охоте – много, много о чем.

В Севином шлюзе оказалось тесновато и не очень светло. Хотя был сохранен идеальный порядок. Все на своем месте. Сева торжествовал. Верно, давно никто не навещал его здесь.

– Посмотри, Владимир Иванович, – обращался он к Батьке, – это несколько кругов жмыху. Настоящего, не то что сейчас делают. Возьми кружочек. Только парить его надо будет долго – думаю, годов с шестидесятых лежит у меня. Каменный, а не потерял аромата! Только понюхай!

Отец деликатно, как он это умел, спрятал в сумку затвердевшее на века жмыховое колесо и спросил о бамбуковых удочках.

– О! – воскликнул Сева, как будто бы приз золотой выиграл. – Моя страсть, моя слабость. Что всем дался этот углепластик, к чему эти телескопы… Нет, ловить рыбу можно только на бамбуковые удилища. Правда ведь, когда собираешь колена, когда соединяешь их с помощью патронов, уже волнуешься?! По тебе пробегает холодок азарта. Бамбуковая удочка не имеет равных потому уже только, что каждая – уникальна. Только подумать – одинаковых бамбуковых колен нет – как и людей. Трехколенка трехколенке рознь. Одна поет, а не ловит. Другая собирает все зацепы. Третья нацелена на крупную рыбу. У каждой свой характер, своя душа. Стало мало вещей с душой. И людей… В детстве, еще до войны, у меня была любимая удочка – из высушенной ольхи, крашенная масляной краской. Светло-зеленая, как сейчас помню. Иду с ней по берегу, и там, где вершинка воде кивнет, там и ловить нужно. Ну как источники в степи ищут подземные, знаешь. Самая крупная рыба там стояла. А зимой, в войну уж, сожгли мою удочку, в печку на растоп отправилась…

– А это та самая байдарочка. Сколько я в нее сил вложил-то, сколько надежд. О друге память, о времени.

И мне делает знак: мол, не бойся, потрогай, прикоснись рукой – не укусит… Я потянулся к байдарке и заметил, что как будто стало светлее в Севиной обители, и верстак, и молотки, и плоскогубцы, и болгарка, и прочие инструменты, и гвозди, и даже какие-то ржавые болты на мгновение словно подсветились изнутри живым светом…

…Он немного помолчал. И точно бы спохватился:

– Мормышки в такую цену продавать! Да креста на них нет. Вот, выполняю обещание.

И Всеволод Иванович, открыв какую-то плотно завязанную коробку, опустил в ее неизвестную глубину длинный половник, пошерудил им там, в неизвестности, и поднял на свет божий высокую горку мормышек – потемневших «дробинок», «чертиков», «глазков», «жучков», «лепестков»… Действительно целый половник.

– Куда ссыпать, говорите.

Я подставил пакет. Мормышки с шумом и скрежетом отправились в него, распространив облачко свинцовой пыли.

– Еще полполовника? – снова зашерудил половником Сева.

– Нет, нет! – замахал руками отец. – Лучше расскажите об этой фотографии.

Тут и я заметил, что на стене, почти неотличимая от ее тусклого фона, спряталась фотография – Всеволод Иванович в тельняшке, с открытой улыбкой, на борту мощного буксира. Буксир называется «Могучий». И подпись: «Дорогому Всеволоду Ивановичу, давшему имена рабочей навигации».

– Да, – закивал головой Сева. – История. Решил я однажды дать имя каждому утюгу, тягачу, буксиру.

Вот что из этого вышло.

«Безымянный» – вот это имя!

Ходил Сева на своем утюжке, ходил и вдруг задумался: почему это у всех больших кораблей есть имена, а у его маленького кораблика – нет? Только номер, присвоенный в пароходстве. Несправедливо! Ведь не зря ж говорится: мал да удал!

И написал Всеволод Иванович письмо самому высокому волжскому пароходному начальству. Предложил трудовые теплоходики – а утюги-толкачи по сути своей речной теплоходы и есть – звать поименно. И к письму присовокупил список – с именами, ясное дело. Ну, к примеру, «Нептун», «Фарватер», «Могучий», «Водяной», «Быстрый», «Водопад», «Стрежень».

Открывается новый навигационный сезон, выходят на Волгу малые кораблики-трудяги, и все – безымянные. По-прежнему. Решил Сева, что так не пойдет, и велел своей команде надыбать трафарет и краску. И в тот же день, без разрешения, назвал родной утюжок просто: «Безымянный».

Дело еще в старые времена было – день, другой бороздит «Безымянный» Волгу, пуская тяжелую волну по берегам. И кто-то особо бдительный уведомил начальство – мол, произвол, мол, самоуправство. Нельзя рабочие суденышки называть, не положено. Различия – только по номеру да по типу борта.

Вызывают Севу в кабинет, на ковер, одним словом. Так и так, говорят, откуда имя взялось у кораблика? В малой навигации не положено. Давайте еще и резиновым лодкам имена раздавать. Имя, оно ко многому обязывает. Чем краше пароход, тем звучнее имя – «Спартак», «Павел Бажов», «Вера Фигнер», «Лев Толстой», «Максим Горький»…

Всеволод Иванович соглашается. Да, говорит, понимаю, потому и нет имени у моего утюга.

Как так нет, спрашивают. Да ведь буквы же, так ведь по трафарету же, на всю же Волгу видно.

А что видно-то, разводит руками Сева, прозванье-то – «Безымянный», самое неказистое. Это все равно что без имени вовсе, хоть и буквы, и трафарет…

Ну ладно, махнуло рукой начальство, иди пока, а мы посовещаемся, только больше ничего не подрисовывай там…

Отпустили Севу и, скорее всего, забыли про его причуду. И с того дня стал «Безымянный» единственным утюгом с именем. На всей Волге единственным.

Крылатая байдарка

Сойдя на берег, Сева не расстался с кораблями и корабликами. Или хотя бы с лодками. Хотя слово «лодка» почти никогда не произносил, предпочитая более привычное для себя – шлюпка.

Поселился он в Мостотряде, на самом берегу озера, где тренировались и соревновались спортсмены-байдарочники. И подружился с настоящим мастером гребли, знатоком и ценителем байдарочных гонок. У мастера была мечта – побить мировой рекорд, тренируясь на родном озере, где он родился и вырос. Он имел много медалей и титулов, побеждал и в международных соревнованиях. Но мировой рекорд никак ему не давался. И тогда Сева предложил своему другу сделать байдарку – чтоб ловчее и устойчивей ее не было во всем белом свете.

И пошла работа. Помещения, где живут байдарки, называются эллингами. Там же их чинят, покрывают лаком. Но Сева работал тайно от чужих глаз, в своем скрытном шлюзе. Он просматривал какие-то старинные чертежи, изучал по книгам свойства древесины, что-то добавлял в смесь лаков. Это была высшая алхимия старого речника, знающего все о воде, лодках (вернее, шлюпках) и веслах. А мастер давал ему советы – где помягче нужно с деревом, где потверже. Работа всю зиму то горела, то тлела и еле теплилась, то вспыхивала с новой силой. Легкокрылая ласточка-байдарка стала Севиной мечтой, его идеей, его внучкой на склоне лет – ведь детей-то у него не было.

А весной, когда наконец сошел игольчатый, пронизанный солнцем и рассыпающийся на кристаллы озерный лед, Сева и его друг спустили байдарку на воду.

Уговорились так: в первом же тренировочном заплыве мастер положит в нос байдарке груз, чтобы тяжелее было грести. И если победит при этом, да еще с хорошим временем, то лодка готова. Так и случилось. Мастер носился по озеру как на крыльях. Потом он все лето тренировался в одиночестве, выходя на воду, когда малыши и ребята постарше заканчивали свои упражнения. Ему нужно было сосредоточиться, найти подход к байдарке, почувствовать ее. А с мостков наблюдал за тренировками Всеволод Иванович, отмеряя время, следя за тем, как на разных отрезках воды ведет себя его байдарочка.

Тут дело вот в чем. В ту пору байдарки изготавливались из дерева. Считалось, что самые послушные и быстрые делались в Дании, из красного дерева. Редко кто из наших спортсменов имел такую. В основном пользовались байдарками, привезенными из Восточной Германии. Спортсмены их так и называли – «немки». И у мастера была «немка», на которой он побеждал на уровне страны. Но ему хотелось проплыть на идеальной байдарке, из природного родного материала, потому что он считал ее живой. Такую-то лодку сотворил в своем шлюзе Сева. И надежды возлагались на нее колоссальные. Кто знает, может быть, Сева сделал ее из осокоря? Он никогда не раскрывал этого секрета.

Чтобы попасть в сборную, нужно было победить в чемпионате страны. А чемпионат в тот год проходил как раз на большом озере, впадающем в Став. Все мостотрядовские, все люди Става пришли на трибунку поболеть за Севину байдарку. Был тут и Семеныч («Посмотрим, что сделали эти мастера́-фломастера́!»), терся и Вова Родник, околачивались и Сика с Бешкой, только что успевшие отвязать свои браконьерские снасти от буйков. И, конечно же, Сева. Он волновался. Он ждал от своего творения чуда. В первом заплыве мастер пришел четвертым, отобравшись в полуфинал. Второй заплыв принес ему третье место, дававшее право на финальную гонку. И на следующий день, в воскресенье, он обошел всех конкурентов на несколько корпусов. Это был Севин триумф. Это была победа. Байдарка как будто не касалась воды, летя и летя к желанной цели, с ласточками наравне.

И вот мировой чемпионат, нашу страну, среди прочих, представляет Севин друг – мастер, тренирующийся на Большом озере, которое впадает в Став. И на международных водных дорожках, на чужой воде другого полушария мастер будет выступать на Севиной байдарке!

Решающий финальный старт – для мастера последний. Пятый в его жизни мировой чемпионат. Он уже возрастной спортсмен, и шанса стать первым в мире у него больше не будет. Дистанция – тысяча метров. Первые взмахи летучего весла – Севина чудо-лодочка летит впереди американца, обгоняет на полкорпуса немца, оставляет и вовсе позади француза. Полдистанции пройдено, мастер впереди, мчится к мировому рекорду. И вдруг начинает заметно сбавлять ход. Байдарка перестает его слушаться и забирает носом то вправо, то влево, теряя драгоценные брызги секунд. Мастер приходит четвертым. Даже без медали. И он от расстройства бросает весло в чужую равнодушную воду.

После он снова и снова будет рассказывать об этом Севе, и они все будут искать причину: почему же так произошло, почему лодка устала? В чем был Севин просчет? Или это он, мастер, устал, постарел, потерял форму и Сева тут ни при чем? А может быть, все дело в составе воды? Или в том, что вода может быть родной и чужой? Они будут подолгу, допоздна, засиживаться в Севином шлюзе, тихонечко выпивать и беседовать. И говорить только о ней – о своенравной лодке-байдарке.

В соревнованиях мастер больше не участвовал. Ни в каких. И тренировать никого не стал. И только поздней осенью, когда тренировки на воде отменялись из-за плохой холодной погоды, он выходил на Севиной байдарочке и тихонечко греб по свинцовой воде, прямо по опавшим листьям. Никуда не спеша. Ни к чему не стремясь. Позабыв о жажде рекордов. Круг за кругом, круг за кругом. Всегда пять кругов. Он бесшумно скользил по воде мимо наших с Батькой поплавков (мы сторожили в тростниках окуней), и отец всякий раз приподнимал кепку, приветствуя мастера, а тот едва заметно улыбался в ответ.

– Третий почетный круг, – с интонацией падающего листа, уважительно-флегматично комментировал из своего радиоубежища Горбачев важную для всякого настоящего спортсмена и просто для посвященного человека озерную картину. – Четвертый… Пятый…

Интересно было наблюдать за тем, как шел мастер. Другие спортсмены яростно разбрызгивали воду, отталкивались от нее, шумно отдувались на ходу. А мастер делал едва заметные гребки, не шевеля туловищем, касался воды ласково и все равно шел быстрее остальных.

А потом, почти уже в предзимних сумерках, было видно, как его прямая, не сдающаяся обстоятельствам фигура медленно движется по мостику через Став в сторону магазина. «Тридцать второго», конечно.

Потом мастера не стало, и крылатая чудо-байдарка доживала свой век в Севином шлюзе.

* * *

Хорошо помню ее на ощупь, крылатую байдарку. Тронул рукой – живая, почти невесомая. Там, где не сошел лак, она блестела, как будто бы только что соприкоснулась с водой… И она была чем-то похожа на Севу – такая же разговорчивая и молчаливая одновременно. Говорила она об озерной глади, о равновесии, о справедливости, о молодости и старости. А о чем молчала – не угадаю. Она не покоилась среди прочих тяжеловесных вещей, она все еще плыла и плыла к неуловимому пределу, к ускользающему свету.

* * *

…Когда я проезжаю по большому мосту через Волгу и вижу снующие по своим речным делам пароходики – «Нептун», «Фарватер», «Могучий», «Водяной», «Быстрый», «Водопад», «Стрежень», – то внимательнее обычного всматриваюсь вдаль, потому что знаю, что где-то там, вдалеке, среди островов и бакенов курсирует Севин утюжок со скромным именем «Безымянный».

И вспоминаю Севу – Всеволода Ивановича – и его удивительные истории.

Поплавок из осокоря

* * *

Итак, до поры осокоревого поплавка у нас с Батькой не имелось. Но однажды мы возвращались по Короткой улице с Большого озера. И остановились около старого-старого дерева, поскрипывающего на осеннем ветру.

Собственно, не мы остановились – Николай Семенович нас остановил. И начал разговор, как всегда, издали.

– С рыбалочки, погляжу?

– Откуда ж еще, – разводит Батька руки в стороны.

– А кру́пна есть?

– Окушки хорошие, пара карасиков.

– На мормышку в отвес?

– На мормышку.

– Вот так мне сердце и подстучало. Не зря, получается, говорят, что Севушка, глаза б мои его не видали, полтора ведра мормышек чудодейственных вам отсыпал от щедрот своих?

– Всего один половник.

– Владимир Иванович, дорогой ты мой человек, а не найдется для старика хотя бы столовая ложечка мормышек?

Батька делает мне знак: достань, мол, из коробки, насыпь Семенычу. Я насыпаю, не разбирая форму и размер, прямо в дрожащую от радости и жадности Семенычеву горсть.

– Вот спасибо, мужики, дай бог доброго здоровьица, вот помогли…

Семеныч продолжает рассыпаться в комплиментах, а Батька, гляжу, все в сторону, в сторону куда-то смотрит. И Семеныча-то совсем не слушает. Что такое? Тут отец делает несколько шагов к стволу дерева, нагибается и поднимает брусок коры – плотный на вид, доброго красноватого, скорее даже рудого цвета, отполированный дождиком, подсушенный ветерком.

Поднимает и показывает мне:

– Вот, – говорит, – вот она, та самая кора, из которой я поплавок видел. Ну помнишь, я рассказывал, на Светлом озере?

Николай Семенович недоуменно смотрит на Батьку, потом на меня, потом снова на Батьку и машет рукой:

– Тут отродясь никакого Светлого озера не было, и к чему вам кора сдалась – ее, вон, сколь хошь валяется, никому не нужна. А за мормышки спасибо, выручили.

Он косолапо уходит по мостику, не догадываясь, что, остановив нас, нечаянно изменил всю нашу дальнейшую рыболовную жизнь. Да что там рыболовную – просто жизнь. Ведь поплавок из осокоря – это не щепочка какая-нибудь, это целое мировоззрение!

…Тем же осенним вечером Батька принялся за дело. Собрал на кухонном столе все имеющиеся дома инструменты и приспособления для работы по дереву: от бархатного напильника до наждака, от острого перочинного ножика до рубанка. Мама с интересом следила за происходящим и даже не подшучивала над нашей с Батькой затеей – она тоже прониклась ответственностью момента.

Я наблюдал весь процесс от начала и до самого конца и помогал, в чем мог, Батьке.

Осокоревая кора упорная, но пластичная. Она почти что не крошится. И Батька довольно быстро вырезал первоначальную заготовку – еще не обработанный, грубоватый островок коры, имеющий вытянутую форму. А потом начал отсекать, как говорится, все лишнее. И в его руках оказалось изящное осокоревое веретенце. Тогда в ход пошли шкурки, настало время ювелирной огранки.

Батька ведь всю жизнь что-то создавал – писал стихи и рассказы, рисовал картины, составлял книги. Но я редко видел, чтобы он работал, не пряча вдохновения. Отец не любил делать что-то напоказ. Однажды, когда мы встречали весну в пойменных озерах, прилетели лебеди. Они прошли прямо над нами, низко, и мы с отцом слышали, как скрипят их маховые перья, как ликуют их сердца. И я посмотрел тогда на Батьку мельком и заметил, что он стирает слезы рукой. Это было лишь однажды – такое откровенное чувство. И сейчас с Батькой происходило что-то похожее: он изменялся в лице, он волновался, он как будто бы поэму сочинял.

И сочинил!

Он держал на ладони, прорезанной морщинами, не поплавок из осокоря, он держал само совершенство, саму мечту. Как в воспоминании. Или как во сне.

И я заметил проблеснувшую слезу в его глазах, как будто бы отражающих светлую озерную воду.

Мы с Таточкой

* * *

Думаете, больше всего на свете я люблю рыбачить? И правильно думаете. Но все же не так-то я прост. Больше всего мне в радость идти, да что уж – почти бежать! – к весельной лодке, нетерпеливо ждущей у мостков летним улыбчивым утром. И чтобы летучие весла за плечами. И роса на стланях. И удочки на корме. И в синей воде – отражения деревьев.

А главное – чтобы со мной была милая моя Таточка.

Наши друзья Лысики. И не только

И вот мы с Таточкой сейчас поплывем на рыбалку! Вот этот момент для меня самый ценный и желанный – момент сбывающегося ожидания, когда весь летний бесконечный день – день на воде! – раскрывается со всей своей царской щедростью. Раскрывается не для меня одного, что главное. Для нас.

Когда я один, то беру весла, как всегда, просто в кандейке. Когда мы с Таточкой плывем вместе, кандейка превращается в домик, где живут весла. И все вокруг преображается и ликует.

Чтобы не таскать каждый раз тяжкий рыболовный скарб, я постепенно переселяю в лодку все наше с Таточкой снаряжение. И лодка превращается в ковчег. Только самоварного дымка над ней не хватает. Ее борта проблескивают рыбьей чешуей, под стланями скапливается песок, тина и липкая подкормка, корма проседает под тяжестью якорей, удочек, подсачеков, кормушек и прочего-прочего-прочего. Лодочка наша тяжелеет, матереет и огружается. «Не пристегивай, не надо, – машет рукой после вечерней рыбалки Таточка, – никто на такое не позарится!»

Но сейчас утро, солнечное звонкое утро, и я картинно заваливаюсь назад, стараясь захватить лопастями побольше упругой августовской воды, разгоняю наш и без того нетихий ход, а Таточка, назначенная штурманом, громко сообщает о маячащих впереди корягах, камышовых островках и прочих преградах. И летит наша лодочка быстрее и быстрее. Мимо деловитого семейства кропочущих в заводи лысух (по-Таточкиному, лысиков), мимо всегда недовольной посторонними шумами тетушки-цапли, мимо начисто отполированного бобрами упавшего дерева, мимо чуда – плотно прижавшихся друг к другу белых кувшинок, на широких листах которых привольно крошечному, но уже вполне себе деловитому лягушонку, которого Таточка метко прозвала Ак-ва́.

– Как там нынче лысики? – интересуюсь, не переставая плавно взмахивать веслами.

– Сегодня у них семейный совет, – отвечает мой штурман. – Расселись на бревнышке и решают, как им гнездо ухетать. Обиделись, наверно, что мы прошлый раз над гнездом их посмеялись, ненадежным назвали и несовременным. Решились, кажется, на ремонт.

Между прочим, Таточка утверждает, что лысики – очень подвержены чужому мнению. Ранимые они птицы, рефлексирующие. Мы давеча и правда неосторожно посмеялись над их гнездом – по-хорошему посмеялись, по-доброму. Но лысики на другой же день начали новое гнездо строить – кропотать, таскать ветошь и камышинки. И чем старательнее они были, тем раздерганнее и неряшливее становилось их гнездышко. Так что у нас с Таточкой просьба: если увидите гнездо лысиков, то хвалите как можно громче, восхищайтесь его уютом и комфортабельностью.

А мы плывем дальше.

– Что сегодня тетушка-цапля?

– Да что? Расплавались, ворчит, отдыхающие, деваться от вас некуда, всю добычу порасшугали!

– А кувшинки на месте?

– На месте.

– И Ак-ва́?

– И он!

Ну а бобриное дерево – про него и спрашивать-то нечего, никуда не исчезнет еще много лет.

Нет, наше заветное место дальше. За раздвоенным руслом глубокой протоки, за скрытным озерцом-болотцем, где обитают, конечно, русалки и водяные, за подтопленной ивой, за поворотом. И там, в синих далях, нас дожидаются упитанные бронзовые лещики, которые будут медленно поднимать наши поплавки или уводить их наискось под воду…

…Можно, правда, и по-другому представить картину утренней нашей лодочной вылазки. Чуть менее идеализированно, что ли.

– Поплыли! – подначиваю я Таточку. – Поплыли скорее. Утро славное, вода – зеркало. Самая клевая водичка! И солнце неяркое, нежаркое, сквозь тучку…

– Сквозь тучку? – переспрашивает толком еще не проснувшаяся Таточка с небольшой, но все-таки надеждой, что, может быть, ненастье и можно остаться в тепле и уюте. – А дождь нас не накроет? Вчера в «Яндексе» обещали дождь-то!

– Да какой там дождь? Может, и капнет пару капель, может – и побусит чутка. Но это только на пользу, для клева хорошо. Лещи в лодку по такому утречку сами запрыгивают!

– Неужели прямо в лодку?..

– А то! Проверено многолетним опытом. И погляди: цикорий раскрыт, верный знак, что не бывать ненастью.

Бедная Таточка смиряется – да и куда ей деваться-то? Только захватывает на всякий брезентовую накидку и, поеживаясь, обреченно плетется за мной – к лодке. И недоверчиво переспрашивает:

– А лещи точно сами, ну, запрыгивать будут?

И, зная, что бесполезно, просто для порядку предлагает:

– Может, я посплю еще, а ты сплавай? А то гляди, капелька мне на нос упала…

И, тоже больше для проформы, добавляет:

– У цикория, милый, интернета нет, он посмотрел – о, Таточка и Ваня собрались на рыбалку, значит – дождя не будет, можно раскрываться…

Я, само собой, неумолим:

– Сказал же – лещи сегодня как звери! Готовь садок. И подсачек, пока плывем, разверни. Погода охотничья, для настоящей добычи. Цикорий никогда не обманывает, точнее любого прогноза. И еще примета есть верная. Если утром дождик накрапывать начинает, то это не дождик вовсе, а утренний гость. Утренний гость быстро уходит, вечерний – задерживается. Разве не знала? А без тебя… без тебя не хочу. Как можно такое утро пропускать?

Мы плывем мимо тех же лысиков, которые почему-то теснее обычного кучкуются в спешно отремонтированном-перестроенном гнезде, как будто опасаясь чего-то, мимо тетушки-цапли, иронично глядящей на «отдыхающих» из-под своего серого платочка и как бы говорящей всей своей фигурой: «Плывите-плывите, дурни-рыбачки, да садок побольше захватите!» Белые кувшинки тоже какие-то не такие – зачем-то молчаливо свернулись, закрылись и ушли в глубь. Лягушонок Ак-ва́ прыснул со своего любимого кувшинкового листа – только его и видели… И лишь бобриная зуботочка осталась на месте и все в таком же обглоданном жалком виде.

Первые космы дождя, подгоняемые остывающим на глазах ветром, настигают нас прямо на середине протоки, на широкой воде. Волна предательски бьет в борт, и мокро становится вдруг везде – и сверху, и снизу. Молния тоже бьет, притом так близко к лодке, что сухой ее неприятный треск совпадает с громовым ударом. Еще одна! Еще! С левой стороны лодки, с правой!.. Я гребу куда глаза глядят, лишь бы уйти поскорей с середины, лишь бы перестать быть мишенью. А глаза мои глядят в глухой береговой камыш. Мы забираемся в него глубоко носом, и тут же слышится отчаянный крик Таточки:

– Назад, скорее назад! Ты завез меня в самую паукарню! В самую паукарню! Они меня мохнатыми лапами хватают!

И через минуту, чуть отдышавшись:

– Это называется «бусит»? Это «чутка»? Это «утренний гость быстро уходит»? Какое там быстро? Он на неделю заявился… И хоть бы один вшивый лещишка в лодку бы сиганул… Скажем спасибо твоему цикорию, если вернемся, конечно… Милый, ну почему?.. – Таточка пытается накрыться совершенно уже промокшей накидкой. – Ну почему ты все время брешешь?

Почему-почему? Потому что рыбак.

Помню, к старому-старому деду, деревенскому жителю из старорежимных, подвели меня родители. Мне лет пять-шесть, не больше. После рыбалки. Они давно его знали, переночевать когда-то у него останавливались. И, значит, подводят меня познакомиться. «Как рыбалка?» – он спрашивает. А сам с хитрецой такой глядит. Запомнилась мне эта его хитреца во взгляде, борода, палка, подпоясанная рубаха. Папа все смотрел на верховой дымок цветущей степной сирени, влюбленно смотрел, словно пытаясь вобрать в себя ее цвет и свет. Дед же смотрел в землю, но иногда поднимал глаза, вглядываясь куда-то вдаль, туда, в сторону весело синеющих и наглухо запутанных весенних протоков. «Как рыбалка-то?» – повторяет он свой нехитрый, кажется, вопрос. «Хорошо! – отвечаю простодушно. – Хорошая рыбалка. Одна рыба сорвалась, удочку из рук вырвала, во-о-о-от такая!» Я широко развожу руки. А дед, снова тяжко опуская голову, родителям: «Все. Погиб малец-то. Брехуном будет». Папа вступается – он всегда вступался, всегда меня обелить готов был: «Нет, понимаете, Ваня, он просто преувеличивает, художественно мыслит, он и стихи уже пишет…» Дед же качает головой еще более сокрушенно-убежденно: «Вот и я говорю – брехуном…»

Таточка эту мою особенность прекрасно знает, и больше того – потакает мне, к великой моей радости, в постоянных моих выдумках-придумках.

– Узнаешь, что это за растение? – интересуюсь как бы между прочим.

– Не-а, подзабыла.

– Это водяной перец. А где он чаще всего используется?

– Где?

– В водяной кулинарии, конечно.

(Тут главное говорить убедительно, чтоб самому поверилось!)

Таточка звонит маме, Татьяне Васильевне, стало быть, и тоже говорит убедительно: «Погугли, есть такая книжка – „Водяная кулинария“. Бестселлер! Там открой главу „Водяной перец“. Много интересного найдешь». Сдержанная Татьяна Васильевна только вздыхает в ответ. Она-то давно уже все про нас, художественно преувеличивающих, поняла…

Баллада про любовь и… рыбий жир

Когда я завоевывал сердце Таточки, то решил ее удивить. И чуть не погубил все дело.

Приготовлю, думаю, что-то необычное, самое-самое вкусное, самое романтичное. Как сердце из груди.

И я начал обдумывать кулинарный свой план, суперблюдо, которое должно было бы выразить вполне мои возвышенные чувства.

Сначала мне почему-то представилась утка в яблоках. Красивая. С золотистой корочкой. Но нет, как-то по-обывательски. Потом я испек в уме чудо-торт: воздушный мягчайший бисквит, зефирки, кремовые розочки там, фисташки… Но и тут нет – приторно, пошло.

Нужно приготовить что-то для меня заветное, что-то… Ну, скажем… уху. Эврика! Уху!

«Просто рыбный суп для такого торжественного момента не подойдет, нет, – размышлял я со всей обстоятельностью, на которую только был способен. – Тут нужна щедрая королевская уха, произведение искусства. Придется потрудиться, но для любимой никаких сил не жалко! Стерляжья или осетровая – банальность. Мы же не такие, мы непредсказуемые. Мы ищем красоту в обыденном. Удивлю-ка я милую настоящей осенней (а дело в сентябре было) – окуневой ухой».

Задумал – воплотил. Я такой. Все-таки поэт, как-никак. Знаток женских сердец! Раздобыл где-то связку отменных жирных окуней – чудесных, только что из воды, полосатых, нагуленных. Взялся за уху. Да не как-нибудь по-быстрому, на скорую руку, нет – с душой, с чувством и расстановкой. Все нюансы учел, все штрихи ушино-кулинарные продумал-прочувствовал. Лодочка лаврового листа, и вензель петрушечки, и рассыпчатая картошечка, и вареный лучок… Красота! И главное – самое незаменимо-витальное в таком осеннем блюде – разложил по краям тарелки, изящно разложил, аккуратненько – блестки окуневого жира. Орнаментировал, так сказать. В начале осени, понимаете, жир окуневый – особенный. Наивкуснейший, наиароматнейший! Пахнет от него и водой, и ветром, и волей, и чем-то еще необъяснимо-прекрасным. Драгоценный окуневый жир – перед ним ни одна девушка не устоит!

Свой шедевр я рекламировал интригующе. И вдохновенно. «Солнечные лучи, пропущенные сквозь осеннюю воду. Изысканность, помноженная на природное вдохновение. Ты такого никогда не пробовала!»

Наступает торжественный момент, блюдо-сюрприз готово и подано.

«Милая, – зову торжественно, – специально для тебя. Мой шедевр!»

Бедная Таточка доверчиво тянется к тарелке, но не бросается есть с аппетитом, как я предполагал, не зачерпывает ложкой ушиной гущи с белоснежным окуневым (разобранным мной заблаговременно!) мясом, не похрустывает жадно чуть-чуть с сырцой, как и положено, вареным лучком, заедая его ароматным ржаным хлебом… Нет, ничего этого не происходит. Милая моя молча и как-то очень уж пристально всматривается в предложенное кушанье. И потом сдержанно спрашивает:

– А по бокам тарелки это… это что?

– В том-то и фокус, – вдохновляюсь я, – в том-то все и дело. Понимаешь… в начале осени… жир окуневый особый… драгоценный, можно сказать…

– Окуневый что? – переспрашивает-перебивает Таточка, надеясь, верно, что ослышалась. – Окуневый…

– Жир! – с неестественной бодростью завершаю я фразу, начиная подозревать неладное.

– Ты что же, решил накормить меня рыбьим жиром?

– Нет, не решил… Все не так. Это просто… самое вкусное… как сердце из груди… Я, видишь ли, сначала хотел утку в яблоках, ну знаешь, с такой золотистой корочкой, потом думал про торт – с зефирками там, фисташками, воздушным бисквитом…

– А где же, – оживляется на секунду Таточка, – где же золотистая корочка, и воздушный бисквит, и фисташки? Я вообще-то люблю фисташки…

– Да я не стал всю эту ерунду готовить – обыденно, скучно…

– А рыбий жир – весело?

Я зачем-то улыбнулся, пытаясь, может быть, показать, что действительно весело. А вот Таточка оставалась серьезной. Более чем.

– Да, милый, так меня еще не соблазняли… рыбьим жиром… И такого я правда – никогда не пробовала…

…Потом мы принялись есть окуневую уху прямо из одной тарелки. И Таточка даже меня похвалила. Правда, окуневый жир попросила убрать с ее глаз – подальше.

Еще было испытание нашей любви… мотылем.

Мотыль, хотелось бы заметить, благороднейшая насадка. «Сам бы ел!» – говорят бывалые рыбаки, насаживая на крючки-мормышки изящные рубиновые колечки.

Особенно по весне, в апреле, когда вода еще ледянющая после долгой зимы, нет справнее насадки. Да и очень экологично – не опарыш какой-нибудь, не навозный червь. Батька обожал ловлю на мотыля и меня приучил. «На мотылика!» – восклицал он обыкновенно. На мотылика-то на мотылика, да где ж его взять? В столичных рыболовных магазинах имелся, слышали мы с Батькой, круглый год. А у нас, на Волге? Лишь только сезонно… И все же был выход. Мотыльщики к концу марта заканчивают свою зимнюю вахту, это да, но распродают, пускай иногда и втридорога, еще недельку-другую остатки. Для кого слежавшиеся остатки, а для кого – золотой запас! И вот тут-то начиналась великая наша заготовка мотыля. Ранним апрельским утром, звонким и бодрым, Батька совершал обход специальных, известных лишь рыбакам мест, где можно было разжиться желанной насадкой. Места эти были не ближний свет – мотыль легко не доставался! Приходилось Батьке вести мотыльную разведку на углу двух тупиковых улиц, на вокзале, где рыбаки ждут пригородную электричку, на остановке Мостотряда, на рынке… «Без мотыликов и весна не весна, – совершенно по-детски радовался папа, торжественно открывая передо мной, понимающим что к чему, набитую благородным мотыльным народом мотыльницу. – В следующий выходной придем с тобой на Став, на мосточки, и такой клев начнется! У всех черви да тесто – бесполезно, вода слишком уж холодна. А на мотылика и сорожка будет попадаться, и окунек хороший, икряный. Мотыль – великое дело».

Батькину тираду, которую слушал я восхищенно («На мотылика будем ловить!»), обычно прерывала мама: «А где хранить собираетесь? Опять в холодильнике? Опять? Это же катастрофа!»

Почему опять? И почему катастрофа? Тут чуть подробнее.

Мотыль – он ведь личинка. И что самое неприятное – комара. И при всем своем рубиново-невинном виде превращается в голодного комарика мгновенно. А где эта метаморфоза происходит? Известно. В банке с водой, ставшей мотыльным обиталищем. В нашем холодильнике. И начинаются веселые апрельские ночи, когда откуда-то (рано еще, не май ведь!) обрушиваются на спящих если и не комариные полчища, то так, отдельные комары-лазутчики… Катастрофа? Пожалуй.

…В первую нашу с Таточкой весну я долго и, как мне казалось, красиво рассказывал о прелестях ранней мотыльной рыбалки. Лесочка тоненькая, мормышечка вольфрамовая, вода лазурно-прозрачная, мотылик рубиновый, сорожка серебряная, красноперочка золотенькая. Не рыбалка, а поход в ювелирный. И добился своим красноречием того, что в холодильнике выделена была специальная полка – под стеклянные мотыльные баночки. Я надышаться над мотылем не мог, очень хотел показать Таточке красивую весеннюю рыбалку, поделиться, так сказать, радостью, похвалиться. Каждый вечер, тратя немало сил и времени, менял воду в банках – мотыль любит свежую, проточную. Как заметила Таточка: «Ты уже каждого мотыля знаешь в лицо и называешь по имени!»

И все шло хорошо, но за три дня до намеченной рыбалки мотылей в банках стало значительно меньше. «Ну стало и стало – бывает!» – отмахивался я от нехороших предчувствий. А ночью, перед очень важной планеркой на работе, когда позарез как нужно было выспаться, мы услышали прямо над головами надоедливо-уныло-тянучее «з-з-з…».

– Комары? – наивно удивилась ничего не подозревающая милая, ведь в моей мотыльной риторике о них не упоминалось. – Комары? Так рано?

– Да нет, послышалось, – попытался я натужно зевнуть, чтобы смягчить ситуацию. – Давай лучше спать, завтра вставать рано.

Но как только мы закрыли глаза, опять началось: «З-з-з-з-з-з»…

От противного этого звука было уже никак не отмахнуться.

Итак, мы услышали комаров, а я, бонусом, услыхал от милой несколько запоминающихся слов о мотылях и своих рыбацких безумствах.

Но знаете, Таточка придумала на следующее утро гениальный выход: марлевые крышечки. Обтягиваешь баночку – и кислород поступает, и комарик не вылетает. Гениально! Случалось потом не раз, она сама ходила за мотылем и торжественно приносила домой самую лучшую и чистую в мире насадку…

А рыбалка на мотыля – первая наша, как говорится, совместная весенняя рыболовля – Таточке очень даже понравилась.

…Да, еще такой вот случался время от времени перформанс. Мне очень приятно и радостно было брать с собой Таточку в рыболовные магазины и на птичьи рынки. По субботам с самого раннего утра там начинали собираться специальные обветренные люди, знающие дело. Меня считали своим, и я вел себя с природными людьми раскованно, свободно. Был собой, одним словом. А значит – много всего говорил. Даже ораторствовал. Вернее, брехал.

Идем вместе с Таточкой по рыбацко-браконьерскому ряду. В пятницу идем, перед рыбацкими выходными. И сколько всего чудесного встречаем! Вытянутые поплавки-балберки для сеточного лова и прочих браконьерских утех белеют, словно отполированные осколки костей мамонта; длинные вентеря-ловушки шепчут свои обманные речи специально для сонных ленивых линей; раколовки обещают манну небесную, точнее – подводную; добычливая фарватерная снасть с образно-точным названием «кольцо» радует глаз изяществом и законченностью формы – сразу представляешь, как быстро убегает в волжскую таинственную глубину, туда, на дно, к щедрой кормушке, тяжкий свинцовый круг с мастерски пристроенными к нему тонкими поводками, на один из которых, распрямляющихся и играющих по воле течения, вот-вот сядет забронзовевший лещ; длинные удилища взмывают тончайшими подсечками так высоко в небо, что голова может закружиться. В небо, оказывается, тоже можно забрасывать удочки.

Это преддверие рыбацкого похода, квинтэссенция его предвкушения, волшебное место перехода состояний.

Разговоры в здешних локациях происходят примерно такие – сверхсодержательные:

– Что интересует?

– Да мужики, разве, короче, одним словом объяснишь?

– Ясно. Сейчас все найдем.

В центре этой своеобразной вытянутой сцены – два бойких старичка-близнеца. Впрочем, актеры эти обиделись бы на подобные возрастные рамки. Сколько я помню себя, они всегда торговали, и всегда были седыми, и ничуть не изменились за последние лет тридцать, пожалуй. Вот и скажи, что старики. Движения их быстры́, а слова остры́. Не торгуют – танцуют и поют. Да и одеты молодцевато – клетчатые рубашки с коротким рукавом, бескозырочки. У них во всем здешнем театре – богатейший рыбацкий реквизит. И творческий беспорядок тоже – уникальный. У всех все разложено по полочкам, гармония да и только, у братьев-близнецов – настоящий космический хаос. Переломанно-перепутанно-перевернутое пространство. А может, еще и время. Недаром же они не меняются. Ну то есть совершенно. В мотки лесок, сцепившихся меж собой намертво еще в другую, скажем так, эпоху, вкогтились ржавыми тройниками блесны, поводки лещевых колец перекрутились с оснастками для ловли хищников, древние грушевидные грузила глухо упали куда-то под прилавок, мотки изоленты спутались с проволокой, садки и вентеря соединились в лабиринты, где много входов и ни одного, как с Короткой улицы, выхода.

– О! – воскликнула Таточка. – Какие отличные братья Арни! Номер один и номер два.

Как точно она смогла их назвать-идентифицировать – вот ведь талант! Братья Арни постоянно выясняют отношения между собой, что вовсе не мешает их маленькому, хотя и безбрежному бизнесу. Со стороны, кстати, особенно людям несведущим, может показаться, что Арни вообще один – только в разных местах одновременно.

Подходим и спрашиваем у братцев Арни раколовку.

Я, если уж честно, не очень-то им доверяю. Пару лет назад приобрел у них довольно дорогую снасть – коромысик. К тонкой, но несгибаемой проволоке с двух сторон прикреплены поводки с крючками, а внизу аккуратненькая кормушечка.

– Захочешь карася – будет карась! – уверяли меня тогда братья Арни, хотя я и не знал еще, что их так зовут. – Понадобится лещ – кидай на глубину и готовь садок. Снасть – зверь!

Я забрасывал коромысика в самые перспективные лещиные ямы, зашвыривал на голавлиную быстрину, опускал в травяные карасиные заводи. Был терпелив и последователен. И не добился ни одной поклевки. Выслушав историю о моем фиаско, братья-близнецы поругались:

– Ты зачем ему этого коромысика продал, кормушка какая-то не такая!

– Сам ты не такая! Кормушка как кормушка. А вот крючки, которые ты прилаживал, слишком большие!

– Я к другому коромысику крючки ладил, а это, по узлам вижу, твоя работа!

Они еще долго выясняли отношения, но другого, более уловистого и правильного коромысика, мне в подарок не предложили.

Раньше они смотрели на меня с сожалением и пониманием – рыбак-одиночка, дело известное. Теперь, когда рядом Таточка, – глядят с любопытством и, подумалось мне, завистью.

Один из братьев, Арни номер один, протягивает нам раколовку – вроде неплохую.

– Ты что делаешь, – взвивается другой, Арни номер два. – Позоришь нас перед людьми!

– Это я позорю?

– Это ты позоришь!

– Почему?

– Да потому что в такую раколовку два рака за неделю заползут. Вот, посмотрите, вот настоящая снасть!

И Арни номер два с шумом и скрежетом вытягивает из-под завалов какую-то съежившуюся, ветхую и совершенно запыленную ловушку. Как будто на ней десять лет назад засох ил и превратился в пыль.

– Вот раколовка так раколовка, – трясет он ею у Таточки перед носом. – На нее даже краба поймаете!

– Сам ты краба! – возмущается Арни номер один. – В Волге крабов нет!

– Ничего ты не понимаешь, старый болван, в Волге все есть!

– Не надо краба, – отстраняю я предложенный любезным Арни номер два раритет. – Лучше скажите, ведь это у вас…

Я так рад, увидев любимую снасть, что не сразу, только через мгновение, называю ее:

– Это у вас… Кружки!

Кто не ловил на кружок, считаю, кто не гонял их по осенней, прострелянной молниями-щуками глади, тот ничего не знает про настоящий азарт. Какие там горы златые, какие «ставки» и шекспировские страсти, если есть где-то на свете осеннее глубокое озеро, по которому тихонечко плывут, снаряженные твоей опытной рукой, кружочки. Пока что белые. И вдруг случается перевертка. И загорается красное солнышко посреди синей живой водички. И ты мчишься на веслах, гадая: «Окунь? Огромный кружковский окунина? Или в этот раз щучка?» А может, и пустой переверт – так даже таинственнее, ведь непопавшаяся, обманувшая тебя рыба становится со временем в твоих воспоминаниях все загадочнее и крупнее.

И я начинаю свою изустную поэму о кружках – прямо посреди рынка. «Понимаешь, – говорю, – милая, кружки – это абсолютная свобода. Ты знаешь, что такое абсолютная свобода? Ни тебе подкормки, ни тебе якорей, ни мороки с поплавочными забросами-перебросами да зацепами-корягами. Есть только ты и пущенные тобой в свободное плаванье чудо-кружки. Некоторые ничего не понимающие варвары, бывает, привязывают их к кустам или там прячут в камышах… Но это все равно что привязывать мечту. Нет, настоящий кружочник пускает их по ветру, по легкому ветерку, а сам, притаившись в заводи, неспешно курит, и следит за их вольным перемещением, и думает свои думы…»

Обветренные люди после примерно третьего моего восторженного слова сплюнули и принялись заниматься своими делами – привыкли к моей брехне-то. Братья Арни продолжили выяснять, какая раколовка круче и кто из них лучше знает Волгу. Но что мне они! Со мной Таточка, и это все для нее! Поэтому вдохновенно продолжаю:

– Можно весь день (подумай только, осенний день-слиток, день-подарок!) пропетлять по хитрым протокам, терпеливо устраивая кружки в самых перспективных местах – под листьями кувшинок, чуть тронутыми сентябрьской ржавью, в тайных озерцах-затончиках, на самой середине, в непознанной глуби… Но – так и не увидеть перевертку. Ни одну. А все же улов будет богатый – он называется ожидание! Или проще – мечта. Вот-вот, кажется, вот-вот случится заветная поклевка, кружок нырнет, вспыхнет. И ты не осознаешь, нет, ты почувствуешь, что сейчас начнется борьба с матерой щукой, и руки твои задрожат от волнения и страсти, и сердце забьется быстрее…

Такой патетики не выдерживает и Таточка, уточняя:

– А ты много щук-то поймал на свои кружки – матерых? От которых сердце – быстрее?

Я брехун, это да, поэт. Да ведь и Таточка – писатель. И еще какой. Настоящий прозаик. Так что на все мои поэтические тирады всегда найдется у нее в запасе прозаический, эдакий заземленный вопросец. И правильно, что найдется. Иначе – буду вещать неостановимо…

А щук, от которых сердце, чаще все же воображал, чем ловил. Но твердо пообещал милой моей Таточке, что мы с ней обязательно выудим пятнистого монстра. Если, конечно, приобретем сейчас у братьев Арни троечку вот этих замечательных кружочков.

И вот мы на воде. В протоке, имя которой, как по заказу, Щучья. Вчера поздно вечером поставили наши снасти, насадили на тройнички лучших живцов, рассчитали и глубину, и силу ветра, подогнали все так, чтобы за ночь кружки наши вольно доплыли во-о-он до той заводи, а уж там – как повезет. Крадемся, значит, на веслах, соблюдая таинственную тишину. Говорим, значит, шепотом. Не знаю даже зачем. Так уж само собой получается. А утро. Красота. Туманец легкий. Отталкиваюсь весельными лопастями не от воды даже, а от упавшей за ночь листвы… И шепчу:

– В такое утречко хотя бы два из трех должны загореться, а скорее – все три. На каждом – по щуке. А щука-то здесь серьезная, недаром же протока Щучья! Хорошо, что не поленился, поводки металлические вчера поставил, ведь простую леску такая щука вмиг перекусит. Да и тройнички обновил, а то старые подзаржавели…

Таточка, поеживаясь от прохлады, спрашивает почему-то еще тише:

– А окунь может попасться – огромный, окунь-великан?

– Конечно. Я по полтора кило здесь раньше окуней брал, если дело у нас с тобой пойдет, на всю зиму горбачей наморозим, одного на огромную уху хватит…

– Только, прошу, без окуневого жира…

Подплываем к заводи, куда, по нашим расчетам, должны были прибиться за ночь водные странники – снаряженные на огромных рыбин кружки. А их нет. Вправо смотрим – нет. Влево глядим – нет. Кругом делаем обзор – безрезультатно. Только тихая-тихая вода. Загадочная. Глубокая.

– Наверно, пудовые щуки утащили их под воду, в коряги… – предполагаю я нерешительно.

– А может – сомята? Сомы здесь водятся? – продолжает шептать Таточка.

– Точно, – ухватываюсь я за ее слова как за соломинку. – Точно. Тут ведь соминая яма недалеко. И ночью огромные сомы…

В наш тихий разговор вклинивается спиннингист, до того не замеченный нами в утреннем туманце.

– Вы не жерли́цы ищете, красные такие, как светофоры, три штуки?

– Их и ищем, – говорим мы одновременно. И я обнадеженно уточняю: – Только не же́рлицы, а кружки.

– Точно-точно, – взмахивает спиннингом наш собеседник, – они самые, кругляши, здесь недалече болтались. С добычей. Видать, за ночь наклюнулось.

– А где они, – спрашивает все еще зачем-то шепотом Таточка, – куда делись?

– Местные на тырочке с моторчиком проплывали и сняли. Зашибенные, говорят, какие снасти, уловистые. Бывают же, говорят, лохи – бесхозными бросили. Вот кому-то, говорят, спасибки! Вынули они щучку, ну так, на пару кил, и окуня приличного…

Несколько минут молчания. Молчание, знаете ли, бывает и напряженным. Все думаешь: чем-то оно сейчас прервется?

– Так вот она какая, абсолютная свобода, – отчеканивает наконец Таточка, теперь уже громко и без всякой таинственности. – Ни тебе подкормки, ни тебе якорей, ни тебе… рыбы. На целую зиму хватит! И мы ведь не варвары какие, чтоб привязывать кружки под кустами, в камышах прятать. Плывите! Нет, мы с тобой не лохи, мы лошары! Хорошо еще, что работящий ты у меня, милый, не поленился, металлические поводки поставил да тройнички обновил, а то, глядишь, местные бы остались голодными, без нашей щукенции-то!

И ведь не поспоришь. Прозаик, одним словом.

С тех пор мы с Таточкой постоянно ставим кружки – интересное это уж очень дело, азартное, вольное. Дарящее надежду. Все так же не лишаем их воли, нет, пускаем в свободное плавание. И милая моя Таточка, бывает, первой замечает поклевку: «У нас переверт, у нас переверт!» И мы летим на крыльях-веслах, представляя огромную красивую рыбину.

К концу очередного какого-нибудь недельного кружкового нашего выезда Таточка первой начинает бить тревогу:

– Милый, у тебя в глазах переворачивающийся кружок. Самое страшное – что и у меня тоже. В кого мы превратились? В кого ты меня превратил? Нас же в городе ждут дела, книги…

И вдруг азартно:

– Поставим еще разок в дальнем озере, вдруг повезет?

Да, полюбили мы с Таточкой гонять кружки. И все же на ночь на всякий случай, от греха подальше, припрятываем наши кружочки в лодку.

Наши друзья Лисики. И не только

– Ж-ж-живые организмы! Простите меня, ж-живые а-а-а организмы!..

Кто это говорит и, главное, о чем? И кому?

Объясняю подробно. Говорит Андрей Воркунов – поэт. Причем один из самых ироничных в мире. «От Николаева ушли родители…» – это не народное, если что, это его. А обращается он к хаотично копошащимся на дне огромной кастрюли… ракам. Да-да, прекрасным волжским ракам, которые вот-вот должны стать закуской. Первостепенной! Наша веселая компания уже разместилась за импровизированным столом, устроенным прямо на берегу волжского залива. Ветерок с воды, вечер солнечный, мягкий, разговоры так и льются, а пиво – холодненькое, от которого запотевает стакан, – пока приберегается. Ждем раков. Большую горку – красных, свежих, дымящихся. С укропчиком и лимончиком. Сегодня из воды! Мы с Таточкой уже три дня проверяем и переставляем парочку наших самых уловистых, ударных раколовок, чтобы не ударить в грязь лицом перед коллективом. А коллектив подначивает: «Десять раков на литр пива это мало, но все же. Значит, с вас – полсотни минимум». Мы, переглядываясь, соглашаемся, мы понимаем, что нужно держать марку. Мы стараемся. Опускаем раколовки под глухой коряжник, под глинистые яры, в ямки-омута, и постепенно набирается приличный улов. Это ведь изысканный, кто понимает, деликатес – раки, сваренные на берегу. Да под пиво. Где такое еще попробуешь, когда? Раковаром же назначен Андрей – человек хоть и городской, но бывалый.

– Что-то отесь долго, – беспокоится Алиса, его жена. (Она почему-то именно так называет Андрея.) – Пойду гляну, как он там. Зачем-то на мостки с ведром бегал… Отесь, раки готовы?

Алиса Орлова – поэт и фристайлер. Блестящий журналист. Она крутая. Знаменитый Ли Си Цын. Для нас с Таточкой – ребята просто Лисик и Андрей. Наши давние лучшие друзья. Да что там друзья – родные люди. Таточка и Лисик вообще считают друг друга сестрами, и их часто путают.

Андрей, он флегматичный, неторопливый, обстоятельный. И при этом очень спортивный, точный в движениях. Для меня, увальня, и близко непобедимый в футболе и теннисе. Прежде чем сказать что-то или сделать, все тщательно прикидывает-продумывает. Как бы выстраивает возможную динамику. И слова проговаривает неспешно, с чуть заметным заиканием, добавляющим его речам мелодичной выразительности. И чем важнее, значимее слово – тем дольше тянется перед ним гласная.

– Ч-чуваки, – скажет он, бывало, – а-а-а ч-что это у В-Вани майка сегодня полосатая? Он так под окуней, ч-что ли, косит, ч-чтобы они его на рыбалке за своего а-а-а приняли?

Лисик – другой. Порывистый, угловатый, резкий. Если разгонится в ходьбе – не догонишь. Если увлечется какой-нибудь идеей, например написанием новой книжки, то уйдет в нее с головой. И в идею, и в книжку. А в итоге запишет музыкальный альбом. Лисик все принимает так близко к сердцу, что кажется новым людям отстраненным. Но Лисик не отстраненный. Лисик – сопереживающий. Соучаствующий. И многим своим неравнодушием сумевший помочь.

Например, мне. Прилетели с Таточкой в Москву на какое-то выступление. В гостинице разместились, отдохнули, вышли пообедать. Тут Лисик бежит, конечно. «Вы что, – кричит, – с ума сошли, почему не у нас с Андреем, в Марьино? Мы специально выделили вам с Ваней отдельную комнату, все там подготовили, подошли с душой. – Лисик делает многозначительную паузу. – И пожрать есть». Лисик всегда так говорит – будто цитирует одновременно умную красивую книгу и нарочито грубоватую детскую не то песенку, не то считалочку. «Хорошо, хорошо, – соглашается Таточка, – только выступим завтра – и к вам. А сейчас перекусить бы. Ване, если можно, борща. Он всегда и везде просит борща. Не ухой единой!»

– Борща? – громко переспрашивает Лисик. – На фига?

– Понимаешь, Лисик, – объясняюсь я, – в новых местах обязательно пробую борщ, поскольку он везде разный. Составляю потом борщ-топы.

– Понял, – кивает Лисик, – фишка у тебя такая. Сейчас обеспечим.

И затаскивает нас в какое-то хорошее, уютное местечко, а сама бежит заказывать еду. И что-то долго не возвращается. Мы с Таточкой подходим и застаем такую картину: Лисик убеждает здешних распорядителей пищи хоть из-под земли достать борщ для такого человека.

– Девушка, ну нет, кончился, возьмите окрошку, возьмите грибной суп, возьмите солянку – свежая!

– Как это нет, как это солянку, как это во всей Москве, с ее великими традициями, закончился борщ? Треш какой-то! – гиперболизируют патриотичный Лисик. – Вы посмотрите, ведь перед вами… – она мгновение думает, как выгоднее меня презентовать, а я, в куртке с кленовым листом, бородатый, блаженно улыбаюсь, – перед вами… канадский профессор, всю свою жизнь мечтавший побывать у нас в России и попробовать, представьте себе, суп из свеклы. Что, облом?

Причем Лисик не говорит, а кричит, четко проговаривая каждое слово, как будто для иностранцев.

– Канадский профессор!

– О да, ес, – поддакиваю я Лисику, ломая слова, – я есть профессор из далекий Канада, клен, лосось, хоккей, но борщ нет, иметь мечта на динер.

«Там каких-то иноземцев чумных, подозрительных, принесло, борща требуют, – доносится из подсобки тревожный шепот, – особенно этот, бородатый, совсем отморозок, сготовьте им, да получше, а то еще попадем в историю!..»

Так я стал, благодаря Лисику, отморозком и канадским профессором. И поел борща.

Хорошие они человеки, Лисик и Андрей, талантливые. И природу по-своему очень любят. Почему по-своему? Потому что – открою маленький секрет – абсолютно городские жители. Москвичи, чего уж там. И если Андрея, в силу того, что он путешественник бывалый, еще можно представить в болотных сапогах, или за веслами, или за разведением костра в сыром осеннем лесу, то Лисик – это такой кубист на пленэре. Видит в окружающем пейзаже что-то совершенно свое, не сливаясь с ним, а эффектно контрастируя. Идут Лисик с Таточкой за грибами, по хорошему густому лесу идут, хранящему дух грибницы. «Так далеко забрались, – ноет Лисик, – зашли в заколдованный лес. А грибов-то накось!» Таточка в ответ улыбается: «Остановись, сестра! И под ноги посмотри – на что ты сейчас хотела наступить?» Лисик не ахает, она выражает эмоции как-то по-другому, неуловимо, хотя умеет удивляться совершенно по-детски. И как не удивиться – у нее прямо под ногами не очень-то даже и спрятавшиеся в листьях и траве подберезовики. Только Лисик не знает, «как их зовут». Резкий шаг назад – и жертвой Лисикиной неловкости-неосведомленности становится боровик, нахмуривший, как в мультике, брови. О рыбалке и говорить нечего. Лисик и удочка – несовместимы. С другой стороны, я не встречал никого, кто бы, скажем так, столь отчаянно и возвышенно-поэтически любил бы жаренных прямо на берегу, у воды, линьков. Мы с Таточкой охотились за капризными линями-обманщиками специально – для Лисика, истинного их ценителя. Лини – кайфоломы известные, еще неделю назад шли и в вентеря, и на удочку, а сейчас, как специально, попрятались по камышиным, со всеми удобствами, квартирам. Выманивай их, соблазняй. Все утро можно прождать линевую поклевочку. Но оно того стоит. Видя сковороду с линями, Лисик приподнимается с места, и начинает урчать, и что-то приговаривать, и меняться в лице. Как будто нечто глубоко, очень глубоко запрятанное, первоприродное просыпается тогда в Лисике.

Весь год Лисик и Андрей работают, подчиненные напряжному московскому ритму. Но приходит августовский день, когда на солнышко хочется смотреть не сквозь городской смог. Когда зовут отражения на вольной воде. Когда настает пора вернуться. Вернуться? Да-да, ничего странного. Лисик ведь сам из наших волжских краев. И вот какая проникновенная речь рождается в такую решительную минуту:

– Больше не могу. Не мо-гу. Не вынесу. Забыла, какого цвета небо. Забыла, как поют птицы. Дом. Комп, метро, офис. Офис, метро, комп, дом. (Для батла сойдет, нужно запомнить!) Так же двинуться недолго. Отесь, собирайся! Хочу на Волгу, на острова. Хочу подышать волей и насладиться синей волной родины! Хочу в отрыв.

Лисик тоже, не хуже моего, может быть патетичным.

Андрей, опираясь на кой-какой опыт прошлых лет, замечает:

– Там ведь к-комары, и удобства в-во дворе, и вай-фай а-а-а капут…

– Вот и хорошо, что капут! Мне как раз нужен детокс. Удобства – потерплю, я фристайлер и рокер, а не снежинка. И комаров сроду не боялась.

Короче, ребята собираются к нам с Таточкой, на Волгу, проникнуться синей волной Лисикиной родины.

На вокзале Лисик первым делом порывисто объявляет:

– Сначала взяла путевку на неделю. Но что такое неделя? Пролетит – не заметишь. Время так быстротечно… Продлила до двадцати дней. Вот это релакс. И отдохнем, и накупаемся, и загорим. И линей пожрем прямо на берегу! Отличный варик! Правда ведь, Отесь?

Андрей, взваливая на плечи здоровенный рюкзак, молча соглашается. Но чуть погодя, выдохнув, жалуется:

– Ч-чуваки, родные! А-а-а, Лисик уже э-э-э много д-дней говорит только про а-а-а Волгу, как а-а-а она будет плавать почему-то за а-а буйки, поедать каждый вечер сковороду а-а-а линей, собирать на каких-то а-а островах какие-то а-а-а г-грибы, хорошо если не э-э-э галлюциногенные, еще она решила, что хочет зачем-то а-а-а раков с пивом… В общем, мне а-а-а немного с-страшно.

Лисик тем временем в неповторимой своей лапидарно-пространной манере спрашивает у меня про Пеший рынок, знакомый ей издавна.

– А великолепные помидорные развалы остались? На Пешем самая вкусная была помидора, настоящая. Помидорное царство! В Москве не купишь. Ни за какое баблишко!

– Да погляди, – говорю я, чтобы еще больше раззадорить азартного Лисика, – на каждом углу сейчас помидоры. В принципе, недорогие.

Лисик смотрит как бы сквозь меня, не удостаивая ответом, и бежит на Пешку. Лишь к вечеру подчаливает она к нам домой, гордо высыпая на стол разноцветные помидорины всевозможных, как я понимаю, сортов. Тут и «Бычье сердце», и «Малиновый звон», и «Черный принц», и пересортица. И мятых немало, и треснувших.

– Настоящие, дачные, с земли! У каждой – свое выражение лица! Отесь, погляди, не из парника, не из целлофана гребаного – с грядки! Помидорный рай! Вот эти, темненькие, – хвалится Лисик, – взяла всего по триста.

– По триста всего чего? – уточняет Таточка, широко раскрывая глаза.

– Рублей, не долларов же. В Москве такие по пятьсот, а здесь, на родной Пешке, можно сказать, по дешевке! Есть счастье.

Мы не разуверяем Лисика, соглашаемся – да, по дешевке, да, счастье, хотя прекрасно знаем, что в эту пору самые бессовестные спекулянты продают помидоры по полтораста. Максимум. И только Лисику по силам разыскать помидорный рай по такой невероятной цене!

Отесь, то есть Андрей, стирает пот со лба:

– Чуваки, в этот раз мне а-а-а действительно с-страшно за нашего а-а-а Лисика.

…На так называемой «природе» в первый же день Лисик успевает простудиться, обгореть и чуть не утонуть в синей волне своей родины. Вдобавок ее кусает какой-то настолько зловредный комар, что начинается нешуточная аллергия. «Хорошо еще, – резюмирует Андрей, старательно измельчая в порошок антиаллергенную таблетку для скорейшего Лисикиного спасения, – что наш дорогой а-а-а Лисик не успел отправиться на острова за а-а-а грибками».

– Слушайте, дело серьезное! – умоляюще выступает подлатанный Лисик поздно вечером, на нашем экстренном походном совете. – Я тут еще одни сутки не выдержу. Просто не выдержу. Не смо-гу. Не варик ни разу. Солнце вообще жжется как оглашенное. Песок раскаленный, адски! Чьи-то дети все время орут. Мухи. Слепни. И эти, беспредельщики…

– Сука, а-а-а оводы, – подсказывает Андрей.

– Вот именно, сука, оводы! И даже интернета нет! Пещерный век! И кто-то под кроватью скребется. И сортир, блин, во дворе. Вы издеваетесь?

И она укоризненно глядит сквозь нас и каждому из нас в душу: «Нет, не смо-гу!»

Всем нам, в отличие от Лисика, отдых вполне по душе. «А-а-а заходит!» – как сказал Андрей. Конечно, с издержками, конечно, с элементами аутентичного волжского хоррора. Да где ж его, хоррора-то, нет? И мы поочередно и все вместе уговариваем категоричного Лисика пойти на компромисс – продержаться не двадцать дней, разумеется, ни к чему такие жертвы, но хотя бы недельку. И не много, и не мало. Самое то.

– У а-а-а Таточки и Вани, – находит в нужную минуту решающий аргумент Андрей, – большие планы на линей, а-а-а просто наполеоновские, и на раков – к пиву!

Тут Лисик сдается. Против линей и раков ему не устоять.

– Отесь, ну обещанные желанные раки-то готовы у тебя? Или все еще на кривой собаке? Все ждут!

Через несколько минут Лисик и Андрей торжественно шествуют к нашему столу, Андрей несет огромную кастрюлю. Все оживляются в предвкушении прекрасных волжских раков.

– Отесь, – едва сдерживает смех Лисик. – Андрей, у меня не получится. Расскажи людям сам.

И Андрей рассказывает:

– Понимаете, друзья, выяснилось, что я никогда раньше не варил а-а-а раков. Ну то есть никогда. Не занимался таким а-а-а безобразием. Думаю – когда-то надо начать. Налил воды в а-а-а кастрюлю, запустил туда раков из а-а-а ведра, включил газ. Пока собирал а-а-а специи, заметил, что раки а-а-а по кругу стали а-а-а бегать. И тут только вспомнил, как а-а-а Лисик предупреждал, что бросать надо в кипящую воду, только а-а-а в кипящую. Я раков снова пересадил в ведро, пока вода-то а-а-а закипит. А они копошатся еще сильней, возбудились от нагрева. Я им говорю: «Простите меня, живые а-а-а организмы!» А они не прощают, смотрят из ведра а-а-а укоризненно. Ну я отнес ведро на мостки и всех раков а-а-а выпустил. Весь Ванин с Таточкой залов. Говорю, возвращайтесь в родную стихию, живые а-а-а организмы. И а-а-а чуваки, главное, так быстро и как-то радостно а-а-а поплыли. Только почему-то задом наперед. Это не от а-а-а нагрева? Они и нагреться-то успели на пару а-а-а градусов…

Первым из-под стола, покраснев, как вареный рак, от смеха, выползаю я. Следом Таточка. Мы спрашиваем в один голос:

– А кто же в кастрюле?

– А-а-а креветки, – невозмутимо отвечает Андрей. – Захватил из города пару пачек мороженых, на случай, сука, а-а-а неурожая.

– Ну раз так, пойдемте пиво пить у Николаева, – переиначиваю я, исходя из контекста, строчку Андрея. – Без раков, зато с креветками.

И мы валимся обратно под стол.

* * *

Вот я назвал Андрея и Лисика городскими людьми, а куда им деваться-то, в мегаполисе? До ближайшей живой водички ох как далеко. Это мне можно вольготно махнуть на все дела и махнуть на волжскую дамбу. Хотя бы на пару часиков. Не заповедник, конечно же, но и лебедя весной можно приметить, и с ужиком, тоже любителем рыбешки, пошептаться, и надышаться ветром, приносящим в сенокосную пору дух луговых цветов.

А чтобы удобнее было махать – придумали мы с Таточкой, поддерживающей меня всегда и во всем, хитрость.

В конце апреля, когда разливается Волга и кренятся от напора воды веселые бакены, мой рабочий портфель, а работаю я в очень-очень серьезном вузе, тоже становится очень-очень серьезным – он раздувается, набухает, тяжелеет. И мои любимые коллеги-преподаватели здороваются со мной серьезнее обычного:

– День добрый, Иван Владимирович! Наверное, из архива? Наверное, новые материалы для научной монографии?

– Наверное, – отвечаю как можно уверенней.

– Иван Владимирович, дорогой, привет! Наверное, из библиотеки с таким-то портфелем – вон лямка аж в плечо врезалась!

– Не наверное, а так оно и есть – из библиотеки. Из фондов!

Встречаю в коридоре и девчонок-отличниц:

– Здравствуйте-здравствуйте-здравствуйте, Иван Владимирович, – подлетают они ко мне, радостно щебеча. – Наверное, у вас в портфеле наши контрольные, которые вы нам уже две, нет, три недели раздать обещаете?

– Уж наверное, – говорю как можно более строго и зачем-то поправляю очки. (Как же люблю я вас, студосов моих бестолковых!)

Прохожу коридором, бросаю взгляд в окно – а там Волга, ведь серьезный вуз находится прямо на Набережной, и всегда можно постоять у панорамного окна, посмотреть на воду. А это многое для меня значит. Спускаюсь, меж тем, по лестнице и помаленьку двигаюсь к выходу. Там ждет меня еще одно приветствие:

– Профессор, здоров! После шмотки в подсобку можешь закинуть, чтоб лишний раз не таскать. Ну, давай, ни хвоста ни чешуи!

Это здешний завхоз, мой верный помощник, правильный чел. Он, в отличие от других, понимает что к чему.

А что, спросите, к чему? И при чем, спросите, тут хвост и чешуя, и после чего это можно оставить в подсобке шмотки?

Известно – после рыбалки.

Нет, не поймите меня неправильно, в портфеле моем и материалы для самой настоящей научной монографии, и новые книги из библиотеки для студосов, и стопки их контрольных, и много еще чего правильного и, главное, серьезного. Однако, помимо всего этого, имеется там в весенний денек и другое. Может быть, самое главное. А именно… портативный спиннинг, и коробочка с червяками, и снастишки кой-какие, и специальные рыбацкие брюки, аккуратно сложенные Таточкой, чтоб можно было переодеться перед рыбалкой…

Выскочишь на улицу – и чуть ли не бегом к воде.

…Когда, на какой-то литературной встрече, я нарисовал эту картину своему другу, Сереже Зенкевичу, великолепному поэту, хранителю архивов и писательских мемориев (не зря же он внук легендарного акмеиста!), Зенкевич долго смеялся.

В его глазах, сосредоточенных на книжной строке, вдруг заиграла Волга.

– Я тебя сразу представил с огромным портфелем, в котором спрятаны удочки. И как ты опасаешься, чтоб червяки не расползлись в неположенном месте, где-нибудь рядом с диссертационным советом!.. Знаешь, Ваня, – признался он немного грустно, – завидую я тебе. Для меня то, о чем ты поведал, – очень желанный мир. Но недосягаемый. А ведь я тоже – в душе рыбак. И даже помню рецепт изготовления секретной насадки.

Нужно представлять себе Сережу. Бывает, плывешь на лодке, а к якорной веревке, волочащейся за кормой (по моему, конечно же, недосмотру), примагничивается всякая озерная флора и фауна – зеленые нити водорослей, острые листья рдеста, вездесущая элодея, улитки, водомерки и бог еще знает кто и что. Целый стог озерной жизни во всех ее срезах тащится за тобой по воде. Озеро, живое и отзывчивое, своенравное и непознаваемое, не хочет так просто отпускать тебя, держит. Когда же Сергей начинает говорить, то за речами его тоже тянутся бесконечные сплетения – литературных фактов, дат, цитат, историй, чьих-то жизней и судеб, и ты оказываешься приобщен, слушая щуплого и невысокого Сережу, к высочайшему словесному искусству. И оно тоже тебя не отпускает.

– Ну вот приедешь на Волгу, на родину деда, и рванем на рыбалку! – восклицаю я запальчиво.

Сережа ничего не отвечает. Он тихо улыбается, как будто бы мысленно забрасывает удочку в кувшинковое окошко, наживив крючок секретной, только ему одному ведомой насадкой.

Солнце, воздух и вода – наши злейшие враги

Когда я впервые увидел Таточку, то очень боялся рассказать ей о рыбалке. Признаться в своей водной страсти. Не поймет еще, засмеет. Она… она такая… удивительная… Где ее легкая изящная походка и где мой заболоченный комариный берег! И когда Таточка начала расспрашивать меня про подозрительно густой загар, отчерченный на лбу козырьком кепки, я принялся брехать, что просто быстро загораю, даже в городе…

– Хоть клевало? – просекла и пресекла мою брехню Таточка, разоблачив меня совершенно своим коротким вопросом. И разоблачив себя – страстного рыболова, для которого я всегда буду верным Евсеичем.

Я только рот раскрыл. И тут же бросился сочинять про неслыханный клев в невиданно красивых местах. Так мы и стали напарниками – по жизни и по рыбалке. Да и отделить ли одно от другого?

– Чтобы поймать большого карася, нужна выдержка, необходимо упорство и мастерство, – объяснял я Таточке что к чему. – Поначалу у тебя будут клевать пятачки[17], но постепенно ты научишься…

В первую же нашу рыбалку Таточка выудила громадного карасину, оставив меня с открытым от удивления ртом и моими жалкими карасишками далеко-далеко позади…

И вот однажды мы отважились провести целый летний месяц на Большом озере, о котором я столько успел уже рассказать Таточке.

Мы решили отправиться в маленькое озерное путешествие таким составом: я, милая моя Таточка и Сашка, ее сын, прикровенно родной для меня человек, которого любил и люблю. И называю Братиком. Сашка и есть мой Братик.

Батька, не очень-то приветствующий наши долгие отлучки, смягчился, когда узнал, куда именно мы собираемся. Но все же небольшой инструктаж по безопасности провел.

– Купаться – не купайтесь! – напутствовал он нас в дорогу. – Пустое баловство. Можно, если жара, окунуться в утреннюю водичку и на берег. А лучше облиться из ведра. Барахтаться и плескаться нечего – только утонете или простудитесь.

«Нэля! – закричал он маме, прибирающей на балконе семечную шелуху после обеда Курицы. – Нэля, они ведь утонут!» Но мама только рукой махнула. Через минуту, правда, выглянула с балкона: «Саша, в холодильнике, не забудь взять, твои конфеты любимые шоколадные. Им не давай, а то они, как в прошлый раз, все съедят. Это только тебе! Только тебе!»

– Поздно вечером, – продолжал Батька, – по Мостотряду не шатайтесь! Ване кажется, что он всех знает, но прошло уже много времени, там все чужие. Полно бомжей и беглых. И вообще нечего шастать по окрестностям – заперлись в комнате и сидите. Будьте начеку, не разевайте карки. Настоящий рыбак должен быть собранным и сосредоточенным. И глаза чтоб на спине – как дед Иван учил. В лес – ни ногой. В нем сатанинские грибы и кодлы на мотоциклах. Из леса живыми не выберетесь, даже не надейтесь. В лодке тоже особо не плавайте, лучше с мосточков, да вы и с них свалитесь… А Ваня еще и провалится… И главное, – привстал Батька из-за своего наблюдательного ковчега-подоконника, – не вздумайте собирать абрикосы на Короткой улице. Там вас ждут собаки и сторожа с ружьями! Этого делать категорически нельзя!

– Владимир Иванович, – робко поинтересовался Братик, – а что можно?

Батька задумался. Посмотрел на Сашку. Засмеялся.

– Да, я преувеличиваю, но, Саша, пойми, ты единственный в этой компании взрослый человек, единственный, надежда только на тебя. Пообещай мне, пожалуйста, что проследишь за этими… несручными.

– Обещаю, – гордо ответил Братик, которому было тогда не больше десяти.

– Предлагаю ввести правило летнего КГБ, – воодушевился Сашкиной поддержкой Батька, – каждый следит за каждым. А контролирует всех вместе и сообщает мне по телефону о происходящем Саша. Хорошо? И помните: солнце, воздух и вода – наши злейшие враги!

Мы согласились. Братик даже с некоторой радостью.

День приезда выдался жарким. И мы принялись купаться на уютном озерном пляжике. Я взял огромную пустую бутыль, завернул потуже крышечку и поплыл к середине озера. Бутылка хорошо держит, только ногами знай себе пошевеливай. Таточка плывет рядом, тоже на бутылке, по моему примеру. Гляжу, на берегу Братик телефон берет, звонит кому-то.

– Са-а-аш, кому звонишь? – кричит Таточка.

– Владимиру Ивановичу, конечно. Хочу рассказать, что мама и Ваня не вылезают из воды и не расстаются с бутылкой.

Братик шутил. Он уже и в десять лет был человеком независимым, ироничным и все понимающим.

Потом мы поплыли рыбачить, потом сбегали в лес, а поздно вечером нарушили еще один Батькин запрет – отправились по Короткой улице собирать упавшие абрикосы. То был абрикосовый год, и через каждый забор тяжко перевешивались щедрые ветви, бросая и бросая, при каждом порыве ветра, медово-сладостные дары. Самые румянобокие и светящиеся закатывались всегда под заборы, под ворота, скапливались на нейтральной территории, и Таточка отвлекала, нет, не сторожа с ружьем, разумеется, но все же какую-нибудь особенно бдительную псину, пока я торопливо набивал пакетик желанно-запретными плодами.

– Если бы это только видел бедный Владимир Иванович… – грустно вздохнул Братик.

Разместились мы в домике, ловко пристроенном к «Лимпии» со стороны двора, – Былинковских рук дело! Договорились с Директором на время, свободное от соревнований. Дверь наша выходила прямо на улицу, и я слышал, как шаркает по двору Верка, посылая кого-то далеко-далеко. Ночью потянуло от воды свежестью и запахло… жареным. В смысле цыпленком. Цыпленком табака! Это мамы Таточки, строгой Татьяны Васильевны, коронное блюдо. Она, правда, никогда не раскрывает всех секретов, скажет коротко, что как-то так, само получается, но мы точно знаем, что у нее имеется какой-то особенный пресс, идеально подходящий под размер сковородки, отчего цыпленок, пропитанный специями, поджаривается идеально со всех сторон. И если мы уезжаем куда-то на природу, Татьяна Васильевна традиционно готовит цыпленка, передавая его нам прямо в сковородке.

Мы поужинали, наперебой восхваляя угощение Татьяны Васильевны, вынесли сковородку с оставшейся половиной цыпленка на крыльцо, поглядели на звезды и решили ложиться – завтра рано утром за карасями!

Перед тем как заснуть, мы рассказывали друг другу сказки. Короткие. Но обязательно веселые и добрые. Таточка про Короткую улицу, которая никогда не кончается. Я про абрикосы. А Братик, когда настала его очередь, засопел – устал очень за день. Мы ведь еще и в футбол с ним нагоняться успели.

Выключили свет. Услышали звон тишины. Мне, уже сквозь сон, показалось, что в ночном озере плеснула рыбина. А следом, и это мне уже точно не показалось, раздался громкий и наглый шум за нашей дверью. Что-то стучало, гремело, скреблось. Все громче и громче. Мы вскочили.

– Это кодла из леса приехала, – прошептал Братик, – на мотоциклах.

– Нет, не говори ерунды, – возразила Таточка, – это просто бомжи или… беглые.

«Кх… скр-скр-скр… бах… бум-бум-бум…» – угрожающе доносилось из-за двери.

– Вот мы сейчас и посмотрим, какие там бомжи! – отчеканил я, собрав в кулак все свое мужество. Нужно защищать семью!

И я схватил весло.

Тут следует сделать маленькое отступление. В углу нашей комнаты дремали весла. Дело в том, что всякий раз тревожить сторожей, ту же Верку, было бы нерациональным. Поэтому мы попросили разрешения держать весла прямо в комнате. Порыбачил, дал струйкам прохладной водички стечь с лопастей, и в уголок – на отдых. Я подумал тогда, помню, что весла тоже испугались тревожного ночного «скр-скр-скр… бах… бум-бум-бум…».

И вот распахиваю, собравшись с духом и вооружившись веслом, дверь.

Летняя глухая ночь обдает прохладой. Скрип цикад или, по-нашему, «тырликов». Ни кодлы, ни бомжей. Тень древнего сгорбленного абрикоса во дворе «Лимпии». Но кто же шумел? Тут только замечаю, что сумка, в которую была спрятана сковорода с нашим завтрашним обедом, медленно волочится по траве в сторону густых озерных камышей. Проползет чутка – и остановится. Проползет – и снова остановится. Мистика!

Но это не мистика. Это Муха. Да-да, та самая. Со Става. Подлая местная шавка-долгожитель. Специалист по чужим сумкам. Она, коварно обокравшая когда-то Семеныча, добралась и до наших неприкосновенных запасов. Сковорода все-таки тяжелая, и Муха время от времени, видать, переводит дух. Кидаюсь за ней в темноту, прямо с веслом, и кричу: «Брось, отдай моего цыпленка, любимая теща не для тебя его готовила!» И как последний аргумент: «Я все Татьяне Васильевне расскажу!» Но Муха не боится ни меня, ни даже Татьяну Васильевну. Совсем потеряла совесть к старости-то. Она щерится, воровато озирается, пыхтит, а сумку не бросает, держась за нее желтыми зубами – тоже до последнего. У нее, у Мухи, свои доводы. И только оказавшись почти настигнутой, нехотя расстается с добычей, презрительно облаивая меня откуда-то из темноты.

Я победоносно возвращаюсь с прокусанной во многих местах и какой-то обмусляканной сумкой. Главное – сковородка с цыпленком цела. Таточка и Братик поздравляют меня с триумфом, едва сдерживая смех, а потом мы отщипываем сочный кусочек мяса, кладем на хлеб и выносим в ночь – Мухе. Заслужила своим вороватым упорством. Та неохотно, недоверчиво, но все же идет на мировую, поглядывая исподлобья и «благодаря» нас снисходительным рычанием.

Домашним мы рассказываем эту историю вместе, в лицах. Братик изображает кодлу на мотоциклах, Таточка – меня с веслом, самоотверженно распахивающего дверь в летнюю мостотрядовскую ночь, я – Муху, исчезающую с сумкой в темноте. Все смеются, а после Батька, нацепив очки «для ближнего боя» и внимательно рассматривая привезенную нами добычу – карасей, грибы, абрикосы и охапку духмяного подмаренника, – будто бы между прочим интересуется:

– Значит, и в лес ходили?

– Ходили.

– И на лодке, вижу по карасям, плавали.

– И на лодке.

– И купались.

– В такую-то жару не выдержали, окунулись…

– И по Короткой болтались вечерами…

– Болтались… Скорее, блуждали…

– Саша, а ты за ними, несручными, хоть следил?

– Ага! Летнее КГБ, каждый следит за каждым!

Батька смотрит в окно. Потом измеряет нас придирчивым своим взглядом. И неожиданно говорит:

– Ну и молодцы! До конца лета еще раз соберитесь. Только смотрите, обязательно возьмите с собой Сашу!

* * *

…Друзья, прекрасно осведомленные о моем пристрастии к рыбе, позвали как-то нас с милой моей Таточкой в ресторан, заметив между прочим, что в нем подается небывало наваристая налимья уха. И когда официант, доставив к столу имитацию миниатюрного котелка с кушаньем, зажег под ним аккуратную горелку, чтобы блюдо не остывало, я представил, что бы мог сказать о такой ухе отец, которого давно уже не было на свете. Он покачал бы головой? хитро́ улыбнулся бы в бороду нам с Таточкой? обрадовался бы? И еще я подумал про маму и ее такое красивое имя, и про Генерала, и про охапку луговых цветов из папиного детства, и про любимое его заливное озеро Светлое, доставшееся мне как бы в наследство. И про Ивана Иваныча, и про Севин шлюз, и про всех наших мостотрядовских рыболовных побратимов. И про кармашек, вместивший целую Вселенную.

А еще про ушиную картошку, прозрачные чертоги Аксакова, щучью кость, пюпитр и ботанику. И про бабушкину азбуку. И про Батькин ковчег-подоконник. И про Став, что сам себя питает и бережет. И про загадочное и непостижимое Большое озеро. И про былинного человека Былинкина. И про Курицу. И про волшебную байдарку. И про пять кругов по осенней озерной глади.

И про поплавок из осокоря, конечно, который Батька все-таки сделал. Все-таки сочинил.

Да, вспомнил я и про нашу с папой давнюю игру в «Угли».

…Темно-темно в маленькой комнатке. Но вот потихонечку разгораются угольки гирлянды, и выплывают из темноты очертания деревьев, подсвеченных негромким огоньком, и становятся слышны гугуканья ночных птиц, и скрипят уключины запоздалого рыбака; и вспоминаются, вспоминаются люди, оставившие след в твоей жизни. Короткий ли, долгий ли – не важно. Главное, что добрый. Одна вспышка, другая. Чудо-костерок расходится все ярче, и ты, зная, что он сейчас погаснет, неосознанно стараешься выхватить из мерцающей полутьмы как можно больше линий и силуэтов. Если повезет – и дорогие твоему сердцу лица.

…А налимья уха, которой решили подивить нас друзья, и правда оказалась славной.

* * *

…Поздно ночью я застаю Батьку на кухне, за подоконником. Он готовит морс из ягод рябины, захваченных мной и милой моей Таточкой с берега Большого озера.

II

Изумор

* * *

Если Волга – то Симбирск. Шире нет ее. И вольнее не сыщешь. И своенравнее. И радушнее. Пойма здесь, что Синяя птица симбирская. Подгорье – что семья. Все спуски ведут к Волге да к воложкам, что среди песочка золотого да камушка белого. На семи ветрах городок приподнят, а главное в нем – глубоко, глубоко скрыто. Атлантиды вроде… И люди тутошние – особые волжские люди. Волну чтут, дороги водные знают и помнят, волжское тайное словцо берегут. Без Симбирска, без Подгорья – Волгой не подышать. Батька так говорил: «Вдох – Волга. Выдох – Волга…»

Доган, Трезор и другие

После восьмилетки отец поступил в Ульяновский радиотехникум. Он был отличником в первой школе, бывшей царской гимназии, и сидел, как отличник, за первой партой, где проводил гимназические годы сам Ленин. В техникуме папа тоже был отличником и даже старостой группы, но обживал теперь уже камчатку. Друзья у него были в ту пору – сорвиголовы, по-иному не скажешь.

Батька всю жизнь неравнодушно относился к радиоприемникам, любил настраивать длинные и средние волны, ловить вражеские голоса, легонько поворачивая круглую ручку влево и вправо. Он и в армии отвечал за связь, был радистом и День радио в любом календаре подчеркивал красным карандашом. И до самого конца жизни не утратил волнения перед многоголосым и многозвучным радиоэфиром.

Еще когда мне было лет семь-восемь, я с каким-то необъяснимым внутренним трепетом глядел на продолговатое окошко «Рекорда-66», где таинственно высвечивались названия мировых столиц: Рим, Лондон, Париж… Особенно волновал меня почему-то Брюссель. Крутишь ручку и как будто бы по миру путешествуешь. Конечно, это папа меня научил радио слушать. Мы выключали свет, чтобы экран радиолы был ярче, и начинали шарить в неизвестности. Красная реечка находила то новости (они на иностранных языках казались всегда какими-то инопланетными), то радиоспектакль, то музыку.

Да, и папа очень любил рассказывать про свою учебу, про техникум и особенно о друзьях того далекого времени.

Самое начало пятидесятых. Среди учеников и преподавателей много фронтовиков. Фронтовики отличаются от остальных, держатся вместе, им дозволяется закурить прямо на занятиях. И домашнюю работу с них спрашивают не в первую очередь, мягко говоря. У некоторых – с собой наградное оружие. Порой кто-нибудь из бывалых может отвесить мелкой шпане подзатыльник, если очень уж та начнет нагличать. Иной раз и стул над головой пролетит, и чернильница. А так атмосфера вполне рабочая – мел, парты, чертежи, сопромат.

Сопротивление материалов вел преподаватель дореволюционной школы, из «тех времен». По фамилии Маковский. Отец рассказывал о Маковском так смешно, как у меня ни за что не выйдет. И все-таки попробую.

Маковский был совершенно лысым. Вся его речь строилась на вводных словах и междометиях. Особенно часто повторял он, к месту и не очень, «так сказать», произнося этот оборот нараспев, с микропаузами между созвучиями, с растягиванием согласных. Когда он выходил из себя, получалось: «Так с-с-с-каза-ть-ть». У него на занятиях творились самые большие безобразия, и именно он ставил самое большое количество двоек и единиц. Маковского не любили, Маковского доводили, над Маковским подшучивали. А он защищался своими бесконечными двойками и жалобами директору.

Начало учебного года. Одно из первых занятий. Батька на последней парте вместе со своим главным другом той поры – Доганом. Еще он дружил с Вихой, но Виха учился в другом месте. Так что радиотехникум – это прежде всего Доган. Вообще-то папиного друга звали Женька, и фамилия у него имелась – Горский. А Доган – прозвище. Тут вот какое дело: на заливные озера папа вместе с Доганом и Вихой ходил на рыбалку с самого детства. И всегда с ними бежали в луга Трезор и Верный. Верный потом пропал где-то, или увели его, такое случалось. А Трезор жил во дворе папиного дома долго-долго, до той поры, пока отец в армию служить не отправился. И Женька Горский обожал Трезора, любил трепать его по загривку, считал умнейшим существом. И придумал еще одну кличку – Доган. Трезор отзывался и на ту, и на эту. Если Горский затруднялся с ответом на какой-либо вопрос, говорил обычно: «Доган его знает». Если чего-то не хотел делать или куда-то идти, то отмахивался: «Пусть Доган сделает, пусть Доган сходит! А я не Доган». И все в таком духе. Так и стали называть Горского Доганом. И главное, сам Женька говорил о себе как о Догане. Идентифицировал себя с ним. Вот как все сложно.

Женька Горский был высоким, с небрежно зачесанными на лоб волосами, с глазами навыкате. Такой веселый верзила, типичный представитель галерки или камчатки. Второгодник. А значит, на год отца постарше. Мама отца, баба Катя, много натерпелась от Горского. Ну как натерпелась? Он просто имел обыкновение говорить не подумав – выпаливать информацию. Вбегает к папе домой, кричит: «Тетя Кать, тетя Кать, Вовка в Свияге утонул! Фуражку выловили». И продолжает, отдышавшись: «Только вы не волнуйтесь, его, как и фуражку, тоже выловили. Живого. Спасли, в общем». Тетя Катя продолжения истории не слышит – она уже в обморок упала, после первых трех слов. Или другой пример. Вбегает Женька на кухню, где бабушка моя овощи готовит. В руках у Женьки тарелка с какими-то хорошо прожаренными продолговатыми шматками. (А жил он по-соседству, в нескольких шагах буквально.)

– Тетя Кать, попробуйте, как вкусно!

– И правда вкусно. А что это, Женечка?

– Силитеры! – чистосердечно признается мальчишка, называя так вот, на свой лад, паразитов-солитеров. – Я их из лещей всегда вытаскиваю и жарю. Хрустящие получаются!

И снова тетя Катя лишается сознания на пару минут.

Таким-то был Доган, отцовский друг по рыбалкам и техникуму.

Звонок прозвенел. Вот-вот начнется занятие по сопромату. Фронтовики курят махорку, кто-то показывает гравировку на пистолете, кто-то рисует на доске голую женщину. В класс заходит Маковский. Он отмахивается рукой от клубов дыма и восклицает:

– Вторая группа! Тишина! Преподаватель, так сказать, в аудитории.

Никакой реакции. Все продолжают заниматься своими делами.

– Встать! Замолчать! Стереть с доски! Кто староста?

Отец поднимается из-за парты с откидным верхом:

– Я староста.

– Ваше имя и фамилия?

– Владимир Пырков.

– Почему доска не подготовлена? Почему группа на ушах стоит?

– На чьих? – спрашивает, в свою очередь, Горский.

– В каком смысле – на чьих? – негодует преподаватель. – Что вы хотите, так сказать, этим сказать?

– Так сказать… так сказать… так сказать… – передразнивает старика папин друг.

– Хорошо! – багровеет от злости Маковский. – Я сейчас проведу перекличку и поставлю всем, кто заслуживает, надлежащий балл.

Он берет журнал, нервно раскрывает его и начинает перечислять фамилии. Лучше бы Маковский этого не делал.

– Алексеев.

– Здесь.

– Бездорожный.

– В наличии.

– Воробьев.

– Я.

– Горский.

Молчание.

– Горский.

Тишина.

– Горский в классе?

– Доган его знает, – говорит Женька, не поднимаясь с места.

– Староста! – кричит Маковский. – Евгений Горский здесь?

– Да! – отвечает отец.

– Так где он? Извольте показать!

– Вот, со мной сидит.

Маковский меняет тактику.

– Горский – вы Горский?

– Нет, я Доган.

– Это что же, так сказать, ваша вторая фамилия?

– Пусть Доган носит вторую фамилию, а у меня одна.

– Кто такой Доган? – негодует преподаватель сопромата. – Кто такой Доган, я вас спрашиваю, Горский, вас!

– Доган это Трезор, – лыбится Горский.

– А Трезор где? В журнале нет этой фамилии. Где Трезор? Староста, Пырков, где Трезор?

– Трезор – это Доган, – на полном серьезе отвечает папа.

– А кто же тогда, так с-с-сказать-ть-ть, Горский?

– Да Доган его знает, чего пристал-то, – возмущается Доган. – Может, на Изумор ушел?

– Это не имеет никаких границ, так с-с-сказать-ть-ть. На какой еще Изумор? Я не знаю даже, так сказать…

– Вот я и говорю, что Доган – знает, – вновь включается в этот бессмысленный разговор Женька и тихонечко, себе под нос, шепчет, передразнивая интонацию Маковского:

– Так сказать… так сказать… так сказать…

Весь класс просто падает под парты от хохота. Пара сорвана.

– Вон! Вон! Вон из класса! – хрипит Маковский. – К директору, немедленно к директору. Горский, встаньте и идите к директору.

– Что я, Доган, что ли? Пусть Доган и идет, – остается невозмутимым Женька.

Заканчивается это представление тем, что Догана и папу на три дня отстраняют от занятий, и они, ничего не говоря дома, ходят как будто в техникум, а сами ловят рыбу в осенних прохладных лугах, варят на Изуморе уху и шиповниковый чай.

Батька смешно вспоминал об учебе в техникуме, о нравах и обычаях того времени, разыгрывал целые сценки, но с каждым разом все больше и больше винился перед стариком Маковским. «Мне так стыдно», – улыбался он виновато. И еще говорил, как помог Женьке сделать чертеж для дипломной работы – проект особо чуткого радиоприемника, улавливающего и усиливающего самые слабые радиоволны.

После затопления озер Доган бросил летнюю и всякую прочую рыбалку («Пусть Доган в этом море рыбачит, а я не Доган!»). В конце пятидесятых он уехал из города, и следы его затерялись. Но вот однажды, еще до моего рождения, когда папа был в долгой писательской командировке, домой к нам пришел высокий человек с лихо зачесанными на лоб волосами, которые начинали седеть. Он очень расстроился, что не застал отца, сказал, что едет с женой и сыном на Север, и оставил папе подарок – сверхновую радиолу «Рекорд-66». С мировыми столицами, красной реечкой и удобной ручкой для поиска нужной частоты.

Да, и он сказал моей маме, что у него есть замечательный пес. И он тоже поедет с ним и его семьей на Север. И зовут его – Трезор.

Изумор

* * *

Мартовское утро еще не скоро. Еще совсем ночь. Но по округлой яркости зеленоватых звезд бывалому глазу ясно – денек разойдется что надо. У заводской проходной собираются люди в полушубках. За спинами – рюкзачки, в руках – пешенки. В зубах – папиросы да соленые присказки с анекдотами. Старые, как рыболовный мир. «Рыбка плавает по дну… поймаешь хоть одну!»; «Клевать-то она клюет, да брать не берет!»; «А мой-то в такой морозище на рыбалку поперся!..»; «Привет тебе, рыбак, от трех лиц: от… и двух яиц!»

Виха

Все нетерпеливо перетаптываются на мартовском снежку, хлопают рукавицами, ждут, когда весело гугукнет и подмигнет фарой заводской автобус. Сегодня особенный день – выходной. Да не просто выходной, а суббота. И значит – очередной выезд на рыбалку. На мартовскую, зимне-весеннюю! Наконец небольшой автобусик, кургузый и чуть горбатый, тоже как будто нагруженный рюкзаком, открывает двери, и рыбацкий заводской народ дружно, с шутками-прибаутками, занимает свои места. Путь предстоит неблизкий – на далекую реку с таинственным названием Черемшан.

Рыбаки бывают летние. Есть такие чисто летние классические любители – им бы поглядеть на гусиное перо, ныряющее под широкую радостно-зеленую кувшинку. Их большинство. Есть летние и зимние. Это универсалы, не мыслящие своего бытия без воды и льда. А бывают еще – и это, пожалуй, самый редкий и удивительный случай – только зимние. Ну не признают люди никакой летней суеты, всех этих комаров, всю эту пыль дорожную, жарищу, когда думаешь, как сохранить улов, все эти бесконечные купания, восторженные крики, высокие волны от катеров. «Нет, – говорят они, истинные рыболовы-зимники, объясняя свой белый благородный выбор, – мы уж перволедья дождемся, до сезона доживем и тогда только на рыбалку нашу любимую – зимнюю – выйдем».

Виха – из таких, зимних людей. Он темноволосый, невысокий. Кажется, что немного хмурый. Движения его коротки и скупы. Но лишь скажет пару слов – сразу видно, что человек он – свой. Батька с Вихой часто проводили зимние деньки за лунками вместе. И в этот раз Виха взял с собой на рыбалку Батьку. А папа и рад: почему ж не съездить на какую-нибудь живописную реку, если есть компания и транспорт?

Но что я знаю о Вихе? Совсем мало. Что он дружил с отцом, был, как и Доган, другом его детства, что вместе они рыбачили на заливных озерах. Что любимым озером Вихи был таинственный Изумор. Что, когда озера затопили и тайна Изумора скрылась под серыми волнами, превратился Виха в поборника пешни и лунки, в творца своего маленького зимнего счастья. Вот и в это раннее мартовское утро Виха среди своих друзей-единомышленников.

Автобус трогается, еще пустые и темные городские улицы остаются позади, за окошками, подернутыми сухим морозным узорчиком, мелькают поля и перелески. Кто ладит при тусклом свете удочку, кто рассказывает другу-напарнику о прошлом выезде, кто строит планы – где в этот раз остановиться сподручнее будет. И вдруг раздается громкий и чистый голос Вихи:

– Вы слыхали, как поют дрозды?

Нет, не те дрозды, не полевые…

И весь автобус подхватывает любимую Вихину песню:

– А дрозды, волшебники дрозды,

Певчие избранники России.

А дрозды, волшебники дрозды,

Певчие избранники России[18].

Я не сказал вам, что в юности Виха пел в хоре и даже выступал в разных городах. Виху звали учиться, обещали успешное будущее, но ведь не только пел он, но и пил. Зато друзья по заводскому цеху его, мастера-токаря, боготворили: «Это наш дрозд заводской, наш Белов!»

Позади уже город Мелекесс. Крутые берега Черемшана стерегутся сосновыми лесами, из-за которых робко пока проблескивает первый солнечный протуберанец.

Но вот замечается кем-то местечко удобное, со съездом к реке. Мужики выгружаются, спешат, бьют пешнями по гулкому льду.

– Ух! Ух! – отзывается лед здесь и там.

Со льдом, с ним разговор нужно знать, язык его понимать-чувствовать. Если тяжкая пешенка весело отскакивает от ледяного покрова, то значит, можно не бояться – лед прочный. А вот если вязнет с первого удара, глухо гудит, передает руке и сердцу тревогу – то лучше сделать пару шагов назад: может, и полынья близко.

Виха чувствует лед, умеет говорить с ним. У Вихи слух не только музыкальный, но и рыбацкий. И вот она – первая черемшанская луночка готова, полыхнула темно-синим манящим светом. А потом еще одна и еще. Батька рассказывал, что Виха считал лунки чем-то вроде утраченных заливных озер в уменьшенном масштабе. Такими иллюминаторами в лето. Виха всегда рубил несколько лунок подряд, а потом принимался их облавливать. Но прежде чем солнечный поплавочек застывал, притопленный, посередине лунки, Виха давал ей имя. И называл он луночки свои, конечно же, именами заливных озер.

– Это Окуневое, тебя назову Светлое, очень уж края льда светятся, тебя Кривое – вон какая неровная вышла, а ты будешь… ты будешь Изумором – сквозь лед вижу, что на дне тростник. Чувствую, что самая уловистая луночка на сегодня. Изумор, он никогда не подводил…

Как «Вовок утонул»

Виха жил в Пионерском переулке, в нескольких метрах от отцовского дома. И дружили они с папой – с издетства. И однажды Виха спас ему жизнь. Отец часто рассказывал об этом случае.

Еще в довоенный год Батька первый раз в жизни пошел в детский сад. Детей в семье – много, деваться некуда. Но первый же его выход, так сказать, в детсадовское общество оказался и последним.

Теплый-теплый сентябрьский денек. Детишек воспитательница привела на берег реки Свияга. Потом мы с отцом много рыбачили на этой красивой и удивительной реке, перекатывающейся в обратном от Волги направлении. Все реки Ульяновска-Симбирска зависят от Волги, соединены с ней рукавами-протоками, и течение их строго соотнесено с направлением могучей волжской тяги. И только сноровистая Свияга – независимая, себе на уме, со своей системой отмелей, поворотов, омуточков и глубоких омутов.

Ласковое солнышко пригревает, подводные разноцветные камушки на песочке так и зовут: подойди, подними меня, полюбуйся! И дети, заходя по щиколотку в прогретую у бережка безопасную воду, поднимают из свияжского крупнозернистого песочка речные драгоценности.

Все по щиколотку, как и велела воспитательница. А Батька – по колено. Он камушками не интересуется. Он просто идет, совершенно бесшумно, дальше и дальше от берега, заглядевшись на быстрокрылых свияжских ласточек. Еще шаг, еще, а дальше – бездна.

«Я не сразу понял, – вспоминал в который уж раз отец, – что нога не коснулась дна. Я тянулся пальцами, надеясь добраться до опоры, но опоры все не было и не было, и через мгновение я целиком ушел под воду. Самое интересное, что я даже не испугался, подумал, вот сейчас сделаю усилие и поднимусь над водой. Посмотрел вверх – там, сквозь толщу прозрачной воды, лучится солнце. Только оно почему-то все дальше и дальше. И я никак не могу понять: почему? Сначала я увидел как будто бы зависшие в воде и накрененные течением водоросли. Потом разглядел донные коряги и темные спины рыб. Наконец, сделалось совсем темно перед глазами. А потом передо мной проплыли, за какие-то секунды, лица родных… И вдруг меня кто-то тронул за волосы, а потом солнце стало приближаться с невероятной быстротой, как будто оно нырнуло в речку, чтобы меня вытащить. И дальше схватило меня за нестриженые кудри – больно-больно – и выволокло на песок. Я даже не смог осознать, что произошло…»

А произошло вот что. Виха, как и прочие дети собиравший камушки на мелководье, заметил (вот он, приметчивый глаз будущего рыболова!), что посередине Свияги плывет Батькина фуражка.

– Вовок утонул, Вовок утонул! – закричал Виха и отважно бросился в воду. В том месте, куда добрел, заглядевшись на птичек (вот она, мечтательность будущего поэта!), маленький Батька, начинался глубоченный свияжский омут. На Свияге всегда так, любит она поиграть с тобой, обмануть: кажется, пологое дно, мягкое, иди да иди по нему. А зайдешь по колено – берегись, ты, может быть, на границе десятиметровой ямы. И течение в этих омутах-ямах особенное. Вверх-вниз, вниз-вверх. Круговоротом.

– Вовок утонул! – блажит Виха, отчаянно пытается нырнуть, но только задевает кончиками пальцев Батькины кудри. – Вовок здесь, в омуте!..

Воспитательница мчится к воде, но ее опережает случайно проходивший мимо с удочкой старшеклассник Митька. Он сразу сообразил, в чем дело, оценил момент, нырнул в омут и, когда Батьку стало снова поднимать к поверхности коварное течение, поймал его за разросшиеся волосы и вытащил на песок. А тут и Доган подоспел, который Женька Горский. Схватил фуражку, прибитую водоворотом к берегу, – бегом в Пионерский переулок, радовать отцову маму, «тетю Катю».

Отец заболел после этого случая. У него долго держалась высокая температура, и на его руках, ногах, спине отпечатались силуэты подводных водорослей. Виха и Доган специально ходили смотреть. А родители отца, мои баба Катя и дед Иван, ходили в детский садик – жалоб не писали, не такие это были люди, но дед Иван, Иван Георгиевич, просто разгромил полсадика.

И все спрашивал потом у Батьки:

– Что ж ты в омут прямо поперся? Почему на месте, как все дети, не играл?

– Я на птичек засмотрелся, – чистосердечно признался папа, – и все шел, шел…

– Карку-то не раскрывай в другой раз, когда на воде, – разочарованно качал головой дед Иван. – Несручный!..

Баба Катя и дед Иван ходили в дом, где жил Митька, благодарили его и его родителей, принесли каких-то гостинцев.

И еще Виха с того дня стал пользоваться особым уважением Батькиных папы с мамой. А заодно и Женька Горский – мальчишка все-таки хоть и без мозгов совсем, но не трус, и заступиться может, если придется, и всегда прибежит-расскажет, что и как.

И на первую в своей жизни рыбалку в заливные луга Батька был отпущен с Вихой, Доганом и, конечно, Митькой.

Тайное озеро

– На Кобылье не ходите, – напутствовал дед Иван. – Там окуни рыжие и кобылой пахнут, потому что переправа через озеро, табуны гоняют. И мелочь не собирайте, мне ж ее чистить потом. Насади́те выползка или хлебный шар скатайте и ждите. Пусть три-четыре рыбины поймаете, но зато каких!

Виха любил, чтобы вода в озере была совсем тихая. Чтобы каждый кружочек, расходящийся от поплавка-пробочки, замечался глазом. Если только вдруг поднимался ветер и разгонял рябь, Виха сразу же сматывал удочки, менял место. Его идеал – зеркальная водная гладь.

Женька Горский много шумел – делал Догана или, по-другому, доганил. То крючок за ветку ивняка зацепит при неловком забросе, а потом начинает тянуть что есть силы, пока удилище не сломается или крючок не разогнется. А чаще просто падал в воду с неимоверным шумом. К тому же Горскому, как и Вихе, нужен был клев постоянный, бесперебойный: пусть окуньки меленькие, баклешки попадаются, ершики, красноперки, но главное – чтобы рыба бралась одна за одной. Митька же знал толк, выбирал самое заросшее, труднодоступное место на озере и терпеливо ждал крупную рыбу, глядя на застывшие поплавки.

А Батька пока еще ничего не знал, ему просто объяснили, что когда поплавок потонет, тогда и подсекать нужно.

Перед выходом на рыбалку – разве заснешь! Батька еще не знает толком, что такое рыбалка, но в необъяснимом светлом волнении ждет всю коротенькую июньскую ночь, когда в окошко постучится Виха.

И первое, начавшееся еще в Пионерском переулке путешествие друзей в заливные луга привело их к озеру Изумор, хоть и запрещалось дедом Иваном даже и думать об Изуморе – все ж далековато для малых ребят! Но запрет нарушить всегда тянет. На Светлое еще успеется. А это же сам Изумор!

– Смотрите, как тихо! – шептал Виха, пробираясь к таинственной воде. – Каждый всплеск виден!

– Эх, Доган! – базлал Горский. – Лучший крючок зацепил, сейчас в воду за ним полезу, а Трезор его знает, глубоко здесь или нет…

– Ну вы тут потешьтесь, а я в самом конце озерка устроюсь, и не подходите, не шугайте мне рыбу, – попросил Митька.

А Батька ничего никому не говорил. Он размотал удочку, забросил, поплавок поехал в сторону и утонул. Батька подсек, с шумом поднял к поверхности воды и выволок на траву красивую, забронзовевшую красноперку. И с той самой секунды забыл обо всем другом, кроме рыбалки. Нет, он вспоминал иногда, конечно, но по большому счету – забыл. И каждая поклевка была для него счастьем.

И нет, не послушал он советов деда Ивана, своего отца, и на его кукане уже вскоре болтался целый ворох средней и мелкой озерной рыбешки. У Вихи с Доганом – примерно та же картина.

– Митька! Митька! – звали ребята своего более опытного попутчика. – Иди скорей к нам, здесь каждую секунду берет!

– Здесь закиду не дает, Митька! – восторженно кричал Горский. – Доган его знает почему!

Но Митька только шипел в ответ из своего потайного места:

– Да ловите, ловите вы свою мелочь, только тише, не шваркайтесь там, помолчите хоть полчаса!

И вот рыбалка закончена. Виха, Доган и Батька едва волокут куканища с уловом. И выходит Митька. У него тоже кукан. Но рыба на кукане одна – огромная озерная сорога. Килограмма на два. С крупной чешуей, с алыми плавниками.

И сразу же поблекли и потускнели уловы мальчишек, съежились густерки, суховато зашелестели на ветерке ерши и баклешки…

– Вы все не так делаете, – учил Митька. – Надо находить место, где мелочи меньше, поплавок передвигать к самой подсечке, чтобы насадка лежала на дне. И забрасывать в такие прогалы между травой, которые выводят на большую воду. Но не на середину озера, там тоже будет браться одна мелочь. А в самое окошечко…

Обратный путь труден. Солнце припекает, рыба, особенно ерши и окуньки, царапает ноги. Но ребята довольны. Батька, по просьбе мамы, собирает букет. Горский говорит, что он не Доган, если в следующий раз не поймает такую же, как у Митьки, сорогу. Виха сетует: «Поздно вышли. Самая тишина – перед рассветом. Самая тайна. А мы уж по солнцу пришли. Дрыхнуть меньше надо! В следующий раз – чтобы затемно и чтобы только сюда, на Изумор!»

А везунчик-Митька помалкивает.

Наконец дома.

– Мы на Изуморе были, на Изуморе. Какое озеро красивое! – лепечет Батька, не обращая внимания на грозные взгляды деда Ивана.

– А цветы какие замечательные ты мне принес, – радуется баба Катя, – и подмаренник, как я и просила!

– А вот меня не послушал, – ворчит дед Иван. – Как мне это все сейчас чистить, выбрасывать рыбу грех, если что поймано, должно пойти в дело – таков рыбацкий закон… Вон Митька – это рыбак, охотник. А вы… Мить, ну хоть ты бы их, балбесов, выучил!

– Да я им говорил, дядя Вань, – но разве они согласятся поклевку часами ждать, когда мелкота без перебоя тербанит…

Чуть позже, под мягким прищуром бабы Кати, дед Иван тоже смягчается.

– Всех окуньков сразу в уху, чтоб чертям было тошно, а белешку, Катюш, затушишь с овощами, как ты умеешь?

– Да, – соглашается баба Катя. – Только чисти скорее, пока не пропала.

Дед Иван располагается во дворе, с кряхтением достает доски для чистки рыбы, и, глядючи на это, к нему сходятся-сползаются все коты Пионерского переулка.

– И пескарей где-то заарканил, и ершей, да мелких, да колются как… И их в уху тоже – чтоб чертям было тошно!

Но Батька уже не слышит отцовского незлого ворчания.

Ему снится, что он снова собирается на озера со своими лучшими друзьями, и в окошко дома на Пионерском, как и договаривались с вечера, тихонько стучит Виха.

* * *

…Вскоре случится война, и Митька уйдет на фронт. Баба Катя испечет ему с собой в дорогу пирожков. И через месяц его убьют.

* * *

Обратная дорога с Черемшана начинается уже в мартовских мягких сумерках. На Мелекесскую трассу выворачивает наш знакомый заводской автобус – с рюкзаком за плечами. Виха едет вместе с Батькой, конечно. Он сделал уже пару лишних глотков из своей фляжки, снял ушанку, тряхнул темными с проседью волосами и начал вспоминать-разговаривать.

– В Пионерском бываешь? Редко? Помнишь, как Доган у дяди Вани лучшую удочку взял на денек, а принес – всю передоганенную? Женька на Север, значит, подался, ну на то он и Доган. А как там дядя Ваня? Держится? И тетя Катя? Поклон им от меня. А Митьку помнишь, как спас тебя? Прямо за кудри и выволок. Эх, жаль Митьку… А я Тростяное и Окуневое часто во сне вижу. И Светлое. Твое ненаглядное. Ты еще все кашки эти ромашки хреновы там собирал, ну такие желтенькие. Точно-точно, подмаренник. Но Изумора – жальче всего! Изумора… Я, знаешь, иногда думаю: а как бы их вернуть, озера наши, они же на дне так и остались, никуда не делись. Может, все еще образуется?

Широко размахнувшись, бросает он ушанку себе под ноги и голосит на весь автобус:

– Шапки прочь. В лесу поют дрозды…

Голос его не такой, как утром – чистый и веселый. Закрадывается в его песню что-то грустное, какая-то нота потерянности.

И весь автобус подхватывает эту странно звучащую ноту:

– Для души поют, а не для славы…

* * *

…Мы с Батькой на «Мошке» – маленьком омике. Посреди волжского моря. Напротив симбирского крутого берега. Ветер. Волны. Перебегают барашки друг через дружку, перезахлестываются… Батька показывает мне на серую, непроглядную и неприветную воду:

– Вот где-то здесь, по моим расчетам, было Светлое. А та-а-ам, подальше, за теми, нет, под теми бакенами, вглядись – сам Изумор!

…Через много-много лет я бережно разворачиваю старую карту. Да не просто абы какую – водную. Карту заливных симбирских лугов с аккуратно, любовно я бы сказал, обозначенными-отмеченными озерами. Сколько их! Всего легче найти Волгу и воложку. От одного только слова «воложка» веет свежестью, веселой прохладой, тебе точно бы передается ее упругая быстрина. А вот, рядом с Шавыринской протокой, Лебяжье озеро. Вспомнилась Батькина байка про лебедя-подранка, которого выкармливал до поздней осени здешний лесник и поставил-таки на крыло. А весной лебедь вернулся и будто бы узнал своего старика… Рядом с крошечными круглыми точками сокращение «земл.». Землянки то есть, береговые скрывища рыболовов-отшельников, что могли жить в земляночках своих месяцами. Чувич, Запорное, Окуневое, Тростяное, Банное, Кобылье… Ох уж это Кобылье! Дед Иван обычно напутствовал перед рыбалкой мальчишек: «Только на Кобылье не ходите – окуни оттуда кобылой пахнут, и сами рыжеватые такие, кобылистые. Только не на Кобылье!..» Ну, понятное дело, берега пологие, удобные, испокон приводили сюда на водопой лошадей – потому и озеро так назвали. Вот избушка бакенщика, точно – она, недалеко от плотов. Светлое, Дубовое…

А где же Изумор? Все озера из отцовских рассказов на месте. Только Изумора не разглядеть. Беру Батькину лупу – ручка слегка потрескалась, стекло чуть помутнело – и склоняюсь над картой, увеличивая то ее заломанные уголки, то середину. Будто путешествую по странному, непознаваемому, навсегда ушедшему миру. Остров Лисий, Сомовьи ямки… А вот и, в самой чащобе, среди островков и проточек, река… Зумор.

Но это же не озеро, а река. Зумор – одно. Изумор – другое. Батька что же, додумал букву, которая все изменила? Увидел то, чего нет? А может быть, он знал больше, чем любая, даже самая подробная карта? Было ли оно когда-нибудь, волшебное лесное озеро?

Я и сейчас продолжаю разгадывать тайну Батькиного Изумора…

Дед Иван

* * *

Меня учил рыбачить мой отец, Батька. А моего отца – его отец. Мой, стало быть, дедушка. Дед Иван. Про него и речь теперь.

* * *

Когда я родился, деда Ивана несколько лет как уж не было на свете. Но мне кажется, что я знал его чуть ли не с рождения, слышал его, видел. Меня тогда не было еще, но я и был. Почему это? Да потому, наверное, что Батька, да и все родные, говорили мне про деда Ивана непрестанно, ставили в пример, обращались к его безоговорочному авторитету при разрешении всяческих дилемм и вопросов. Или просто рассказывали случаи из его героической жизни. Еще бы не героической – под началом самого Гая в легендарной Железной дивизии службу нес! Многое пережил, многое испытал. И медные трубы, и огонь прошел. А уж про воду – рассказ отдельный.

Свияга-река

Есть, как мы уж с вами обмолвились, такая река в Симбирске-Ульяновске – Свияга. Одна из немногих, чье течение идет наперекор волжскому. Бережка у Свияги крутые, поворотные, омуточки глубокие, и ласточкам там – раздолье, и рыболовам. А хочешь спрятаться, укрыться – лучше свияжских тростниковых зарослей скрывища не сыщешь. Это я к тому, что история одна с дедом Иваном приключилась, свияжская история. Когда? В то далекое время, когда дед Иван вовсе не дедом был, а безусым юнцом, можно сказать – мальчишкой.

Началось с того, что зачем-то взбунтовались белочехи. Царское правительство в Первую мировую из пленных словаков и чехов, не желавших проливать кровь за Австро-Венгрию, лепило небольшие легионы. Война завершилась, а соединения эти военные – остались. И в Гражданскую выступили против советской власти. Впрочем, пусть в глобальную историю вдаются историки. Кто там был прав, кто виноват – не разобрать теперь! У нас история своя – свияжская. Волей судьбы получилось так, что шестнадцатилетний дед Иван, успевший уже записаться в ряды красноармейцев, оказался в симбирской комендатуре. Привели его туда под белы рученьки, чтобы суд чинить. А суд короткий – если красный, то к стенке. Или, коль повезет, в кутузку, для дальнейших разбирательств.

Город Симбирск хоть и большой, а все друг друга знают. Ну или почти все. На рынке городском видались, на волжских спусках, на переправах, на свадьбах. Да хоть в театре! Подгорье Симбирское – одна семья. Привели деда Ивана в комендатуру, усадили на скамейку перед дверьми, за которыми, значит, судьбы решаются. «Сиди, – говорят, – жди, вызовут вскоре». Дед Иван сидит-сидит, ждет сам не пойми чего. Когда металлический голос коменданта через дверь заслышит – по скамье ерзать начинает. Заерзаешь тут! Вдруг окликает его кто-то знакомый: «Ванька, ты что здесь?» Это Степка, сосед, с которым они на рыбалку на Свиягу-реку да на заливные озера ходили. Он тут, в комендатуре белочешской, писарем служит, ворох каких-то бумаг коменданту тащит. «Да вот, – не теряется дед Иван, – голову сейчас сложу, все же подтвердят, что за красных повоевать успел. Да какое повоевать – выстрела ни одного сделать не довелось». Степка ему: «А че тебя не охраняет никто?» Дед Иван в ответ: «Не знаю, привели, посадили, жди и не волнуйся – разберут твою участь». Тогда Степан, деда Ивана сосед и по рыбалкам товарищ, на дверь глазами показывает, но не на комендантскую, а на ту, где во двор выход. И подмигивает. Туда, мол, только туда. Дверь-то полуоткрыта, и видать сквозь щель, как по двору куры гуляют. Дед Иван шасть, а там сквозь дыру в заборе, а там из города долой в самые глухие и топкие свияжские дебри. До ночи в воде по горло простоял, какой звук подозрительный, шаг чей-нибудь заслышится – под воду. Только в темноте на берег выбрался. Построил дед Иван себе неприметный шалашик, сладил удочку из лозины, нитки и булавки. И целую неделю прятала Свияга-река деда Ивана, рыбой кормила, поила чистой своей родниковой водой. Заодно и комариными армиями, конечно, по ночам испытывала, и мошкой. И жаром палила. И холодом пробирала. Но продержался дед Иван в своем укрытии. Столковался со Свиягой родной.

А там и Железный Гай в город вошел, и стал славный мой пращур одним из самых храбрых бойцов Железной дивизии, и получил в бою ранение, и до конца жизни берег фотографию, где он рядом с Гаем Дмитриевичем Гаем запечатлен.

Лучший съемщик. И рыбак

После Гражданской стал дед Иван фотографом. Лучше сказать – съемщиком. В ту пору хорошие съемщики ценились особо, а дед Иван был лучшим в Симбирске. Настоящий мастер портрета, хранитель старинных секретов ретуши и светотени. У деда Ивана и фотомастерская своя имелась. Как у людей торжество или для документов снимок нужен – к деду Ивану шли, только его чудо-треноге доверяли горожане всем сердцем, верили только в его вылетающих птичек. И звали просто – дядя Ваня, лучший съемщик. А он прищелкивал языком: «И рыбак».

Дед Иван и правда работал над фотографиями вдохновенно – у нас дома еще долго, как раритет, хранилась его знаменитая «лейка», все эти проявители-закрепители, специальные карандаши для дорисовки кадра, квадратные или прямоугольные стеклышки, берегущие загадочные негативы. А еще пробравшиеся в наш мир с обратной стороны светотени треноги. И – более поздних времен – фотобумага, фотопленка…

Батька любил рассказывать, как целыми ночами склонялся дед Иван над снимками, как ценил точный по композиции кадр, выверенный ракурс. А горожане ценили труд лучшего в городе съемщика, платили за фотоволшебство не скупясь. Но дед Иван редко доносил до дому заработанные деньги – зайдет на рынок, накупит, бывало, на весь гонорар всякой всячины, всем подарков щедрых, сладостей, еды вкусной. Да подороже. «Дорого – мило, дешево – гнило!» – любимая его присказка. Глядь, ничего из заработанного и не осталось. Тогда вступает в дело другая дедоивановская максима: «Будет новый день – будет и прибыток, и пища!»

Сам ростом невелик, нос с горбинкой, глаз с прищуром. А на жест широкий, от самого сердца – щедр. Без раздумий и просчетов наперед. Как получится, как бог даст! Не заладились, случилось, у деда Ивана дела, меньше стало народу ходить к нему, не знаю даже почему – может, стар стал уже, может – конкурент объявился какой новомодный, с пижонским «Зенитом». А только вот изменять начали ульяновцы-симбиряне деду Ивану, обходить его мастерскую сторонкой. «Ладно, – усмехнулся мой героический дед, – найди мне, Катюша, ту пленку, где дочка наша Валентина платком цветистым размахивает». «А где она, где искать-то?» – забеспокоилась баба Катя. «А то ты не знаешь, – отвечал дед Иван. – Найди – я покажу». И то было третье его любимое присловье. Баба Катя нашла. Она всегда все находила. К ее добрым мягким рукам вещи сами тянулись, как живые. Ну а дед Иван и рад: «Сделаю, говорит, за ночь чудо. Только не мешайте». И остался ночевать в своей мастерской. А под утро баба Катя завтрак ему принесла – мастерской не узнала. Каждое окошко – целиком прямо – огромной фотографией заклеено. А на фото – танцующая дочь Валентина, бабы Кати и деда Ивана любимица. Младшенькая… На фотке-то ей уж лет восемнадцать, наверное, было, и на каком-то развеселом семейном празднике дед Иван выхватил у времени пару снимков-вспышек. Валентина с платком в руке, румяная, в платье ярком, кружится. Вот-вот взлетит… И самое главное – фотография-то цветная! Не подкрашенная, не подцвеченная, а по-настоящему цветная! Был у деда Ивана свой таинственный запас солнца и красок на любой черный день.

И потянулись снова к деду Ивану клиенты – к лучшему съемщику Ульяновска-Симбирска, как ни говори. Правда, еще и женихи ходить повадились. В дочь-красавицу по фотографии влюбляться стали. Дед Иван их сначала гонял.

– Дядя Ваня, а Валька дома?

– Не Валька, а Валя, Валечка… Чурбан неотесанный. Иди отсюда, пока удочку о спину твою не сломал. – У деда Ивана и в мастерской, в углу, удочки всегда торчали, чтоб, значит, домой не заходить после работы, если вечернюю зорьку на воложке застать нужно.

– Дядь Вань, сегодня кино крутят, Валю отпу́стите?

– Я тебе сейчас хвост накручу твой кобелий… В кино… Какой хоть кино-то?

– Да про любовь вроде!

– Любовь – слова-то говорить научились! Ты хоть бы вытер, прежде чем о любви толковать.

– Что, дядь Вань, вытер?

– Сопли!

Так расправлялся дед Иван с Валентиновыми ухажерами, пока в один прекрасный день, вернее в одну прекрасную ночь, не украл кто-то чудо-фотографию. А через пару дней не принес ее в мастерскую. Ну, выкупа вместо. С предложением руки и сердца. А Валентина давно была не против. Человек достойный, порядочный посватался, а что чудо-фото ночью умыкнул – за это даже еще больше уважать его дед Иван стал. Не каждый решится такие шутки шутить с тем, кто воевал в Железной дивизии вместе с самим непобедимым Гаем.

На плотах

Летний день к вечеру клонится неохотно. А дед Иван по симбирским спускам еще с какой охотой к прохладной реке ковыляет. Прихрамывает, да, зацепило на Гражданской, да еще язва замучила. Война, она если не убьет, то изнутри покалечит. Но чтобы унывать, предаваться отчаянию, впадать в какую-то там «депрессию» – да дед Иван разве слова такие знал? А если б кто и произнес их при нем, то огреб бы по полной. Нет, ковыляет мой дедушка с веселой улыбкой – к воложке спешит, а там, чуть дальше, – плоты. На плотах целая жизнь проходила, целая культура коренилась. Были и свои завсегдатаи, и новички. И законы плотовые чтились неукоснительно. К краю не подходить, веревки подгнившие, которыми бревна скреплены, менять-перевязывать, костер разводить осторожно и не более чем на пару часов – чайник, там, чтоб вскипел, уха подошла… На плотах громко говорить не любили, по воде звуки разносятся далеко, а что зря шуметь – плоты, они сдержанность любят, сосредоточенность.

И вот подходит наконец дед Иван к любимому своему на всей здешней Волге месту – к плотам. Спускается осторожно по песочку, встает на мостик, из пары особенно крутобоких бревнышек слаженный, и оказывается над самой стремниной. Волжская быстрая вода, перекручиваясь от течения синими жгутами, ласково обтекает плотовые границы, так и ждет живая водица, чтоб набрали ее в горсть не скупясь, отпили, лицо ополоснули. И сразу – как будто десять, а то и двадцать лет с плеч долой.

– Эй, Иван, ты не на ночь ли?

Это старинный знакомый бакенщик, вечный плотов обитатель, у деда Ивана спрашивает.

– Нет, Катюша волноваться будет. Я до заката пару сомят и стерлядку, что ли, словлю – и с меня будет.

– А крючки стерляжьи остались у тебя?

– Да вроде был один… Тут сын, Вовка (мой отец, Батька стало быть), на Изумор потащился, ну там сам знаешь какие в омутах зацепы…

– А то не знаю. Но ты на Вовку не серчай, он у тебя настоящим рыбаком вырастет. И еще выдумщиком. Забегал тут ко мне, помогал лодку ладить, все спрашивал – можно ли электрические бакены на Волге установить, чтобы сами зажигались? Я ему: «Зачем?» Он мне: «А разве не красиво?»

– Не выдумщиком, а брехуном, – махнул рукой дед Иван. – Все преувеличить горазд, все приукрасить. «Я, кричит – ну, с Изумора-то когда прикандыбался, – окуня во-о-от такого поймал!» Гляжу – болтается на кукане окушок, ну так, побольше ладони. Я только рукой и махнул.

– Вот, – протягивает бакенщик драгоценные стерляжьи крючки деду Ивану. – Тебе и Вовке твоему надолго хватит…

Почему драгоценные? То история особая. Стерляжий крючок ни в одном магазине не купишь, а секрет их изготовки знают только самые бывалые волгари: шкипера, лодочники, бакенщики. Цевье настоящего стерляжьего крючка тонкое и длинное, что позволяет насаживать червей-выползков и прочую крупную насадку. А жало при этом очень острое. Клюет на такой крючочек рыба только крупная – налимчик, сомик, стерлядь, сазан, судачок. Белешка и близко не подойдет. Чаще же на стерляжьи крючки ничего не насаживалось – запускалась снасть на самую бырь, чтобы играла с ними, блестящими, резвая стерлядка, то и дело попадаясь бакещикам да шкиперам.

Удочка у деда Ивана специальная, плотовая. Короткая и очень гибкая. Из ореха. Крашенная (бабой Катей, конечно, любимой его Катюшей) масляной краской. Зеленой – для маскировки. Грузило тяжеленное – свинцовый восьмигранник, тоже самодельный. Леска – не леска. А необрываемый конский волос. (Разве допустил бы дед Иван рыбалку на новомодный «Сатурн» – он бы скорее рыбачить отказался, чем в таком разврате участвовал.) Поплавка нет – течение любой поплавок закрутит и потопит в своих бурунчиках. Потом уж Батька-то приловчился ловить на поплавочки и с плотов. На бырь, на самое то есть течение ярое, удочку не забрасывал, а выискивал хоть мало-мальски широкое окошечко меж плотовых счалов. Там тоже тянет, да не так сильно. И рыба держится под самыми плотами не такая уж и крупнющая – ни сомика, ни стерлядку не сманить, особенно днем. Зато округлого золотистого подлещика поймать можно было легко. В Ульяновске никогда не говорили «шарман», не пользовали это разошедшееся по всем волжским, считай, городам рыбье имя. Нет, только «подлещик». Причем звук «щ» не смягчался, а «и» превращался в «ы». И выходило чисто по-ульяновски-симбирски: «подлещык». Было что-то в этом словце округлое, золотящееся, весомое. Вот и охотился Батька с поплавочком из пробочки за «подлещыками» в маленьких окошечках-озерцах, когда его дед Иван на плоты с собой брал. Опускает удочку, тихонько плывет поплавочек, мягко вздрагивает и ложится. Это значит, рыбина приложилась к волочащейся по песчаному дну насадке, приостановила ее и решительно подняла над дном. Тут и подсекать пора. И вываживать, круг за кругом, очередного «подлещыка».

Но вообще-то на плотах ребят не очень-то жаловали – это было место бывалых рыболовов, тут велись беседы, обсуждались степенные волжские новости. Когда шиповник этот год можно будет в лугах заготавливать, когда грибы пойдут, скоро ли уровень подымется от осенних ливней. Да еще вот что. За мальчишками грех один водился. Как заявятся на плоты оравой, как начнут на муху таскать косырей одного за другим – нашумят, накричатся, всю тишину спугнут, всю плотовую размеренную жизнь разобиходят. Косырями волжане называли бесценную нынче рыбу-чехонь, брусковатую, жирную, прекрасную к доброй осенней и особенно весенней засолке. Но тогда косырей за рыбу просто не считали – поймать можно хоть руками мешок, вон они, серебряные табуны, вокруг плотов вертятся, всякий там мох споднизу собирают. И дед Иван строго-настрого запрещал Батьке приносить домой косырей: «С поверху всякую дрянь насобирают, всякую заразу, а ты ловишь. И не стыдно?» А какую заразу? Чистейшая вода… Чудеснейшая рыба… Но – нельзя. Просто потому что традиция такая.

…Долго разматывает дед Иван снасть, неспешно. А спешить-то зачем, куда жизнь подталкивать – и так уж, вроде этого летнего денька, к закату клонится. Но вот грузило достигает дна. Десять метров примерно. Удилище аккуратно размещается меж бревен. На самом течняке. И никаких там «окошечек» – это пусть Вовка забавится…

Дед Иван закручивает самокрутку, сладко затягивается. Вроде и запрещено, врач, тоже по рыбалке знакомец, категорически не советует, но уж чему быть, того не миновать.

«Эх, – затягивается дед Иван, – чтоб чертям было тошно», – вспоминая еще одно свое любимое речение.

По фарватеру, медленно шевеля плавниками-плицами, идет вразвалочку колесный пароходик. Плоты покачиваются, подобно колыбели, и хочется, чтобы это мягкое, убаюкивающее движение никогда не прекращалось, чтобы эта синяя светлая вода бежала и бежала навстречу времени, чтобы замедлить его. Тут подсечка резко ныряет в воду. Дед Иван размашисто – с учетом большой глубины – подсекает, перехватывает конский волос руками и начинает потихонечку вываживать попавшуюся рыбину. Она идет к поверхности медленно, будто бы сворачиваясь в кольца, как-то боком, и опытный рыболов сразу же узнает, кто попался:

– Сомишко!

– Здоровенный?

– Да кила на три…

– Сейчас мы его багориком подцепим… Есть!

Рыба берет у всех одна за одной. То судака кто поднимает, то стерлядь. На воде слышны отчаянные всплески – на вечерней солнечной дорожке играет жерех. Но дед Иван не закидывает больше снасть. Скоро будет темнеть. А нужно подниматься в гору. Да и рыбы хватит.

– Пойду, Катюша поджарит, зеленью засыпет, перцем! Чтоб чертям было тошно! Пойду…

Плоты остаются все дальше, там, внизу. Когда дед Иван оборачивается, то видит, как над плотами – маленькими водными поселениями – поднимаются тихие синие дымки: те, кто остался ночевать, принимаются кипятить чай и варить уху.

Чтоб чертям было тошно!

В год перед войной грибов на волжских островах взросло видимо-невидимо. Поначалу все белые, а ближе к осени – рыжики да грузди. Столько было, что никто вспомнить не мог изобилия подобного. Да чистый весь грибной урожай, нечервивый. Одна шляпка к одной… И шиповником просто полыхали берега Светлого, Окуневого, Изумора. Самые невзыскательные перебирались через протоку Чувич и тут же, близ переправы, открывали сбор. Иные же, кому и ягода нужна была посочнее да побольше, и грибы помоложе, без обабок, проламывались через островные дебри, туда, в глубь, на поляны свои заветные.

Дед Иван был из самых отчаянных сборщиков. Просто, без дела, шляться по лесу терпеть не мог, а как прознавал уж точно, что пошла грибная или ягодная охота, так в дальний путь навострялся. И всегда ходил один. Не любил компаний. И детей не брал – малы, толку нет, одно беспокойство. На плотах порыбалить – дело другое. А чтоб гриб раздобыть не просто ладный, а поскрипывающий и перламутром отливающий, тут сыск нужен тщательный, а еще – умение и терпение. Вот собака верная, тот же Трезор, который Доган, рядом в таком походе не в обузу. И предупредит если что, и упредит, и защитит. Да и просто веселее с верным другом.

И вот как-то поздним уж осенним деньком спохватился дед Иван – самая пора грибная проходит, а на сковородке нет грибочков, и в бочонке никакого грибного засола.

«А! – махнул он рукой отчаянно. – Пойду, Катюха, переправлюсь на острова, грибов охота. Загад не бывает богат, но Митька вчера сгонял, еле мешок дотащил. И я махну. Туда-то с Трезором доберемся легко, а обратно – как Бог положит. Пойду, грибочков нажарим и насолим – чтоб чертям было тошно!»

Ну, баба Катя для порядка предостерегла, конечно, мужа – день короток, труд велик, здоровье никакое. Но разве деда Ивана остановишь. В пять минут собрался, свистнул Трезора – и только их и видели.

По Пионерскому переулку – к воложке, к протоке Чувич спешит дед Иван, чтобы поскорее перебраться туда, в осенние луга и островные перелески. А навстречу Добрена-Калена, здешняя блаженная вроде. Блаженная-то блаженная, однако себе на уме.

– Куда собрался-то, дядя Ваня?

– Добренка, ну ты как не своя! Что кудахчешь, как курица? Разве так спрашивают?

– А как? – подбоченивается Добрена, выплевывая семечную шелуху. Свое диковинное прозвище получила она за особое пристрастие к каленым на чугунной сковородке тыквенным семечкам.

Но деду Ивану не до семечек теперь. Он расстроен.

– Как-как? Далеко ли? А то – куда, куда…

– Далеко ли? – лыбится Добрена.

– Да в лес прогуляться, на острова, – уклончиво отвечает дед Иван.

– За грибами, значит? – не унимается нечаянная собеседница. – Не поздновато ли? А мне грибочков подкинешь? Я их на сковородке чугунной…

– Подкину, подкину, – отварчивается припоздавший грибник. – Нет, только на рассвете можно уходить, а среди дня – в последний раз.

Разгоревшийся осенний день на заливных озерах – что слиток. Листвы немного, все съединено серебрящейся паутинкой, чаши зеркальной воды синеют под ласковым солнышком. Комарья летнего надоедливого уж нет. Идти – в радость.

Дед Иван с Трезором и идут вдоль бережочков озерных, то там, то здесь приостанавливаются – влажные шляпки под листьями примечают. И чем дальше – тем больше грибных-то даров. И кажется, что осенний светлый денек навсегда распахнут. Разве может закончиться он, разве близка ненастная туча и ночная мгла? Но день быстро сходит на нет, гаснут краски, меркнут огоньки шиповника. И чаши озерные темнеют.

Глядит дед Иван – солнце в тучу садится. Все Добрена-Калена со своим любопытством. Как сглазила. Неделю ни тучки. А тут и под дождь попасть можно.

«Ну, Трезор, далеко мы зашли, до самого Изумора, назад тащиться – ухайдакаемся! Давай-ка потихонечку до дому, вернем свои следочки».

Обратный путь тяжеле. И усталость о себе помнит, и тяжесть добычи притормаживает. Налегке – одно, натяжеле – другое. Да и перебраться надо в город с островов – а перевоз уж закрылся. Но у деда Ивана в кустах лодчонка всегда припасена была на такие случаи. Ветхая, верткая, с одним веслом самодельным, но через волжскую узкую протоку да по тихой воде, пусть и уже темнеющей, дед Иван и с закрытыми глазами переправился бы. С течением волжским управляться он умел, на огоньки Подгорья правил безошибочно.

А как в город перебрались грибники наши (лодочку к мосткам бакенщика знакомого дед Иван пристроил – не первый раз, ничего никому объяснять не надо), так дождик и зашуршал.

«Ночной гость, – ворчит дед Иван, – вовремя мы с тобой, Трезор, за грибами прошлись, ненастье теперь надолго, все тропинки развезет…»

Трезор что, Трезор рядом, тоже к дождику прислушивается. «Ш-шш, ш-шш…»

Потихоньку, с перерывами-перекурами, поднялись вверх, преодолели подъем благополучно. Дело к полночи. Дождь ненастный расходится. Ни ветерка. Только ночное, холодное: «Ш-шш, ш-шш» И остается по улице городской совсем немного пройти, буквально три-четыре квартала. А там и Пионерский переулок. А там и дом, и Катюша ждет-волнуется, и дети.

Вдруг Трезор останавливается как вкопанный. И ни с места. Смотрит в глаза с тревогой – плохой знак. У деда Ивана еще одна присказка имелась: в походе глаза на спине должны быть. И правилу этому он следовал неизменно, и Батьку тому же учил. А тут никакой опасности не заметил, не услыхал… Ни лихого посвиста симбирской подгорной шпаны, ни проблеска воровской финки. Да и кто здесь, на своей ульяновской улице, деда Ивана обидит? Он сам не из боязливых, его самого побаиваться нелишне. Трезор тем временем шерсть дыбит, оскаливается. Остановился и дед Иван, вгляделся в темноту, вслушался. И верно: вместе с наговором дождика еще один звук еле слышный. «Цок-цок, цок-цок, цок-цок…»

Нет, не лошадь. Слишком тихо. А звук все ближе, где-то в ненастной осенней тьме, за спиной: «Цок-цок, цок-цок».

«Трезор, – машет рукой дед Иван, успокаивая больше себя, чем верного друга, – нашел чего бояться! Гай бы вот ни за что не испугался! Сегодня, верно, в театре премьеру играли, вот девки на каблуках и возвращаются – цокают. Идем, до дому уж совсем близко».

А сам оборачивается (даром что глаза на спине), вглядывается пристальнее в темноту и видит двух женщин в белых платьях. Идут они и не быстро, и не медленно. Не идут – плывут будто. Из тьмы выплывают. И не разговаривают, а только все на него, на деда Ивана, глядят. И точно бы свет какой-то затменный в их глазах отражается. Присмотрелся дед Иван, когда подобрались они поблизче, а у них туфли очень уж странные, с каблуками раздвоенными. И в ту же минуту дотумкал Дед Иван, что это не каблуки вовсе, а… копыта. «Цок-цок… Цок-цок…»

Зная, с детства еще, все городские лазы в заборах и застрехи, дед Иван не растерялся – нырнул немедля в сарай, Трезора с собой затащил, корзины с грибами не бросил, дверь на затвор, да еще и лопатой подпер для надежности. «Может, – думает, – обойдется, может, процокают женщины на копытах мимо».

Но не тут-то было.

В сарае темным-темно, хоть глаз коли. Только и остается что вслушиваться.

Сначала все то же цоканье. Мерное, ровное, не громкое и не тихое. А потом кто-то заплакал, ну как ребенок малой. И плач в смех обратился – в звонкий, отчаянный смех. И слышит дед Иван сквозь дождевой накрап, сквозь смех и плач словно бы голос. Но голос не извне звучит, а у него в ушах – тонкий, нежный, вкрадчивый: «Открой, ну открой… Впусти нас… Нам здесь холодно, помоги…»

Дрожь пробрала храброго деда Ивана, а Трезор лаять начал до захлеба, до хрипоты. Лает и скалится, все на дверь, лопатой подпертую, смотрит. Говаривал дед Иван, ту ночь вспоминая, что и сам не почуял, как рука его к затвору потянулась. А Трезор – вот умный был пес – на руке повис, сарай открыть не дает…

А там, снаружи, уж не смеются и не плачут, там царапают дверь и стены, стучатся, воют и стонут: «Нам здесь холодно… впусти…»

Не скоро утро настало. Осенняя ночь долгая. Но переночевал дед Иван, перемогся, пересилил все страхи ночные. Открыл сараюшку, как только голоса человечьи услышал, а Трезор лаять перестал. Глядит – стена сарая вся исцарапана, будто железными когтями, ручка дверная обгрызена, и кругом, на мокрой земле, следы копытные.

И скорей с Трезором домой – чтоб чертям было тошно!

Баба Катя, великая мастерица грибных заготовок, целый день занималась подосиновиками, отмывала скрипучие белые грузди, откладывала островные добрые боровики на жарку. Потом солила, варила, тушила… И Добрене-Калене маленькое ведерко перепало.

Дед Иван потом, как узнал, ругался. Это Добренке-то, которая нечистую накудахтала! А сам потихонечку улыбался – даров лесных не жаль, хорошо, что еще кому-то пригодится богатая их с Трезором добыча. И долго еще рассказывал всему Подгорью о женщинах на копытах. Долго слышалось ему осенними, дождливыми особенно ночами: «Цок-цок… Цок-цок…»

* * *

В самые глухозимные бесцветные деньки, когда, к великому Батькиному разочарованию, не прилетала Курица, хоронясь где-то под застрехами от ненастья, отец, укоренившись основательнее обычного в почве своего безразмерного подоконника (на рыбалку не пойдешь в такую непогодь, на улицу и то не сунешься – метет), в неизменной вязаной шапочке и ватнушке, начинал рассказывать о самых грустных, наверное, их с дедом Иваном февральских походах. Закуривал, взглянув еще разок-другой в снежное беспросветье, и начинал.

В войну, оставшись дома по болезни, дед Иван продолжал свое фотодело. Только вот фотографии стали теперь другими – никаких вылетающих птичек и улыбчивых лиц. Нужно было снимать на месте происшествий для уголовки – а там какие уж улыбки…

Ну, стало быть, приехали за дедом Иваном с просьбой-приказом: снять нужно трупы в Поливном и всю обстановку преступления. Видимо, банда работала, грешили на Панихиду, знаменитого местного вора, но потом это совсем другие убийцы оказались, залетные. И вот, значит, нужно ехать. А деду Ивану, как назло, худо сделалось, скрутило его, и взял он с собой для помощи Вовку, Батьку моего, стало быть, а старшего сына Витю назначил за главного, матери помогать – все-таки трое еще детей мал-мала на руках ее остались. Время тревожное. По городу слухи, как тени, ползут. Заскрипит ли что-то на подловке – не диверсант ли прячется? Постучится ли кто – не летчик ли фашистский, пару дней назад зенитчиками подбитый, убежища ищет, гражданским прикинувшись?

Но никуда не денешься – надо ехать. Забрались дед Иван с Батькой в машину, захватили с собой все надобное для съемок и поехали. До Поливного далеко – в отдалении от Ульяновска-Симбирска, на волжском берегу расположилось оно, не то село, не то поселение. За городским кладбищем, за Каменкой, за Лаишевкой. И не деревня, и не город. Переходная полоса. Без деревьев почти. Гольное поле, обрывистый, нелюдимый берег. Место опасное, частенько там что-нибудь случалось. Вот и теперь – убийство.

Прибыли уж за полночь. Дед Иван работал, Батька помогал – то штатив подправит, то поднесет что, то подержит. На трупы не смотрит. Дед Иван строго-настрого запретил.

Съемка проведена, пора возвращаться – остаток ночи деду Ивану еще проявлять, а дело это небыстрое. Для проявки все дома имеется. На той же машине, мимо той же Лаишевки да Каменки, в город. А снег размелся, шофер ругается, колеса в снежных яминах тонут, мотор фыркает. Дед Иван за бок держится, достает его язва. Не жалуясь никогда на боль и вообще ни на что на свете, признает он, что не может больше такую дорогу терпеть. Сил нет, говорит. И остановиться хоть на пять минут просит. Шофер ни в какую, конечно. Оно и понятно – остановишься, потом не заведешься, так и сгинешь в Поливном этом поле.

И когда совсем уж плохо стало деду Ивану, перед машиной, откуда-то из снега прямо, выросла фигура человеческая. Мужик, вроде молодой, в пальто таком длинном сереньком, почему-то незастегнутом, руками машет, машину останавливает. Руки без рукавиц, бледные такие. «До города, – просит, – подбросьте».

– Какое подбросьте, какое подбросьте! – кричит шофер. – Не положено!

А сам знак путнику подает: садись, мол, живо, не бросать же тебя здесь на погибель.

В Симбирске-Ульяновске в глухое зимнее время так: как пойдут снега, как разбегутся метели – замерзнуть, да еще и ночью, да еще и в раздоле, плевое дело.

Путник как в машину сел, сразу с дедом Иваном разговор завел. Так, ни о чем разговор. Про снег, да про базарчик местный, да спрашивает, как сына зовут. Дед Иван, до того глаза от боли не поднимая, ожил вроде немного, что-то там стал отвечать путнику. А как посмотрел на него, шапку на Батькиной голове нахлобучил, чтоб и глаза закрыты были. Батька догадался – его ведь догадливый дед Иван воспитывал, – что-то не так, нужно тихо сидеть и не высовываться.

А путник деду Ивану и говорит:

– Болезнь твоя жестокая, но ты с ней еще долго проживешь. И легче тебе станет вскорости. Только ты уж поработай надо мной, сделай последний мой портрет попригляднее…

Дед Иван только головой кивает.

Вышел странный попутчик прямо на въезде в город, у кладбища. Хотел Батька оглянуться, посмотреть, куда пойдет человек в пальтишке сереньком, но такого леща от деда Ивана словил, что и думать перестал куда-то там из-под своей ушанки высовываться.

А как доехали до Пионерского, дед Иван Батьке кричит сквозь снег: «Беги в дом и не оглядывайся!» Сам же все треноги-штативы на плечи взвалил, как будто новую силу обрел, и следом – к дому, к детям и всегда ждущей его Катюше.

Дед Иван усерднее обычного работал над фотографиями, как будто не для уголовки трудится, а для художественного альбома либо для выставки.

…Батька, надевая очки для дальнего боя, вглядываясь в февральское беспросветье сквозь окошко, на обратной стороне которого расцвели серебряные цветы, и громко вздыхая о неприлетевшей Курице (конечно, она замерзла где-то, конечно, сгинула!), всегда заканчивал свой рассказ так: «Не послушался я деда Ивана, и затрещина не помогла. На секунду оборотился, когда попутчик ночной наш вышел, и увидел, как превращается его фигура в снежный прах. А наутро утайкой подглядел на проявленные снимки и узнал в убитом того растворившегося в снегу человека. И пальто его серенькое, незастегнутое, и бледные руки…»

А болезнь деда Ивана и правда отступила после той ночи надолго.

Стеклянные картинки

…С обратной стороны стеклянного прямоугольничка – непонятные разводы масляной краски, ни на что не похожие цветные пятна. Смотришь – в глазах рябит. А баба Катя, мягко водя беличьей кисточкой, легонько касаясь капризного стекла пальцами, улыбается. Она художница от рождения. Ей известен секрет, как нанести краску, чтобы, перевернув стеклышко, все ахнули: несуразные цветовые наплывы превратились в чудесный пейзаж. Вот птицы-снегири на зимних сиротливых ветках, вот летний цветущий луг, вот живая переливающаяся речка с зелеными бережочками и тенью осокорей, под которыми так и хочется устроиться с удочкой…

Деда Ивана без его единственой Катюши, без бабы Кати моей, значит, не представить. Долго они про́жили вместе, многое пе́режили, многое на́жили. Главное богатство их – пятеро детей, которых в войну сумели вырастить-уберечь, в которых вложили и сердце, и душу.

Фотографии деда Ивана и картины бабы Кати… Они любили и дополняли друг друга, и никогда не расставались, даже когда и не были вместе. В его роду – егеря, охотники, машинисты. В ее (по девичьей фамилии баба Катя – Кабанова) – учителя царских гимназий, чьи росписи есть на аттестатах Керенского и Ульяновых. Он – громок на слово, быстр на шаг, легок на подъем. Она – ходит неспешно, бесшумно, успевая сделать больше мужа, ловко управляясь по хозяйству, следя за детьми.

– Будет день, будет и пища! – махнет рукой дед Иван.

– Щи да каша пища наша, – перекликнется с мужем баба Катя.

– Одним махом семерых побивахом, – рубанет сгоряча дед Иван.

– Терпенье и труд все перетрут, – тихо, но по-своему твердо скажет баба Катя.

Вернется дед Иван с плотов, принесет жирных сентябрьских лещей, в бочку их швырнет, солью щедро засыплет – и под пресс, в погреб. Потом, через недельку, вывесит на терраске (терраска – его словцо, за «балкон» засмеял бы, за «лоджию» и вовсе бы прибил!), на осеннем солнышке, чтоб провялились, ждет не дождется, когда солнце сквозь лещиные бока видать будет. Лещи добрые, славные, жир так и выкапливается на спинах, с боков стекает. А самому-то нельзя, с язвой-то. Уйдет по какому делу, баба Катя самых крупных рыбин раздаст – одного Добрене-Калене, другого Митиным родителям, третьего однорукому почтальону Семенову. В общем, найдет кому. А на веревке оставит несколько самых каких-то засохших и невзрачных густерок да лещишек. Дед Иван вернется домой, глядь – а лещи-то провесные исчезли.

– Катюша, а лещи где же? Я завтра собирался пробовать.

– Ванечка, гости заходили, родители Митины, рыбки попросили – я и угостила.

Дед Иван, в силу своей натуры, никогда не бранился, если кого-то угощали его добычей, грибами ли, рыбой. И баба Катя, конечно же, прекрасно знает об этом.

Смотрит дед Иван, смотрит на оставшихся жалких рыбешек и произносит решительно:

– Ну тогда и этих замухрышек пересушенных раздай завтра, а я новых лещей лучше наловлю, настоящих – чтоб чертям было тошно!

Баба Катя только довольно улыбается.

– Поджарь пирожков, Катюш, как я люблю – на сковородке, румяных! – просит дед Иван.

– Ванечка, я с удовольствием, только масло закончилось, – отвечает баба Катя, припрятывая подальше бутыль с маслом.

– Ну тогда напеки, что ли…

– Это другое дело, Ванечка, сейчас, у меня и начинка готова…

…В войну было не до пирожков. Семья большая, у деда Ивана, по сути инвалида, хоть он этого никогда и не признавал, доходы от случая к случаю, от съемок до съемок, если быть точнее. А вот баба Катя сумела найти выход. Она никогда нигде не служила, не числилась. Да и куда ей на работу, на тот же завод, с пятью-то детьми… Но чудесный дар бабы Кати – художницы от бога – помог в самые трудные годы большой семье продержаться.

Еще до войны дед Иван запасся стеклышками для негативов. Разных размеров и форм. Прямоугольники, квадраты… На обратной стороне было желатиновое покрытие, позволявшее оттягивать проявление негативов, не проявлять их немедленно, на месте. И негативов этих набрался целый ящик. До поры он пылился на подловке, а в тяжелый год баба Катя попросила деда Ивана:

– Ванюш, прополощи пару стеклышек в теплой воде, чтоб покрытие сошло, а я попробую что-нибудь нарисовать. Может, удастся обменять на рынке…

Сказано – сделано. И вот целыми ночами склонялась баба Катя над стеклом, осваивая сложнейшую художественную технику. Она рисовала пейзажи, чаще летние, теплые, и на зимнем военном рынке измученные войной люди – за бесценок, конечно же, за копейки – покупали уникальные эти картины. И превращались сказочные пейзажи в пару-тройку подмороженных картофелин, луковицу, морковину, бидончик молока с ледяной корочкой…

Однажды к бабе Кате подошел профессиональный художник. Эвакуированный. Из блокадного Ленинграда. Долго смотрел, изучал. С бабой Катей разговорился.

– За сколько же вы их продаете? – спросил.

А получив ответ, покачал головой:

– Да ведь это же, можно сказать, бесплатно… А где вы учились? Нигде? Сами технику такую разработали? Да вы понимаете, что это чудо? Что вам нужно выставляться? Впрочем, где теперь, для кого… Оставьте мне адрес, я после войны вас разыщу, напишу вам обязательно…

– Да ведь это просто стеклянные картинки…

– Это не картинки, а настоящие картины!

Но он не написал, а баба Катя и после войны, и после смерти деда Ивана все продолжала и продолжала рисовать на стеклянных негативах мужа волшебные, небывалые в жизни, но такие узнаваемые пейзажи. А Батька привозил матери масляные краски, беличьи кисти и посвящал ей книги.

…Стекло – хрупкий материал. Разбивались вдребезги изумрудные перелески, осыпался иней, раздаривались родным и друзьям синие озера, улетали навсегда с сиротливых веток сказочные снегири.

Но если я воссоздаю в памяти образ деда Ивана, которого никогда не видел, или вспоминаю бабу Катю, многое мне успевшую рассказать о старинной жизни симбирского подгорья, то и светотени одной картины будто бы сами собой оживают перед глазами. Весело переливающаяся речка, похожая на воложку, с зелеными бережочками, песчаными золотистыми косами и тенью осокорей, под которыми так и хочется устроиться с удочкой…

* * *

В Гражданскую еще Степку, ну того самого, что в комендатуре белочешской писарем служил, красные к стенке хотели поставить. Когда власть в Симбирске поменялась, кто-то донес – дело известное. А расправа – короткая. И случилось же так, что на той же самой скамейке у входа в комендатуру сидел Степка с подбитым глазом и ждал нерадостной своей участи. Мимо – дед Иван идет. Только не дед никакой, конечно, а молодой и самый отчаянный боец Железной дивизии, воевавший бок о бок вместе с самим Гаем.

Увидел он Степку и грозно так говорит:

– Выйдем во двор, контра недобитая!

Степка что, Степка – слушается. Куда ж ему деваться.

Вышли через ту же самую дверь в тот же самый двор, через который дед Иван деру когда-то со Степкиной помощью давал. Так же курицы на солнышке греются, так же разрастается у забора бурьян. Так же зачем-то все воюют и воюют друг с другом люди…

– Видишь лаз? – шепчет дед Иван.

– Вижу, – шепчет Степка, не верящий своему счастью.

– Быстро тикай отсюда, чтоб тебя в городе через час не было. И никогда не возвращайся. И имя смени, и ксивы, если есть. Понял?

– Понял. А как все это безобразие с войнами закончится, махнем на рыбалку? Ну как раньше?

– Может, и махнем, – усмехается дед Иван. – Только знаешь, давай не на Свиягу.

* * *

Новые власти решили одарить деда Ивана – особняк известного на весь Симбирск мукомола Савинова пожаловать. Роскошный, двухэтажный, в центре города. С садом. Савинов бежал, дом бросил – куда ж было ему деваться. И вроде – пустует. И вроде – все равно кто-то займет. И молодой семье с мал-мала детишками ох как впору. Ан нет! Не таков был мой героический дедушка. Не такому учила его жизнь.

– Да как же взять и заселиться? Мы ж с Савиновым на Северном рынке или на пристани как виделись, так здоровкались! А теперь в его доме жить, на горе людском наживаться. Не по-человечьи это. Да и в саду возиться придется… Нет, Катюша, откажемся, а где жить – сыщем. Будет день, будет и пища! И новый дом отыщется!

И правда отыскался. Только уж не особняк и, честно-то говоря, не дом. И даже не домик. А… подвал. В Пионерском переулке. Узкие окошки подвала были аккурат вровень со стеблями травы, а зимой и вовсе наглухо заносились снегом. Отец много рассказывал про военные зимы, шуршащих в потемках крыс, замороженные кружочки молока и драгоценные картофелины, вымениваемые бабой Катей на рынке. Стеклянные картинки да фоторемесло деда Ивана кормили, спасали семью… В подвале отец делал первые свои уроки, первые домашние задания – при неверном свете мигушки, на тетрадке, сшитой из старых газетных страниц с полуслепым шрифтом. А чтоб решать задачку о двух вечных пешеходах или старательно выписывать пушкинское «Шалун уж заморозил пальчик» (ну и неженка, тоже мне!), в чернильнице-непроливашке оттаивал сначала у печки разведенные-переразведенные, бледные, что декабрьский день, чернила. По углам ютились тени, прятались страхи и дурные предчувствия, всегда было сыро, темно и голодно. И как знать, не здесь ли, отдышивая настекольный папоротник на подвальных окошках, привык отец на все смотреть, как дед Иван говорил, «с исподу». Видеть не парадную, а оборотную сторону всякого дела. Но никогда не вспоминал папа дурным словом жизнь в Пионерском – рядом были Виха и Доган, и нужно было заботиться о братьях-сестрах, помогать родителям, и каждодневное зимнее дело – сбор какого ни на есть хвороста для поддержания огня в печи, а значит, и жизни – непосильно для унывающего. Отец терпеть не мог всякого там уныния и отчаяния – дедоивановская жизнестойкая школа.

– Знаешь, – вспоминал он, снимая очки на рыболовной леске и сильнее, чем всегда, сжимая пачку сигарет, – я радовался. В войну, в тусклое время – без радости никак. Нужны ведь дрова, а их не хватало. И вот я отправлялся в маленькое путешествие. И как гордился – важное дело на мне! Подгорье черным былом поросло в горькую пору. Это очень плохое, но все же топливо. Собирал еще осеннюю, не занесенную до конца снегом траву, в изморози, в наледи. Отжившие растения сваливал в кучи, катал из этого была шары, клубы, метал чуть ли не стога, а потом волок, тащил, пер к дому стеблистую массу будущего огня и дыма. – Он закуривал, делал долгую затяжку и продолжал: – Человеком ли я казался тогда кому-то издали, в безразличном декабрьском тумане? Или просто каким-то зверьком, устраивающимся на зимовку? Но когда попадались потемневшие остовы подсолнухов или просыревшие насквозь осокоревые ветви – я прыгал от радости. Представляешь? Прыгал! Да, тепла дадут они мало, а все же потрещит, позабавится печь. Эх, как потрещит, потешится…

Пионерский переулок из рассказов отца – сумрачный, по-зимнему сутулый, по-осеннему приглушенный. Все в нем и далеко, и рядом. Все его обитатели, хоть и себе на уме, а друг за дружку держатся. Попадешься на глаза Панихиде – будущему вору-авторитету, – нужно откупаться, чтоб не побил. Хорошо, если полсухаря в кармане вельветки найдется. Панихида такой: руки в брюки, папироска в углу рта, глаза с хитрой искоркой. В кепочке гулять вышел – форсит. Низенький, щупленький. А в драке уличной равных не знает – всегда извернется, всегда зыркнет из-под бровей и бритвочкой или перышком молниеносно сработает. Увидит Батьку, Виху и Догана – шикнет на них:

– Ну-ка, пацанва, брысь. А то сейчас попишу, всех бритвочкой попишу!

А это Кетым Барабус – еще одна тутошняя фигура. Одышливый толстяк-спекулянт. Выменяет на хлебную пайку кой-какое золотишко или вещицу редкую, семейную, наживется, стало быть, на чужом горе – и радуется. Все бубнит себе под нос: «Барабус, барабус!..» Поговаривали, что когда-то он возил по городу бедноту на санях, называемых барабусами. Отсюда и присказка, отсюда и прозвище.

Но вот что странно – все эти ужасные типы обретали в Батькином изложении романтический ореол – они же родные почти, они же земляки, они же из Пионерского! И вспоминалось, что Добрена-Калена заговорила ему однажды зубную боль, Панихида заступился за них с Доганом и Вихой, прогнав из переулка какую-то залетную шпану. И даже Кетым Барабус помог однажды по-соседски хлебом, когда вытащили у Батьки из кармана драгоценные карточки. Ну как помог? Отработать пришлось. («Снова карку разинул, как на Свияге!» – бранился дед Иван, крепя вместе с Батькой здоровенный кетымбарабусовский забор).

Озера в окошке

А после войны – посветлело. Просторней стало, легче. Деду Ивану, как фотографу со стажем и уважением, предложили старый деревянный дом на самой макушке Венца. Давным-давно пустующий. Ворчал дед Иван: «А как вверх-то подниматься после рыболовли? Не ангел чай, крыльев нет!» Но согласился в конце концов: «Переселяемся, Катюша. Чтоб чертям было тошно!» Подсобили материалами кой-какими. Осталось только отремонтировать, подчинить, подбить, подлатать. Друзья – чем уж смогли – выручили. Однорукий почтальон Семенов прибыл, бакенщик притащился, еще кто-то. Помогло родное Подгорье деду Ивану. И вот оно, новоселье! Сада не имелось, зато огородик баба Катя обустроила. И рубиновая свеколушка засветилась-заискрилась, и морква прижилась, и картошка. И кой-какая ягода. И зелень для доброй ухи. Дед Иван любил, чтобы при варке петрушку и укроп запускали, да еще в тарелку горсточку. И чтоб прямо с грядки! И чтоб чай из самовара. И чтоб пироги.

Славный, уютный был дом на Венце. Просторный, с терраской, с распахнутыми в широкую даль окнами. С подловкой, с подвальчиком. По Батькиной, художественной как всегда, версии, принадлежал он когда-то офицеру «царской армии». Любопытный Вовка не случайно же обнаружил спрятанную в стене боевую шашку. Именную. С инициалами на ручке. Батька развернул тряпку, в которую обернуто было оружие, выхватил шашку из ножен, выбежал с ней во двор, и на солнце отточенная сталь так блеснула, что глазам стало больно. И тут же стало больно от подзатыльника деда Ивана: «Ты куда оружие белогвардейское выволок, нас же всех контрой назовут!» И больше Батька чудесную шашечку не видел. Еще в доме, как раз на подловке, имелся сундук, набитый царскими ассигнациями. Батька мог часами их разглядывать, а дед Иван безжалостно растапливал ими печь в зимнюю стужу. Кинет в уставший огонь перевязанную тесемочкой пачку – «чтоб чертям было тошно».

Да каких только чудес не таилось в заброшенном доме. Ну, скажем, книги с диковинными картинками и старинными «ятями». Отец мог долго-долго, как завороженный, листать их тяжелые страницы. А меж страницами – то лист засушенный, то открыточка из былого времени. Позже все повторял: «Надо было сохранить, сберечь книги, это же настоящий клад – сейчас бы раскрыли торжественно, почитали с тобой вслух…»

Конечно, водились в доме на Венце и привидения. Заиграется Батька со старшим братом в футбол на терраске до самой ночи, пока баба Катя не разгонит (мячик тряпичный, самодельный, разумеется), напьется принесенного с Венца алого морсу на сахарине, ляжет спать, затихнет, как и весь дом, и слышит: что-то шур-шур наверху, шур-шур. И вздохи. Протяжные, грустные. «Хватит тебе выдумывать, – отчитает его дед Иван за подобное малодушие. – Сказал тоже – привидения! Ну, беглые на подловке прячутся, или дезертиры. Ну, может, диверсанты-вредители. Только смотри у меня, никому ни-ни! А то еще придут с обысками, затаскают. Никому! В общем, спи иди, не морочь голову, они зла нам не сделают. У них своя там жизнь, у дезертиров». А сам нет-нет да и поднимет голову, прислушается настороженно…

Но это все мелочи. Даже привидения-дезертиры были какими-то родными в доме на Венце. Главное, самое главное – Волгу видать из окон! Всю как на ладони. Какие там ночные страхи, если улыбается тебе утром поигрывающая в бархате лугов Волга. «Посмотришь с терраски, – вспоминал папа в добрую минуту, – и глаза прищуришь. Солнце, Волга, воложки, плоты. И озера. Озера в окошке! Приветливо поблескивают, смеются».

Вот тогда-то и начались по-настоящему озерные Батькины путешествия.

* * *

…– Чтоб чертям было тошно!

Дед Иван во дворе, с кряхтением достает доски для чистки рыбы, и к нему сходятся-сползаются все коты Пионерского переулка. Митька еще живой, и баба Катя еще молодая, и Батька еще Вовок…

– И пескарей где-то заарканил! Я же говорил: иди на плоты, посиди утречко, притащи пару хороших рыбин домой. Нет же, озера ему подавай. Рыба-то мельче там, и нести далеко. Вся перезасохла… И ершей, да мелких, накуканил! Да колются как!.. Их в уху тоже – чтоб чертям было тошно!

Но Батька уже не слышит отцовского незлого ворчания.

Ему – и через много лет – снится, что он снова собирается со своими лучшими друзьями, Вихой и Доганом, на рыбалку, и в окошко, как и договаривались с вечера, вот-вот тихонечко постучит Виха. И они вместе отправятся по еще ночным июльским лугам на его любимое Светлое.

А то и на самое далекое и самое загадочное озеро симбирской поймы – Изумор.

III

Беклемишевский остров

Беклемишевский остров

На ба́рже

Поначалу я даже не поверил, что такая огромная, неповоротливая посудина поплывет по Волге. И мне было боязно, признаюсь, ступить на трап и сделать первый шаг. Но все торопились, шли весело, и уверенность пассажиров, их какая-то взволнованная приподнятость приподняла и меня над трапом. И вот я уже нерешительно пробую ступить на самую настоящую пассажирскую баржу. И чуточку уже горжусь начальным своим робким шажочком.

Еще бы: я на волжской барже, и вот-вот мы отправимся на неизведанный Зеленый остров. Первый раз в моей жизни! А людей-то вокруг невидимо, скамеек не хватает для всех, и многие просто весело размещаются на брусчатом настиле. Я заметил, что кое-где между досками прорастают зеленые травинки. Видно, «старушка» бороздила реку не один десяток лет.

Палуба баржи широченная, как спина былинного богатыря. От нее веет надежностью и основательностью. А еще слыхать, как она дышит, мерно приподнимаясь и опускаясь, следуя за волжской волной.

Но вот торжественно и басовито возвестил о скором отплытии гудок, были отданы швартовы, и баржа, вволю потеревшись громадным боком о причал, как бы нехотя начала свое движение. Отец, человек наблюдательнейший и всегда учивший меня «не разевать карку» и «не считать ворон», кивнул головой в сторону капитанского мостика – смотри, мол.

Там, на возвышении, за штурвалом стоял очень полный человек, гордо, но уважительно глядя на воду. Это на пассажиров, скорее, он смотрел чуть свысока, с законной, так сказать, гордостью. Одет он был в просторную тельняшку. Колоритный был на нашей барже капитан, что и говорить. Фигура. Личность. Портрет. Он, бывало, и обедал, не отлучаясь со своего капитанского места во время недолгих стоянок. На обед у капитана нашего густо дымился борщ со сметаной, похрустывал ржаной хлеб с стрелками зеленого лука и пенился квас в запотевшей бутыли. Капитан словно бы сросся с баржей и сам, кажется, внешне походил на нее.

Когда мы очутились на фарватере, неповоротливое у берега судно наше как-то вдруг разогналось, половчело, попав, что называется, в родную стихию, и довольно-таки лихо принялось лавировать между въякорившимися в русло реки лодками бесстрашных лещатников. Ох и много же их стояло тогда на фарватере: резиновых лодчонок, утлых плоскодонок, основательных казанок! Капитан только и делал, что давал короткие сердитые гудки. Но все шло своим чередом, Волга жила своей привычной размеренной жизнью. И ритму этого голубого пульсара следовала жизнь береговая. То тут, то там дымились рыбацкие костерки, босоногие мальчишки бежали куда-то по песчаной косе, лучистые солнышки поднимались над деревянными крышами. Идиллия? Она самая. Но иногда этого не хватает. А может, и всегда. Чем-то обжитым, обихоженным, уютным веяло даже от обрывистого правого берега.

На Волге ведь, знаете ли, принято говорить с некоторой даже неизвестно отчего берущейся гордостью:

– Ну, мы же ведь на Правобережье.

Или коротко:

– Левобережье.

(И без объяснений все ясно.)

Или еще проще и лучше:

– Где-где? Не знаешь, что ли, – на Левяке живу.

Да, чувствовалась в этом неторопливом течении речи некая постоянная величина. А может быть, чувство устойчивости передавалось нам самой баржей? Может, баржа и была величиной постоянной? На ба́рже – звучит остойчиво.

Пару лет после, когда я уж знал «в лицо» чуть не каждую выбоинку деревянной палубы, поскольку мы с отцом принялись при любой возможности рыбачить на Зеленом, таскаться по его песчаным косам, шататься по озерам-заливам, бомжевать в сторожках, довелось мне стать свидетелем любопытного эпизода из жизни старой баржи.

Представьте: теплый августовский вечер. Начинает смеркаться. Бакены умиротворенно перемигиваются зелеными и красными огоньками. Ветер, шумевший днем, стихает и опадает, позволяя воде стать зеркально-тихой. И по этой стихшей, заснувшей почти реке, рассекая воду широким носом, движется наша старая знакомая. Люди, с цветами в руках, загоревшие и обветрившиеся за просторный августовский день, тоже чуть стихли – кто неторопко беседует о чем-то с напарником по рыбалке, кто просто лежит на палубе и смотрит на первые загорающиеся звезды. Кто винцо открывает – куда ж без глоточка красненького? Кто жабает[19] одну за одной, обманно-равнодушно глядючи на воду, но подразмысливая, конечно же, о своем. Девчонки лыбятся – конечно, красавицы, конечно, поглядываю в их сторону то и дело, конечно, сердце бьется сильней! Особенно когда встречаюсь глазами, даже хотя бы на четверть секунды, с той, в синей коротенькой юбке. Волга, она ведь женского рода…

Просто мирная жизнь. Просто счастье. Просто люди. Как это важно, оказывается, как ценно – просто люди…

И вдруг, словно бы из самой тишины, – голос и дрожь гармони:

Настанет день красы моей,

Увижу белый свет.

Кругом вода и небеса…

Старинная песня. Странная. Откуда она вспомнилась? Кому? Зачем? Отправляются вечные водные странники на промысел, бросают берег, говорят о том, что видят и отчего болит сердце. Резануло тогда, оглушило. И что бы потом ни случалось в моем бытье, будь то радости или горести, удачи или подвохи-мели, я всегда помнил этот голос, будто бы голос самой реки, самой воды, эхом доносящийся до меня сквозь… Хотел сказать «сквозь время». Время, время… Да нет, ну его совсем… Просто сквозь тот линзовый вечерний волжский воздух.

Что сталось теперь с тем гармонистом, кто сможет сегодня подхватить эту песню, где ты нынче, наша славная, громадная, непотопляемая, наша родная зеленоостровская баржа? Где ты, корыто наше, калошенька наша полуразваленная и полувечная?

Но все это потом, потом будет предъявляться памятью, спрашиваться ради ответа или ради молчания. Да и важно ли – ради чего. И вообще – какого ради? Потом. А сейчас солнце над Волгой открытое, низовой ветерок веселый и чуточку по-утреннему зябкий, и чайки ловят на крыло солнечные блики, и мы приближаемся с Батькой к неизведанному, манящему, зовущему Зеленому острову. Первый раз в жизни!

Даже дух захватывает!

Дебаркадер

Зеленоостровский дебаркадер всегда виднелся издалека.

Сначала на фоне золотой песчаной косы появлялось темное пятнышко, потом становились различимы контуры домика на воде, с дымком из трубы, а уж после, когда баржа или омик подходили поближе, можно было рассмотреть даже узоры на занавесочках – два окошка в любую погоду смотрели на воду, будто бы ожидая гостей. Обычно пассажиров приветствовал веселый коренастый шкипер в грубом, с высоким горлом свитере и бескозырке. Звали его Алексей. Перед тем как принять трап, он обязательно делал раздольный пригласительный жест рукой и провозглашал: «Вас приветствует Зеленый остров!» А когда пребывал в особенно хорошем настроении, добавлял еще несколько восклицаний. Видя, например, спиннингистов, широко разводил в стороны руки и улыбался: «Да здравствуют щуки и судаки!» Поборников же тихой охоты встречал лукавой поговорочкой: «По грибы не час, и по ягоды нет, так хоть по сосновы шишки!» И произносил размашисто, как если бы веслом загребая:

– Эх, тудыть вас растудыть в во́ложку, сколь народу притащилося!

Слушайте, как же я мог забыть! Еще он звонил в маленький медный колокол, который речники называют гремком. Ну гремок, гремочек. Не слышали разве? Такой имелся на каждом дебаркадере, перекочевывал туда с палуб больших пароходов. На гремке зеленоостровского дебаркадера отчетливо виднелись большие буквы: «СПАРТАК». И, приближаясь к Зеленому, народ привычно прислушивался: оповестит ли об их прибытии и в этот раз знакомый гремочек? Оповещал исправно.

Как-то баржа наша, подходя уж к дебаркадеру самому, попала в стену жуткого июльского ливня со страшенной грозой. Пассажиры заметались, заплакали дети, в метре от себя ничего нельзя было различить в бушующей стихии. Капитан остановил ход полностью, мы застыли, отдавшись на милость водной стихии. Вода над нами и вода под нами – я не испытывал больше в жизни такого восторженного страха. В такое мгновение ты вдруг понимаешь, сколь мал и сколь зависим. Люди, как водится в таких ситуевинах, проявляли себя по-разному – кто-то закрывал от дождя детей, кто-то нервно смеялся, а один молодой человек спрашивал у своих соседей по месту на барже: «Извините, а баржа может переполниться водой?» И потом: «Скажите, пожалуйста, а какова грузоподъемность данного судна?» И в таком духе: «А остров не может уйти под воду?»

– Да ты совсем осудаче́л! – привел его в чувство кто-то из матросов. – Три капли упало, не потонем!

А хорошее словцо – «осудаче́л»! Много чего выражающее.

Отвесный дождь, как и начался, закончился мгновенно. Не улыбкой радуги во все небо, нет. Но все ж каким-никаким просветом. В секунды стало светло, и я увидал рыболова, стоящего в воде на волжской косе по пояс и меланхолично перебрасывающего удилище. Он, промокший до нитки сверху (хотя какие там нитки – всего лишь бескозырка, завязанная на животе рубашка), как будто и не заметил, что прошла буря, он смотрел только на поплавок, не обращал ни малейшего внимания ни на какие молнии. И самое удивительное, что в углу рта его дымилась, неподвластная бурям и ливням, папироса… А что, может, и нужно иногда уметь быть таким в жизни, не обращая внимания на второстепенные вещи, не отвлекаясь на пустяки, сосредотачиваясь на главном. И что, в таком разе, может быть важнее, скажите мне, бегущего по волжской воде поплавка?..

Но вернемся на дебаркадер. Чего только тут не было! Две-три вязанки дров, рукомойник, обрывки сетей и, собственно, специальные крючки, чтобы сети эти вязать да ладить, верши, лодочные стлани, вялящаяся сорога – настоящая провесная рыба, сквозь которую лучится доброе осеннее солнышко, весла, якоря разной тяжести и формы, багры, несколько трапов; конечно, спасательные круги, шесты для промера глубин… Даже будка с собакой. Собаку звали почему-то Титан.

Внутри дебаркадера довелось мне побывать лишь однажды. В очередную яростную летнюю грозу шкипера укрыли нас с отцом, зарыбачившихся, от дождя и молний. В углу этого водного пристанища, среди тряпок, рваных одеял, поломанных бамбуковых удилищ и всякого хлама я заметил что-то вроде потрескавшегося стеклянного цилиндра. Вспышка молнии так и отразилась в помутневшем от времени стекле. Оказалось, это часть старинного бакена. И Алексей, наливая чай в жестяные кружки из прокопченного чайника, рассказал о том, как он был, еще в молодости, бакенщиком. Но об этом разговор отдельный.

Островная жизнь кипела вокруг дебаркадера. Приплывали и уплывали лодки, причаливали пароходики, собирались завсегдатаи острова. Все знали друг друга по именам или в крайнем случае островным прозвищам. Шкипер Алексей, перевозчик дядя Гриша (кто ж из настоящих волжан, коренных волгарей не помнит его?), лодочник Вениамин Петрович, островитянин Цыган, капитан дальнего плавания Савельев, билетерша тетя Люда – добрейшая синеглазая женщина с тихим голосом. «Теть Люд, здрасьте! Два взрослых и один детский!» – выпаливал я, запыхавшись, и, прежде чем убегал с бирюзовыми билетиками к родителям, неизменно слышал: «Вот, Ванечка, держи, рада тебя видеть».

Тетя Люда ко всем постоянным пассажирам обращалась поименно. Когда пароходик или баржа отчаливали от дебаркадера, она выходила из своего как бы вросшего в песок киоска, приютившегося в тени старого тополя, и махала кому-то неведомому рукой. Всех ждала и всех провожала. Диалоговое окошко ее будки было всегда открыто.

Она воспринималась неразрывно с водой и песком, с опадающими листьями. «Посидите у меня в тенечке, тут прохладно», – приглашала нас с отцом в июльский зной. «Погрейтесь, в киоске тепло», – звала в октябрьскую непогоду. И вот ведь что удивительно: когда мы прибывали первым рейсом, она уже была на месте, киоск ее был открыт. Значит, кто-то из лодочников переправлял ее на Зеленый? Или она так и жила на острове? Весной ее лицо казалось молодым и веселым, поздней осенью – немного грустным. Почему она мне так запомнилась, почему ее тихий голос не смогло заглушить ничто другое – громкое и бессмысленное?

Настала весна, когда омик причалил не к дебаркадеру, а к чугунному, холодному, какому-то диковатому и совершенно безжизненному пирсу. Не прозвенел над Волгой меднобокий гремок, никто не поприветствовал нас шутками-прибаутками. Отчаянный рыболов не зашел флегматично по пояс в воду. А от билетного киоска остался только проржавевший за зиму остов, который долго еще напоминал всем о синеглазой доброй женщине, всех ждущей и всех провожающей…

Иногда он снится мне, зеленоостровский дебаркадер. Я вновь приближаюсь к нему откуда-то издалека, различаю надпись: «ЗЕЛЕНЫЙ ОСТРОВ», узнаю знакомые силуэты шкиперов, осторожно ступаю по узенькому трапу, огибаю кнехты и оказываюсь внутри водяной избушки.

И слушаю рассказ настоящего волжского бакенщика.

Рассказ старого бакенщика. «Тудыть вас растудыть в воложку!..»

– Зеленый остров-то не таким был. Он ведь большой, лесистый. А косы какие! Вон там и там, где теперь только вода, деревья коренились. А там избушка моя стояла. Давно на дне она оказалась. И русло петляло по-другому. Оно как бы раздваивалось, разбивалось об остров. На стрежне ни на каком якоре не устоять – снесет! Вода быстро в Волге бежала, не то что теперь – болото! Да, так вот бакенщики всегда искали суводь – место на реке потише, где течняк не бурлит или где течение вообще обратно идет, чтобы бакены-то не уносило.

Вот ты про фонарь спросил. А сколько маялись мы с фонарями этими! Мы называли их створными знаками. Внутри стеклянной болванки керосиновая лампа горела. И нужно было лампу заправлять, следить, чтоб огонь не потух. И в бурю выплывали, и в штиль. Стекла фонаря чистили, чтоб огонь, значит, издалека рулевым примелькивался. На чем к бакенам подплывали? Да ясно – на веслах, не на моторах же! Тогда, в конце сороковых, никто и не слыхал о них, о лодках-то моторных.

Жили мы сезонно – в скрывищах или землянках, отвечая за свой участок реки. В навигационный ход спрос строгий! У меня в первую же мою путевую неделю такая вот, по неопытности, несподручность вышла. Бакен я зажег, стекла прочистил, а вот проверить кошку забыл. Кошка – это такой тяжкий груз, за счет которого бакен-то и держался на месте. Ну вот, только до берега доплыл, гляжу – уж далеко он, огонек-то мой, вниз по течению влекомый. Река ночная хоть и тихая, а струистая. Что делать? Снова на весла – и за ним, беглецом. Догнал-таки!

А еще плоты много неудобств доставляли. Вот представь: идет он по течению, широченный плот, а хуже того – кошма, ну или несколько плотов вместе, а река-то в иных местах не шире. И приходится снимать бакены, пока не пройдут плоты. Иного выхода нет. Иначе ни одного бакена не останется. Поминай как звали. Легко сказать – снять бакен! А его, родимого, еще и в обратную ставить нужно. Опять крепи перекладины, устанавливай вешки, топи груз, зажигай огонь…

Зато вечером, сплавив дела, хорошо-то как похлебать у костра стерляжью уху. Пробовал? А для бакенщиков это привычная еда была летом. И знаешь, стерляди много в Волге кувыркалось. В Волге да в воложках – узких рукавах-стремнинах, песочком отороченных… Ловили же мы ее на специальные стерляжьи крючки, самодельные, длинные. Острющие и прочнющие. Привяжешь к бакену балберочку – значит, снасть особенную, с крючками стерляжьими, безо всякой наживки. Стерлядка крючками блестящими в прозрачной воде играется, и, глядишь, одна-две и зацепятся. Бакен, он как вроде кормильцем был всегда, как родным вроде…

Он останавливался в рассказе, закуривал. Смотрел в угол, где доживал свой век бакенный скарб.

– Стеклышки фонарные красили в красный и зеленый цвета. Были еще белые и черные. Каждый цвет свой собственный судоходный смысл имел, то русло обозначая, то границу глыби и мели. Ведь и по сю пору бакены-то по цвету разнятся! Хотя теперь что – сами зажигаются, сами гаснут. На автомате. А я вот все ж таки грущу по крестовинам, вешкам, стерляжьим крючкам, что теперь безо всякой пользы, потому как перевелась в Волге стерлядь. Об разной нашей бакенной оснастке памятую. И храню вот ее у себя зачем-то…

Бакенщиков теперь не стало. Славное, почитаемое на реке было дело. Из рода в род передаваемое. И дед мой, и прадед ставили и берегли бакены. Еще в ту пору, когда остров не Зеленым, а Беклемишевским назывался… Ну а теперь, что теперь, – махал он рукой на кого-то, – тудыть вас растудыть в воложку.

* * *

Вот тогда-то впервые я и услышал это удивительное, таинственное – Беклемишевский остров.

И сразу же приблизился к островному миру. Через словцо. Слышалось, как шумят в нем – и в мире, и в слове – ветра, шепчутся о чем-то своем могучие дубы, скрываются поддубники и скрипят грузди, шелестит волжский песочек и перекатывается разноцветная галечка. Беклемишевский остров – это важные бакланы и отчаянные чайки-хохотушки, от пронзительного смеха которых бросает в дрожь; это кучевые августовские облака и пожарные октябрьские листопады. Это запах воды и древнего ила и стонное пение – знающие оценят! – всегда незримых лягушек-жерлянок. Щука ли ударит пятнистым хвостом на самой середине Щучьего озера, златобокий ли язь в протоке у Старого моста заставит биться сильнее рыбацкое сердце, сом ли великан поднимется июньской ночью из бездонного омута, чтобы разбить своим плесом лунную дорожку, – во всем этом угадывал я безошибочно зеленоостровские – беклемишевскоостровские! – приметы.

Беклемишевский остров, он сравнительно-то небольшой, но пройти его от и до вряд ли кому-нибудь удавалось. Хоть на запад иди, хоть к восточной стороне – а обязательно преградит тебе дорогу какая-нибудь проточка, или какое болотце, или просто лесной завал. Здесь, на острове, всегда есть где укрыться, где раствориться или, может быть, даже вовсе исчезнуть. Кругом Волга, совсем вблизи – городская суетная жизнь. А на острове – свой микромир, свои сложившиеся законы и традиции. Пересеченный он, островок этот, с характером островок, с историей.

Говорят, что Беклемишевским остров зовется по Петру, когда-то-де сам царь-государь решил навестить волжский наш город на плоскодонном паруснике со съемной мачтой, по-другому сказать – на струге. В то самое время комендантом городским был Василий Беклемишев. И встречу Петру устроил царскую – прямо вот здесь, на острове, да на горе Соколовой, что близ, на правом берегу, приказал Беклемишев разложить костры. Смоляные бочки пылали на всю Волгу! Издалека видать было огни, издалече. Петру пришелся такой волжский прием по душе. И он даровал воеводе островок – вот вам и Беклемишевский. Базарят еще, что, хоть и враки конечно, есть в году летняя ночь, в июле, когда Петр-призрак на призрачных стругах сюда, к Беклемишевскому-Зеленому, подчаливает. Все никак со своими ревизиями не уймется…

Однажды мы с Батькой заночевали прямо на песчаном берегу острова, под открытым небом. Дело было в середине лета, повсюду – и справа, и слева – дымились рыбацкие костерки, отражаясь в ночной воде. Время от времени позвякивали колокольчики на донках рыбаков, рыбаки переговаривались тихо, будто боясь спугнуть сторожкую рыбацкую удачу. Угомонились уже беспокойные моторки, уткнулись носами в берег плоскодонки, замерцали у причалов зелеными огоньками – сигналами покоя – омики, устало вздохнув, заснули до завтрашнего утра трудяги утюги. Тихо… тихо… Но вот я услышал странный звук, доносящийся откуда-то с фарватера. Усиливающийся, нарастающий плеск. Точно бы много весел одновременно погружались в воду и отталкивались от нее с силой, чтобы вновь погрузиться. Потом звук стал смягчаться, убывать и постепенно сошел на нет.

Мы переглянулись, не сказали ни слова, но подумали, конечно, об одном и том же. Эх, любят же люди верить во всякие глупости. И на Волге, и на других реках…

Лодки и люди

* * *

Всю свою жизнь я плавал на лодках. По запутанным водным тропкам караманских протоков, по синему пунктиру березовских разливов, невольно – не прогрести! – поднимал веслами широкие листья сазанковских кувшинок, чертил узор лодочного следа по озерцам и озерам. И лодки бывали разные. Нестойкие продолговатые «березки», особенно ловкие в узких местах, где, кажется, проплыть невозможно; уверенные в себе «кефали», устойчивые, быстрые, надежные, хотя и сваливающиеся почему-то при долгой гребле на левую сторону; широкие «казанки», кургузые «ерши», не любящие лишних движений, зато легкие и неприхотливые. И резиновую лодочку опробовать мне пришлось вместе с сегодняшним моим верным напарником по рыболовным походам – Дедом. Отцом моей жены, милой моей Таточки, тестем моим, стало быть. Тестем? Дед – он и есть Дед, на другие имена не откликается! Где только уже не проплывал, не проносился наш с Дедом видавший виды «Муссон». Три часа утра, иные люди только что спать завалились, а мы с Дедом уже накачиваем – скорей бы на воду! – верный наш «Муссончик»!..

Были лодочки, были. И всегда, как незабвенный Юрий Коваль, мечтал я о «самой легкой лодке в мире». Но все-таки настоящим лодочником – в подлинном, волжском, зеленоостровском, если угодно, смысле этого слова – я не сделался. Может, еще дорасту? Тем более что лично посчастливилось мне знавать лодочников от бога.

Вот вам акварелька: тихое июльское утро, волжский залив, посреди которого, на урезе водной травы, примостилась рыбацкая лодочка. И появившаяся из-за поворота моторная лодка резко сбрасывает скорость, чтобы не нарушать тишины и не мешать рыбаку. Настоящие лодочники раньше, так уж было принято, переходили на весельный плыв при входе в заливчики или протоки. Врожденный волжский интеллект срабатывал, воспитанием и самой рекой дарованный. Они еще есть, еще живы – жаль только, что редки стали уж очень. И лодки. И люди.

Дядя Гриша

Весна, ледоломная и говорливая зеленоостровская весна пленила меня безвозвратно. Ход вешней воды, несущей новую жизнь, открывающей праздник нереста, стал для меня навсегда желанен и радостен.

Всего пару недель как загорелся по закраинам островных протоков верболоз, еще только-только затеплились робкие свечки вербы, еще зеленоватая на изломе льдина упрямо не признает своего полдневного краха, еще лыжня пробегает, прерываясь местами, по ледяному потемневшему полю, и следы рыболовной тропинки еще сохранились в самых глухих уголках маленького заливчика, а уже на фарватере свиваются жгуты вешней быри, оживает русло. Могучее время, громкое, шумное. Но и самое мелодично-тихое в году. Прислушаешься: где-то высоко в синем небе, по которому плывут льдины первых, почти уже летних облаков, слышны пробные переливы жаворонка. Скоро-скоро, через считаные дни, поставят бакены. Скоро дебаркадеры – домики на воде – проснутся после зимней спячки, что водные лешие, и глядишь – их уже примутся буксировать трудяги-утюжки на летние стоянки.

Всю долгую зиму были сжаты дебаркадеры скрипучими льдами, а теперь отдышались, свободно вздохнули. Отудобели. Так и раздаются средь реки довольные их выдохи: «Ух, осилили зиму! Эх, дожили до весны!»

Идет такой домик по реке, а из трубы дымок, и шкипер сидит на лавочке в ватнушке, из-под которой видна синяя полоска тельняшечки, и собака при нем. Какой-нибудь Титан. Целый мир, целая жизнь.

С таким вот весенним, радостным волнением вспоминается мне дядя Гриша – главный, пожалуй, самый уважаемый лодочник Зеленого острова. Лодочник редчайший из редчайших!

Перевоз ведь всегда имел для островитян особое значение, даже в ту пору, когда омы и баржи ходили исправно. На барже ведь что – на барже только до дебаркадера доберешься. А огороды, к примеру, у многих притуливались к самым дальним уголкам острова, куда без лодки – никак.

И тут приходил на помощь дядя Гриша. Идеально зная систему островных протоков, озер, заливов, он и в любую погоду доставлял нуждающихся точно по островному адресу. Причем если большинство перевозчиков брало за такую дополнительную работу пятнадцать копеек, то дядя Гриша – только десять. Никто не спрашивал почему. Так было заведено испокон, и все!

Дядя Гриша был фигурой почти былинной. В свое время он прошел войну и вернулся домой без руки. Обычно, особенно ранней весной, когда еще зябкие утренники, черемуховые холода, набрасывал он на плечи темную куртку, и странно было видеть, как пустой рукав ее шевелится на ветру. Однако же с лодкой управлялся он удивительно легко; лодка его слушалась, как если бы была приручена.

И это ох как важно! В лодочках ведь островитяне не только на стрежень выходили или по заливам камышовым ныкались. В пиковые дни половодья лодка оказывалась незаменимым транспортом, пробирающимся там, где еще несколько часов назад была суша. Ледяная полая вода поднимается стремительно, это у обрывистых яров не сразу и заметишь подъем в полметра-метр, а пологий берег заливается мгновенно и весь.

И лодка дяди Гриши – в работе. Вот пересекает она стремнину. Дядя Гриша сосредоточен, и зорок, и весь как бы напружинен, и папироса точно бы срослась с углом его неулыбчивого рта. Течение бьет в лодочный бок, вода «тельняшится», как говорят волгари. Момент ответственный, напряженный – для тех, кто понимает дело.

Кто-то из пассажиров, из самых неопытных или из случайных, встает и решает перейти на другой борт. Дядя Гриша только сверкнет глазами из-под темных бровей в сторону суетного нарушителя, и тот мигом возвращается на место. И то правда – с фарватером в мае шутки плохи, голову-то на плечах иметь надо! Большая вода уважение любит, а разболтанности и суеты не терпит. Отсюда и молчаливое дяди-Гришино нравоучение!

Так что дядя Гриша был не только перевозчиком, он был, мне кажется, волжским учителем, наставником, проводником.

Немногословен был дядя Гриша, но шутку-прибаутку отпустить мог: скажем, притвориться, что забыл дорогу, особенно если видел, что среди пассажиров есть новички. «Да не знаю, – вдруг прищурится он с хитринкой на солнышко, – в ту ли протоку зашли, не в ту ли. Ну, если что, заночуем в ярах, ухи наварим, удочки вон всегда припасены. Червячков-то подсобите подкопать?» И не знающие дяди-Гришин особенный нрав возмущались: «Как червячков? На каких ярах?» Но быстро разбирались, что к чему.

Мог дядя Гриша и ругнуться к месту, а вот грязной, бессмысленной брани от настоящих речников я никогда не слыхивал. Они умели и умеют говорить просто, но емко и образно.

Про лодку свою дядя Гриша почти никогда ничего не говорил, да мало кто и спрашивал. Но случилось однажды, что какой-то залетный катер перерезал дяде Грише путь, промчался, едва не задев неторопливую нашу гулянку. Вот тогда дядя Гриша и высказался. Тираду его никак не перескажешь. Зато после, чуть остыв, бывалый речник сказал несколько слов о лодочной жизни, произнес их негромко, будто себе под нос, но кому нужно было – те услышали. И запомнили.

А сказал дядя Гриша о том, что лихие катера Волгу губят, нету в них ни уважения, ни смысла. Ни души. А вот гуляночка, она деликатная, идет себе тихо, но везде поспевает. «Почтение она знает, уважение ко всему». И мотор у нее не «наружу выперт», а в рундуке спрятан от сторонних глаз. «Точно сердцем постукивает в груди». И вообще раньше на Волге, еще до затопления, «гулянка в почете была», на ней и сено перевозили, и всякий скарб, и рыбацкую снасть. И урожай. И рыбу, конечно. Один отсек всегда для рыбы приспособлен был. И главное – «гуляночные умельцы» существовали, от сына к отцу ремесло свое передавали. Потому что сделать настоящую гулянку – не шутка. А теперь «доживаем», «доплавываем» с гулянкой нашей вместе…

Короткой была речь дяди Гришы, но столько он вместил в нее обиды и горечи, столько сожаления о прошлой волжской жизни, которую «ни на одном кукане не удержать»!..

Как-то ближе к августу дядя Гриша вышел на дебаркадер, чтобы поймать парочку судаков на уху. Он обычно ставил гулянку на ночь под защиту высокого дебаркадерского бока. Поставил, стало быть, взял самодельный спиннинг, забросил в синюю вечереющую воду самодельную блесну, легкую, латунную, очень похожую по движению на живую рыбку, и замер в ожидании. Какой-то залетный рыболов с разноцветными импортными телескопами (тогда еще в новинку!), желая показать свои познания в рыбацком деле, не удержался и дал совет: «Вы леску-то на катушку наматывайте, это же не донка!» Ответ дяди Гриши мне запомнился на всю жизнь:

– Ты наматывай что хочешь на что хочешь. А я-то на молчание ловлю.

Понимаете, «на молчание», то есть тихонечко, едва покачивая спиннингом и безмолвно беседуя с рекой. Надо ли говорить, что через каких-нибудь пару минут зеленоватый судак упруго скакал по брусковатому дебаркадерскому настилу…

Дядя Гриша и правда сливался с лодкой, со своей неразлучной гуляночкой. Киль у нее был еще на старый манер, из дуба, а обшивка, прибитая специальными медными гвоздями, – из сосны. И летом у дяди Гриши всегда пахло нагретым деревом и свежей речной волной; лодка плыла небыстро, точно бы гуляла по воде, по известным лишь перевозчику волжским тропкам и фарватерным большакам. И у гулянки, как полагается, имелись крытые каюты, в которые, впрочем, дядя Гриша не любил набивать народ, зато боковые деревянные лавки были всегда полны. Сам же наш перевозчик располагался у руля, зорко обозревая речную дорогу.

И еще дядя Гриша внимательно следил за временем – следовал собственному, лично утвержденному им расписанию, не опаздывая, не отставая от волны и не заплывая вперед. Время-то волжское течет по-особенному, выплескиваясь из циферблатов. Волгари на часы не смотрят – все больше на воду да на солнышко. Может, так оно и верней…

Последний раз увидел я дядю Гришу не на Волге, не на Зеленом острове, не в лодке. И не привычной весенней или летней порой. Он шел по городской улице, неуклюже, медленно, теряясь среди меркнущего декабрьского дня. Это была не его стихия. Слишком загорелое лицо, слишком темные брови, слишком белый снег. Здесь, в зимнем городе, первый волжский перевозчик лишился своей мифологической силы, своей неповторимости, он просто передвигался вместе со всеми, как будто бы потеряв смысл существования. Мы коротко поздоровались. Речь его тоже изменилась, потускнела. Оказалось, что зимой дядя Гриша работает ночным сторожем, и зарплата совсем маленькая, и теперь он спешит на вахту. «Ну, в апреле можно уже лодку начинать красить, тут Новый год, январь-февраль, а там уж и весна…» Я хотел перевести разговор на родную для него зеленоостровскую почву. Дядя Гриша оживился:

– Сказал тоже – красить! Да в апреле уж на воду спускаться нужно, особенно если шуга пройдет рано…

– А где лодку собираешься держать? У дебаркадера? Как всегда?

– Да, как всегда. У дебаркадера самое то. И от волны защита, и от дождя. Да и переночевать, особенно в июне, прямо в лодке можно. А что там ночь – пару часов всего…

Мы говорили еще долго. И нам обоим, я думаю, казалось, что мы сейчас не посреди холодной улицы, а где-то на Щучьем озере, или у Второго бакена, или среди заросшей кувшинками по краям Девятки, или у Бочки – идем на дяди-Гришиной гуляночке. Или пришвартовываем ее к дебаркадеру.

Дядя Гриша опомнился первым, сказал, чтобы я поклонился отцу, которого он очень почему-то уважал, мы наскоро попрощались, и я долго еще видел сквозь расходящийся снег самого любимого волжанами перевозчика – нашего дядю Гришу.

Островная свобода. Урка-Цыган и Марина

Еще по Зеленому острову я помню Цыгана. Никто никогда не произносил его имени, возможно – никто и не знал его. Цыган жил в самом удаленном островном районе, за последними огородами, за Щучьим озером, в деревянной сторожке. Жил совсем один. Поговаривали, что когда-то Цыган попал в тюрьму, может быть, даже убил человека, и может так статься – бежал на свободу. Никто не решался спрашивать Цыгана о прошлом, его все побаивались, сторонились и очень притом уважали. Не один год был он этаким смуглым и косматым духом Зеленого острова. Однажды, когда мы с отцом маялись на каком-то лужку, залитом майской водой, тщетно, под лягушачий хохот, пытаясь добросить наши поплавочки до глубокого места, Цыган выплыл прямо на нас в утлой своей лодчоночке. «Эй, мужики, – забасил он весело, – забирайтесь в бударку ко мне, сорогу икряную ловить будем!» Отец подал мне знак – не бойся, мол, иди за мной, – и через каких-то пару минут мы уже, встав в самые плавни, удили округлых, а иногда и шершавых, как наждак, сорожняков с цыганской «бударки».

Никогда я потом не встречал таких лодок. Бударка оказалась вовсе не утлой, а ладно смастеренной, устойчивой и просторной. Управлялась она одним веслом, на индейский манер, как пирога, но не качалась, была очень устойчивой, как бы вживленной в воду. На дне ее лежали прочные дубовые стлани овальной формы. Странно, но Цыган запомнился мне человеком радостным, открытым. Когда он высадил нас на берег, подплыв к самому причалу, чтобы нам не пришлось топать по песку до дебаркадера добрых пару километров, то помахал на прощание дочерна загорелой, а может быть, просто смуглой рукой. «Приезжайте снова, на бударке поплывем!» Но больше мы с Цыганом не встречались.

С Цыганом очень дружила женщина по имени Марина. Бывая на Зеленом каждодневно, за редчайшим исключением – когда болела, зная всех островитян лично, она частенько добредала до цыгановской далекой сторожки. Урка-Цыган и Марина – та еще парочка! Уже немолодая, конечно, Марина сохранила каким-то образом налет девчоночьего задора, заплетала косу, ходила так быстро и легко, как будто бы у нее имелись волшебные скороступы. И говорила – быстро, много, перебивая себя и задавая себе же вопросы от лица собеседника. Разговор она сводила к подробному отчету о своих многочисленных кошках-собачках, ждущих ее дома, о том, чем собирается их кормить, о своем гипотетическом островном маршруте, о грибах и рыбе. Собственно, Марина плавала на остров за добычей – за рыбешкой, главным делом, для своего стада.

И через слово, восторженно поднимая глаза, переспрашивала у кого-то невидимого, стоящего как будто бы у тебя за плечами: «Представляете?»

У Марины всегда получался монолог.

– Ну вот, сегодня двинусь к Мосту, долгонько, да, но там может баклешка пойти. А осенняя баклешечка чудесно консервируется, Пушок ее обожает. Я, знаете, обжариваю и в баночки закручиваю… В какие баночки, спрашиваете, в маленькие такие, рыбка нагуленная, в овощах у меня, открою зимой – пальчики оближешь, сама тоже ем… Еще не поймала, а уже в овощах увидела – вот я какая. Представляете? А Сенечка, песик, больше любит окушочков, да где ж я сыщу окуней без лодки. Может, к Цыгану пойти, у него лодочка всегда есть, паучок для живца… Да и вобла у него висит на веревочке, такая вся светящаяся, икру видать. Представляете? А про Цыгана поняла я, что он очень добрый, мухи не обидит, как-то щенка, на остров завезенного, подобрал, подкормил и мне отдал. Ползимы с ним носился – представляете? Или подгруздки проверить, дожди-то были ночью, песок вон прибитый. Мне, знаете, котенка подкинули в прошлую зиму, а он, оказывается, грибы любит. Представляете? Я его и назвала – Лисичка. Имя такое странное, но он мальчик у меня. Не знаю, в общем, куда решусь сегодня? Вы на Щучье? А, с лодкой… Это другое дело. Не знаю. Ну, посмотрю, пойду как пойдется. Не была на острове два дня. Два. Представляете?

Представляете – два дня пропустила она! Это ж событие вселенское.

Омик еще не подчалил, еще только у бакена развернулся, а Марина уж вся – на изготовке. Ноги напружинила, глаза навострила – еще минута-другая, и она ринется в очередной свой зеленоостровский марш-бросок, и ее девчоночья косичка быстро исчезнет за поворотом.

Марина прибывала на остров первым рейсом, а уплывала – последним. И всегда – с какой-нибудь добычей. Шла к омику она уже не так легко, как утром, нагруженная совершенно невероятными сумками, корзинками, связками с воблой. «Маленько есть!» – вскидывала она светлую свою голову. Если не баклешки ее любимой раздобудет, то грибков найдет, если не грибы – так пяток громадных, лопающихся от спелости помидорин от знакомых дачников притащит. А то боярыни-ягоды соберет, на острове крупный рос боярышник, целебный. Если, скажем, представить себе геральдическое воплощение зеленоостровского духа, вообразить, как мог бы выглядеть герб Зеленого острова, то, помимо желудей и узорных дубовых листьев, обязательно должен там быть изображен боярышник, его терпкие красные ягоды. «Сегодня по боярышничек пойдем, – деловито качали головами островные завсегдатаи, коротая время в пути, – должен уж поспеть». Боярышник любили, о боярышнике вспоминали, делились самыми невероятными рецептами его приготовления. И варенье-то из него самое вкусное и полезное, а с добавлением яблочек – просто объеденье; и пироги с ним первоклассные; и морозить его сподручно; и настойка-то на нем целебная… Считалось, что ягода боярышника, собранная в срок, обладает невероятной целительной силой; о какой бы хвори ни услышали островитяне, тотчас же начинали свои апелляции к боярышнику.

А не боярышника – так шиповника мешочек. На худой конец – дикими яблочками или мелкими твердокаменными сливами в заброшенных садах запасется Марина. На компотик, на вареньице. У нее принцип был такой – чем-нибудь да разжиться. Не с пустыми руками.

И когда я все это рассказываю, то понимаю прекрасно, что разговор совершенно ни о чем. Именно что – пустой. Ну какие, на фиг, баночки с баклешками? Ну какой, скажите на милость, боярышник? Ну кому интересно, к Мосту пойдет Марина или от Моста? Грибы она будет собирать или желуди? Мне кажется, тут есть парадокс взгляда. Если смотреть на подобные микрособытия извне, отстраненно, объективно, так сказать, то они покажутся ничтожными. Если быть внутри, если выступать их участником, да если еще втянуться в их ритм, в их повторяемость, в круговерть мелочей, важнее которых нет ничего на свете, то невольно признаешь, что какая-то пустячная баклешка, «идущая по осени» и почему-то прекрасно подходящая для консервов, может иметь всемировую значимость. Повседневность? Да, своего рода. Но кто сказал, что повседневность не может быть прекрасна? Иногда бывает важно разглядеть за непроглядными завесами что-то самое-самое. Разглядеть, даже если ничего там и нет. Тем я, может, и занимаюсь…

Марина, Мариночка! Как же разыскать теперь следы твоих волшебных кед-скороступов на островном песочке?

Что до Цыгана, то думаю, все это – ну, о тюрьме и прочее – были досужие домыслы, такое зеленоостровское мифотворчество. А может, и правда, кто знает?.. Важнее вот что: люди, о которых я говорю здесь, о которых вспоминаю, жизнь вели наискромную – дача, коттедж или новенький катер оставались недосягаемым пределом их желаний, а ведерко поддубников или песочников, не говоря уж о скрипучих груздях, воспринималось как истинное богатство. Но я понимаю теперь, что они были богатыми, о, какими богатыми они были! Почему? Да потому что были свободны. И делали что хотели. Наверное, я не прав, но мне кажется, что время, о котором мы с вами толкуем, позволяло людям находить укрытия, или уголки, или трещинки, или микрозазоры, и тех застрешин хватало на целые жизни. Сейчас попробуй еще сыщи такую отдушину.

Повар

Самый колоритный персонаж этой убывавшей уже тогда потихонечку армии – Повар. Повар – конечно же, прозвище. Откуда оно пошло? А все очень просто: пожилой рыболов, безумно любящий рыбалку, действительно работал когда-то в общепите, но главное – повязывал на время рыбалки фартук, чтобы не пачкаться чешуей и рыбьей слизью. Да мало того, к фартуку вдобавок примащивал полотенце – вытирать руки. Он вообще постоянно, после каждой пойманной рыбешки, после каждого заброса с шумом опускал руки в воду, тщательно шерудился там, а следом протирал чуть ли не каждый палец полотенчиком. И, довольный своим действием, весело кряхтел.

Все всегда подшучивали над ним, спрашивали: «Повар, ты половник-то захватил, а то посолил бы и хлебал прямо из Волги! Нечего рыбу-то ловить да домой волочь. Лаврушки туда да сольки». Или так: «Эй, Повар, что у нас в меню-то нынче? Красненькое есть? Беленькое есть? Ну тогда и никакой рыбы не надо!» Или: «И закуска ни к чему – Повар, если что, тряпку с пояса даст занюхать!»

Повар оборудовал рыболовное свое место хаотически-гармонично. И весьма, впрочем, основательно. Он притаскивал с собой целые охапки удочек и спиннингов с вьющейся полузапутанной леской, из кармана его широченных брюк вечно торчали огромные гусиные перья, а еще он зачем-то брал ведра, лопаточку, действительно пачку соли, котелок, два самодельных стульчика, свернутую скаткой плащ-палатку… У него все было замотано, свернуто, скатано и перевязано полусгнившими веревочками и обрывками изоленты. Если бы Повар все эти свои скатки раскатал, то расстелилось бы, верно, целое поле. Но он не раскатывал, держал про запас – для спокойствия и надежности.

Утренний сентябрьский штиль, широкая вода лежит – не шелохнется. Красный бакен отражается на фарватере. Солнце мягкое, приглушенное легкой марью. На воде виден каждый кружочек от играющей рыбы. На песке зеленоостровской волжской косы обустраивается с чувством, с расстановкой наш Повар. Он, человек грузный, тяжелый, совершенно лысый, в огромных очках, в длиннющих – выше пояса – сапогах болотных, заходит в воду с тонкими, саморучно выточенными ольховыми колышками, чтобы воткнуть, ввернуть их в мокрый песочек поглубже – удочка будет удобно лежать на колышках, готовая в любой момент для подсечки.

Когда дело сделано, кто-то из друзей-шутников, рыбачащих поблизости, с самым серьезным видом советует:

– Ты ближнюю-то рогульку хорошо поставил, а дальняя вырвется от волны, как утюг пройдет. Поправь.

– Шо, треба? – недоверчиво спрашивает рыболов.

– А то нет! – отвечает ему советчик как можно более уверенно.

И вот наш любимый Повар, перенадев очки, снова заступает в прозрачную осеннюю воду, становящуюся с каждым шатким шагом все темнее и глубже. «Сейчас, сейчас я его примощу. Только натисну половчее…» Вдруг раздается треск, и Повар, под чьим серьезным весом ломается, конечно же, колышек, оказывается в воде. Долго еще хохот разносится над Волгой, подхватываемый чайками, а после уж знакомые рыболовы-шутники бросаются сушить неуклюжего своего товарища, дают ему сухие носки, штаны. Только тот все равно повязывает поверх них мокрый фартук – иначе не может. И хохочет вместе со всеми – иначе тоже никак. На зеленоостровском наречии вся эта процедура, из раза в раз повторяемая, называлась «делать Повара». Мне кажется, впрочем, что добродушный старик немного подыгрывал своим товарищам, они шутили над ним, а он – над ними. И вот ведь как это въелось в душу – про каждый свой неуклюжий шаг до сих пор говорю: «Опять сделал Повара…»

Однажды Повару надоела береговая жизнь. То есть как надоела? Она никогда надоесть не может, рыболовное дело скуки и уныния не признает – постоянно чем-то занят человек с удочкой: подстраивает, подпиливает, прикручивает, связывает, забрасывает, мешает подкормку, шерудится в банке с червячками навозными, моет руки. Да просто на воду смотрит – тоже дело, скажу я, немаловажное! Но вот так уж вышло, что однажды решился наш Повар гордо покинуть береговые пределы. К песчаной косе, на которой сиживал он, бывало, преспокойненько с удочками и на которой как раз так лихо «делал Повара», прибило как-то в ветреную ночь плот. Не плот, строго-то говоря, а так, плотик. Несколько бревен связанных. Может, мальчишки баловались, может, волной смыло с какого-нибудь дачного бережочка. Неизвестно. Да только сам не свой сделался рыболов: «Мне далеко плыть не треба, – бурчал себе под нос Повар, связывая и сбивая покрепче подгнившие бревна, – мне только в ту бочажину добраться, взабродочку дойти два десятка метров, а там я на плотик и взберусь. А там уж…»

Трудно сказать, что означало это мечтательное «а там уж», видимо – горбатых окуней и забронзовелых лещиков.

Его отговаривали, его предупреждали, что вся эта его конструкция развалится от первой же волны, – но разве переубедишь Повара? К центру плотика он примостил шину: «Вот и сиденье, – ликовал он, – вот и спасательный круг».

Взял он, недолго думая, пару удочек, кое-какой скарб и пошел вдоль берега по пояс в воде, ведя за собой на привязи, как добрую животину, новоявленный плот. Добрался таким макаром и правда до заливчика с камышами, привязал плот за ветку какой-то растущей в воде ивнины. «А шо? – победоносно оглянулся на нас, жалких береговиков Повар. – Я ж казал – все выйдет».

В заливчике рыба непуганая, первый же заброс – и у Повара в руках красноперка. Второй заброс – подъязок, третий – добрый подлещик.

– Вот то жизнь, – радостно вытирает руки специальным своим полотенчиком Повар, – вот то рыболовля! Сижу, шину нагрело, ногам раздолье, и даже гвоздок для сажалки пристроен. Тепло! Гарно! Никакого берега больше знать не стану!

Ну не станет и не станет. Не любоваться же на Повара целый день. И всяк из нас начинает заниматься своими рыбацкими делами. Только время от времени не без раздражения слышим мы восторженные возгласы Повара: «О, какой лапоть попался! Вот я тебя подсачу! Добра будет ушка-юшка!»

Рябь набегает, рыбешка ловится, чайки суетятся, солнышко поднимается. Рыбачим себе, о Поваре не думаем. Что завидовать, когда у самих в садках и серебро, и золотце плещется.

Но Повар неожиданно сам напоминает о себе.

– Братцы! – машет он руками. – Моя бочажина чаровная. Был метр глубины, стало – пять.

– Да это не бочажина, а ты сам чаровной! – кричат Повару «братцы». – Дурной то есть! Ты практически к морю уже идешь! Эх, еще бы парус! Фартук на парус пускай!

Только тут Повар понял, в чем дело: зарыбачился и не заметил в азарте, как отвязалась от ивнины его веревочка.

– Ну киньте мотузку какую, ну спасите старика!

Не совсем к морю, конечно, но к фарватеру. И какую «мотузку», спрашивается, до фарватера добросишь – слишком далеко он уже на своем агрегате от берега.

Но рыбаки народ смекалистый. У кого-то нашелся спиннинг с тяжеленным свинцовым грузом на конце.

– Только не зашибите, братцы! – горланит Повар.

– Не бойсь, не зашибем!

Свинцовая «ложка» перелетает со свистом через плот, Повар хватается за толстенную – бельевую – леску, заматывает ее за бревно плота, и мы потихонечку, медленно вращая катушку, буксируем Повара на спиннинге к берегу.

– Щук ловил, – смеется кто-то, – судаков ловил… А вот Поваров никогда!

И зеленоостровская волжская коса оглашается всеобщим добрым смехом.

Повар спасен. С него причитается.

– Слышь, Повар, – подначивают его друзья, – ты плотик-то свой подальше в кусты запрячь, а завтра прибудешь пораньше – и в любимый заливчик. Там же, как ты говорил, гарно. И рыбищи полно, и русалку, может, какую заплутавшую зацепишь!

– Нет-нет! – отмахивается Повар. – Только берег люб мне, только песочек под ногами. Никаких плотов больше не треба!..

Бредень

Имелся на Беклемишевском и еще один авторитет. Да какой! Непререкаемый. О чем ни зайдет спор, какая ни вспыхнет зеленоостровская полемика – все к нему, к его опыту апеллировали. Правда, было и одно но: редко кто его видел, и еще реже кто – говорил с ним. Как это, спросите? А вот как.

Погода ни к черту. Ветер буквально с цепи сорвался. Белые барашки-гребни на волнах прыгают. Сиро, тоскливо. На Волге такое случается: вчера еще мягкий западный ветерок и водичка приветливая, а сегодня с утреца – сиверко.

– Красно солнце по утру – рыбаку не по нутру! – приветствует нас шкипер на дебаркадере. – Рыбалки не будет.

Он поеживается, закуривает, уклоняясь от хлесткого ветра, и говорит загадочно:

– А все ж Бредень ведерко взял. С пяти до семи ловил – пока нахлест не разбежался. Но то Бредень…

Возвращается Марина к вечерней барже, что-то грустноватая.

– Представляете, всего десяток поддубников отыскала – замаялась. Нет гриба. И вроде дожди прошли, и вроде в самую гущу залезла. Почему такое? Всего десяток… Ну на суп, пожалуй, хватит, завтра доберу! Вот Бредень вчера два ведра надыбал – весь остров ахал! И побдерезовики, и грузди, представляете? Но то Бредень…

Чинит дядя Гриша мотор, ворчит:

– У Бредня надо подмоги спросить, он точно подсобит!

Почему Бредень? Бог весть. Может, бредешком рыбку сноровисто захватывал, а может – бродить по островочку любил Беклемишевскому. О его невероятных островных талантах слышал я и в жару, и в стужу, и в дождь, и в снег. И восхищался им вместе с другими. Больше того, годы спустя, если что-то не разруливалось – не срасталось, мысленно вздыхал: «Вот Бредень бы справился!»

* * *

Островные люди – свободные люди. Волжские лодки – свободные лодки.

В серенькие сентябрьские будни, после вольного лета, собираюсь – сбираюсь, я бы даже сказал, – в школу, Батька надевает пиджак – на работу пора, в издательство, в журнал, мама готовится к лекциям в медицинском, и вот мы ведем эти сборы всей семьей, а потом вдруг переглядываемся: на Зеленом-то сейчас красота, дядя Гриша бороздит Волгу, тетя Люда продает кому-то три билета – один детский и два взрослых, Цыган машет загорелой рукой со своей бударки. И шкипер Алексей гремит в меднобокий гремочек. Вот где раздолье, вот где лафа.

А еще о дяде Ване не сказал. Ох уж этот дядя Ваня! Он, мягчайший и тонко знающий жизнь человек, торжественно выходит со связкой удочек на специальные – «пенсионерские», как сам их называет, – мостки на опустевшей островной базе отдыха, которая стала со временем рыболовной нашей Меккой. А по водичке синей дубовый уж листок первый проплывает. Вот где жизнь-то, вот где вольница! Дядя Ваня, искуситель, частенько, случалось, сбивал нас с пути истинного, а может – наставлял на тот самый путь, как знать? Говорит, бывало: «Ну, первая неделя в школе – притирка к цели (он танкистом служил), день Ванюшка сходил, а следующий можно и Волге отдать». Он так и говорил: «Волге отдать». Умел дядя Ваня как никто другой обихаживать, насиживать местечко для рыбной ловли. Если на мостках располагается, то кресло старенькое с собой захватывает, если в жару дело – то он уж под тентом, если в дождь – под зонтиком. А на столике у него чаек горячий дымится. Вода из залива уходит, узенькая проточка, связывающая заливчик наш с большой водой, пересыхает, никак рыбе не пройти не выйти, и тогда дядя Ваня берется за лопату – в его-то почти восемьдесят! – и углубляет проточку «на штык», как сам, по-армейски, выражается. А по бокам ставит пару флажков, чтобы приплывающие лодки на мель не садились, точно по углубленному месту шли. Все только и повторяют с поклоном – да, силен дядя Ваня!

Так, стало быть, «Волге отдать». И разве после такого не отдашь? Срывались мы с отцом в осенние просторные деньки, охотно обрывали паутинные связи с городом, прогуливали и школу, и работу. И мама только головой качала. Но – отпускала. Дома это называлось так: «Пока погода летняя». Или родители на мои мольбы о внеурочной, в буквальном смысле, поездке на Зеленый отвечали: «Загадывать не будем. Утром решим, по обстоятельствам». Это означало, что нужно быстренько готовить снасти к рыбалке…

С самого детства я уважительно и с некоторой, не скрою, белой завистью относился к людям, которые отправлялись на Зеленый каждый день – как Марина, как на работу. В основном это были, конечно, чудаки, пенсионеры – из старой гвардии, или, как говорится, люди старой закалки. Какой-нибудь комариный залив, или поддубниковская грибная делянка, или продутая свежим ветром волжская коса – вот их жизненные ориентиры. Они сознательно доживали жизни в этом стремлении к волжской воде, отдавали остатки лет Волге. И вода, я полагаю, дарила им силы. В чем-то очень ограниченные, они все равно выделялись из людской массы своей обветренностью и костровой прокопченностью, на них заметно было тавро вольной жизни. Свободные они, островные люди и волжские лодки.

Зеленоостровская Мекка

* * *

Так случилось, что свободу поддубниковскую зеленоостровскую познали мы с отцом не вдруг, не с первого самого дня, да и года, пожалуй, не с первого. Нужно было сперва просмолиться как следует ушиным дымком, вобрать в себя хотя бы несколько крупиц песчаной мудрости, слиться с отражениями в заливах и протоках, узнать поименно все озера, лесные глуби и речные мели. Вторая коса, У трех братьев, Бочка, Щучье, Долгое, Старый мост, Девятка, Продира, Иваново озеро, За пароходом, Первая поляна…

И только после этого единения с островной жизнью мы обрели здесь, среди песков и дубов, волшебное место рыбацкой радости и душевного отдохновения. Обрели случайно. Или это только так кажется – что случайно?

Над такими и подобными вопросами любил по-философски задумываться Николай Павлович Рыжков – он-то в урочный час и открыл перед нами ворота зеленоостровской Мекки.

Но прежде хотя бы пару слов, для зачину, еще об одном вольном зеленоостровском лодочнике – Вениамине Петровиче. И о его островном окружении.

Вениамин и К

До глубины души заводской человек, Вениамин всю свою сноровку, весь свой опыт вкладывал в лодку. С некоторых пор, выйдя, как я понимаю, на пенсию, он и жить стал прямо на Зеленом острове – рядом с любимой лодкой. Да что там рядом – прямо в ней, в родимой.

Прибудешь, бывало, на зеленоостровскую базу отдыха, директором которой стал тогда как раз радушно привечавший в своих владениях коллег по писательскому цеху Юрий Иванович Сидоренко, о чьем отце, дяде Ване-то, я говорил уж (вот она, Мекка-то зеленоостровская, вот она, улыбка судьбы!), так вот, прибудешь, а Вениамин уж возится с мотором: руки перепачканы мазутом, из кармана торчит обрывок ветоши… Раз Вениамин Петрович на месте, работает – значит, порядок!

В первый раз увидел я Вениамина Петровича, когда он набирал воду в прокопченный насквозь чайник. Вениамин шумно, широко зашел чуть ли не на середину залитой полой водой луговины, забрел прямо так, босиком, отогнал широкой своей ладонью влекомые ветром плавни и ловко черпанул ледяной майской водички. «Смотри, – подмигнул он мне, открывшему рот, – ни одной соринки. Чаек заварим что надо! А вода здесь, на Зеленом, – особенная, она своих любит».

Славное было время. Разгорался май. Остро и даже пьяняще пахло дубовым листом, последним появляющимся на свет по весне. Соловьи просто надрывались в кустах ивняка и цепкого боярышника. Лягушки старались не отставать и устраивали свои собственные, лягушачьи концерты. «Теперь все на уху!» – кричит Юрий Иванович из своего домика на воде, и обитатели базы подтягиваются на ароматный дымок. Тут и Вениамин Петрович с женой, добрейшей и немного отчего-то грустной женщиной, у которой был, казалось мне, родной голос, и Виталий – истинный волгарь и умелец, каких не сыскать, и Олег Максимович Лукьянов, замечательный писатель-фантаст, один из самых начитанных и образованных людей, каких только мне доводилось видеть, и тот самый дядя Ваня, конечно же, и Николай Рыжков собственной персоной. И мы с папой.

И разговор сразу же заходит о лодках: где просмолить, где подкрасить, из чего смастерить новые стлани, какой болтик вылетел из мотора, как починить треснувшее весло…

Ход весенней воды, несущей новую жизнь, открывающей праздник нереста, был для меня всегда радостен. Крутятся в водоворотах течения сухие плавни, идут по реке вымытые из глухих бочажин прошлогодние камыши, порой и льдинка, чудом уцелевшая, черная, игольчатая, проносится. Бакены кренятся, как будто они бурлаки, волочащие на своих плечах могучую реку. Чайки капитанят на сухих островках, весело гудят пароходы. Пахнет водой, у пирсов – немного краской и мазутом. Пароходики все покрашенные, новенькие, как игрушечные. Звездочки у омиков на носах красные, якоря – белые. И на Зеленом – шум-гам. Кто-то забрасывает удочку прямо с крыльца подтопленного домика, кто-то подновляет катер, кто-то суматошно ищет резиновые сапоги… А вот некоторые, вроде Вениамина Петровича, обходятся без всяких сапог. Вениамин всегда по весне передвигался по острову на лодке, отталкиваясь от деревьев и мелкого дна веслом, что шестом. Ну, разумеется, не на моторке своей ненаглядной, а на простой деревянной «березке». Кстати, не он один. Нина Кирьяновна, под чьим неусыпным надзором находилась вся хозяйственно-бытовая жизнь на турбазе, тоже передвигалась от домика к домику и вообще по залитому вешней водой острову исключительно лодочным способом.

Удивительная женщина Нина Кирьяновна! Сколько ни встречал ее – всегда смеялась. Или улыбалась, по крайней мере. Сколько кто ни спрашивал, убывает ли когда-нибудь она с острова, – всем отвечала загадочно: «В городе квартира у меня, а здесь – дом! В доме все лучше!» Кирьяновна всегда на месте и всегда при деле – что-то моет, или чистит, или стирает, или варит. И выглядит так, точно не работу тяжелую работает, а отдыхает.

– О, рыбаки пришли! – встречала нас с отцом обыкновенно Нина Кирьяновна на базе. – Ну, рыба, держись! А я вот, видите, в магазин собралась с утра пораньше!

И смеется.

К слову, на Зеленом начиная с первого мая действительно работал магазин, ну простой магазинчик с самыми элементарными продуктами и вещами – соль, сахар, мука, конфеты, вино, курево, спички и все такое. Магазин был недалеко от базы, и здешние обитатели охотно плавали за необходимым. Плывет Нина Кирьяновна, скажем, сноровисто огибая деревья и пеньки, на корме гора подушек и пододеяльников, а навстречу Вениамин Петрович, из магазина уже в лодочке скользит:

– Здорово, Кирьяновна! Тебе соли на кухню забросить? А то накупил полпуда, думаю, старый дурень, рыба скоро попрет, а она-то еще не пошла толком. Вода поднялась, а рыбка пока нет. Ну, забросить, что ли?

– Да, Петрович, если не трудно. А хлеба взял?

– А то как же!

– Ну тогда пару буханок, потом рассчитаемся.

– Придумала тоже – «рассчитаемся». Если только натурой!

– Мне натурой нельзя, – кокетливо поправляла платок Кирьяновна, улыбаясь смущенно, – я еще в девках хожу.

– Ну тогда с тебя обед из трех блюд с компотом – я нынче голодный и жадный.

И они смеются, когда их лодочки, поравнявшись, соприкасаются боками…

Понимаю, сегодня это все звучит фантастически – магазин, работающий с самой ранней весны до поздней осени, до конца навигации, на волжском острове. Но чья лодка соприкоснулась хотя бы едва-едва, боком, с тем временем, сразу поймет, о чем речь, и нисколько не удивится.

«Глаза б мои его не видели…»

Нина Кирьяновна всему и всегда улыбалась. А вот Игорь Дмитриевич, напротив, всему и всегда хмурился. Он был, пожалуй, самым нелюдимым и ворчливым сторожем базы. Стучимся с отцом в черемуховое весеннее ненастье на базу, а калитка затворена. Никто из сторожей не запирается, кроме Игоря Дмитриевича.

– Игорь Дмитриевич! – стараясь сохранять добродушную интонацию, кричит отец. – Это мы с Ваней.

– Кто? – спрашивает вредный старик, стараясь, в свою очередь, сохранять в голосе недоумение и металлическую холодность.

Он видел нас десятки раз уже, обсуждал рыбалки, читал газеты, приносимые папой на базу, но все еще не принял за своих.

– И почто в такую погоду холодную приплыли? – дребезжит он из-за калитки.

– И правда, зря, наверно, – вынужден согласиться отец. – Но раз приплыли – куда ж нам деваться?

О, папа умел быть дипломатом, когда приходилось!

– И то верно, деваться некуда, – двусмысленно вздыхает Игорь Дмитриевич, неспешно погромыхивая связкой с ключами.

Потом надо как-то перейти к разговору о лодке. Это не очень-то просто. Ведь у Игоря Дмитриевича, в отличие от всех остальных работников базы, есть специальная тетрадь, в которой он скрупулезно ведет учет прибывших и убывших лодок. Хотя никто его об этом, конечно, не просит.

– Может, в такую бурю не поплывете? – с грустью смотрит Игорь Дмитриевич на ледяную свинцовую рябь залива. – Может, на мосточках?

Если бы все было так просто! Но «на мосточках» самая волна расходится, нужно по такой погодке прятаться за прошлогодние тростниковые редуты. Да и рыба там прячется-трется хорошенькая. И отец не отступает.

– Да мы здесь, у бережка, прямо на виду, чтоб вы не беспокоились.

Ход отца тонкий. О чем может беспокоиться Игорь Дмитриевич? О том, что мы, друзья директора базы, угоним лодку? И он немедленно уступает.

– Да я уже отпираю, отпираю… Ну а чего ж, посидите… Может, и клюнется какая шальная. А мне на рыбалку неохота. Глаза б мои этот залив не видели.

«Ну а чего ж» и «глаз б мои этот залив не видели» – излюбленные присказки Игоря Дмитриевича, которые он несколько варьирует в зависимости от обстоятельств. Попросит, скажем, Юрий Иванович им с Виталей подсобить маленько, траншейку для холодного копчения рыбы углубить, Игорь Дмитриевич, нарочито вздыхая, с шумом достает лопату из подсобки и декламирует, укоризненно глядя на Сидоренко:

– «Вырыта заступом яма глубокая…» Ну а чего ж не подсобить, подсоблю, не семьдесят же мне лет-то…

Или обратится Кирьяновна в горячую пору: «Игорь Дмитриевич, захвати мне пачку соды на кухню, а то закончилась, ты ж все равно в магазин собрался!»

– Да в магазин, в магазин, – кивает старик головой. – Глаза б мои его не видели.

А когда видел меня, бурчал под нос песенку:

Хорошо на Волге жить,

Плывут пароходики.

Незаметно протекают

Молодые годики.

Игорь Дмитриевич ворчал на всех и конфликтовал со всеми. Он был всегда в шляпе, в синей плотной рубашке. На загорелом лице сурово сдвигались темные брови. Говорил он как бы нехотя, с напряжением открывая рот. И его дежурствам, что удивительно, всегда сопутствовала дурная, сырая и ветреная погода. Сварливая, скажем так.

Мой старший брат Саша, приезжавший к нам обычно в летний учительский отпуск, отчаянный любитель спиннингов и тонкий ценитель блесен, как-то приплыл порыбачить на остров без нас с отцом, и Игорь Дмитриевич, прекрасно Сашу помня, дал ему лодку и весла только после того, как взял в качестве залога электронные часы…

А вот еще вам случай. Рядом со сторожкой Игорь Дмитриевич устроил свой маленький личный огород: высадил помидорку, огурчики, укропчик там всякий. К июню молодой укроп уже можно было срывать, и отец частенько захватывал, мимоходом, кустик-другой – к ушице. Делал он это очень оригинально. Собирает потихонечку букетик цветов, подмаренничек там всякий, донничек, а сам к огородным владениям Игоря Дмитриевича продвигается, под цветочным-то прикрытием. И раз – веточку-другую к букетику пристроит. Как бы случайно. Как бы нечаянно. Воровством тут и не пахло, если учесть, что семена нахмуренному нашему огороднику мы же из города и привозили по его просьбе.

Что не помешало, впрочем, Игорю Дмитриевичу поймать нас, что называется, за руку.

Батька, значит, примащивает к букетику очередную зеленую ароматную веточку, я страхую как могу, но Игорь Дмитриевич тут как тут.

– А я-то думал, – дребезжит он над папиным прямо ухом, – почему это у меня укропа все меньше и меньше?

Укроп, скажу, штука копеечная. Но нам с отцом хотелось зеленоостровского, понимаете? Уха из зеленоостровских окуней, приправленная зеленоостровским укропом. Это ж романтика просто.

Но Игорь Дмитриевич не романтик. И продолжает свой наскок:

– Это что же вы, мой укроп едите?

– Нет, – спокойно, как всегда, находится отец. – Это Юрий Иваныч попросил. Для всей базы. Для большой вечерней коллективной ухи…

– Ну а чего ж, – вздохнул Игорь Дмитриевич обреченно. – Пенсионерский укроп всем сладок…

Таким-то был самый суровый и зловредный сторож зеленоостровской Мекки. Единственное живое существо, в судьбе которого он принимал теплое участие, звалось Тобик – старый-престарый пес непонятной породы, весь поседевший и выцветший. Тобик походил на злого сторожа угрюмостью и колючестью. Даже если давали мы ему с отцом сладкую косточку, он, казалось, не очень-то радовался ей и, утаскивая ее в свою конуру, ворчал под нос: «Ну а чего ж. Мне, старику, кости с барского стола. Заслужил…»

Случилось так, что мы застали последний день Игоря Дмитриевича на базе – провожали его вместе со всеми в город, устал он дежурить, надоело. Да и зрение начало подводить очень уж. Погода была ветреная, серая. Посидели за столом под дубом, повспоминали истории из былого, Юрий Иванович что-то подарил суровому старику на память.

Он поблагодарил Сидоренко, даже приобнял его и попросил не прогонять с базы Тобика. Никто этого делать не собирался, конечно. Но Игорь Дмитриевич произнес то ли в очередной раз задребезжавшим, то ли впервые дрогнувшим голосом:

– Собака старая, долго не протянет, вы ее подкармливайте тут… Тобик, он много лет всем нам служил, глаза б мои его не видели…

И снова Вениамин

Но пора вновь обратить взгляд на Вениамина Петровича.

Вениамин мог часами рассказывать о лодках и веслах, вспоминать истории и интересные случаи из волжской жизни. Да вот, примером. Вышел как-то Вениамин на фарватер, поздней-поздней осенью, в конце ноября, после уж закрытия сезона для маломерных судов, в минусовую, вышел на ночь, заякорился, кормушечку опустил, и лещи, краснобокие, заматеревшие, с глубины двадцатиметровой брать начали. Азарт, холода не замечаешь, на борту фонарик светит, чтоб от баржи уберечь в кромешной-то тьме осенней. «И, – торжественно и даже с какой-то гордостью повторял всякий раз Вениамин, поднимая корявый указательный палец с посиневшим, приплющенным за верстаком ногтем и переходя на шепот, словно бы мы все теперь оказались посредине осенней ночной Волги, – гляжу, а фонарик-то как-то странно в воде отражается, потому что не в воде уже, а во льду. Пока я ловил, за ночь буквально, Волга встала! Хорошо, у меня шест всегда под рукой, как посветлело, начал пробиваться к берегу. А лещей таких с тех самых пор я не то что не ловил, но даже и не видывал…»

– Это ты, Веня, поллитру не взял с собой, плесканул бы – и всю шугу бы растопил! – широко улыбались слушающие эту историю уже в пятидесятый раз островитяне.

– На Волге ни-ни, нельзя, Волга, она уважение любит! – отвечал Вениамин Петрович.

Да, Волга для людей, о которых говорю теперь, была священным пределом, местом жизни, местом работы, местом погружения в себя. Ведь не за лещами же одними выплываешь ты морозной предзимней ночью на бездонные волжские ямы, не за рыбой, не за добычей. Тут что-то большее есть, глубина, что ли, иного измерения. Для кого-то Волга – она и искусство, и история…

Истории историями, но больше всего нравилось мне просто смотреть на руки Вениамина Петровича – загрубелые, натруженные постоянной работой руки, знающие истинную поэзию дела. Вот он подходит к мотору, кажущемуся до поры неживым, застывшим, и что-то вдруг начинает вертеться, вращаться, стрекотать, и становится ясно, что у мотора тоже есть норов, он тоже неповторим по-своему, а значит, и уникален.

Частенько, особенно летом, Вениамин и дневал, и ночевал прямо на своей лодке – благо она была с каютой. Старый лодочник был со своей лодкой в непростых отношениях. Когда моторка слушалась его, была с ним заодно, Вениамин Петрович расхваливал ее на все лады: уж такая лодочка-то у него незаменимая, уж такая спорая. И быстра она, и волну держит. Если же лодка начинала барахлить, если что-то не контачило, не получалось на раз-два запустить чиненый-перечиненый мотор, то старик грозил посудине своей страшными карами и подробно рассказывал, как, и кому, и когда продаст «нерадивое корыто».

– Ты думаешь, – обращался к лодке Вениамин, – я и дальше буду выходки твои терпеть, буду укутывать брезентом на зиму и поднимать на распорочках? А может, ты возмечтала, что я покрашу тебя, как весной, красочкой свежей, такую-растакую?.. А ты мне навстречу, паскудинка, хоть шажочек, хоть гребочек один сделала? Нет? Ну так и не надейся, ближе к зиме продам, продам, терпеть такого не буду. Что молчишь? Вон, Бредень, я слышал, уже не впервой интересовался, а что – хоть копейку какую выручу.

Лодка слушала хозяина настороженно, как будто была она коровой-кормилицей, от которой грозятся избавиться. Лодка понимала, конечно, что Вениамин Петрович ни на что и никогда ее не променяет, – слишком многое и слишком долгое связывало их. Растро́сить такую связь невозможно. Но на всякий случай становилась покладистой.

Был у Вениамина Петровича сосед по лодочному ну не то чтобы кварталу, а так, хуторочку на воде. Звали его все по фамилии – Истомин. Он тоже, как и Вениамин, жил на базе, под крылом Юрия Ивановича, но большую часть времени проводил в каюте своей гуляночки. Вместе Истомин и Вениамин, как настоящие соседи, плавали на коренную, ловить на кольцо разную фарватерную рыбу, леща в основном, стрежневую густеру, сопу. Вместе ладили снасти. Вместе вывешивали свой улов вялиться на солнышке в специальных сушильнях. А в плохую погоду, когда на открытой воде боковая хлесткая волна расходилась, сидели они по каютам, покачиваясь у понтонного мостка и изредка переговариваясь. Благо их лодки-дома были совсем рядышком. И к ним на лодки, по мосткам, приходила жена Вениамина. Придет, попробует уговорить стариков ночевать в домиках, да так ни с чем и отправится восвояси, тихонечко жалуясь кому-то на своего отбившегося от рук и от суши горе-мужа. Только ужин старикам оставит – и уйдет.

Раз, помню, в одну из поздних, осенних уже, ночевок на Зеленом, проснулся я раньше положенного, еще когда лишь полоска утреннего света – и та мерещится только. Вышел из домика – ночь звездная, в стихшем, недвижном заливе Млечный Путь отражается бледным свечением. Зеркало. Амальгама. Вдруг смотрю, в истоминской лодке огонек засветился, издалека видать его в запотевшем окошке. И сам Истомин, кутаясь в телогрейку, горбясь после короткого стариковского сна, выбирается из лодки на понтон и кличет Вениамина Петровича – на рыбалку, стало быть, будит его, с вечера договорились плыть вместе. Он зовет Вениамина сначала тихо, потом громче и громче, в ночной осенней тиши – почти криком звучит его голос:

– Эй, Вениамин Петрович! Вениамин! Венька, старый ты хрыч! Жив там еще, что ли, в своем корыте?

– Да жив, жив… Что утро зря шугаешь? Могли бы и поспать еще часик – не на работу…

* * *

У времени – работа своя. Поднималось солнце, и опускалось солнце. Зеленели листья, и облетали листья. Приходила вода по весне и убывала по осени. И коренастое племя зеленоостровских лодочников и рыболовов убывало с каждым годом. Сначала не стало дяди Гриши, не пережившего одну из суровых зим середины восьмидесятых, не дождавшегося праздника перевозчиков и всех речников – половодья. Его темная куртка не промелькнула больше на фоне цветущей черемухи.

Погиб Цыган, сгорев по пьяному делу в своей сторожке. И его бударка потом доживала сиротский лодочный век, угрюмо уткнувшись носом в глухой чакан.

Некого стало навещать на острове Марине.

Исчез с золотой волжской косы Повар. И песочек речной враз потерял свой драгоценный цвет.

Потом сложились для вечного покоя руки Вениамина Петровича. И лодка Вениамина тоже сложила весла, как руки. И никому-то ее не продали…

Мне запомнилось, как жена Вениамина Петровича (слово «вдова» тут как-то не к месту) все плакала, все повторяла: «Венечка умер…» И в ее изменившемся, каком-то чужом, неузнаваемом голосе слышалась боль утраты, нашей общей утраты, ведь потеря таких людей невосполнима, а пустота страшна. И моросил над островом дождик, и капли-слезы текли по стеклам съежившихся от ненастья домиков. «Венечка умер… Венечка… Венечка…»

* * *

Я вот еще о чем захотел вспомнить. О пути к причалу и о самом отправлении на Зеленый. Нужно было поспеть к первому утреннему троллейбусу, выйти на Соборной, спуститься по заросшей цветами и высокими травами лестничке к Набережной, зайти в здание Речного вокзала, за билетами, и быстренько – вдруг не успеем! – к столбику номер шесть. На Зеленый всегда было отправление с шестого причала почему-то. И обязательно каждый рейс – на Шумейку, в Пристанное, в Усовку, на Зеленый остров – объявлялся. И вот когда объявление уж прозвучало, когда трап матросы установили, когда нужно первый шаг по трапу сделать, перед этим самым шагом за мгновение – я испытывал внутреннюю дрожь. То ли от волнения, то ли от счастья. Да еще и прохладно утром у большой воды, всегда прохладно, даже в жару. И теперь, когда прохожу зачем-то мимо причала номер шесть, с которого много-много уже лет не отправляются никуда омики и тем более баржи, я испытываю необъяснимое волнение. И еще я смотрю в сторону Зеленого, когда бываю у причалов. Как-то инстинктивно, само собой получается.

В тумане. «Ни мур-мур не видно!»

Осенью, знаете, в сентябре-октябре, случались обидные туманы по утрам. Всю неделю собираешься, внутренне готовишься к выезду, ждешь единственного выходного, нервно постукиваешь-барабанишь по барометру – не падает ли атмосферное давление, проверяешь, – наконец, загодя, на самом первом-препервом троллейбусе, приезжаешь на Речной вокзал – а рейс отложили. Люди стоят, ждут, когда матросы трап установят, а по речному вокзалу объявление: «Уважаемые пассажиры! В связи со значительным туманом, затрудняющим видимость, диспетчер принял решение отложить отправление ОМа-126, следующего до Зеленого острова, на один час. Следите за дальнейшей информацией».

– Да разве это туман, – машут возмущенные рыболовы, грибники и дачники куда-то в сторону мостовых быков, которых даже и контуров не видать за пластами белых низовых наплывов, – разве это «значительное затруднение»? Все за километр как на ладони. Да уже через пять минут плыть можно! Эй, где там диспетчер?

Из окошка речвокзала показывалась в таких случаях голова диспетчера – Багорика. Фамилию его, понятное дело, никто упомнить не мог, имя-отчество тоже растворилось где-то в «плохой видимости», а вот прозвище Багорик подошло ему один в один. Он был невысокого роста, моложавый, с худыми цепкими руками, с остро заточенным подбородком и скрипучим голосом. Одно слово – Багорик. И вот диспетчер Багорик, зябко потягиваясь, поскрипывал, разъясняя людям ситуацию:

– Никак нельзя, по сводке через час туман сдвинется, тогда и навигацию пустим. Ни мур-мур не видно. Часик всего подождите, посидите, сил наберитесь – целый день же впереди, часом больше, часом меньше…

Люди негодовали:

– Багорик, да ты что, издеваешься? Как это «ни мур-мур»? Как это часом меньше? Да за час сколько можно груздей набрать, да за час и до Девятки (самой дальней островной протоки) дойти можно!

– Да за час и уха будет, – нетерпеливо потрясали связками бамбуковых удилищ рыболовы, – ради утреннего клева только и плывем! Повар уж фартук нацепил! Сколько можно здесь торчать? Бредень, верно, уж с уловом возвращается!

– Баклешка утром самая жирная идет, – задумчиво подтверждала Марина.

И обязательно прибегал, запыхавшись, кто-то безнадежно опоздавший. Всегда находится тот, кто пытается нагнать время. Весь взмыленный, с громыхающим рюкзаком за плечами, тяжело отдыхиваясь на ходу. Прибегал человек и радовался – на спасительные минуты задержалась отправка, поспел, нагнал, не зря мчался. И тотчас начинал требовать, вместе со всеми, немедленного отправления.

Наконец компромисс находился, пароходики выпускали в рейсы, и они потихонечку, так же нехотя, так же зябко поеживаясь, как и диспетчер Багорик, разбредались по своим направлениям и исчезали в осеннем волжском тумане.

* * *

…– Эй, Вениамин Петрович! Вениамин! Венька, старый ты хрыч! Жив там еще, что ли, в своем корыте?

– Да жив, жив… Что утро зря шугаешь?

Островные Сократы

А вот теперь о рыболовной Мекке чуть размашистее скажем, сделаем гребок нашего весельного разговора чуть пошире.

Отец русской демократии

Рыболовными страстями Николай Павлович Рыжков – а сначала скажем о нем – никогда одержим не был. Хотя уху любил весьма и весьма. Он был мастером иных речей.

В молодости еще, в шестидесятые, он создал попавший в опалу литературный кружок, после разгрома которого все время находился у истоков чего-то – молодежных газет, журналов, издательств. Николай Рыжков так и остался где-то там, в шестидесятых, не сумев или не захотев воспринимать всерьез происходящее со страной далее, не вписался ни в один поворот дальнейших событий. О Рыжкове помнят сегодня единицы, но человек это был масштабный. Мог, например, несколько месяцев прожить на даче у своего друга Валентина Берестова где-то в Подмосковье и съесть весь берестовский запас картошки на зиму, а потом пригласить его на все лето на Волгу, мог целый день проговорить с Вознесенским в Переделкине, мог советовать что-то дельное еще одному своему другу, Константину Шилову, автору превосходной жэзээловской книги о Борисове-Мусатове. Николай Павлович был проводником, помощником, спутником литературы, но имя его не вырвалось из пределов чужих книг, публикаций, архивных находок и примечаний. Зато в книге Зеленого – Беклемишевского! – острова оно звучало ярко и убедительно.

Прозвище у Рыжкова было самое подходящее – Отец русской демократии. Где бы ни работал Николай Павлович – в издательстве ли, в библиотеке ли, – его просили оттуда в течение самое большее года. Очень уж он свободен был в суждениях и притом не признавал никакой над собой начальственной власти. То есть был человеком абсолютной вольности. Обед в библиотеке с часу до двух, допустим, Николай Павлович уходит в двенадцать, а является к трем. На все расспросы отвечает: «Да разговорился с Володей (то есть с папой с моим, с которым Рыжков дружил ближе всех), начали вспоминать „Историю русской словесности“ Петра Полевого, еще и еще». Или так: планерка в газете, выступает представитель обкома, Николай Павлович, вместо того чтобы изображать внимание, играет в коробочку с Борисом Дедюхиным, прекрасным писателем-историком, работавшим, скажем, с Кирой Муратовой. Если спичечный коробок, подкинутый большим пальцем, падает плашмя – один балл, на ребро – два балла, а встает на попа – пять. В самый ответственный момент выступления, когда речь заходит о воспитании молодежи, о новых задачах партии, Рыжков кричит на всю редакционную комнату после удачного кувырка спичечной коробки: «На попа!» Обкомовец, и до того косящийся на Рыжкова с Дедюхиным, не выдерживает: «На какого попа? На какого еще попа, к чертовой бабушке?»

В коробочку, скажу я вам, все играли, но не при товарище же высокопоставленном…

Литературу Отец русской демократии знал так хорошо, как, думаю, ни одному профессору ни в одном университете не снилось. Николаю Павловичу достаточно было просто взять стакан в подстаканнике, отхлебнуть чаю, крепкого-крепкого, с лимончиком или с травами, достать из вазы тонкими пальцами воздушную зефирину или огрызок какого-то перезасушенного плюшкинского печенья – неважно! – опустить его на мгновение в кипяток, откусить со вкусом, закурить дешевую, спрошенную у кого-то, у тех же сторожей на острове, папиросу или Батькин «Космос» (Рыжков всегда был гол как сокол), затянуться, поправить свитер на горле (он вечно ходил в свитерах и кофтах) – и перед тобой уже вырисовывались целые литературные направления, ты видел живыми героев книг, ты их чувствовал, Николай Павлович как бы приводил их с собой к тебе в гости, и Онегин, Печорин, Обломов, Безухов тоже, вместе с ним, угощались твоим печеньем и не спеша попивали чаек с лимоном. После разговоров с Рыжковым мне все школьные занятия по литературе и все лекции казались просто смешными. Зачем что-то объяснять заумными словами, когда можно просто обмакнуть сушку в чай. И все – вот он, во всех подробностях, литературный процесс!

Иногда Николай Павлович начинал говорить о женщинах – и делал это абсолютно литературно. Ну, допустим, говорит, обращаясь ко мне, шестикласснику: «Ты, конечно, помнишь, как заканчивается „Сентиментальное путешествие“ Лоренса Стерна – „Так что, когда я протянул руку, я схватил fille de chambre за…“ С этого многоточия, – продолжал Рыжков, – начинается, как ты понимаешь, целая эпоха в европейской и русской литературе. И голые локти Пшеницыной в романе Гончарова „Обломов“ – из того же ряда. А там недалеко и до Набокова, Бунина, еще и еще…» Николай Павлович и представить, верно, не мог, даже допустить гипотетически, что кто-то еще не читал ни Стерна, ни Набокова…

Был он высоким, худощавым, лунно-седым, с длинными руками и тонкими пальцами, как бы нащупывавшими невидимую ткань истины в ходе разговора. Семейная жизнь Николая Павловича как-то не ладилась. Жена ушла, да еще, насколько помню, квартира была разделена при этом, но главное, но самое-то главное – остался Рыжков без книжных стеллажей, которыми так гордился и среди которых ходил королем. Без книг – это разве жизнь. «Знаешь, Володя, – рассказывал Николай Павлович папе о своих страданиях, допивая десятый стакан чаю и машинально, не обращая внимания на кислый привкус, дожевывая лимонную дольку вместе с цедрой (он почему-то всегда так поступал – сначала пил чай с лимоном, а потом лимоном же и заедал его и не прищуривал глаза, как будто жевал корочку хлеба), – знаешь, она мне так это объяснила: книги ей самой нужны, у нее еще могут быть дети, и добавила: „А Пастернака́ я сама люблю читать“. Так и сказала – „Пастернака́“. У меня из головы это не идет который день, она же из вредности просто…» И пошел бедный Рыжков, без книг, как без воздуха, задыхающийся, по библиотекам. А вместо чаю принялся попивать вино, а после и водку. В такие вечера (вся эта драма разворачивалась зимой, в метельные, колко-снежные дни) являлся Николай Павлович к нам, едва уже стоя на ногах, в помятом тонком пальто и грязных брюках, в коричневой шапке, надетой задом наперед, успевал вспомнить несколько литературных анекдотов, после чего падал на диванчик в «темной», как мы ее называли, комнате и мог проспать там сутки. Бабушка моя, Мария Григорьевна, мама мамы, рукой махала: «Что за человек такой паршивый? Не работает, пьет, как будто бездомный». Папа с мамой отвечали: «У него горе, отняли книги, а Николай Павлович, он книжный червь, умница». «Что умница – сомневаюсь, – вздыхала бабушка. – А что червь – нисколечко». И принималась вязать: нет мне, мол, дела до ваших глупостей и странных друзей. В войну, вы ведь помните, она работала на железной дороге, и если бросала клубок, то он катился ровно, как будто по невидимым рельсам.

В коконе книжных переплетов Рыжкову жилось уютнее всего – это точно. Отец русской демократии обретался среди книг, людей, пишущих книги, людей, читающих книги, книги издающих и собирающих, и всех остальных. Именно в такой последовательности. Вскоре он снова женился, трогательно воспитывал сына, в начале девяностых старался поддерживать семью как мог, надолго уезжая в Москву, чтобы «мемуары бандитам писать», как он сам говорил. Да еще на заказ выполнял курсовые, дипломные и кандидатские работы – примерно на одном и том же высочайшем уровне, не замечая между ними разницы, как не замечал различия между хлебной коркой и лимоном. Батька отчитывал своего друга за поденщину, за «развращение студентов», он строго спрашивал: «Когда ты, Николай, сам начнешь писать, для себя, когда возьмешься за рукопись?» Николай Павлович отшучивался: «Гимнастика для ума, еще и еще… А над рукописью я уже работаю, только пока в голове. Вынашиваю».

Притом что Рыжков за всю жизнь не поймал ни одного ерша, не сделал ни одного гребка на веслах, не нашел ни одного гриба и вряд ли отличил бы подосиновик от мухомора, в зеленоостровскую жизнь вписался он идеально. У Юрия Ивановича на базе он был совершенно своим человеком, даже сторожа, с высоты практической жизни глядевшие на писательские посиделки, относились к Отцу русской демократии как к ребенку, за которым близ воды нужен догляд. Ну а Рыжков только на острове, в свою очередь, не склонял понуро головы. Где бы ни видел я Отца русской демократии, в каком бы месте города, в каком бы доме ни встречал (кроме Дома книги, конечно), он вечно горбился, будто под неподъемной какой-то ношей. И только на островных просторах – распрямлялся, точно бы сбрасывал с себя слежавшийся за зиму снег. Может, это потому так получалось, что Николай Павлович и сам был немного островом, отколовшимся когда-то от Большой земли?

* * *

– Пырковы, – встретил как-то Отец русской демократии нас, устало плетущихся по раскаленному песку к дебаркадеру, закусанных комарами, оборвавших все удочки о береговые зацепы, нервных и изможденных, – Пырковы, вы тут это, еще и еще, где так измотались? Вот же, совсем рядом с причалом, база практически рыболовная, там Олег Лукьянов сторожем работает, а Сидоренко Юра все это дело возглавляет. Там вам и стол будет, и дом, и лодка. Я уж давно на базу повадился, отличное место. И водичка, и мостки, и скамеечки, и заночевать в домике можно. В будни народу не так много. А осенью вообще тишина. Еще и еще…

Так, значит, счастье было буквально под боком. Мы с Батькой остановились и переглянулись. А Рыжков продолжил:

– Давайте завтра со мной, к Юрию Ивановичу, Юра светлый человек, будет рад!

Философ, стоящий на голове

…Вот вам классическое зеленоостровское летнее утро: Олег Лукьянов выходит на мостки, шумно ныряет в воду, смешно отфыркивается, поднимается по лесенке из воды и встает на голову. Так вот прямо, стоя на голове, Олег Максимович спрашивает Рыжкова: «Нет, Николай, ты мне скажи – в чем все-таки были истоки поэзии Гумилева? Ведь как написал-то: „Людская кровь не святее изумрудного сока трав“. А? Как сказал?» И Николай Павлович отвечает откуда-то из-за кустов боярышника: «Не с этого надо начинать, Олег. Тут ведь дело такое, тут без веховцев не разобраться, нужно смотреть на картину в целом – Леонтьев, Федотов, все движение русской философской мысли, еще и еще…»

Надо заметить, что Отец русской демократии умел сплести тончайшие и умнейшие речи из одних почти междометий и разных служебных слов. Любимая его присказка-связка так и звучала, как вы, наверное, уже догадались: «Еще и еще». «Пырковы, – обращался он к нам с отцом, бывало, когда мы собирались на дебаркадер, чтобы плыть домой на последнем вечернем омике, – давайте заночуем сегодня у Юрия Ивановича, все вместе, домики есть… Сейчас сварим уху, посидим, выпьем чаю, побеседуем, еще и еще…» И иногда, признаюсь, мы поддавались на подобные призывы. И действительно варилась уха, коптились окуньки (Виталий их коптил, если быть точным, на ольховых опилках), разливался в железные кружки чай, завариваемый Лукьяновым из трав, и всю ночь шла беседа. Обычно я засыпал, когда дело доходило до черной розы дворянского масонства или до той же, любимой Лукьяновым, «Розы мира».

Олег Максимович, близко друживший с Рыжковым и Сидоренко, очень тепло – с моим папой, был, в отличие от Отца русской демократии, философом-практиком. Если он задумывал книгу, то ее писал, доводил до конца, если замышлял на шахматной доске комбинацию, то проводил ее с блеском. Шахматные баталии Зеленого острова тема отдельная, особая. В клубах сигаретного дыма ладьи и офицеры превращались в могучих хранителей островной жизни, все играли напряженно, вкладывая, как мне казалось, в каждую пешку какой-то особый литературный подтекст, а побеждал всегда Лукьянов. Сидоренко, лихо ставивший фигуры на доску так, что они не попадали в отведенные им клеточки, восклицал: «Ну ты, Олег, вообще… Да с тобой же играть невозможно!» Папа пыхтел, закуривал одну за другой, доводил партию до самого конца, до эндшпиля, и у него всегда оставался король и пешка, а у Олега Максимовича – король и две пешки. И отец сдавался. «Эх, опять одного хода не хватило, одной пешечки». Все только улыбались.

Так вот, Олег Максимович наполнял зеленоостровский быт каким-то сверхфилософским деятельным смыслом. Оставили отдыхающие (чудаки-люди!) целую сетку зеленых помидоров – Лукьянов готовит из них ароматнейшую икру, повязавшись цветным фартуком и азартно подбрасывая-переворачивая на сковородке обжаренный лук, по всей базе от этой поджарки дух расходится; порвался у Виталия вентерь – Олег Максимович помогает его чинить-штопать; забросало все дорожки желтой дубовой листвой после осеннего урагана-листобоя – Лукьянов метет листья. Да приговаривает еще: «Самая красивая и достойная работа – быть дворником и сторожем. Самая в литературе почетная!»

О Поэте, метле, листьях и…

девушке в бикини

Между прочим, о метле и листьях дополнение. Среди прочих философов и писателей заезжал к Юрию Ивановичу на базу один совершенно замечательный человек. Назовем его так – Поэт. Он был великолепно образован, много читал, мог поддержать любую высокую беседу, но имелся у него один недостаток – слишком уж серьезно относился он к своему творчеству, не допускал самоиронии ни малейшей. Природу Поэт любил и ценил, чувствовал ее красоту, мог прохаживаться неторопливо по дорожкам среди дубов и домиков, заложив руки за спину и поглядывая по сторонам. И надо ж такому случиться, что Лукьянов – без всякой задней мысли, конечно, – попросил Поэта помочь ему подмести дорожки: листьев нападало за ночь немерено. Надо было видеть Олега Максимовича: по пояс голый, немного, как всегда, взлохмаченный, с открытой улыбкой, обнажающей несколько железных зубов впереди, с двумя метлами в руках.

– На, держи, поможешь, а то один до вечера буду шваркать! – И тык Поэту метлу прямо в грудь.

А тот, в штиблетах, в аккуратной куртке и модных брюках, постоял, помедлил немного, с удивлением посмотрел на Олега, показавшегося ему тогда, я думаю, дикарем, молча прислонил метлу к дереву, молча зашел в свой домик, собрался и отправился в город, никому не сказав ни слова. И никогда больше не возвращался. Олег Максимович жутко смутился, он вообще не любил обижать людей и ни о ком никогда не говорил плохо, вот философскую концепцию разгромить – дело другое… И Юрий Иванович, которого как раз не было на Зеленом в тот злополучный день, после разочарованно качал головой: «Это ж Поэт, он же, может быть, сочинял в ту минуту, понимать надо, ну ты, Олег, вообще…»

Я тоже, грешен, однажды невольно обидел замечательного человека. Мы с отцом во время грозового ливня – в июне дело было – забежали на несколько минут, переждать грозу, в домик Поэта. Он сам нас зазвал. Я вошел и опешил: повсюду – на кровати, под кроватью, на столе, на дощатом полу – лежали листы со стихами. Даже из кастрюли на плитке выглядывало несколько напечатанных ровных столбиков. И Поэт предложил нам послушать его новое творение – и мы согласились, куда ж деваться, ливень-то никто не отменял. Понимаете, самое смешное заключалось в том, что Поэт был в каких-то совершенно куцых плавках, а мы – в рыбацких своих защитных панцирях. Он читал вдохновенно, сидя на стуле посреди зеленоостровской грозы, освещаемый вспышками молний, практически голый, с черными, как смоль, аккуратно подстриженными волосами, и в особенно патетические мгновения взмахивал рукой. «Жаль, что Поэт не девушка, та, в желтеньком миленьком бикини, что бежала от дождя впереди нас! Ну какая же клевая!» – подумал я в ту секунду. Мысль для меня, пятнадцатилетнего, была простительной, я полагаю. И тем не менее я улыбнулся, причем на самом патетически-патриотическом месте. Стих был, помню, о конях, мчащихся по древней Руси и несущих куда-то на своих загривках русских богатырей. Поэт заметил промелькнувшую некстати улыбку, начал читать еще более выразительно, тут вспыхнула самая отчаянная молния, покатился гром, и, чтобы перекричать грозу, автор загремел во всю мощь своего голоса и при этом загремел со стула на пол. Каюсь, не выдержал и стал хохотать, закрывая лицо руками. Мне было стыдно – но я хохотал. Батька дергал меня за руку – но я хохотал. Не знаю, что на меня нашло, истерика какая-то просто… Поэт бросил читать, швырнул стихи в сторону, помолчал, посмотрел на меня, посмотрел на отца долгим взглядом и проговорил сокрушенно: «Этот юноша, Владимир Иванович, пойдет дальше нас с вами…»

Потом, через какое-то время, Поэт стал первым моим – и лучшим, вполне возможно, – редактором. Стихи Поэта о лошадях, куда-то все мчащихся по древнерусскому полю, напечатал какой-то громкий альманах в Москве, и все читали и признавали – да, серьезная вещь. Меня же разбирал смех – грешен. Порой мы и теперь видимся с Поэтом на городских улицах, я иду обычно по одной стороне, а он по другой. Все такой же рыцарь литературы – в штиблетах и аккуратной куртке. Только совсем седой. Мы приостанавливаем шаг и уважительно киваем друг другу, разделенные потоком машин и повседневных дел.

* * *

Так вот, Лукьянов тоже не хотел обидеть Поэта. Вообще, об Олеге Максимовиче можно говорить бесконечно. У них с женой, блестящим латинистом Ларисой Михайловной, был доберман Дуглас. Большой, умный, с удивительно глубокими глазами. Дуглас клал голову на колени Лукьянову, а тот его гладил, пока обдумывал очередной шахматный ход. Часто Олег Максимович, в Дугласе просто души не чаявший, повторял: «Как человек!» Дуглас потом потеряется где-то в городе, его, оставленного на минуту возле магазина, кто-то уведет, и Лукьяновы так до конца и не смирятся с этой потерей. «Люди, – напишет Олег Максимович в газете, – верните нашего друга, члена нашей семьи за любое вознаграждение!» И в этих отчаянных словах скажется вся любовь Олега Максимовича к Божьему миру, вся его наивно-прекрасная вера в доброту человеческих сердец.

Лукьянов говорил предметно, он помнил наизусть десятки страниц философских трактатов, ему не нужно было на ощупь пробираться к пониманию каких-то закономерностей – он владел настоящей школой философского мышления. И при этом не был абстрактен, что часто случается с кабинетными философами. На веранде одного из летних домиков стоял цветной телевизор, никто из обитателей базы его не смотрел, но вечерами он как-то сам собой включался и что-то бубнил о политике и погоде. И паук свил паутину в углу экрана. Отец, помню, минуту посмотрев в экран, покачал головой и сказал мне: «Самое интересное во всей программе – вон то тончайшее кружево, присмотрись, какая ювелирная работа, какая гармония, какая мысль. А главное – все правда!» Олег Максимович, случайно услыхавший реплику папы, улыбнулся: «Владимир Иванович, ну ты в одной фразе целый роман уместил! Вань, слушай и учись – это целая школа!»

Можете представить теперь, что я слушал и чему учился…

Юрий Иванович – главарь зеленоостровской банды

Из всей этой нашей зеленоостровской банды Юрий Иванович, пожалуй, был наиболее приспособленным к жизни. Не случайно же директор базы! В прошлом спортсмен, с прямой спиной и уверенной походкой, всегда подтянутый, он и рассказы писал сосредоточенно-собранные, в них как бы все время угадывалась планка, которую автору предстоит взять в будущем. Без Юрия Ивановича на базе как-то все начинало рассыпаться, а когда он появлялся – все снова работало и пело. Сидоренко был осью островной жизни. Как нет Юрия Ивановича, вся наша банда разбредается куда-то по разным углам. Мы с отцом спешно улепетываем, взмахивая веслами, на рыбалку, Виталий принимается что-то ладить за верстаком, дядя Ваня отправляется на пенсионерские мостки, Лукьянов излагает теорию Бердяева Дугласу, Рыжков ложится на раскладушку, поставленную под дубом, накрывает половину – насколько хватает! – своих длинных ног рваной ватнушкой, смотрит в небо и меланхолично уворачивается от желудей. У него там целый мирок образовался, вокруг этой раскладушки: на траве под ней остывает чай в кружке, которым угощаются уже не без удовольствия муравьи, лежит какая-то раскрытая книга… Не сразу и докличешься Отца русской демократии из его самого просторного и самого свободного в мире логова.

Но как только сидоренковский легкий «Прогресс», завернув с коренной в наш родной заливчик, изящно скользит к мосткам, все вокруг объединяется, склеивается, срастается. И даже Рыжков выходит из книжного забытья. Это так важно, так здорово, когда есть она, ось жизни.

– Да вот, – как бы извиняясь за что-то, говорит Сидоренко, – по пути бросил спиннинг пару раз вдоль камыша, ну и щуку вытащил. Как думаете, на уху хватит?

И поднимает матерую такую щучину со дна лодки. Даже Бредень бы заценил!

У Юрия Ивановича многое получалось с листа, на лету. Он просто брался – и у него все выходило. Решил как-то он завести в домике своем зеленоостровском громадный аквариум во всю стену, поколдовали они с Виталием пару дней – и готово. Зайдешь, особенно в дождик, в ненастье, к Сидоренко переждать непогоду, а там и чай с вареньем из черноплодной рябины, и разговоры, и – аквариум. Таких громадных я не встречал больше. А населил его Сидоренко речными рыбками и рыбинами, улитками, водоросли посадил волжские, положил на дно причудливые коряжки и разноцветную гальку, насыпал песку, устроил аэрацию. То есть перенес часть волжского залива к себе под крышу! Иному человеку истории с аквариумом хватило бы на всю жизнь, но Юрий Иванович, закончив одно дело, брался за другое. Понтонные, с навесом, широченные мостки для отдыхающих, выходящие на середину залива. Со скамеечками мостки, чтобы можно было прямо на воде встречать восходы и провожать закаты. Сказано – сделано! «Хочу мостки, – запальчиво говорил Сидоренко, – чтоб как солнечная дорожка!»

Тогда, впрочем, он еще, вернее всего, не знал о главной мечте своей жизни, может быть, только чувствовал, предчувствовал ее. Через много лет, так и не покинув Зеленый остров (единственный из всех нас!), хотя и не занимаясь больше базой отдыха, Сидоренко стал знаменитым на всю страну виноградарем. В одном из любимых моих стихотворений Юрия Ивановича выражена надежда, что когда-нибудь можно будет посадить виноград на Луне. Ну, на Луне не на Луне, а вот на песчаной островной почве Сидоренко выращивает виноград удивительный, спецы со всей страны приезжают к нему на Зеленый обменяться опытом – восхититься да поцокать языком. Один выведенный сорт, кажется, самый насыщенно-терпкий, так и назвал Юрий Иванович – Лунный. И создал невероятное – неземное! – по вкусу «Лунное вино». Лунное вино Беклемишевского!.. Ведь какие луны-то встают над Зеленым островом сентябрьскими ночами, какие дорожки фосфорятся на темной воде!

Я почему-то уверен, что долгие разговоры-беседы с Отцом русской демократии, Олегом Лукьяновым и Батькой помогли Юрию Ивановичу найти свое истинное призвание, ведь взращивание винограда – это особая философия, особый взгляд на мир.

* * *

Философия, знаете ли, философией, а рыбалка рыбалкой. Иногда, к моему отчаянному негодованию, получалось так, что трудно было вырваться из вдохновенно сплетаемой лозы литературно-философских разговоров на рыбалку. Николай Павлович, Олег Максимович, Юрий Иванович и мой папа любили уединиться под раскидистым древним дубом, усаживались за массивный, основательно сработанный Виталием стол (рыжковская раскладушка стояла чуть поодаль, с краешку ажурной дубовой тени), на котором всегда имелась белая бумага. И говорили, говорили, говорили. «Ну вот, – обронил как-то неразговорчивый, но меткий на язык Виталий, подмигивая мне заговорщицки, – опять островные Сократы собрались».

Я поглядываю на отца нетерпеливо – время-то рыбацкое утекает, утро заканчивается драгоценное, а разговору и края не видно! – папа, в свою очередь, хватившись времени, пытается найти предлог, чтоб поскорее отправиться ко мне, в лодку. Наконец, обыкновенно, он говорит с напускной тревогой: «Николай, там Ваня один в лодке, как бы не перевернулся!» И бежит ко мне, а у меня уж все готово – весла, удочки, черви, прикорм, якоря. У нас было с папой местечко посреди залива, специально нами подготовленное, взлелеянное, мы вытащили граблями водоросли, насыпали на дно несколько ведер чистейшего речного песочку и всякий раз вылавливали там двух-трех здоровенных, темно-зеленых, черноперых линей с золотым отливом. Вот поплавочек мой лежит на воде, едва тревожимый синей рябью и верховой мелочевкой, потом приподнимается, снова ложится, а после уж плавно уходит под воду. Подсекаю резко, и удочка сразу дугой, и я отцу: «Давай!» Это означает на нашем языке, что нужно браться за подсачек, быть готовым к тому, чтобы подхватить где-то там, в воде, среди травы, упрямую сильную рыбину. Ну что, скажите, важнее – «Вехи» или линевая поклевка?

«Поплыли, поплыли скорее», – шепчет Батька, занимая свое извечное место на носу и оглядываясь на философствующих друзей-писателей. А из-под дуба уже доносится, настигает нас какой-нибудь очередной вечный вопрос. Даниил Андреев, «Роза мира», «Плаванье к Небесному Кремлю»[20], что в них можно считать вымыслом, а что правдой?

В этом нашем с отцом азарте, в этом «Давай!», в якорях и веслах тоже крылась целая философия. Рыбацкие вехи тоже могут быть еще как важны, я полагаю.

Чудо-плотник Виталя

Мне вообще кажется, что на природе, особенно на Беклемишевском острове, в ходу и в чести была философия дела. Вот о Виталии я упомянул пару раз. Знаете, его плотницкий дар перешел как-то и на его образ. Виталя? Коренастый, загадочно усмехающийся, мало говорящий, с прищуром, с жилистыми руками, похожими на ветви дуба. Казалось, что все сделанное вокруг было сделано этими корявоватыми ручищами. Ни блеску в них, ни лоску, ни особой проворности. Но денек работы – и вот готов дом на сваях, да на таких высоких и надежных, что ни один паводок не достанет. «На курьих ножках», – широко улыбается Виталя. Или мелочь какая, стлань например. Подержит треснувшую стлань мастер, поврачует руками-ветвями, что-то подобьет, подправит – и стланька новенькая, чистенькая, ладненькая. Вот вам и «мелочь». Для настоящего знатока мелочей не бывает! Как-то Юрий Иванович решил лещей десяточек завялить. Так это ж нужно сколотить здоровенные ящики, обтянуть их непроницаемой для насекомых сеточкой, оборудовать в них все для удобного провеса. Иному – работы на неделю. Для Виталия – на час.

А уж как он мосточки обстругивал, как любил покрасить их, подновить. Дядя Ваня только еще подумал когда-то про «пенсионерские» свои мосточки, «со всеми удобствами», – а Виталя уже соорудил их. И не за награду, не ради какой-то выгоды, а просто ради самой работы. Если не пел рубаночек, не звенела пила, не шамкала шкурка – Виталя грустнел, терял азарт жизни. Но случалось такое редко-прередко.

Особый же пиетет испытывал наш чудо-плотник к столам. Скамейки, стулья – это все да, это все замечательно. Но вот столы! Виталя, как я уж обговорился, всегда норовил поставить стол под дубом, как будто подчеркивая этим свою необъяснимую или известную только ему одному связь с могучим деревом. От вопросов отшучивался обычно так: «Люблю, чтоб желуди по башочке стучали, спать не давали!» Представьте: массивный квадратный стол на толстых ножках, хорошо обтесанный, пахнущий живым терпким деревом. Притронешься к нему в жару – он прохладен. Тронешь его в ненастный день – он сух и тепел. Еще бы такой не полюбить! Он так и тянет к себе, так и зовет. Устраивайтесь, мол, начинайте разговариваться, когда еще так собраться придется?

Изредка, несколько раз всего, появлялся на базе отец Витали – тоже плотник. Он был уже очень человеком пожилым, ходил медленно, опираясь, как сам говорил, на «бадик». Когда он видел рожденные плотницкими трудами сына столы, стулья, скамейки, домики на высоких сваях, удовлетворенно качал головой. А иной раз кряхтел сердито – нет, мол, не тот уголок взял, тут бы пониже, а тут – повыше… «Стол хорош, а табуреточку можно и брежнее сколотить». Виталя заверял, что поправит, и становилось понятно, что за умелец учил и все еще учит его волшебству плотницкого труда. «Я что, – улыбался потом Виталя, – я так, тяп-ляп топориком машу, а вот батя мой иного ранга мастер. Действительно мог чудеса с деревом творить». Да, Виталя, дорогой, наши отцы – богатыри, не мы…

…Из Ленинграда к Юрию Ивановичу приезжал известный кинорежиссер. В маленьких круглых очках, с длинной аккуратной бородкой. Каждое лето. В августе. Ровно на четырнадцать дней. Каждое утро он шел на веслах к фарватеру, чтобы поймать одного леща. Он не гонялся за стаями скользких подлещиков, не любил бойкую стрежневую густерку или сопу, нет – ему нужен был один матерый темно-золотой лещ. С самой глубины. С самого течения. Он ловил свою рыбину, приплывал на базу уже к вечеру, показывал золотистый лещиный бок каждому встречному с вопросом: «Как вам кадр?» И отправлял улов просаливаться в бочку под гнет, и садился отдыхать за Виталькин стол под дубом.

Сначала к нему присоединялся Олег Максимович Лукьянов, потом дядя Ваня, потом Юрий Иванович, потом и мы с отцом, если оставались на ночь. Августовские звезды разгораются быстро, созвездия проступают одно за одним, отражаясь в стихшем, замгнувшем заливе, все набрасывают ватнушки – ночью у воды зябковато. Является вскипяченный с шиповником чай – Олег Максимович был знатоком и ценителем шиповника.

Кинорежиссер обязательно подливал в свою чашку коньячку и произносил с каким-то непередаваемо-загадочным выражением:

– Вы даже не знаете, насколько Зеленый остров кинематографичен. Даже не знаете. Мда-а… Я всякий раз как будто бы попадаю здесь в фильм о своем детстве, который еще не снял и, может, никогда и не сниму. Мда-а.

И пока чай дымится в жестяных кружках, чуть остывая, начинаются обсуждения мировых философских тем – то Платон выглянет из-за дуба, то Аристотель зашелестит в листве, то Пифагор начертит на небе горящую формулу, то покажется силуэт Дон Кихота, то Цицерон сверкнет глазами: недаром же у Лукьянова жена – латинист выдающийся. Когда, кстати, Лариса Михайловна Лукьянова читала на латыни стихи Овидия или Петрарки, уважительно смолкали, познавая, видимо, свою ограниченность, обычно бойкие и настырные зеленоостровские комары. А порой, бывало, то ли рваный ватник Отца русской демократии, то ли пугачевский тулупчик мелькал в зарослях боярышника.

Какие планы строились, какие имена назывались за Виталькиным чудесным дубовым столом: Даниил Андреев, Николай Бердяев, Владимир Соловьев, Николай Гумилев, Сергей Эйзенштейн…

И я, уставший после рыбалки безмерно, едва ли не спящий на ходу, видящий перед глазами поплавок, который утягивает под лист кувшинки непостижимо-прекрасный и желанный линь, все-таки чувствовал, как срастается она – человеческая мысль, как обретает форму и вес.

Особенно в звездную августовскую ночь. Особенно за дубовым Виталькиным столом под открытым небом.

* * *

Утром выходим с отцом из домика, а на столе, под тем самым дубом, лежат забросанные желудями белые листы. Рядом стакан давно остывшего, недопитого, крепкого-прекрепкого шиповникового чаю. И только одно слово выведено на бумаге большими твердыми буквами: «РАССКАЗ». Мне Батька говорит:

– Запомни эту картину: и желуди, и чай, тут, видно, всю ночь шла работа, мы-то спать ушли, а люди перебирали сюжеты, искали образы, планировали раскадровки. И какая у бумаги содержательная белизна, не то что в какой-нибудь папке. Или там кабинете. Если на бумаге нет слов, это не значит, что она пустая.

Да, Николай Павлович Рыжков так и не написал книгу, хотя собирался до конца жизни. Он так и остался литературным проводником, а Зеленый остров, вполне может быть, так и остался лучшим в его жизни местом обитания. Местом свободы мысли и духа.

И когда я думаю об Отце русской демократии, да и обо всех островных Сократах, и о Батьке тоже, то представляю их всех за чудо-столом, сработанным великим умельцем Виталькой, за степенной философской беседой, звездной августовской ночью, под древним дубом, роняющим тяжелые желуди.

Запомнил, папа, запомнил…

От «ерша» до «кефали»

– Давайте завтра со мной к Юрию Ивановичу, Юра светлый человек, будет рад!

Мы соглашаемся. Мы внутренне ликуем. Мы нетерпеливо ждем завтрашнего утра.

Но не все так просто да гладко. Пути рыбацкие сложны и непредсказуемы. Да, на Зеленом мы долго маялись без лодки. И вообще без своего, родного, пристанища, где тебя всегда ждут, где тебе всякий рад. И потому, быть может, первый же выход на лодке с уютных, сработанных Виталькой, конечно же, мостков зеленоостровской Мекки превратился для нас в нелегкое, скажу так, испытание.

А дело такое вышло. Ну, привел нас Отец русской демократии на базу, к гостеприимному Юрию Ивановичу, познакомились мы со всеми сторожами-хранителями здешней гармонии и попросили лодочку. Мы – это я, папа, мама и брат мой Саша, заядлый, как я уж говорил, спиннингист.

Нам четверым сразу же предложили две большие, устойчивые, ходкие лодки – «кефали». Но надо было знать моих родителей, привыкших вести себя скромно. Даже более чем.

– Нет, – замахал руками отец, – мы же далеко не поплывем, мы тут, в маленьком заливчике, рядом с мосточками. Так что нам этой железненькой лодочки хватит.

И показал на кургузую, действительно отнюдь не деревянную лодчонку. Как только не уговаривали моих сесть хотя бы в одну просторную «кефаль», какие только доводы не приводили. Все зря.

– Ну, дело ваше, Владимир Иванович, – пожал плечами Виталя. – Берите своего ненаглядного «ерша».

Оказалось, что так прозывалась приглянувшаяся папе кургузая и куцая, правда на ерша похожая, лодочка-жестяночка.

Два слова буквально о психологии. Такой зеленоостровский отступ. Для рыболова без лодки, свыкшегося уже с трудностями береговой ловли, со всеми этими топями, зарослями, колкими кустами, зацепами, комарами, всякая держащаяся хоть как-нибудь на воде соломинка – что лодка. Цыганова бударка – что небольшой корабль. Поэтому, я думаю, неудобный «ерш» показался папе и верхом комфортабельности. Мама согласилась: а вдруг наедут отдыхающие, а мы чужие лодки занимаем. Нам правда и «ершика» хватит. И только Саша, всегда имеющий свое мнение, заикнулся было, что, может, ему, как спиннингисту, разумно было бы занять удобную «кефаль», однако его инициатива не нашла поддержки.

И мы действительно, как есть вчетвером, разместились в двухместной (если честно, в полутораместной) посудинке.

Мы отплываем, мы торжествуем, мы обретаем свободу. Больше нет береговых коряжистых ограничений, все водные пути открыты!

Я на веслах, Батька на носу, Саша и мама на корме.

– Главное, термос не забыть, – в очередной раз напоминает отец, с каким-то особенным пиететом относящийся к старенькому, облупленнному, но очень вместительному и все еще отлично держащему температуру термосу. – С таким термосом любая жара нипочем!

Грести тяжело, нос «ерша» то и дело норовит забраться в воду, железное дно и борта угрожающе быстро нагреваются на июльском солнце.

Подплываем к водной траве. Отец бросает якорь с носа.

– Нэля, Саша, – говорит, – теперь корму заякорить нужно.

Саша осторожно опускает якорь в воду, и он быстро тонет, утягивая за собой обрывок слишком короткой для пятиметровой глубины веревки. Она, извиваясь, неумолимо исчезает где-то там, среди упругих кувшинковых стеблей.

– Почему корму болтает? – недовольно спрашивает отец. – Подкармливать нужно одну точку, а нас то туда, то сюда по воде водит. Саш, натяни веревку потуже.

– Не могу, – флегматично отвечает Саша. – Якорь на дне.

– Я знаю, что на дне. Ты веревку подтяни просто.

– Да нет, совсем на дне. Вместе с веревкой.

– Утопил?

– Утопил…

Саша не любит признавать ошибок, стоит на своем до конца. И победоносно добавляет:

– А для блеснения даже лучше, что вертит, – можно разные места облавливать.

– Ваня, ты почему не проследил? – негодует отец. – Ну этот, блеснильщик, с ним-то все ясно, но ты же опытный человек. И опять карку раскрыл!..

Последний аргумент задевал действительно за живое. Обидно, знаете ли…

– Не трогай ребенка, – вмешивается мама. – Мы же отдыхаем просто. Вон сколько воды – лови хоть с этого борта, хоть с другого. А я постелю что-нибудь на дно и прилягу. Позагораю…

– Я тоже загорать решил, – поддерживает идею Саша. – Сейчас только вон под те тростники воблер заброшу, щучку возьму и прилягу. А вы ловите свою шелупень.

Саша, длинными своими руками, делает могучий замах, воблер, вооруженный парой острых тройников, злобно впивается в рукав моей ветровки. Я резко подскакиваю и задеваю стоящий рядом на узеньком лодочном сиденьице термос. Как будто в замедленной съемке (кинорежиссер-лещатник, с которым мы пока незнакомы, внимание!), начинает он качаться. В одну сторону, в другую. В одну, в другую. И, не найдя равновесия, все-таки падает. Прямо на железное дно.

– Ой. – Откуда-то из-под лавки приподнимается мама. – Тут, кажется, что-то разбилось.

– Как разбилось? – переспрашивает отец, не желая верить в случившееся.

– Вдребезги, Володя. Колба будто взорвалась…

Папа молчит какое-то время. Смотрит на синюю воду залива, на веселую летнюю рябь. И вдруг с облегчением говорит:

– Ну и ничего. Он все равно старым был. Новый надыбаем где-нибудь. Ваня, ты мне червячков передай, они там, рядом с тобой, в мешочке. Я успел подкопать пару десятков.

Я оглядываюсь, припоминаю, что мешочек и правда был под рукой. И с ужасом понимаю, что задел рукой не только термос, но и мешочек. Тоже любимый Батькин. И он упал в воду и, видимо, тоже оказался на дне.

– Пап, а давай на тесто, а? – как можно жизнерадостнее спрашиваю. – На твое любимое тестцо?

Следует пауза. И повторение пройденного.

– Утопил?

– Утопил…

– Давай тестцо, ладно. Половим белешки.

– Сейчас, – откликаюсь еще жизнерадостнее, а сам понимаю, что тесто оставил дома. Перед выходом Батька напомнил взять из холодильника замешенное им с вечера тесто на меду и с ванилью. А я забыл.

– Тесто дома осталось, – говорю прямосердечно. – Давай на хлебушек.

Батька ничего не отвечает, оценивая масштаб катастрофы.

– Нэль, – обращается он к маме, – сильно жарко?

– Совсем, Володя, сварилась. Зря мы от большой лодки отказались…

– Давайте так. Сейчас поплаваем по заливу, Саша побросает спиннинг, выловит окуня или щуренка, и – домой.

Мы так и делаем. Саше попадается неплохая щука. Батька хвалит прозрачную воду. Я быстро гребу, хотя четыре человека для «ерша» – многовато. Потом, уже на берегу, купаемся, обсуждаем, какая рыба на каком месте стоит. Саша полон надежд: щуки здесь немало, Батька утверждает, что наметил три-четыре линевых окошка, мама подставляет ветерку с воды усталое лицо. Все наперебой твердят, что устали и что пара дней отдыха от отдыха необходимы.

Плывем в город вместе с Рыжковым – на барже. Николай Павлович все посматривает на пятнистый щучий хвост, выглядывающий из рюкзака.

– Коль, держи щуку, – не выдерживает папа. – Уху заваришь дома. Ваня, – окликает он меня тихонечко. – Давай завтра вдвоем на базу рванем. Я опять тестца замешу (только уж не забудь). По пути купим в киоске газет сторожам, а то Игорь Дмитриевич, мне показалось, косился на нас подозрительно. А вообще тут так красиво. С натуры можно будет писать – представляешь? Видел, какие дубы на берегу? А под дубом прямо скамеечка ладненькая и стол. Здорово! И лодок, главное, полно. И якорей целый набор. И весла отличные, легкие на взмах. Ты греб – я залюбовался. И не табанил. Молодец… Возьмем лодку настоящую, «кефаль». С самого утра встанем на глубинку. Подкормим точку. Хорошие поклевочки увидим, поговорим с водой. Поплывешь со мной?

– Еще бы, – соглашаюсь радостно. – Подкормки сделаем сейчас, червячков прямо утром в тростниках копнем, и в линевое окошечко, что сегодня присмотрели…

– Мам, – жалуется подслушавший разговор Саша, потирая обгоревшее совершенно плечо. – Эти маньяки завтра опять собрались.

– Пусть их, – улыбается мама. – На лодке все-таки так хорошо… Только уж, пожалуйста, не на «ерше»…

* * *

И завтра, и послезавтра, и еще долгие годы – жаркими летними полднями, майскими ветреными утрами, осенними, заколдованными тишиной, вечерами – мы отражались в воде зеленоостровских заливов и протоков. Мы плавали по большим волнам в бури, мы выходили на фарватер, мы забирались в самые дальние, заросшие чаканом уголки здешних вод. Мы слились с Зеленым, породнились с ним навсегда.

И осокоревый лист, как Сашина блесна, летел над водой, подгоняемый ветром.

…Возвращаемся, помню, домой на барже, и радостно-радостно сердцу: сейчас будем готовиться с отцом к завтрашней рыбалке, а утром уже – снова на Волгу, снова на Зеленый!

Но больше всех, пожалуй, радовался Рыжков, укладывая рыбину в сумку. Саша, видно по всему, не очень-то хотел расставаться со щукой – первой своей зеленоостровской добычей.

Да что поделать – в зеленоостровском свободолюбивом мире не заимели бы мы ни лодочки, ни пристанища без него – незабвенного Отца русской демократии.

«Еще и еще…» О вокругостровном путешествии Николая Рыжкова

Николай Павлович Рыжков, хоть и привел нас в рыбацкую зеленоостровскую Мекку, за всю жизнь не поймал ни одного ерша (как и Генерал) и не сделал ни одного гребка на веслах. О том уж речь велась. Но у каждого правила есть исключение, как известно. Поэтому уточню: ни одного правильного гребка на веслах…

А с неправильного весельного гребка начинается история удивительного рыжковского открытия, о котором и поведаю все, что знаю.

Чудесным весенним деньком, лирически слушая на своей раскладушке под зеленеющим дубом соловьиные трели, Отец русской демократии вдруг что-то понял. Лучше бы, наверное, он этого чего-то не понимал, а продолжал оставаться в философски-напряженно-благоговейном неведении. Но он понял. И вскочил со своего импровизированного лежбища. И обратился к кому-то лишь ему в это мгновение видимому и слышимому:

– Я еще никогда не ходил на лодке. Что? Я не сумею? Тогда зачем же я прочитал столько книг? Нет, я сумею, я смогу! Виталий, какие мне взять весла покрепче – я пойду в путешествие!

Соловьи тревожно приумолкли. Лягва, надрывающаяся где-то на подтопленной прибрежной кочке, прервала свой концерт на самом мелодичном полукваке. Баклешки перестали гонять в заводи хлебную корочку. Мотор, который, как всегда, чинил Вениамин Петрович, поперхнулся от страха. Олег Лукьянов в один прыжок вскоканул с головы на ноги. Дядя Ваня, забрасывая удочку из-под тенистого дерева, зацепил крючок за самую высокую и гибкую ветку. Нина Кирьяновна впервые в жизни выронила из рук стопку только что вымытых тарелок.

И все жители нашей маленькой Мекки, все обитатели благословенного пятачка зеленоостровского мира посмотрели, не сговариваясь, на Рыжкова.

Понимаете, страшен был не сам порыв к путешествию, нежданно-негаданно обуявший Отца русской демократии. Нас больше напугали незнамо откуда взявшиеся залихватские морские словечки в его пламенной речи: «Пойду на лодке!» До шуток ли? Да, все это взялось из книг, конечно. Но мало ли о чем читал Николай Павлович? И что теперь – все воплощать в жизнь?

А Николай Павлович тем временем уже, как бы это точнее сказать, воссоединил, с двенадцатого примерно раза, весла с уключинами, пристроил на корме и на носу по здоровенному доброму якорьку с примотанными веревками, взял поданный предусмотрительным Виталей спасательный круг, а удочки, насадки и все прочее, необходимое для ловли, в лодке всегда имелось. И самый уловистый Виталькин вентерь, самолично им сделанный за долгую зеленоостровскую зиму, под кормой был заныкан.

– Николай Павлович, – советовал добрый Виталий, – ты как к камышу привяжешься, вентерек расправь и под камышик молоденький опусти. Только привязать не забудь. А поплывешь назад – там линь, глядишь, и заплутается.

Батька начал было уговаривать Рыжкова, деликатно, мягко, как он это умел: мол, садись лучше в лодочку с нами, места хватит, мы с Ваней и удочки тебе снарядим, и поможем…

– Вот! – Высоченный Рыжков поднялся на ноги, отчего его лодка чуть не захватила бортом воды. – Вот этого мне и не надо. Понимаешь, Володя, я хочу сам пройти на веслах, сам найти место, сам наловить рыбы, сам сварить ухи.

Он подумал, помолчал немного и с проблеснувшей в глазах надеждой поделился наполеоновским планом:

– И накормить ухой всю базу!

И что только вселилось в смиренного нашего Николая Павловича? Как будто не вчера еще вечером вся база, включая Рыжкова, с трудом доедала уху из огромного сазана, добытого Юрием Ивановичем. Все сыты, рыбы довольно. Почему понадобились вдруг такие отчаянные меры?

То неведомо. Есть, я так полагаю, повороты в жизни, особенно в жизни на воде, которые не нуждаются в объяснениях, не поддаются логике. Так случилось, так вышло. Вот и вся логика. Баста!

И свершилось оно, знаменательное событие: Николай Павлович Рыжков сделал первый в жизни гребок на весельной лодке. При этом одно весло немедленно вылетело из завизжавшей от ужаса уключины. А второе, воткнувшись в илистое дно, встало колом. Но Отец русской демократии и не собирался сдаваться. Через каких-нибудь четверть часа он уже более или менее размеренно, хотя и вихляя спиной, и табаня без нужды то и дело, греб к середине нашего заливчика…

Тут надо отвлечься немного и поведать, что именно представляла из себя карта близлежащей акватории.

Маленький залив, на берегу которого обжились друзья Юрия Ивановича и прочие отдыхающие, коих всегда хватало, соединялся узенькой проточкой с большим заливом. Мы с отцом больше всего любили наш тихий, спрятавшийся от лишних глаз и почти что недоступный бесцеремонным катерам и моторкам заливчик. В заливе большом шла настоящая навигация, там и утюжок мог пробраться, пуская высоченную волну, и баржа, и катер. А уж за большим заливом пролегала коренная. То есть сама Волга, ее фарватер. Впрочем, сторожа, тот же Виталя, или бывалые лодочники, тот же Вениамин Петрович, звали всю эту систему несколько пренебрежительно: первое болото, второе болото и третье болото. Почему и русло Волги подпадало под такую вот обидную номинацию? Да потому, что заболачивалась Волга год от года все сильнее, все ярче цвела, все чаще зарастали песчаные чистейшие отмели водной травой, тиной, заиливались ямы, глохли родники. Вот оно и болото. И это не ругательство было в устах волгарей, не презренное словцо, а печальная констатация факта. Может быть, даже крик о помощи?

Но мы отвлеклись немного.

– Коль, Николай! – кричал вслед своему другу Батька, пытаясь хоть как-то образумить его. – Рыбачь здесь, вон у тех камышей, там отличные караси нам с Ваней на днях попались. Только в большой залив не плавай.

– Не переживай, Володя, не поплыву, – отзывался уже издали Отец русской демократии. – Я сразу на коренную решил!

Прям не Отец русской демократии, книжный человек, а капитан дальнего плавания Савельев.

Посовещались мы меж собой, покумекали. Юрий Иванович успокоил: все обойтись должно, говорит, спасательный круг есть, говорит, лодка хорошая да и человек уж взрослый, говорит, все понимает.

Ну вот. Сидим с отцом в своих тихих камышиках, прямо на самой базе, у мосточков привязанные, плотвичек потаскиваем, окуньков. Батька какую рыбу ни поймает, все головой качать начинает сокрушенно: ловил бы с нами, ну как хорошо, как спокойно. Рыбачили бы, разговаривали… До чего ж упрямый! А про коренную он ведь пошутил, как думаешь?

– Конечно, – отвечаю, чтобы успокоить отца. – Кто ж на фарватер по такому течняку сунется?

Кто-кто?.. Известно!

Прошел час, прошел почти и весь день – нету Николая Павловича, не возвращается. И кликали его, и звали – молчание в ответ. И спрашивали рыбаков, что из большого залива приплывали, – не видали, говорят, такого мы чудака, не обратили внимания.

Тут и Виталька встревожился не на шутку – он-то коварный норов весенней воды знал преотлично. Сели они с Юрием Ивановичем в «Прогресс» – и помчались на поиски новоявленного нашего философа-путешественника.

Через час где-то возвращаются, медленно так к берегу идут. А уж темнеть начинает полегонечку, к девяти вечера дело.

– Вот, – поднимает над головой Виталя какую-то треснувшую палку.

– Что вот? – хватается за сердце отец.

– Обломок весла нашли. Кажется, с нашей лодки.

Наступает молчание. Слышно только, как надрываются в кустах соловьи, стонут лягушки, гудит комарье и мягко плещется вечерняя рыба.

Батька, чувствую, хочет что-то сказать, предложить план дальнейших действий, возможно. Но в эту секунду слышится знакомый всем нам голос. И не с воды, а с берега доносится он.

– Так значит, хотел выйти я на коренную, – принимается рассказывать с полуслова свою историю Николай Павлович, точно бы мы его уже второй час слушаем. – А меня вода почему-то все в тростники толкает, я веслом от тростников оттолкнуться хотел, еще и еще, а оно пополам…

Перед нами стоял действительно Отец русской демократии – только обгоревший на солнце, в порванной рубашке, весь в песке и тине, с дрожащими от слабости руками и подгибающимися ободранными коленками.

– Николай Павлович, ты где был-то? – строго спросил Юрий Иванович. – Мы ж все окрестности с Виталей пропетляли, все протоки, все чаканы облазили…

– Ну вот я и говорю, – продолжал держать ответ Коля, невозмутимо прикуривая отцовский «Космос». – Оно пополам, еще и еще… И я на одном весле вдоль камыша пробрался к большой воде. Смотрю – город видно, значит, мыслю так, не пропаду, наверное. Робинзон же не пропал, в конце концов. Тут мужики на моторке проплывали. Куда, спрашивают, на честном слове и на одном весле путь держишь? Ну я им и говорю: на базу такую-то, еще и еще. А они: «Эх как! Тебя, слышь, течение круговое вокруг острова обернуло. Вон, говорят, видишь на косе – это зеленоостровский…» Забыл слово, ну, баркас, что ли…

– Да дебаркадер, дебаркадер, а не баркас, – поправил Отца русской демократии Виталя.

– Вот именно, дебаркадер. И они меня зацепили и прямо к дебаркадеру доставили. Я лодку там привязал, по трапу на берег сошел и на базу вернулся. Можете представить? – победоносно поднял Коля свой длинный дрожащий артистический палец. – Вот так мое личное кругосветное путешествие свершилось! Теперь хоть в книгу!

– Не совсем кругосветное, – счастливо улыбнулся Батька, потому что от сердца отлегло наконец-то. – Не кругосветное, а кругоостровное!

Все засмеялись, стали ухаживать за Николаем Павловичем, ставить ему на лоб компрессы от солнечного ожога, кормить и поить его; только Виталя, перетащив с дебаркадера через мокрый песок лодку на базу, грустно поинтересовался: «Что-то стланей не нашел, а хорошие были, сам сколачивал… Да и где же вентерь?»

– Этими самыми сланями, – на какой-то свой, литературный лад назвал Рыжков важнейшую часть лодочного состава, – я греб, когда весло вырвалось. Но их почему-то тоже из рук течением выхватило. Раз – и нет! Зато с вентерем все в порядке, – оживился Николай Павлович. – Я подумал, скучно, что все линьки да карасики в вентерь заходят, пусть сом зайдет. Ведь обещал же всех накормить рыбой? Вот и опустил его прямо посередине Волги, когда меня мужики буксировали. Только я ни к чему его не привязал… Ну это ведь ничего? Ведь сом зайдет, как думаете?

Прямо не хуже Саши в первый наш зеленоостровский семейный выплыв на «ерше».

– Ничего-ничего, – отвечал еще более погрустневшим голосом Виталя. – Обязательно зайдет, куда ж он денется… Посоветуюсь с Бреднем, может, как-нибудь и подымем?

С того самого дня Николай Павлович никогда больше не садился в лодку, считая свое вокругостровное путешествие состоявшимся.

А Виталя, щедрый волгарь Виталя, никогда больше не оставлял под кормой лодок свои уловистые самодельные вентеря. И стлани после рыбалки уносил в кандейку…

Беклемишевский батл. Шуба против генерал-майора

Сколько разбилось сердец об ее капризный характер, сколько погубилось душ ее недосягаемо-серебряным блеском! Жаркие окуни? Благородная радужка судачьего жира в ухе? Скользкие лещи-подлещики, может быть? Нет. Нетушки. А может – щука с темным пятном и янтарным глазом? Ни за что на свете. Ни за какие коврижки. На первом месте только она – владычица зимних волжских заливов, королева зеленоостровских подледных владений. Только она – плотва, сорожка, сорожечка, сорога.

Это летом, в рыбный ход, становится небольшая белая рыбка вполне себе рядовой, в какой-то мере просто бросовой. «Частик…» – презрительно ворчат сетевики-промышленники. В полуденный июльский жар, среди всеобщего солнечного праздника, серебряный блеск сорожьего бока тускнеет, и растворяется, и сходит на нет. И правда – рыбка как рыбка, ничего особенного. А вот зимой…

Еще затемно притаскиваются рыболовы-подледники к заветному своему местечку, где скапливается на кромках глубоких зимовальных ям хитрая и деликатная рыба – сорожка. Иной раз, правда, называют ее неловко «красно́пер», но это люди несведущие, залетные, а настоящие зеленоостровские старожили никогда так не скажут, ведь «красно́пером» называется любая, по сути дела, белая рыбешка. Точнее, вернее, надежнее и уважительнее другое словцо – сорога. Или, нежнее, сорожка. Сгодится для беглой речи и такое – сорожняк. Плотва, плотвица, плотвичка – это скорее сугубо книжное прозвание.

И вот декабрьское предновогоднее утро. Светает нехотя, и сразу же, по одной только серо-белесой полосочке у горизонта становится понятно – день будет пасмурным, непроницаемо-свинцовым. С севера начинает потягивать пронизывающим холодом, вот-вот разойдется неприятный, упрямо лезущий за воротник снежок. Но рыболовы не унывают. Они шутят, переговариваются, покряхтывают, достают плащ-палатки, с надеждой сверлят лунки, разворачивают удочки.

Наши с отцом любимые – «москвички», с круглыми колпачками, элегантно привинчивающимися к легкой ребристой ручке. У других – «кобылки». Гениальное, по-моему, изобретение: вырезанные вручную из пенопласта, кобылки удивительно просты и удобны в работе, леска наматывается прямо на корпус, мормышку тоже удобно втыкать в пенопластовое тело. Жаль, вышли они из рыбацкого обихода теперь. У некоторых, впрочем, видны в руках миниатюрные удильники-«телефоны», с длинными тонкими подсечками. И все же по мне – «москвички». Только с одной важной модернизацией. Заводскую подсечку я всегда менял и меняю (так отец меня научил) на высушенный рогоз, с которого нужно убрать пух. Подсечка получается гибкой, практически не ломающейся, легкой, да и просто приятно ловить на природный материал. «И так снег, а ты еще пух пускаешь», – сердятся обычно рыболовы, понимающие красоту, но не любящие признавать этого.

Батька выдумал когда-то и еще целую кучу всяких новшеств. Например, ловля рыбы на шарик. Берется пробковый материал, и напильником обтачивается, и шлифуется долго-долго, как будто бы философский китайский шар. Ну, шарик, скажем так. Наконец обретает он идеальную форму и как-то по-особенному играет в воде, ходит в ней упруго и мягко. Отец обожал такую ловлю и всегда перелавливал самых умелых мастеров своим неказистым шариком. Важно, что шарик под тяжестью мормышки опускался глубоко-глубоко в воду, так далеко, что едва был виден, и совершал в толще воды нужные колебания, вызывающие из глубин самых крупных рыбин. Нужно было сидеть над лункой и внимательно всматриваться в нее, точно бы пытаясь разгадать наиглавнейшую истину. И в это утро папа был со мной и ловил, как всегда, «на шарик», пристально вглядываясь в философскую глубину лунки.

– Снег, кажется, будет, – подбадривая себя и товарищей по рыболовному счастью-несчастью, нарочито весело говорит Шуба. – Самая сорожья погодка.

«Шубой» зовут его потому, что на нем всегда одна и та же одежда, включая и какой-то совершенно ужасный по виду шубняк.

– Сейчас подкормим, – продолжает он, шерудя в лунке длинной шумовкой и размешивая таким образом круто сваренное пшено со жмыхом, чтобы оно охотнее шло ко дну, – и вся сорожка наша. Так… и так… Вот какой колобочек пахучий вышел. Сам бы ел.

– Ну так и ел бы, – ворчит в ответ Генерал-майор. – Не спалось тебе дома, нет сам бы потащился, так он еще и меня за собой увязал. В такой снежище.

Шуба оправдывается:

– Я радио вчера слушал, прогноз погоды. Облачно с прояснениями, небольшой…

– Небольшой! Ты по сторонам бы поглядел…

Генерал-майор и Шуба – друзья-враги. Они всегда приходят на ловлю вместе, ставят свои палатки рядышком, всегда вместе уходят и всегда подначивают друг друга. Со стороны кажется, что они вот-вот раздерутся, но знающие люди только усмехаются, слыша их вечную перебранку. Бывают соседи по лодкам, а бывают – по лункам! Шуба – человек заводской, все снасти у него грубые, глубомер чуть ли не на веревке, лески толстые, поплавки большие, лунки огромного диаметра, будто ловить он собирается пудовых рыбин. Кажется, что на салазках он возит за собой по заснеженному льду токарный станок. И вещает он громко, на всю Волгу, все равно как если бы старался перекричать заводской шум. Такой громогласный оптимист.

– Четыре с половиной метра, самое то! Посадим мотыликов кисточкой, чтобы хвостики шевелились. Вот… Наверняка сейчас клюнет. Ага-ага, уже трогает.

Любимое словечко Шубы – «трогает». Ну, то есть начинает тихонечко шевелить поплавочек, берет насадку.

– Что там у тебя трогает, – ворчит Генерал-майор в ответ. – Это ветер или течнячок. Для клева еще рано.

– Говорю же – трогает, прям потянуло поплавок. Думаю, сорожка обсасывает.

– Кто там что обсасывает, чудило? Обсасывает у него – ты на себя-то погляди, к твоей шубе ни одна рыбка не подойдет и за версту и на коленки к тебе не подсядет, даже и не надейся, сидел бы уж со своей бабкой и не высовывался… Трогает у него…

Тут Шуба делает резкую подсечку, как-то весь вскидывается и кричит победоносно-коротко:

– Есть!

– На жопе шерсть! – вторит ему Генерал-майор, внимательнее, сосредоточеннее, правда, поглядывая на свои поплавки кривым глазом. Злые языки не случайно называют его иногда Кривой.

– Идет, идет, – комментирует свою добычу Шуба, осторожно перебирая в руках путающуюся на снежном ветерке леску.

Вся группа с интересом следит за вываживанием. Кое-кто делает предположения: «Густерка… Да нет, сорожонка, поди. Для лаврушки здесь мелковато. А может, матросик? На прошлой неделе окушок-то брал неплохо». Наконец из лунки, из огромной Шубиной лунки, рассчитанной на пудовую добычу, торжественно извлекается… ерш. Даже не ерш, между нами-то говоря, а так, подъершик. Он обреченно-уныло болтается на обмерзлом поводке. И без того серое утро делается еще неприветливее. Все неуютно поеживаются, разочарованно покашливают, со смачным раздражением сплевывают на снег. Зависает зловещая тишина, сквозь которую отчетливо слышится, как сухой недобрый снежочек шелестит по брезенту плащ-палаток. Но Шуба не отчаивается и теперь:

– Задел для ухи есть! – кричит он себе под нос. – Без ерша – что за ушица. Пусть ершишек пару десятков возьму и самое меньшее пять сорожек. Я так решил – пяти хватит. Пять сорог – улов серьезный.

– Ты одну для начала поймай, балабол, – машет рукавицей Генерал-майор. – Облачно с прояснениями. Радио он слушал. Сам что радио…

Такой вот беклемишевский батл – Шуба против Генерал-майора.

Рыболовы на какое-то время перестают обмениваться колкостями и замирают над лунками.

Тут надо объяснить, что такое лунка. Нет-нет, не знатокам зимней рыбалки, конечно, поскольку последние и сами смогут рассказать о луночке лучше моего. Но для тех, кто никогда на зимней рыбалке не был, – мой маленький отступ. Представьте ледяное плато, замерзшая река, белое безмолвие. И когда верткий коловорот с хорошо заточенными ножами пробуривает скважину во льду, когда шнек ледобура достигает уровня незамерзшей воды, образуется синее круглое окошечко. Это ведь про него Батька восторженно говорил – маленький иллюминатор в лето! Да-да, иллюминатор. Кругом вьюга, снежная целина, а вы, представьте себе, создаете своими руками окошко в волшебный живой мир и смотрите в это окошечко целый день. Вода зимой всегда особенно прозрачная, и если склониться над луночкой, то на небольшой глубине увидишь разноцветные камушки гальки, причудливо извивающиеся на течении водоросли, таинственные тени рыб.

Лунку нужно ревниво оберегать от мороза. Если холод не шибкий, хватит и обычного кругового движения черпаком. Если морозик задорный, то время от времени лунку лучше обрубать по краям, расширять, чтобы водное поле не сужалось, чтобы солнышко в воде играло. А вообще на морозе о лишнем не думаешь, быстро слетает с тебя все наносное, и разговор касается главного – где и как согреться, когда потеплеет, под каким берегом от ветра лучше закрыться, где новую луночку для согрева лучше пробурить.

Лунки бывают разными – светлыми, с изумрудно-зеленым срезом льда по краям; темными, загадочно-непроглядными; удачливыми, такую стоит только сделать, и сразу ясно – кивок зимней удочки в ваших руках отчаянно щелкнет от окуневой атаки; бездарно-пустыми – глядишь на нее и видишь: нет, не будет от тебя толку, разве только зацепом разживешься или пустыми подергиваниями мелочевки. Если ловите вы под кустами, под заросшими ярами, то в лунке будут отражаться ветви дерев, береговые очертания. Что греха таить, рыбацкая наша жизнь вся как есть отражается в ней, в луночке.

Истинные рыболовы относятся к лунке как к женщине. Они могут понять, почувствовать, даже полюбить ее. Они идут к любимой лунке как на свидание – с волнением, с целым букетом чувств и переживаний. Если кто-то чужой занимает любимую сижу, ревности рыбацкой нет предела. Если уловистая добрая луночка потерялась под снегом после метели – горю рыбацкого сердца нет конца. И начинаются извечные оправдания и рефлексии: если бы мне вернуть мою луночку, если бы мое место не заняли, если бы поставил вчера вешки…

А случается, из-за лунок целые драмы разыгрываются. Жили-были два соседа, ну совсем как наши Шуба и Генерал-майор. Только в деревне, близ прекрасной глубокой протоки. Само собой – заядлые рыболовы. Осень выдалась ранняя, и вот уже в начале ноября протока встала. Этого мгновения миллионы людей ждут с замиранием сердца. Перволедье – праздник великий. Когда просыпаешься первым в сезоне по-настоящему морозным утром, сразу чуешь нутром, улавливаешь сердцем главную новость – волжские заливы и степные озера встали. Ну и отправились наши друзья на ловлю, тихонечко пробрались по тончайшему – зоркому, как его называют в народе, – ледку к уловистому месту. Пробили луночки топориками, и пошел клев. У одного друга что ни окунь – то полукилограммовик. У другого – матросик. Все места проверил – везде мелочь. На следующий день неудачливый сосед решил в одиночку попытать счастья на лунке товарища. Нашел ее, ледок, схватившийся за ночь, снял шумовкой. Поднял со дна первого горбача, второго. Тут идет сосед: «Ты что это удумал, – кричит. – Моя лунка, моя!» Подбежал к соседу, а лед-то тонюсенький, двоих не выдержал. И провалились они оба под лед. Хорошо, недалече от берега были, выбрались. На следующий день решили опять пойти за окунями вместе, а в луночке заветной ловить попеременно. Пришли на берег, глядь – а льда-то и вовсе нет, чистая вода, унесло их льдинку. Постояли, посмеялись и пошли домой. «Делить-то нечего было!»

Настоящий зимний рыбак, даже самый отчаянный матерщинник и хулитель всего и всех, никогда не назовет лунку «дыркой», «дырой». Никогда не скажет о ней матерно. Нет, только нежно, только любовно. О чем и о ком угодно с матерком – но только не о своей лунке. Помню, мне, по преподавательской службе, нужно было переезжать всякий раз мост через Волгу. Переезжал – утром, возвращался – вечером. Утром едешь, забот полно, то не сделал, это не успел, к проверке не подготовился. Так, стало быть, едешь, а сам, как бы нехотя, как бы через силу, в окошко автобуса поглядываешь: как там рыбаки-то, где кучкуются? Ага, сегодня под Коровьим островом. Это они, вернее всего, окуней гоняют. А это судачники, отчаянные головы, по фарватеру бродят. А там вот, за Бочкой, близ Зеленого острова, сорожатники засели в палатках. Никуда не денешь такие мысли, если в тебе они, если с детства ты любишь Волгу. И вот на обратном пути каждый день видел я человека, садившегося в транспорт у моста, в ватных брюках, в полушубке, но без снастей и пешни. По нему видно было, что приходил он с Волги, даже загар зимний на лице его оставался – значит, ходил по льду далеко. Я не выдержал, полюбопытствовал. Оказалось, мужик лежит в больнице, с психикой у него что-то, переутомление и все такое, а на Волгу он, по совету врачей, ходит посмотреть на свою любимую лунку. Его спросили: «Что вас успокаивает больше всего, что вам больше всего нравится в жизни?» Он отвечал: «Лунка». И ему посоветовали ходить к луночке, лечить нервы. Понимаете, не на рыбалку, не за рыбой, не за азартом. Нет. За успокоением. За лекарством. За исцелением.

Да уж, все зимние рыболовы в большей или меньшей степени с приветом, не спорю. И я тоже. Но знаете, то хороший, добрый привет. Есть в этой странной привязанности ко льду что-то очень детское, трогательное. Обычный горожанин, он остается, замкнувшись в скорлупе домашних стен, со своей микровойной один на один. А рыболов-зимник остается один на один со своим микромиром. То есть с лункой.

…Шуба снова размашисто подсекает. На этот раз он тащит рыбу молча. И только когда на примятом снежку трепещет пойманная сорога, хорошая, с оранжевыми перьями, вся как будто бы вылитая из живого серебра, он радостно выдыхает: «Одна есть!» И в ту же секунду, слева и справа, раздаются веселые возгласы: «Сорожка! И у меня сорога! И у меня!»

И Генерал-майор тоже бросает очередную рыбину в ведерко, приговаривая себе под нос: «Лунка-то у меня сорожья, волшебная луночка-то». А одну маленькую плотвичку оставляет зачем-то старик у лунки, принакрыв снегом. Зачем? Но мне не до раздумий. Мой поплавочек тоже шевельнулся раз, другой. И вместе с ним тронулось и у меня что-то в сердце. А потом он всплыл к поверхности лунки, и я подсек, и на леске-волоске заупиралась, заходила кругами желанная рыба. Это она, конечно, волжская зеленоостровская сорожка! Поймать такую – что вершину взять, что поэму сочинить, что симфонию. Сорога капризна, сорога не терпит дилетантства, но если уж возьмешь несколько серебряных зимних сорожек, то никогда того не забудешь.

И папа тоже – наконец-то – замечает там, в глубокой прозрачной воде, там, в летнем своем иллюминаторе, чуткое движение шарика. И подсекает. И подсечка-тростиночка сгибается в дугу. И начинается вываживание плотвы. У отца – самая яркая, самая крупная, самая красивая! Еще бы – на шарик ведь!

– А хорошее нам местечко Виталя подсказал, – радуется по-детски отец. – Где еще такую сорогу зимой надыбаешь.

Со стороны картина выглядит жутко глупой. Здоровые мужики и почтенные старики склонились над волжским льдом. Не чувствуя ни ветра, ни снега, ни холода, они исполняют какой-то непонятный никому обряд, поднимая со дна реки небольших рыбок. И при этом остаются преисполненными чувства гордости – сидим мы здесь, мол, не просто так, не абы зачем проводим время, сторожим сорожку! Дело благородное, дело важное. До шуток ли – караулим сорожью поклевку. Ушли из дома затемно, придем явно уж не по свету, улов будет жалок (пять штук, кажется, собирался поймать Шуба?), и все же этот день зачтется каждому в особый запасной календарик: сколько там нужно прибавить к жизни? Хоть пару лет, хоть тройку – все в дело! Не просто рыбалка – мировоззрение!

Кстати, о Генерал-майоре. Он никогда не был ни тем ни другим, он прошел всю войну рядовым, а о Победе узнал в госпитале, очнувшись в июне сорок пятого после тяжелого ранения. На всю жизнь лицо его осталось прорезанным глубоким шрамом. Кривой, одним словом.

Он не любил вспоминать о войне, вместо парадов ходил всегда на рыбалку, но если уж рассказывал, то так вот, коротко, отрывисто, почти ворчливо:

– Ну что ты заладил – как было, как? Ну, бежал вместе со всеми, рядом Сашок, друг мой боевой, Берлин был рядом, как вон те домишки на другой стороне залива, из автомата давали очереди вслепую. Мы стреляли, в нас стреляли… Кто-то кричал и падал… Вдруг вспышка белая прямо перед глазами, как будто на яблоню цветущую налетел с размаху. Просыпаюсь – медсестра, белые стены, госпиталь. И вижу все слишком близко, будто в бинокль, а один окуляр чем-то застило. Я ей: «Сашка жив? Сколько я часов здесь?» Она мне: «Тише, тише… Ты уж месяц здесь. О Сашке… потом. Руки-ноги твои целы. Всего-то лишь глаз повредил, повезло с такой-то раной. Счастливчик!» Я: «А Берлин взяли?» Она: «Война давно уж кончилась!» И я тогда одним глазом своим – другой-то забинтован был – заплакал… Знаешь, что главное? Ни хрена ты не знаешь! Чтоб этого никогда больше не было! Никогда и нигде!.. Понял?

…Быстро уходит неверный декабрьский свет. Быстро пустеет зеленоостровский залив, торопко собираются рыболовы. Не отстаем от наших зимних побратимов и мы с отцом. Все, шабаш, пора домой, путь обратный неблизок. Вернуть бы свои утренние следки.

Около оставленных лунок прыгают синички, находящие здесь роскошное лакомство – замороженных рубиновых мотылей, золотые песчинки пшена, пушинки рогоза.

А еще чуть позже, когда совсем спустятся на лед спешные декабрьские сумерки, из островных тростников выйдет, озираясь, лисичка. У нее тоже есть близ Зеленого острова своя любимая – волшебная – луночка.

С мамой и папой

В жару

Жара жаре рознь. В городской толчее, среди машин и бессмысленных шумов, только и остается тебе, что обессиленно вытереть пот со лба. Никаких сил на такое пекло не хватит. И дома не спасешься. Дышать нечем. Зато у воды, у большой воды – дело другое. Как ни печет, а ветерок от кучевого облака освежает, а легкая летняя волна радостно посверкивает, а руки так и тянутся к удочке.

На Зеленом-Беклемишевском жары стояли грандиозные. В разгаре июля песок на волжских косах раскалялся уже к десяти утра так, что и не ступишь босиком-то. А все равно – люди тянулись на остров, прибывали сюда целыми семьями. Всегда найдется тенек, где можно, потеснив муравьиное общество, расположиться с удобством. Если проявить смекалку и ввинтить пару бутылок лимонаду, сделав пять-шесть шагов от берега, в донный волжский песочек, где начинается глубинка и где быстрая вода свежее, то через каких-нибудь полчаса станешь счастливым обладателем прохладного напитка.

Купание на зеленоостровских естественных пляжах – история особая. Песок – чистейший, ступать на него одно удовольствие, он целебен для ног, он как бы шлифует ваши ступни, дарит сердцу покой и радость. Вода прозрачная. Заходишь по грудь, а на дне каждую песчинку различаешь, каждого голавлика видишь прекрасно. И чувствуешь легкое покачивание, и хочешь, чтобы это ощущение продолжалось как можно дольше.

Отец не очень любил все это «баловство» с купаниями, сурово поглядывая на меня, если я решал немного побыть в воде. «Хватит барахтаться, – махал он нетерпеливо с берега рукой, – окунулся и вылезай!»

Лодки у нас тогда еще не имелось, зеленоостровская рыбацкая Мекка еще не была выстроена, и мы скитались, можно сказать бомжевали, по берегам. А у береговиков жизнь сложная, от многих обстоятельств зависящая. От каких? От уровня воды, направления ветра, количества людей на берегу, погоды, карты глубин близ берега… Да много от чего. Попробуй налови рыбы, если целый город переправляется на Зеленый отдыхать, загорать и купаться!

Только подкормишь точку, подманишь со стрежня осторожных плотву и подлещика, увидишь пару-тройку хороших мягких поклевок, когда поплавок, обтекаемый течением, плавно уходит под воду или аккуратно, потихонечку ложится. Только раззадоришься, почувствуешь Волгу, сшепчешься с водой, найдешь с ней контакт, а тут уже к твоему поплавку плывет, совершенно бесцеремонно, какая-то дама в шляпе и отфыркивается. Оглядишься – вся песчаная коса людьми пестрит! И всех в воду, в воду тянет. Ну, ясное дело, надо менять место, перебираться туда, где меньше народу, в царство коряг, под обрывистые берега, в труднодоступные чащи, пронизанные комариным гудом.

Иные, правда, никуда не перебирались. Упрощали себе жизнь. Просто заходили в воду по пояс, пристраивали садок и ловили взабродку. Нам с отцом не подходил подобный способ – солнце очень уж пекло, тени-то на открытой воде не найти. А когда еще кучевые громады к солнцу подберутся – неведомо. И мы искали береговые укромные местечки, спрятанные от лишних глаз.

Самым дальним и самым лучшим местом была протока со странным названием – Девятка. Если есть у тебя силы идти по песку до любимого Марининого места – Старого моста, – то и до Девятки доберешься. Поближе к тишине и рыбе, подальше от людей.

Кстати, вот какое обстоятельство запомнилось. Прибывая на Зеленый семьями, люди прихватывали с собой разнообразные припасы, чтобы можно было не только накупаться, но покушать в тенечке как следует. Главная зеленоостровская еда этого летнего времени – самодельная икра из баклажанов. Из «синеньких», как говорили коренные горожане. Икра делалась едва ли не в промышленных масштабах, набивалась в банки, к ней обязательно полагался душистый пеклеванный хлеб. Помимо «синеньких», обжаренных в щедро налитом на раскаленную сковороду масле, добавлялась в нее морковь, присовокуплялся лук, все это поливалось соком пары-тройки свежих помидорин, тушилось, парилось, булькало и клокотало. И под конец тихонечко томилось – доходило. Кто любил – присыпал зеленью и мелко нарубленным, а лучше раздавленным молодым чесночком. Плюс соль, сахар, черный перец… На весь Зеленый разносился аромат этого специфического кушанья.

С ужасом и внутренним негодованием смотрел Батька, когда мы возвращались к дебаркадеру после трудной, потозатратной береговой июльской рыбалки, как под каждым кустом черпается баклажанная домашняя икра большими ложками из пузатых стеклянных банок и густо намазывается на хлебные ломти, а затем жадно поедается и запивается остуженным на волжском дне лимонадом.

Вот молодежь врубила на всю катушку «музыку», от которой оглохли все лягушки в близлежащих озерах и болотах. Вот чутка закосевшая компания азартно режется в карты. А вот и целая семья собралась обедать.

– Сережа, ты слишком долго купаешься, мой хороший, посинел до макушки! Вылезай! – зовет какого-то действительно закупавшегося до мурашек мальчика его мамаша.

– Подожди, мама, я тут рыбку увидел. Сейчас сачком ее накрою…

– Вот поешь как следует, согреешься и накроешь. Твоя рыбка никуда не денется. Она тебя подождет. У нее тоже сейчас обед.

– Ну ма-а-ам… – противно тянет мальчик.

– Никаких «мам». Или сейчас же домой! – вмешивается в воспитание сына глава семейства.

И Сережа плетется к родителям, держа в посиневшей руке сачок, каким ловят разве только бабочек.

«Тьфу!» – едва удерживался от грубоватого словца отец, измеряя меня строго взглядом, как будто решая, способен ли я докатиться до такого обывательского безобразия когда-нибудь или все-таки нет.

Потом, через годы, когда путь на Зеленый будет заказан, потому что настанут иные времена и родное станет чужим, когда опустеют зеленоостровские песчаные косы, когда и следа не останется от дебаркадера и лишь в памяти снова и снова будет пришвартовываться к Зеленому баржа, Батька вспомнит те летние деньки с улыбкой и светлой грустью. «А помнишь, – скажет он мне который уж раз, – весь город собирался по выходным на Зеленом, но места всем хватало. И как икру все с собой притаскивали, и огурчики малосольные, и пеклеванный хлеб. И лимонад в песке студили… Что ни говори, а это было здорово. Баржа ходила через каждые два часа, а? А в выходные – и того чаще… Помнишь, мы на протоку, на Девятку, в жару майскую с тобой и Нэлей потащились, а потом еле на последний рейс поспели? Помнишь?»

Как же не помнить.

Но сначала расскажу про колышки.

Про колышки и про дрюк

Не знаю, может быть, я и не прав, даже вернее всего не прав, но мне захотелось рассказать вам про колышки. Ведь если нет настоящего колышка у тебя в чехле – то и ни о какой доброй рыболовной вылазке речи быть не может. Колышек, рогулька, развилина, рассоха – слова-то какие замечательные. А как подойдешь к бережочку, как установишь со всей основательностью колышки для удочек – на сердце хорошо делается, дышаться легче начинает.

Одно дело, знаете ли, весь день махать удочкой, не выпуская ее из рук, и совсем другое – раздумчиво наблюдать за поплавочком, удобно примостив удилище на колышки, или рогульки. Или на подставки – кому как нравится.

Мне по душе – колышки. Поэзия, не слово!

Но в зеленоостровскую пору нашей жизни имелся у нас с отцом не ольховый, нет, не осокоревый и даже не дубовый колышек. А, представьте себе, чугунный. И никакой вам поэзии, и никакой красоты особенной. Просто массивный чугунный кол, загнутый вверху. Мы его случайно на косе нашли. Помню, рыбалка не задалась с самого начала в тот день, все больше баклешка да густерешка мелкая попадались, да еще ветер низовой разошелся с белым злым нахлестом – сиверко. Ну мы рыбалку и свернули. Идем по косе к дебаркадеру, глядим, старик какой-то незнакомый тоже домой собирается, удочки мотает. Отец ко всем разговор имел, закурили, разговорились.

– Да вот, пяточек язей поймал, хватит, пойду до дома, – то ли пошутил, то ли что-то напутал старый рыболов. Какие язи в такой день, когда все вокруг – с рывка.

Однако достал садок, прикрученный к дрыну чугунному, а в садке и правда – язиные плавники малиновые огнем горят!

Я отцу: «Давай посидим пару часиков на его месте, может – тоже поймаем?» А отец не соглашается: «Домой надо, устали, завтра в школу тебе, мне в редакцию…»

Пока совещались мы, старого рыболова и след простыл. Только что был перед нами в зеленом плаще и серой кепочке – и нет. И куда он только мог пойти? К дебаркадеру дорога одна, вдоль косы. Может, местный? Может, живет тут где-то, в островной чащобе? И самое главное – дрын его чугунный в воде остался.

Батька подумал-подумал, вытащил чугунную эту штуковину из песка и бросил в наш чехол с удочками.

– Хорошая штука, – только сказал. – А если старика увидим – вернем. Все равно в следующий раз сюда, на язя с тобой придем. Так ведь?

– Так, – отвечаю.

А сейчас думаю – того старичка часом не Бреднем ли звали?

В ближний выходной являемся на ту же косу. Рыбаков полно, а его, в плаще и серой кепочке, нет среди них. Ну отец первым делом чугунный колышек в песке обустраивает. А дрын-то не вворачивается. Что такое? Песок же! Любая тростиночка в него входить должна. А дрын не вворачивается.

Чуть правее отец взял, чуть левее, еще на несколько метров вдоль берега прошел и – раз! Чугунная рогулька закрепилась. Принял ее зеленоостровский песочек.

Примостил папа длинную свою удочку, с надсадкой, на чугунную загогулину, присел на стульчик и не успел закурить, как поплавок его в волнах скрылся. Подождал – отец всегда выжидал пару секунд, прежде чем подсекать, – не выныривает. Подсек – а на крючке голавль! Просто красавец! Та рыбалка сложилась прекрасно, и с того самого дня поверил папа, что чугунный колышек рыбное место указывает. Правда, мама, выслушав всю эту историю, заметила не без едкости: «Это не дрын. Это дрюк».

Так и стали мы звать меж собой папину чудесную находку – дрюк. «Сегодня дрюк точно рыбное место указал». «Если дрюк дома забудем, на рыбалку и ехать нечего, хоть возвращайся». «Погода так испортилась, что даже с дрюком едва на ушичку набрали…»

Понимаете, мы всей рыбацкой нашей семьей поверили в чудодейственную силу дрюка.

Дрюк был тяжелым, постоянно норовил продырявить чехол и воткнуться в ногу какого-нибудь пассажира, а хуже того, пассажирки, в троллейбусе или на барже; к тому же имел он обыкновение, если рыбалка шла в заливах, собирать на себя целые космы ила и травы, которые практически невозможно было отчистить, отмыть. И мы сами с папой постепенно стали пропахивать донной тиной. Но эхолотовую свою работу выполнял он исправно. Там, где не желал дрюк втыкаться в дно, не стоило и забрасывать, но там, где плавно входил он в речной грунт или песок, удача ждала почти неизменно.

Отец буквально влюбился в эту штуковину, никогда не выходил без нее на рыбалку, дважды возвращался из города, забыв дрюк воткнутым в тину. И все-таки однажды потерял его.

Ловили по весенней полой воде, прибывающей на глазах, дрюк от течения был накренен и вдруг просто исчез в быстрых водоворотах. Отец и кошкой пытался достать его, и в воду ледяную пару раз залез – да только все тщетно. Нет дрюка, как и не было его никогда.

– Ну и ладно! – в сердцах махал рукой папа. – Ольховые или осокоревые колышки куда лучше. Легкие, из живого материала…

Но в глазах его все равно проскальзывала грусть. И только мама смогла по-настоящему утешить отца.

– Володя, – ласково сказала она, когда папа жалел о головлях и язях, которых не поймать больше без волшебного дрюка. – Володя, вот вы с Ваней завтра на Зеленый поплывете и без всякого дрюка поймаете чудесную рыбину.

Папа лишь грустно улыбнулся.

– Вот увидишь – чудесную!

Так и случилось.

И рыбиной этой оказался сазан. Не очень уж большой, не гигантский, но приличный сазанчик, увесистый.

И такой красивый…

Больше Батька никогда не вспоминал об удачливом своем дрюке.

Дойти до глубины

Отец и мать любили Зеленый остров. Они бывали здесь еще задолго до моего рождения. И помнили его еще другим – помоложе.

А я любил, если на рыбалку с нами отправлялась и мама. С мамой и папой – самые счастливые рыбалки.

Случалось подобное редко, но все же порой, особенно в начале лета, в просторном июне или в середине мая, пока еще можно услышать в островных чащобах соловья и кукушку, мать оставляла домашние дела, откладывала подготовку к бесконечным своим медицинским лекциям и собиралась на остров.

Когда с мамой – все по-другому.

На причал, на тот самый знаменитый шестой причал, откуда отправлялись на Зеленый омики и баржи, мы приходили загодя, не торопясь. Было время постоять, оглядеться, подышать утренней Волгой, а не прыгать в последнюю секунду на палубу, когда уже трап убрали. На барже мама умела выбрать самое удобное местечко. Казалось бы, все они одинаковые, скамейки и скамейки, но нет – на одной ерзаешь, на другой – отдыхаешь, на одной солнце глаза слепит, на другой – затылок щекочет.

Мама всегда брала в дорогу припасы: вкусные бутерброды, чай с лимоном в термосе, яблочки, конфетки. Батька к подобным «нежностям», кроме чая, относился скептически, особенно грозно посматривал на меня, если я разворачивал конфетный фантик. «Эх ты, – как бы говорил он безмолвно, – а еще рыбак, это ж суровое дело, рыбалка-то, черный хлеб промысла, а не прогулка какая…» Правда, вслух ничего такого не высказывалось – отец старался маму не расстраивать, не портить легкого утреннего настроения. Когда еще выберемся все вместе на Волгу?

Мама любила платье с васильками, чаще всего в жаркую пору надевала его, собираясь с нами в маленькое волжское путешествие.

А путешествие на Зеленый начиналось еще задолго до отплытия от причала. Сама дорога на причал являла собой некий сложившийся не за один год церемониал.

Первая баржа отправлялась летом в шесть утра. Это рано. Очень рано, если учесть особенно, что накануне, в субботу, мама обычно работала и возвращалась домой поздно. Но если не попасть на шестичасовой рейс, то придется довольствоваться семичасовым. Целый час будет потерян, прохладная, самая волнующая часть утра уйдет безвозвратно, растворится в синеватом мареве. Вот и довольствуйся полуутром-полуднем. Пока доберемся до места, пока расположимся – и до десяти недалеко. Жара, пекло, упущенное утро. Какая уж там рыбалка! Какие уж там соловьи! Поэтому договаривались сразу: успеваем на первый рейс!

Сначала остановка троллейбусная. Людей случайных тут нет – дачники, рыбаки, странники. И все вглядываются нетерпеливо в дальнюю точку дороги – оттуда должен показаться вот-вот троллейбус – самый первый транспорт в такое раннее время. Троллейбус был синим, и когда он приближался, то мне казалось, что частица Волги приближается к городской остановке. Смотришь на часы – без двадцати шесть, успеть должны минута в минуту!

Дальше – постоянный наш маршрут, о котором я уж говорил. Соборная площадь, Троицкий, лесенка, заросшая со всех сторон цветущим шиповником… Реки еще не видать, но здесь, на спуске, ощутимо ее прохладное, живое дыхание.

О лесенке два слова. Мама с папой особенно почему-то ее любили, всегда останавливались на ней, даже если до отплытия оставались минуты. Тут уже я внутренне негодовал: вот-вот баржа уйдет, вот-вот утро волшебное упущено будет, сороги не наловим, ухи не сварим, а они остановились, и друг дружке улыбаются, и на меня лукаво так смотрят. Отец на меня так смотрел, только когда бывал вместе с мамой. И мама осторожно – не уколоться бы! – тянет к себе отягченную шмелиным гудом ветку шиповника, чтобы вдохнуть его раннюю свежесть, и папа, с тяжеленным рюкзаком за плечами, помогает маме добраться до самого нежного соцветия, и они вместе, закрыв глаза, делают один вдох, второй, третий. И снова лукаво на меня смотрят…

– Лесенка? – спрашивает мама.

– Лесенка! – отвечает отец.

Свидание у них тут, что ли, когда-то было назначено? Тоже мне, блин, романтики!

Раздумывать некогда. Через каких-то пару секунд мы уже мчимся всей семьей к причалу. И у каждого из нас при этом своя задача: папа успевает взять у знакомого киоскера пару свежих газет, чтоб читать на барже и чтобы потом дома чистить на них рыбу, мама просит не убирать еще минутку трап, я несусь к билетному киоску, разживаюсь двумя взрослыми и одним детским и в мгновение волжского ока оказываюсь у шестого пирса.

– Ну что, успели? – улыбается повелитель баржи, давая долгий мощный гудок. И командует уже иным, сосредоточенным голосом: – Отдать швартовы!

В этот раз степенно подышать утренней Волгой не получилось – а все шиповниковая лестница! Но теперь можно выдохнуть. Теперь и правда – успели.

Мама радуется всему: белокрылой аккуратненькой чайке, красному бакену, свежей синей водичке. Всякий раз здоровается с мостом, когда баржа проходит под ним. Машет рукой какому-нибудь просмоленному рыбаку в резиновой лодке. Все для нее здесь в радость, всему она улыбается. Детство мамы прошло в поселке Рассуха, среди аукающих березовых перелесков, где не было большой воды. Ее отец вернулся с войны смертельно раненным, а мать, моя баба Маша, руководила железнодорожной станцией, уберегала составы от бомбежки. Единственное озерцо в Рассухе было совсем маленьким, с удочкой на его берег приходил единственный на весь поселок рыболов – старый-старый дед Прохор. Он целые утра проводил на берегу, склонившись над поплавком. Если ловил круглых, как бронзовая монетка, карасиков, то обязательно делился с маминой семьей. «Сладкие-пресладкие», – вспоминала обычно мама, и в ее глазах проблескивала слеза.

Не забывая про крошечное озерцо из своего детства, на Волгу мама смотрела как на чудо – с удивлением. А еще с почтительным вниманием.

– Гляди, мам, – показываю я на далекий залив, спеша похвалиться, – во-о-он там мы с папой зимой сорогу крупную ловили, помнишь, тебе еще она жареная понравилась?

– Это вы так далеко по Волге ходили? – чуть испуганно смотрит на меня мама. – Если бы я знала, то не пустила бы…

А потом на отца переводит взгляд – укоризненный.

А Батька оборачивается ко мне и глядит – без восхищения, если смягченно выразиться.

«Доболтался, – так и читается в его разочарованном прищуре, – добахвалился, дошуршался фантиками конфетными! Теперь про Бочку забудь в зимние каникулы, не пустят нас с тобой за сорогой на Зеленый остров…»

Но мама, кажется, уже сама забыла о своем мимоходном недовольстве. Слишком уж светло вокруг было, слишком радостно.

Самое большее через полчаса мы уже сходим по трапу на золотой островной песочек, а шкипер Алексей напутствует нас специально заготовленным ради такого случая восклицанием: «Вас приветствует Зеленый остров! Семейный отдых у нас поощряется!»

У каждого – своя поклажа. Мама несет сумку с едой и одеждой. Отец сгибается под извечным своим рюкзачищем на широченных лямках, а на мне – чехол с удочками. На мне – едва ли не в прямом смысле. Я взгромождаю чехол на плечо и придерживаю его снизу. Иду как знаменоносец какой-нибудь.

Мама обычно говорит:

– Сегодня жара будет, посидим до двенадцати – и домой. Мне еще к лекциям готовиться, завтра на работу.

Отец обычно отвечает:

– Отлично, только дойдем до протоки у старого моста, ну до Девятки, там тень и рыба хорошая берет.

– Да такая же, как и здесь, рыба. Вот, садитесь с Ваней на косе, а я бивуак устрою.

Мы так и делаем. Начинаем с отцом рыбалку, ловим по две-три рыбешки, а мама тем временем задремывает, уютно расположившись на покрывале в тени какого-нибудь деревца-кустика.

Но прибывает вскоре следующая баржа, и наша свободная песчаная коса порабощается отдыхающими. Шум, гам, купание, детские крики, летающие мячи, закапываемые в прохладный песок бутылки, рев моторок. Выходные! Тут и Бредень ничего не поймает.

– Может, домой? – с робкой надеждой спрашивает мама. – Ушичку сейчас из свеженькой рыбки сварим…

– Да из чего ушичку? – сокрушается отец. – Надо было сразу к Старому мосту идти…

– А мы и сейчас можем туда перебраться, – успокаивает мама. – И соловьев там послушаем. Только после двух – домой. Мне завтра к восьми…

– Само собой, – радостно соглашается папа.

И мы, собрав в кучу весь наш скарб, топаем к Старому мосту, а дальше – к протоке Девятке, о которой уж говорилось. Далекое это было место, но до чего же красивое. Идешь-идешь по ровному песчаному берегу, сырой песочек тебе в подмогу, и вдруг от Волги отделяется рукав, резко меняя направление. Зеленый вообще уникален в смысле своего расположения, своей картографии. Только кажется, что он посреди Волги возник. От города-то его не Волга отделяет, а глубокая и быстрая река Тарханка, затопленная рукотворным морем. Река, скрытая под рекой! Поэтому и нет зимой постоянной переправы на Зеленый – чуть оттепель, Тарханочка, река подводная, лед разъедает…

На Зеленом – Беклемишевском – острове много скрытого, таинственного, необъяснимого. Вот и Девятка – глубокая, с крутыми берегами протока, на берегах – дубы. В самый жаркий день здесь тенисто и даже зябковато. Девятка не просто соединялась с Волгой, а делала крутой при этом поворот, пересекая саму себя. Очень похоже на цифру девять. И как раз в месте пересечения – самая большая глубина, самые уловистые яры. В разлив Девятка исчезала, сливалась с другими протоками и озерами, заливами и затонами, но как только вода начинала отступать – снова вырисовывалось причудливое ее русло. Островитяне говорили о протоке этой скрытной уважительно: на самой Девятке был, на Девятку собираюсь, осенью со спиннингом за Старый мост ходил, аж до Девятки добрался – вот там щука!

Вот и мы добрались до Девятки.

Мама в очередной раз устраивает бивуак, отбиваясь от комаров. Мы забрасываем удочки. Ловим по нескольку рыбешек – точно таких же невеликих, как и на косе. Обидно! Так далеко шли – и ничего. Пустая какая-то вода, мелковатая. Не то, совсем не то.

И папа не выдерживает:

– Меняем место!

– Как меняем, опять? – возмущается мама. – Я только задремала…

– Нэля, понимаешь, мы до пересечения не дошли, до глубины не добрались. Вон за тем поворотом наше прежнее место.

– Володь, а может, здесь досидим? Здесь столько глубины, что утопиться можно!

– Ну раз уж пришли в такую даль, давай еще один марш-бросок.

И мы идем, а вернее сказать, еле тащимся, за поворот, на прежнее место, где глубина.

Мама уже кое-как расстилает покрывало и просто падает на него от усталости, мы с отцом кое-как устанавливаем колышки, забрасываем удочки. И вдруг замечаем, что стоим на ландышах. И наши удочки на ландышах, и рюкзак, и мамин бивуак. Повсюду благородное матовое мерцание. И воздух просто клокочет и булькает от соловьиных лешевых дудок. И наши с отцом поплавки уходят наискось в таинственную глубину, и лещиные бока бликуют-золотятся в живой воде.

– Я же говорил, – радуется Батька. – Вот что значит до глубины дойти!

– Ровно до двух – и домой! – напоминает сквозь дрему мама.

…Когда мы спохватываемся, то до последней баржи остается полчаса – не больше. Мама отчитывает отца («Еще один заброс… еще один заброс…» – обидно похоже передразнивает она его), мы кое-как укладываем садок с трепещущей доброй рыбой, сворачиваем снасти. И – вперед, к дебаркадеру, по волжской кромке, по влажному песочку. Если идти по песку сухому – не успеешь, завязнешь, выдохнешься. А по кромочке бежать – милое дело, совсем другой коленкор.

Успеваем мы еле-еле.

– Как туда, так и сюда, – качает головой мама. – Все у нас в последнюю минуту сегодня.

– Эх, Нэля, ландышей не набрали! – сокрушается отец.

– Да от них голова, Володя, болит. Я и сейчас-то как будто в тумане, – успокаивает его мама. – Ты их лучше дома нарисуешь.

Тетя Люда, как всегда с улыбкой, вкладывает в мою ладонь бирюзовые билетики: два взрослых и один детский.

Шкипер Алексей провозглашает торжественно: «Ждем вас снова всей семьей в следующий выходной!»

Полный капитан дает басовитый долгий гудок.

И мы плывем на огромной зеленоостровской барже-калоше домой – загорелые, усталые, надышавшиеся терпким островным воздухом, оглушенные соловьями, опьяненные ландышами. Плывем, беседуем, допиваем лимонный чай. И вечернее солнце тоже потихонечку скатывается к Волге, будто захотелось ему сделать пару глотков прохладной волжской воды после жаркого дня.

Отцовские ландыши – нежнейшая акварель – до сих пор хранят в себе мраморное свечение. Отца ведь вдохновила на эту акварель мама. Как и на то, чтобы выудить прекрасного сазана.

– До свидания, дебаркадер! – устало машет она рукой. – До свидания!..

* * *

Ну и нарассказывал. Было хорошо – стало плохо. Да что ж это я, совсем осудаче́л? Было хреновенько, стало хреноватее – лучше уж так выразиться, в духе дяди Гриши. К чему держаться за прошлое? Растросилось, выгорело-истлело до фильтра, оборвалось якорьком. Пусть и остается на донышке… Правда ведь, милая? Нужно глядеть вперед, только вперед, и тогда придут они после долгих свинцовых зим – светлые весточки, вольные весны завтрашнего дня.

…Но все же иногда он почему-то и для чего-то снится мне, наш полузабытый-полунезабвенный путь к островным беклемишевским владениям. Сначала ранний троллейбус, потом Соборная площадь и церковь, потом узенькая лестница, хранимая цветущим шиповником и хранящая какое-то юное чистое воспоминание. Тоже мне, блин, романтики…

Помню, конечно, помню…

Мы встречаемся с отцом и мамой у шестого причала, и я думаю во сне, какое же красивое у мамы имя – Нэля, и какое замечательное у нее васильковое платье. Мы заходим по трапу на баржу и чувствуем ее живое тепло, ее мерное дыхание. И плывем мимо красного бакена, и переглядываемся с белыми чайками. И откуда-то очень издалека приближаемся к домику на воде – дебаркадеру, узнаем знакомые силуэты шкиперов, видим обращенные к воде окошки и различаем ставшую уже родной надпись: «ЗЕЛЕНЫЙ ОСТРОВ».

– Эх, сколь народу-то притащилося! Тудыть вас растудыть в воложку!..

…Поздно ночью я застаю Батьку на кухне, за подоконником. Он готовит морс из ягод рябины, захваченных мной и милой моей Таточкой с берега Большого озера. Для него.

– Рябину, значит, нашу еще не спилили?

– Да нет, пап, и не собираются. Разрослась, гроздья тяжелые…

– А Верка там, на месте, жива?

– Куда ж она денется! Ворчит с утра до вечера.

– Лодка где привязана? Первая у камышей?

– Как всегда.

– Былинкин мостки не починил?

– Нет. Директор сказал, что он только к осени, и то в лучшем случае, просохнет.

– Севин шлюз?

– Закрыт. Но признаки жизни есть. Во дворе стлани ремонтируются – кругом щепки, стружка…

– «Тридцать второй» работает?

– А как же – хлеб оттуда!

– Карасики, которые покрупнее, из-под деревьев?

– Из-под деревьев, с глубинки.

– У буйка нашего ловили?

– Нет. Там Сики и Бешки сети привязаны перепутанные – сам знаешь, как бывает.

– Горбачев вещал что-нибудь?

– Да. На все озеро. Тебе поклон передавал прямо в эфире. Иногда, говорит, нужно целенаправленно восстанавливать силы, чтобы потом обязательно вернуться.

Батька потянулся рукой к тому месту, где на подоконнике валялась у него обычно пачка сигарет, но их не было, и он взял стакан с рябиновым морсом.

– Хороший. Целебный. Помнишь, как мы им спасались в жару?

– Еще бы.

Вдруг Батька встает и произносит решительно:

– Напиши когда-нибудь такую книгу – о рыбалке, о воде… И о людях… Про Беклемишевский. И про Вениамина. И про деда Ивана. Про мои заливные озера. Светлое, Изумор… И про наше с тобой Большое озеро. Ты этого, конечно, не сделаешь, куда тебе, но все же – напиши. Только не грустную, без всех этих надрывов. Вот как сегодня вы с Наташей рассказывали о рыбацких приключениях, так и пиши. Наташа тебе поможет – вы же два писателя. И ничего не выдумывай, говори о том, что помнишь, что видел. А назови книгу… – Он подумал, словно бы видя перед собой что-то далекое и родное. – Назови ее просто – «Поплавок из осокоря».

апрель 2024

Примечания

1

Кружок – плавучая рыболовная снасть для ловли хищной рыбы в форме круга, с одной стороны белого, с другой – красного. При поклевке кружок переворачивается красной стороной вверх, как говорят рыболовы – «загорается».

2

Утюгами на Волге иногда называют буксиры-толкачи.

3

Зимний замор рыбы происходит от нехватки кислорода в закрытых водоемах, особенно в озерах. Чтобы избежать заморов, делают огромные проруби, чтобы рыба «дышала».

4

Воложка – узкое ответвление реки, нередко с песчаными берегами и сильным течением. До образования водохранилищ воложки изобиловали стерлядью.

5

Иверень – щепа, черепок, отбитая часть какой-либо вещи, то, что отломилось, отошло.

6

Посаркать – то же, что азартно половить, поудить.

7

Коренная – так волгари называют основное русло, фарватер. На старой Волге в ходу было выражение «коренная река».

8

Холудина – тонкий прут, гибкая палка. Местное волжское слово.

9

«Химдым» – так называли в Саратове рыболовы-зимники обернутые непромокаемой тканью валенки. Возможно – по аналогии с обувкой пожарных или служащих в химвойсках.

10

Шаболы или шоболы – старые вещи, скарб. В Саратове были шабольники, которые ездили на телегах по дворам и кричали: «Шабол беру!» В других местах их называли старьевщики.

11

Стлань (слань) – деревянный настил, предохраняющий днище лодки от повреждений.

12

Бадик – то же, что палочка, посох.

13

Шарман, шарманчик – так рыболовы в Саратове называют подлещиков.

14

Так рыболовы называют мелкого окуня за полосатый окрас.

15

Разговорное название ваучеров, приватизационных чеков, выдававшихся в России населению в 1992–1994 годах для обмена на активы предприятий.

16

Омик – так речники называют небольшой пассажирский пароход марки «ОМ», предназначенный для пригородных рейсов.

17

Пятачками рыболовы называют маленьких, чаще золотых карасиков, напоминающих окрасом и круглой формой монетки.

18

Песня «Дрозды» на стихи С. Острового, музыка В. Шаинского.

19

Жабать – жадно, глубоко затягиваясь, курить (жарг.).

20

«Роза мира» – религиозно-мистическое философское произведение Даниила Леонидовича Андреева, «Плаванье к Небесному Кремлю» – название его ненаписанной поэмы.

Content

Иван Владимирович Пырков
Поплавок из осокоря

Благодарности

I Поплавок из осокоря

Батька

Озера. Заливные!

«В прозрачных чертогах»

Генерал поймал ерша…

Пюпитр

Ушиная картошка

Несручный! Обидно…

Ковчег-подоконник

Николай Семенович

Вселенная в кармане

Вова Родник

Сика и Бешка

О Былинкине и Большом озере

Военный

«Ванюха знает!»

В корчах

SOS! Опарыши в ботинке!

До первой звезды!

Иллюминатор в лето

Февраль – он э-э-э!

Волшебные очки

На Волге

(О дурилках, хоботах и крокозябликах)

Серега

Дурилки

Славка Спасатель

Арсентьич: «Только на хобот!»

Жанна

Пеньки? Нет, Аленки!

Севины истории

РТ-911

Грибы в подсачеке?

Половник мормышек

«Безымянный» – вот это имя!

Крылатая байдарка

Поплавок из осокоря

Мы с Таточкой

Наши друзья Лысики. И не только

Баллада про любовь и… рыбий жир

Наши друзья Лисики. И не только

Солнце, воздух и вода – наши злейшие враги

II Изумор

Доган, Трезор и другие

Изумор

Виха

Как «Вовок утонул»

Тайное озеро

Дед Иван

Свияга-река

Лучший съемщик. И рыбак

На плотах

Чтоб чертям было тошно!

Стеклянные картинки

Озера в окошке

III Беклемишевский остров

Беклемишевский остров

На ба́рже

Дебаркадер

Рассказ старого бакенщика. «Тудыть вас растудыть в воложку!..»

Лодки и люди

Дядя Гриша

Островная свобода. Урка-Цыган и Марина

Повар

Бредень

Зеленоостровская Мекка

Вениамин и К

«Глаза б мои его не видели…»

И снова Вениамин

В тумане. «Ни мур-мур не видно!»

Островные Сократы

Отец русской демократии

Философ, стоящий на голове

Юрий Иванович – главарь зеленоостровской банды

Чудо-плотник Виталя

От «ерша» до «кефали»

«Еще и еще…» О вокругостровном путешествии Николая Рыжкова

Беклемишевский батл. Шуба против генерал-майора

С мамой и папой

В жару

Про колышки и про дрюк

Дойти до глубины

Примечания