Борис Зубавин

Несмолкающая батарея: повести и рассказы

Серия «Знамя Победы»

Разработка серии и дизайн В. А. Воронина

Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону

© Борис Зубавин, наследник, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Повести

От рассвета до полудня

Есть упоение в бою…

А. С. Пушкин

1

Ещё только забрезжил рассвет. На передовом крае всё было пока по-ночному: то тут, то там трепетало в небе холодное белое сияние ракет; лениво и бесцельно, как деревенские сторожа колотушками, постукивали пулемёты; гулко бухали редкие карабинные выстрелы. Одним словом, на передовом крае царил покой. В это время в подвал разрушенного артиллерийскими снарядами помещичьего дома, по-хозяйски стуча по каменным ступенькам лестницы подкованными каблуками яловых сапог и шепча при этом всякие нецензурные выражения, сбежал старшина Гриценко. Это был рослый, уже в годах, человек, очень уважающий себя и своё особое, ни с чем не сравнимое должностное положение. Ротный старшина, как известно, человек всемогущий. Живот Гриценко туго перетягивал офицерский, с портупеей, ремень, на одном боку висела кирзовая сумка, а над глазами торчал длинный и толстый козырёк фуражки, сшитой из старой суконной гимнастёрки бог знает каким умельцем. Если ко всему этому прибавить старательно отглаженные и почти новые тёмно-синие диагоналевые шаровары и до блеска начищенные ладные сапожки, то станет ясно, что старшина Гриценко был к тому же самым отменным фронтовым щёголем.

Он слыл хорошим строевиком, с начальством был терпелив, с подчинёнными строг, всё ему в жизни, как и положено настоящему старшине, было известно, понятно и ясно. Только одного, и то лишь в последние дни, Гриценко никак не мог взять в голову и объяснить себе: почему он до такой степени невзлюбил этот подвал с обшарпанными каменными ступенями, что всякий раз, спускаясь по лестнице, вынужден был изощряться в сквернословии.

А в подвале вот уже десятый день размещался командный пункт роты.

Шла весна 1945 года. Солнечный, с тёплыми европейскими ветрами, апрель будоражил солдатскую душу.

К тому же все видели и чувствовали, что войне скоро должен наступить конец, были возбуждены необыкновенно радостным ощущением приближающейся победы, и неожиданная, досадная задержка уже в самой Германии, затянувшаяся на полторы недели, очень всех огорчала: и таких опытных, прошедших огонь, воду и медные трубы военных спецов, вроде старшины Гриценко, и тех отчаянных, бесшабашно смелых, любопытных парней, что вступили в войну на полпути, а то и того позже – догнали войска уже за границей.

Все они – и старые, и молодые – были сейчас в эти погожие, стремительно набегавшие один на другой дни счастливо убеждены в том, что именно им как раз и выпала доля дожить до конца войны, до полной победы над фашистами и вернуться домой здоровыми и невредимыми.

В подвале, куда молодцевато сбежал Гриценко, стоял полумрак. На нарах, застланных помещичьими пуховыми перинами и коврами, вповалку спали офицеры, телефонисты и артиллерийские разведчики. В углу, возле рации и коммутатора, стоявших на полированных, с изогнутыми золочёными ножками столиках, не то задремав, не то задумавшись, сидел, склонив голову, дежурный телефонист. Перед самым его носом коптила смастерённая из семидесятишестимиллиметровой артиллерийской гильзы лампа.

Гриценко сразу увидел непорядок и, вплотную подкравшись к телефонисту, укоризненно, даже с некоторой радостью прошептал:

– Спишь! Все отдыхают, надеются на него как на бога, а он спит.

Телефонист поправил на голове тесёмку, к которой была прилажена телефонная трубка, и снизу вверх, чуть полуобернувшись, не спеша, вопросительно поглядел на старшину.

– Спишь, – с разочарованием качая головой, прошипел старшина.

– Никак нет, – тем же зловещим шёпотом ответил телефонист. – О жизни думаю.

– Ай-яй-яй, – опять покачал головой старшина.

Он уже понял, что не угадал, попал впросак, но, как всякий уважающий себя старшина, даже не подал виду. Наоборот, Гриценко глядел на телефониста снисходительно и после многозначительной паузы сказал:

– Я вот и гляжу – с чего это у тебя голова такая большая, словно у учёного. А она, стало быть, от излишних мыслей.

В это время на нарах, брякнув орденами и медалями, рывком сел всклокоченный, распоясанный, с распахнутым воротом гимнастёрки офицер. Он ещё быстро и крепко тёр лицо ладонями, а старшина Гриценко уже стоял перед ним, браво выпятив грудь и вытянув руки по швам.

– Это ты, старшина, шумишь? – спросил офицер.

– Я, товарищ капитан, – простуженно просипел старшина и уже громко, радостно, как о чём-то совершенно необыкновенном, сообщил: – Завтрак готов.

– Добре, батьку, добре, – поощрительно молвил офицер. – Чего же ты нам сегодня наварганил?

– Как было вами приказано с вечера: мясо с макаронами и чай.

– Накорми людей как следует, от пуза, не скупись.

– Да разве я, товарищ капитан… – обиженно начал было старшина Гриценко, но капитан, засмеявшись и махнув рукой, перебил его:

– Да знаю, знаю я тебя…

Старшина умолк и, тоже засмеявшись, сказал:

– По котелку на брата дам, куда больше.

– Пусть наедятся кто как горазд, ещё неизвестно, когда будем обедать.

– А обед готовить прикажете как всегда?

– Как всегда и на всех.

При этих словах капитан многозначительно поглядел на старшину и, больше ничего не сказав, принялся натягивать сапоги.

– Слушаюсь, – отдал честь старшина.

За те два года, которые они провоевали вместе, бок о бок, старшина Гриценко научился понимать своего командира не только с одного слова, а с одного взгляда. Сейчас командирский взгляд выразил неизмеримо больше того, что капитан произнёс вслух.

Тёмные, цыганские глаза командира сказали старшине Гриценко вот что: нам сегодня идти в наступление, и никто пока не знает, с каким успехом для нас будет развиваться этот бой; возможно, многие из нас будут ранены и даже убиты, стало быть, так или иначе покинут роту, но пока на всё это не надо обращать внимания, и тебе, старшина, следует всё делать так, как всегда, как вчера, неделю и даже месяц назад.

Вот так надо было понять взгляд командира, и именно так понял его старшина Гриценко. Ни о чём больше не расспрашивая, он повернулся к телефонисту и приказал:

– Вызывай из взводов посыльных за завтраком. Кухни будут на старом месте. Да пусть там не особенно прохлаждаются, светает.

– Светает! Подъём! – скомандовал капитан, и на нарах тут же все зашевелились, а капитан, притопывая, чтобы ноги удобнее улеглись в сапогах, тем временем обратился к старшине:

– Как там на воле?

– Весна, товарищ командир, – радостно рявкнул Гриценко.

По всему его виду можно было сразу понять, что ему доставляет чрезвычайное удовольствие сообщить об этом капитану.

– Ну, пойдём, покажешь мне эту весну, – сказал капитан.

– Получайте завтрак, – ни к кому не обращаясь, но так, чтобы все его слышали, повелительно и деловито бросил старшина и поспешил вслед за капитаном к выходу из подвала.

2

А на дворе действительно была весна. Она сразу же дала знать о себе вышедшему из душного подвала офицеру таким свежим, ароматно ядрёным, крепким запахом земли, чуть пробившейся травы, набухших почек, холодком не растаявшей, должно быть, где-то в овраге глыбы лежалого снега, что капитан невольно улыбнулся и оглядел двор.

Впрочем, никакого двора не было. Лишь кое-где оставался в сохранности кирпичный, словно крепостная стена, забор. Все постройки усадьбы: конюшня, коровник, свинарник, птичник, всевозможные склады, кладовушки и иные строения, которым не подберёшь и названия, ещё совсем недавно добротно прочные, аккуратные, основательно обжитые, – превратились, как и сам помещичий дом, в развалины.

Здесь, через усадьбу, через сад, по двору рядом с домом немцами были отрыты окопы и огневые площадки, и ещё две недели назад немецкие солдаты, занимавшие эти окопы, чувствовали себя в полной безопасности, а все постройки усадьбы были целы и невредимы. Однако наши войска, отставшие на марше, догнали наконец оторвавшегося противника, с ходу завязали ожесточенный бой, предполагая с ходу же овладеть и опорным пунктом, в который была превращена усадьба. Но фашисты оказали такое яростное, неожиданное сопротивление, что наши, неся потери, вынуждены были отойти, вызвать авиацию и артиллерийский огонь, а после обработки переднего края снова идти в атаку и опять откатиться. Лишь в третий раз, ценою огромных усилий, удалось выбить немцев из опорного пункта. К тому времени от помещичьей усадьбы остались лишь развалины.

Немцы отошли на вторую линию обороны, которая пролегала по холмам западнее усадьбы и которую в те дни наши войска уже не смогли одолеть. Дивизия, троекратно штурмовавшая первую линию фашистских укреплений, утомлённая длительными маршами и бросками, потерявшая в этих боях больше половины людского состава (в последнем штурме участвовали даже писари, ездовые и артисты ансамбля песни и пляски), вместо штурма второй оборонительной линии немцев была вынуждена поспешно закапываться перед этой линией в землю.

Рота капитана Терентьева подошла сюда в составе отдельного пулемётно-артиллерийского батальона позднее, когда всё уже было сделано, отрыты свежие ходы сообщений и заминированы стыки.

Дивизия стояла на переднем крае двумя полками, занимая по фронту пятикилометровый участок. Этот участок и принял от неё пулемётно-артиллерийский батальон укрепрайона. Дивизия отошла в тыл для переформировки и пополнения, а батальон растянулся четырьмя ротами вдоль всего отведённого ему участка. Пристреляли пулемёты, поставили артиллерийские и миномётные заградительные огни, выкатили сорокапятимиллиметровые пушки на более вероятные направления танковых атак и даже начали, не мешкая, по особой, только одним уркам (так повсюду на фронте звали укрепрайоновцев) присущей привычке, деловито и старательно, словно бобры, строить дзоты. Урки всюду любили устраиваться прочно, по-хозяйски.

Капитану Терентьеву в то время шёл уже двадцать пятый год. Был он невысок, лёгок на ногу, худощав, в крови его бродила не то цыганская, не то татарская, не то чеченская кровь. По натуре это был ласковый, застенчивый парень. Но он постоянно стыдился этой своей застенчивости, считал её большим недостатком и изо всех сил старался выглядеть грубым человеком, что, по его мнению, было больше к лицу настоящему солдату. Порою беспричинно раздражаясь, он кричал и ругался, но, как и все мягкие, добрые люди, быстро отходил и потом долго в душе мучился и каялся и готов был у всех просить прощения за свою вспыльчивость.

И ещё Терентьев любил правду и считал своим святым долгом говорить людям то, что думает о них. Даже когда можно было бы и поступиться этой правдой, промолчать, чтобы пощадить человека, его самолюбие, или, как говорят, уважить его, поскольку многим от терентьевской правды бывало очень худо – так она была резка и откровенна. Но Терентьев делать этого не умел.

Посреди усадьбы стояли две походные одноконные кухни. В одной кухне было мясо с макаронами, в другой – чай. На пароконной повозке, стоявшей тут же, лежали, укрытые брезентом, буханки хлеба и стоял термос с водкой. Сытые, с толстыми ляжками и покатыми боками, лошади, понуря головы, додрёмывали этот ранний, чуть просветлевший на востоке час утра.

Ездовые, повара и каптенармус, сгрудившись возле повозки, курили, мелькая огоньками цигарок и о чем-то тихо, лениво переговариваясь. Увидев капитана, они спрятали цигарки в ладонях и вытянули руки по швам.

– Вольно, вольно – поспешно сказал Терентьев нарочито недовольным голосом, хотя был давно сердечно привязан к этим пожилым, старательным людям, которые все без исключения годились ему в отцы.

– Курите, – помолчав, добавил он уже мягче и прошёл к лошадям, впряжённым в повозку, и сейчас же одна из них, дрогнув холкой, всхрапнув, потянулась к нему мордой и коснулась подставленной ладони тёплыми шершавыми губами.

Терентьев погладил её по храпу и, ласково, виновато приговаривая: «Да нету, нету у меня ничего», поправил чёлку второй, стоявшей через дышло и тоже потянувшейся к нему мордой лошади.

Это была пара самых обыкновенных крестьянских неприхотливых и безотказных лошадей, гнедой масти. Одна из них вдобавок плохо видела левым глазом. И тем не менее они считались самыми знаменитыми среди всех ротных лошадей, так как прошли в обозе всю войну. Как впрягли их во время формировки батальона в сорок первом году в одно дышло, так и не разлучались они ни разу, да так и не отходил от них ни на шаг хозяин-ездовой, услужливый, расторопный солдат Рогожин, по гражданской профессии – продавец молочных и колбасных изделий, обучавшийся учтивости ещё у купца Чичкина. Иного человека, веди он себя как Рогожин, все бы в один голос презрительно назвали подхалимом или ещё как-нибудь почище. Но ни у кого не поворачивался язык сказать этакое про доброго, бескорыстного Рогожина, ежеминутно готового услужить всякому, начиная от своих собратьев по службе, таких же, как он, обозных, и кончая самим командиром роты, храбрым и удачливым капитаном Терентьевым.

Вот и сейчас, поспешно отделившись от товарищей, Рогожин уже стоит, чуть наклонившись вперёд, старательно и неуклюже, совсем не по-строевому, прижав руки к бёдрам, и с готовностью ждёт, что скажет ему командир.

– Ну как, Рогожин, – говорит Терентьев, обходя лошадь и сильно, звучно шлёпая ладонью по её крупу, – отъелись наши рысаки? Ты гляди, не зад, а настоящая печь, выспаться можно.

– Так точно, – с удовольствием спешит отозваться Рогожин. – Откормили. Теперь, только прикажите, до самой Москвы без остановки докатим.

– Хочется домой-то?

– Очень, товарищ капитан. Даже не поверите, во сне начал видеть, как вхожу я в свою квартиру, а жена, и ребятишки, и тёща – все встречают меня.

– Ну, ничего, потерпи. Теперь уж скоро, – обещает капитан. – «Москва… – мечтательно произносит он, – как много в этом звуке для сердца русского слилось!» А? Разве не так?

– Так, – вздохнув, говорит Рогожин.

Капитан знает, что у Рогожина четверо детей – и все девочки. Тем не менее он спрашивает:

– Значит, одних девок народил?

– Прямо горе, – конфузливо смеётся Рогожин. – Теперь, как приеду, за мальчишку примусь.

Капитан тем временем нагибается, берёт лошадь за ногу, чуть повыше копыта. Лошадь дёргает ногой, командир говорит:

– Стой, стой, дурачок. – И, посмотрев подкову, выпрямившись, произносит: – Перековать бы не мешало.

– Совершенно справедливо, – соглашается Рогожин. – Особенно на передние.

Этот разговор доставляет обоим истинное удовольствие. Рогожину приятно, потому что сам командир интересуется его лошадьми и, по всему видать, удовлетворён тем, как он, Рогожин, содержит их; Терентьеву же всё это приходится по душе потому, что он с детства любит лошадей, знает в них толк, готов с восторгом часами говорить о них, сам учился в кавалерийском училище, накануне войны блестяще окончил его, и теперь они с ездовым как единомышленники отлично понимают друг друга.

Пока они ведут этот значительный для них разговор, лихой ординарец командира Валерка Лопатин, чёртом выскочивший из подвала, получает для офицеров мясо с макаронами, хлеб и водку. Сзади него с котелками в руках выстраиваются в очередь сладко зевающие спросонья телефонисты и разведчики.

Валерке Лопатину девятнадцать лет, воевать он начал в прошлом году, придя в батальон с пополнением. Валерка удивительно красив: мягкие русые волосы, чёрные широкие брови и большие серые глаза. В него влюблена ротный санинструктор Надя Веткина, влюблена так сильно и так откровенно, что про эту безответную любовь знает вся рота, и все сочувствуют бедной девушке. Знает и сам Валерка, но держится с Надей деспотически дерзко и самодовольно. А Надя безропотно переносит все его выходки. Когда, случается, кто-нибудь, проникнувшись жалостью к Наденьке, говорит Валерке: «Что же ты так неуважительно к ней, глянь, она вся высохла по тебе», Валерка, сплюнув сквозь зубы и состроив на мальчишеской, с мягким жёлтым пушком вместо усов над губой, физиономии презрительную гримасу, отвечает: «Нужна она мне, фронтовая. Они, небось, думают, что война им всё спишет. Ничего не спишет. С них после войны спросится».

Но все, однако, понимают, что он говорит так не потому, что убеждён в правоте своих слов, а лишь подражая своему наставнику, старшине Гриценко, который уж действительно от всего сердца убеждён, что все фронтовички распутные бабы.

– Сколько баб пропадает, ай-яй-яй, – искренне сокрушается Гриценко. – Ну кто их после войны замуж возьмёт? Кому будут они нужны, военные эти самые? Надька, к примеру, наша?

Впрочем, ни юный Валерка, ни умудрённый житейским опытом старшина Гриценко не решались высказывать подобные соображения о фронтовых женщинах вообще и о Наденьке Веткиной в частности при командире. Им обоим было хорошо известно, что капитан Терентьев нетерпим к цинизму, пошлости, к грязным недомолвкам и столь же многозначительным жеребячьим ржаньям, то есть ко всему тому, что для людей, подобных старшине Гриценко, служит откровенной мерой их отношения к военной женщине.

Всё это оскорбляет и злит Терентьева. Когда кто-либо высказывается при нём так, как умеет высказываться старшина Гриценко, он морщится, словно от зубной боли, и, по обыкновению не выдержав, негодующе блестя цыганскими глазами, говорит, что только мерзавцы могут так грязно отзываться о женщине, что эти люди прежде всего сами не уважают себя, что за душой у них нет ничего святого.

К маленькой, бесстрашной Наденьке Веткиной капитан Терентьев относится по-братски, с нежной, несколько снисходительной и покровительственной заботливостью. Он всякий раз беспокоится, когда она покидает КП, отправляясь в траншеи переднего края, хотя, по обычаю, и не показывает своих чувств.

Всем, однако, хорошо известно, что обидеть Надю капитан никому не позволит.

3

Володя Терентьев был женат. А женился он за две недели до начала войны, сразу же после выпуска из кавалерийского училища. В кармане его гимнастёрки хранится фотография, на которой запечатлён юный командир с двумя кубиками в петлицах гимнастёрки, в лихо сдвинутой на бок кавалерийской фуражке. Он по поясу и плечам затянут ремнями, при кобуре, свистке, шашке и шпорах. Об руку с ним, победоносно вздёрнув остренький носик, стоит завитая барашком его жена Юля. Командир смотрит с фотографии, мужественно насупив брови, а жена его глядит на мир задорно и вызывающе, как бы говоря: полюбуйтесь, какой великий воин попал в моё полное, безоговорочное подчинение.

Впрочем, никакого подчинения, как казалось Володе, не было. Прежде чем пойти в загс, Володя изложил будущей жене свои взгляды на семью и брак таким образом:

– В основе всей нашей жизни должны лежать дружба, доверие друг к другу и уважение. У нас всё должно быть общим, нашим, ничего отдельного, ни моего, ни твоего. Ну, например, денег.

– А как же быть с платьями и вообще… – глядя на Володю невинными, доверчивыми глазами, спросила Юля.

Володя откашлялся.

– В определённом смысле они твои, конечно, но вообще должны считаться нашими, – несколько обескураженный её вопросом, принялся объяснять он. – Ты, конечно, спросишь почему. Я тебе отвечу: потому что покупать их будем на наши деньги. Ты понимаешь – на наши, а не отдельно на твои. А так платья, конечно, будут твои. Я же не стану их носить. Ты понимаешь мою мысль?

– Понимаю, – сказала Юля.

– Ты согласна со мной?

– Согласна, Вовочка, конечно, согласна. Я и сама так мечтала, – с ханжеским восторгом воскликнула Юля, которой очень хотелось выйти замуж за Володю Терентьева.

Восклицая так, Юля слукавила. Ни о чём подобном она никогда и не думала и согласилась с мнением Володи потому, что боялась упустить удобный случай (очередной выпуск кавалерийского училища). Наивно-доверчивый, бесхитростный, прямодушный, Володя Терентьев был неплохим кандидатом в женихи. Тем более что, по мнению Юли, он был очень симпатичным. «Пусть пока мечтает, – думала она. – Когда я стану его женой, всё будет по-моему». Замужество и отъезд с молодым командиром в какой-нибудь военный гарнизон считалось у девчат маленького заштатного городка очень выгодным. Познакомившись с курсантом в городском парке, такая девушка терпеливо ждала его аттестации и, сыграв весёлую свадьбу, без всякого сожаления покидала родные пенаты важной, счастливой командиршей. Юле тоже до смерти хотелось стать женой командира и вкусить прелести новой, неведомой жизни.

Однако ни в какой гарнизон она не попала. Чета молодых Терентьевых успела лишь добраться до Володиных родителей, где намеревалась провести положенный молодому командиру отпуск, как нагрянула война. Юля поспешила домой, к папе и маме, а Володя укатил в Белоруссию, где квартировал кавалерийский полк, в котором ему надлежало принять пулемётный взвод.

Полк он догнал на марше, скоро стал участником сражения с немцами, был ранен, эвакуирован в госпиталь, а по выздоровлении назначен в формировавшийся невдалеке от Москвы отдельный пулемётно-артиллерийский батальон укрепрайона.

В этом батальоне его и застала весна 1945 года в должности командира роты, в чине капитана, с тремя орденами и медалью «За отвагу» на груди.

Честный, чистоплотный, искренний, он, разумеется, не мог допустить мысли, что Юля нисколько не любит его, даже больше – неверна ему. Он часто и обстоятельно описывал ей свою фронтовую жизнь и с нетерпением ждал её редких, нисколько не обстоятельных, легкомысленно сочинённых ответов. Впрочем, он не замечал той небрежности, с какой Юля писала ему. Каждое слово, выведенное её рукой, приобретало для слепо влюблённого Володи понятное только одному ему, очень торжественное, нежное значение.

Он был в восторге от своей жены, и все, кому в роте доводилось видеть её фотографию, отзывались о ней тоже восторженно, даже старшина Гриценко и Валерка. А Надя Веткина сказала, что она наверняка киноартистка. По своей душевной простоте девушка полагала, что все красивые женщины гениальны и непременно должны сниматься в кино. Жена командира показалась ей удивительно красивой и умной.

Капитана Терентьева этот Наденькин отзыв до того умилил и растрогал, что ему стоило величайших усилий принудить себя сказать правду, что жена его самая обыкновенная девушка из служащих и живёт в маленьком тихом городке, расположенном в такой глубине России, что туда за всю войну не осмелился залететь ни один фашистский самолет.

А как приятно было бы солгать в этом случае. Даже не солгать, а просто промолчать, сделав вид, что не расслышал Наденькиного замечания. Какое удовольствие принесла бы ему эта маленькая ложь! Если бы даже на минуту поверить самому и тем дать повод другим поверить, что его жена киноактриса. Пусть и не очень знаменитая. Но он даже в этом случае не мог отступить от правды, покривить душой.

4

Валерка Лопатин, получив завтрак и успев побраниться с каптенармусом, который, как казалось настырному и дотошному Валерке, не долил в его флягу водки, уступил наконец очередь телефонистам и разведчикам. Прицепив флягу к поясу, сунув под мышку свёрток с печеньем, табаком, консервами, маслом и сахаром, взяв в руки четыре котелка, он направился к подвалу.

– Ты бы ещё в зубы прихватил чего-нибудь, – сказал вслед ему подошедший в это время к кухням капитан Терентьев.

Валерка оглянулся, засмеялся, сверкнув крепкими крупными зубами, которыми и в самом деле можно было бы удержать немалую тяжесть, даже котелок с макаронами, и скрылся в подвале.

Предприимчивый, отчаянный Валерка обожал своего командира и ради него был готов совершать самые невероятные поступки. Но порою Валерку ставило в тупик отношение капитана к этим его сногсшибательным выходкам. Другие офицеры, рассуждал Валерка, знай они, что всё это сделано ради них, только поощряли бы его искренние, бескорыстные порывы.

Но капитан Терентьев смотрел на всё, что ни старался сделать ради него Валерка, своим, терентьевским, взглядом, и результат, стало быть, всегда получался для Валерки самым неожиданным.

Однажды, это было прошлой весной, рота совершала длительный, трудный марш. Противник, бросая технику и снаряжение, валом катил на новые, усовершенствованные рубежи, чтобы хоть там задержать наступление наших войск. На преследование его были брошены танковые, мотомеханизированные и кавалерийские соединения, и малоподвижные укрепрайоновцы безнадёжно отстали.

По-бурлацки накинув лямки на плечи, одни из них тянули волокуши со станковыми пулемётами, санки с патронными цинками и ящиками; другие, подоткнув под ремень полы шинелей, то и дело хватались за постромки, чтобы помочь усталым лошадям вытаскивать орудия из снежного месива, взбитого траками прошедших танков, тягачей и бронетранспортеров; третьи гнулись под тяжестью миномётных плит, стволов и противотанковых ружей.

Вдобавок ко всему, как назло, пошёл дождь, сильно и вдруг потеплело, дороги всего лишь за сутки стали непролазными, и старшина Гриценко где-то далеко и беспомощно увяз со своим санным обозом.

А в обозе было всего вдоволь: снарядов, мин, хлеба, сахара, мяса, крупы.

Из-за распутицы вышло так, что рота за целый день марша не получила ни крошки. Поздно вечером встали на привал в покинутой жителями деревне. Капитан Терентьев был очень огорчён, что рота не накормлена, и зол на старшину. Так страшно, жестоко зол, что, появись сейчас перед ним Гриценко, Терентьев, кажется, залепил бы ему пощёчину. На КП собрались офицеры. Молча, уныло докуривали последние крохи табака, слушали попискивание рации, радист налаживал связь со штабом батальона, находившегося неведомо где. И тут Валерка, тихонько тронув капитана Терентьева за рукав, заговорщически поманил его за дверь.

– Что ты ещё? – недовольно спросил Терентьев, однако нехотя вылез из-за стола, на котором была разостлана карта и коптила самодельная лампа: её Валерка всюду таскал с собою в вещевом мешке.

Вышли в соседнюю комнату.

– Вот, – торжественным шёпотом проговорил Валерка, плотно прикрыв дверь и для верности подперев её спиною. – Поешьте, а я покараулю.

И с этими словами он извлёк из противогазной сумки, висевшей на плече, флягу и три великолепных сухаря.

– Это что такое? – удивился капитан.

– Энзе, – с гордостью, самодовольно ответил ординарец.

Терентьев понянчил на ладони флягу.

– Водка?

– Она самая. – Валерка загордился пуще прежнего.

– Где взял? – Терентьев нахмурил брови.

– Моя. Я же не пью. Для вас собрал. Семьсот граммов.

– Ладно. Пускай так. А сухари?

– Старшина, как тронулись в поход, выдал на всякий случай, чтобы вас подкормить.

– Много?

– Ешьте, ешьте, вам хватит, – великодушно ответил щедрый Валерка.

– Я спрашиваю – сколько? – повысил голос капитан.

– Восемь штук. Самые отборные.

– Давай сюда все.

Валерка суетливо схватился за сумку, передёрнул её с бока на живот и, ещё не догадываясь, для чего понадобились командиру сухари, отдал их Терентьеву.

– Пошли, – сурово сказал командир.

Отстранив Валерку, он решительно распахнул дверь.

– Вот, – сказал он, кладя сухари и флягу на стол. – Сейчас буду всех вас кормить и поить. По манерке водки и по куску сухаря на рот. Поскольку рядовой Лопатин не пьёт, а он мой ординарец, то его порция водки переходит ко мне. Не возражаешь? – спросил он у Валерки.

– Н-нет, – сказал Валерка, с ужасом думая: «Сейчас все мои сухари сожрут за милую душу. Вон как вытаращились на них. И никому ведь не придёт в голову, что мне как пить дать попадёт за это от старшины. “Растяпа, – скажет старшина. – Я тебя чему учил? Я тебя учил накормить командира: хоть бы к чёрту на рога попадёте с ним, командир и там должен быть накормлен. Ай-яй-яй. Какой же ты есть ординарец?” Вот как нацелились, словно волки».

Тем временем капитан Терентьев разломил каждый сухарь на две доли и, отвинтив крышку фляги, налил в ту крышку водки.

– Подходи по очереди, не толпясь. Командир первого пулемётного взвода, получай… Командир батареи, причащайся…

Капитан Терентьев повеселел, стал дурачиться. Повеселели заодно с ним и те, что находились в этот час в комнате. Чёрт возьми! Дело ведь было не в глотке водки и не в куске сухаря, а в чём-то другом, более значительном и важном, чего никто из присутствовавших не мог и не стремился объяснить себе. Просто людям стало весело, мигом исчезло угнетавшее их уныние, и пусть теперь всё идет прахом, можно хоть сейчас вновь подниматься в поход по весенней распутице, опять на все сорок километров, дать бы ещё только солдатам по такому вот ломтю сухаря, по манерке водки, да чтоб увидели они таким вот своего командира.

Все задвигались, загомонили, перебивая и почти не слушая друг друга. В комнате стало шумно, а капитан Терентьев знай покрикивал:

– Командир взвода ПТО – получай, телефонист – получай, радист – получай, рядовой Лопатин… Ты чего невесел? – спросил он у переминавшегося с ноги на ногу рядом с ним Валерки. – Жалко сухарей?

Валерка вздохнул, потупясь.

– Ну, – настаивал командир. – Говори, жалко?

Валерка и на этот раз только вздохнул.

– Забирай свою порцию, – усмехнулся Терентьев, – а вот эту отнесёшь часовому. Постой, – остановил он уже повернувшегося было Валерку. – А где твой противогаз?

– А я его, ещё когда двинулись в поход, выбросил, – беспечно сказал Валерка.

– То есть как выбросил? – нахмурился капитан. – Боевое снаряжение выбросил?

– Сухари не в чем было нести.

– Та-ак, – угрожающе протянул командир.

В комнате наступила тишина.

– Ну вот, – Терентьев постучал кулаком по столу, – чтобы противогаз у тебя был. Иначе пойдёшь в штрафную роту.

– Будет, – сказал Валерка дрогнувшим от обиды голосом. – В бою добуду.

– Иди, – махнул рукой Терентьев и обратился к офицерам: – Сейчас же проверить у бойцов наличие противогазов и доложить… – он посмотрел на часы, откинув обшлаг гимнастёрки, – в двадцать…

Тут дверь распахнулась, и на пороге, нетерпеливо постукивая кнутом по голенищу облепленного грязью сапога, встал Гриценко, огляделся, увидел капитана, поправил на боку сумку и, приложив руку к шапке, хрипло рявкнул:

– Прибыл!

– Всем обозом? – быстро и радостно спросил Терентьев, вмиг забыв о том, что ещё минуту назад был неимоверно зол на старшину.

– Никак нет. Одними санями. Четыре лошади впряг и прибыл.

– Что привёз?

– Хлеб, сахар, табак, сало, консервы и гороховый концентрат, – загибая пальцы и вопросительно глядя в потолок, перечислил старшина.

– В чём же солдаты будут варить твой концентрат? – спросил капитан.

– Найдут. В котелках сварят. Нашему солдату только дай что сварить, а в чём варить, он враз сообразит. – Старшина обернулся к взводным, прохрипел: – Давайте, товарищи командиры, присылайте людей. У меня время не ждёт, обратно надо торопиться.

– Где голос потерял? – спросил Терентьев, когда офицеры, толпясь и подталкивая друг друга в дверях, покинули комнату.

– Много, видно, на лошадей да на ездовых орал, вот и осип, – признался Гриценко. И тут же беспечно заверил: – Пройдёт, на то я и старшина. – И пристально посмотрел на Валерку.

Тот сразу понял его взгляд и обиженно отозвался:

– Как же, накормишь его! Он все сухари и всю мою водку роздал.

– Вот растяпа! – всплеснул руками Гриценко. – Я тебя как учил? Хоть у чёрта на рогах…

– И ещё добавь, – сказал Терентьев, – что тебе будет, если ты не найдёшь противогаз.

– А, это пустое, товарищ командир, – заступился за Валерку старшина. – Осмелюсь доложить, противогаз мы найдём. В бою их до чёртовой матери наберётся, этих противогазов.

– Да я уж и говорил, – сказал ему Валерка.

Старшина по-отечески похлопал ординарца по спине и направился к выходу.

Валерка, воспрянув духом, с благодарностью посмотрел вслед своему наставнику.

Противогаз они, как и обещал Валерка командиру, добыли в первом же бою, через неделю.

5

– Пошевеливайтесь, пошевеливайтесь, – ворчит старшина Гриценко на телефонистов и разведчиков. – Никак проснуться не можете. Ползаете возле кухни, словно воши, а мне надо успеть ещё целую роту накормить.

Старшина говорил неправду. Он уже накормил и артиллеристов, и миномётчиков, и теперь оставалось раздать завтрак лишь четырём пулемётным взводам да пэтээровцам, рассредоточенным с их длинными ружьями между пулемётчиками по всему переднему краю, занимаемому ротой. К тому же, если учесть, что во взводах, стоявших отдельными гарнизонами по высоткам, насчитывалось всего по десять – двенадцать человек, то, стало быть, накормить их для старшины не стоило никакого труда.

Но вот налили последнюю кружку чаю, захлопнули, завинтили крышки кухонь, ездовые разобрали вожжи, повара вскочили рядом с ними на облучки, старшина и каптенармус поспешно повалились животами на тронувшуюся повозку, и повозка, запряжённая парой гнедых ротных ветеранов, управляемых самым вежливым в батальоне солдатом, а следом за ней обе одноконные кухни покатили со двора и скрылись в сумраке предутреннего часа.

Капитан Терентиев постоял в опустевшем дворе, послушал стук удаляющихся колес, и этот безобидно-мирный стук в тишине взволновал его, и он ясно, отчётливо вспомнил, как мальчишкой, точно в такие же свежие, предвещающие большой солнечный день, несущие для тебя предчувствие необыкновенного, светлого праздника, утра любил возить на просыхающие поля навоз, шибко катить оттуда, с полей, порожняком по мягкому проселку, подпрыгивая и сладко трясясь на дощечке, положенной поперёк телеги, вымазанной и пропахшей коровьим навозом и прелой соломой.

О, какими счастливыми, ни с чем не сравнимыми были эти весенние времена с душисто и густо парящей землёй, с высоким тёплым небом, мягким ветерком и победным звоном жаворонка над Володиной головой. В такие дни как бы обновлялось всё его существо от макушки до пяток, прибывало силы, беспредельной и беспечной веры в то, что всем его желаниям легко сбыться, что всё будет хорошо, отлично, и он очень много успеет сделать столь же необыкновенного, радостного, удивительного и доброго на земле.

Так было с ним каждую весну, такое ощущение охватило его и сейчас, в это раннее утро последнего военного апреля, когда всем уже ясно, что до полного разгрома врага осталось очень немного, быть может, всего несколько дней, что победа, к которой так трудно и долго шли, совсем рядом.

Давно смолк, растаял в тумане стук колёс, и как бы на смену ему, чтобы вернуть Терентьева к действительности, уже дважды, глухо, сердито, длинными очередями, простучал тяжёлый немецкий пулемёт, потом опять всё стихло, а капитан Терентьев продолжал стоять посреди двора, улыбаясь охватившим его мыслям.

Светало. Из подвала выглянул Валерка.

– Товарищ капитан, вас к телефону, да и завтрак стынет.

Звонил командир батальона майор Неверов, очень строгий и взыскательный начальник. Он слыл педантом и вдобавок к этому человеком, не понимающим шуток. Очевидно, поэтому он улыбался чрезвычайно редко и то так, словно всякий раз совершал болезненное усилие, с великим трудом на какую-то долю секунды растягивая в подобие улыбки тонкие, злые губы. Словом, майор Неверов был прямой противоположностью подвижному и легко поддающемуся настроению капитану Терентьеву. Неверов был невозмутимо спокоен во всех обстоятельствах и казался много старше Терентьева, хотя разница в возрасте у них была довольно невелика – всего четыре года. Одно лишь являлось для них общим, чего не надо было занимать им друг у друга: храбрость. Только капитан Терентьев был храбр лихо, с бойкой мальчишеской дерзостью, с азартом, и она, эта его храбрость, всегда была красива и всем бросалась в глаза; а майор Неверов и здесь оставался самим собой и всё свершал с таким завидным равнодушием, неторопливостью и спокойствием, словно то, что происходило вокруг, не имело к нему никакого отношения, и это не он, к примеру, а кто-то другой не торопясь идёт под вражеским огнём, словно на прогулке. Замечено было также, что за всю войну он ни разу ни на кого не накричал, даже объявляя строжайшие взыскания, ни разу не повысил голоса, но также никого и не похлопал дружески по плечу.

Неверова уважали, Терентьева любили.

– Ну, как там у тебя? – спросил майор, услышав голос Терентьева.

Терентьев доложил: люди накормлены, боеприпасы подвезены с вечера, сорокапятимиллиметровые пушки выдвинуты на новые позиции, дивизионки и миномёты будут вести огонь со старых огневых, цели для всех уточнены и указаны.

– Сверь часы, – сказал Неверов.

Капитан Терентьев взглянул на циферблат часов, сказал, сколько они показывают.

– Правильно, – раздался бесстрастный голос Неверова. – Сигнал знаешь?

– Знаю.

– О твоём выступлении я распоряжусь особо. Без моего приказа не трогаться, ясно?

– Ясно.

– У меня всё.

Капитан Терентьев облегчённо вздохнул и передал трубку телефонисту. Он всегда чувствовал себя, как говорят, не в своей тарелке, когда приходилось даже по телефону разговаривать с комбатом.

– Валерка, – весело и грубовато крикнул он, вновь обретая прежнее состояние. – Давай завтрак!

6

Это был отличный завтрак. Особенно после доброй стопки водки.

Неделю назад старшина Гриценко наткнулся на немецкий продовольственный склад, и, пока про этот склад пронюхали дивизионные интенданты и поставили к нему охрану, ловкий Гриценко успел нагрузить продуктами четыре повозки. С того времени обеды в роте стали вариться без нормы, как бог на душу положит, абы погуще да пожирней. Вот и сегодня: чего было больше заложено в котёл ротными поварами – мяса или макарон, – не разобрать.

«А по котелку, пожалуй, никто и не одолеет, – подумал капитан, принимаясь за завтрак. – Впрочем, он никому и не даст по котелку, – мысленно усмехнулся Володя, – знаю я его, хитреца».

Не успел капитан подумать так о своём старшине, как ступеньки дробно и весело простучали – топ-топ-топ – и в подвал сбежала Надя Веткина.

– Здравствуйте, доброе утро, – звонко и весело крикнула она, стягивая через голову висевшую на плече брезентовую санитарную сумку с большим белым кругом и красным крестом на боковой крышке.

И все, кроме Валерки, при виде её оживились и откликнулись приветливыми голосами. Обрадовался приходу Наденьки и Володя Терентьев. Однако, скрывая от людей это своё чувство, по обыкновению стыдясь его, он спросил, нахмуря брови и небрежно взглянув на Надю:

– Как там?

Надя кинула на нары сумку, пилотку, тряхнула коротко, по-мальчишески подстриженной головой и, широко, беспечно взмахнув руками, ответила:

– А чего, товарищ капитан, как всегда. – При этом она искоса, быстро и счастливо глянула на Валерку.

– Садись завтракать. Валерка, дай ложку! – Терентьев чуть отодвинул от себя котелок, приглашая Надю присесть напротив него на нары.

– У неё своя есть, – ответил ординарец. – Не барыня.

– Ну! – прикрикнул Терентьев.

– Нет, нет, – трепетно и поспешно заступилась за Валерку Надя. – Я уже поела у старшины, спасибо. А ложка у меня своя.

Но Валерка, перестав есть и обиженно насупясь, уже положил свою ложку возле командирского котелка, демонстративно вытерев её перед этим не особенно чистым, но не так уж и грязным для постояльцев блиндажей и землянок передового края вафельным полотенцем.

– Не надо, Валерик, ешь сам, – ещё поспешнее воскликнула Надя и, схватив ложку, умоляюще, со слезами на глазах, глядела то на командира, то на ординарца.

– А! – с досадою произнёс Терентьев, отрешённо махнув рукой, как бы говоря: делайте что хотите, мне с этой минуты окончательно наплевать на вас.

Надя так и поняла его и, с благодарностью улыбнувшись ему, возвратила ложку Валерке, обиженно глядевшему в сторону.

После этого она села рядом с капитаном на нары и, болтая ногами в широких голенищах кирзовых сапог, стала рассказывать о том, как солдат Ефимов из первого взвода задремал на посту и спросонья, ни с того ни с сего принялся палить из винтовки по своим тылам.

Солдат Ефимов, двадцатилетний малый, прибыл в роту с пополнением год назад и за это время сумел дважды побывать на лечении в ближних полевых госпиталях и возвратиться оттуда с двумя красными ленточками на груди, выдаваемыми за лёгкие ранения.

Это был неповоротливый, бестолковый, всегда не выспавшийся молодой человек, от которого можно было ожидать всего, что угодно и что неугодно, кроме нехитрых, но правильных и здравых солдатских поступков.

Одному только богу было известно, как он поведёт себя в ту или иную минуту, какое вдруг, даже к своему собственному удивлению, выкинет коленце. И тем не менее на груди его сияла медаль «За отвагу», которую, как известно, получали самые смелые и находчивые солдаты.

К таким солдатам Ефимов не имел никакого отношения, и командир взвода решался ставить его на ночной пост только в крайних случаях, когда иного выхода не было. В напряжённейшие для передовой часы, ночью, Ефимов обычно безмятежно похрапывал в углу землянки. Находился он в должности подносчика патронов к станковому пулемёту.

Первый раз Ефимова ранило так. Был тихий солнечный полдень. Ефимов стоял на посту, наблюдая из своей траншеи за окопами противника. Рядом с ним, на открытой огневой площадке, замаскированный плащ-палаткой (чтобы не отсвечивало солнце), стоял заряженный станковый пулемёт, а чуть ниже, в стенке окопа, в нише, лежали гранаты Ф-1 и РГД. Ефимова, по всей видимости, разморило на солнцепёке, и он, позёвывая, скуки ради взял в руку одну из гранат, повертел-покрутил её и услышал, как вскорости в гранате что-то щёлкнуло. Теперь её нужно было поскорее бросать подальше от себя, ещё секунда-другая – и граната взорвётся. Но Ефимов, не имевший понятия о том, как обращаться с такими гранатами, сделал всё по-своему. Класть гранату обратно в нишу он побоялся (как-никак всё-таки в ней что-то щёлкнуло), а сунул её к пулемёту под плащ-палатку и как ни в чём не бывало вновь занял наблюдательный пост.

Результат этой наивной забавы был таков: изрешечённая осколками плащ-палатка, пробитый в десяти местах кожух и погнутый взрывом щиток максима.

А сам виновник забавы оказался раненным в ягодицу всего лишь одним-разъединым, величиной в пуговицу от нательной рубахи, осколком. Героя тут же отправили в госпиталь, и все, в том числе и капитан Терентьев, облегчённо вздохнули: солдаты, как правило, очень редко возвращаются из госпиталей в свои прежние части.

Но не прошло и двух недель, как однажды утром перед ошеломлённым капитаном Терентьевым уже стоял отдохнувший, словно в санатории, Ефимов и, оттопырив толстую нижнюю губу, покорно ждал своей участи. На груди его выстиранной и выглаженной гимнастёрки алела первая ленточка за ранение.

– Чёрт знает что, – брезгливо морщась, сказал Терентьев. – Идите к себе во взвод. – И стал ждать, что будет дальше с этим безалаберным солдатом.

А ждать пришлось недолго: месяц.

Опять было жарко, солнечно и тихо. И опять Ефимов наблюдал за вражескими позициями. За весь этот знойный день, как уверяют очевидцы, со стороны противника был сделан всего лишь один выстрел из ротного миномёта. Но выпущенная из этого орудия мина разорвалась всё-таки не где-нибудь, а невдалеке от несчастного служаки Ефимова, и ещё меньший, чем в прошлый раз, осколочек угодил многострадальному бедняге в щёку. Но опять же не просто так, как бы он угодил другому солдату, а исключительно по-ефимовски, с выкрутасом: влетел в разинутый рот, не задев при этом ни зубов, ни языка.

Надя напихала Ефимову полный рот ваты и заверила капитана Терентьева, что теперь-то уж солдата отправят в дальний госпиталь, откуда ему попасть обратно в свою роту будет немыслимо.

Но прошло ещё две недели, и Ефимов как ни в чём не бывало предстал перед капитаном уже с двумя ленточками на груди. А несколько дней спустя командир дивизии, в оперативном подчинении которого находился артпульбат, прибыл, сопровождаемый адъютантом и автоматчиками, на передний край, попал в роту Терентьева, увидел лихого молодца с двумя ленточками за ранение и вскричал:

– Орёл! Дважды ранен и не награждён? Поч-че-му? – И строго посмотрел на Терентьева.

Капитан попытался было объяснить, в чём тут дело, но было поздно. Адъютант, по приказу комдива, уже извлёк из коробки медаль «За отвагу» и протянул генералу, а тот торжественно приколол её к груди бравого молодца Ефимова.

И вот теперь этот Ефимов ни с того ни с сего поднял стрельбу по своим тылам и, как рассказывает Надя, очень при этом испугался.

Надя рассказывает, упёршись ладонями в край нар и покачиваясь из стороны в сторону. Милое лицо её с веснушками на переносице весело и беспечно. Рассказывая, она то и дело украдкой поглядывает на Валерку, и капитану Терентьеву, да и другим людям, присутствующим в это время в подвале, совершенно ясно, что и рассказывает, и покачивается, и улыбается она исключительно ради этого невнимательного к ней парня.

Валерка, повернувшись к Наде спиной, моет посуду, демонстративно гремя ложками и котелками.

7

А время идёт.

Пока в подвале завтракали и пили чай, наступило полное утро.

Как всегда в такие часы, напрочь замирает перестрелка и становится так тихо, что у людей возникает ощущение, будто никакой воины нет и можно подняться в полный рост над окопами, траншеями, ходами сообщения, огневыми площадками, дзотами да и идти куда тебе вздумается, куда твои глаза глядят, хоть на проволочные заграждения, и никто в тебя не выстрелит, и ты не упадёшь, уже ничего не понимая и никогда не узнав, что будет потом, после тебя, после того, как ты мгновенно перестанешь существовать – дышать, думать, горевать и радоваться.

А время идёт.

В подвале появляется новое лицо – представитель штаба батальона, начальник химической службы, а попросту начхим, старший лейтенант Навруцкий, маленький человек с покатыми плечами, с большим печальным греческим носом и робко и доверчиво поглядывающими на людей сквозь толстые стёкла очков глазами. Говорят, в институте, где он работал до мобилизации в армию, его считали очень способным, с большим будущим молодым специалистом. Однако к военной службе он совершенно неприспособлен: даже не может правильно отдать честь, заправить под ремень гимнастёрку. Пилотка на его голове сидит чёрт знает как: натянута на самые уши.

Капитан Терентьев относился к старшему лейтенанту Навруцкому, своему ровеснику, с таким чувством, в котором смешивались и досада, и едва сдерживаемое раздражение, и жалость, и ещё нечто такое, что словами и не объяснишь, но что очень точно характеризует полнейшее превосходство одного человека над другим.

Если бы, по мнению Терентьева, Навруцкого вдруг демобилизовали, то была бы совершена одна из самых величайших справедливостей на земле. Право же, думалось Володе, Навруцкий больше пользы принёс бы отечеству, находясь в тылу.

Навруцкий пребывал на фронте больше года, но так и не привык ни к своим офицерским погонам, ни к самой войне. Про него среди офицеров батальона ходило много смешных и нелепых историй, и только два человека не смеялись над ним: майор Неверов и капитан Терентьев. Неверов не смеялся потому, что не умел, а Володя потому, что жалел Навруцкого. Ему всегда становилось жалко нелепых и беспомощных людей.

Только Навруцкий появился в батальоне, над ним стали потешаться, и однажды Терентьев собственными глазами видел, как среди кустов, в нахлобученной пилотке, с выбившейся из-под ремня гимнастёркой, со съехавшей на живот кобурой револьвера, пробирался на четвереньках (это должно было изображать передвижение по-пластунски) начхим Навруцкий. Чуть позади него шагал ухмыляющийся во всю физиономию заместитель Терентьева, старший лейтенант, забубённая головушка Васька Симагин. Он изредка постреливал в небо из автомата. Симагин ходил в штаб, и оттуда с ним увязался начальник химслужбы. Не доходя метров сто до КП роты, Васька, потехи ради, вдруг выстрелил из автомата и дико заорал:

– Ложись!

– Что это? – спросил Навруцкий, покорно плюхнувшись рядом с ним в траву.

– Здесь всё простреливается, как есть со всех сторон, – соврал Васька. – Давай теперь впереди по-пластунски, а я на всякий случай буду прикрывать твоё продвижение.

И Навруцкий, доверившись ему, пополз как умел на четвереньках, а Симагин поднялся, стряхнул с колен травинки и пошёл чуть сзади, постреливая из автомата.

Терентьев случайно наткнулся на них, и лицо у него стало такое, что даже забубённая головушка струсил и воровато огляделся по сторонам. Однако прятаться было поздно и негде.

Навруцкий поднялся не сразу. Сперва он сел на пятки и тщательно, не спеша протёр очки. Потом, водрузив их на пос, поглядел на Терентьева добрыми глазами и сказал:

– Ну вот, я и прибыл к вам. Здравствуй. Очень рад видеть тебя.

– Здравствуй. Проходи в блиндаж. А ты, – он ткнул пальцем в сторону Симагина, – останься. Слушай, – яростным шёпотом сказал Терентьев, подойдя вплотную к своему заместителю и удостоверясь, что их никто не может услышать, – если я ещё раз увижу такое унизительное издевательство над человеком, то я…

– Да ладно, ладно, чего ты. Чёрт с ним, – поспешил ретироваться Симагин, подняв вверх ладони и пятясь. – Я думал тебя повеселить, а ты уж вон что – издевательство…

«Зачем он сейчас-то сюда притащился, – с досадой и раздражением думал Терентьев, пожимая руку Навруцкого. – Неужели в штабе не понимают, что он мне только обуза. Ведь бой же будет. Это не симагинские штучки-шуточки. Человек ведь может погибнуть ни за что ни про что, за здорово живёшь. Ну куда бы мне его деть? А ведь надо непременно определить куда-нибудь, где побезопаснее и потише. К миномётчикам разве».

– Слушай, старший лейтенант, – сказал он, – ты окажешь нам неоценимую услугу, если во время наступления, как только мы тронемся вперёд, понимаешь…

– Он всё понимает, – сказал Симагин.

– Понимаю, – сказал Навруцкий.

– Вот в это время будешь представителем в миномётном взводе, не возражаешь?

– Почему я должен возражать, если это надо для дела? – пожал плечами Навруцкий.

– Ну вот и славно, – обрадовался Терентьев.

– Его бы лучше к старшине в обоз определить, – не унимался Симагин. – Вот он бы там попредставлял.

– Ладно тебе, – отмахнулся Терентьев и поглядел на часы.

Это были великолепные спортивные часы с чёрным циферблатом, фосфоресцирующими стрелками и цифрами, не боящиеся ни воды, ни ударов. Володя очень гордился этими часами. Их подарил ему начальник укрепрайона, старый генерал, когда вручал первый орден.

До начала боя оставалось пять минут. Через пять минут в небе разорвётся бризантный снаряд. Это послужит сигналом тридцатиминутному артиллерийскому и авиационному штурму переднего края немцев. Потом огонь орудий, миномётов и авиации перенесётся в глубь фашистской обороны, по переднему краю продолжат бить беглым огнём только пушки прямой наводки, а стрелковые батальоны пойдут справа и слева от роты Терентьева на штурм немецкого укреплённого узла.

Одному из батальонов надо будет преодолеть противотанковый ров, а другому – заболоченный кустарник и чистенький сосновый лесок. Потом они навалятся с двух сторон на укреплённый узел немцев, расположенный перед ротой Терентьева, и раздавят его дружно, враз.

После этого, по разработанному в штабе полка и утверждённому штабами дивизии и армии плану, батальоны вновь расходятся вправо и влево, чтобы штурмовать другие немецкие укреплённые узлы обороны. Однако делают они это лишь после того, как согласно тому же плану, разработанному полковыми штабистами, на занятый плацдарм вступит тяжёлая, малоподвижная, но обладающая большой огневой мощью рота Терентьева. По плану она должна предоставить батальонам свободу действий, прикрывая их своим огнём и отражая возможные контратаки немцев в тыл или во фланги батальонам. Одним словом, с выходом роты Терентьева батальоны получали тактический простор и неограниченную свободу действий.

Планом было предусмотрено и учтено (как это, впрочем, бывает и в иных планах) решительно всё, кроме тех незначительных и мелких, на первый взгляд, подробностей и случайностей, которые при всём усердии штабных офицеров учесть совершенно невозможно, но которые неизбежно возникают в ходе боевых действий и порою ставят всё с ног на голову.

Итак, до начала движения ещё ночью занявших исходные рубежи батальонов оставалось тридцать пять минут.

– Пойдёмте посмотрим, послушаем, – сказал Терентьев и впереди всех лёгкими, пружинящими шагами, чувствуя силу, молодость, свободную радость во всём теле, поднялся по обшарпанным ступеням подвала и выбежал во двор.

Следом за ним поднялись и другие офицеры.

На улице было так ясно, солнечно, тепло и тихо, как бывает только весенним погожим утром.

Навруцкий, стоя рядом с Терентьевым и стараясь казаться тоже очень отчаянным, храбрым человеком, принялся с деланной неторопливостью протирать трясущимися пальцами очки. Дело в том, что он впервые за всю свою военную деятельность принимал непосредственное участие в наступлении.

– Ну, – сказал Терентьев, посмотрев на циферблат часов, – ну, – повторил он, уже глядя в небо, и тут же, словно повинуясь его требованию, там, в лазоревой голубизне, возник фиолетовый шарф разрыва, а следом за ним и сам звук разрыва, и чуть позднее – выстрел, где-то сзади, за спинами офицеров.

И сразу по всему переднему краю загудело, засвистело, заухало, и почувствовалось, как затряслась под ногами земля, и эта тряска ощутилась ещё сильнее, когда низко, тройками, прошли ревущие штурмовики и весь передний край немцев окутался пылью и дымом разрывов.

Они ещё немного постояли, сгрудившись и слушая и видя, что там, у немцев, делается сейчас.

Скоро противник начал отстреливаться, торопливо и беспорядочно, и когда один из снарядов взорвался во дворе, обсыпав офицеров комьями грязи, Терентьев, отряхиваясь, сказал:

– Пошли в укрытие. – И Навруцкий очень заторопился и как-то радостно засуетился при этих словах, но никто не обратил, казалось, на его поведение никакого внимания, только один Симагин засмеялся, и все, не спеша и не толпясь, степенно последовали вслед за скатившимся по каменным ступенькам Навруцким в подвал.

8

Сидели на нарах, курили, прислушивались к гулу канонады. Иногда подвал вдруг вздрагивал, будто в ознобе, и за шиворот находившимся в нём людям сыпалась земля. Это неподалёку разрывался шальной ответный немецкий снаряд.

Но вот наконец над головой всё стихло. Стало быть, артиллерийская подготовка завершена, в дело вступили стрелковые батальоны и пошли на штурм немецких позиций.

«Теперь ещё немного, и наступит наш черёд», – думал Терентьев. И несмотря на то, что давно уже было предусмотрено и распределено, в каком порядке выступят пулемётные взводы, когда поднимутся миномётчики и снимутся с позиций дивизионки, несмотря на то, что оставалось лишь ждать своего часа, Терентьева, как всегда с ним бывало в подобных обстоятельствах, охватило острое беспокойство. Он нахмурился. Ему вспомнилось, что накануне звонил начальник штаба батальона и между прочим сказал: «Береги людей. Это же последние дни, понимаешь?» Он это понимал. Но как можно было всех их уберечь от несчастья, увечий и, быть может, от самой смерти? Кто ему скажет – как? А он любил их всех, включая незадачливого солдата Ефимова. И как ему самому хочется, чтобы все они дожили до победы!

А время шло.

Вот уже больше часа минуло, как тронулись стрелковые батальоны, а Терентьеву никаких приказаний не поступило. Он взял у телефониста трубку и позвонил в первый взвод, стоявший в центре обороны, несколько выдвинутый, вроде боевого охранения, вперёд. От этого взвода до немцев было ближе всего.

– Как там противник? – спросил он у командира взвода.

– Нормально. Постреливает, – ответил тот.

– А наши?

– Да их сам чёрт не разберёт, что они там делают.

Терентьев вернул трубку солдату.

А на переднем крае тем временем происходило вот что.

Тридцатиминутный шквал артиллерийского, миномётного и бомбового огня, который всё по тем же, старательно, со всеми подробностями разработанным в штабах полка, дивизии и армии планам должен был подавить, уничтожить, разнести вдребезги все находившиеся в зоне этого шквала немецкие блиндажи, доты, дзоты, наблюдательные и командные пункты, огневые площадки пулемётов, миномётные и артиллерийские батареи, на самом деле был очень мощным шквалом. Артиллеристы, миномётчики и лётчики-штурмовики сделали своё дело, привели немцев в смятение, разрушили и блиндажи и НП, разогнали или убили и ранили прислугу миномётных пушечных батарей. Но всего этого казалось недостаточно. Когда орудийный гул смолк и в точно указанное время в действие вступила пехота, противник успел прийти в себя, оправиться от замешательства и паники, и многие из тех огневых точек, дотов и дзотов, которые по плану должны были быть стёрты с лица земли, ожили, и противник встретил наступающих сильным огневым заслоном.

Вот почему к назначенному штабными офицерами сроку укреплённый немецкий узел не был взят и рота капитана Терентьева не вступила в него.

Батальон, шедший справа, не смог преодолеть простреливаемый немецкими пулемётами противотанковый ров. Роты вынуждены были залечь на подступах, растеряв при этом все подручные средства, изготовленные для форсирования рва, и неся большие потери убитыми и ранеными. Сам комбат, адъютант батальона и несколько других офицеров были ранены и эвакуированы в тыл. Командование батальоном принял один из командиров роты, спешно пытаясь привести в порядок расстроенные подразделения.

Тот батальон, который наступал слева и должен был, соответственно плану, легко преодолеть заболоченный кустарник и сосновый лесок, встретил вдруг искусно заминированные завалы и протоптался возле них не положенное ему на это время.

Когда завалы были разминированы и солдаты стали выбегать из насквозь просвечиваемого утренним солнцем леска на опушку, им во фланг ударили тяжёлые крупнокалиберные пулемёты, и немцы, успевшие к тому времени разгадать намерения нашего командования, бросили против этого батальона в контратаку довольно крупные силы автоматчиков. Это не было предусмотрено планом. И хотя контратакующих удалось остановить и заставить их залечь, батальон, однако, из леса к назначенному сроку так и не выбрался.

Следовательно, всё пока выходило не так, как предполагалось.

Тем не менее план должен был быть выполнен во что бы то ни стало, поскольку он являлся хотя и небольшим, но всё же определённым звеном в цепи общего продвижения наших войск в глубь Германии. Поэтому, когда истекли все сроки, из штаба армии – в штаб дивизии, из штаба дивизии – в штаб полка, из штаба полка – в батальоны полетел грозный запрос: почему до сих пор не занят укреплённый узел немцев, именуемый в плане площадкой Фридлянд? Почему батальоны топчутся на исходных рубежах и не атакуют?

Командующий армией во время разговора по телефону с командиром дивизии как бы между прочим заметил, что его дивизия уже несколько раз являла собой пример неуверенного поведения, если встречала даже малозначительное сопротивление немцев.

Командир дивизии, старый, с больной печенью генерал, не остался в долгу и накричал, в свою очередь, на командира полка, что тот срамит боевую славу дивизии и что, если в течение тридцати минут от него не поступит донесения о взятии площадки Фридлянд, он будет отстранен от командования полком.

Однако какими бы ироничными или грозными ни были переговоры высших начальников и запросы штабов, батальоны по-прежнему никак не могли выполнить своей задачи. Один из них безуспешно топтался возле противотанкового рва, а другой, вместо того чтобы давно уже быть на площадке Фридлянд, вынужден был отражать яростные контратаки немцев на опушке леса.

Так прошло ещё около часа. И вдруг из батальона, который никак не мог выбраться из леса, поступило донесение: батальон ворвался в траншеи площадки Фридлянд, ведёт рукопашный бой, немцы бегут, захвачены пленные, трофеи.

Это донесение, вызвавшее в штабе полка всеобщее облегчение, незамедлительно было передано в дивизию, а из дивизии – в армию.

– Наконец-то, – сказал командующий армией, когда ему доложили о взятии площадки Фридлянд. – Передайте, чтобы поспешили с выполнением дальнейших задач. Скажите, чтобы впредь не задерживали общего продвижения. Укрепрайону немедленно занять площадку Фридлянд.

Вот как развивались события в то памятное солнечное апрельское утро, когда в подвале разрушенного помещичьего дома, в котором томился от безделья Терентьев со своими людьми, зазуммерил телефон и связист, подув по привычке в трубку, поспешил отозваться:

– «Скала» слушает. «Скала» слушает.

Все тотчас насторожились. Было ясно – звонили с КП батальона.

9

Терентьев взял трубку.

– Ты ещё на месте? – услышал он равнодушный голос майора Неверова.

– На месте, – вздохнул Терентьев.

– Почему?

– Потому что на площадке Фридлянд всё ещё находятся немцы.

– Там нет уже немцев, – твёрдо и убеждённо возразил Неверов.

– Это неправда, – горячо запротестовал Володя. – Я недавно запрашивал Краснова. Он сказал, что немец на месте, как всегда. Стреляет помаленьку.

– «Помаленьку», – передразнил Неверов. – Ты лучше сам выберись из своей норы и посмотри, а то совсем заспался: полчаса уже прошло, как наши стоят перед тобой вместо немцев.

– Но это неверно, – волнуясь, настаивал на своем Терентьев.

Он принялся объяснять комбату, что действительно только что в третий раз говорил по телефону с командиром первого взвода лейтенантом Красновым и тот вновь подтвердил, что враги на месте.

– Подожди, не трещи, словно сорока, – по обыкновению не спеша, нисколько не повышая голоса и в то же время властно прервал его торопливые и страстные объяснения Неверов. – О том, что площадка Фридлянд занята нашими подразделениями, я должен был в первую очередь узнать от тебя, а получается, как это ни странно, что узнаю из штаба армии. Вы там что, спите все в своём бункере или в домино режетесь, вместо того чтобы следить, как положено, за боем?

– Не спим и не режемся, а ждём вашего приказа. – Терентьев начал злиться.

– Мы потом об этом с тобой ещё поговорим, – всё тем же невозмутимо-ровным голосом сказал Неверов. – А теперь слушай мой приказ и выполняй: немедленно вступить всей ротой на площадку Фридлянд и занять, согласно ранее данным указаниям, круговую оборону. О выполнении задачи доложишь по рации в одиннадцать ноль-ноль.

– Но там немцы! – закричал Терентьев. – Вы понимаете – там немцы!

– Там нет немцев. Сколько раз тебе говорить? Там наши войска, не бойся. Об этом даже командующий армией знает, только ты под носом у себя ничего не видишь. Выполняй приказ. А не выполнишь – пеняй на себя. – Он помолчал. – За невыполнение знаешь что бывает?

– Знаю.

– Тогда у меня всё. Бывай здоров и пошевеливайся.

Терентьев отдал трубку телефонисту, подпёр разгорячённую голову кулаками и, посвистывая (он всегда это делал, если соображал что-нибудь), задумался. В голову ползли чёрт знает какие отвратительные мысли.

– Ну, что он наговорил? – прервал его размышления Симагин.

Терентьев глянул на него, потом на свои часы.

– Приказано вступить в Фридлянд. Через сорок минут доложить.

– Он что, очумел? – Симагин тоже задумался, сдвинул пилотку на самые глаза, всей пятернёй почесал затылок и, что-то, видимо, придумав, оживился.

– Ну-ка, вызови мне Краснова, – сказал он телефонисту.

Лейтенант Краснов, круглолицый, румяный весёлый малый, и кудрявый озорной старший лейтенант Васька Симагин были такими верными друзьями, про которых обычно говорят, что их водой не разольёшь. Прежде всего они оба очень любили, как говорил Симагин, подзаняться прекрасным полом. Стоило роте попасть в какой-нибудь населённый пункт, не покинутый жителями, и задержаться в этом пункте хотя бы на один вечер, как дружки, в мгновение ока сориентировавшись, уже резвились на посиделках или степенно распивали чаи в гостях у стосковавшихся по мужской ласке вдовушек. Попробовали они было «подзаняться» и с Наденькой, но, сразу же получив решительный отпор, махнули на неё рукой. Симагин сказал, что она нисколько не смыслит в жизни, так как ещё малолеток.

– Здорово! – кричал теперь Симагин в трубку своему закадычному дружку. – Как жизнь?

– Здорово! – обрадованно орал в ответ Краснов. – Что долго не заходил?

– Сегодня приду. Как немцы?

– Сидят на месте.

– Ты точно знаешь?

– Сейчас только обстреляли из пулемёта.

– Не врёшь?

– Как перед святой Марией.

Терентьев, прислушиваясь к вопросам, задаваемым Симагиным, и ещё не зная, что отвечает ему Краснов, вдруг подумал: а быть может, на площадке Фридлянд в самом деле наши? Ах, если бы так оно и было! Если бы майор Неверов оказался прав, если бы Краснов сейчас подтвердил его правоту! Всё бы разом встало на своё место, и ни к чему было бы так волноваться, и какая тяжесть свалилась бы с плеч долой!

– Бой был? – спрашивал меж тем Симагин. – Что значит – нормально? Говори точнее. Справа? Слева? Был давно, а сейчас никакого боя и всё тихо? Ну бывай. Всё тихо, – повторил он, поглядев на Терентьева. – И немцы, заразы, на месте.

Терентьев не ответил. Он глядел на часы. На дёргающуюся по кругу циферблата секундную стрелку. Нахмурясь, он лихорадочно думал, как ему поступить.

Положение, в котором он вдруг очутился, было ужасным. Ему предстояло выполнить явно ошибочный приказ, повести роту на расстрел. Да, на расстрел. Только так, в полный рост, можно было двинуться на площадку Фридлянд со станковыми пулемётами, патронными коробками и цинками, миномётными плитами и стволами, ящиками с минами, с дивизионными и противотанковыми пушками.

Рота обрекалась на бессмысленную гибель. Погибнет, конечно, и он, Володя Терентьев. Но ради чего должны гибнуть люди в эти последние весенние дни войны и должен погибнуть он вместе с ними? Впрочем, будет хуже, если он останется в живых. Не кто-нибудь другой, не Симагин, не Неверов, а он, Терентьев, станет держать ответ за бессмысленную гибель роты. К нему, разумеется, отнесутся со всей строгостью военных законов. Его сразу же разжалуют в солдаты, предадут суду, а там – непременно отправят в штрафной батальон. И этот позор, этот ужас падёт на его голову в то самое время, когда до окончания войны осталось всего, быть может, несколько дней, неделя! Когда ещё немного, и он встретился бы с женой, которую так любит и ради которой готов сделать невесть что. Боже мой, конечно же, бессмысленную гибель людей ему никто не простит. Но это ещё не все. Это не главное. Страшнее то, что он сам никогда не простит себе этого. Вот что важнее и страшнее всего: сам не простит себе.

Но как же быть? Как поступить ему сейчас?

Ясно одно: он не может, не имеет права не выполнить приказ старшего начальника. Приказы не подлежат обсуждению. Следовательно, через сорок минут, нет, уже меньше – через тридцать четыре минуты, если ему суждено остаться за это время в живых, он обязан доложить майору Неверову, своему непосредственному начальнику, о том, что рота… Что – рота? Вступит на площадку Фридлянд? Но он не имеет права делать этого: вести людей на верную, бессмысленную смерть. Не имеет права и никогда этого не сделает, и приказ начальника не будет в таком случае для него оправданием. Он не поднимет роту и не поведёт её, совершенно не приспособленную к наступательному бою, на вражеские пулемёты, чтобы немцы делали с его ротой всё, что им захочется. Но, таким образом, он не выполнит приказа старшего начальника. А за это его всё равно ждёт военно-полевой суд, разжалование в рядовые и отправка в штрафники. Кто-кто, а он-то прекрасно знает, что майор Неверов так и поступит: с тем же завидным спокойствием и хладнокровием, с каким не однажды представлял Володю к правительственным наградам, теперь, не колеблясь ни секунды, отдаст его под трибунал.

Но как же быть ему в таком случае? Скорее надо решать, Володя, скорее. Время бежит. Гляди, осталось всего тридцать минут. Ах, если бы ему сейчас дали хотя бы взвод автоматчиков! Как бы лихо они метнулись на вражеские окопы! Но что об этом думать. Нет у него автоматчиков. И негде взять. Надо позабыть про автоматчиков, выкинуть из головы. Требуется выполнить приказ. Ты обязан его выполнить, а не можешь. Вот что сейчас главное – обязан, а не имеешь права.

В подвале было тихо. Все с тревогой и надеждой смотрели на Терентьева, который один должен был решить, как и что делать им. Ждали его последнего слова Симагин, Валерка, Надя, Навруцкий, командир батареи, командир взвода ПТР, военфельдшер, телефонисты, артиллерийские разведчики.

Но вот он наконец поднялся из-за стола. И сказал несколько устало, печально и в то же время очень решительно:

– Ладно. – И вздохнул. – Мы идём выполнять приказ, – тут помолчал, оглядел всех присутствующих, – вдвоем с Валеркой. Слушай внимательно, Симагин. Ты остаёшься за меня. Если немцев там нет, если там наши, тебе об этом сообщит Валерка. Поднимай роту, как намечено. Понял?

– Есть, – сказал Симагин. – Сделаем.

– Ну, а если немцы там… – Терентьев опять помолчал, опять поглядел на всех отрешённым и усталым взглядом. – Доложишь о том, что я выполняю приказ. Одним словом, не поминайте лихом. Вот так. – Он одёрнул гимнастёрку, расправил её под ремнем, застегнул пуговку воротника и, уже обращаясь к ординарцу, сказал: – Забирай побольше гранат.

– Я сейчас, – засуетился побледневший ординарец.

– Не мельтеши ты, – сказал Терентьев, принимая от него автомат и засовывая в карманы брюк и вешая на поясной ремень гранаты. – Знатный будет кегельбан. Ты слышал такие стихи? Пошли.

Все поднялись следом за ними во двор, даже дежурный телефонист, и долго, в тягостном молчании смотрели вслед.

А на улице было солнечно, тихо, тепло и не слышалось никаких выстрелов – ни автоматных, ни пулемётных, ни орудийных, и стороннему человеку показалось бы, что ничего удивительного и трагичного нет в том, как скорым шагом уходят в сторону переднего края два человека с автоматами на плечах: командир роты и его ординарец. Ведь, по сути говоря, вот так уходили они отсюда на передний край за эти десять дней не один раз. Уходили и возвращались. И тем не менее в том, что они уходили сейчас, был уже совсем иной, чем обычно, тревожный и значительный смысл.

– Пошли, – неопределённо сказал Симагин.

Навруцкий снял очки и начал старательно протирать их полой гимнастёрки. Он был сентиментален, этот добрый, доверчиво, без разбора льнувший ко всем людям парень. А Надя, отчаянно помотав головой, жалобно вскрикнув, закусив губу, убежала в подвал.

10

Тёплый весенний денёк разгорался и в том русском городке, который был расположен в лесной глухомани, и до него, даже в самые ненастные для нас дни, когда немцы стояли под Москвой, не долетало ни одного фашистского самолета. В этом городке некогда узнавал кавалерийскую науку стройный, чернобровый курсантик Володя Терентьев, а сейчас жила-поживала горячо им любимая супруга Юленька – курносая, бойкая дамочка.

Городок был старинный, с собором и купеческими лабазами на главной площади, улицы имел широкие, просторные, дома – почти сплошь деревянные – утопали в садах и палисадниках. Жили здесь степенно, неторопливо, любили по вечерам пить чай с черносливом и монпасье, а по воскресеньям – сидеть возле калиток на лавочках и обсуждать всякие происшествия.

В начале войны тишина городка была встревожена мобилизацией в армию, а позднее – приездом эвакуированных. Кроме того, две городские школы заняли под госпитали, а на окраине, в наспех сооружённых корпусах, разместился, задымил железными, на растяжках, трубами механосборочный завод. Он только назывался так, для конспирации, а на самом деле в его цехах создавались батальонные и полковые миномёты, мины для них, противопехотные и противотанковые гранаты и ещё кое-что посложнее.

Поселились временные жильцы – ленинградка с двумя ребятишками – и в доме Володиной жены. Юля, встретив будущих жильцов возле калитки, вдруг, подбоченясь, заартачилась: дом, мол, принадлежит фронтовикам, её муж и отец воюют, она сама, в конце концов, сотрудник милиции, и никто не имеет права вселять в этот дом посторонних людей. Однако мать её, тётка Дарья, так глянула на дочь, что Юля сразу прикусила язык. Ни слова ей не сказав, тётка Дарья взяла на одну руку худенькую испуганную девочку, тесно прижала её к пышной груди, другой рукой подхватила увязанный ремнями чемодан и грузно поднялась на крыльцо, пинком распахнув дверь. Следом за ней вошла ленинградка, мальчик и после всех – злая, но молчаливая Юля.

Эвакуированные и теперь всё ещё жили у них, хотя блокаду с Ленинграда давно уже сняли и можно было бы свободно уезжать домой. Однако ленинградка не спешила возвращаться: ехать было некуда и не к кому. Жилище их разбомбили фашисты, а от главы семьи, фронтовика, не было ни слуху ни духу.

Жиличка, не в пример Юленьке, была сдержанна, малословна, работала на механосборочном, растила детей и терпеливо ждала вестей от мужа. Она исступлённо не верила в то, что он убит, попал в плен или пропал без вести, просто думала, что никак не может их найти, и настойчиво писала запросы во все газеты, на радио, знакомым и в Бугуруслан.

У Юленьки был совсем другой – весёлый характер. К тому же беспокоиться ей было нечего, Володя писал, как говорят, без устали, без передыху и всё время объяснялся в любви.

Нынче было воскресенье, ни Юленька, ни ленинградка не работали и, попив чаю, вышли посидеть на лавочке. Юленька томилась и млела: весенние запахи возбуждающе действовали на неё. Глядя в голубое безоблачное небо, поправив на высокой, красивой шее газовую косынку, она задумчиво, нараспев сказала:

– Мне один майор из госпиталя предлагает с ним жить, – и смутно, загадочно улыбнулась. – Симпатичный такой дядечка, пожилой.

– Ну и что же ты? – спросила ленинградка.

– Не знаю. Ещё не решила что. Как бы ты посоветовала мне?

– Я плохая тебе в этом советчица.

– Потому что бесчувственная. У тебя нет никакого чувства. Ведь весна, пойми, и проходят годы.

– У тебя муж. Он такие письма пишет тебе!

– Муж от меня никуда не уйдёт. Он вот у меня где, – с этими словами Юленька показала ленинградке энергично сжатый кулачок. – А потом, ещё война идёт и ничего не известно.

– Юлька, не бесись, – сказала тётка Дарья, стоявшая на крыльце и слушавшая весь этот разговор. – В кого ты такая взбалмошная да бесстыдная?

– В вас, – огрызнулась Юленька.

– Цыть! – закричала тётка Дарья. – Такого мужа, как Володя, на руках должна носить, а она вона что выдумала, бессовестница!

– Это он меня будет носить, учтите.

– Вот я напишу ему, чтоб знал, какая у него жена, – не унималась тётка Дарья.

– Не испугаете, он меня вон как любит. Вчера в письме так и выразился: слепну от любви к тебе и горю надеждой, что мы скоро увидимся.

– Вот я раскрою ему глаза!

– Не посмеете, мамочка, – засмеялась Юленька и, поднявшись, сладко потянувшись, зажмурилась: – Ах как хочется, чтобы кто-нибудь обнял покрепче, чтобы косточки хрустнули, – и пошла вдоль улицы.

11

А капитан Терентьев и рядовой Лопатин в это время пришли в первый взвод. Командир взвода лейтенант Краснов и ещё четверо солдат были в траншее, остальные семеро спали в блиндаже после ночного дежурства. Об этом лейтенант Краснов с обычной своей добродушной улыбкой на таком румяном лице, что румянцу позавидовала бы любая красавица, и доложил капитану. Рядом с Красновым стоял увалень Ефимов. Он тоже приветливо ухмылялся.

– Как немец? – озабоченно спросил Терентьев, пройдя мимо них, не заметив их улыбок и выглянув из-за бруствера.

– А что ему, – пожал плечами Краснов. – Наши где-то застряли, сами видите, бой совсем захирел, а немец постреливает помаленьку. Очень редко. Как всегда. Вы всё-таки поостерегайтесь, – добавил он, видя, что капитан чуть не по пояс высунулся из окопа.

Окоп был отрыт по гребню высотки. Перед яростно сощуренными глазами Терентьева открылся пологий спуск в лощину, такой же пологий подъём на другую высотку, где чётко обозначился длинный коричневый бугор немецкого бруствера.

– Вот что, – сказал Терентьев, вглядываясь в немецкий бруствер и даже не обернувшись к стоявшему за его спиной Краснову. – Мы с Валеркой поползём туда. Есть сведения, что немец ушёл.

– Никуда он не ушёл. Только недавно стрелял. Я же говорил. А потом… – Улыбка мгновенно исчезла с лица Краснова. Перестал ухмыляться и Ефимов.

– Вот так, – сухо прервал его Терентьев. – Приказано идти вперёд. Следите за нами. В случае чего прикройте нас пулемётами. Остальное знает Симагин. Сейчас же приведи взвод в боевую готовность.

– Ясно, – озабоченно сказал Краснов, направляясь к блиндажу.

– Валерка, за мной, – скомандовал Терентьев и, перекинув автомат за спину, поплотнее надвинул на лоб каску, подтянулся на руках и перевалился через бруствер.

И вот они оказались вдвоём – командир и ординарец – на ничейной земле, между своими и немецкими окопами, и медленно, осторожно, распластавшись на влажном, отогретом солнышком суглинке, поползли, всё дальше и дальше удаляясь от своих траншей.

Вдруг вдалеке, слева, возле леса послышалась частая суматошная трескотня автоматов и усталый, нестройный крик: «А-а-а-а!» «Наши пошли в атаку», – догадался Терентьев, не переставая ползти. Там же ударили тяжёлые немецкие пулемёты, захлестнувшие своим собачьим лаем и этот нестройный усталый солдатский вопль и треск автоматов. Терентьев с досады даже выругался.

Кругом опять всё стихло.

А Терентьев с Валеркой, благополучно миновав лощину, тем временем стали медленно вползать на взгорок, всё ближе и ближе к немецкому брустверу, из-за которого, как казалось Терентьеву, быть может, давно уже следят за ними вражеские наблюдатели и лишь выжидают, когда будет всего удобнее расстрелять отчаянных лазутчиков одним коротким лаем пулемёта.

Так или примерно так подумалось Терентьеву, и он, тут же охваченный чувством мгновенного смертельного страха, ткнулся головой в землю.

Замер подле него и Валерка.

Терентьев лежал, плотно прижавшись к земле всем телом от лба до ступней, умоляя себя двинуться вперёд хоть на сантиметр, понимая, что если он не заставит себя сделать это сейчас, сию минуту, то все погибнут и он ничего не сможет сделать с собой и поползёт обратно. «Ну же, ну, подними голову и – вперёд. Ещё немного вперёд…»

А до траншеи осталось чуть более пятидесяти метров. Терентьев, остановясь и сделав Валерке знак, чтобы тот лёг рядом с ним, опять с досадой пожалел, что нет с ним сейчас автоматчиков. Действительно, один только взвод автоматчиков, отчаянный рывок – и они в траншее. А там попробуй возьми наших. Хрен возьмёшь!

Но теперь как ему быть? Не пойти ли на дерзость? Если нет автоматчиков, есть восемь ручных пулемётов. Это, конечно, не одно и то же, но когда нет автоматчиков, есть знаменитые дегтярёвские «ручники». И при них шестнадцать человек. А в придачу – он с Валеркой. Если ворваться с ручными пулемётами и тут же подтянуть максимы от Краснова, потом из других взводов, а следом за ними – миномёты, пушки на прямую наводку, на картечь!

Как же он раньше не подумал об этом! Надо было решить всё это раньше, раньше!.. Но ведь ещё не поздно и теперь?

И он поступил так, как подсказывали ему его совесть, честь, отчаяние и безвыходность положения.

– Слушай внимательно, – зашептал он Валерке, не отрывая лихорадочно блестевших тёмных глаз от немецкого бруствера. – Выкладывай все свои гранаты, ползи назад, передай приказ: все ручные пулемёты немедленно сюда, ко мне. Скажешь, как только ворвёмся в траншеи, чтобы на катках, бегом, прикатили сюда максимы от Краснова, а следом чтобы снимали станковые пулемёты других взводов и пэтээровцев, и сам Симагин чтобы тоже сюда. Ясно?

– Ясно, – прошептал Валерка, выкладывая из карманов гранаты.

– Ступай.

Валерка попятился, но Терентьев, даже не оглянувшись, понял, что он ещё тут, никуда не уполз.

– Ступай, мать твою так, – зло прошептал он, не оглядываясь. – Выполняй приказ.

И только тогда Валерка исчез.

А он остался один.

«Видят они меня или не видят? – думал он о немцах, удобнее раскладывая возле себя на земле гранаты. Расстегнув кобуру, вытащил пистолет и положил его тоже под руку, рядом с автоматом. – Но если они решили взять меня живым и только поэтому не стреляют в меня, то у них наверняка ничего не выйдет. У меня десять гранат, автомат с полным диском, пистолет. А это не страшно. В конце концов приказ есть приказ. Я ушёл вперёд, выполняя этот приказ, и им не удастся взять меня живым. Но добрался ли Валерка до Краснова? Сейчас будет восемь ручных пулемётов, рванёмся и – там… А почему у них так тихо? Быть может, они всё-таки ушли? Они часто так делают: вдруг снимаются и уходят». И только он так подумал, как у него возникло жгучее, нетерпеливое желание подняться в полный рост и…

Что было бы вслед за этим, он не знал. Просто хотел подняться, распрямить плечи и заорать со всей великой своей юной радостью: «О-го-го!»

Откуда ему было знать, что в траншее сейчас не было ни одного немца?

Дело в том, что противник давно уже разгадал манёвр наших подразделений и, поняв, что наши хотят взять площадку Фридлянд с флангов, бросил все свои силы на оборону противотанкового рва и в контратаки против батальона, имевшего задачу ворваться на площадку со стороны леса. Ради этого немцы дерзко оголили траншею, находившуюся против роты Терентьева, оставив в ней лишь отделение пулемётчиков во главе с фельдфебелем. Эти-то пулемётчики, переходя с места на место, и постреливали изредка в сторону наших боевых порядков, создавая видимость насыщенности траншеи людьми.

В то время как Терентьев с Валеркой подбирались к траншее, ежесекундно ожидая, что немцы вот-вот расстреляют их, всё отделение, возглавляемое фельдфебелем, проголодавшись, беспечно завтракало в блиндаже.

Кругом по-прежнему всё было покойно – ни выстрела, ни взрыва. Радостный апрельский день разгорался во всю свою силу. Солнце так припекало, что у Терентьева вспотела голова под каской, и, сдвинув её на затылок, он вытер рукавом гимнастёрки пот со лба. Земля, в которую он давно уже ткнулся носом и к которой прижался всем телом, тепло и густо пахла настоем яростно пробивающихся на волю трав.

Но вот сзади него послышался шорох, пыхтение. И не успел он оглянуться, как рядом с ним уже лежал Валерка.

– Всё в порядке, – прошептал ординарец.

Терентьев оглянулся и увидел, как лощиной, один за другим, ползут к нему пулемётчики.

Не прошло и минуты, как все они уже расположились слева и справа от него.

Среди приползших был и бравый солдат Ефимов.

12

А тем временем положение резко изменилось. Прежде всего немцы успели подтянуть резервы и к тем солдатам, которые были оставлены во главе с фельдфебелем в траншеях напротив роты Терентьева, которые беспечно завтракали в блиндаже и с которыми легко можно было бы справиться терентьевским пулемётчикам, случись это десятью – пятнадцатью минутами раньше, теперь скорым шагом спешил на помощь целый взвод автоматчиков.

Автоматчики были уже недалеко. Всего минутах в десяти ходьбы. А если бегом, то и того меньше.

Но было и другое, не менее важное обстоятельство. В тот момент, когда к Терентьеву, лежавшему невдалеке от немецких траншей, подползли вызванные им пулемётчики, на командный пункт роты позвонил майор Неверов и отменил приказ о вступлении роты на площадку Фридлянд. Симагину было сказано, что рота должна оставаться на прежних позициях и ждать дальнейших распоряжений комбата.

Причиной для этого нового распоряжения явилось вот что. Батальон, пытавшийся атаковать укреплённый узел немцев слева, вынужден был, как уже нам известно, отражать немецкие контратаки и не мог продвинуться дальше лесной опушки. А из штаба и с командного пункта полка то и дело запрашивали обстановку, требовали, умоляли, просили атаковать и атаковать и как можно скорее ворваться на площадку Фридлянд, которая к тому времени всем ужасно осточертела. Одним словом, от командования этого батальона требовали хотя бы с опозданием выполнить так отлично, казалось, с учётом самых мельчайших подробностей разработанную штабом полка задачу, оказавшуюся на деле сложной и трудной.

Все эти нетерпеливые запросы, строгие приказы, мольбы, беспрерывно летевшие по радиоволне и телефонным проводам из штаба и с КП полка в батальон, вконец издёргали и адъютанта батальона, и самого комбата, и других оставшихся ещё в строю офицеров. Однако все отлично понимали, что для того, чтобы избавиться от этого нервозного, суматошного состояния, надо было в самом деле как можно скорее занять площадку Фридлянд. Поэтому совершенно естественно, что, когда одна из рот, отражая контратаки немцев и сама атакуя, сбилась в сторону от своего основного направления и ворвалась в находившийся неподалёку от леса и слабо обороняемый немцами небольшой хуторок, командир роты, уставший от беспрестанного многочасового боя, впопыхах принял этот хуторок за площадку Фридлянд и поспешил донести в батальон, что его рота наконец-то выполнила свою задачу.

Командир батальона, ошалевший от этого боя не меньше, чем командир роты, поспешил послать это донесение в полк, полк – в дивизию. Когда же в батальоне разобрались в обстановке и поняли совершенную ими ошибку, было уже поздно. О том, что этот батальон уже ведёт бой на площадке Фридлянд, знал командующий армией.

Попробовали нажать на немцев и, как говорят, хотя бы задним числом теперь ворваться на площадку. Попробовали раз, попробовали два, но ничего не получилось. Немцы держались стойко и успешно отражали все атаки. Третья попытка была предпринята в то самое время, когда капитан Терентьев и Валерка Лопатин подбирались лощиной к немецким траншеям и до их слуха донеслась со стороны леса автоматная и пулемётная стрельба. Но и эта попытка не увенчалась успехом. Тогда-то комбат, матерясь и сгорая от стыда, приказал адъютанту батальона послать в полк донесение о том, что площадку Фридлянд занять не удалось, взят всего лишь хутор, находящийся невдалеке от площадки и принятый впопыхах за самоё площадку.

Из полка эта стыдливая депеша последовала своим чередом в дивизию, из дивизии – в армию, а уж после этого из штаба армии позвонили майору Неверову и сказали, что первоначальный приказ о выступлении одной из его рот на площадку Фридлянд отменяется и надо ждать новых указаний.

Но было уже поздно. В тот самый момент, когда майор Неверов передавал этот приказ Симагину, капитан Терентьев с группой ручных пулемётчиков ворвался в немецкие траншеи.

13

Поначалу всё складывалось отличнейшим образом, поскольку траншеи оказались пустыми. Терентьевские ребята ворвались в траншеи молча, без единого выстрела. Разом, по взмаху руки капитана, вскочили и не то что пробежали, а как бы на крыльях пролетели пятьдесят метров, отделявшие их от немецкого бруствера.

И только тут они дали о себе знать. Блиндаж, из которого до их слуха донёсся немецкий говор, они забросали гранатами. Других немцев нигде не было видно, и победа казалась удивительно лёгкой. Но не успели они разбежаться по ходам сообщения, осмотреть все блиндажи, дзоты и огневые площадки, как пришлось ввязаться в бой с подоспевшим резервом немецких автоматчиков.

А этот бой уже был тяжёлым. Немцы навалились, топая сапожищами, с автоматной трескотней, с отчаянным оглашенным воем, и поэтому казалось, что несть им числа. Сразу пошли в дело гранаты, и Терентьев пожалел, что немало гранат, разложенных на земле, так и осталось там, где он недавно лежал, дожидаясь возвращения Валерки с пулемётчиками.

Стреляли и кидались гранатами наугад, и поначалу разобраться, что к чему, не было никакой возможности. Для Терентьева оставалось ясным лишь одно: им удалось зацепиться за первую траншею. Немецкие автоматчики, разбежавшись по боковым ходам сообщения, рвались к этой траншее, стремясь выбить из неё терентьевских молодцов. И боковых ходов было множество, и немцы заблудились в них, как и терентьевские пулемётчики, поскольку и те и другие оказались здесь новичками. В этих-то ходах сообщения и завязался настоящий бой.

«Ну, ввязались», – оставшись в главной траншее один, успел с весёлой злостью подумать капитан, как вдруг из-за поворота выскочил немец. Встреча для обоих оказалась настолько неожиданной, что они, отпрянув друг от друга, прижались спинами к стенкам окопа. Их разделяло всего пять-шесть шагов. Терентьев успел увидеть рыжую щетину на усталом лице тяжело дышавшего солдата, тёмный зрачок наведённого на него оружия и уже вскинул руку с пистолетом, подумав: «Вот оно», однако выстрелить не успел – ноги немца подкосились, он стал оседать и тяжело рухнул на дно траншеи. Капитан оглянулся. Сзади с трофейным «вальтером» в руке стояла Наденька Веткина.

– Ты откуда тут взялась? – закричал капитан. – Тебя кто звал сюда?

Рядом была дверь блиндажа. Терентьев ногой распахнул её. Блиндаж был пуст.

– Марш в укрытие! – крикнул он.

Надя не тронулась с места.

– Я кому сказал! – Он зло схватил её за плечо, больно толкнул к двери, но Наденька успела вцепиться пальцами в его гимнастёрку и увлечь Володю за собой.

Так они очутились вдвоём в просторном немецком блиндаже.

Надя торопливо скинула через голову лямку санитарной сумки, бросила её на нары, ловко распахнула, и не успел Терентьев моргнуть, как девушка, ни слова не сказав, уже разрезала ножницами рукав его гимнастёрки.

Только тут он заметил, что рукав потемнел от крови, а лишь только заметил кровь, сразу почувствовал, как заныла рука.

– Это ты его? – хрипло спросил Володя.

– Я. – Надя туго перетянула его руку бинтом.

– Успел всё-таки, зараза, выстрелить, – поморщился Володя.

– Ничего. В мякоть, – сказала Надя.

– Да это наплевать. Просто я говорю – успел.

По траншее затопали чьи-то ноги.

– Товарищ капитан! Товарищ капитан! – услышали они встревоженный голос Валерки.

– Здесь командир, – крикнула Надя. – Валера, здесь мы!

Валерка ввалился в блиндаж, тяжело дыша, уселся на пороге, поставив автомат меж ног. Каска его съехала на левое ухо, гимнастёрка выбилась из-под ремня. Он посмотрел сияющими глазами на Терентьева и от радости, что нашёл наконец капитана, заухмылялся.

– Прибыли станковые пулемёты, – доложил он. – А я уж испугался, что потерял вас. Ну и заваруха была. Такая заваруха! Да вас ранило? – Только теперь он увидел и разрезанный, тёмный от крови рукав гимнастёрки, и бинт на руке командира. Лицо его приняло озабоченное выражение.

– Зацепило малость, – небрежно сказал Терентьев. – Чепуха.

По тому, что прекратилась стрельба, по тому, как беспечно держал себя Валерка, Терентьев понял: победа пока за нами.

– Немцы побиты, – сказал Валерка, как бы угадав его мысли. – Есть пленные.

– Давай лети к Симагину. Скажешь, чтобы срочно тащили сюда рацию, телефон, катили сорокапятки. Миномёты – в лощину. Дивизионкам стоять на месте, держать нас под огнём. Вызов огня на себя – три красных ракеты. Живо!

Валерка одёрнул гимнастёрку, поправил каску на голове и выскочил из блиндажа.

Капитан Терентьев вышел следом за ним в траншею. Навстречу спешил, широко улыбаясь, лейтенант Краснов. Сзади него шагали командиры других пулемётных взводов, пэтээровец и, к великому удивлению Терентьева, начхим Навруцкий.

– Я же просил тебя остаться с миномётчиками, – рассерженно сказал Терентьев. – Какого чёрта ты не выполнил моей просьбы?

– Видишь ли, – мягко заговорил Навруцкий, доверчиво глядя снизу вверх на капитана, – я подумал, что, вероятно, смогу быть здесь более полезным. Ведь миномётчики в конце концов всё равно скоро прибудут сюда.

– Прибудут, прибудут, – раздражённо сказал Терентьев. – Иди в блиндаж. Там Веткина. Оба ждите меня там. В этом блиндаже будет КП роты. Если без меня явится Симагин, пусть развёртывает связь и докладывает комбату, что мы приказ выполнили. Площадка Фридлянд нами занята.

– Но был уже другой приказ, – возразил Навруцкий.

– Я не знаю других приказов, – перебил его Терентьев и, взобравшись на бруствер, обратился к командирам взводов, вылезшим следом за ним из траншеи, указывая, кому, где и как лучше занять позиции, чтобы можно было отбиваться от врага с трёх сторон.

Отсюда, с бруствера, была хорошо видна вся площадка с её хитроумно придуманными и с немецкой тщательной старательностью выполненными ходами сообщения, блиндажами, перекрытиями, наблюдательными пунктами и открытыми огневыми точками.

Высота, по гребню которой дугою изгибалась главная траншея, господствовала над местностью. Хорошо и далеко было видно окрест: и бывшие терентьевские позиции с развалинами помещичьей усадьбы вдалеке, и противотанковый ров, и сосновый лес слева, а если глядеть вперёд – другая лощина, куда, извиваясь по всем правилам фортификационной науки, спускались четыре траншеи. Туда, к лощине, ушли два пулемётных взвода и все пэтээровцы. С той стороны можно было ждать танков. Два других взвода разворачивались вправо и влево.

Это была самая настоящая площадка, почти квадратная, метров четыреста в ту и в другую стороны. Оборонять её с таким небольшим количеством людей, каким располагал Терентьев, было трудно. Он даже не предполагал, что тут так много всего понастроено и понарыто и что она такая большая. Опять, как всегда впрочем, надо было положиться только на огневую мощь роты.

«Устоим? – спросил сам себя Терентьев, сев на бруствер. Опираясь о него здоровой рукой, бережно держа на весу раненую руку, он осторожно съехал в траншею. – Если навалятся, устоим. – И тут же добавил: – Надо. Надо устоять».

14

У старшины Гриценко, хозяйство которого расположилось табором под стеной кирпичного забора, рядом с КП роты, всё шло своим обычным чередом. В землянке, очень светлой и просторной, с широкими нарами, застланными, как и на командном пункте, пуховыми перинами, пыхтел над ведомостями писарь; оружейный и артиллерийский мастера сообща чинили ротный миномёт; каптенармус отвешивал продукты для обеда, а Рогожин, как раз над их головами, чистил своих гнедых коней. Повара давно уже вымыли котлы, съездили к колодцу, залили их свежей водой и уже принялись разводить в топках огонь. Сам Гриценко козырем прохаживался по двору с невозмутимым видом, хотя какое-то ноющее, навязчивое беспокойство всё больше и больше охватывало его. Подчиняясь этому странному для него чувству, он всё время напряжённо прислушивался и отмечал про себя малейшие звуковые изменения, происходившие на переднем крае. Впрочем, положением на переднем крае были обеспокоены решительно все, хотя, как и старшина, никто не показывал виду. Всем им было известно, что сперва капитан и Валерка вдвоём уползли к немецким траншеям, потом туда же, к капитану, срочно были переброшены все ручные пулемёты. Вслед за этим с площадки Фридлянд некоторое время доносились пулемётные и автоматные очереди, взрывы гранат, и вдруг всё разом стихло. Что теперь там делается и живы ли наши – ни сам старшина, ни его подчинённые не знали. Наконец старшина не выдержал и отправился на КП за точными сведениями.

И вовремя. Оттуда за ним уже спешил посыльный.

У входа в подвал стоял старший лейтенант Симагин и покрикивал на телефонистов, навешивавших на плечи друг другу катушки с кабелем и телефонные аппараты.

– Живо, живо, – торопил Симагин.

А в это время мимо помещичьей усадьбы артиллеристы бегом, на руках, прокатили сорокапятимиллиметровые пушки, впереди них, с распахнутым воротом гимнастёрки, сдвинув на затылок фуражку, бежал командир взвода.

– Вот что, старшина, – сказал Симагин, глядя вслед артиллеристам, – сейчас же подбрось им повозку снарядов. Бронебойных и на картечь. Мы все уходим туда. – Он энергично махнул рукой в сторону площадки Фридлянд. – Ты пока оставайся на месте. Держи наготове боеприпасы.

– Как с обедом? – спросил Гриценко.

– Командир сказал как, – ответил Симагин.

– Слушаюсь.

– Ну, будь здоров, – сказал Симагин и, перебравшись через груду кирпичей, скорым шагом направился в сторону передовой. Следом за ним перелезли через эту груду артиллерийские разведчики, радист с рацией за спиной, обвешанные со всех сторон катушками и аппаратами телефонисты.

Старшина глядел им вслед, и что-то вдруг больно сжало ему сердце. Уходили последние. Подвал опустел. И впервые за все эти дни он спустился в этот подвал молча, без демонстративного грохота сапог и без сквернословия. Зажёг фонарик, оглядел подвал цепким хозяйским глазом, проверяя, не забыли ли чего-нибудь числящегося за ротой второпях покинувшие подвал люди. Потом он так же бесшумно, на цыпочках, выбрался наружу, на солнечное тепло, и, когда подходил к своему биваку, мимо него, сгибаясь под плитами, стволами и ящиками с минами, протрусили миномётчики. Их командир, как и артиллерист, шагавший с распахнутым воротом гимнастёрки, крикнул, не останавливаясь:

– Подбрось огурцов.

– Сделаем. Ни пуха вам ни пера, – крикнул в ответ Гриценко.

Повара, возившиеся возле кухонь, ездовые, чистившие лошадей, даже те, кто был занят своими делами в блиндаже и вышел на улицу, услышав голос своего начальника, теперь вопросительно глядели на него.

– Две повозки запрягать живо! – таким же повелительным голосом, каким только что кричал на телефонистов Симагин, завопил Гриценко. – Рогожин под снаряды, Жуков под мины. Давай все на погрузку.

Табор пришёл в движение.

Рогожин кинул скребницу под передок повозки и засуетился возле лошадей. Они были в хомутах, и завести их в дышло, накинуть постромки на вальки и завожжать было делом двух минут. А мастера-оружейники, писарь и каптенармус уже тащили ящики со снарядами, и Гриценко лично проверял на них маркировку, чтобы на повозку были уложены только бронебойные и картечь. Бронебойные против танков, картечь – против пехоты.

– Ну, трогай, – махнул наконец рукой Гриценко, и Рогожин, шевельнув вожжами, чмокнув губами, словно целуясь, прикрикнул:

– Но, милые! – И лошади, навалившись плечами в хомуты, дружно тронули с места и рысью покатили в сторону переднего края. Следом за Рогожиным тронулась и вторая повозка.

Гриценко глядел им вслед тем же тревожным взглядом, каким провожал Симагина. Теперь и вовсе мало людей оставалось в тылу. Только его кухни да батарея дивизионных пушек, притаившаяся за дальними, позади старшины, холмами.

Сколько времени простоял он так, охваченный тревогой и беспокойством за судьбу тех, что ушли на площадку Фридлянд, трудно сказать. Быть может, каких-нибудь две минуты, быть может, и все четверть часа. Вот уж и повозки, чуть помешкав, перекатили через наши окопы, найдя, видно, перелаз, сделанный артиллеристами, как вдруг поднялась неистовая канонада и всё там, на площадке, окуталось пылью и дымом разрывов.

По площадке Фридлянд била немецкая артиллерия.

15

На переднем крае к этому времени возникла та самая странная путаница, которая всегда сопутствует непредвиденно затянувшимся боевым действиям, нарушающим предварительные расчёты. Батальоны, так долго и безрезультатно атаковавшие площадку Фридлянд, то есть противотанковый ров и лесную опушку, как только стало известно, что одна из рот майора Неверова вступила на эту площадку, получили приказ выполнять дальнейшие свои задачи: развернувшись вправо и влево, блокировать и подавить другие опорные пункты немецкой обороны.

Немецкое же командование было взбешено, считая, что русские каким-то образом перехитрили их, обвели вокруг пальца, захватив площадку Фридлянд так неожиданно, дерзко и быстро, что никто и опомниться не успел. А тут ещё подлило масла в огонь донесение о том, что подразделения русских, атаковавшие площадку Фридлянд со стороны противотанкового рва и леса и так блестяще вот уже в течение нескольких часов сдерживаемые огнём тяжёлых пулемётов и контратаками егерей, вдруг развернулись чуть ли не на сто восемьдесят градусов с явным намерением блокировать и захватить опорные немецкие пункты, расположенные южнее и севернее площадки Фридлянд.

Немцы отдали приказ: после пятнадцатиминутного артиллерийского налёта всем подразделениям, отражавшим фланговые атаки русских, немедля, при поддержке резервной полуроты автоматчиков и пяти танков, атаковать площадку Фридлянд и во что бы то ни стало, ценою любых потерь, выбить русских с площадки.

Капитан Терентьев тем временем принял все необходимые меры предосторожности. Пулемётные взводы заняли указанные им позиции, спешно оборудовали открытые огневые площадки (немецкие дзоты были обращены в противоположные стороны и для новой обороны не годились), пристрелялись по ориентирам, установив фланкирующие и кинжальные огни. В центре встали на прямую наводку противотанковые пушки, а в блиндаж, который Терентьев занял под КП и из которого Наденька, засучив рукава гимнастёрки, уже выкинула за порог кучу мусора, тряпья и фашистских газет, ввалился, сопровождаемый телефонистами и разведчиками, забубённая головушка Симагин.

– Собственной персоной, в сопровождении верных мюридов, – доложил он, по обычаю дурачась от избытка сил и молодости.

Тут же, перейдя на серьёзный тон, сообщил: миномётчики снялись со старых позиций и вот-вот встанут в лощине, старшине приказано подбросить снаряды к пушкам ПТО.

– Ранило? – заботливо спросил он, кивнув на забинтованную руку капитана.

– Чепуха, – поморщился Терентьев. Почему-то каждый, кто ни приходил на КП, считал своим долгом осведомиться о ранении, будто Володя мог так просто, за здорово живёшь, забавы ради, окровавить и разорвать рукав гимнастёрки и забинтовать руку.

Радист уже вывел на крышу блиндажа антенну, телефонисты установили коммутатор и побежали, разматывая провода с катушек, по взводам, как вдруг рядом с блиндажом ухнуло раз, другой, а потом пошло остервенело рвать землю, грохотать, визжать осколками, вонять фосфором.

– Началось! – сказал Терентьев и крикнул вбежавшему в блиндаж радисту, чтобы тот скорее связался с дивизионками.

– Кто у нас в центре? – спросил Симагин.

Терентьев объяснил, как расположены пулемётные взводы. В центре стоял Краснов.

– Я пойду к нему, если не возражаешь, – сказал обеспокоенно Симагин.

– Иди. Поторопи связистов. Возьми с собой разведчиков.

– Пусть они лучше останутся с тобой. В резерве. Они всё равно там ни к чему. – Симагин рассовал по карманам гранаты, проверил автоматный диск.

– Ладно, – сказал Терентьев, подумав, что Симагин прав: подступы к новому переднему краю роты всё равно не были пристреляны дивизионками.

Грохот разрывов усилился.

Симагин взялся за ручку двери, подмигнул сидевшему на нарах в углу блиндажа Навруцкому:

– Пойдём со мной, начхим, там будет веселее.

– Я… Пожалуйста. – Навруцкий вскочил, торопливо стал оправлять под ремнём гимнастёрку.

– Да ладно, сиди, нечего тебе там делать, – сказал Терентьев.

– Ну, бывайте здоровы, – и Симагин, рывком распахнув дверь, ловко выскочил в траншею.

– Может быть, мне, как представителю штаба, следовало быть действительно там, куда ушёл старший лейтенант, – рассудительно заговорил, откашлявшись, Навруцкий.

Он всеми силами старался быть спокойным. Это было невыносимо для него – очутиться в столь ужасных условиях. Он первый раз попал в такую переделку. Нервы его были напряжены до предела. Если бы не было рядом с ним этих, как казалось ему, совершенно невозмутимых людей, с ним могла бы приключиться истерика. Он едва сдерживал себя.

– Сиди ты, представитель, – насмешливо сказал Терентьев. – Отвечать мне ещё за тебя. Как там, есть связь? – обратился он к телефонисту.

Тот, надувая щёки, словно разводя самовар, начал торопливо фукать в трубку и скороговоркой забормотал:

– Я «Скала», я «Скала», «Волга», «Кама», «Ока», «Дунай», отвечайте, я «Скала»…

Однако взводы пока молчали.

– Дивизионки на волне, – сказал радист.

– Отлично. Передай комбату, пусть держит площадку под прицелом. Сигналы прежние: три красные.

Прибежал командир миномётного взвода, огненно-рыжий и такой же молодой, как и все офицеры роты.

– Фу, черт, – проговорил он, сняв с головы каску и вытирая ладонью потный лоб. – Бьёт, зараза, по всей площадке, кажется, живого места не найти.

– А всё-таки пробрался, – сказал Терентьев.

– Так ведь то кажется. Глазам страшно, а ноги своё делают. Насилу нашёл вас. Хорошо ещё, Симагин встретился, указал, куда топать.

Терентьев показал ему на карте, где расположены взводы.

– Я живо пристреляюсь, – пообещал миномётчик. – Только бы они заткнулись. – Он кивнул в сторону двери.

– Если что, откроешь огонь по площадке. Три красные ракеты. Тут-то у тебя давно пристреляно.

– Ещё чего.

– Всякое может быть, – спокойно сказал Терентьев. – Отступать мы не умеем. Так?

– Там лошадей убило, – сказал миномётчик, чтобы переменить разговор. – И ездового Рогожина.

– Где? – вскричал Терентьев, и они выбежали в траншею.

– Сюда, – позвал миномётчик.

Невдалеке от блиндажа валялись убитые гнедые кони, опрокинутая повозка, а возле неё, прислонившись спиной к колесу, запрокинув голову, сидел солдат Рогожин. Тот самый Рогожин, который несколько часов назад, на рассвете, так хорошо, согласно беседовал с Володей Терентьевым и обещал без остановки докатить на своих гнедых ветеранах, если прикажет капитан, хоть до самой Москвы. А теперь вот не стало ни ветеранов, ни самого Рогожина. И случилось всё это удивительно просто, походя: сгрузив снаряды, Рогожин погнал обратно, стараясь поскорее вырваться из-под артобстрела, но не успел – немецкий фугас разорвался перед самыми лошадиными мордами.

Вскоре артналёт прекратился. Миномётчик, сопровождаемый телефонистом, притянувшим на КП вслед за ним провода, убежал к своему взводу. Терентьев был ещё в траншее, когда справа и слева застучали, захлёбываясь в ярости, пулемёты.

Володя вбежал в блиндаж. Связь уже действовала со всеми взводами. Даже с артиллеристами, вставшими на прямую наводку. Отовсюду сообщили, что немцы атакуют. Повторялся маневр, не удавшийся нашим батальонам: теперь одна группа немцев пыталась ворваться на площадку Фридлянд со стороны противотанкового рва, другая – со стороны леса.

– Навруцкий, – сказал Терентьев, – останешься здесь для связи. Я буду у артиллеристов. Валерка, разведчики, за мной!

Автомат теперь был ему в обузу. Что он мог сделать с автоматом одной рукой? Володя оставил автомат начхиму.

– В случае чего будешь отстреливаться.

– Я пожалуйста, с великим удовольствием, – залепетал Навруцкий. – Но куда же вы вдруг уходите и оставляете нас втроём?

– А я? – спросила Надя.

– Прошу прощения…

– Не бойся, не бойся, – ободрил его Терентьев. – Всё будет хорошо. И ребята у тебя вон какие. Да и сам ты не промах.

– Я понимаю, но…

Но Терентьев был уже за дверью.

Пробежав по траншее метров сто, они выбрались на бруствер как раз возле артиллерийских позиций. В строю осталась лишь одна пушка. Вторая, задрав колеса, валялась неподалёку.

– Ты зачем? – крикнул Терентьеву командир взвода таким резким, повелительным голосом, словно не капитан, а он был тут старшим начальником.

– Ладно, – отмахнулся Терентьев. – Отсюда виднее.

И действительно, с артиллерийских позиций было прекрасно видно всё кругом. И то, что делается справа, и слева, и там, где стоял Краснов.

Подле ног командира взвода, стоявшего, сдвинув на затылок каску и с распахнутым воротом гимнастёрки, как и тогда, когда он бежал впереди пушек мимо старшины, притулившись к телефонному аппарату, лежал связист.

– Передай на КП, что я здесь, – сказал ему Терентьев.

– Слушаюсь, – буркнул связист.

Пока ничего особенного будто бы не случилось. И всё же в том, что происходило на переднем крае, Терентьев каким-то особым чутьём опытного воина почувствовал – случится. Он почувствовал это по тому, как стреляли наши и стреляли немцы. И в самом деле, прошло лишь несколько минут – и всё разом изменилось. Вот уж телефонист протягивает трубку Терентьеву.

– Вас, товарищ капитан.

Говорил Навруцкий.

– Видите ли, капитан, – услышал Володя его взволнованный голос, – мне сейчас позвонил Краснов и попросил у меня помощи. Но он, на мой взгляд, странный человек. Где я могу её взять? А на него, по всей видимости…

– У меня её тоже нет, – поспешно перебил его Терентьев. – Где Симагин?

– Он уже у Краснова.

– Передай им, чтобы держались. Я буду следить за ними. Где Надя?

– Она ушла вслед за вами. Позвонили из третьего взвода о том, что у них есть раненые, и она, очевидно, отправилась туда. Во всяком случае я так полагаю, что она именно так и поступила.

– Как настроение?

– Мы очень хорошо себя чувствуем. – Он помолчал. – Честное слово.

– Верю. – Терентьев вернул трубку телефонисту.

А у Краснова и вправду дела были очень плачевны. Самого лейтенанта ранило в голову, и повязка давно уже не только намокла, но даже одеревенела от засохшей крови. Два пулемёта вышли из строя, раненые солдаты укрылись в блиндаже, убитых оттащили в сторону. Лишь один Ефимов был здоров и невредим. Так они вдвоём и воевали тут: раненый лейтенант и неторопливый, не задетый даже маленьким осколочком солдат. И какое это было счастье, когда возле них вдруг оказался Симагин.

– Идёт война народная! – заорал он, вставая рядом с Красновым.

– Ух ты, друг, – обрадовался тот.

– Я же сказал, что приду.

Немцы наседали. Стоило накрыть их пулемётным огнем, положить на землю, как они вновь вскакивали и, горланя, подбегали ближе и ближе.

Всего этого не знал Терентьев. Не знал он и того, что в других взводах было не лучше. Справа всё беспокойнее и настойчивее слышался треск автоматов, длинные пулемётные очереди. Начали ухать и гранаты. Значит, немцы были от наших траншей метрах в двадцати, не больше.

И вдруг Терентьев увидел, как несколько немцев один за другим прыгнули в красновский окоп.

– Валерка, разведчики! – закричал он. – Вперёд, к Краснову. Выбить немцев!

Их было не так уж много. Они просочились, когда Краснов перезаряжал пулемёт. Он тут же опять начал стрелять, чтобы положить тех, которые были перед траншеей, а Симагин и Ефимов схватились врукопашную с теми, кто успел прорваться в окоп. Ефимов, озверев, действовал карабином, ухватив его за ствол. При каждом взмахе он дико, по-разбойничьи, взвизгивал:

– И-их!

– Давай, глуши! – кричал Симагин, сидя верхом на немце и лупя его по лицу гранатой. – Отрабатывай медаль!

Как раз в это время на помощь к ним прибежали Валерка с разведчиками. Разведчики были, как на подбор, рослые и все с ножами в руках.

Теперь Терентьев мог не опасаться за этот участок. Но не успел он облегчённо вздохнуть, как рядом с ним закричал артиллерийский офицер:

– На картечь!

И капитан, обернувшись, увидел, что слева к ним бежит большая толпа немцев. Пушка тут же ударила, а Терентьев, упав на колени, выхватил у телефониста трубку и тоже, как и артиллерист, закричал:

– Передать дивизионкам и миномётам: огонь на меня!

16

И наступил полдень. Как раз то самое время, когда на передний край обычно привозили обед. Старшина Гриценко, помня свой утренний разговор с капитаном, не осмелился и теперь изменить установленный в роте порядок. Отправив термосы с борщом и кашей на батарею дивизионок, он самолично, подгоняемый всё тем же тревожным нетерпением, покатил с кухнями, распространявшими вокруг запах густого борща и дымка не потухших в топках головешек, к переднему краю.

Старшина Гриценко сидел на облучке рядом с ездовым мрачнее тучи. Не вернулся Рогожин, и старшина прекрасно понимал, что причиной этому могло послужить лишь одно и самое страшное: гибель солдата. Но старшина не знал, что случилось вообще с ротой, живы ли они там, на этой трижды проклятой площадке?

Миномётчики тоже ничего толком не знали. Лишь одно объяснили они встревоженному старшине: командир вызвал огонь на себя, стреляли пятнадцать минут беспрерывно и только что прекратили стрельбу, поскольку на площадку, прямо с грузовиков, ушла целая рота автоматчиков и оттуда был подан сигнал двумя зелёными ракетами об окончании огненного налёта. Связи с КП не было. То ли перебило кабель, то ли блиндаж, в котором размещался командный пункт роты, был разрушен. Кто подавал сигнал об окончании стрельбы – наши ли, автоматчики ли – тоже было неизвестно. Ракеты у всех одинаковые.

И Гриценко решил немедленно всё разведать сам. Оставив поваров возле миномётного взвода, он скорым шагом отправился на площадку.

Первые, кого он встретил по пути, были Валерка и Наденька. Они шли обнявшись, очень медленно, словно на прогулке, и кто кого из них поддерживал, Гриценко долго не мог понять. Лишь поравнявшись, он увидел, что Валерка вовсе ослаб, бледен, что у него пробита голова, разорвана гимнастёрка, что глаза его утомлённо, словно у курицы, прикрыты веками и что, если бы не крепкие, нежные руки Наденьки, обнимавшие его за талию, он бы наверняка свалился и не встал.

– Где тебя так разукрасило? – спросил Гриценко.

– В рукопашной, – ответила Наденька за Валерку.

– А командир?

Валерка с огромным усилием приподнял веки, взглянул на старшину, попробовал улыбнуться, но лишь тяжко вздохнул.

– Там, – сказала Наденька. – Там.

– Дойдёте? Тут миномётчики недалеко.

– Дойдём. Мы дойдём. – Наденька такими умоляющими глазами посмотрела на старшину, словно боялась, что тот и в самом деле сейчас отберёт у неё Валерку. Гриценко только рукой махнул и зашагал дальше.

Прогнали мимо пленных немцев. Они трусили, испуганно озираясь по сторонам. Солдат, конвоирующий их, не был знаком старшине. «Из автоматчиков, должно», – подумал он.

Потом старшина увидел Рогожина и его гнедых коней. Гриценко стянул с головы свою щегольскую фуражку и долго стоял, потупясь, над ездовым.

– Так я и знал, – проговорил наконец Гриценко. – Что я теперь бабе его писать буду, мать твою за ногу. Эх! – И, натянув фуражку на голову, тронулся дальше.

Его окликнули:

– Старшина!

На огневой позиции сорокапяток стояли, ухмыляясь, артиллерийский офицер, Краснов, Симагин, начхим Навруцкий, бравый солдат Ефимов и разведчики. Больше всего поразил старшину вид начхима. Гимнастёрка его теперь была аккуратно заправлена, ремень туго перетягивал талию, а пилотка сидела на его голове лихо, набекрень, как у Симагина.

– Не узнал, что ли? – спросил Симагин.

– Черти драповые, – проговорил старшина, и слёзы навернулись на глаза ему.

– Жрать хочется, старшина, – сказал Ефимов.

– А тебе только бы пожрать, – засмеялся старшина. – Сейчас, ребята вы мои, сейчас всех накормлю. Вы мне только командира…

– А вон, – Симагин кивком головы указал в сторону блиндажа, над которым торчал штырь радиоантенны.

– …и тогда я страшно испугался, – продолжал, очевидно прерванный приходом старшины, рассказ Навруцкий.

– Только дураку страшно не бывает, – ободрил его Симагин.

– Но я сейчас только понял, что такое настоящий бой.

– Поздновато, конечно, но ничего, – вновь одобрительно отозвался Симагин.

– И я стал как будто другим. Вам, вероятно, не понять моего чувства, но…

Старшина спрыгнул в траншею и, вытянувшись в распахнутых дверях блиндажа, радостно рявкнул во всю глотку:

– Здравия желаю, товарищ командир!

– Тьфу ты, чёрт, – вздрогнув, обернулся и засмеялся Терентьев. – Напугал как.

Он сидел за столом и писал жене письмо. Письмо заканчивалось так: «Милая моя! Война кончается, остался прямо пустяк, считаные дни. Немцы бегут, бросают оружие, сдаются в плен, мы едва успеваем следом за ними. Сегодня утром наши части прорвали их оборону, наверно последнюю, и теперь, когда я пишу тебе это письмо, кругом стоит такая тишина, что даже в ушах звенит от неё и голова идёт кругом. Скоро увидимся, не тоскуй, не скучай…»

– Слушай, – обратился он к старшине, заклеивая конверт. – Убитых похоронить со всеми почестями в братской могиле, раненых отправить в госпиталь, здоровых накормить. Обед готов?

– Так точно, как было вами приказано ещё утром. Ранило?

– Да ну вас всех к чёрту! Вот привязались! Пустяк это. Ты давай гляди в оба, сейчас комбат приедет разбираться, почему я его последний приказ не выполнил. Оказывается, нам совсем и не надо было врываться на эту чёртову площадку. Придётся теперь ответ держать.

– Ничего, авось обойдётся, – обнадежил старшина.

– Я тоже так думаю. Не впервой.

А в это время майор Неверов, действительно собравшийся ехать в роту Терентьева, говорил своим ровным, бесстрастным, лишённым по обыкновению каких-либо интонаций голосом стоявшему перед ним начальнику штаба:

– Я с ним поговорю насчёт этого самоуправства. Больно самостоятелен стал. А вы представьте к правительственной награде всех офицеров, сержантов и солдат, отличившихся в этом бою. Самого Терентьева – к ордену боевого Красного Знамени.

Гарнизон «Уголка»

1

Он ещё не знал, что видит командира батальона первый и последний раз.

– Лейтенант Ревуцкий прибыл в ваше распоряжение для прохождения дальнейшей службы в должности командира стрелкового взвода вверенного вам батальона, – доложил он очень громко, чётко, одним дыхом, без запиночки, да ещё лихо прищёлкнул при этом каблуками кирзовых сапожищ, да ещё молодецки, по-ефрейторски, вскинул к виску правую ладонь.

– Ах, какой отчаянный, бравый офицер прибыл в наше распоряжение, – сказал тот, кто сидел за столом и к кому обратился Ревуцкий, от макушки до пяток наполненный волнительной важностью торжественного, как ему казалось, момента.

Тот, перед кем, вытянувшись в струнку, так страстно прокричал слова своего рапорта юный лейтенант, в самом деле был комбатом, пожилым, усталым, лысым капитаном. Он крутил в пальцах остро отточенный карандаш, а перед ним на столе лежала большая, как скатерть, карта города, и он одновременно с жалостью и завистью, устало улыбаясь, щурясь, поглядел на незнакомого офицера, так красиво, словно на парад, одетого во всё новенькое, с иголочки.

– А звать-то как вас, лейтенант Ревуцкий?

– Василием Павловичем.

– Васей-Васильком? Какое весёлое имя, подумать только! – Капитан, рассматривая Ревуцкого, заулыбался ещё шире и добрее. – Ах ты, Вася-Василёк, – ласково проговорил он и крикнул, устремив свой взор в глубь подвала: – Старший адъютант, куда мы направим Василия Павловича Ревуцкого?

– В третью роту, товарищ капитан.

– Вот, слышали? Желаю успеха.

И только капитан проговорил эти слова, как всё в подвале, душно и густо пропахшем дрянным табаком, бензиновой гарью что есть силы чадящих самодельных ламп-коптилок, мышами, кислой прелью мокрых, развешанных возле горящей печки-«буржуйки» портянок, – всё в этом подвале пришло в движение и разом неузнаваемо изменилось. Тревожно зазуммерили телефоны, закричали, забубнили в трубки телефонисты, вбежал встревоженного вида сержант, ещё от порога протягивая капитану мелко исписанный листок бумаги, а следом за ним быстро, размашисто прошёл по подвалу артиллерийский офицер, и, пока комбат читал вручённую ему сержантом депешу, артиллерист стоял возле лейтенанта Ревуцкого, весь пребывая в нетерпеливом ожидании. К столу подошёл старший адъютант батальона, комбат как раз в это время кончил читать, кинул депешу на стол, а старший адъютант батальона, склонясь над картой, ткнул в неё пальцем и сказал:

– Вот здесь.

– Туда две пушки на прямую наводку, – сказал капитан артиллеристу. – Да побыстрее. – Потом он поглядел на адъютанта: – Девятому скажите, чтоб он беспрерывно контратаковал и улицу к утру мне вернул. Голову сниму за ротозейство. Впрочем, я сам всё это скажу ему. Пусть срочно соединят меня с девятым…

Про лейтенанта Василия Павловича Ревуцкого все позабыли. Он потоптался в смущении и одиночестве ещё немного возле обеспокоенного комбата и пошёл, тоже встревожась, в тот дальний угол, где разместились батальонные адъютанты и писаря и толпились связные из рот. Они уже получили пакеты и, засунув их за пазуху, подтягивали перед дорогой поясные ремни, надевали каски и поудобнее, посподручнее устраивали на себе гранаты и оружие.

– А что случилось? – спросил лейтенант, когда они вместе со связным третьей роты, таким же безусым молодым человеком, худеньким, с тонкой, мальчишеской шеей, голо и беззащитно торчавшей из ворота кургузой шинельки, и в каске, сползавшей на глаза, вышли из подвала на чистый, свежий воздух весенней ночи. Здесь, на разрушенной городской улице, были совсем другие, чем в подвале, запахи. Тут пахло битой щебёнкой, головешками пожарищ, порохом и шибко таявшим за день, а теперь прихваченным лёгким морозцем весенним снегом.

– Вы что сказали, товарищ лейтенант? – спросил солдат, поправляя каску.

– Я спрашиваю: что случилось? Почему все вдруг всполошились?

– Немец пошёл в атаку на правого соседа, – простодушно ответил солдат. – А у нас какой уж час пока тихо. – Он остановился, сделал лейтенанту знак, чтобы тот тоже стал, и, вновь поправив каску, сердито наподдав её ладонью так, что она вмиг взлетела на самый затылок, понизив голос до шёпота, сказал: – А теперь тикайте аж вон туда.

– Куда? – тоже шепотом спросил Василий Павлович.

– Аж вон до того угла. И зараз сигайте в окошко. А как вы сиганете, так и я авось заскочу.

– Стреляет?

– И не говорите как. Днём и не пройти. И не думайте, – запричитал связной. – Ночью ещё кой-как, меньше, но тоже все паляет разрывными, собака такая. Слышите, товарищ лейтенант?

Они прислушались. Разрушенный немецкий город, в котором третьи сутки шли беспрерывные, отчаянно жестокие бои, кутала весенняя ночная тьма, и её то тут, то там разрывали, вспугивали смутно-тревожные, зыбко и ярко мерцающие сполохи ракет и гулкие взрывы сразу непонятно даже и чего: то ли противотанковых мин, то ли гаубичных снарядов. И во всех концах города захлёбывались, заливались пулемёты. Вокруг тем не менее было одиноко и до тоски пустынно.

– Тикайте же, товарищ лейтенант, тикайте, – уже беспокойно, нетерпеливо прошептал солдат. – Пока у нас тихо, так мы, может статься, целёхонько добежим и с нами ничего такого не случится.

Василий Павлович Ревуцкий продолжал прислушиваться к незнакомым и колдовски тревожным для него, свеженького здесь человека, звукам ночной военной улицы: справа, как отметил он, и ракеты светили много чаще и ярче, и гул стрельбы там почти не стихал. Слышались даже крики: не то просили о помощи, не то отдавали команды.

– Тикать? – встрепенувшись, спросил он у солдата.

– Тикать скорейче, – прошептал тот.

Прицелившись к дому, на который указал ему связной, лейтенант вобрал в себя побольше воздуха и, сгорбатясь, быстро-быстро побежал через улицу, прямо к оконному проёму, подтянулся на руках, жарко, часто дыша, перевалился через подоконник и плюхнулся, больно ушибясь локтем, на кучу кирпичей.

Не успел Ревуцкий оглядеться, а связной, тоже шибко, как и он, затравленно дыша, уже сидел подле.

– А теперь пошли скорейче далее, а то он и туточки паляет минами, когда услышит, чёрт паршивый, – прошептал солдат.

2

И они вышли скорым шагом из дома, но уже через дверной проем и совсем в противоположную сторону, перебежали пустынный двор, миновали ещё несколько в пух и прах разрушенных домов и опять же через выбитое окошко ввалились в точно такое же, как и в начале их пути, заваленное битым кирпичом помещение. Здесь находился командный пункт роты. Солдат, быстро разобравшись в темноте, царившей тут, присел на корточки возле кого-то, сидящего на земле и боком прислонившегося к стенке, и прошептал:

– Товарищ старший лейтенант, вот вам пакет, и ещё со мной товарищ лейтенант до нашей роты.

– Лейтенант Ревуцкий прибыл… – четко и громко провозгласил было, взяв под козырек, Василий Павлович, но тот, что сидел в темноте возле стены, взмахнув рукой, хрипло выдохнул:

– Садись! Заткнись!

И лейтенант, подчиняясь этому властному сиплому возгласу, быстро присел рядом с солдатом на корточки. И вовремя: сразу несколько светящихся пуль весело, пчёлками вжикнуло над его головой.

– Что ты орёшь? – зашипел старший лейтенант. – Тут немцы кругом чуть не на головах сидят, а ты орёшь с такой радостью, словно дружка на базаре встретил.

– Виноват, не знал я, виноват, – поспешно прошептал Василий Павлович.

Помолчали.

– Курево есть? – уже совсем по-другому, мирно и доброжелательно прошептал старший лейтенант.

Лейтенант Ревуцкий ещё не знал, что тоже разговаривает с ним первый и последний раз. Однако если капитана комбата он всё же успел в подвале кое-как рассмотреть, то командира роты не увидел вовсе. Узнал лишь, что ротный находится в звании старшего лейтенанта, поскольку так назвал его связной, да ещё запомнился голос его: хриплый, простуженный и жёсткий.

Закурили, пряча папироски в рукава.

– Давно из училища? – спросил ротный.

– Сразу. Даже дома не успел побывать.

– А звать как?

– Василием Павловичем.

– А родом откуда?

– Из-под Москвы. Слышали город Подольск?

– Как не слыхать! Родители живы-здоровы?

– Мама на заводе работает, отец не знаю где воюет. Ещё сестренка есть, она тоже на заводе вместе с мамой работает.

– Комсомолец?

– Кто, я?

– Не я же.

– Конечно.

– Ладно, чирий-Василий, слушай обстановку. Мы здесь держим улицу. И она, прямо скажем, держится на том самом взводе, который ты сейчас примешь. – Ротный помолчал, подумал, потом прибавил: – Если успеешь, конечно. Так вот, если примешь, – ни с места. Ни на шаг чтобы из того дома. А то всем нам будет труба. На фронте ещё не бывал?

– Первый раз, – поспешно, с охотой отозвался Ревуцкий.

Ротный надсадно закашлялся, и над ними опять пронесся рой светящихся пчёл. Потом, откашлявшись, ротный сипло сказал:

– Стало быть, принимаешь боевое крещение. Поздравляю. А теперь слушай дальше обстановку. Дом будешь держать всеми имеющимися в твоём распоряжении средствами. Патроны и еда тебе посланы, людей не проси, сам не нервничай понапрасну и других тоже не нервируй, потому что людей ни у меня, ни у комбата нет. А за тот ключевой дом мы с тобой головами отвечаем в случае чего. Понял обстановочку?

– Понял, – прошептал Василий Павлович.

– Оружие есть?

– Пистолет.

– Пистолетом тут только сахар колоть. Ну, да там оружия вдоволь и даже больше. Иди. Скляренко проводит тебя. Скляренко!

– Я здесь, товарищ старший лейтенант, – отозвался сидящий подле Ревуцкого солдат-связной, только что прибежавший сюда вместе с Василием Павловичем с командного пункта батальона.

– Слушай, Скляренко, обстановку. Проведёшь лейтенанта на «уголок», подождёшь, а как он разберётся, что к чему, уяснит и вникнет, вернёшься, доложишь. Ну, валяйте, пока не светало. – И он опять надсадно, с болезненным стоном закашлялся.

– Вам надо лечиться немедленно, у вас бронхи простужены, – подождав, пока над ними пролетят вперегонки красные, жёлтые и зелёные пчёлки, вмиг отозвавшиеся на кашель ротного, с сожалением и сочувствием сказал ему Василий Павлович.

Ротный сипло рассмеялся.

– Давай, давай топай. Такие довоенные болезни сейчас некогда лечить. Ты давай, советчик Василий, быстрее взвод принимай.

– Слушаюсь, – сказал Ревуцкий, попятился, приподнялся с корточек и, согнувшись в три погибели, побежал следом за связным.

3

Они выскочили на улицу, перемахнули её скачками, словно антилопы, упали на покрытые ледком, холодные и скользкие торцовые камни тротуара, а полежав немного и отдышавшись, побежали, прижимаясь к стенам домов вдоль улицы. Откуда-то из темноты встречь им бил крупнокалиберный пулемёт. Казалось, он где-то совсем недалеко и фашисты, стреляющие из него, прекрасно видят и солдата в сдвинутой на затылок каске, и лейтенанта Ревуцкого с гулко бьющимся сердцем, тяжело, загнанно дыша, мчащегося вдоль улицы, следом за солдатом; видят и сейчас же, быть может через мгновение, выпустят целый пулемётный залп прямо в них.

Но ничего страшного не случилось, и трассирующие пули, выпущенные из того пулемёта, летели себе и летели как ни в чём не бывало по самой средине улицы и таяли, гасли, потухали безобидно, печально и красиво где-то в тёмной уличной глубине.

И вдруг офицер и провожающий его солдат в мгновение ока исчезли с улицы, беспокойно простреливаемой крупнокалиберным пулемётом. Их словно ветром сдуло, а улица вдруг ярко и мертвенно осветилась взлетевшими в разных концах её двумя белыми ракетами, и тут сразу поднялась неистовая испуганная пулемётно-винтовочно-автоматная пальба, рванулось на мостовой, ухнуло несколько крупных гранат, и так же враз, словно сконфузясь, всё стихло. И уже трудно было понять, кто в кого, почему и откуда стрелял.

Но этой страшной, истерической стрельбы, длившейся ровно столько, сколько качались подвешенные над улицей ракеты, ни Ревуцкий, ни Скляренко не слышали. Они в это время, спрыгнув, сбежав по каменным ступенькам, шли гулким, длинным, тёмным подвалом, перебирая руками по его скользкой, мокрой и липкой стене, так что, когда настало время выбираться им наверх, никакой стрельбы уже не было.

Вылезши из подвала, они очутились в том самом доме, на котором, по словам ротного командира, «держалась вся улица». Позднее, когда достаточно рассвело и можно было оглядеться, узнать и определить, что к чему и зачем, лейтенант Ревуцкий понял: дом был действительно ключевой, заглавной позицией роты, захватившей и удерживающей в своих руках улицу, так как из окон его контролировались и просматривались все ближние и дальние подходы к этой улице. «Уголком» его назвали тоже не напрасно: он углом, как утюг, врезался в площадь с краснокаменной, голой и сумрачно строгой католической церковью на противоположной стороне.

Лейтенант взбежал следом за солдатом на второй этаж. Здесь чувствовались люди. Двери были выбиты, выломаны или распахнуты настежь, и лейтенант, ещё не увидев ни одного человека, почувствовал непременное здесь присутствие людей: откуда-то в коридор тянуло табачным дымом, кто-то с кем-то по-ночному тихо, мирно переговаривался, где-то послышался сдержанный смех и очень отчётливый после этого возглас густым, дьяконским басом:

– Ну и балда же ты непоправимая, Авдеев!

Да, всё говорило о том, что тут были люди, и самое отрадное – свои.

Вошедших осветили фонариком, властно сказали из темноты:

– Стой!

– «Панорама», свои, свои, – весело и торопливо сказал Скляренко. – Здорово! Кто теперь за командира у вас?

– Ты, малыш, притопал?

– Та я ж, товарищ Белоцерковский.

– Ну, здоров. Зачем тебя принесло?

– Товарища лейтенанта привёл командовать вами.

– Ступайте к сержанту Егорову. Он в самом «уголке».

Сержант Егоров находился в самой что ни есть угловой комнате. Как тут можно было жить-размещаться цивильным жителям, одному богу, вероятно, известно, однако для уличного боя комната эта была доброй находкой: окна, выходившие направо и налево, а одно, широкое, с балконом-фонарём, – на самую площадь, давали возможность и глядеть и отстреливаться тоже на все три стороны, без особых хлопот держать чуть ли не круговую оборону.

4

А ночь шла на убыль. На улице уже стало сереть, и в доме можно было хотя и с трудом разглядеть лица людей.

Сержанту Егорову, скуластому, широкоплечему, по виду годов сорока человеку, и принадлежал тот дьяконский бас, коим кто-то был добросердечно назван балдой.

Кто же? Лейтенант Ревуцкий пожал руку сержанту и, стоя рядом с ним в простенке меж окон, огляделся. Здесь, кроме него, Скляренко и сержанта Егорова, ещё был всего лишь один, круглолицый, со смуглым, грибным, румянцем на щеках, молодой и, видать, разбитной, весёлый человек. Он сидел на полу возле откупоренного цинка, заряжал патронами круглые автоматные диски и, улыбаясь во весь большой рот, скалясь, смотрел на лейтенанта.

– Ну не балда ли ты, Авдеев? – спрашивал, тоже улыбаясь, сержант Егоров.

– А в чём дело? – спросил лейтенант.

– Спрашивает у меня, – охотно, с удовольствием принялся рассказывать сержант Егоров, – где, мол, трассирующие, а где простые лежат. Я говорю: ты читать умеешь? На ящиках написано. А он говорит: во-первых, темно и надписей не видать, а во-вторых… – Тут Егоров лишь махнул рукой. – Да пусть лучше он сам вам расскажет.

– А я, товарищ лейтенант, про одну старуху ему напомнил, – подхватил разговор Авдеев. – Её поп так-то по написанному всё учил обходиться. Ты, говорит, побольше Евангелие читай, там про всё печатно сказано. А бабка ему отвечает, я, батюшка, перестала верить написанному-то. Намедни шла, гляжу: на заборе слово одно выведено, я заглянула за забор, а там только дрова лежат.

– Ну, не оболтус ли, а? – опять с удовольствием спросил Егоров. – После войны куда работать-то пойдёшь?

– Я после войны, товарищ сержант, сразу женюсь. А какую вторую мирную работу подсматривать – потом разберёмся.

– Вот и весь его разговор, вся его кульминация, – сказал Егоров не то с осуждением, не то одобряя этот беспечно-весёлый нрав солдата.

Потом он рассказал лейтенанту о деле, что значит для уличного боя этот самый пятиэтажный «уголок» и что как бы там ни было, а они обязаны удержать его в своих руках до полного победного конца. Но об этом лейтенант знал ещё от ротного командира. Он не знал лишь некоторых небольших подробностей, которых ротный не успел или не захотел сообщить и которые посоветовал уточнить на месте.

Эти небольшие подробности были вот каковы.

Командир здешнего взвода был убит в первый же день боёв за город. После него взводом командовал старший сержант, пока его тоже не убило. Потом командиром был ещё один сержант. Этого прошлой ночью, раненого, переправили в тыл, а потом целый день командовал тут Егоров.

Теперь у него принимал взвод лейтенант Василий Павлович Ревуцкий.

Но взвода-то, к сожалению, уже не было. От взвода оставалось всего лишь шестеро. Лейтенант был седьмым. И им семерым предстояло, чего бы то ни стоило, удержаться в этом разнесчастном «уголке».

– Вот такие дела, товарищ лейтенант, – без особой печали, однако, сказал сержант Егоров. – Подмоги нам ждать больше вроде бы неоткуда. Во всяком случае, на сегодняшний день. И патронов с гранатами нам успели поднести, и сухого пайка, и вы к нам успели, а теперь все пути заказаны. Уже рассвело.

5

Действительно, пока они знакомились, наступил быстрый весенний рассвет. Темнота исчезла даже из углов комнаты, и в окна стало далеко и ясно все видать: дома, развалины, мостовую, костёл, небо. Тихо и пустынно было вокруг, как в воскресный день.

– Пока не началось, пойдёмте, я вас с остальным гарнизоном познакомлю, – сказал Егоров. – Меня вы знаете, Авдеева тоже. Я коммунист, он беспартийный. – Егоров быстро прошёл в соседнюю комнату. – Тут у нас (лейтенант, следуя его примеру, так же быстро проскочил мимо выбитых окон), тут у нас, – повторил Егоров, поощрительно оглянувшись на офицера, – пулемётный расчет. Это будет комсомолец сержант Зайцев, командир пулемёта, а это его помощник рядовой Жигунов.

– Здравствуйте, товарищи, – сказал Василий Павлович. – Я ваш новый командир. Фамилия моя Ревуцкий.

– Здравствуйте, товарищ лейтенант, – просто и приветливо ответил Зайцев, белобрысый, веснушчатый молодой человек, сидевший на корточках возле пулемёта и протиравший его тряпкой. – Будем рады.

Жигунов, уже в годах, стоявший возле стены и, что-то жуя, следивший за улицей, перестал молоть челюстями и, склонив голову набок, изумлённо приоткрыв рот, поглядел на лейтенанта, словно на невидаль.

– Патронов хватит? – спросил лейтенант.

– Четырнадцать лент полностью снаряжено, – ответил Зайцев.

– А воду для кожуха где берёте?

– А в подвале. Там полон бак. На целый полк хватит, не только что.

– Теперь пойдёмте дальше, – сказал Егоров и, выйдя в коридор, миновав несколько пустых, ободранных комнат, вышел на гулкую лестничную клетку, и они очутились в очень даже странно, нелепо после всего виданного здесь лейтенантом опрятной и чистенькой кухоньке. За дверцами буфета стояли стеклянные банки с соленьями и маринадами, гора тарелок, а на гвоздике висел чистенький передничек с крахмальными кружевными рюшками. Посреди кухни, по-барски в мягком кресле развалясь, однако с автоматом на коленях, дремал пожилой солдат в сдвинутой набок каске, расторопно вскочивший и вытянувшийся, как только Ревуцкий с Егоровым показались на лестничной площадке. Второй солдат, с окровавленным, заскорузлым бинтом на голове, в распахнутой шинели с поднятым воротником, бледный, видать, от потери крови, так же, как и Жигунов, стоял в простенке и боком, сторожко, по-птичьи глядел в окно. В опущенной руке его была противотанковая граната.

– Карнаухов, – сказал сержант, указав глазами на солдата с забинтованной головой и в распахнутой шинели. – Имеет два ордена Славы. Вчера ранен. Эвакуироваться отказался. Как, болит, товарищ Карнаухов? – заботливо и почтительно нахмурясь, спросил он у солдата.

– Терпимо, сержант, – равнодушно отозвался тот и вновь принялся глядеть в окно.

– А это, – кивнул Егоров в сторону старика, вытянувшегося словно по команде «смирно», – рядовой Белоцерковский. Ещё в империалистическую с немцами дело имел. Бил, стало быть. А это, ребята, – обратился он к солдатам, – наш новый командир лейтенант Ревуцкий. – И улыбнулся лейтенанту, разведя руками. – Вот и весь наш гарнизон.

Когда вернулись в угловую комнату, Авдеев, аппетитно чавкая, ел хлеб с салом, а солдат-связной Скляренко, прибежавший сюда впереди лейтенанта, спал в углу, по-детски свернувшись калачиком.

– Спит, – тихо сказал Егоров. – Устал. – И обратился к командиру: – Давайте и мы поедим с вами, товарищ лейтенант, а то может так случиться, что и недосуг потом будет. Вон уж и солнце всходит.

Они тоже, сидя на полу, принялись есть хлеб с салом. Егоров рассказывал:

– Город этот большой, видать. Я так думаю. Потому что трамваи ходили. Чудные и красивые трамваи.

– Чем? – спросил лейтенант.

– А белые потому что. В белую краску, словно прогулочные яхты, покрашенные. И двери много шире наших. Вот как раз такой трамвай против костёла стоит. Они оттуда вчера фаустпатронами стреляли, из трамвая, а нам их достать нечем. А ты поел и поглядывай, – обратился он к Авдееву.

– Поглядываю, – ответил тот.

– Ты не на меня поглядывай, а в окошко. – Егоров вновь по-отцовски, с доброй заботой поглядел на связного. – Застрял, малец.

– Как застрял? – спросил лейтенант.

– До вечера, – ответил Егоров. – Теперь от нас уж не выбраться. Ему бы затемно уходить надо было, а он распоряжения вашего ждал. Ну да ведь и к лучшему это. Нашего полку, как говорится, прибыло. Восьмым будет. Всё нам сподручнее. А ты покормил его? – спросил он у Авдеева.

– Не то распоряжения ждать? – вопросом, благодушно ответил тот, заглядывая в окно и держа автомат наготове.

– Ну-ну, – отозвался Егоров.

Доесть хлеб с салом они не успели.

6

Сперва о стену дома с треском, грохотом и вонючим дымом ударилась мина. Егоров, берясь за автомат и поднимаясь, сказал:

– Вот и началось представление. Теперь только гляди в оба.

Они стояли с Авдеевым, прижимаясь спинами к стенам и повернув головы к окнам, сторожко следили за тем, что происходит на площади и прилегающих к ней улицах. А мины тем временем стали рваться вокруг дома одна за другой. Вдруг голосисто, яростно заработал пулемёт в соседней комнате, лейтенант бросился туда, крикнул: «Где?» – но, ещё не получив ответа, увидел немцев, пытавшихся перебежать площадь, и упавших на брусчатку посреди неё, и раком уползавших, а потом, вскочив, убегавших, петляя, обратно за трамвай, к костёлу. На площади осталось лежать несколько неподвижных фигур в тёмно-зелёных мундирах. Пулемёт умолк. Зайцев повернулся к лейтенанту, веснушчатое, с белесыми бровями лицо его мгновенно утратило всю сосредоточенность, какая владела им во время стрельбы, он улыбнулся и сказал:

– Во – и боле ничего! Вылазка врага отбита, противник в панике отступил, неся большие потери в живой силе и технике.

Эта фраза удивила лейтенанта Ревуцкого своей ироничностью. «Кто он такой? – подумал Василий Павлович. – Из студентов, из горожан?» Он уже намеревался расспросить сержанта о его довоенной, гражданской жизни, как в соседней комнате застрочили автоматы, и лейтенант опрометью кинулся туда. Стреляли и Егоров, и Авдеев, и мальчик Скляренко, стоя возле окон. Теперь, уже не спрашивая, лейтенант увидел из-за спины Егорова бежавших через площадь немцев. Но и здесь они были вынуждены залечь на брусчатке мостовой, хотя обратно долго не уползали, а затеяли перестрелку, довольно метко попадая в окна второго этажа. Однако люди, отстреливающиеся из этих окон, давно приноровились к такой манере войны и, прячась в простенках, успевали короткими очередями держать немцев на расстоянии и не подпускать к дому. Эта перестрелка, то затихая, то ожесточаясь, длилась, долго. Лишь когда солнце уже вовсю стало светить вдоль улицы, здесь наконец всё угомонилось. Немцы, зря расстреляв патроны, ретировались, а гарнизон «уголка» перевёл дух.

Минуты две спустя тишину нарушил одинокий винтовочный выстрел. Вслед за ним донёсся голос Зайцева:

– Молодец, святой отец! Недолго рыпалась старушка в поповских опытных руках.

– Уложил, что ли? – крикнул Егоров.

– Так точно. Наповал.

– У нас Жигунов, кроме винтовки, никакого оружия не признаёт, – стал объяснять лейтенанту Егоров. – Он охотник с Алтая, белок в глаз бьёт, старовер или сектант какой, точно сказать не могу, но Зайцев зовёт его за это святым отцом. Ирония, насмешка вроде бы, но он нет, ничего, не обижается. Душа в душу живут, водой не разольёшь. А Зайцева я люблю, – признался он. – Я всех, кто ни в каких переделках не унывает, люблю. Добрые, сердечные люди всегда заряжены бодростью и весельем. Глядишь, иного судьба и так гнёт, и этак ломает, а он всё равно улыбается, песни поёт. Сильный, стало быть, человек. Хотя бывает, конечно, кое-что и не так. – Он помолчал, подумал. – Скучные бывают люди, хотя и правильно всё у них, и герои они вроде бы по заслуге… Да вот хотя бы взять нашего Карнаухова. Вы ведь видали его?

Лейтенант живо представил себе солдата в распахнутой шинели, с забинтованной окровавленною марлей головой, как он небрежно, сердито ответил на заботливый, ласковый вопрос Егорова, и, представив всё это и ещё бледное лицо его, лейтенант почувствовал, как в нём поднимаются неприязнь и отчуждение к этому солдату.

7

Тишину вновь нарушили поспешные, суетливые разрывы мин. Мины часто и густо рвались на мостовой и тротуаре возле дома, стукались, взрываясь, о его стены, не причиняя, однако, гарнизону «уголка» особого беспокойства. Осколки пролетали мимо окон, иные с визгом, иные фырча, словно примус. Опять во всех комнатах кисло запахло толом и пороховой гарью.

Потом фашисты предприняли новую попытку прорваться от костёла к «уголку» и по правую его сторону, где их дальше середины площади не пустили автоматчики, и по левую сторону, где Зайцев мастерски ошпарил их потоком горячих пулемётных пуль. Отстрелявшись, он сказал:

– Графиня, вы не за то схватились, вскричал граф.

Потом лейтенант услышал, как он спросил у своего напарника, охотника Жигунова:

– Молился ли ты нынче, Дездемон, а?

– Молился, молился, – благодушно ответствовал Жигунов.

В этот раз по фашистам палил из автомата сам лейтенант. Когда возобновился миномётный обстрел, он приготовился было отдавать команды, но, как и в первый раз, никаких команд его не потребовалось. Всё опять происходило само по себе как по маслу без его командирского вмешательства. Каждый, словно отрепетировав, знал своё место, свои обязанности, даже связной Скляренко, по недоразумению застрявший здесь, и каждый исполнял эти обязанности добросовестно, исправно и без суеты. Как раз когда надо, застрочили из автоматов Егоров с Авдеевым, к ним присоединился Скляренко, несколько раз во время стрельбы досадливо поправлявший сползавшую на лоб каску, подоспел на подмогу и сам лейтенант, пристроившись по правую руку от Авдеева. Чуть позднее, но опять же как раз вовремя, ударил и зайцевский работяга максим. Слышны были выстрелы и из кухоньки, где хозяйничали Карнаухов с Белоцерковским.

И всёе-таки совсем не так представлял своё участие в боевых операциях Василий Павлович Ревуцкий. Совсем не этому учили его. Если действовать по правилам военной науки, соответственно уставам и наставлениям, то он по прибытии в подразделение, тщательно ознакомившись с личным составом и обстановкой, должен был прежде всего всё взять в свои руки, правильно расставить и распределить силы, принять решение, поставить перед каждым бойцом его чёткую задачу, а потом руководить боем, подавая те или иные необходимые команды и сигналы.

Всё это было теоретически. На практике получалось нечто странное и нелепое. Началось с батальона. Кажется, надо ли, можно ли ещё чётче и красивее, чем он сделал это в подвале комбата, доложить о своём прибытии, но комбат даже изумился такому его рапорту, а когда Василий Павлович попробовал доложить о своём явлении ротному, немцы чуть не убили его, спасибо ротный вовремя одёрнул и посадил на землю. Теперь здесь. Поскольку принимать здесь в общем нечего, то, стало быть, нечего и брать в свои руки, а остаток гарнизона обязанности знал и исполнял настолько чётко и безупречно, своевременно, не дожидаясь его команд и не нуждаясь в них, что ему стало даже неловко, стеснительно от одной лишь мысли, что он здесь не очень и нужен и его присутствие тут в облике офицера вовсе не обязательно.

И в то же время он прекрасно понимал и чувствовал своё офицерское, командирское назначение. Это сказывалось и в вежливом, предупредительном и исполнительном (хотя эта исполнительность ни в чём пока ещё и не проявилась) отношении к нему сержанта и солдат, и в той ответственности за «уголок», который никоим образом и никогда нельзя было сдать немцам. И это назначение было весомее и грандиознее всего, и эту значительность его понимал не только сам Ревуцкий, но и каждый из подчинённых теперь ему людей, и стоило офицеру сейчас вдруг распорядиться, приказать что-либо кому угодно из них, как приказ его был бы немедленно принят к исполнению и исполнен. Но что бы ему такое сделать, чтобы убедительно доказать, подтвердить хотя бы лишь себе правоту и достоверность всего этого своего ощущения, своих мятущихся нестройных умозаключений? Разве, быть может, вызвать сюда Белоцерковского, а на его место отправить Авдеева? Но какой в этом смысл? Логично ли, закономерно ли, справедливо ли это? Ведь с таким же успехом он сам мог бы пойти в кухоньку, отослать оттуда Белоцерковского и остаться там с Карнауховым. А почему надо отсылать именно Белоцерковского, а не Карнаухова? Но ведь надо же, чёрт возьми, командовать, руководить боем, солдатами, проявлять свою волю, знание, умение!..

8

– Глядите, товарищ лейтенант, танк, – прервал его тягостные размышления сержант Егоров.

Лейтенант вгляделся в вылетевшую из-за поворота стальную громадину. Сказал:

– Это самоходка, сержант.

– Ещё чище. Вот она сейчас даст нам с вами хорошую взбучку. Где это они раздобыли её, самоходку эту? Трое суток, с самого первого дня, не было видно ни танков тут, ни орудий ихних самоходных.

Лейтенант Ревуцкий глядел в окно. По площади, чуть покачивая хоботом орудия, тёмным, зловещим зрачком его, уже нацеленным, как показалось в эту минуту лейтенанту, тютелька в тютельку на то самое окно, возле которого сейчас стоял он, лейтенант Василий Павлович Ревуцкий, нацелясь в Ревуцкого чёрным зрачком орудия, с ревом неслась самоходка. Но тут же Ревуцкий увидел и человека, отделившегося, оттолкнувшегося от их «уголка» и побежавшего навстречу танку, держа в опущенной руке суповую кастрюлю противотанковой гранаты. Шинель его по-прежнему была распахнута, полы раздувало на бегу, воротник словно подпирал голову, закутанную грязным, окровавленным бинтом. Он бежал, чуть наклонясь вперёд, как-то боком, отведя в сторону и назад руку с гранатой.

– Ну вот дело какое… – растерянно сказал сержант Егоров.

– У него немцы сестрёнку изнасиловали и повесили, – сказал в задумчивости Авдеев. – Мстит.

– Откуда знаешь? – строго спросил Егоров.

– Письмо третьего дни, как раз перед наступлением, получил, убивался очень, а потом заскоруз от злости. Первое письмо за всю войну после оккупации. Он сейчас им даст прикурить, он сквитается, он такой…

Карнаухова увидели не только из «уголка». Советского солдата, выбежавшего в развевающейся шипели на пустынную площадь, увидели и немцы, засевшие повсюду вокруг, где только можно. Поднялась стрельба. Пули и справа и слева сыпались возле Карнаухова на мостовую, но не доставали его, и он всё бежал навстречу танку и вдруг, падая вперёд, взмахнул суповой кастрюлей и кинул, что было сил, и та, описав дугу, ударилась в бок самоходки, тяжко ухнула с дымом и вспышкой, и самоходка, круто рванувшись в сторону, размотав правый трак, замерла, встав боком к «уголку». Карнаухов лежал на скользких торцовых плитах мостовой, раскинув руки, видный со всех сторон. В «уголке» было тихо. Потом раздался голос лейтенанта:

– Авдеев, вынести Карнаухова из-под огня.

– Есть вынести, – отозвался Авдеев, спешно приладил поплотнее каску на голове и, прогремев каблуками по лестнице, выскочил на площадь.

– Сержант Зайцев, – вновь прозвучал голос лейтенанта, – прикрыть пулемётным огнём действия Авдеева.

– Есть прикрыть, – отозвался из соседней комнаты Зайцев.

Как только Авдеев выбежал на площадь, стрельба немцев разом смолкла. Авдеев бежал к Карнаухову, петляя, скачками, а навстречу ему, от костёла, из-за трамвая, выскочило сразу пять немцев.

Но Авдеев был расторопнее, добежал, упал, подполз под Карнаухова, взвалил его на себя, накинул его безжизненно вялые руки на плечи себе и, вскочив, побежал с ним обратно, упал на колени, поднялся, дальше побежал, только уже не так резво, а шатаясь, и было видно, что он вот-вот опять упадёт и немцы, уже миновавшие самоходку, нагонят его, возьмут вместе с Карнауховым в плен.

И тут показал свой «класс» сержант Зайцев, ударив из максима по-над головами приятелей, но по немецким животам. И посекло тех пять фашистов зайцевскими пулями горячими, повалило в разных неестественных позах возле самоходки.

– Меткими пулемётными очередями отважный сержант Зайцев пригвоздил фашистских выродков к мостовой, – сказал Зайцев, кончив стрелять, сняв пальцы с гашетки. – Капут, матка, сальо, курка, яйка.

После этих его слов бухнуло два винтовочных выстрела. Зайцев сказал:

– Православный христианин Дездемон Жигунов ещё более меткими одиночными залпами добил пытавшуюся расползтись фашистскую нечисть.

9

А тем временем Авдеев добежал, шатаясь, до подъезда и рухнул, с Карнауховым на спине, в дверной проём. Белоцерковский втащил их в дом, ему на помощь кубарем скатился со второго этажа Скляренко, посланный лейтенантом, и они принялись ощупывать и приводить в чувство отважных смельчаков.

Но не всё им удалось. Карнаухов приказал долго жить, а Авдеев, напротив того, был цел, хотя и повреждён немного: пули в двух местах пробили его правую руку, и когда лейтенант спустился к ним, Авдеев с возбуждённым лицом, широко раскрытыми, огненно горящими от пережитого только что страха глазами сидел на полу без шинели, с разорванными рукавами гимнастёрки и нательной рубахи, а Скляренко неумело, або как, но зато поспешно мотал ему на руку один бинт за другим.

Белоцерковский, опустив руки по швам, стоял на коленях и горестно, с рассеянной улыбкой глядел на совсем теперь бледное лицо Карнаухова с полуприкрытыми глазами.

– Белоцерковский, идите на место, – сухо и требовательно сказал лейтенант. – Вы своевольно бросили пост.

– Слушаюсь, – испуганно вскочив и щёлкнув каблуками, сказал Белоцерковский. – Разрешите выполнять?

– Выполняйте.

И старый солдат, как мальчишка, побежал вверх по лестнице.

– Ну что, Авдеев? – спросил лейтенант, наклоняясь к солдату и осторожно трогая кончиками пальцев его здоровое плечо.

Авдеев всё так же возбуждённо, должно быть ещё продолжая находиться там, за дверью, на площади, широко раскрытыми блестящими глазами поглядел на лейтенанта и ответил очень громко:

– Ваше приказание выполнено в самом лучшем виде!

Да, лейтенант уже приказывал, и люди, как это и положено в армии, безоговорочно выполняли его распоряжения. И всё случилось просто и само собой. Кажется, совсем недавно Василий Павлович никак не мог войти в свою командирскую роль и играть её, а события вдруг сложились так, что мгновенно возникла необходимость в его команде, он подал её без промедления, и все его огорчения, тревоги, сомнения рухнули. Всё сразу стало ясно и понятно. У него даже не было мгновений на раздумье, стоило или не стоило посылать на площадь Авдеева, он лишь подумал, что не слишком ли жестоко обошёлся со стариком Белоцерковским, отправляя его прочь от убитого. В те мгновения одно лишь он знал твёрдо: так сейчас надо делать, необходимо, обязательно, непременно.

Скляренко намотал на авдеевскую руку целых три бинта, помог ему встать на ноги, потом помог лейтенанту отнести Карнаухова в глубь дома, уложить, скрестив руки на груди, возле стены и укрыть плащ-палаткой. После этого все трое поднялись на второй этаж.

10

На площади и вокруг дома было тихо. Только вдалеке, на соседних улицах, слышалась то затихавшая, то разгоравшаяся вновь стрельба. Егоров, стоявший в простенке, был теперь без шинели: полуденное весеннее солнце насквозь просвечивало весь дом и нагревало его. Лейтенант, тоже скинув шинель и аккуратно сложив её, как его научили старшины в военном училище, встал в соседнем простенке, спросил, кивнув в сторону площади:

– Как там?

– Молчат, товарищ лейтенант. Не нравится мне что-то, как они молчат.

– Не удалось Карнаухова спасти.

– Это я знал, ещё когда вы Авдеева посылали. – И, помолчав, как бы в оправдание лейтенанту, Егоров добавил: – Но вынести его оттуда всё равно надо было обязательно. Любой ценой. Чтоб не дать на поругание. – И, ещё помолчав, теперь уж, должно быть, в оправдание самому себе, продолжал: – Сложен и не сразу понятен человек. Ты думаешь о нём так, и вроде бы всё у тебя складывается самым лучшим образом, а он возьмёт да и обернётся к тебе совсем другой стороной, и увидишь ты совсем другого в нём человека. Всегда говорю себе: не делай преждевременных выводов, смотри, ошибёшься впопыхах, а делаю и ошибаюсь. Обидно. Вот, выходит, опять осталось нас шестеро. Авдеев теперь не в счёт. Стрелять не можешь, Авдеев? – спросил он у солдата.

– Не могу, сержант, – отозвался тот. Он уже успел успокоиться, пришёл в себя, возбуждение, ужас и геройство потухли в его принявших прежние, нормальные размеры глазах. – Левой рукой кидаться буду гранатами, – пообещал он.

– Разве что, – согласился сержант Егоров. – Ах, не нравится мне это ихнее молчание. Жди беды. Смотри, Авдеев, внимательней.

– Нам приказано удержать «уголок», – раздумчиво проговорил лейтенант. – Хоть вшестером, хоть вдвоём.

– Если надо, как же не удержим, товарищ лейтенант, – убеждённо сказал Егоров. – Непременно удержим. Будем живы – не помрём. Только что ж они примолкли у нас?

Но беспокоился он напрасно. Немцы следили за «уголком» и стреляли по окнам из пулемётов и винтовок то с одной, то с другой стороны площади. Крупнокалиберный пулемёт бил откуда-то из-за трамвая или из-под него. Бил точно и длинными очередями. Выпустит очередь и молчит минут пять. И вновь в окошко летит ошалело целая стая пуль. И это наконец успокоило сержанта. А когда уже за полдень немцы в который раз безуспешно попробовали достать гарнизон «уголка» минами, Егоров и вовсе пришёл в себя и повеселел.

Но потом пошло хуже. Целая полоса беспрерывных невезений. На гарнизон, возглавляемый лейтенантом Ревуцким Василием Павловичем, обрушился шквал несчастий. Погиб сержант Зайцев. Немцы в это время пытались мелкими группами подобраться к «уголку», и Зайцев, выкатив пулемёт на подоконник, бил по ним отчаянно и весело.

– И врага ненавистного крепко бьёт паренёк Зайцев, – продекламировал он, стреляя, и тут же рухнул на пол. Над ним склонился Жигунов, он поглядел на солдата мутным, уже неживым почти взглядом и прошептал, усмехнувшись: – Ба-бах, и Зайцева не стало. Помолись за меня, Дездемон. – И с этими словами умолк навсегда.

А немцы начали наседать на «уголок» всё чаще и яростнее. Они уже дважды подбирались под самые стены, но вовсе поредевший к тому времени гарнизон лейтенанта Ревуцкого не дрогнул, отбился гранатами.

– Убьют ведь заразы, мать их за ногу! – кричал, кидая гранаты и морщась от боли, Авдеев. – И жениться не успеешь, бабу попробовать как следует из-за них, мать-перемать…

Потом ранило Белоцерковского, и, когда лейтенант бинтовал его заросшую седым ёжиком голову, старик испуганно стоял перед офицером, вытянувшись во фронт. Он же доложил потом, что своими глазами видел, как из роты в течение дня к «уголку» трижды пытались прорваться связные. Один был насмерть подстрелен немцами шагах в десяти от спасительной подвальной двери, а двое уползли обратно ни с чем. Из этого сообщения лейтенант сделал вывод, что в роте, стало быть, помнили о его гарнизоне, следили за «уголком» и что-то хотели приказать ему, передать какое-то очень важное распоряжение, иначе зачем же было посылать связных в такой трудный, опасный маршрут по улицам осаждённого, с безумством отбивающегося города? Но что несли связные? Что они должны были письменно ли, устно ли передать лейтенанту Ревуцкому? Всё это для личного состава гарнизона оставалось загадочной тайной. И поскольку действовал последний приказ командования, который ещё ночью был дан ротным командиром Ревуцкому, о том, что он во что бы то ни стало обязан удержать «уголок» и не допустить до него немцев, – этот последний приказ и продолжал выполняться гарнизоном неукоснительно. Да и то сказать, ещё неизвестно, что должны были передать связные. Возможно, конечно, отходить, а возможно, совсем наоборот – держаться до последнего. И это, второе, пожалуй, было вернее, решил лейтенант, поскольку отходить засветло всё равно не имело смысла: убьют как миленьких, и до своих добежать не успеешь. Сержант Егоров поддержал такое мнение начальника гарнизона. Вообще лейтенант за день очень сдружился с этим рассудительным, уравновешенным человеком. А когда узнал вдобавок ко всему, что Егоров до войны был сельским учителем, симпатии Василия Павловича к Егорову усилились и окрепли до такой степени, что ему даже стало как-то неловко командовать столь уважаемым, почтенным человеком. А Егоров, как бы понимая эту стеснительность юного и совершенно ещё неопытного офицерика, тактично, по-учительски, по-отцовски, по-фронтовому помогал ему, как мог, не терять командирского достоинства.

11

К концу дня их в строю осталось всего лишь трое: убило Жигунова. Тоже, как и Зайцева, враз и наповал, когда он отстреливался. Но к концу этого беспокойного дня кончились настырные, сумасшедшие немецкие атаки. На пустынной площади, на каменных плитах её, неприкаянно лежали убитые да, как изба, широко, приземисто, стояла самоходка. Что стало с экипажем, никому из личного состава гарнизона Ревуцкого не было известно.

Наступал тихий мартовский вечер, солнце скатилось за крыши разрушенных, кое-где дымящихся домов, на землю стали спускаться, густеть на ней пахнущие дымом пожарищ и разрывов сумерки. А перестрелка продолжалась и в дальних и в ближних концах города, и где-то вдалеке одно время был слышен тревожный и густой гул танковых моторов. Чьи танки ввязались там в бой, наши ли, немецкие ли, куда они прошли, что с ними стало, – опять-таки никто в гарнизоне этого не знал.

Прислушались, погадали, прикинули и, не придя ни к какому выводу, решили, пока суд да дело, перекусить.

Белоцерковский расторопно вскрыл две банки консервов, нарезал хлеба и протянул свою дюралевую вилку-ложку офицеру:

– Ешьте, товарищ лейтенант, подправляйтесь.

Лейтенант высоко оценил этот щедрый, сердечный жест старого солдата, наложил на хлебную горбушку горку мяса и вернул вилку-ложку её владельцу.

– Спасибо.

– Не на чем, – ответил Белоцерковский.

Так они, переговариваясь о том о сём, поглядывая в окна направо-налево, подкрепились и вроде бы даже отдохнули, посвежели, воспрянули духом.

– Ну, нас они покалечили, конечно, кой-кого и на тот свет хороших людей отправили, которые на земле нужны были позарез, – проговорил Авдеев, привалясь к простенку плечом и глядя в окно на площадь. – Но ведь мы их, гадов, наверно, вдесятеро больше уложили. И вот мне интересно знать, есть ли среди тех, что лежат вон на площади, такие же достойные, как, скажем, Зайцев или Карнаухов, человеки, или все они гады, пробы им ставить негде, туда им всем дорога и жалеть их не стоит?

– Да, наверное, есть, – сказал сержант Егоров.

– Ну? – удивился Авдеев. – И дети у которых остались сиротами и жёны молодые, красивые?

– Нету, нету, – поспешно заговорил Белоцерковский, вскочив на ноги и одёргивая гимнастёрку, расправляя складки под ремнём. – Я так понимаю, товарищ лейтенант, что все они одинаковые враги наши и их надобно всех нещадно уничтожать, как всё равно бешеных собак. Они нас хотели было уничтожить, теперь надо, чтобы мы их всех под корень, начисто. Всех как есть. За что они Жигунова убили? Что он им такого-сякого сделал? У него трое ребятишек осталось, опять же сестрёнка Карнаухова, изнасилованная и повешенная? Сколько людей наших от дела оторвали, рук-ног, а то и жизней лишили, сказать страшно. Какое у них право на всё на это? Нету такого права. Стало быть, всех их вон с лица земли, чтобы и духу ихнего поганого не было.

– Вот как, – сказал сержант Егоров, выслушав торопливую, сбивчивую речь Белоцерковского и поглядев при этом на лейтенанта.

Василий Павлович Ревуцкий понял этот взгляд сержанта как приглашение вступить в завязавшуюся между бойцами гарнизона беседу.

– Сержант Егоров прав, Белоцерковский. Вы тоже, конечно, правы, но не так, как сержант. Там, – он кивнул в сторону площади, – лежат убитые нами немцы, и среди них есть или могли быть хорошие люди. И их тоже не стало. Вы меня понимаете? Запомните, Белоцерковский, наша война не просто русских с немцами, а советских людей, социалистических людей с фашистами. Это война классовая, интернациональная. Но среди лежащих на площади найдутся и такие, которых затащили в войну с нами обманом, угрозами, и вот они теперь лежат здесь. Разве их не жалко, если с такой точки зрения посмотреть на дело? Жили бы, а теперь? Вы понимаете мою мысль, Белоцерковский? Фашистских бандитов не жалко, правильно сказал Авдеев, туда им дорога, но этих жалко, а убивать их приходится, потому что они идут против нас с оружием.

– Подняли бы руки, – подал робкий голос Скляренко.

– Совершенно верно, – воодушевлённо подхватил Василий Павлович. – Подняли бы руки – и остались бы живы.

Он никогда ещё не говорил так долго и с таким воодушевлением и убеждённостью. Он даже не подозревал, что может, умеет произносить целые речи, хоть на трибуну взбирайся, и не думал сейчас, правильно или неправильно говорит, чувствуя, ощущая всем существом своим, что только так он сам понимает этот вопрос и только так надо сейчас говорить. Произнося перед солдатами свою взволнованную речь, он всё это мгновенно почувствовал, пережил и ещё больше укрепился в правоте своих слов, и даже понравился самому себе.

Он не знал, конечно, не догадывался, что понравился и бывшему учителю сержанту Егорову, который, внимательно слушая его, с удовольствием отметил: «Будешь, скоро будешь, милый мальчик, настоящим коммунистом. Голова твоя светла, помыслы, убеждения твои честны и правдивы». Он знал уже, что Василий Павлович Ревуцкий пока ещё только комсомолец, ещё только на подходе к партии, к рядам большевиков, к посвящению в коммунисты.

12

Меж тем на улице совсем уже смерклось, и лёгкий морозец снова стал прихватывать ледком, подсушивать лужицы на площади и тротуарах. Скоро вызвездило высокое небо. Начали взлетать над крышами, над обглоданными огнём остовами домов осветительные ракеты, а кто их пускал, где находились наши, где немцы, установить не было никакой возможности.

– Авдеев и Белоцерковский, – сказал лейтенант. – Отправляйтесь в тыл.

– Мы, товарищ лейтенант, тут останемся, – сказал Авдеев.

– Вы свое исполнили, – возразил лейтенант. – Вам обоим нужна срочная перевязка, госпиталь. Идите без разговоров.

Тут раздался голос Белоцерковского:

– Разрешите доложить, товарищ лейтенант, мы всё равно не знаем, куда идти, где немцы, стало быть, где наши. Лучше здесь остаться.

– Рядовой Скляренко, – позвал лейтенант.

– Слушаю.

– Вы знаете дорогу на КП роты?

– Так точно.
– Ведите раненых.

– Но…

– Выполняйте приказание.

– Слушаюсь.

– Командиру роты доложите: мы остались вдвоём с сержантом, просим подкрепления. Понятно?

– Понятно, товарищ лейтенант. Только как же вы вдвоём?..

– Выполняйте приказание, Скляренко, да поживее поворачивайтесь.

Лейтенант командовал гарнизоном. Он отдавал распоряжения, которые подчинённым ему людям надлежало исполнять точно и неукоснительно. И, распорядившись, проводив Скляренко, Авдеева и Белоцерковского, он опять, как и днём, оставшись в «уголке» лишь вдвоём с сержантом Егоровым, не стал рассуждать, правильно или неправильно поступил, а знал наверняка, убеждённо, что только так должен был решить сию минуту, отправив раненых, запросив у командования подкрепление и установив тем самым связь с ротой.

Ночь полностью вступила в свои права. В окна, когда не светили ракеты, ни зги не было видно, только звёзды на небе да трассирующие пули, пролетавшие в разных направлениях через площадь и прошивавшие иной раз «уголок» из окна в окно, насквозь.

13

Сколько времени прошло с тех пор, как Скляренко увёл за собой раненых солдат? Двадцать, тридцать минут? Час?

– Продержимся, ничего, – подбадривая себя, сказал лейтенант.

– Будем живы – не помрём, товарищ лейтенант, – отозвался из соседней комнаты Егоров.

И опять они умолкли, наблюдая за улицей и площадью. Потом сержант сказал, появляясь на пороге той комнаты, где был Василий Павлович:

– Я, товарищ лейтенант, с вашего позволения схожу в подвал за водой, пока тихо. Надо долить в кожух, освежить и пополнить.

– Да, да, идите, – поспешно сказал лейтенант. – Я послежу и там и тут.

14

Он очень устал, молоденький лейтенант Ревуцкий, за этот длительный, переполненный смертельными испытаниями, неистовый день. Оставшись один, прислонясь спиной к простенку, он всего лишь, кажется, на мгновение закрыл глаза, как его вдруг, словно током, пронзило: там, внизу, на первом этаже, между ним и сержантом Егоровым, послышались немецкие голоса.

Он не знал немецкого языка, не знал, о чём там идёт разговор, но понял, что немцев несколько. Они ходили, громко топая ботинками и посвечивая себе карманными фонариками.

Ах, если бы он знал немецкий язык, то, прислушавшись к разговору внизу, повёл бы себя, наверное, совсем не так, как поступил спросонок, услышав приближающиеся по лестнице шаги. Подчиняясь мгновенно охватившему его безрассудному чувству, он выпрыгнул в окно, забыв, что головой отвечает за «уголок».

Ах, если бы он понимал по-немецки! Ведь вот о чём разговаривали немцы:

– Я говорил, что они сами уйдут отсюда. Они не дураки, чтобы в последние дни войны держаться за этот паршивый дом.

– И тем не менее нам три дня не удавалось вышвырнуть их отсюда.

– Тебе придётся писать Марте о том, как дурацки здесь погиб её Август. Ведь ты был его приятелем.

– Погибнуть сейчас… Не хотел бы я разделить участь бедного Августа.

– А что бы ты хотел?

– Остаться в живых, вот что… А ты бы?..

– Я верен идеалам фюрера.

– Заткнись со своим бредом, дерьмо! Услышат русские, они тебе покажут эти идеалы.

– Не рассуждать. Лучше иди и посмотри, что там наверху делается.

– Пришли бы сейчас сюда русские, так я бы без рассуждений поднял руки.

– И был бы избавлен от необходимости писать жене Августа.

– Да. И от его участи.

– Тсс… Что это там такое шлёпнулось?

(Это выпрыгнул в окно лейтенант.)

– Нечему шлёпаться. Вот тут лежит убитый. Неужели это он и держал нас?

– А ты лучше пойди посчитай, сколько наших ребят лежит на площади…

15

Выпрыгнув и больно ушибив колено, лейтенант быстро вскочил на ноги и скорее прижался спиною к стене. Сердце его часто билось. В голове шумело. «Зачем? – мгновенно отрезвляюще пронеслось в голове средь шума. – Где сержант? Что с ним? – вспомнил он про Егорова. И опять: – Почему я это сделал? У меня автомат, гранаты…»

Его охватил стыд за свой, казалось, непоправимый поступок. И такое омерзение к самому себе возникло в нём, что он заплакал с отчаяния и горечи. Слёзы текли по его щекам, а в шумной голове суматошно проносилось одно и то же, одно и то же: «Как же быть? Что мне делать? Сержант Егоров… Где сержант Егоров? Ведь если бы он не спустился в подвал, мне никогда не пришло бы в голову прыгать в окошко. Как мне быть?»

Вдруг он насторожился. За углом послышался шёпот. Говорили теперь по-русски.

– Погоди, дай отдышаться.

– Отдышись.

– В какую теперь сторону подадимся? Где наши?

– А я откуда знаю?

– Фу, чёрт! Давай пересидим здесь до утра.

– А ты наверняка знаешь, что в этом доме никого нет? А кто сюда утром придёт, наши или немцы?

Выслушав это, Василий Павлович боком, боком, вжимаясь спиной, затылком в стену, шаря по ней растопыренными руками, придвинулся к углу и зашептал:

– Слушать меня внимательно. Вы кто?

Ответа не последовало. Там, за трамваем, за костёлом, взлетела ракета, забормотал пулемёт.

– Отвечать немедленно, – тоном приказа зашептал Василий Павлович. – Иначе открываю огонь.

– А ты кто? – отозвались осторожно за углом.

– Начальник здешнего гарнизона лейтенант Ревуцкий. А вы?

– Танкисты. Танк подбит. Пробираемся к своим.

– Сколько вас?

– Двое.

– Выходите ко мне по одному.

Из-за угла, прижимаясь к стене, скользнули две фигуры в комбинезонах.

– Тихо. Здесь немцы. Какое при вас оружие?

– Пистолеты.

– Вашими пистолетами здесь только сахар колоть. Вот вам по гранате. Сейчас будем брать этот дом. Задача ваша: когда я закричу «ура!» и начну стрелять из автомата, вам надо бросить в окна гранаты и тоже кричать «ура!» и стрелять из пистолетов. Я врываюсь в дом, вы за мной следом. Ясно?

Лейтенант, опять уже знающий, что делает именно то, что надо делать ему сейчас, сунул гранаты в протянутые руки танкистов и пробежал, согнувшись, к подъезду. Он вскинул автомат и, строча из него прямо перед собой, истошно закричав и услышав, как рванули в комнатах гранаты, ворвался в дом.

16

Вдоль стены с поднятыми руками, побросав оружие, стояли четверо немцев. Разъярённый лейтенант увидел их при свете мерцающей за окнами ракеты, мгновенно сосчитал и перестал стрелять. Потом, пока не погас бледный свет в доме, он увидел пятого, скорчившегося на полу, обнявшего руками живот, увидел вбежавших с пистолетами в руках и вставших рядом с ним танкистов и сержанта Егорова, вылезшего из подвала с ведром воды.

– Сержант Егоров, – сказал лейтенант Ревуцкий. – Обыщите пленных. Заберите их наверх.

– Шнель, шнель, – скомандовал сержант.

Вслед за немцами и сержантом ушли наверх танкисты. Замыкавшим был лейтенант. Но не успел он ступить на лестничную площадку, как сзади раздался голос:

– Товарищ лейтенант, товарищ лейтенант…

– Кто? – обернувшись и вскинув автомат, зло и бесстрашно крикнул Василий Павлович.

– То я, Скляренко. Чи вы не узнали меня?

– Ты? – радостно вскричал лейтенант.

– Та я ж, – отвечал солдат, выбираясь из подвала. – Людей до вас привёл.

17

Не прошло десяти минут, а в «уголке» всё изменилось. Дом уже был полон выбравшимися вслед за неутомимым Скляренко людьми. Уже попискивала рация, с кем-то переговаривался телефонист и кто-то другой, не Ревуцкий, свежим, бодрым голосом отдавал распоряжения.

Потом этот другой подошёл к Ревуцкому:

– Старший лейтенант Осипов. Трудно пришлось?

– Ничего. Живы будем – не помрём, – сдержанно ответил Василий Павлович.

– Считайте, что объект я у вас принял. А это кто?

– Танкисты из подбитого танка.

– А это?

– Пленные.

– И пленные?

– А вы как думали?

– Ну-ну! – восхищённо сказал старший лейтенант. – Но они же мне здесь обуза.

– А вы их в подвал посадите. У вас народу вон сколько. Часового – и в подвал.

– Придётся. Уходишь?

– Что же мне теперь? Мы своё сделали.

– Валяй отдыхай. – И они пожали друг другу руки.

18

Скоро, миновав подвал и несколько закоулков, три пехотинца и два танкиста выбрались в безопасное место и присели передохнуть. Начинало светать.

– Ну, силён ты, лейтенант, командовать, – сказал один из танкистов, закуривая.

Василий Павлович лишь пожал плечами в ответ.

– Я бы тебе за такую отчаянную храбрость орден Отечественной войны первой степени, не меньше, выложил. Молодец дома брать.

– Наградят, – сказал Егоров.

– А так некому награждать! – ввязался в разговор всезнающий Скляренко. – Командира роты нема, и комбата тоже.

– Почему? – спросил лейтенант.

– Товарища комроты увезли с воспалением лёгких, а комбата убило.

Василий Павлович живо представил себе хриплый, надсадный голос ротного, усталое, озабоченное лицо комбата, как он пошутил, сказав про Василия Павловича: «Ах, какой отчаянный, бравый офицер». Представил всё это, и ему до боли стало жаль чего-то утерянного, навсегда утраченного им в этот день и в то же время радостно и счастливо оттого, что остался жив-здоров и теперь вот вышел из боя и будет, наверное, несколько дней отдыхать.

– А нас сменила свежая бригада. Сейчас на последний штурм пойдут, – говорил Скляренко.

– Товарищ капитан, – сказал один танкист другому, – а ты бы реляцию на лейтенанта написал, раз такое дело, командующему бы подали.

– А что? – сказал тот, которого назвали капитаном. – Ты только напомни мне.

Василий Павлович в смущении покосился на него.

– Я одного не пойму, – сказал сержант Егоров. – Откуда у нас взялись пленные? Только, кажется, спустился в подвал, нашёл воду, зачерпнул, как вдруг – стрельба. Выскакиваю, а в доме уже пленные стоят.

– Ладно, покурили – и подъём, – сказал лейтенант, оправясь от смущения. – Подъём – и в путь. Так, товарищ капитан? Вы уж меня извините, если что было не так с моей стороны. Служба.

– О чём разговор, лейтенант, – ответил танкист. – Порядочек, как в танковых войсках. Пошли.

И они, не торопясь, зашагали вдоль разрушенной и вовсе теперь посветлевшей утренней городской улицы, удивляясь, почему вдруг стало так тихо.

Немцы повсюду складывали оружие.

Ожидание

Записки офицера

1

Наступление началось в феврале. Мы тронулись по сугробам в ватниках, полушубках, валенках, ушанках, по дороге всё это сменили на шинели и сапоги и остановились только в конце апреля, когда всё вокруг стало зеленеть и старшины поехали получать летнее обмундирование.

Наш отдельный пулемётно-артиллерийский батальон с хода принял участок в 136-й дивизии, очень потрёпанной во время этого долгого наступления. Мы тоже были потрёпаны и на марше получили пополнение.

Я со своей ротой оказался в резерве и, когда заходил в штаб или на КП батальона, то часто слышал разговоры о «Матвеевском яйце». Это было самое неспокойное место во всей дивизии. Общая, довольно стройная линия переднего края здесь разрывалась и глубоко вдавалась во вражеские позиции. Две стрелковые роты, находившиеся там, обстреливались фашистами с трёх сторон и днём и ночью. Из штаба то и дело звонили в третью роту и спрашивали:

– Как правый сосед? Как справа? Больше смотрите направо!

Немцы во что бы то ни стало хотели выровнять линию своей обороны, нам же нужно было сохранить эту вмятину как рубеж для атак.

Уже началась подготовка нового наступления, и все с утра до утра следили за «Матвеевским яйцом». У нас в штабе только и слышалось:

– Смотрите направо! Больше смотрите направо!

И вот однажды ко мне пришёл заместитель командира батальона майор Станкович и сказал:

– Вызывай офицеров. Я говору, – он был белорусом и вместо «ю» выговаривал «у», – я говору, теперь одна морока будет у нас с тобой.

Пришли лейтенанты Лемешко и Сомов, вслед за ними – застенчиво улыбающийся младший лейтенант Огнев. В углу землянки шумели, наседая на старшину роты, комбат Веселков и миномётчик Ростовцев. Позднее всех ввалился, на минуту заслонив собою всю дверь, мой заместитель по строевой двадцатичетырёхлетний богатырь старший лейтенант Макаров.

Перед тем как попасть к нам в батальон, Макаров летал на истребителе, был подбит, рухнул вместе с машиной на землю, но – счастливый случай – остался жив и, пролежав полгода в госпитале, признанный врачебной комиссией негодным к дальнейшей службе в авиации, пришёл к нам, в пехоту. Было это зимой. Он медведем влез в блиндаж, простецки улыбнулся, приложил руку к лихо сдвинутой набекрень ушанке и доложил:

– Старший лейтенант Макаров прибыл для дальнейшего прохождения службы, – и как-то незаметно, за один вечер, перезнакомился и подружился с офицерами…

– Все? – спросил Станкович.

– Все, – ответил я.

В землянке сразу стало тихо.

– Так вот, пошли принимать «Матвеевское яйцо»! – И, распахнув дверь, Станкович первым вышел на улицу.

По дороге нас встретил заместитель командира соседнего полка, майор в щегольской фуражке защитного цвета, козырёк которой был похож на утиный нос. Такие фуражки шили из старых гимнастёрок портные полковых мастерских.

– Многовато, – сказал он, оглядев нас.

– Почему? – спросил я.

– Ну, почему, – уклончиво отозвался он. – Ясно почему.

Мне ничего не было ясно.

– Ладно, там видно будет, – сказал я.

Скоро мы вышли в поле, на котором стояли три подбитых немецких танка. Впереди виднелся кустарник, несколько одиноких ёлок, а правее разлилось огромное болото, за которым стеной стоял лес…

– В этом лесу ваш правый сосед, – сказал майор.

Мы спустились в овраг. Я спросил, сколько отсюда будет до переднего края.

– Тысяча двести метров, – сказал майор. Он остановился, вынул из планшета карту и показал мне: – Вот овраг, а вот ваш передний край. Ровно тысяча двести метров.

– Ростовцев, – сказал я миномётчику, – оставайтесь здесь.

Овраг скоро свернул в сторону, прямо к тем кустам с одинокими ёлками, и на полпути кончился широким лугом. Здесь, на самом конце оврага, был блиндаж, в котором жил резервный взвод автоматчиков. С правой стороны кустов, за болотом, на самом краю леса виднелись два немецких дзота. Вода сейчас подступала к самым амбразурам. В дзотах, казалось, никого не было. Слева, на гребне небольшого холма, торчали рогатки колючей проволоки.

– Здесь тебе тоже надо будет оставить резерв, – сказал Станкович.

Мы порешили на том, что поставим здесь взвод противотанковых пушек и два ручных пулемёта. Слева, по пашне и по лугу, можно было ожидать танков.

– Так что же, всех берёшь, капитан? – спросил майор.

– Всех, – сказал я.

– Ну, смотри. Давайте только рассредоточимся. – И, надвинув поплотнее фуражку, он побежал к кустам по лугу. И сейчас же просвистели несколько пуль. Майор, не обращая на них внимания, бежал по лугу, чуть пригнувшись и петляя.

– Пожалуй, не стоит всем, – задумчиво сказал Станкович, глядя вслед майору.

– Пожалуй, не стоит, – согласился я.

Мы оставили командиров взводов и побежали вслед за майором. Нас тоже обстреляли.

Майор сидел на краю оврага и, поджидая нас, счищал щепочкой грязь с сапог.

– Ну как? – спросил он.

– Хорошее местечко, – сказал я, тяжело дыша.

– Куда уж лучше! – согласился он.

К нам поспешно подбежал старший лейтенант, одёргивая на ходу довольно помятую и давно не стиранную гимнастёрку, и доложил, что у него всё благополучно. Лицо его было очень усталым, а глаза – красные не то от дыма, не то от бессонных ночей. Я с некоторым сожалением и с той брезгливостью, которая всегда присуща чистому человеку, рассматривал его грязные кирзовые сапоги, небритые щёки.

– Вот, – сказал ему майор, – сдавайте участок капитану.

– А я? – недоверчиво спросил тот.

– Пойдёте на отдых.

– Так давайте, – нетерпеливо и приветливо обратился ко мне старший лейтенант.

Он сразу помолодел и стал стройнее оттого, что пойдёт со своей ротой в тыл и будет там отдыхать, и уже теперь он стал с сожалением рассматривать меня и в то же время как бы говоря глазами: «Поглядим, как ты будешь выглядеть здесь через недельку».

Сдавать ему, собственно, было нечего. Овраг, начинавшийся от болота, расходился дальше двумя рукавами наподобие клешни рака. Между клешнями рос кустарник. В оврагах, ничего не видя дальше десяти – пятнадцати метров, сидели стрелки и автоматчики. Землянки были низкие, сырые, тесные и никаких окопов, дзотов, проволочных заграждений.

– А там что? – ткнул я пальцем в сторону кустов.

– Мины, – сказал старший лейтенант.

– Покажите схему минных полей.

– Да там такие мины, – смутился он. – Мы сами их ставили, без плана. Гранаты там подвязаны.

Облазив овраг, мы вернулись в блиндаж командира. Он был хотя и чище, и просторнее, чем другие, но такой же сырой и низкий.

– Ну? – спросил Станкович.

– Хуже не придумаешь, – сказал я.

– Ну что же, – как-то с сожалением посмотрев на меня, сказал он. – Принимай. В двадцать три ноль-ноль доложишь о смене. Бывай здоров! – И крепко пожал мне руку.

Подписав акт о приеме района обороны и взяв один экземпляр себе, я вышел из блиндажа и сел на склоне оврага. Настроение было подавленное, словно меня загнали в мышеловку и теперь осталось только захлопнуть её.

Хоть я уже был командиром роты, капитаном и меня считали офицером опытным, решительным, хорошо разбирающимся во всех делах (два года провоевал!), но в действительности всё было далеко не так. Жизнь я знал плохо, упрощённо и, когда случалось попадать в сложные переделки, терялся, нервничал, падал духом. Однако окружавшие меня люди не замечали во мне всего этого по одной простой причине: я был до чёртиков самолюбив, скрытен и не обращался к ним со своими сомнениями. А за то, что никому не приходило в голову приглядеться ко мне повнимательнее, я был чрезвычайно всем благодарен. Именно это отношение ко мне людей, их ни на чём не основанная вера в то, что я человек твёрдого нрава, спасало меня пусть не от всех, но от многих необдуманных поступков.

Обстоятельства, которые привели меня на войну двадцатитрёхлетним парнем, и самоё войну я рассматривал просто: победить должны мы. Ради этой победы я и пришёл на войну. И то, что я нахожусь на переднем крае и от меня, и от подчиненных мне людей в какой-то мере зависит исход войны, – всё это тоже в трудные минуты придавало мне силы и заставляло делать именно то, что нужно, и не делать того, что не нужно, нельзя делать, но что я мог бы сделать, не будь всех этих причин.

К людям у меня было столь же ясное отношение. Они делились в моём представлении на друзей и врагов, причём друзьями были все без исключения советские люди, хотя лично сам я мог относиться к ним разно, а врагами – все без исключения немцы и те, что заодно с ними воюют против нас. К ним у меня было непримиримое чувство – враги.

Меня не удивляло и не озадачивало, когда я узнавал, что среди людей, числящихся моими друзьями, оказывались негодяи, дезертиры, перебежчики, трусы, предатели. Я упрямо отказывался понимать, что такие люди могут быть среди нас, и относил всё это к случайным недоразумениям, ошибкам тех, кто представлял этих людей такими. И потому, что слухи о подобных происшествиях доходили до меня чрезвычайно редко, убеждение, что это всякий раз было только чьей-то ошибкой, а не преступлением, не покидало меня.

2

В сумерках, погромыхивая коробками с лентами, согнувшись под тяжёлыми станками пулемётов, гуськом пришёл первый взвод. Впереди шагал Макаров.

– Ну как, командир, – загудел он, увидев меня. – Дыра?

– Дыра, – сказал я.

– Не пропадём! – весело заверил он.

Подошёл Огнев и спросил с обычной своей улыбкой:

– Куда мне?

А сзади уже скатывались в овраг солдаты другого взвода.

В блиндаже лениво переругивались телефонисты, устанавливая коммутатор, и радист тихо твердил, притулившись в углу со своей рацией:

– Я «Орёл», я «Орёл», я «Орёл»… Как меня слышите? Как слышите?.. Перехожу на прием.

Наступала ночь. Трассирующие пули летели над нами слева направо, справа налево, прямо в лоб, а иногда прилетали даже откуда-то из наших тылов. Это, наверное, из третьей роты. Завтра надо будет договориться, чтобы поставили ограничители.

Пришёл Ростовцев и доложил, щёлкнув каблуками:

– Миномёты установлены. Половина взвода копает землянку, половина занята подноской мин. – Потом, помолчав, скручивая папироску, сказал: – Сейчас мимо артиллеристов шёл, укрытия копают для пушек. Веселков велел передать, что дивизионки… – Он огляделся и удивлённо произнес: – Вот чёрт, со всех сторон стреляют!.. Дивизионки установлены на опушке.

С одиннадцати часов ночи я вступил со своей ротой в полное и безраздельное владение «Матвеевским яйцом». Я вглядывался в схему линии переднего края, и тревожные мысли не покидали меня. «Только бы прошла она, эта первая ночь, – думал я. – Завтра же надо начинать что-то своё. Надо сделать всё, чтобы обеспечить здесь более или менее сносную жизнь. Знают ли фашисты, что у нас произошла смена? Только бы не лезли они ко мне этой ночью. Завтра нам будет легче. Мы оглядимся, пристреляемся, устроимся прочнее. Что там, за теми кустами?..»

Напротив меня сидел телефонист Шубный. На его большой голове висела ловко прилаженная на чёрной тесёмке телефонная трубка, и он беспрестанно разговаривал с дежурными взводов. Разговаривал с умыслом: чтобы они всегда были на проводе.

– «Волга», «Волга», я «Орёл». Ты что, заснул? Нет? А что? Дрова в печку подкладывал. Ты смотри не спи, а то дрова прогорят, зараз и попадёт от лейтенанта. Как у вас там, в порядке? Стреляет? Хорошо. Светит? Хорошо. Значит – в порядке. – И он переключался на другой взвод, перекинув толстыми ловкими пальцами рычажки коммутатора. – «Кама, «Кама», я «Орёл». Га! Це ж ты, Хоменко? Ты меня чуешь? Та це я. Шубный. Чуешь? О, добре. Ну, як там у вас? Сплять? Уси сплять? А, не, не уси. Хто спить, а хто на посту. Ну, як вин, стреляе? Ага, стреляе. Хаи ему… Слухай, Хоменко, чи не був ще у вас двенадцатый? Був и с тобой балакав? О! Про шо, про твою дивчину? Ни? А про шо? А-а, про то, як телехвон работае… И пиишов? До кого…

С этим Шубным я вначале хлебнул горя. Пришёл он ко мне год тому назад с пополнением. Мы тогда стояли на переформировке в чистых больших рыбачьих деревнях на озере Селигер. Один вид Шубного сразу внушил моим командирам много всяких сомнений. Он даже не умел как следует наматывать обмотки, а ремень не перетягивал, а лишь поддерживал его толстый живот. Назвался он ездовым, но старшина, хитрейший мой старик, оглядев его, сказал:

– Нужен мне такой ездовый, как… – и сплюнул.

Я отдал Шубного командиру миномётного взвода Ростовцеву, пусть потаскает миномётную плиту, порастрясёт жир. Неделю спустя Ростовцев с жаром стал мне доказывать, что миномётчика из Шубного не выйдет. На занятиях он безмятежно спит и вообще…

– Переведите его куда-нибудь, в пэтээр, что ли. Измучил он меня!

И пошёл мой Шубный гулять из взвода во взвод, мучая командиров. То застанут его читающим книжку на посту, то надерзит кому-нибудь.

Разумеется, прежде чем попасть в очередной взвод, Шубный посещал гауптвахту. Майор Станкович как-то спросил:

– Что это у тебя Шубный, как я ни приеду, всё с тряпкой по деревне, словно старьёвщик, ходит?

Я рассказал: с тряпкой он ходит потому, что, пока солдаты занимаются, он моет в избах полы. Не сидеть же ему без дела неделями!

– А попробуй-ка ты его к себе взять, – подумав, сказал Станкович. – Чтобы он у тебя на глазах был все время. Ну, в отделение связи хотя бы.

Я так и сделал. После этого Шубного словно подменили. Работа телефониста пришлась ему по душе. На дежурства к коммутатору он выходил чисто побритый, так старательно перетянув ремнём живот, что даже дышал с хрипом. Уже через месяц он стал одним из лучших телефонистов. Когда он дежурил, я был спокоен: на коммутаторе у меня полный порядок…

– Я «Орёл», я «Орёл». Здесь. Нет, не спит.

Я беру трубку. Это Макаров. Они с моим ординарцем Иваном Пономаренко ходят поверяющими. Сейчас они на правом фланге. Макаров спрашивает, как дела, смеется:

– Я тут ребятам, чтобы не спали, сказку рассказываю.

– Ладно, – говорю ему, – давай домой.

– Я «Орёл», я «Орёл», – бубнит Шубный. – Ты что, заснул? Нет, не заснул, а письмо писал? Добре. От меня привет передай. Как у вас там, стреляет?..

Наша первая ночь в овраге шла на убыль. Наступал рассвет, медленный, мглистый. Туман, плотный и такой густой, хоть в пригоршни его бери, заволок всё болото, вполз в овраги. Становилось всё тише и тише. Кончалась ночная перестрелка. Скоро взойдёт солнце, рассеет туман и можно будет оглядеться повнимательнее. Прежде всего надо проверить, что находится там за кустами, вклинившимися между оврагами, между первым и четвёртым взводами. Звоню начальнику штаба, докладываю, как прошла ночь, прошу выслать ко мне сапёров с миноискателем.

3

Они пришли часа полтора спустя. Никита Петрович Халдей, мой заместитель по политчасти, молча наблюдавший за тем, как мы с Иваном Пономаренко снаряжаем автоматные диски, вдруг сказал:

– Нет никакой необходимости идти туда самому командиру роты. Это с успехом можно поручить любому офицеру.

…Никита Петрович прибыл к нам в роту из тылового госпиталя. Политработник он был сильный, талантливый, и сразу почувствовалось, как с его приходом у нас по-новому заработали и партийная и комсомольская организации и в каждом взводе стали выходить злободневные «боевые листки»… На КП он бывал мало. Приходил лишь поесть, поспать, подготовиться к новой беседе и снова отправлялся к солдатам, которые души в нём не чаяли, так как он не только перезнакомился со всеми солдатами, но знал, как зовут их жён, матерей, детишек, как там, в тылу, живут они. Он был так внимателен и заботлив, что Макаров не напрасно говорил, что Никита Петрович «отец наш родной». Так оно и было на самом деле. Следует сказать, что Никита Петрович по возрасту был старше всех нас, а таким, как Макаров, и впрямь в отцы годился…

– Меня это не устраивает, – возразил я. – Надо самому знать весь передний край.

– Вы отвечаете за подразделение…

– Вот поэтому-то я и хочу знать всё сам. Давайте оставим этот разговор.

– Этот разговор оставить я не могу, – взволнованно проговорил он и даже поднялся.

– Ну, сидеть в этих оврагах с завязанными глазами я не стану.

– Вы, по сути говоря, идёте в разведку и должны получить на это разрешение командира батальона. – Он становится все настойчивее.

– И к командиру обращаться за каждым пустяком тоже не стану. Пошли, Иван.

Кустарник стоял высокий, выше человеческого роста. Несколько высоких густых елей виднелось впереди. Я задумал: как дойдём до одной из них, так заберусь повыше и понаблюдаю за немцами.

Сапёры приладили миноискатель. Они то и дело останавливались и обрезали бечёвки. Гранаты РГД почти все лежали на виду. Но бечёвки, протянутые от них к стволам осинок, было трудно разглядеть.

Мы гуськом – впереди сержант с миноискателем, за ним другие два сапёра, потом я и замыкавший шествие Иван Пономаренко – всё дальше и дальше забирались в кусты. Был тихий утренний час, когда весь передний край умолкал, так сказать, переходил на дневной распорядок, когда в окопах остаются дежурные пулемётчики, наблюдатели да снайперы, а все остальные отдыхают, моются, завтракают, бреются, спят, читают газеты, пишут письма… Был тот обманчиво тихий утренний час, когда казалось, что, кроме тебя, на десятки километров вокруг никого нет и войны никакой нет, ты можешь выпрямиться, отбросить постоянную настороженность… Слышалось лишь лёгкое похрустывание веток под ногами. Мне стало казаться, что мы уже далеко зашли в этой тишине, когда вдруг почти совсем рядом раздалась автоматная очередь. Пули вжикнули мимо нас. Мы упали на землю, я ткнулся головой в кочку, слыша вторую, третью, четвёртую очереди, чувствуя, как пули с лёгким чавканьем входят в землю вокруг моей головы. Это не было похоже на обычную бесприцельную стрельбу. Кто-то видел нас, следил за нами. Надо было уходить.

– Назад! – крикнул я. – Перебежками по одному! – И тут же, перепрыгнув через меня, протопал ботинками сержант с миноискателем, за ним – второй сапёр, третий. Я вскочил, метнулся следом, крикнул Ивану Пономаренко:

– За мной!

Оказалось – мы зашли в кустарник всего метров на тридцать, не больше.

– Все целы? – спросил я, когда выбежали на тропу.

Тяжело дыша, сержант сказал:

– Кажись, все.

– Откуда он мог бить по нам?

– Наверно, с ёлки, товарищ капитан, больше неоткуда.

Да, вероятно, так оно и было. Только с ёлки «он» мог видеть нас. Значит, немцы забрались в кусты раньше, чем мы. Они посадили на ёлку «кукушку» и просматривали почти всё наше расположение. Мало того, что мы, сидя по оврагам, видели не дальше своего носа. Немцы контролировали даже и эти овраги.

На КП меня встретили тревожные, вопросительные взгляды Халдея, Макарова, Шубного. Впрочем, Халдей смотрел на меня не столько тревожно, сколько осуждающе. Это меня ещё больше разозлило.

– Ну, нечего глаза таращить! – набросился я на Шубного. – Вызывай Сомова и Огнева.

– «Кама», «Кама», – испуганно забубнил Шубный, сопя от усердия. – Давай девятнадцатого, одиннадцатый будет говорить. «Дон»… Двадцать второй… одиннадцатый на проводе…

– Слушайте внимательно, – сказал я. – У тебя, Огнев, слева, у тебя, Сомов, справа в кустах три ёлки. Сшибить с вершин все сучки.

– Пулемётом? – с хрипотцой спросил Сомов.

– Ты что, спал, что ли?

– Спал.

– С добрым утром! – весело поздравил его Огнев.

– Действуйте.

– Есть, – ответили они в один голос.

Ударили станковые пулемёты. Я вышел из блиндажа. С ёлок сыпалась хвоя. Они оголялись на глазах. Вдруг вся макушка одной из них, самой высокой, закачалась и, чуть задержавшись, стала медленно валиться на землю. Это сделал, конечно, Огнев – самый лучший пулемётчик роты.

– Всё, – с удовлетворением заметил Иван Пономаренко, стоявший рядом со мной. – Теперь не тильки зозуле, а и горобцу причипиться нема за шо.

Я вернулся в блиндаж.

Шубный имел привычку подключаться к коммутатору батальона и слушать, о чём разговаривает штаб с командирами других рот, какие поступают распоряжения с КП батальона. Безвылазно сидя у меня на телефоне, Шубный тем не менее был самым осведомлённым человеком в батальонных делах. Сейчас он тоже подслушивал и доверительно прошептал мне:

– Про вас разговаривают.

Я взял трубку. Разговаривал командир батальона подполковник Фельдман, маленький, толстый, очень храбрый человек, со своим заместителем Станковичем, который находился в третьей роте.

– Так вот, – говорил Фельдман, – если успеешь, побывай у него и обязательно передай этому обормоту от моего имени, что если он вздумает снова без моего разрешения идти в разведку, я сниму его с должности командира роты.

Послышался смех Станковича, потом он сказал:

– Ладно, я с ним поговору.

Покраснев, я положил трубку на стол.

– Выключись, к чертовой матери! Нечего подслушивать чужие разговоры. Завели моду висеть на чужих проводах, сплетни собирать. Где Халдей?

– Я здесь, – отозвался тот, выходя из дальнего угла блиндажа.

– Нажаловались, Никита Петрович?

– Про что?

– Про кусты, известно про что.

– Я не жаловался, а только сказал подполковнику, когда он позвонил, где вы. Вот и всё.

Халдей, спокойный, умудрённый годами, уверенный в своей правоте, стоял передо мной и с тем сожалением, с каким обычно смотрят умные люди на того, кто делает глупости, смотрел на меня.

4

Линия переднего края дугою растянулась чуть ли не на два километра. По оврагам, по кустам, не видя друг друга, маленькими гарнизонами сидели четыре пулемётных взвода моей роты.

На левом фланге стоял лейтенант Сомов. С соседом, третьей ротой, которая находилась почти на километр левее его и в тылу, у Сомова была огневая связь. Правым его соседом являлся младший лейтенант Огнев, между ними – кусты, в которых меня обстреляла «кукушка». Дальше, в овраге, сидел со своими людьми лейтенант Лемешко, а ещё дальше – взвод старшины Прянишникова. Потом начиналось болото, густо поросшее кустами, а за болотом, в лесу, находился наш правый сосед.

На переднем крае шла обычная для нас жизнь. Старший лейтенант Веселков и лейтенант Ростовцев начали пристреливать орудия и миномёты, ставить перед пулемётными взводами заградогни. Постукивали пулемёты: это командиры, сговариваясь по телефону, устанавливали ориентиры кинжальных и фланкирующих огней для ночной стрельбы, готовились при необходимости прикрывать друг друга. Пристрелкой руководил Макаров. Мы ещё ночью уточнили с ним всё, что надо будет сделать днём, и составили примерную схему обороны.

Пришли на КП Ростовцев и Веселков. Орудия и миномёты пристреляны. Перед каждым выводом поставлены неподвижные заградительные огни. Надо давать им названия, условные серии ракет. Решили назвать огни: «Лось», «Верблюд», «Тигр» и «Слон».

Веселков с честью носил свою фамилию. Это был песенник, балагур, плясун. Вот и сейчас – уселся на нары, сдвинул фуражку на затылок, привалился плечом к стенке и потихоньку запел:

Расцветай, кудрявая рябина,

Ох, да наливайтесь, вишни, соком вешним…

Рябоватый, малоразговорчивый Ростовцев, сидя подле него, скручивал папироску. Ростовцев – чудесный практик из сержантов, звание лейтенанта присвоено ему недавно. Он ещё не привык к офицерским погонам, они смущают его. Очевидно поэтому он несколько дней ходил вообще без погон; сержантские снял, так как он уже перестал быть сержантом, а надеть офицерские погоны стеснялся, так как слишком неожиданным был для него этот переход, если можно так выразиться, из сержантского в офицерское положение. Лишь потом, когда я сделал ему замечание, он решился надеть погоны.

Не успел Веселков закончить своей песни, как меня вызвали на улицу. В овраге стояла толпа автоматчиков. На склоне оврага сидел генерал Кучерявенко, командир дивизии, в оперативном подчинении которой находился наш батальон. Генерал о чём-то разговаривал со своим адъютантом, стоявшим подле него.

– Командир четвёртой роты, капитан… – начал я докладывать, но генерал перебил меня:

– Ладно, знаю. Пойдём посмотрим, как вы тут устроились.

Я повёл его во взвод Лемешко. Дорога туда была самой безопасной.

– А ведь обстреляли нас, сволочи! – вдруг сказал генерал.

– Вы напрасно днём пришли сюда, – ответил я. – Опасно же.

– Ну, это еще полбеды, – весело отозвался он. – Люди-то твои ходят?

– Ходят.

– А мы что, не люди, что ли?

Когда мы пришли во взвод Лемешко и, высунув перископ, смогли увидеть лишь небольшой участок нейтральной полосы, а дальше всё скрывалось от нашего взора за бугром, генерал призадумался. Отдав перископ Лемешко, он долго молчал, покусывая прутик.

– Плохо, – наконец проговорил он. – Как, по-твоему, сержант? – обратился он вдруг к сержанту Фесенко, стоявшему тут же.

– Не видно ничего, товарищ генерал, – бойко ответил тот. – Надо вперёд продвинуться. А так – разве это война?

Генерал, прищурясь, посмотрел на меня. Лицо его оживилось, он как бы спрашивал меня с весёлым любопытством своими зоркими, небольшими, окружёнными старческими морщинками глазами: «Понял ли ты что-нибудь? Неужели ты ничего не понял?»

– М-да… – с сожалением проговорил он, видя, что я молчу и, стало быть, в самом деле ничего не понял. – Ну, будьте здоровы! – И пошёл, помахивая прутиком, в распахнутой шинели, обратно. Мы тронулись следом.

День был солнечный, тёплый. Не доходя до моего блиндажа, генерал сел на землю, сказал мне:

– Садись, капитан.

Я сел.

– Боевой устав пехоты у тебя с собой?

– Он в блиндаже, я сейчас принесу.

– Не надо, – сказал генерал. – Боевой устав пехоты должен быть у командира всегда при себе, в полевой сумке. – По его сердитому голосу было видно, что он теперь недоволен и мною, как командиром роты, и тем, как я устроился здесь со своей ротой. Это показалось мне обидным.

Я сказал, что у меня нет сумки, а только планшетка, в которую он не влезает. Карту я всегда ношу с собой.

– Какой участок занимает рота по фронту? – спросил генерал, очевидно, подумав, что я самый отпетый олух.

Я покраснел. Нашёл, честное слово, время экзаменовать меня. Разве сейчас до этого? Мне стало досадно, я сказал:

– Два километра.

– А в глубину?

– Три.

– Чего?

– Километра.

– Не знаешь ты, капитан, устава, не знаешь.

– Знаю.

– Нет, не знаешь. Сколько, адъютант, по фронту рота занимает? Ну, живо!

– Семьсот метров.

– А в глубину?

– Тоже семьсот метров.

– Видал? – повернулся ко мне Кучерявенко.

– Видал, – сказал я. – Только это по уставу, теоретически. А на практике всё иначе. Вот у меня два километра по фронту, а в глубину три. Это как, по уставу?

Он с интересом, даже с некоторым удивлением рассматривал меня. И когда заговорил, то я понял, что мнение его обо мне теперь несколько изменилось.

– Орёл, орёл! – покачал он головой. – Да у тебя огня больше, чем в стрелковом батальоне. Ты огнём богат, как дьявол. Я поэтому и доверил тебе этот участок.

– Людей мало.

– У меня у самого их мало. Но овраги свои ты мне удержи во что бы то ни стало. Хоть кровь из носу. Головой ответишь. Понял?

– Понял.

Он поднялся, протянул мне руку.

– Ну прощай, задира. С генералом как, понимаешь, непочтительно разговариваешь! – Он засмеялся, тряхнул мою руку и, опять чуть лукаво и вопросительно поглядев на меня, словно опять спрашивая, понимаю я его или нет, продолжал: – А сержант-то, слыхал? Вперёд, говорит, надо. Дельные сержанты у тебя.

«Вперёд, – думал я, проводив генерала. – Как это не пришло мне самому в голову? Вперёд, на простор, ближе к немцам! Вот что мне надо было понять!»

5

В тот же день мы с лейтенантом Лемешко и сержантом Фесенко, закинув автоматы за спину, поползли вперёд. Вечерело. Было тихо, тепло, где-то далеко за лесом садилось солнце, и макушки самых высоких елей и сосен были позолочены и казались чудесно лёгкими, кружевными. У немцев играли на губной гармонике. Послышался стук автомобильного мотора и стих. Справа выстрелила пушка, и по лесу долго и гулко катился этот одинокий выстрел, словно лес, дремавший до этого и разбуженный, гневно, но сдержанно возмущался, рычал.

Нейтральная полоса, казавшаяся от нас, из оврага, удивительно ровной и гладкой, была в тех неприметных издалека морщинках и складочках, в которые так удобно и приятно бывает прятаться. Фесенко, чуть посапывая, упруго упираясь в землю ботинками, полз впереди, и я, занятый этим, не очень удобным, но привычным во время войны способом передвижения, даже не заметил, когда он исчез из глаз, скатился в неглубокий овражек, уходивший в сторону болота. Когда мы с Лемешко подобрались к сержанту, он зашептал:

– Я уже тут был. Здесь всё видно хорошо. А впереди окопчик. Оттуда ещё лучше видно. Даже слышно, как немцы разговаривают.

– Ну, давай туда, – сказал я. И Фесенко сейчас же двинулся дальше.

Окопчик, про который он говорил, вырытый наспех, очевидно, во время наступления и заброшенный за ненадобностью, уже осыпавшийся, мелкий, был на самом гребне высотки, не дававшей нам просматривать из оврага передний край немцев. А отсюда действительно было всё чудесно видно: весь фашистский передний край от самого леса до тех кустов, что между Огневым и Сомовым. Ёлки, оголенные нами, находились, оказывается, прямо перед немецкими окопами.

Было слышно, как метрах в ста от нас мирно и беспечно переговариваются немцы. Вот один из них вылез на бруствер и, постояв там, поглядев в нашу сторону, не спеша пошёл к дзоту. Потом подъехал на высоком гнедом коне офицер, спрыгнул на землю, отдал поводья подбежавшему солдату и, постукивая стеком по голенищу сапога, тоже пошёл к дзоту. Солдат неуклюже взобрался в седло и порысил в тыл. Пользуясь тем, что мы не можем их видеть, немцы вели здесь себя совершенно свободно.

– Сюда, – сказал я Лемешко. – Весь взвод выведешь сюда.

Я решил осуществить это немедленно, как только наступит ночь. Стоило ли сообщать о своем намерении штабу батальона? Пожалуй, не стоило. Могут взять под сомнение, потребуют всевозможные схемы и выкладки, а заниматься ими сейчас некогда. Вперёд, только вперёд! Этого требовали все обстоятельства. А там пусть в штабе решают, прав я был или неправ.

Вернувшись в блиндаж, я приказал вызвать к телефону всех командиров.

– Только проверь, чтобы нас батальон не подслушал, – сказал я Шубному. Тот засопел, защёлкал рычажками:

– «Кама», «Кама»… Давай хозяина…

Несколько минут спустя все уже были на проводе, и я, приложив трубку к уху, услышал молчаливое, настороженное дыхание сразу нескольких человек.

– Веселков и Ростовцев с наступлением сумерек оставляют на батарее по одному расчёту, остальных людей высылают с лопатами в распоряжение Лемешко.

– Что делать? – спросил Веселков.

– Лемешко знает. Ростовцеву немедленно послать к старшине связного, чтобы старшина, оставив двух часовых, со всеми ездовыми, поварами и писарями, захватив с собой лопаты, прибыл ко мне. Веселков, остаёшься на батарее, командиров взводов – к Лемешко.

– А мне как быть? – спросил Ростовцев.

– Ты тоже остаёшься. Если надо, будешь стрелять сам.

– Ясно, – сказал Ростовцев.

– Действуйте.

– Есть.

Из других взводов я забрал все имеющиеся у них лопаты, вооружил ими пэтээровцев и телефонистов и отправил к Лемешко. Кроме того, второй и четвёртый взводы должны были выделить по два расчёта ручных пулемётов для прикрытия работ, а пулемёты третьего взвода были поставлены на отсечный, фланкирующий огонь. Общее руководство всеми работами возлагалось на Макарова. За короткую весеннюю ночь надо было успеть прорыть от оврага шестидесятиметровый ход сообщения, пока хотя бы в полроста, углубить до полного профиля осыпавшийся, старенький окопчик, превратить его в самую настоящую траншею – с огневыми площадками, нишами, укрытиями и перекрытиями. Почва была лёгкая, песчаная, народу на работы собралось порядочно, я стянул туда чуть ли не всю роту, и Макаров к рассвету должен был всё закончить. Меня беспокоило другое: как бы не пронюхали об этом немцы. Они могли обстрелять работающих из орудий и миномётов, могли, пользуясь случаем, произвести разведку боем на других участках, где оставалось всего по три-четыре человека. Мне бы тогда не сдобровать. Я знал, чем всё это могло кончиться для меня. В лучшем случае – отстранением от должности. Могло быть и хуже.

6

В час ночи мне позвонил военный инженер Коровин, начальник штаба нашего батальона. Я ждал этого звонка и нарочно из-за него остался в блиндаже. Мы были вдвоём с Шубным. Халдей, Иван Пономаренко ушли с Макаровым.

– Как ведёт себя немец? – спросил Коровин.

– Нормально – стреляет и светит.

– К тебе вышел начинж. Уточни с ним передний край. Будем ставить перед тобой «лепешки» и «коробочки».

То, что ко мне идёт начальник инженерной службы батальона и будет ставить противотанковые и противопехотные мины, – это очень хорошо. Однако идёт он не вовремя. Лучше, если бы он сделал это завтра. Во всяком случае, теперь надо будет подольше задержать его в блиндаже, а потом отвести к Сомову. В три часа начнёт светать, работы закончатся…

Начальник инженерной службы батальона капитан Локтев пришёл час спустя. Он высок ростом, ладно сложен, молод, белокур, румян и пользуется неотразимым успехом у женщин санчасти батальона. Я знаю об этом, усаживаю его за стол, угощаю чаем с клюквой и начинаю не спеша расспрашивать, поглядывая на часы, за кем он сейчас ухаживает. Локтев, посмеиваясь, отнекивается, рассказывает батальонные новости: командир третьей роты Филин решил жениться на военфельдшере Дусе, которая раньше была влюблена в Локтева. Напившись чаю, он придвигает к себе схему переднего края, рассматривает её.

– Противотанковые мины мы поставим сзади тебя, в лощине, – говорит он.

– Правильно. Чтобы я сам подорвался на них.

– Ничего, не подорвёшься. Мы тебе проходы сделаем.

– Вы мне лучше кусты заминируйте как следует.

– И кусты заминируем. Весь твой передний край.

В это время шумно вваливаются в блиндаж Макаров, Халдей, Пономаренко.

– Всё, командир, – весело говорит Макаров. – Лемешко вышел вперёд.

– Это куда вперёд? – настораживается Локтев.

– Пойдем, покажу, – говорю я.

Мы выходим на улицу. Светает. Навстречу нам, устало переругиваясь, с лопатами на плечах, идут артиллеристы, миномётчики, телефонисты, ездовые.

– Откуда они? – допытывается Локтев.

– С работы, – говорю я. – Сейчас увидишь.

Ход сообщения начинается от оврага и, петляя, тянется по полю. Сперва он только по пояс нам, но скоро мы уходим в него с головой.

Лемешко устроился прочно. Пулемёты, закутанные плащ-палатками, стоят на открытых площадках, в нишах – коробки с лентами, цинки, гранаты всех сортов. Ловко, все под руками. Молодцы. Фесенко, усталый, перепачканный землёй, улыбается:

– Товарищ капитан, я сейчас одного немца – он вылез на бруствер – так ляпнул, он аж пятки задрал. К нему второй вылез, хотел, видно, утащить в траншею, а Важенин, – кивает он в сторону сержанта, стоящего рядом с ним, – а Важенин и второго уложил. Ну и переполох у них поднялся, послушайте.

Прислушиваемся. Немцы в самом деле о чём-то громко, встревоженно переговариваются.

– Галдят, – поясняет Фесенко.

Несколько минут спустя возле нашей траншеи начинают беспорядочно рваться мины.

– Разозлились немцы, – говорит Лемешко, подойдя к нам. Он лукаво улыбается. – Не понравилось.

– Ничего, товарищ лейтенант, привыкнут, – деловито замечает Фесенко. – Приучим.

– Когда это вы всё успели? – спрашивает Локтев, удивлённо оглядываясь.

– За ночь, товарищ капитан, – отвечает Лемешко.

– Что же ты мне не сказал? – Локтев укоризненно смотрит на меня. – Я бы тебе сапёров подбросил.

– Ладно, – говорю, – ты давай скорее мины ставь.

– Сегодня ночью начнём.

7

Расставшись с Локтевым, я ложусь спать, но заснуть мне не удаётся. Возле дверей слышится чей-то злой, встревоженный голос:

– Где командир роты? – и в блиндаж вбегает испуганный, бледный адъютант командира дивизии.

– В чём дело, старший лейтенант? – спрашиваю я, приподнимаясь.

– Идите немедленно к командиру дивизии.

Я одеваюсь и иду следом за ним. Он почти бежит по оврагу.

Командир дивизии стоял на том самом месте, где ещё вчера располагался Лемешко со своим взводом. Встретил он меня неприветливо.

– Где у тебя взвод, капитан? – сердито спросил он. Вокруг генерала, с автоматами наготове, стояли солдаты из его охраны. Я пал духом, еле выдавил из себя:

– Какой, товарищ генерал?

– Вот, который вчера здесь был, – он нетерпеливо топнул ногой.

– Впереди.

– Где?

– Пойдёмте, покажу.

Я вскарабкался по склону оврага и остановился возле входа в траншею, пропустив вперёд генерала.

– Пригнитесь только.

Он надвинул фуражку поглубже на глаза и, ссутулясь, быстро пошёл по траншее.

Лемешко встретил нас, доложил. Генерал, всё ещё хмурясь, молча прошёл мимо него, долго глядел в перископ на фашистские окопы, потом, круто повернувшись, отрывисто, всё тем же сердитым голосом спросил у меня:

– Кто отличился?

– Лейтенант Лемешко… – начал я, но генерал перебил:

– Адъютант, орден Красной Звезды!

Адъютант вытащил из сумки коробочку, передал её генералу.

– От имени Президиума Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик награждаю вас орденом Красной Звезды! – торжественно произнёс генерал, обращаясь к Лемешко, и, вручив ему коробочку с орденом, поцеловав его, совершенно ошалевшего от неожиданности, сказал:

– Молодец, поздравляю, – и повернулся ко мне. – Кто ещё?

– Сержант Фесенко.

– Это не тот ли, который вчера вперёд рвался? Давай его сюда.

Фесенко предстал перед генералом. Ему была вручена медаль «За отвагу».

Наградив семь человек, генерал сказал мне:

– Ну, пойдём в гости к тебе, орёл.

И вот он весёлый, довольный сидит за столом напротив Шубного, расспрашивает Макарова, где тот раньше воевал, удивляется:

– Как же это ты в истребителе помещался?

– Помещался, – смущённо говорит Макаров, – ничего…

Генерал задумывается, потом встаёт из-за стола, говорит:

– Внимание! – Мы все вытягиваемся, и в торжественной тишине Макарову вручается орден Красной Звезды.

Макаров растроган до слёз и на радостях так жмёт руку генерала, что тот даже приседает, смеётся:

– С ума сошёл! Ты же все пальцы передавишь мне! Вот и попробуй, награждай таких.

Я стою возле двери. Настроение у меня праздничное.

– Ну что, доволен, орёл? – спрашивает меня генерал.

Я отвечаю утвердительно.

– Не хитри, – Кучерявенко щурится в улыбке. – Я же тебя насквозь вижу. – Побарабанив пальцами по столу, он поднимается, и… наступает моя очередь. Он сам прикалывает мне на грудь медаль «За отвагу».

– За смелость и решительность, – говорит он. – За то, что самостоятельно решаешь боевые задачи, за то, что прислушиваешься и к сержантам и к генералам… – Он весело подмигивает, – когда они, конечно, дело говорят, как вчера, например. Дело ведь мы с сержантом предложили тебе? – Вперёд!

– Дело! – смеюсь я.

Он снова садится за стол, уже ворчливо, недовольно говорит:

– Ну, что же ты стоишь? Водки давай. Думаешь, я от тебя так уйду, не спрыснув награды?

Мне становится неловко. Дело в том, что водка-то у нас есть, целая фляга, а вот закусить нечем: одни сухари, обеда нам ещё не приносили. Помявшись, я говорю об этом генералу.

– А сухари, это что тебе, не закуска? Давай сухари. Мы ведь солдаты.

Разливаем водку по кружкам, чокаемся, поздравляем друг друга, грызём сухари.

Вдруг блиндаж начинает содрогаться от разрывов снарядов. Наши лица настороженно вытягиваются. Я хватаю телефонную трубку. Отзываются все пулемётные взводы, артиллеристы, миномётчики. Немцы бьют беглым огнём по расположению всей роты. Отдаю необходимые распоряжения, связываюсь с соседями, но у них тихо.

Через пятнадцать минут артналёт прекращается.

– Видал? – спрашивает, прощаясь, генерал.

– Видал.

– Ну, то-то. Запомни: ты у него как кость в глотке, торчишь. Он тебя непременно будет или заглатывать, или выплёвывать. А ты что?

– А я упрусь и – ни туда ни сюда!

– Правильно, только следи внимательнее. Знаешь, кто стоит перед тобой?

– Егеря.

– Вот. Следи. Они понаторели на всяких тёмных делах. В прошлом году они у меня целый взвод в боевом охранении вырезали.

8

Из батальона был получен приказ: мне ни на минуту не покидать переднего края без особого на то разрешения. Этот приказ принёс старшина роты Лисицын. Он выпросил у начальника ОВС портного из батальонной мастерской и привёл его с собою на передний край. Луговину, которую фашисты всё время держали под обстрелом, они преодолели так: портной, кряхтя, неуклюже полз на четвереньках, а впереди него, заложив руки за спину, шествовал мой старик.

Старшина ни за что не хотел пригибаться.

– Буду я им, паразитам, кланяться! Я их ещё в империалистическую и гражданскую бил, – говорил он, когда я делал ему замечание. – Ты, командир, за меня не беспокойся. Я знаю, как они стреляют здесь, сволочи. Пули летят над самой землёй. Когда идёшь в рост, они только в ногу могут попасть, а пригнёшься, в голову, заразы, угодят.

Мы со старшиной воюем вместе с июля сорок первого года, с того самого дня, как сформирован наш батальон.

До войны Лисицын работал в кожевенной промышленности инспектором по качеству. Он прекрасный пулемётчик: в гражданскую войну был командиром взвода в Первой Конной.

Хозяин он тоже образцовый, но, как говорит интендант батальона, майор интендантской службы Гаевой – длинный, тощий, беспокойно-суетливый человек, – за Лисицыным нужен хороший глаз.

Однажды Гаевой собрал всех старшин на курсы и четыре дня преподавал им правила точного учёта продовольственного и обозно-вещевого хозяйства, напирая главным образом на то, что всё захваченное в боях немедленно должно быть учтено, взвешено, пересчитано, заактировано, заприходовано, и обо всём должно быть доложено лично ему или начальникам ПФС и ОВС. Старшинам было показано несколько форм докладных, годных на этот случай. Докладными больше всех заинтересовался мой старик. Он со скрупулёзностью допытывался у Гаевого, в какую графу вписывать те или иные предметы, как вписывать, надо ли всё делать под копирку карандашом или обязательно на всех экземплярах писать чернилами. Гаевой, как рассказывали мне позднее, был очень растроган таким внимательным и добросовестным учеником и, поставив его в пример другим, хотел даже объявить ему благодарность в приказе по батальону.

Однако всё дело испортил сам Лисицын.

К концу четвёртого дня был устроен экзамен. Пришёл командир батальона. Гаевой, чтобы блеснуть перед ним знаниями своего лучшего ученика, вызвал:

– Старшина Лисицын.

– Есть старшина Лисицын! – гаркнул мои бравый старик и, вскочив, вытянул руки по швам.

Гаевой задал ему такую задачу:

– Ваша рота во время наступления захватила продовольственный склад. Что вы будете делать?

– Немедленно заберу все продукты себе, товарищ майор.

– Как вы будете доносить об этом в батальон?

– Это, товарищ майор, смотря сколько какого продовольствия будет. Если лишку чего, я, конечно, могу поделиться, а то – чего ж доносить зря.

– А учёт? – спросил Гаевой, наливаясь кровью.

– Когда ж заниматься учётом во время боя? – развел Лисицын руками. – Некогда.

– Что? – Гаевой даже подскочил. – А чему я вас учил здесь четыре дня?

Лисицын сконфуженно молчал.

– Вот смотрите, товарищ подполковник, – обратился Гаевой к Фельдману, который еле сдерживал улыбку под усами. – Каков командир роты, таков и старшина. Яблочко от яблоньки недалеко падает!

На меня Гаевой очень был сердит. Недели за три до совещания старшин он вызвал к телефону всех командиров рот и сказал нам следующее:

– Подумайте, как сделать у себя походные вошебойки.

– Да зачем они нам! – взмолился командир третьей роты капитан Филин. Бельё чистое, санинструкторы каждую неделю проверяют рубахи, спим на еловых лапах, банимся каждые десять дней, зачем они нам…

– Вы что, товарищ Филин, – закричал Гаевой. – Думаете, это мне одному нужно? Это распоряжение начсанупра армии.

– Ну, так, может, это где и нужно, только не у нас, – поддержал Филина командир второй роты старший лейтенант Скляренко. – Есть же в батальоне дезкамера.

– Вот придумайте, – стоял на своем Гаевой. – И выделите каждый по лошади.

– Зачем?

– Возить.

– Ещё не хватало, – сонно пробасил командир первой роты, лейтенант Колычев. – У нас и так лошадей в обрез.

В самом деле, затея с походными вошебойками выглядела очень комично. Это был, конечно, плод фантазии какого-то не в меру старательного армейского чиновника. Не говоря уже о лишней обузе, они нам, попросту говоря, были совершенно не нужны. За всё время войны у нас ни разу не было обнаружено вшивости. Солдаты регулярно мылись, носили чистое белье, а для профилактики существовала батальонная дезкамера, которой вполне хватало для того, чтобы обслужить все роты.

– Я придумал, – сказал я.

– Ого! – обрадовался Гаевой. – А ну, давай, рассказывай.

– Надо будет сделать фанерный или тесовый ящик, на манер нужника, с крышей. Лучше фанерный, легче перевозить. Достанете нам фанеры?

– Попробую.

– Вот. В одной стенке сделать небольшую дверь, в другой – небольшое окошечко. Внутри поставить печку, трубу вывести в крышу. Рядом с печкой поставить табурет. Санинструктор входит в вошебойку, запирает за собою дверь, затапливает печку и садится на табурет.

– Зачем? – удивлённо спросил Гаевой.

– Погодите, не перебивайте. Как только санинструктор уселся, солдаты сейчас же, в порядке строгой живой очереди, подают ему через окошечко свои рубахи, и санинструктор начинает водить ногтями по швам.

– По вшам, – подсказывает Скляренко.

– Нет, по швам. Вшей-то ведь нет, – поправляю я его.

– Это мальчишество! – вскричал Гаевой. – Я буду вынужден доложить об этом подполковнику!

Не знаю, докладывал ли Гаевой командиру батальона, однако разговор о походных вошебойках больше не возобновлялся.

…Старшина принёс с собою белоснежные подворотнички на всю роту, пуговицы. Прошёлся по взводам, осмотрел солдат.

– Почему шаровары порваны? – спрашивал он одного. – Ты думаешь, государство тебе по десять пар за лето выдаст, только носи!

– Да я зашью, товарищ старшина. За проволоку зацепился.

– Зашью! Иди сейчас же к портному, он у связистов в землянке, тебя ждёт.

– А у тебя почему нет пуговицы на гимнастёрке?

– Оборвалась.

– Я знаю, что оборвалась. Почему не пришита?

– Потерялась.

– Сержанты за продуктами ходят? Заказать, чтобы пуговицу захватили, тебе некогда? Ты что такой неряшливый, командира позоришь? Держи пуговицу. А эту вот ещё про запас. Нитки есть? Иголка? Живо пришить. Ну-ка, разуйся, – требовал он у третьего.

Солдат садится на землю, разматывает обмотки, снимает один ботинок, второй.

– Так и знал, – говорит старшина. – Приходи ко мне, я постираю.

– Чего?

– Портянки.

– Да я сам, товарищ старшина, – краснеет в смущении солдат.

– Неужели сможешь?

– Смогу.

– Ручеёк-то знаешь, где протекает?

– Да знаю.

– Бочажинка там есть…

– И бочажинку знаю.

– Ну, вот и ступай. Мыло не забудь прихватить. Есть мыло? Через час доложишь. Я у командира буду.

…Старшина сидит у меня в блиндаже, сняв пилотку, почёсывает топорщащуюся ёжиком седую голову, рассказывает:

– Что делается, командир! Ай-яй-яй! Что делается! В тылу скоро места пустого не найдёшь, а эшелоны всё прибывают и прибывают. Танки, орудия… Ай-яй-яй! Горы снарядов навалили в лесу!

– Не болтай!

– Сам видел!

Мы, конечно, уже слышали, что к нам стали прибывать свежие части. Поговаривали, будто нас будут сменять. Однако то, что рассказал Лисицын, конечно, не походило на обычную перегруппировку. Накапливание в нашем тылу крупных сил имело иное значение.

– Стало быть, скоро вперёд? – спросил я, не в силах сдержать радостной улыбки.

– Так точно, товарищ командир, – вперёд и никаких гвоздей! – не менее радостно подтвердил старшина. – Скоро погоним отсюда фашистов и в хвост и в гриву. А Гафуров-то, – он смеётся, – опять от Тоньки своей письмо получил. И смех, и грех!..

– Слушай, старик, у тебя водка есть? – спрашиваю я. Фронт перешёл на летнюю продовольственную норму, и водку выдавать перестали.

Лисицын косится на Никиту Петровича, читающего газету.

– Немного есть, – нерешительно говорит он.

– Ты вот что, лишнюю водку Гаевому не сдавай.

– Буду я ему сдавать, как же!

– Прибереги её к нашему юбилею. Надо будет отметить годовщину сформирования батальона.

– Слушаюсь.

– И мне не давай, просить буду, приказывать – не давай.

– Не дам.

9

– Товарищ капитан, вас к телефону, – говорит Шубный.

– Кто?

– Не знаю. Очень сердитый кто-то.

Я взял трубку, и мне было строго и категорично заявлено:

– С вами говорит начальник агитмашины майор Гутман. Прошу срочно явиться ко мне на вашу противотанковую батарею.

«Так уж и срочно!» – подумал я и ответил:

– Покидать передний край я не могу. Если я вам нужен, прошу прийти сюда.

Он едва выслушал меня и повелительно прокричал:

– Вы не имеете права так разговаривать со мной. Я нахожусь на положении начальника отдела политуправления армии.

– Вы понимаете, товарищ майор, что я не могу покидать передний край? – стал я ему разъяснять. – Я жду вас на КП. Командир взвода даст вам сопровождающего, но должен вас предупредить, что местность простреливается, днём ходить опасно.

Он ничего не ответил. Мне не понравилось, что майор слишком заботливо говорил о том, какое высокое положение он занимает. Люди, старающиеся подчеркнуть своё должностное превосходство перед другими, обычно бывают неумны, трусливы, поэтому я со злорадством подумал о майоре: «Ни черта он не придёт, испугается».

Однако не минуло и четверти часа, а майор уже стоял в дверях блиндажа и внимательно рассматривал меня тёмными, немного выпуклыми глазами, ничего, кроме гневного нетерпения, не выражавшими. Он был молод, строен, из-под пилотки выбивались чёрные, вьющиеся красивыми кольцами волосы. И то, что он пришёл так скоро, не взяв даже с собою сопровождающего, опровергало мои представления о нём как о человеке вздорном и слабовольном. Он мне понравился.

– Почему вы не явились по моему приказанию? – строго нахмурив брови, спросил майор.

– Прошу ваши документы, – сказал я.

Он поморщился.

– Вам достаточно того, что я вам сказал.

Но я решил настоять на своём, хотя и верил ему.

– Нет, мне этого мало. Я вас не знаю.

Нетерпение в его глазах сменилось изумлением, и они как бы стали от этого ещё больше и красивее. Мы некоторое время молча простояли друг против друга, выжидая. Потом майор, первый не выдержав этого неловкого молчания, как-то очень хорошо, человечно улыбнулся в смущении и показал мне своё удостоверение личности. Тогда я ответил:

– Не явился я, товарищ майор, потому, что командир дивизии не велит мне покидать передний край без особого распоряжения.

– Я вам давал такое распоряжение, – снисходительно сказал майор.

– Этого недостаточно, – сказал я.

– Как?

– Такое распоряжение может быть дано только моим непосредственным начальником.

Он прошёлся по блиндажу, потом круто остановился и, нахмурясь, сказал:

– Я, капитан, буду вынужден доложить о вашем бестактном поведении кому следует.

– Это ваше право, товарищ майор.

Он сел на нары, закурил и, ловко пустив в потолок несколько колец дыма, спросил, с любопытством рассматривая меня:

– Вы знаете, с кем разговариваете?

– Знаю.

Он остался доволен моим ответом и задал мне следующий вопрос:

– Кажется, здесь ближе всего к противнику?

– Кажется, так.

– Покажите, где я могу установить репродуктор. Ночью мы будем вести агитационную работу среди вражеских солдат.

Теперь было ясно, зачем он пришёл сюда. Я с сожалением подумал, что наши с ним неласковые взаимоотношения сейчас ещё больше осложнятся.

Ближе всех к противнику были окопы Лемешко и кусты между Сомовым и Огневым. Но там ставить репродуктор было нельзя. Я прекрасно знал, как ведут себя немцы в таких случаях. Когда передают музыку, они слушают внимательно. На переднем крае возникает удивительная тишина. Не слышно ни выстрела. Но стоит диктору произнести:

– Ахтунг! Ахтунг! Дейч солдатен… – как у немцев поднимается оглушительная стрельба из пулемётов, орудий и миномётов: они стремятся во что бы то ни стало заглушить этот голос. Пальбу они поднимают, конечно, не от хорошей жизни. Но палят всё же не просто «в белый свет, как в копеечку», а именно по тому месту, где стоит репродуктор. Стало быть, если поставить его у Лемешко, там могут быть раненые, а может, и убитые; если поставить в кустах, где у меня теперь каждую ночь лежат в секрете солдаты с ручным пулемётом, – немцы покалечат их. А у меня и так людей становится всё меньше и меньше: редкий день обходится без раненого, а неизвестно ещё, сколько немцев майор сумеет сагитировать.

– Репродуктор ставить на моём участке я не дам, – сказал я, с тоской думая о том, как теперь будет развиваться наша беседа с майором.

– Как вы сказали? – ледяным голосом спросил он. – Я вас не расслышал. А вы знаете, какое значение имеет наша работа?

Я понял, что он прекрасно расслышал меня.

– Знаю и очень ценю её. – Я старался быть очень вежливым. – Но ставить у себя репродуктор всё-таки не дам. Вот, если хотите, справа, между мною и соседом, есть болото, там у нас ни души, а немцы рядом. Ставьте туда репродуктор и агитируйте, сколько хотите.

Он с раздражением сказал:

– Я впервые встречаю такого офицера, который умышленно, да, умышленно, – подчеркнул он, – мешает проведению агитационно-разъяснительной работы среди вражеских солдат.

– Нет, товарищ майор, вы не так меня поняли. У нас просто разные задачи. Вот и всё.

– Хорошо, – сказал он, поднявшись. – Если вы сами не решаетесь выполнить мои указания, то вас заставят это сделать. Для вас же хуже будет.

Я проводил его до двери. Расстались мы столь же нелюбезно, как и беседовали.

Часа полтора спустя ко мне позвонил подполковник Фельдман и спросил:

– Что за конфликт возник у тебя с начальником агитмашины?

Я рассказал, и комбат, помолчав, санкционировал:

– Правильно.

Репродуктор установили на болоте, и ночью на нашем переднем крае запел Козловский:

Спи, моя радость, усни…

Пока он пел, а потом оркестр исполнял какой-то весёлый танец, было тихо. Но как только заговорил диктор, ударили немецкие орудия, и на этом всё благополучно окончилось, потому что кабель сразу же был перебит в трёх местах.

Утром агитмашина уехала от нас.

10

А меж тем в тылу становилось всё теснее от прибывающих войск. Они подобрались даже к переднему краю. Рядом с Ростовцевым разместилось девять миномётных батарей. В овраг стали приходить большие группы пехотных, артиллерийских и танковых офицеров на рекогносцировку, и мне даже надоело объяснять и показывать, где и что расположено у немцев. А однажды генерал Кучерявенко привёл с собою высокого молодого майора с умным усталым и задумчивым лицом и представил мне:

– Командир дивизиона «катюш», знакомься.

В тот же день пришли разведчики из соседнего стрелкового полка. Это были рослые парни, в хорошо подогнанных маскхалатах, все – с автоматами, а на поясах, кроме дисков с патронами и гранат, у них висели кинжалы. С ними был лейтенант, такой же молодой и щеголеватый. Они притащили целый мешок продуктов, чтобы пять дней наблюдать у меня за передним краем противника, а потом взять там «языка». «Язык» перед наступлением был очень всем необходим. Самым подходящим местом для прохода к немцам были кусты между взводами Сомова и Огнева. Туда я и направил разведчиков.

Дня через два ко мне зашёл Огнев, и я спросил, как идут дела у разведчиков.

Огнев расплылся в своей благодушной улыбке:

– Загорают.

– Как загорают?

– Как на пляже. Снимают гимнастёрки, штаны и с утра до вечера лежат в трусах на солнышке.

Оказывается, они построили в кустах, на поляне, шалаш и в самом деле с утра до вечера загорали.

– А ночью? – спросил я.

– А ночью спят. Я к ним два раза приходил – спят, как сурки какие-нибудь. Даже часового не ставят.

Это было уже слишком. Я послал Ивана за командиром разведчиков. Тот явился только через полчаса. Воротник его гимнастёрки был расстёгнут, пилотку он принёс в руке.

– Здравствуй, капитан, – сказал мне этот легкомысленный мальчик и, садясь на нары, протянул руку. – Ну и жара!

Руки ему я не подал.

– Во-первых, не здравствуй, а здравствуйте. Во-вторых, я ещё не приглашал вас садиться, а в-третьих, выйдите, приведите себя в порядок и явитесь к старшему офицеру, как положено по уставу являться.

Он удивлённо посмотрел на меня, пожал плечами и, не сказав ни слова, вышел.

Минуту спустя он угрюмо, недружелюбно спросил из-за двери:

– Разрешите войти?

– Войдите.

– Командир взвода разведчиков прибыл по вашему вызову.

– Садитесь, товарищ лейтенант.

Он продолжал стоять.

– Садитесь и слушайте.

Он неохотно сел, вздохнув при этом.

– Я не вмешиваюсь в то, как вы наблюдаете за передним краем противника, меня также не интересует, какое решение примете вы в результате этих наблюдений. Это дело вашего начальника. Однако те распорядки, которые существуют в моём подразделении, вы обязаны выполнять беспрекословно. Немедленно ликвидируйте пляж, ночью выставляйте часового. Вы не в тылу, а на переднем крае. Охранять вас я не буду. Иначе убирайтесь отсюда ко всем чертям.

– Есть прекратить пляж и выставлять часового, – сказал он поднявшись.

И, действительно, пляж был ликвидирован, а ночью возле шалаша лежал часовой. (Там были такие условия, что часовой мог только лежать: низко летели пули над землёй.)

Однако дальше поляны, насколько мне известно, никто из них всё-таки никуда не ходил. Я стал ждать, чем же кончится эта их затея. Кончилась она очень прозаически: разведчики съели все свои продукты и убрались восвояси. В штабе полка было доложено: пройти незамеченными невозможно, у противника очень прочная оборона. В этом была немалая доля правды: немцы сидели в своих окопах прочно. Другая доля правды заключалась в том, что разведчики просто-напросто обленились и ничего не хотели делать.

11

Вдруг среди бела дня или глубокой ночью немцы совершали огневые налёты на наш передний край, обрывая их так же неожиданно, как и начиная. Было похоже, что у них сдают нервы. Впрочем, мнения об этом высказывались разные.

– Немцы-то какие шалые, – говорил Веселков, прислушиваясь к разрывам снарядов. – Психуют!

– Это они перед отходом, – замечал Макаров. – Они всегда перед отступлением бьют напропалую изо всего оружия, чтобы лишние боеприпасы не везти.

Однако мне казалось, что эти неожиданные артналёты значили нечто иное, не похожее ни на нервозность, о которой говорил Веселков, ни на подготовку к отступлению, на которую надеялся простодушный Макаров. Почему они обстреливают только наше расположение и не трогают соседей? Почему у них на моём участке прибавилось артиллерии, миномётов? Откуда они их взяли? Для чего?

Начальник штаба батальона предупреждал:

– Смотри внимательнее, это неспроста.

Я и сам чувствовал, что это неспроста, и принял все меры к тому, чтобы оградить себя от возможных неожиданностей.

Усилили наблюдение за противником, ночью все были в боевой готовности. Командование тоже, вероятно, было обеспокоено поведением немцев, так как однажды ночью ко мне пришёл артиллерийский офицер, старший лейтенант, командир батареи дивизионных пушек, и рассказал, что по приказанию командира дивизии послан к нам впредь до особых распоряжений. Кроме того, командиру их дивизиона приказано при первом же моём требовании ввести в бой ещё и батарею гаубиц-пушек, стоявшую на участке правого соседа. Офицер привёл с собою двух сержантов-разведчиков и радиста. Разведчиков мы послали к Лемешко и к Сомову, а радиста поселили к связистам, где стояла и наша рация.

В ту же ночь позвонил командир дивизии и сказал:

– Помнишь о нашем разговоре?

– Помню.

– Так вот ещё раз напоминаю: за овраги, если упустишь, я с тебя шкуру сниму. Понял?

– Понял, – вздохнул я.

Он засмеялся, спросил:

– Артиллерист пришёл?

– Пришёл.

– Налёты не прекратились?

– Нет.

– Будь внимателен. Не иначе, как эти хитрые егеря тебя к чему-то приучить хотят. А ты не привыкай. Понял?

– Понял.

– Ну, смотри! – И он повесил трубку.

Ночь… На КП становится всё тише и тише. Вот, наигравшись до одури в домино, укладываются спать Веселков и Никита Петрович. Макаров уходит к Лемешко. Там он пробудет до утра. Иван Пономаренко, подбросив в печку последнюю охапку сучьев, тоже лезет на нары. Остаёмся бодрствовать только мы с Шубным. Я полулежу на своей постели, сооружённой возле стола. Шубный сидит напротив и рассказывает о своей гражданской жизни, то и дело прерываясь, чтобы проверить связь, узнать, как идут дела во взводах.

Гражданская жизнь Шубного представляет собою замысловатую серию удачных и неудачных любовных похождений. Шубный, как это ни странно, оказывается патентованным донжуаном. Ему тридцать лет, за это время он успел пожить во многих городах Украины, Ставрополья, Северного Кавказа, Заволжья. Почти в каждом городе у него есть возлюбленная.

Следует сказать, что самое большое количество писем в роте получает Шубный. Он поддерживает связь со всеми «своими» городами и говорит, что по окончании войны ему придётся ехать домой месяцев восемь, а то и год, потому что надо будет побывать и в Харькове, и в Краснодаре, и в Ставрополе, и в Камышине, и в Пятигорске. Его ждут в каждом городе.

– Работаю я в Ростове монтёром, прогуливаюсь как-то вечером по набережной, гляжу – сидит на скамейке барышня и семечки лущит… Я «Орёл», я «Орёл». Здесь, – прерывает он свой рассказ.

Это из штаба батальона запрашивают обстановку. Докладываю.

Просыпается Халдей. Спит Никита Петрович беспокойно, ворочается, стонет, взмахивает руками и за ночь раз пять просыпается. Вскочит как угорелый, сядет на нарах, поджав под себя ноги по-турецки, и начнёт поспешно крутить длиннющую цигарку. Закурив, снова ложится, тут же, как проваливаясь в бездну, засыпает, а цигарка падает на пол. Шубный, внимательно наблюдающий за ним, подбирает её и, затушив, ссыпает табак в металлическую банку. Сам Шубный не курит, махорку свою отдаёт товарищам, а из табака Никиты Петровича создаёт НЗ. Когда у нас не хватает табака, мы все пользуемся этими запасами, но так как больше всех курит сам Халдей, то этот табак в основном переходит к нему. Никто, кроме меня, не знает, откуда у Шубного берётся табак, не знает и Никита Петрович и всякий раз трогательно благодарит солдата, даже пытается расплатиться с ним деньгами, от которых Шубный благородно отказывается.

Незаметно наступает рассвет. Если глядеть в окошко, видно, как оно сперва голубеет, потом становится всё светлее и светлее. Вот уже свет проникает в блиндаж, сперва робко, коснувшись лишь края стола, потом растекается всюду, даже по углам, начинает бороться с жёлтым пламенем лампы, скоро лампа уже горит, ничего не освещая, и Шубный, погасив, убирает её под стол.

Выхожу из блиндажа. В овраге сыро. Даже шинель на часовом влажная. На переднем крае стихает перестрелка. Тоненько тинькнула птица и смолкла. Потом тинькнула ещё, смелее. В кустах слышится треск. Кто-то лезет напрямик, медведем. Это Макаров. Улыбается:

– С добрым утром!

Часовой, казах Мамырканов из артиллерийских повозочных, маленький, кряжистый, хитроватый солдат, приветливо улыбается Макарову. Ватник на Макарове весь обсыпан росой с веток.

Макаров вваливается в блиндаж, сбрасывает с себя ватник и, растолкав Веселкова, забирается на нары. Веселков, зевая и потягиваясь, поднимается и тут же начинает тихонько напевать:

Да эх, Семеновна

С горы катилася,

Да юбка в клеточку

Заворотилася.

– Да-ра-ра-ра-ла-ла… – Он выходит, голый по пояс, из блиндажа с ведром воды в руках, даёт Мамырканову:

– На-ка, полей.

Мамырканов ставит винтовку в угол и выливает воду на голову своего комбатра.

– Хороших я тебе, капитан, часовых выделил? – спрашивает Веселков, вытираясь полотенцем. – Чудо, а не часовой. Так, Мамырканов?

– Так, – совершенно серьёзно соглашается тот.

Скоро выясняется, что за чудо охраняет наш командный пункт. Выяснение это происходит не совсем обычным образом и с превеликим позором для всех нас.

Началось с того, что Мамырканов почему-то начал часто с тревогой заглядывать в дверь. По его испуганному лицу видно, что он хочет что-то сказать, но не решается.

– В чём дело, Мамырканов? – спрашиваю я.

– Так, – печально говорит он.

– А почему ты всё в дверь заглядываешь?

Он молчит.

– Ну, входи, – говорю я. – В чём дело?

– Меня не надо в разведку посылать, – просительно говорит он, склонив голову набок.

Эта просьба очень заинтересовывает нас. Почему он ни с того ни с сего заговорил о разведке?

– Отчего же это тебя не надо в разведку посылать, а других надо? – спрашивает Веселков, вычерчивающий планшет… – Нужно будет, и пошлём.

– У меня дети, трое, – ещё печальнее говорит Мамырканов.

– Эко, брат, причину какую нашёл – дети. Тут у всех дети! – возражает Веселков. – А если нет у кого, так потом будут. Это уж как пить дать.

Мамырканов некоторое время молчит. Видно, доводы его даже ему самому кажутся не очень убедительными. Потоптавшись в нерешительности, он вдруг тихо, с мольбою произносит:

– Я совсем пропаду в разведке. Ноги больные, ревматизм, трещат, – немец услышит, что тогда будет?

– Ни черта он не услышит! – отмахивается Веселков. – А ну-ка, покажи, как они у тебя трещат.

Мамырканов приседает, но никакого треска мы не слышим.

Он смущённо глядит на ноги:

– Что такое?

– Ладно, иди, – говорит Веселков.

Мамырканов покорно выходит из блиндажа, прикрыв за собою дверь.

– Кто его так напугал разведкой? – спрашиваю я.

– А чёрт его знает! – говорит Веселков. – Наверно, Иван.

Я смотрю на Ивана Пономаренко, который давится смехом в дальнем углу блиндажа.

– Ты?

– Та я ж, ну его, – простодушно признаётся он, вытирая слёзы на глазах.

– Для чего это тебе понадобилось?

– Та вин боится разведки, як тот… як его… чертяка ладана. Я с ним побалакав трохи, а вин, дывысь ты… Як вин казав? Ноги трещать, о!

В это время дверь снова открывается, Мамырканов просовывает голову и озабоченно сообщает:

– А я из винтовки стрелять не умею.

– Как не умеешь? – вскакивает Веселков. – А ну! – и быстро выходит из блиндажа.

Идём и мы все за ним следом, очень заинтересованные таким открытием.

– Стреляй, – приказывает Веселков.

– Куда? – покорно спрашивает Мамырканов.

– В небо. Ну!

Мамырканов прикладывает винтовку к животу, нажимает двумя пальцами на спусковой крючок, грохает выстрел и… Мамырканов сидит на земле, растерянно оглядываясь:

– Толкается.

Наступает неловкое молчание.

«И этот солдат, – думаю я, – стоит на посту возле командного пункта роты!»

– Ты видал такого? – спрашивает у меня Веселков. – Откуда он такой взялся на нашу голову?

Я сердито смотрю на него. Впрочем, Веселков не виноват. Мамырканов прибыл к нам с пополнением, когда мы были на марше. По профессии он чабан, пас колхозные отары, мобилизовали его уже во время войны и направили в строительный батальон. Там ему вручили лопату, кирку, топор, и Мамырканов начал строить в тылу мосты, гати, чинить разбитые бомбами, снарядами, колёсами автомобилей, гусеницами тягачей и танков дороги. Дуло карабина, который был вручён ему вместе с лопатой и киркой, он обернул, по примеру других, тряпочкой, в тряпочку же завернул и патроны в подсумке. Стрелять ему было некогда да и не в кого. Но вот однажды, во время налёта фашистской авиации, Мамырканов был ранен, попал в госпиталь, откуда и прибыл к нам вместе с бывалыми солдатами. Он тоже выглядел «бывалым» – имел ленточку за ранение. Веселков тут же зачислил его ездовым и назначил часовым на КП. Я знал, что в охрану командного пункта офицеры обычно стараются выделить тех солдат, которые подходят к поговорке: «На тебе, боже, что нам не гоже», но чтобы до такой степени было не гоже!.. Кто бы мог подумать, что Мамырканов даже не умеет стрелять!

Меняем часового, вызываем из первого взвода сержанта Рытова – стройного, смуглого, чернобрового двадцатилетнего парня, прекрасного пулемётчика.

– Рытов, – говорю я, – научите Мамырканова. Он даже стрелять не умеет.

– Есть научить, – отзывается он. – Разрешите взять во взвод?

– Берите.

– Пошли, – обращается он к Мамырканову, кивнув на дверь, и, круто повернувшись, щёлкнув каблуками, выходит из блиндажа.

На следующий день Макаров принимает у Мамырканова зачёты по материальной части оружия и по стрельбе в цель.

Докладывает:

– Оружие знает хорошо, стреляет посредственно.

Мамырканов снова занимает свой пост возле КП.

– Ну, вот, – говорю я ему. – Теперь и в разведку можно тебе идти.

Он печально, через силу улыбается в ответ, и я понимаю – Мамырканову никак не хочется в разведку.

– А я гранаты не умею бросать, – сообщает он.

– Иван, – говорю я. – Ну-ка, научи Мамырканова гранаты бросать.

– Есть. Какие прикажете?

– Все: РГД, Ф-1, противотанковые. Все.

Иван рассовывает гранаты по карманам и уводит с собою перепуганного Мамырканова. Скоро в дальнем конце оврага раздаются взрывы гранат. Вернувшись, Иван докладывает:

– Рядовой Мамыркан изучив уси гранаты и готов идти в разведку.

Мамырканов стоит тут же и – как мне кажется – уже придумывает новую отговорку. Я с любопытством смотрю на него: что ещё не умеет он делать?

– По-пластунски ползать не умею, – сообщает он час спустя, заглянув в дверь.

Довольно основательная причина, чтобы не идти в разведку. Но уметь ползать по-пластунски полезно каждому солдату. Поэтому я без особых душевных содроганий наблюдаю такую картину: посреди оврага ходит сержант Фесенко, а возле него, пыхтя, ползает Мамырканов. Он норовит передвигаться на коленках, но Фесенко неумолимо требует своего: ползти по земле, распластавшись на ней всем телом, и Мамырканов постепенно постигает эту сложную науку.

Рядом со мною стоит Иван Пономаренко и комментирует каждое движение Мамырканова:

– От же гарный разведчик получается с тебя. Ползаешь, як тот… як его… краба.

12

Иван Пономаренко – личность примечательная. Родом он «из-под Балаклеи» – чудесного украинского городка, славящегося своими вишневыми садами. Иван высок ростом, ладно, прочно скроен, имеет крупные, красивые черты лица, широкие чёрные брови, мягкий, добродушно-лирический характер. Он мой ровесник, однако относится ко мне с некоторым заботливым снисхождением, как старший брат. Вероятно, это потому, что он на голову выше меня и раза в три сильнее физически.

Иван весел, общителен, и как-то так получилось, что все у нас, полюбив его, стали звать лишь по имени. Фамилия его не то, чтобы забылась совсем, а просто лишней оказалась в обращении с ним. И однажды Иван воспользовался этим.

Раза два в неделю он брал мешок под мышку и отправлялся к старшине за продуктами. Подвезти кухню к оврагам было невозможно, и все, кроме артиллеристов и миномётчиков, получали сухим пайком. Часть продуктов сухим пайком получали и мы на КП, повара приносили нам только обед.

Путь Ивана лежал лугом, потом мимо спалённой дотла деревни Дурнево, где стояли наши пушки ПТО, мимо миномётчиков, притаившихся в овраге. До старшины от миномётчиков было ещё километра полтора полем. Старшина стоял со своим обозом на лесной опушке, даже для лошадей вырыв блиндажи с накатом.

Всё, что произошло в тот день, я узнал позднее, когда ко мне прибежал разъярённый и сконфуженный лейтенант Ростовцев.

Получилось вот что. Собираясь к старшине, Иван попросил Шубного соединить его с миномётчиками. Было часов двенадцать дня, на КП, кроме них, никого не было.

– Слухай, – сказал Иван в трубку. – До вас пийшов Пономаренко. Приготовьтесь, – и тронулся в путь.

Ростовцев в это время спал. Дежурный, разбудив его, сообщил:

– Товарищ лейтенант, к нам идёт Пономаренко.

– Кто?

– Пономаренко, сейчас Иван звонил.

«Пономаренко, – стал припоминать Ростовцев. – Командир батальона Фельдман, командир дивизии Кучерявенко. Кто же такой Пономаренко?» Он перебрал в памяти все фамилии: начальника политотдела дивизии, и начальника укрепрайона, и командующего армией, и члена военного совета… Нет, не было среди них такого, с фамилией Пономаренко.

Ростовцев позвонил на КП.

– Слушай, – спросил он у Шубного, – когда ушёл Пономаренко?

– Только сейчас, – последовал ответ.

Ростовцев был человеком деловым. Он не мог допустить, чтобы его застали врасплох.

– В ружьё! – крикнул он.

– В ружьё! – заорал на весь блиндаж дежурный, и пару минут спустя у миномётчиков уже шла спешная подготовка к встрече Пономаренко: брились, подшивали чистые подворотнички, драили миномёты, подметали огневую…

А Иван в это время не спеша продвигался в своём направлении, даже не предполагая, что из-за него поднялась такая суматоха.

Стоял тихий, безмятежный полдень, в небе, словно растаяв в нём, верещали жаворонки, под ногами, плутая в сочной траве, гудели пчёлы. Куда спешить в такой полдень?

Иван зашёл во взвод ПТО, «побалакав трохи» со своими дружками, угостился табачком и побрёл дальше.

К миномётчикам он прибыл, когда у них всё блестело и сияло, как в праздник.

У Ивана и среди миномётчиков было немало дружков, с ними тоже нужно было и побалакать, и выкурить по цигарке. Он уселся на лавочке, возле входа в блиндаж, вытащил из кармана кисет с махоркой. Оглядываясь по сторонам, сказал:

– Дывысь, який добрий порядок наведён. Мабуть, генерала ждёте или ещё что…

– Так поверяющий должен прийти, – ответили дружки. – Ты же сам звонил.

– Який поверяющий? – недоверчиво покосился на них Иван.

– Пономаренко или ещё как… Вон, спроси у лейтенанта.

Но Иван не стал расспрашивать Ростовцева. Больше того – у Ивана вдруг пропала всякая охота и к разговорам, и к цигарке. Он неожиданно вспомнил, что ему надо спешить, и, ссыпав табак обратно в кисет, отправился «до старшины». Но тут его окликнул Ростовцев:

– Иван, скоро к нам Пономаренко придёт?

– Та вин вже був, – сказал Иван издалека.

– Как это «був»?

– Це я Пономаренко.

– Ты?

– Ага ж…

– Ты-ы? – Ростовцев даже побелел от злости. – Так какого ты чёрта всех нас поднял на ноги?!

– Та я ж, товарищ лейтенант, тильки казав, що до вас пийшов Пономаренко.

– А чтобы мы приготовились, ты не «казав»?

– Та казав…

И вот Ростовцев стоит передо мной и с негодованием требует от Ивана чуть ли не сатисфакции.

Но наказывать ординарца я не в состоянии. За что? За то, что миномётчики забыли его фамилию и приняли за какое-то высокое начальство?

Иван виновато входит в блиндаж и, забравшись в свой угол, начинает с излишним усердием рыться в мешке, выгружая из него банки, фляги, кулёчки…

– Вот полюбуйтесь на него! – говорит Ростовцев, кивая в сторону Ивана.

– Та я ж, товарищ лейтенант, ничего такого и не казав! – оправдывается тот, выпрямившись, и, не в силах, видно, скрыть лукавой улыбки, отворачивается.

– А что, командир, – говорит Макаров, обращаясь ко мне. – Надо будет миномётчикам благодарность объявить. Порядок у них там сейчас такой, что… – Он даже не находит слов, чтобы объяснить, какой у миномётчиков порядок, и спрашивает у Ростовцева: – Хороший порядок наведён?

Тот, смеясь, машет рукой, садится, закуривает.

– Благодарность надо не миномётчикам всё-таки, а Ивану объявить, – говорит Веселков.

– Та ни, мени ничого не надо! – отзывается Иван из угла.

Все мы смеёмся. Смеётся и Ростовцев.

– Ну, Иван, – грозит он пальцем, – пройди только теперь со своим мешком мимо нашего взвода. Тебе теперь по болоту нас обходить придётся, а то солдаты об тебя все банники обломают. Я заступаться не стану, так и знай!

Мы садимся обедать, приглашаем Ростовцева. Сегодняшний обед у нас в некоторой степени даже торжественный. Дело в том, что пару дней назад Макаров, повздыхав, мечтательно произнёс:

– Сейчас бы стопочку в самый раз.

– Гафуров, – вспомнив о нашем разговоре со стариком, спрашиваю я у повара, принёсшего обед, – есть у старшины водка?

– Не знаю.

– Не ври, знаешь.

– Не знаю.

Однако по лукавым его глазам вижу, что он всё прекрасно знает.

– А чего ты мнёшься? – недовольно замечает Макаров. – У тебя дело спрашивают.

– Старшина не велел, – признаётся Гафуров.

Вижу, что с ним дела не сделаешь. Говорю:

– Пусть обед завтра принесёт Киселков, понял?

– Понял, – соглашается Гафуров.

Когда Киселков ставит на стол котелки с супом, спрашиваю у него:

– Костя, есть у старшины водка?

– Есть, товарищ капитан, – браво отвечает он. – Спрятанная.

– Знаешь, где спрятана?

– Знаю.

– Вот ты отлей фляжку и принеси нам завтра.

– Сделаю, товарищ капитан. Он как раз за продуктами собирается с утра. Как только уедет, так я и… оборудую это дело.

И вот сегодня Киселков торжественно вынул из кармана фляжку с водкой. Наливаем в кружки.

– Хороша, подлая! – крякнув, говорит Макаров и деловито осведомляется. – А на завтра осталось?

– Ще есть, – говорит Иван, поболтав фляжкой возле уха.

Иван выходит на улицу, и я слышу, как он разговаривает возле дверей с Мамыркановым.

– Тебе попало, да? – участливо спрашивает Мамырканов.

– У-у-у, – тянет Иван. – Ще как!

– Что теперь будет? В разведку тоже будут посылать? – в голосе Мамырканова чувствуется ирония.

– А ще кого? – недоверчиво спрашивает Иван.

– Меня.

– Та нужен ты у разведки, як то… як его…

– Как не нужен? Как не нужен? – с беспокойством спрашивает Мамырканов. – Пластунски ползать умеем, да? Гранаты кидаем, да? Винтовка стреляем, даже мишень попадаем. Как не нужен?

– А як колени затрещать, так шо с тобой будем робить? Смазку, чи шо?

– Никаторый смазка не нужна. Коленка трещит, как сухой сучок, очень слышно? Я ночи думал, пять ночей думал – разведка надо идти. Всё забыл, жалость детям забыл, как теперь ты можешь сказать, не нужен Мамырканов?

– Годи, – снисходительно замечает Иван. – Як мене будут посылать, то я за тебе спрошусь. Очень ты сподобился мне.

13

За всё время, пока мы стоим в «Матвеевском яйце», я ни разу не покидал передовой. А надо было проверить, как устроились артиллеристы, миномётчики, старшина. Созвонился с командиром батальона, и тот, подумав, разрешил:

– Если всё спокойно, можешь часика на два отлучиться.

Кажется, пока спокойно. И вот мы с Иваном шагаем по полю (без него я бы и дороги не нашёл к старшине). Под ногами – давно не езженная, заросшая травой просёлочная дорога. Удивительно всё-таки, как хорошо даже в двух километрах от переднего края. Я сломал ивовый прутик, щёлкаю им по травинкам, прутик легонько посвистывает. Тепло. Солнечно. Зелено кругом. Входим на опушку леса, сворачиваем влево. Здесь стоит с обозом старшина. У него идеальный порядок. Дорожки посыпаны песком, повозки с задранными дышлами выстроились под навесом. Под другим навесом – две походные кухни, там же сложена печь, выбеленная извёсткой.

При входе в «хозяйство» старшины стоит на посту ездовой Дементьев. Давно я не видел этого старательного, опрятного солдата.

– Здравствуй, Дементьев!

– Здравствуйте, товарищ капитан! – радостно улыбается он.

– Где старшина?

– В землянке.

Иду дальше, думаю: «Молодец старик, хорошо, прочно устроился».

Однако не успеваю сделать пяти шагов, как замечаю второго часового: с винтовкой в руках стоит повар Гафуров. Маленький, смешливый, смотрит на меня круглыми, как у птицы, карими глазами, щурит их, губы шевелятся, готовые растянуться в улыбке; Гафуров старается придать лицу строгое выражение, а не выходит у него это.

– Ты что стоишь? – спрашиваю у него.

– Не знаю.

– Как это не знаешь?

– Старшина велел стоять.

– Та воны уси на посту! – удивляется Иван. – Мабуть, диверсанты напали, чи що?

И тут я замечаю, что кругом – и возле повозок, и возле кухонь – всюду стоят с винтовками ездовые, писарь, каптенармус, оружейник и даже Киселков.

– Что у вас тут творится? – спрашиваю я у писаря Кардончика. – Почему вы все вдруг на карауле?

Тот пожимает плечами:

– Такое распоряжение старшины.

– И давно вы так?

– Уже, наверное, будет полчаса.

Старшину я нашёл в землянке. Он без гимнастёрки, рукава нижней рубашки закатаны по локоть, в руках у него лопата. Старик роет посреди землянки яму. Она уже довольно глубокая, чуть не по пояс ему.

– Ты что роешься, клад ищешь?

Бросив лопату, старик вылезает из ямы. Садимся на нары, закуриваем.

– Я для нашего батальонного юбилея, как ты приказал, водку спрятал, а они, паразиты, – он кивнул на дверь, – стащили у меня целую флягу.

– Кто?

– А поди узнай! – устало машет он рукой. – Я их всех обнюхал, ни от кого не пахнет, а водка пропала.

– От паразиты! – притворно всплескивает руками Иван.

– Но, может быть, никто ничего и не брал, – говорю я, едва сдерживая улыбку.

– Ну да, не брал! Ты, командир, не заступайся за них. Я заметку сделал, отлили.

– А яму зачем роешь?

– Я в неё водку сейчас закопаю.

Теперь я начинаю понимать, почему все его люди стоят на посту. Ему нужно, чтобы никто не знал, где будет спрятана водка.

– Ну и хитёр ты!

– Стар, потому и хитёр.
– Давай я трохи покопаю, – говорит Иван, берясь за лопату.

– Хватит, – старшина оценивающе осматривает яму. – Можно уже закапывать.

Я сижу на нарах, гляжу, как Лисицын и Иван топчутся посреди блиндажа, утрамбовывают песок. Сзади меня останавливается незаметно вошедший Станкович.

– Чем вы тут заняты? – вдруг спрашивает он.

Я хочу доложить, но он перебивает меня, садится рядом на нары. Я объясняю:

– Пол делают плотнее.

– Что-то вы хитрите, – говорит Станкович, оглядываясь. – Впрочем, это ваше дело, только пол вам скоро будет не нужен, я так думаю.

– Завтра? – спрашиваю я, понимая, о чём он говорит.

– Догадливый какой! – смеётся он.

Мы выходим из блиндажа, садимся на пни невдалеке от входа, он рассказывает: наступление назначено на послезавтра, на восемь часов утра. После сорокаминутной артобработки переднего края в дело вступает пехота: два стрелковых батальона пойдут на Матвеево с флангов. Как только Матвеево будет занято, я со своей ротой вхожу и освобождаю занявшие его стрелковые батальоны, чтобы они могли развивать наступление дальше, на другие укреплённые узлы немцев, вправо и влево от Матвеево.

Станкович начинает расспрашивать, всё ли у меня готово к этому, а я, отвечая, думаю: «Вот и кончилось наше сидение в оврагах. Немцы-то даже ни разу и не сунулись к нам. Очень всё благополучно обошлось, как говорят, без скандала…»

– Чему ты улыбаешься? – спрашивает Станкович. – Рад, что от оврагов легко отделаешься? Ты ещё до послезавтра доживи. Гляди, как бы тебя немцы самого не утащили.

– Доживём, – отвечаю, – доживём. Не утащат!

Когда я полчаса спустя, отдав необходимые распоряжения старшине, возвращаюсь на передний край, меня обгоняет зелёный, весь в пятнах камуфляжа, автофургон и сворачивает в лес. Это опять прибыла агитмашина. В кабине рядом с водителем сидит майор Гутман. Увидев его, я отворачиваюсь, чтобы не встречаться с ним глазами.

14

В эту ночь Макарову нездоровилось, он лежал, кутаясь в шинель, на нарах возле печки. Мы с артиллеристами играли в домино. На переднем крае шла обычная ночная перестрелка, везде было спокойно, только против Лемешко фашисты вот уже час не стреляли и не светили.

– Внимательнее посматривай, – говорил я, то и дело соединяясь с Лемешко по телефону. – Сам свети чаще.

– Посматриваем, посматриваем, – отвечал он.

Ночь была тёмная, душная. Неслышно наползла туча, пошёл дождь. Вдруг за окном ухнуло раз, другой, сверкнуло белым светом.

– Гроза, – сказал новенький артиллерист, покосившись на окошко.

– Чёрта лысого! – прислушиваясь, отозвался Веселков. – Снаряды.

Мы перестали играть. Да, это были снаряды. Вот один из них разорвался где-то над головой, блиндаж встряхнуло, с потолка посыпалась земля. Шубный защёлкал рычажками коммутатора, захрипел, вызывая взводы.

Отозвались все, кроме старшины Прянишникова: должно быть, перебило провод.

Снаряды ложились густо. По взрывам чувствовалось, что стреляют из орудий разных калибров. Беглый огонь, который вели фашисты, был сосредоточен по взводу Лемешко, КП роты и полосой шёл до пушек ПТО. Порвалась связь с миномётчиками, и как раз в это время санинструктор Хайкин, сидевший у Лемешко на телефоне, доложил:

– На нас идут в атаку.

Артиллеристы бросились вон из блиндажа к своим рациям. Вбежали два телефониста, крикнули Шубному:

– Порывы есть?

– Второй не отзывается, миномётчики…

Телефонисты скрылись за дверью. Макаров схватил ракетницу, выбежал вслед за ними, выстрелил вверх тремя зелёными и одной красной – вызвал заградительный огонь.

– Огнев, – приказал я по телефону, – прикрой Лемешко всеми пулемётами.

– Уже работают, – ответил он. – Работают.

– Бей, не прекращай огня. Сомов, – вызвал я четвёртый взвод, – как у тебя?

– Пока тихо.

– Смотри внимательнее. Вышли на подмогу Лемешко расчёт ручного пулемёта. Срочно… Хайкин, Хайкин, – звал я санинструктора. – Что у вас?

– Я один в блиндаже, все в траншеях. Идёт бой.

– Наша артиллерия заработала, – вернувшись, сказал Макаров и крикнул на улицу: – Мамырканов, быстро в блиндаж! Что ты там под снарядами стоишь!

Вошёл Мамырканов, мокрый, с встревоженным, бледным лицом, скромно сел на нары возле двери, поставив винтовку меж ног. Макаров схватил автомат, стал торопливо рассовывать по карманам гранаты.

– Я иду к Лемешко. Сейчас пробежали пулемётчики от Сомова.

– Иди. Иван! Во второй взвод, бегом. Передай приказ – прикрыть Лемешко справа всеми пулемётами… Хайкин. Хайкин! Что у вас?

– Идёт бой.

Возле нашего блиндажа разорвался тяжёлый снаряд.

Вылетело стекло, с треском распахнулась дверь, блиндаж зашатался, заскрипел, лампа погасла. Остро запахло фосфором. Провизжали осколки. Шубный зачиркал спичками, зажёг лампу.

– Хайкин, Хайкин! Что у вас?

Но Хайкин уже не отвечал.

– Хайкин, Хайкин!

Молчание. Я дул в трубку, встряхивал её в руке.

– Хайкин!.. – Как мне нужно было сейчас услышать его голос.

Вдруг мне показалось, что там, на другом конце провода, крикнули «Хальт!»

Я положил трубку на стол. Показалось или я в самом деле услышал этот характерный для немцев оклик? Если так, то немцы, значит, ворвались в блиндаж… Значит… Но я не хотел, не мог этому верить. Я не мог себе представить, что взвод Лемешко – эти чудесные, смелые, мужественные люди уничтожены, перебиты врагом, что враг уже хозяйничает в нашей траншее.

Вбежал Веселков.

– Как там?

Вся батальонная артиллерия и дивизион соседей работают на Лемешко, рёв стоит.

В ночном бою очень большое, почти решающее значение имеет внезапность. Ночь хороший помощник тому, кто умеет нападать неожиданно и смело. Ночью, да ещё такой тёмной, с дождём, как сейчас, легко подобраться к самым траншеям, ворваться в них. О том, что егеря, стоявшие передо мной, умеют нападать внезапно, я знал давно. Ещё в прошлом году они вырезали в 136-й дивизии целый взвод, стоявший в боевом охранении: проглядели наши солдаты, не заметили вовремя, как немцы подбираются к ним, и поплатились жизнями. Какими силами напали теперь фашисты на Лемешко? На каком расстоянии от траншей он успел заметить их и когда открыл огонь?

Батальоны такого типа, как наш, были созданы для системы укрепрайонов, то есть для войны оборонительной, а не наступательной. Так как предполагалось, что мы должны сидеть на одном месте, нам было дано много отличной боевой техники, но у нас было чрезвычайно мало людей. Весь расчёт строился на огневой мощи наших пулемётов и пушек. Боевое крещение мы получили на Волге в районе Селижарова, в дотах. С тех пор, как был оставлен этот район, мы стали воевать наравне со всеми пехотными частями. Мы не участвовали в атаках, а только поддерживали их своим огнём. Каждому станет ясно, почему нас не посылали в атаки: на станковый пулемёт системы Максима у нас полагалось всего четыре человека, а это по сравнению с обычным расчётом вдвое меньше. Если в оборонительном бою эта разница совсем никак не ощущалась, нам хватало и четырёх человек на пулемёт, то в наступлении, где нужно было тащить и станок, и тело, и коробки с лентами, мы оказывались совершенно непригодны.

У Лемешко было людей, как говорят, в обрез и даже меньше. Взвод имел на своём вооружении два станковых и два ручных пулемёта, но для их обслуживания полагалось всего двенадцать человек. Тринадцатым значился сам командир взвода. Это по штатному расписанию. Но у нас были потери больными, убитыми и ранеными, и в результате этих потерь у Лемешко, вместе с ним, было уже не тринадцать, а лишь восемь человек. А обороняли эти восемь человек участок в триста метров. Правда, вместе с ними в окопах находились еще прикомандированные к взводу два солдата с ружьем ПТР, артиллерийский наблюдатель и санинструктор Хайкин. Но эти люди выполняли свои специальные обязанности, и оборона участка всё же в основном возлагалась лишь на пулемётчиков. Кто же были эти восемь человек?

Лейтенант Лемешко, донбассовец, смелый, весёлый, хитроватый, прибыл к нам ещё в сорок первом году под Селижарово прямо из госпиталя. Войну он встретил на границе, где был легко ранен в руку. Мне нравилась его невысокая, немного угловатая, кряжистая фигура, небольшие, зелёные, всегда прищуренные в улыбке глаза. Не было случая, чтобы он на что-нибудь пожаловался, у него всегда было хорошее настроение, он шутил даже тогда, когда другие вешали носы. Однажды во время марша нам не смогли из-за распутицы подвезти вовремя продукты и мы целый день оставались с одними сухарями. Никто, конечно, не роптал, но некоторые, говоря о том, что у них всё хорошо и они бодры духом, делали при этом такие скорбные физиономии и так безыскусно и трагично вздыхали, что лучше бы они, вместо этих печальных заверений о бодрости, выругались, что ли, покрепче. Уже наступил вечер, мы остановились на привал, продуктов всё не было, к моему костру собрались офицеры уточнить распорядок завтрашнего марша.

– А у нас все сыты, – сказал Лемешко. – Мы вожика поймали и съилы. – Он, прищурясь, оглядел всех смешливыми глазами и добавил: – Фесенко поймал. Только вожик после зимы отощал, но окорочка у него были вкусные. Один окорочок я съил.

Все засмеялись, а Никита Петрович Халдей, приняв это всерьёз, с упреком сказал:

– Что это такое, товарищ Лемешко, ежей начали есть! Они же совершенно несъедобны.

– Мы его внимательно прожарили и даже сала натопили трохи.

– Ай-яй-яй! – качал головой Халдей. – И не стыдно вам!

– И бульон был наваристый. Бульон Фесенко выхлебал.

– Тьфу! – плюнул, наконец, чистоплотный наш Никита Петрович.

Тут в разговор ввязались Веселков с Макаровым и, чтобы поддразнить Никиту Петровича, стали вспоминать всякие неприличные кушанья, и такое поднялось возле нашего костра веселье, такой зазвучал раскатистый, дружный хохот, что, честное слово, трудно было поверить, что это смеются люди, прошедшие сорок километров по весенней слякоти, промокшие и, в довершение ко всему, съевшие всего лишь по сухарю, запив его кипятком. Лишь позднее Лемешко признался Никите Петровичу, что никакого «вожика» он и в глаза не видел, а сказал это для того, чтобы, как он выразился, разрядить «моральную обстановку».

Люди во взводе подобрались под стать командиру – смелые, весёлые, здоровые. Выделялся среди них сержант Фесенко, харьковчанин, металлург, носивший большие, лихо закрученные русые усы. Стройный, худощавый, ловкий, он отлично исполнял обязанности и командира первого отделения и помощника Лемешко.

Командиром второго отделения был сержант Важенин, один из лучших пулемётчиков роты: никто, кроме младшего лейтенанта Огнева и старшины Лисицына, не мог быстрее его разобрать и собрать замок пулемёта, найти и устранить задержку. Высокий, слегка сутулящийся, веснушчатый, курносый парень, он мечтал по окончании войны поступить в офицерское училище, и уже много раз, при случае, спрашивал у меня, стоит ли ему поступать туда, так как боялся, что настоящего офицера может из него и не получиться. Дело в том, что у Важенина был очень мягкий, уступчивый характер. Лемешко говорил, что с таким характером только девкой хорошо быть. Мы с ним однажды долго обсуждали будущее Важенина и решили, что он, конечно, может пойти в военное училище, только не в строевое, а в техническое, потому что командовать людьми с таким мягким характером он совершенно не годится и даже со своим отделением, в котором у него только младший сержант Челюкин и солдат Панкратов, не может справиться и старается всё сделать за них сам, лишь бы они были довольны. Важенин стеснялся командовать Панкратовым потому, что у того, маленького, носатого, который, как заверял Лемешко, даже спал с огромной обгорелой трубкой во рту, сыновья были ровесниками сержанту. Сыновья его были близнецами, и один, танкист, служил на Первом Украинском фронте, а другой, сапёр, воевал на Карельском перешейке. Они писали Панкратову боевые письма, вроде: «Бей, отец, врага, не щади фашистскую нечисть, топчущую своими грязными сапогами священную нашу землю. Мы вчера… (Тут шло перечисление, в каком бою вчера участвовали сапёры или танкисты, сколько они уничтожили врага, а потом и конец письма.) До полной победы, до скорой встречи в Берлине, отец!» Сыновей своих он очень любил, называл: «Мои богатыри». Судя по фотографиям, богатыри были все в него – маленькие, носатые, должно быть, такие же деловитые и с чувством собственного достоинства.

Другой солдат этого взвода, Трофимов, принадлежал к тем весёлым, беспечным неудачникам, на которых все шишки валятся, а они только улыбаются в ответ и озадаченно разводят руками, говоря при этом: «Гляди ты! Я хотел как лучше, а вышло как хуже!» Одно время он был у Лисицына в ездовых, но у него постоянно рвались постромки, вожжи, подпруги, ломались дышла, и он в конце концов даже сам запросился, чтобы его освободили от этой трудной должности. Но, появившись на переднем крае, он, как магнит, стал притягивать к себе все осколки и уже дважды в самые тихие дневные часы был ранен этими осколками, дважды, как говорили во взводе, отдыхал в госпиталях и, пришив там к гимнастёрке очередную ленточку за ранение, бравым солдатом Швейком возвращался обратно в свой взвод с удивительной беспечностью переносить дальнейшие тяготы военной своей судьбы. Ранен он был так: за весь день на нашем переднем крае тогда разорвалась лишь одна мина, выпущенная фашистами из ротного миномёта. Но разорвалась она именно там, где стоял Трофимов, порвала плащ-палатку, которой был прикрыт станковый пулемёт, превратила кожух этого пулемёта в решето и один осколочек величиной с горошину вонзился Трофимову в ягодицу. А во второй раз даже никто не мог сказать, откуда прилетел такой же осколочек. Трофимов в это время считал ворон – глядел, разинув рот, в небо, где кружился наш истребитель. Осколочек влетел, не задев ни губ, ни зубов, ни языка, в рот Трофимову и впился в щёку. «Гляди ты, – удивился Трофимов, держась в первом случае рукою за ягодицу, во втором – сплевывая кровь. – Меня, кажись, ранило». Это «кажись» давало ему возможность отлёживаться в госпиталях, откуда он прибывал к нам как из дома отдыха. Его приятели, ефрейтор Огольцов и младший сержант Челюкин, рослые, дисциплинированные, исполнительные парни, всё время подтрунивали над его неудачами, а когда он был в госпиталях скучали без него, то и дело загадывали: «Как-то наш Трофимов там?..» И Огольцов и Челюкин пришли к нам в батальон ещё в сорок первом году, в самом начале войны. Они были из одной деревни и во взводе Лемешко считались ветеранами. Единственным человеком в этом взводе, которого я знал ещё очень мало, был солдат Ползунков, безусый парнишка, совсем недавно впервые попавший на передний край и поглядывавший на всё глазами доверчивого, любознательного ребёнка. Новая шинель ещё даже не лежала на нём как следует и топорщилась на спине коробом.

Вот эти солдаты и сержанты бились сейчас с немцами, а я не знал, что у них там творится, а главное – ничем не мог им помочь. Правда, как я уже сказал раньше, кроме них, в окопах находились ещё два солдата с ружьем ПТР, артиллерийский наблюдатель и санинструктор Хайкин. Пэтээровцы были люди пожилые, степенные, серьёзные, до того привыкшие ходить парой, неся свое ружьё на плечах, что даже когда были без ружья, всё равно шли в затылок. Сейчас, в ночном бою, от их ружья, пожалуй, было мало проку. Столько же проку было и от артиллерийского сержанта, вооружённого наганом. Санинструктор же умел лишь накладывать повязки да проверять рубахи на вшивость. Лемешко правильно сделал, оставив его возле телефона. Но телефон молчал. Что там у них произошло? Подоспели ли пулемётчики от Сомова, Макарова? Ничего этого я не знал. Больше того, мне ясно послышалось, что там кто-то крикнул «Хальт!»

Но если немцы действительно ворвались в окопы, надо принимать меры. Какие? Какие меры? Я мог бросить ещё один ручной пулемёт от Сомова, да два резервных ружья ПТР, да двух часовых. Вот и весь мой резерв, всё, чем я мог маневрировать. Но разве этого достаточно?

– Хайкин, Хайкин!.. – хрипел Шубный.

Молчал Хайкин. А может быть, взять людей от Сомова, пэтээровцев, снять часовых от КП и самому ринуться туда? Нет, это тоже не годится. Я не знаю, что у них произошло, не знаю, что может случиться через минуту, через секунду на других участках. Уйдя с КП, я терял управление не только этим взводом, но и всей ротой.

– Вызывай батальон! – крикнул я Шубному.

– Батальон на проводе.

Я взял трубку. У телефона был начальник штаба военный инженер Коровин. В штабе уже знали, что у нас идёт бой. Знали об этом уже и в дивизии. Это Кучерявенко, оказывается, распорядился «подключить» ко мне артдивизион. Коровин сообщил, что генерал выслал ко мне на машинах взвод автоматчиков. Я воспрянул духом. Автоматчики должны прибыть с минуты на минуту. Мы, конечно, с их помощью быстро восстановим положение, и если немцы действительно ворвались в траншеи, вышвырнем их оттуда. Но неужели уже нет в живых ни Лемешко, ни Фесенко, ни Важенина и уже где-нибудь валяется, ставшая ненужной хозяину, трубка Панкратова, а добродушный неудачник Трофимов в последний раз развёл руками, удивлённо проговорил: «Гляди-ка, а меня, кажись, опять ранило!», – да и умолк навсегда?..

…У Лемешко, как это выяснилось позже, случилось вот что. Как только немцы перенесли огонь своей артиллерии вглубь обороны, солдаты выбрались из укрытий. Только санинструктор Хайкин остался в блиндаже возле телефона. Взвилась ракета, ночь раздвинулась, стало ослепительно ярко, и солдаты увидели немцев, подползавших к окопам. Сержант Фесенко кинулся к станковому пулемёту, выкатил его на открытую площадку, перезарядил, но… выстрелов не последовало. В спешке, волнуясь, он неровно передёрнул ленту, и пулемёт не сработал. Взлетела вторая ракета, третья. Немцы были уже близко, бросок – и они будут в траншее. Фесенко схватил противотанковую гранату, и, пока Трофимов устранял задержку, он, заорав что есть силы: «Немцы-и!» – швырнул гранату за бруствер, схватил вторую… Гранат под руками было достаточно, а тут, наконец, ударил перезаряженный пулемёт.

Лемешко стоял в центре окопа, возле входа в блиндаж, пускал ракеты. Он увидел – фашисты ползли к окопам с трех сторон. Справа уже ухали гранаты, свирепо стучал максим. Рядом с Лемешко заработало еще два пулемёта, но слева стрельбы не было слышно.

– Огонь, огонь! – кричал Лемешко. – По фашистам огонь!

Он бросился к левому флангу и – вовремя: навстречу ему бежал Ползунков. Наткнувшись на командира, задыхаясь, Ползунков шептал: «Немцы, немцы, немцы…» Он с перепугу даже кричать не мог, охрип. Лемешко схватил его за плечи, встряхнул:

– Назад!

На бруствер, там, где лежал ручной пулемёт, брошенный Ползунковым, вскарабкался немец с автоматом в руках, встал во весь рост, готовясь спрыгнуть в траншею. В руках у Лемешко была все та же ракетница. Недолго думая, он прицелился и выстрелил в лицо фашисту. Тот, опалённый, ослеплённый ракетой, выронил автомат, схватился руками за голову и, дико завизжав, завалился навзничь. Лемешко подтолкнул Ползункова к пулемёту, приказал:

– Огонь, мать твою так, огонь! – и в это время увидел сидящего на дне окопа ефрейтора Огольцова. Он сидел, привалившись спиною к стенке, уронив на грудь голову. Он был ранен. Лемешко выхватил пулемёт у Ползункова, приказал:

– Скорей за санинструктором! – но сам стрелять не стал: рядом уже стреляли запыхавшиеся пулемётчики от Сомова.

Лемешко медленно пошёл, перелезая через обвалы, вдоль траншеи, крепко сжимая ракетницу подрагивающими от волнения пальцами.

На него уже работал весь передний край. Скрещиваясь в центре, перед его окопами летели рои трассирующих пуль – это справа и слева прикрывали его огнём станковых пулемётов Огнев и Прянишников. Шатая землю, рвались снаряды и мины – били наши батареи.

Он подошёл к сержанту Важенину, станковый пулемёт которого стоял в центре траншеи, немного выдвинувшись вперёд. Важенин только что кончил стрелять, вытер ладонью, вымазанной сырой землей, пот со лба. пэтээровцы, сидя на дне окопа, переругиваясь, торопливо набивали ленты патронами. Рядом с Важениным стоял артиллерийский разведчик с наганом в руке.

– Как дела? – спросил Лемешко, приложив руку к кожуху пулемёта, и тут же отдёрнул её: кожух был горяч, как поспевший самовар.

– Всё в порядке, товарищ лейтенант, – ответил Важенин. (На него в этом бою пришёлся основной удар врага.) Он улыбнулся: – Станковый пулемёт системы Максима неприступен, пока есть в лентах патроны и жив хоть один пулемётчик. – Он помолчал, ещё раз вытер пот со лба. – А мы все живы и патронов хватит.

– Смените воду, – сказал Лемешко.

– Панкратов уже ушёл за водой, товарищ лейтенант.

Лемешко молча пожал ему руку и пошёл в блиндаж. По дороге встретил Макарова, который отбивал атаку немцев на правом фланге.

Как раз в это время Шубный, упорно, хотя и безуспешно вызывавший взвод Лемешко, закричал:

– Хайкин отвечает!

Я схватил трубку:

– Хайкин, чёрт бы тебя драл, почему не отзывался?

– Раненого перевязывал. Вот лейтенант вошёл.

– Кто кричал «хальт»?

– Никто…

Тут взял трубку Лемешко.

– Ну, что, дружище, как у тебя дела?

– В порядке. Откатились.

…Сколько времени длился этот бой? Я посмотрел на часы. Было полчаса третьего, а артналёт начался без четверти два. Сорок пять минут! А мне казалось – вечность.

15

Наступал рассвет.

Когда я пришёл к Лемешко, он стоял в накинутой на плечи шинели и вертел в руках фашистскую пилотку.

– Трофей, – усмехнувшись, сказал он и швырнул пилотку за бруствер, туда, где лежало несколько убитых фашистских солдат.

Сержант Фесенко уже лазил к ним, вывернул наизнанку все карманы, но никаких документов, если не считать порнографических открыток, обнаружить не удалось. А жаль, документы кое-что могли бы рассказать. Даже солдатская книжка поведала бы, какая часть стоит перед нами.

– А где открытки?

– Порвали, – ответил Лемешко и сплюнул.

– Кто же всё-таки кричал у вас «хальт»?

– Никто.

– Чепуха какая-то. Мне по телефону ясно послышалось, что крикнули «хальт!»

Лемешко задумчиво поднял воспалённые бессонницей, усталые глаза к небу, такому чистому, каким оно только и бывает по утрам, после ночного ливня, когда уйдут тучи, поправил на плечах шинель и сказал:

– Это, наверно, Ползунков кричал. Когда Огольцова ранило, я послал его за Хайкиным, а Ползунков выговаривает его фамилию Хальткин, он заорал в дверях… Как ты вызывал санинструктора? – обратился он к Ползункову, чистившему неподалёку от нас пулемёт.

– Забыл, товарищ лейтенант, – виновато ответил тот, перестав заниматься с пулемётом. – Наверно, Хальткин.

Да, наверно, так оно и было.

– Что же ты подкачал в бою? – спросил я. – Немцы-то чуть в траншею из-за тебя не ворвались.

– Виноват, испугался я. Как ефрейтора ранило, я и испугался… один… прямо на меня лезут…

– Не обстрелян ещё, – снисходительно и в то же время ласково глядя на этого юнца, проговорил Лемешко. – Это же его первый бой был. Теперь он не подведёт.

Подбежал сержант Фесенко.

– Там, товарищ капитан, под обрывом немец лежит, сдаётся нам, что он живой. Ещё недавно его там не было, а теперь лежит.

Мы направились вслед за ним к правому краю траншеи.

Там стоял Важенин, высунув перископ, всматривался.

Метрах в двухстах от нас, на другом краю оврага, находился немецкий дзот. С нашей стороны спуск в овраг был пологий, с немецкой – крутой, почти отвесный. Весенняя вода подмыла землю, она осела, оползла, оборвалась у края. Там, под обрывом, ткнувшись лицом в песок, выбросив вперёд руки, лежал немецкий солдат.

– Я всё время смотрел в ту сторону – никого не было! – стал торопливо, с таинственным видом объяснять Фесенко, – а как только сходил воды попить, вернулся, гляжу – лежит. Приполз, стало быть, а дальше сил не хватило.

Взять «языка», даже раненого, было бы неплохо. Однако сейчас не стоило и думать об этом. Фашисты следили за нами и даже по перископу стреляли из пулемёта.

– Не выпускайте его из виду, – сказал я. – Ночью мы его возьмём.

– Кто пойдёт за ним? – спросил Лемешко.

– Я разведчиков вызову.

16

Они должны были прийти засветло, чтобы сориентироваться. Так во всяком случае пообещал начальник штаба батальона. Пленного потребовали доставить прямо к Кучерявенко. Однако наступила ночь, а разведчиков всё не было.

– Слушай, капитан, может, мы его сами утащим? – предложил Макаров.

У меня, признаться, тоже мелькнула такая идея, но кого послать? За немцем, конечно, должен пойти кто-то из третьего взвода. Предположим, это будет сержант Фесенко, человек опытный, смелый и ловкий. Но больше от Лемешко никого не возьмёшь, у него и так народа в обрез. Я посмотрел на Ивана Пономаренко.

– Как, Иван, насчёт того, чтобы немца притащить?

– Того, шо раненый?

– Да.

– Зараз. Кто ще пиидет?

– Фесенко.

– И Мамыркан, – подсказал он. – От мы его утрех зараз дотащим.

Я задумался над третьей кандидатурой. Мамырканов… Впрочем, это был уже совсем не тот Мамырканов, который прибыл к нам когда-то. Я до сих пор глубоко убеждён, что даже хорошо обученный в тылу боец лишь тогда становится настоящим солдатом, когда пооботрётся среди бывалых фронтовиков, поживёт на переднем крае. Мамырканов именно «пообтёрся». Как мужественно держался он прошлой ночью под артобстрелом!..

– Пойдёт Мамырканов. Вызови его ко мне.

Иван, очень довольный за своего друга и воспитанника, помчался в землянку связистов, где жили часовые КП. Скоро Мамырканов, заспанный, стоял возле моего стола, щурился, склонив голову набок.

– Так что, Мамырканов, пойдёшь за «языком»?

– Есть, товарищ капитан, пойти за «языком»!

– А как ноги? – улыбнулся Макаров.

Мамырканов посмотрел на свои ноги, пожал плечами:

– Уже не трещат, что такое?

– Ну, собирайся, живо, – говорит Макаров.

Через несколько минут он уводит Ивана и Мамырканова, вооружённых автоматами, гранатами Ф-1 и ножами, во взвод Лемешко. Вызываю миномётчиков, приказываю Ростовцеву быть готовым прикрыть отход нашей группы. Веселков с новеньким артиллеристом уходят к рациям, подготовить на всякий случай свои батареи. Пулемёты Прянишникова тоже будут прикрывать наших лазутчиков.

Макаров сообщает, что они поползли.

– Как немец? – спрашиваю его.

– Нормально: светит, стреляет.

– Пусть Лемешко постреливает над ними. Как спустятся в овраг, пусть над их головами постреливает.

– Это мы делаем.

Выхожу на улицу. Ещё темно. На переднем крае слышится спокойная ночная перестрелка. Изредка взлетают ракеты. Где-то выстрелила пушка. Настораживаюсь. Нет, это не у нас, а в стороне, у правого соседа. Даже едва слышно, как разорвался снаряд. Далеко. Смотрю на часы. Возвращаюсь в блиндаж, вызываю третий взвод, спрашиваю, как дела. Отвечает Лемешко:

– Всё пока нормально, ещё не вернулись.

– Следите внимательнее.

Снова выхожу на улицу. Курю папироску за папироской. Рядом стоит часовой. Молчим. Прислушиваемся. Кто-то, спотыкаясь, скатывается в овраг с противоположной стороны. Шуршит стронутая каблуками земля.

– Стой! Кто идёт? – вскидывает винтовку часовой.

– Разведчики, – слышится из темноты.

Подходит тот самый щеголеватый лейтенант, сзади толпятся разведчики.

– Где вы пропадали? – спрашиваю их.

– С дороги сбились.

– Вы мне не нужны. Отправляйтесь обратно.

Наступает молчание. Нарушает его выскочивший из блиндажа Шубный.

– Товарищ капитан, немца принесли.

Бросаюсь к телефону. На проводе Макаров, голос у него торжественный.

– Немец доставлен. Ранен в грудь. Очень истёк кровью, Хайкин делает перевязку.

– Быстро на носилки и в тыл.

Вызываю штаб батальона, прошу выслать к миномётчикам санитарную машину.

Командир разведчиков стоит в дверях.

– Мы могли бы захватить немца с собой, – просительно говорит он.

– Вы его захватите сперва там, – киваю я в сторону переднего края, – а потом будете захватывать с собой.

– Мы же сбились с дороги и вообще…

– И вообще уходите отсюда с глаз долой. Вы что, первый раз шли ко мне, что сбились?

Лейтенант, круто повернувшись, уходит.

И тут же в блиндаж врываются возбуждённые сержант Фесенко, Иван, Мамырканов.

– Задание выполнено, – докладывает Фесенко. – Пленный отправлен в тыл.

Поднимаюсь из-за стола, иду к ним навстречу.

– От лица службы благодарю вас за отличное выполнение задания.

– Служим Советскому Союзу! – отвечают они.

Громче и старательнее всех произносит эту торжественную фразу Мамырканов. У него такое радостное, сияющее лицо. Я жму им руки и, сам того не желая, крепче всех Мамырканову. Милый, чудесный Мамырканов! В какого славного боевого солдата превратился он за это время!

– Я его заберу отсюда на батарею, – вдруг говорит Веселков, словно отгадав, о чём я думаю. – Молодец солдат!

– Правильно, забирай, – соглашаюсь я.

17

По условному сигналу – разрыву бризантного снаряда – ударила наша артиллерия. Несколько секунд стоял всё нарастающий рёв пушек, потом у фашистов начали гулко рваться пролетавшие над нами с характерным шипящим свистом снаряды, и когда в небе очень низко, наверное, даже ниже, чем снаряды, тройками понеслись штурмовики, то наши сорокапятимиллиметровые пушки, выдвинутые в боевые порядки, только беззвучно и азартно подскакивали, а их выстрелов совсем не было слышно, хотя они всё время вели беглый огонь по фашистским дзотам.

Массированная обработка немецкого переднего края длилась сорок пять минут, а потом стало известно, что двинулась пехота. День начинался жаркий, безоблачный, артиллерийская стрельба то затихала, то разгоралась, и прошло уже больше часа, как вступили в дело стрелковые батальоны, а Матвеево все ещё было у немцев. Поступили первые неутешительные сведения. Один из батальонов попал под сильный пулемётный огонь вдоль противотанкового рва и никак не может преодолеть его, а другой, который должен был прорвать немецкую оборону в лесу, за болотом, а потом, обогнув его, ударить по Матвееву справа, занял смолокуренный завод, понёс большие потери и просит помощи. Скоро запросил помощи и тот батальон, что застрял возле противотанкового рва.

Я не помню, помогли им или нет, но к двенадцати часам они всё-таки прорвались в Матвеево, заняли его, и тут было приказано срочно войти в Матвеево моей роте.

Я стоял в полный рост на бруствере окопа. Мимо меня проходили пулемётчики. Они тащили коробки с лентами, ящики с гранатами и патронами и разобранные станковые пулемёты. По двое, положив, словно жерди, на плечи противотанковые ружья, прошли гуськом пэтээровцы. Потные, с расстёгнутыми воротами гимнастёрок, прокатили на руках противотанкисты свои «сорокапятки», наверно ещё не остывшие от стрельбы. Миномётчики уже устраивались там, где раньше стоял Лемешко, и старшина прибыл в овраг со всем своим обозом. Потом пронеслись рысью четвёрки застоявшихся лошадей с дивизионками. Сзади бежали артиллеристы, и среди них был улыбнувшийся мне Мамырканов.

Матвеевский узел – довольно сложный и продуманно организованный участок обороны. Его, видно, создали с таким расчётом, чтобы отбиваться со всех сторон. Глубокие и удобные ходы сообщения были прорыты в разных направлениях и соединены меж собой, а вместо блиндажей немцы закопали в землю целые избы.

Даже при неудаче наступления мы должны были удержать Матвеево в своих руках, и я развернул пулемётные взводы, усиленные ружьями ПТР, так, чтобы была круговая оборона, а в центре поставил все пушки для стрельбы прямой наводкой. Под КП Макаров облюбовал огромный блиндаж с бревенчатыми стенами и нарами в два этажа. Когда я обошёл все взводы, уточнил с офицерами их задачи и спустился в этот блиндаж, там уже попискивала рация, и Шубный сопел за столом, проверяя телефонную связь. Иван доложил, что рядом обнаружен склад солдатского и офицерского обмундирования.

– Чёрт с ним, – сказал я.

Наступление продолжалось. Было слышно, как справа или слева от нас начинали кричать «ура!» и поднималась пулемётная и артиллерийская стрельба, потом всё стихало, а через некоторое время опять орали «ура!» и стреляли. По всему видно, стрелковым батальонам приходилось туго. Говорят, у немцев появились самоходки. Положение осложнялось. Я опять собрался идти по взводам, но в блиндаж спустился начальник агитмашины майор Гутман и с ним невысокий, рыжий, веснушчатый немец.

– Здравствуйте, капитан, – приветливо сказал майор, и у него было такое весёлое и радостное выражение глаз, будто он очень скучал всё это время по мне и счастлив, что наконец-то мы опять встретились.

– Мне стало известно, что вы захватили целый склад обмундирования, – говорил он, крепко пожимая мою руку к улыбаясь. Немец стоял возле двери, кротко и вопросительно поглядывая на нас. Майор кивнул в его сторону: – Оденьте, пожалуйста, моего Августа, он весь оборвался.

Немец, услышав свое имя, печально улыбнулся. Обшлага и борта его коротенькой зелёной куртки совершенно обтрепались, а на локтях виднелись старательно, хотя и неумело пришитые заплаты; подмётки порыжелых сапог были столь же старательно и неумело пришиты к головкам телефонным проводом.

– Август – славный парень, – говорил меж тем майор Гутман, с улыбкой глядя на немца. – Он сам перешёл на нашу сторону ещё полгода назад и оказался очень хорошим агитатором.

Мне показалось, что майор потому так расхваливает своего Августа, что боится, как бы я опять не отказал ему. Но отказывать не было причины, к тому же майор сейчас ещё больше понравился мне: стоило ему лишь забыть о своём высоком положении, как он стал славным человеком и с честью оправдывал свою фамилию.

– Пойдёмте, – сказал я, чтобы сделать ему приятное, – пойдёмте и выберем вашему Августу самое лучшее обмундирование, хоть фельдмаршальское.

Август начал торопливо примерять одну куртку за другой, но ему всё хотелось выбрать получше, и он просил майора посмотреть, как они сидят на нём, и пробовал – прочно ли пришиты пуговицы.

Наконец, обмундирование было выбрано, и Август, очень довольный, ушёл вслед за майором, неся на руке новенькую офицерскую шинель. Только сапоги на нём были прежние, с телефонным проводом и рыжие. Но тут уж я ничем не мог помочь ему: на складе обуви не было. Майор, прощаясь, крепко пожал мне руку и сказал:

– А старое забудем, ладно? Как будто бы ничего не было.

– Ладно, забудем, – согласился я.

18

К вечеру стало известно, что стрелковым батальонам больше не удалось занять ни одного опорного пункта и что немцы активизировались и всё время переходят в контратаки. К ночи батальоны не выдержали и стали с боями отходить на исходные позиции, оголили мои фланги, и Матвеево оказалось в окружении. Оставалась только небольшая дорожка, с боем удерживаемая взводом уставших за день уже знакомых мне разведчиков, случайно свернувших в Матвеево при отходе левого соседа и оставшихся со мной.

Ночь была звёздная, со стороны болота потянуло сыростью, а мы оставили свои шинели и плащ-палатки на прежней передовой, чтобы побольше захватить патронов, а потом сходить туда так и не удалось. Теперь стоило побыть в траншее минут десять, как начинал пробирать озноб.

Немцы лезли на нас со всех сторон. Миномёты Ростовцева почти не прекращали огня. Над землёй летели рои трассирующих пуль, и то тут, то там слышалось: «К бою! К бою! А-а!», и начинали торопливо ухать гранаты, лихорадочно стучать максимы и тревожно взлетать осветительные ракеты. Только успевали отбиться у Лемешко, как немцы бросались на Прянишникова, а потом на Огнева, а потом снова на Лемешко и тут же – на Сомова. У нас появились раненые. Во втором часу меня вызвал по рации командир батальона и запросил обстановку. Радиоволна была до предела забита голосами. На неё настроилась чуть не вся дивизия, и то один, то другой спрашивал, как у меня дела, и нам с комбатом не давали говорить. Кто-то очень настойчиво твердил:

– «Орёл», «Орёл», слушай меня, «Орёл». Я «Меркурий», я «Меркурий», скажи, когда нужно будет огонька…

– Да иди ты… – вышел я из терпения. – Дай мне поговорить. Видишь, я занят.

– Напрасно, напрасно, «Орёл», – тут же вмешался чей-то голос. Это был Кучерявенко. – «Меркурий» – хороший друг, ты понял меня? Песенку знаешь, как девка на берег ходила да про тебя пела? Понял? Ответь «Меркурию».

«Выходила, песню заводила про степного сизого орла», – пронеслось у меня в голове. – «Катюши»! «Меркурий» – это «катюши»!

– «Меркурий», – закричал я. – «Меркурий»!

– «Меркурий» слушает.

– Ошибка, ты мне будешь очень нужен.

– Жду на волне. Укажешь квадрат.

– «Орёл», продержишься до солнышка? – спрашивает Кучерявенко.

– Продержится, – отвечает за меня комбат.

– Держись, «Орёл», – как бы не слыша, что он сказал, говорит Кучерявенко. – Продержишься?

– Постараюсь.

Потом я разговаривал с Лемешко по телефону.

– Как дела?

– Вот уже двадцать минут, как тихо.

– Они только что отвязались от Сомова. Солдаты не замёрзли?

– Да нет, ничего, – засмеялся он. – Мы тепло оделись. Есть только хочется. У нас после обеда крошки во рту не было.

– Придётся подождать до утра. В тыл сейчас не пролезешь. Пусть солдаты по очереди греться ходят в блиндаж.

– Они и так не замёрзли.

Примерно то же самое ответили мне и Сомов, и Огнев, и Прянишников. Удивительное дело: всем им было тепло, и только я один зяб, когда выходил в траншею.

«Наверно, заболеваю», – подумал я, склоняясь над картой, разостланной на столе, и курил папироску за папироской и никак не мог сосредоточиться, чтобы угадать, где и когда предпримут немцы свой решительный удар, чтобы попытаться вышвырнуть меня из Матвеево. Вот они прекратили наскакивать на нас мелкими группами. Передышка? Перед чем передышка? Где они сейчас накапливают силы? По какому взводу ударят, когда? Мне нужно было угадать это во что бы то ни стало, чтобы не захватили врасплох. Я посмотрел на часы. Было около двух. За дверью вдруг кто-то начал неистово ругаться. Иван, сидевший возле печки, пошёл посмотреть, что случилось. Но раньше, чем он успел подойти к двери, она распахнулась сама, и в блиндаж ввалился мой старик в пилотке, надетой поперёк, словно у Наполеона. На спине у него был термос.

– О, командир! – закричал он, обрадовавшись, и стал снимать лямки термоса. – Насилу добрались. Стреляет, зараза, со всех сторон! Три раза совались, только на четвёртый удалось прорваться. Спасибо, автоматчики выручили.

– Да ты ошалел совсем! – вскричал я. – Там же немцы кругом!

– А как же я роту мог некормленой оставить? – ответил он и закричал в дверь: – Гафуров, иди сюда, несчастный человек!

Вошёл Гафуров, тоже с термосом.

– Во, хорош? – оглядев его, сказал старшина.

– Пуля попала, – прошептал Гафуров, потупясь.

Вслед за ним появился Киселков, потом ездовой Дементьев и писарь Кардончик. Все они были с термосами.

– Здравствуйте, товарищ капитан, – весело сказал Киселков и, взглянув на Гафурова, засмеялся.

– Здравия желаю! – встав по команде «смирно» и взяв под козырёк, сказал Дементьев с очень строгим лицом.

У писаря Кардончика был вид ошеломлённого человека. Он, вероятно, был до того изумлён тем, как они прорвались сюда, что лишь галантно поклонился мне.

Они стали снимать друг с друга термосы, и только Гафуров продолжал стоять посреди блиндажа, глядя себе под ноги, и был похож на провинившегося школьника с ранцем за спиной.

– Давай вызывай из взводов, пусть присылают за кашей, котелок на двоих, – распорядился старшина, обращаясь к Шубному. Потом он сел рядом со мной на нары и, поглядев на Гафурова, безнадёжно махнул рукой:

– Глаза бы на тебя не глядели!

Но, очевидно, старшине как раз только и хотелось сейчас всё время глядеть на повара. Он тут же сказал:

– Иди сюда!

Тот, покорно вздохнув, подошёл. Видно, он давно уже не ждал для себя ничего хорошего.

– Повернись! – приказал старшина.

Гафуров повернулся.

– Гляди, командир, – старшина щёлкнул ногтем по термосу.

В термосе были две дырки. Одна справа, другая слева.

– Вот входная, а вот выходная, – стал объяснять старшина. – Не уберёг.

– Кашу? – спросил я.

– Водку! Я же, как ты велел, водку нёс сюда. Сегодня же двенадцатое, юбилей батальона, а она вся на штаны ему вытекла.

И тут только я заметил, что шаровары у Гафурова совершенно мокрые и от них пахнет водкой.

– Я ж вам говорил, товарищ старшина, дайте я буду заведовать водкой, – сказал Киселков, на голове которого уже была поварская шапочка, а в руках – половник.

– Иди, – не скрывая досады, сказал старшина Гафурову, – я за тебя кашу раздавать буду? К печке только не подходи, а то сгоришь вместе со штанами.

– Как вы пробрались ко мне? – спросил я, гордясь в душе мужеством этих неутомимых тружеников.

– Как! – сказал старик. – Где по-пластунски, где вприскочку. Кругом стрельба, ничего не поймёшь. Спасибо, разведчики выручили. Хорошие ребята!

В самом деле, сегодня эти лентяи показали себя очень хорошими, смелыми ребятами. Всеобщий наступательный порыв увлёк их, они весь день были в бою, взяли в плен четырёх офицеров, а теперь прикрывали меня с тыла. Не напрасно ли я так резок и груб был с ними? Пришли Макаров с Веселковым. Узнав, что прибыла каша, обрадовались.

– Давай, сейчас пробу снимать будем.

Каша была пшённая, с мясными консервами, и чуть попахивала дымком. Повара начали раздавать её посыльным из взводов. Все посыльные были в гимнастёрках. Макаров, набив полный рот кашей, беспечно сказал:

– А у нас, капитан, полны траншеи немцев. В какой взвод ни придёшь, кругом немцы.

– Что это значит? – насторожился я.

– Да ничего, – они с Веселковым переглянулись и захохотали. – Холодно на улице, так солдаты пробрались в тот склад и понадевали немецкие шинели.

– А эти? – кивнул я в сторону посыльных, получавших кашу.

– А они, как войти сюда, в траншее раздеваются. В темноте-то ничего, а на свету вроде и неудобно в таких шинелях.

Вот, значит, почему командиры взводов так туманно отвечали, что им тепло!

– Как взойдёт солнце, так мы со всех снимем, – сказал Макаров.

– И с себя в первую очередь, – подсказал Веселков.

Они опять переглянулись с Макаровым и захохотали.

«Черти драповые, – подумал я, глядя на них. – Никогда не унывают!»

19

Я вышел из блиндажа. Было тихо. На востоке начало светать, словно там в густую синеву неба подлили зеленовато-белесой краски и она теперь растекалась всё шире и шире, гася собою звёзды. Я долго стоял в траншее, прислушиваясь к настороженной тишине.

«Молчат, – думал я. – Молчат. Почему они молчат?..»

Где-то переговаривались солдаты:

– У нас шинели не в пример лучше. Эти вроде бы как из тряпки сделаны.

– Сейчас бы после каши в самый раз поспать.

– Он тебе поспит! Опять, гляди, где – не то полезет.

– Вася, у тебя табачку на закруточку не осталось?

– А бумага есть?..

Веселков и Макаров снова ушли в боевые порядки. Немного погодя выбрался из блиндажа и старшина.

– Я, командир, пойду.

– Подожди.

– Дело не ждёт.

Пришёл офицер-разведчик. Лицо у него было серое, усталое. Видно, он еле держится на ногах. Это был тот самый молодой человек, который уже дважды приходил к нам в овраги.

– Как там, товарищ лейтенант, можно в тыл проползти? – спросил у него старшина.

– Наши трое сейчас ползали, ничего.

– Так я пойду, командир, – решил Лисицын и закричал в блиндаж: – Дементьев, Гафуров, Киселков, Кардончик! Ты гляди, уже спать завалились!

– Спроси у наших ребят, – напутствовал его разведчик, – они покажут, где удобнее проползти.

– Вот что, лейтенант, – сказал я, проводив старшину. – Пришли ко мне связного.

Мы спустились в блиндаж. Лейтенант встал возле печки, вытянул к ней руки и закрыл глаза. Было видно, как сон шатает его.

– Нет, не дело, – сказал он, тряхнув головой. – В сон клонит. Я пойду.

– Иди.

Я связался со взводами. Беспокойство всё больше охватывало меня. Может, многим это покажется смешным и нелепым, но я верю в предчувствия. Это, конечно, никакое не суеверие, но если мне становится беспокойно, это уж наверняка, что со мною скоро должно что-то случиться. Так было и на этот раз. Только я вызвал Лемешко, как вмешался Сомов, и доложил, что на него движется четыре танка и цепь пехоты. Об этом сообщили и с КП Веселкова:

– Квадрат тридцать четыре «В». Четыре танка типа «пантера» с пехотой. Батарея в боевой готовности.

Вот как они, стало быть, задумали – в лоб. Я перебросил к Сомову резервные ружья ПТР и разведчиков, охранявших тыл. С тыла немцам ко мне теперь всё равно было не подобраться. На улице совсем уже рассвело, и меня видели оттуда, с нашей передовой.

Ударила всю ночь молчавшая артиллерия немцев. Снаряды обрушились враз. Возле блиндажа затряслась, словно в ознобе, земля. Я покосился на потолок: чёрт их знает, насколько прочно они построили этот блиндаж.

– «Меркурий», я «Орёл», – крикнул я в радиотрубку.

– «Меркурий» слушает.

– Квадрат тридцать четыре «В». Танки и пехота.

– Делаем.

Заговорил Кучерявенко:

– Держись, «Орёл». Даю на подмогу артдивизион. Держись!

Я схватил телефонную трубку:

– Сомов, как дела?

– Принял бой. Есть pa… – он умолк. Вообще в телефоне сразу стало тихо. Где-то, должно быть, перебило главный провод. Я взглянул на Шубного, мы встретились с ним глазами, он понял, почему я поглядел на него, побледнел и выскочил на улицу под снаряды, как выскакивают под дождь, немного помешкав в дверях. Некоторое время спустя в трубке что-то зашуршало, и я услышал, как ругается Макаров:

– Шубный, чёрт бы тебя, что ты молчишь! – а узнав мой голос, торопливо сказал: – Командир, передай «Катюшам» ближе сто. Пехоту положили, танки идут.

– За танки не беспокойся, – закричал Веселков. – Это моя забота. Я их сейчас поставлю на прикол. Ты смотри, между тобой и Лемешко немцы хотят просочиться.

– Ставь, Вася, ставь на прикол!

– Гляди, Макаров, делаю!..

Я крикнул радисту:

– «Меркурию» ближе сто!

– «Меркурий», я «Орёл». Ближе сто! – крикнул радист и, немного погодя, тише, в мою сторону: – Принято, товарищ капитан.

В это время дверь в блиндаж резко и бесшумно распахнулась, на пороге встало ослепительное пламя, пахнуло дымом, и уже потом раздался взрыв. Мы все повалились на пол, а когда дым рассеялся, то увидели, что вместо двери остались одни щепки, печь продырявило сразу в нескольких местах и стало видно, как горят дрова.

20

Десять минут спустя наступила тишина. Всё кончилось. Я вышел на улицу и увидел Шубного. Он сидел в траншее, уронив на грудь окровавленную голову. Одной рукой он крепко держал концы перебитого провода. Я взял эту руку. Она была уже холодной.

Невдалеке от взвода Сомова дымило три подбитых танка.

Пришёл Веселков. У него была забинтована рука. Кровь бледно-розовым пятном выступала сквозь бинт.

– Ранен? – спросил я.

– Чепуха, – отозвался он. – Царапнуло осколком.

Мы стояли рядом и смотрели на подбитые танки. В одном из них стали рваться снаряды, и он густо задымил.

– Второе орудие выведено из строя, – сказал Веселков. – Три человека ранены. Один убит. – Он помолчал. – Мамырканов.

– Кто? – мне показалось, что я ослышался.

– Там, недалеко от нас, стояла немецкая пушка, – говорил Веселков как бы про себя, глядя на горевшие танки, – помнишь, я докладывал? Когда немцы хотели просочиться в стыке между Лемешко и Сомовым, он кинулся к этой пушке, один, против всех, они стреляли по нему, но он добежал, зарядил картечью и успел выстрелить…

– Вот и Шубный, – сказал я.

– Я видел, – ответил Веселков. – Санитары пронесли.

Мы больше не сказали друг другу ни слова и долго стояли, глядя на подбитые танки.

– Немцев там порядочно лежит, – проговорил Веселков и вдруг почти зло спросил у меня: – Скоро это кончится?

Я всё глядел на танки и ничего не ответил ему.

– Ладно, – говорил он, стоя рядом со мной и, как мне показалось, совершенно не нуждаясь в моём ответе. – Мы защищаем свою землю. Советскую власть, мы знаем, почему идём на смерть. Наше дело правое. Не мы начали войну, чёрт бы её драл совсем! Но немцы… Они-то ради чего? Какая у них правда? Не все же они фашисты! Вот майор с агитмашины приводил вчера с собой немца – какой он, к чёртовой матери, фашист! Они-то чего думают, такие, как он? Ох, ненавижу я их за эту их телячью покорность! Люди ведь гибнут – вот что важно! Люди! Жалко мне людей, невмоготу, понимаешь, как жалко! – он с отчаянием махнул рукой и пошёл к себе на НП.

А час спустя возобновилось наше наступление, и лугом, мимо нас, пошли танки с десантом. Вступила в бой свежая дивизия, и немцы стали отходить по всему фронту.

Когда я пришёл в овраг, он был забит повозками, автомашинами, снующими взад и вперёд или сидящими с котелками в руках солдатами. Пробегали с озабоченными лицами штабные офицеры.

Я остановился возле блиндажа, в котором жил до вчерашнего дня и где теперь поселился генерал Кучерявенко. Какое-то тоскливое, щемящее душу чувство охватило меня. Вышел адъютант, поздоровался со мною и опять скрылся за дверью. Я пошёл дальше, адъютант снова появился на улице и окликнул меня:

– Капитан, к командиру дивизии.

Кучерявенко сидел за столом, завтракал.

– Садись, – сказал он и внимательно оглядел меня красными от бессонницы глазами. – Что не весел?

– Друзей потерял.

– Плохо? – спросил генерал.

– Плохо.

Над нами летел самолёт.

– Рама, – сказал адъютант, выглянув в дверь.

Я вышел на улицу. Высоко в небе медленно плыл большой итальянский самолёт. В овраге все замерло. Люди, задрав головы, следили за самолётом. Кое-где начали стрелять в небо из винтовок. Самолёт проплыл над оврагом, развернулся и, снизившись, пошёл на второй заход. Все стояли и смотрели, как он летит над нами, и когда из него выбросили ящик, а из ящика посыпались гранаты, никто сперва ничего не понял, и лишь когда гранаты стали рваться в овраге, люди кинулись врассыпную и уже стали требовать носилки и стонали раненые. Самолёт медленно улетел. Где-то кричали:

– Скорее врача! Убило начальника агитмашины!

«Зачем врача, если убило?» – подумал я и пошёл вдоль оврага и скоро увидел агитмашину. Возле неё сидел на земле Август в своём новеньком обмундировании и порыжелых, ушитых проводом, сапогах, а рядом лежал майор Гутман в неестественной позе, неловко подогнув под себя руку. Из глаз Августа катились слёзы, он по-детски всхлипывал и гладил ладонью чёрные вьющиеся волосы майора.

– О, майн готт, майн готт! – шептал Август. Он казался очень одиноким сейчас. Солдаты молча, с жалостью смотрели, как он плачет. Сердце у меня дрогнуло, я почувствовал, что, глядя на Августа, сам сейчас расплачусь от жалости к нему, майору Гутману, Мамырканову, Шубному, и быстро пошёл прочь.

Иван уже разыскивал меня. Поступило распоряжение из штаба батальона двигаться мне дальше. Ещё один укреплённый узел был занят нашими войсками.

Рассказы

Было приказано выстоять

Их теперь было только семь человек: офицер, сержант и пятеро солдат. Это всё, что осталось от взвода. Они обороняли деревню Грибки – совершенно разрушенную и сожжённую.

На посту был Пономаренко. Он и увидел фашистов. Остальные находились в блиндаже.

Ефрейтор Ржаной, проснувшись, рассказывал, как он летал во сне. Этот пожилой человек летал каждую ночь. Стоило ему уснуть, как он начинал летать. Он летал над красивыми городами, над зелёным морем и над родными сибирскими деревнями. Он рассказывал свои незамысловатые и чудесные сны с удивлением и радостью ребёнка, впервые увидевшего карусель.

Ржаной лежал на нарах, курил папироску и рассказывал свой последний сон.

– Я, стало быть, лечу над ними, прямо, значит, вдоль ихних траншеев и рожи ихние небритые вижу. Лечу и гранаты кидаю в них…

– Как с самолёта? – усмехнулся сержант Васин. Он сидел на корточках перед печкой и подкладывал в неё дрова. Васин любил, чтобы в блиндаже было жарко как в бане. На лбу у него выступил пот.

– А вы не смейтесь, – укоризненно сказал Огольцов. – Нехорошо!

Ржаной продолжал:

– Ну, а они в меня из автоматов палят. Кругом меня, стало быть, свист, треск, значит, ну всё как полагается, а я лечу себе тихо и всё гранаты кидаю.

Лейтенант, вычистив наган, задыхаясь от жары, подошёл к Васину, чтобы запретить ему топить печь, но махнул рукой и вышел на улицу. Пономаренко показал ему фашистов. Они как раз переваливали вдалеке через гребень высотки. Между ними и землянкой лежало ещё не меньше чем полтора километра. Фашистов было порядочно, около сотни. Они шли, не торопясь и не заботясь о маскировке. Лейтенант сказал, рассматривая их:

– Пьяные.

Заложив руки в карманы брюк, без ремня, с расстёгнутым воротом гимнастёрки, он стоял у входа в землянку. Его мягкие, зачёсанные набок волосы лениво и тихо шевелил тёплый апрельский ветер.

Пономаренко лежал около пулемёта и смотрел на фашистов в перископ.

Лейтенант вернулся в блиндаж и, проходя к своему топчану за автоматом, поднял всех в ружьё.

…Васин лёг рядом с Пономаренко за пулемёт. Ржаной удобно сел на дно окопа, невозмутимо дымя папироской (ему никогда не хватало табака), и оглядывался: искал, кому досказать свой сон. Около него стояло десять снаряжённых патронами коробок и ещё два полных ящика с оторванными уже крышками. Свечников, немного побледневший и серьёзный, раскладывал около ручного пулемёта магазины. Недалеко от него стоял Огольцов и старательно вытирал рукавом шинели выпачканный мокрой землёй приклад винтовки. Он быстро вычистил его, но всё продолжал вытирать, выдавая этим своё волнение. Винтовка Круглова одиноко лежала на бруствере. Хозяин её боком пробирался по окопу, неся в подоле шинели патроны. Остановившись около Огольцова, он внимательно посмотрел, как тот вытирает приклад, и спросил:

– Боишься?

– Что ты, – сказал Огольцов, отшатываясь, – что ты!

Фашисты были близко. Они шли по пахоте. Оттаявшая чёрная земля лежала под их ногами. Им было скользко и тяжело идти. Они расстегнули мундиры, и Огольцов, глядя на них, мучительно думал:

«Семеро нас… удержимся ли?»

А фашисты уже бежали, хрипло и нестройно крича.

По ним били молча. Васин водил стволом пулемёта слева направо. Мушка приходилась фашистам чуть ниже живота. Пули бросали их на землю. Пономаренко, поддерживая ползущую ленту, шептал:

– Есть… Есть… Ще есть… Ще один…

И гитлеровцы залегли. Они стали расползаться по пахоте. В это время Свечников, повернувшись на бок, медленно осел в окоп, судорожно скребя пальцами по брустверу. Лейтенант подбежал к нему. Свечников повис, крепко вцепившись в сырую землю, неудобно подогнув ноги. Поперёк лба от переносицы бежала струйка тёплой крови. Он хрипел, и на губах пузырилась окровавленная слюна.

Его положили на дно окопа. Лейтенант присел подле него и очень долго, с минуту, смотрел ему в лицо. Поднялся и увидел рядом с собой испуганного Огольцова.

– Возьми его пулемёт, – сказал лейтенант и, пригибаясь, пошёл по окопу.

Круглов сходил за патронами.

– Ты, мабудь, уси перепалыв! – удивился Пономаренко.

– Все, – сердито ответил Крылов. – Мне что, мне только давай. Я на фашистов злость большую в душе ношу… Дай-ка, докурю, летатель, – обратился он к Ржаному.

– Як пулемёт! – с искренним изумлением воскликнул Пономаренко.

Круглов получил папироску, глубоко затянулся и ушёл.

– Смотри, две красные ракеты пустили, – прервал молчание Васин. – Какой-то сигнал дают.

О смерти товарища никто не проронил ни слова. Просто так было легче.

А на пашню перед окопом плавно опустился важный, спокойный грач. Он посидел, порылся, оттопырив крыло, в своей дымчатой пазухе, отряхнулся и вперевалку пошёл по борозде. На его воронёной спине блеснула яркая полоска солнечного луча.

– Гляди, грач, – удивлённо прошептал Ржаной. – Вот ведь, а? Птица – и не боязно…

Волнуясь, он кинул в грача камнем. Грач подскочил и, лениво махая крыльями, улетел. Ржаной облегчённо вздохнул.

– Ты зачем? – спросил Васин.

– Жалко, если убьёт. Пусть летит себе, – ответил Ржаной, провожая тоскующим взглядом грача.

Над головой завыла мина. Васин пригнулся, а Ржаной сел на дно окопа. Мина шлёпнулась сзади. Завизжали осколки. Потом мины стали рваться со всех сторон. Начался огневой налёт фашистских полковых миномётов.

В это время был тяжело ранен Круглов. Его накрыло осколками, когда он не спеша раскладывал свои патроны. Мина разорвалась сбоку, и осколки впились ему в спину. Ржаной отнёс его в землянку и бегом вернулся обратно. Опять никто ничего не сказал, только все помрачнели ещё больше. Солдаты в бою скупы на слова. Друга вспоминают после боя. А в бою, даже если друг перестал стрелять, он всегда остаётся с солдатами до победного конца.

Никто ничего не сказал, когда Круглова отнесли в землянку, только Огольцов прошептал тонкими, искривлёнными ужасом губами, считая оставшихся.

– Четверо, – прошептал он и не сосчитал себя. Он был пятый.

Под прикрытием огня миномётов к фашистам спешило подкрепление. Солдаты бежали и падали, поднимались и бежали снова.

Лейтенант подозвал к себе Огольцова.

– Прикройте левый фланг! – крикнул он. – Косите их вдоль фронта так вот, – он показал, энергично махнув рукой, откуда и куда стрелять. – Огонь открывайте, как только они сблизятся с нами метров на пятьдесят, но не раньше. Ясно? А до этого молчать. Ясно?

– Ясно! – крикнул Огольцов.

Лейтенант неторопливо вытер о шинель выпачканную глиной руку, протянул её Огольцову.

– Ну, иди, – он крепко пожал руку бойца. – Иди! – И отвернулся, приставив бинокль к глазам.

Гитлеровцы поднялись во весь рост. Они шли с автоматами на животах, под музыку губных гармоник и старались держать равнение.

– Спектакль, – сказал Васин. Голос его прозвучал незнакомо и хрипло. Он даже сам не узнал своего голоса. Он облизал языком высохшие губы. Ему никто не ответил.

Только лейтенант улыбнулся. Ему трудно далась эта улыбка. Но она была необходима в такую страшную минуту. И он, пересилив себя, улыбнулся как ни в чём не бывало.

…А фашисты подошли совсем близко. Они закричали и, стреляя из автоматов, побежали на окоп, спотыкаясь и тяжело вытаскивая ноги из грязи. У них были потные, сосредоточенные, с широко раскрытыми ртами лица.

Лейтенант отложил автомат и взялся за гранаты. Он их бросил в гитлеровцев одну за другой – пять штук. Ещё в воздухе, потрескивая и легко дымя, взорвались запалы. Последняя граната упала под ноги высоченного немца, что бежал с криком прямо на лейтенанта. Ужас обезобразил его лицо, когда граната маленьким комочком упала ему под ноги. Фашист пошатнулся, неестественно и смешно подпрыгнул, схватился обеими руками за голову, побежал назад. Граната взорвалась, раскидала рыхлую землю. Фашист упал, так и не оторвав рук от головы. В это время ударил пулемёт Огольцова.

А справа несколько гитлеровцев сумели прорваться в окоп и, тяжело сопя, побежали к пулемётчикам. Навстречу поднялся Ржаной. Он с сожалением бросил недокуренную папироску и молча навалился на первого.

Второй гитлеровец, добежав до них, вытащил из-за пояса нож, крякнул, всадил его в спину Ржаному. Потом он метнул две гранаты туда, где лежали Васин и Пономаренко.

Из блиндажа медленно полз Круглов. Он держал в руке тяжёлую противотанковую гранату. Его старая шинель была окровавлена и порвана на спине. Когда ему становилось слишком больно, он ложился на землю и отдыхал. У него не хватило сил подползти ближе. Круглов видел, как гитлеровец ударил ножом Ржаного. Поставив гранату на боевой взвод, вытянулся по траншее и, застонав, стукнул гранатой около себя по земле.

…Вечером всё кончилось. Гул боя, затихая, откатился далеко к фашистам. А здесь, на бруствере окопа, одиноко стоял Огольцов в расстёгнутой шинели. Он всё сделал, чтобы не пустить сюда фашистов. Он стрелял из ручного пулемёта, пока не подоспела наша рота, опрокинувшая врага. Тогда он поднялся и медленно пошёл усталой походкой вдоль окопа. Его друзья все погибли – и его знобило. Он свернул в блиндаж и затопил печь, чтобы согреться. Для растопки ему понадобилась бумага. Он её нашёл на нарах, её забыл там Свечников. Он смотрел, как сгорело письмо, как занялись дрова. Печка раскалилась, но он долго ещё не мог согреться.

– Шестеро, шестеро, – глухо прошептал он, глядя в огонь, – шестеро столько врагов уложили.

Он опять забыл сосчитать себя.

Труднее, чем нам

Это был здоровенный фашист. Рябов схватил автомат за ствол, замахнулся – и в этот момент сильным ударом в бок был отброшен в канаву.

Вот судьба! Ещё вчера он своим кулачищем сшиб гитлеровца, а сегодня сам полетел в канаву, как щенок. Обидно. У Рябова были толстые пальцы. Когда он сжимал кулак, получалась пудовая гиря. Он сшиб гитлеровца одним ударом, все вчера видели. Этого гитлеровца прикончили штыком. Гитлеровец приподнялся, сел и схватился за винтовку руками, точно хотел помочь воткнуть штык поглубже. Руки его тряслись. Округлив глаза и, должно быть, ничего не соображая, он беззвучно хватал губами воздух.

Рябов полз по канаве на четвереньках, по плечи проваливаясь в снег. Ладони его горели, и снег потому казался горячим. Ему некуда было спрятаться, его могли прошить из автомата оттуда, из-за дороги.

Летом много лучше воевать: летом здесь, в канаве, наверное, есть камни или ещё что-нибудь. А в эту чертову зиму кругом только один снег.

В канаве лежал гитлеровец. Он в безумной улыбке щерил жёлтые, прокуренные зубы и пристально смотрел в небо одним глазом. Во впадину другого его глаза намело снегу, и снег этот не таял.

Перевалившись через мертвеца, Рябов увидел своих. Двое с ручным пулемётом, пригнувшись, бежали к нему по канаве.

– Давай живее! – прохрипел он.

Пулемётчики упали около него. Один молча, тяжело сопя, стал открывать коробку с магазинами, а другой, задыхаясь, взволнованно и виновато шептал:

– Сейчас… сейчас… сейчас… – И никак не мог укрепить сошки. Они всё подгибались у него.

– Ты, чучело, – сказал Рябов и, оттолкнув пулемётчика, стукнул своим кулачищем по сошкам так, что они, распрямившись, тихо звякнули.

В это время фашисты выглянули из кустов. Ясно, что они хотели захватить канаву и оседлать дорогу.

– Нате выкусите, – язвительно сказал Рябов, поняв их манёвр. Он схватил у пулемётчиков гранаты, закричал «ура» и кинул гранаты в гитлеровцев.

А парни ударили из ручного пулемёта.

Фашисты метнулись под уклон, кустами. Рябов выбежал на дорогу, поднял валявшийся там автомат и погнался за ними, стреляя на ходу.

А по дороге на то место, которое только что отвоевал Рябов, четвёрка усталых, взмыленных лошадей вскоре вывезла из-под бугра пушку.

Когда начала стрелять эта пушка, фашисты, бежавшие к деревеньке, разом повернули и побежали в сторону, к лесу. А на деревню с трёх сторон бежали наши. Среди них был рыжий неутомимый Рябов. Пулемётчики, нагнавшие его в канаве, теперь опять отстали.

Из лесу по фашистам хлестнули длинной очередью из станкового пулемёта. Они кинулись обратно, но в деревню уже вбежали наши, и Рябов, остановившись на краю её, кричал пулемётчикам, чтобы прибавили шагу.

Деревеньку гитлеровцы спалили неделю назад. Пожар слизнул соломенные крыши, с треском, как собака кости, сожрал брёвна стен и, облизываясь, затихая, развалился на пепелище. А в это время в лесу, прячась от фашистов, плакали женщины, и старики угрюмо и безмолвно смотрели на зарево.

После пожара три дня бушевала метель. Она трудилась засучив рукава. Так работает чистоплотная хозяйка, избавившаяся от неугодных постояльцев.

Наступление продолжалось. И когда метель успокоилась, наши вплотную подошли к сожжённой деревеньке, от которой не осталось даже пепла и головешек; среди чистых сугробов стояли, как раздетые, похолодевшие печи. Только на самом краю, под горкой, виднелась единственная уцелевшая от пожара маленькая избёнка.

Когда Рябов добежал до неё, снизу, от леса, уже вели пленных гитлеровцев, а стороной, поднимая стену снежной пыли, прошли танки с десантом.

Танки бросили на преследование противника. Он всё время хотел оторваться, но ему не давали: сидели у него на плечах и били. Это началось, наверное, неделю или десять дней назад. Рябов забыл, в какой день. У него всё перемешалось в голове, он очень устал. У него потрескались губы, и бессонница воспалила глаза. Иногда ему казалось, что он так устал, что больше не сделает ни шагу. Но командиры, обожжённые ветрами, метелью и мартовским солнцем, вели роту вперёд, и Рябов шёл, забывая, что не может идти.

Когда это началось, наша артиллерия всех калибров полтора часа ломала фашистскую оборону, а потом вылетели наши штурмовики. Они шли рычащими стаями по сто, по полтораста штук. Одни возвращались с бомбёжки, другие летели им навстречу. Там, где они работали, всё было окутано густым дымом. Но когда поднялась пехота, некоторые огневые точки гитлеровцев ещё действовали. Их брали штурмом и расстреливали из противотанковых пушек, которые тянули на руках в боевых порядках пехоты молодцы артиллеристы.

Уцелевшая от пожара избёнка, наверное, даже в молодости, когда ещё были свежи и ярки её смолистые витые карнизы и весёлые резные петушки, не видела в своих стенах столько народу. Автоматчики заняли на полу и на лавках самые лучшие места и уже спали. Пулемётчики, которые выручили Рябова в канаве, теперь сидели среди спящих и ели хлеб с салом.

В избе плакала девочка. Рябов не обратил бы на это внимания, если бы не женщина, сидевшая рядом с девочкой на печи, свесив ноги, обутые в серые большие валенки. Испуганно взглянув на Рябова, женщина нервно крикнула:

– Цыть, не реви! – Этот окрик остановил его у порога.

Но тут добрый старушечий голос с мягким, всепрощающим укором произнес:

– Бог с тобой, Настасья! Теперь можно. Пусть теперь поревёт… Ништо…

И Рябов увидел около окна маленькую сухонькую старушку, у ног которой, как преданные сыновья, разметались во сне автоматчики.

– У нас так-то вот заревел спросонок мальчонка, – пояснила она Рябову, – а фашисты его, босого, и выгнали ночью на мороз. Она и боится. Не привыкла ещё… Проходи, желанный, проходи. Устали вы, детушки наши родные. Трудно вам: всё в огне, всё в битве. И выспаться некогда. Что он, проклятущий, наделал, что наделал…

– Ничего, мать, отдохнём, когда врага побьём, – бодро сказал Рябов, а сам оглянулся, ища, где бы прилечь. Про себя он решил не упускать подходящего момента и выспаться.

– Ну вот, приходит в избу фашист, – рассказывала старушка кому-то, сидевшему в тёмном углу, – а старик мой в ту пору в новых валенках был. Хорошие валенки, чёрные, с высокими голенищами, тёплые-тёплые. Мы их валяли из своей шерсти у знакомого шаповала. Хороший такой мужчина был, непьющий. Приходит, значит, фашист, а старик сидит у печки на лавке. У него к погоде спину ломило. Он её тогда всё у печки грел. Сядет на лавку спиной к печке, и так вроде ему легче. Успокаивался…

Высмотрев себе место, Рябов стал пробираться, осторожно шагая через спящих. Уселся, подложил под голову шапку и закрыл глаза. Дверь избы то и дело открывалась, и входили новые люди. Вошёл комбат. Ему уступили место на лавке, он облокотился на стол и подпёр голову кулаком. А старушка продолжала рассказывать, и ровный голос её никому не мешал спать.

– Сидит так-то вот мой старик у печки на лавке, а фашист стоит вот этак у двери. Увидел на старике валенки и велит: «Снимай!» А старик мой упрямый был, страсть. Всю жизнь меня этим промучил, царство ему небесное. Погладил бороду и отвечает: «Снимешь валенки – так твои». И упёрся ногой в пол. А как он упрётся бывало так-то ногой, с него сыновья втроём снять не могли. Такая у него сила, стало быть, в ногах жила. Ну, подсел к нему фашист окаянный, и так и этак около ноги – а не снять. Рассердился, кричать стал. А старик сидит себе и сидит. Вскочил фашист, плюнул – и за дверь. Я ещё тогда сказала старику-то, как тот ушёл: «Отдай, мол, не с сыновьями связался». А он мне говорит: «Не обую я их в свои валенки. Не про них, шелудивых, они валяны». Только он это, батюшка мой, сказал, а в избу вваливается их человек никак восемь. Загалдели, схватили сейчас моего старика – и во двор… Пинали они его там, за бороду таскали… О господи!.. Так и погиб… Удавили его. Сняли, ироды, с него валенки и ушли…

Рябову показалось, что он спал всего лишь несколько минут. Открыв глаза, он увидел, что в избе по-прежнему светло, и не сразу понял, что это наступило утро другого дня. Горький рассказ старушки он помнил от начала до конца.

Он вышел во двор и зажмурился: его ослепило сверкание сугробов под лучами морозного утра.

Ещё холодно. Но часа через три снег на дорогах станет мягким, и ледяные гребешки, оставшиеся от вчерашнего припёка, будут потихоньку таять и меняться в форме. Тогда можно будет расстегнуть телогрейку. Шапка, всю зиму удобная и нужная, станет тяжёлой. Её придётся передвигать то на затылок, то на лоб, то набок – и всё равно она будет мешать.

Поднявшись на горку, он остановился потрясённый: во всех печах, стоявших теперь на месте сожжённых изб, горел огонь, и около них топтались закутанные платками женщины с ухватами и горшками. Они вернулись из лесу, и им негде было сварить обед.

Они варили обед на улице, каждая в своей печке. Ему показалось в эту минуту, что он не видел ничего страшнее: стоят среди сугробов печи, и в них варят обед. А на одной печи сидит мальчишка. На нём большая шапка колоколом; он притих, нахохлился, прижавшись боком к тёплой трубе, из которой вьётся в небо сизый дым.

– Вот как им трудно, – проговорил Рябов, растерянно разведя руками. И то, что он часами лежал на снегу, мёрз под пулями, а потом вскакивал и бежал, потея и задыхаясь, вперёд и вперёд без отдыха, почти без сна, лишь вздремнув у походного костра и наглотавшись его едкого дыма, – всё это вместе взятое, казавшееся раньше неизмеримо трудным, сейчас представлялось ему совсем пустяковым, и он добавил: – Даже труднее, чем нам.

Эта фраза, произнесённая им вслух, вывела его из оцепенения, в котором он находился. Он сел с автоматчиками на машину, но она долго не трогалась. Он не вытерпел, перегнулся к окну кабины и, покраснев от злости, закричал на шофёра:

– Какого чёрта не едешь, если все давно сели!

И когда машина тронулась, он встал во весь свой могучий рост. Встречный холодный воздух ударил ему в лицо, он сощурился, и на глаза туманом набежала слеза, может быть, от ветра…

Хозяин

(Памяти Героя Советского Союза Крылова)

В этот жаркий день они не смогли продвинуться ни на метр. Они залегли под огнём фланкирующего пулемёта. А перед ними – высота, на которой сидели фашисты. Высоту нужно было взять.

Они поднялись в атаку, чтобы в коротком злом бою покончить с гитлеровцами, засевшими там, на высоте. Гитлеровцы, конечно, не выдержали бы этого удара. Они вообще боятся наших штыковых ударов.

Но этот пулемёт всё спутал. Очень душно лежать, уткнувшись лицом в траву. А пулемёт все бьёт, и никому нельзя поднять голову. Страшно обидно прижиматься лицом и руками к земле и ощущать своё полное бессилие. Большой жизнерадостный молодой человек не может подняться, когда ему душно и жарко и неудобно лежать.

…Он любил лежать в траве. Ещё до войны, когда в поле стояла жара и видно было, как от нагретого железа трактора течёт вверх, волнуясь, горячий воздух, он устало падал в траву, счастливо разметав руки и улыбаясь. К нему подходила мать, Фелицата Ивановна, степенная добрая женщина. Она приносила кринку холодного молока, нагибалась над ним, ласково говорила:

– Умаялся, Федя?

Но это было давно, до войны, и очень далеко отсюда, в родном Оглухинском сельсовете. Тогда было очень хорошо лежать в траве, потому что человек был хозяином всех своих поступков. Он мог лежать или сидеть в траве или шагать, путаясь в ней, высокой, душистой, широко размахивая рукой, чувствуя, понимая всем своим крепким, молодым телом, что всё видимое – этот синий горячий летний мир, и трава, и деревья – всё, всё, всё принадлежит ему и существует для него, человека, хозяина, колхозного парня Федора Гавриловича Крылова.

В этом огромное счастье, неколебимая радость. Он тогда запомнил её такой навсегда – неизмеримую, свободную нашу землю, когда стоял среди полей во весь рост и, оглядываясь кругом, счастливый, вдыхал полной грудью запахи простора, ветра, солнца, трав.

А сейчас было душно и неудобно лежать под пулями, уткнувшись в траву лицом. Ему бы идти сейчас среди этого летнего поля… но он не может подняться. Он даже пошевельнуться не может. За ним следят чужие, ненавистные люди. Если он поднимется, его убьют, отберут у него право делать то, что он хочет. Вот он хочет подняться, а они не дают. Но он на своей земле, среди своих трав, под своим солнцем – он не гость, он хозяин!.. Однажды, ещё мальчишкой, он долго простоял в сельской школе перед политической картой мира, поражённый тем, что понял, постиг вдруг своим мальчишеским умом: на карте, среди множества разноцветных маленьких пёстрых лоскутьев различных государств, он увидел свою большую страну. Она упиралась красными краями в два синих океана; снизу у неё были горы, пустыни и степи, а посредине – Москва. И его тогда охватило гордое счастье, что он живёт в этой стране, что он, как хозяин, может плавать по её океанам, взбираться на её снежные горы или жить где угодно, даже в самой Москве, А теперь у него хотят отобрать это право.

Здесь земля уже поругана. Враг истоптал её, и, может быть, поэтому на ней, негодующей, израненной снарядами, душно теперь лежать Федору Крылову.

Около него лежал старшина Алексеев.

– Слушай, старшина, – сказал Крылов, поворачивая голову так осторожно, что коснулся носом земли, прижался к ней щекой: так низко летели над ними пули, – где он там?

– Правее высоты, – сказал старшина.

А на высоте засели фашисты, и их приказано выбить оттуда. Выбить или уничтожить этих мерзавцев, засевших на той советской высоте, как дома. И пограничники шли в атаку, но этот пулемёт все спутал. Им пришлось залечь у подножия высоты. Пулемёт прижал их к земле.

– Пулемёт надо убрать, – очень отчетливо сказал где-то с другой стороны командир.

Командир ни к кому не обращался. Он только просто выразил вслух свои мысли, но Крылов послушно сказал:

– Есть, убрать! – И пополз вперёд. Ему почему-то показалось, что слова командира относятся именно к нему. В этом ничего не было странного, если коммунист подумал, что командир приказывает ему заткнуть глотку фашистскому пулемёту, который мешает всему подразделению атаковать высоту и выбить оттуда гитлеровцев.

– Аккуратней, – тревожно сказал вслед ему старшина. – Аккуратней, смотри, Крылов.

Когда он пополз полуденная духота словно навалилась на него. Он не прополз и десяти шагов, а гимнастёрка прилипла к спине, и ему пришлось задержаться, чтобы вытереть рукавом со лба пот. По дороге попался овражек. Крылов воспользовался им и, вскочив, побежал сгибаясь. Потом выполз в траву. Пулемёт теперь был от него с другой стороны и много ближе.

Пробравшись ещё несколько метров ползком, Федор прижался к земле.

«Всё, больше не могу, – подумал он, задыхаясь. – Не могу, не могу… Что не могу? А, доползти не могу… А надо! Доползти надо, вот что надо, вот что…»

Он так тяжело дышал, что травинки качались около его горячего раскрытого рта. И тогда, прижавшись к земле, зажмурившись от усталости, он вдруг отчётливо почувствовал, как сильно бьётся его сердце. Он даже услышал эти беспокойные удары, будто кто-то мягким бил его по ушам.

А его ждали. Бойцы лежали, прижатые пулями к земле. Ему надо было добраться до пулемёта, чтобы ребята могли идти на высоту и бить там врага.

«Но почему не стало слышно выстрелов, почему так тихо? Может быть, всё уже кончилось? Так вот, само по себе, кончилось, ведь бывает же, что неожиданно всё меняется. Может быть, высоту решили не брать или сделать это поручили другим, которые где-нибудь в другом месте готовятся, и ему уже не надо ползти к пулемёту? А может быть, пулемёта уже нет, его перенесли на другой участок? Как бы хорошо подняться сейчас во весь рост и оглядеться, размять затёкшие руки, потянуться, чтобы хрустнули суставы. Ах, как бы это хорошо!»

И тут опять ударил пулемёт. Били по нему, по Крылову.

Он увидел пулемёт и фашистов, лежавших около пулемёта. Он даже успел сосчитать – их было шесть. «Ничего, – зло подумал он, – всё равно я их уберу. Только бы доползти».

Вскоре он был от гитлеровцев на таком расстоянии, что можно было метать гранату. Он на секунду замер, отдышался и опять пополз. Он решил подобраться ближе, ещё ближе, чтобы ударить гранатой наверняка. Он привык всё делать наверняка и видеть то, что делает.

Он полз и полз, ничего не замечая, кроме травы, которая близко от глаз казалась сейчас высокой, как лес. Но он раздвигал этот мягкий лес локтями и тогда видел пулемёт и гитлеровцев.

Он почти достиг цели… Стрельба из пулемёта стала оглушительно близкой, он отчётливо видел лица фашистских офицеров, лежавших за пулемётом. Вдруг они заметили его, вскочили и молча кинулись к нему, чтобы скрутить ему руки. Тогда он поднялся им навстречу, и трава стала ему теперь ниже колен. Он выпрямился во весь рост и бросил гранату под ноги врагов, под пулемёт.

Тяжёлое пламя взрыва встало перед ним, толкнуло, и он упал.

Пограничники видели это. Они тоже поднялись во весь рост. Его бесстрашие окрылило их – и они пошли на высоту такие же гордые и сильные, как он.

Он лежал в траве, раскинув руки, как тогда, давным-давно и очень далеко отсюда, в родном Оглухинском сельсовете, на колхозном лугу, хозяин такой большой земли. А около него валялись разорванный в клочья кожух пулемёта и шестеро гитлеровцев.

И к нему пришло бессмертие. Родина стала у его изголовья и голосом доброй матери Фелицаты Ивановны тихо, заботливо и тревожно спросила:

– Умаялся, Федя?

И он сказал, силясь улыбнуться солнцу, воздуху, траве:

– Умаялся.

Пограничники, подбежав к нему, слышали, как он тихо прошептал окровавленными, распухшими губами:

– Умаялся…

Старшина Алексеев нагнулся над ним, подставил ухо, послушал и, выпрямившись, проговорил, вздохнув:

– Умаялся, говорит. Эх, душа ты, наш человек!

Слуга народа

На противоположной стороне улицы оторвало угол двухэтажного дома, и пыль от кирпичей и штукатурки медленно оседала на тротуар. Ещё минуту назад этот дом был целёхонек, даже стёкла в окнах целы, и вдруг снарядом оторвало всю верхнюю часть угла, до самого карниза, и стало видно комнату, оклеенную зелёными обоями, бельевой шкаф, кровать, столик, распахнутую дверь и дальше, за дверью, ещё комнату с жёлтыми стенами, очевидно кухню, потому что видны были примус на столе, стопка тарелок и эмалированная кастрюля. Сержант-автоматчик, стоявший рядом со мной, выругался, когда случилось это, и вытер рукавом потное, усталое лицо. Он выскочил из соседнего дома, по которому стреляли с перекрёстка. Сержант тяжело дышал от волнения. Лицо его, с резко очерченными скулами, было тёмным от загара и усталости. Он был выше меня, и когда мы с ним выглядывали из подъезда на улицу, он жарко дышал над самым моим ухом. Улица казалась пустынной и вымершей.

Я дожидался своих пулемётчиков, застрявших где-то во дворе. У моих ног стояли две коробки с лентами.

Было за полдень, наступление началось в семь часов утра, но в городе мы пока заняли только вокзал, сахарный завод и несколько улиц на окраине.

Сержант был из другого подразделения, но я знал его фамилию. В начале весны, после большого наступления, мы получали награды, и тогда этому сержанту вручили орден Ленина. Среди нас он был один, кого удостоили такой высокой награды, и я запомнил, что его фамилия Рябов.

Наконец прибежали мои запыхавшиеся пулемётчики. Один из них принёс ещё две коробки с лентами, а второй, ефрейтор, пригнувшись, катил за собой станковый пулемёт. Мы развернули пулемёт в сторону перекрёстка, откуда стреляла вдоль улицы вражеская пушка. Рябов, стоя у стены, наблюдал за нами.

– А ну, дайте им жару, – сказал он.

Пушка держала под обстрелом всю улицу, но нам не удалось прошить из пулемёта бруствер, за которым она стояла: он был очень прочный, сложенный из мешков с песком.

– Эх, – нетерпеливо сказал Рябов, – не выйдет, видно, у вас, – и, оттолкнувшись от стены, побежал через улицу. По нему ударили из автомата, он упал на той стороне, и мне показалось, что его убили, но, полежав немного, сержант вскочил и, ловко прыгая через кирпичи, скрылся в воротах того самого, только что разрушенного дома.

Опять начала стрелять вражеская пушка, и снаряды проносились мимо нас, а мы ничего не могли поделать. Вдруг на перекрёстке раздался один и сразу же вслед за ним второй взрыв. Это уже никак не походило на выстрел. Это были взрывы противотанковых гранат, разметавших мешки с песком так, что стало видно и пушку, опрокинутую этими взрывами набок, и разбросанные вокруг неё гильзы, и снаряды, которые фашисты не успели израсходовать.

На перекрёстке уже стоял Рябов. Он что-то кричал нам, и я сразу понял, что это его рук дело: улица была наконец вся очищена. К Рябову подбежали шестеро автоматчиков, сидевших в соседнем доме, вероятно его товарищи, и все они, посовещавшись, двинулись дальше. Когда мы подкатили свой пулемёт к перекрёстку, их уже не было видно.

– Ишь ты, как он ловко их! – с восхищением сказал ефрейтор, разглядывая опрокинутую взрывом пушку. Я посмотрел вверх. Во втором этаже углового дома было распахнуто окно. Из него-то Рябов, вероятно, и швырял свои тяжёлые гранаты.

За шесть дней наступления мы прошли с боями больше ста километров и очень устали. У нас потрескались губы, лица опалило июльским солнцем, и гимнастёрки потемнели на спинах от пота и пыли. Всю прошлую ночь мы тоже шли и утром, лишь немного подремав за железнодорожной насыпью, завязали бой на подступах к городу.

Теперь было за полдень. Бой за город все разгорался, и то там то сям раздавались стрельба и взрывы. Пахло гарью, воздух был накалён солнцем.

Справа от нас, в той стороне, куда ушли автоматчики, началась сильная перестрелка. Прислушавшись, мы решили, что это, наверное, орудует наш неутомимый Рябов со своими друзьями, и покатили туда свой пулемёт. Пробежав улицу, мы свернули направо, потом ещё направо, на выстрелы. Пулемёт, гремя, подпрыгивал сзади на своих маленьких, словно от игрушечной тележки, катках. В кожухе плескалась вода, и мы один раз остановились, чтобы покрепче завинтить верхнее наливное отверстие.

Улица кончилась маленькой площадью. Там лихорадочно бил по нашим крупнокалиберный пулемёт: несколько пуль, ударившись о стену, рикошетом пролетели мимо нас, басовито жужжа, как шмели. Таких пуль нечего бояться: отскочив от стены, они теряют почти всю свою силу, и мы даже не пригнулись, когда пули прожужжали мимо нас. На углу толпились автоматчики. Один из них сидел спиной к стене и, разорвав до локтя рукав гимнастёрки, торопливо перевязывал сам себе руку. На его лице было испуганное и какое-то странно оживлённое выражение.

Среди автоматчиков стоял Рябов. Обернувшись, он сердито крикнул:

– Скорее, неповоротливые!

Крупнокалиберный пулемёт стрелял из подвала большого красного дома на той стороне площади. Мы увидели амбразуру, установили свой максим и ударили по ней. Вражеский пулемёт сразу умолк. Автоматчики, воспользовавшись этим, исчезли за углом вслед за Рябовым. С нами остался только раненый, всё ещё бинтовавший себе руку. По автоматчикам стали было стрелять из окон нижнего этажа, но они уже подбежали к дому, и я увидел, как Рябов ожесточённо кинул в окно одну за другой несколько гранат. Автоматчики вломились в дверь, стреляя на ходу.

Через несколько минут в доме всё кончилось, и из дверей, подняв руки, стали выходить фашисты. Они выходили друг за дружкой, выстраиваясь вдоль стены под окнами, пугливо оглядываясь и не опуская рук. Потом вышли автоматчики, но Рябова среди них не было.

Гитлеровцев набралось двенадцать человек, и у всех у них на животах висели круглые гофрированные банки противогазов, похожие на термосы. Автоматчики стали обыскивать пленных, у одного нашли парабеллум и ткнули ему этим парабеллумом в нос. Фашист, испуганно отшатнувшись, стал что-то быстро и умоляюще говорить по-немецки. Автоматчики засмеялись и отошли в сторону. Раненый перевязал наконец руку, поднялся и подошёл к своим товарищам. Как раз в это время из дома вышел Рябов. Он что-то сказал солдатам, и те, даже не оглянувшись на нас, пошли вдоль площади, держа наготове автоматы.

С гитлеровскими солдатами остался раненый. Повесив оружие на здоровое плечо, он стал деловито распоряжаться, кивком головы показал, куда надо идти, и пленные с готовностью, ловя каждый его взгляд, сейчас же послушно тронулись в нашу сторону, выстраиваясь на ходу парами. Один из них, шедший в первой паре, опустил руки и вопросительно поглядел на раненого. Раненый разрешил, и другие пленные тоже опустили руки.

Мы стояли на углу, когда эта процессия прошла мимо нас, косясь на пулемёт. Раненый остановился и попросил закурить. Пока мы свёртывали ему папироску, он критически глядел вслед удалявшимся фашистам, а они, заметив, что он отстал, беспокойно загалдели и остановились, поджидая своего конвоира.

– Ишь ты, – засмеялся раненый, подмигнув нам. – Какие дисциплинированные!

Закурив, он догнал их и кивком головы велел идти дальше.

Бой за город продолжался до вечера.

Враги пытались уйти за реку, но наши вышли к реке с двух сторон, охватили город, разбили наплавные мосты, и весь вражеский гарнизон сдался в плен.

Как только утихла стрельба, на улицах появились мирные жители. Они выбирались из подвалов и каких-то ям, вырытых во дворах, шли нам навстречу, лица у них были такие торжественные и счастливые, словно наступил один из больших наших праздников – Первое мая или годовщина Великого Октября.

В город входили обозы. Ревели тягачи, гремели колёса повозок, дымили кухни, мальчишки вертелись под ногами у солдат, женщины чистили поварам картошку, было шумно и многоголосо, сапёры уже начали строить мост через реку, и война сразу вдруг откатилась отсюда километров на тридцать. Гул её теперь слышался здесь далёким, приглушённым ворчанием.

Наша рота остановилась у реки, солдаты заполнили все ближние дома. Пока мы поужинали, на улице совсем стемнело и наступила ночь. Дом, в котором нам предстояло переночевать, был деревянный, одноэтажный, и во всех его комнатах на полу и на стульях, где только можно, спали солдаты. Я лёг на пол и услышал, что за перегородкой разговаривают. Там горела лампа, её жёлтый свет падал в нашу большую комнату сквозь щель полураскрытой двери.

– А вы у нас ночуйте.

– Нет, я пойду к своим.

– Кровать разберём…

– У вас и так полон дом…

Разговаривали тихо, с большими паузами, но я различал все слова.

– Где вы остановились-то?

– А тут, через четыре дома от вас. Бабушка там…

– У Крюковых. Да она, чай, и не узнала вас?

– Кажется, не узнала.

– Эко, слепая старуха.

Помолчали.

– А это я тогда письмо-то вам послал насчёт водопровода. Помните? Я говорю соседям: «Давайте напишем Ивану Петровичу, далеко ли тут?» И послали. Ну и спасибо, помогли. В каждом доме водопровод, очень культурно было. А то бегали к колонке. Зимой-то она обледенеет – не подойдёшь. А может, у меня ночуете?

– Нет. Электростанция сильно разрушена?

– Восстановим.

– Надо скорее восстанавливать всё хозяйство. В первую очередь железную дорогу. Чтобы узел и депо заработали через неделю. Помогите железнодорожникам. А потом электростанцию, завод. Осенью, имейте в виду, завод должен работать. Это дело вашей чести…

Голос говорившего был мне знаком, я только не мог припомнить, кому он принадлежит. От усталости в голове всё путалось, и я никак не мог вспомнить. Я чувствовал, что не засну, пока не узнаю, чей же это голос. Не вытерпев, я поднялся и, осторожно шагая через спящих, подошёл к двери.

За столом, подперев ладонью щеку, сидел старик, хозяин дома.

– Что не спишь? – спросил он, увидев меня. – Спи. Намаялись, чай, за день.

Тот, кто сидел ко мне спиной, оглянулся. Это был Рябов.

Я вошёл в комнату.

– Вот, – сказал старик, указывая на него пальцем, – наш депутат в Верховный Совет Республики… Пришёл… Вызволил из неволи… Слуга народа… Вспомнил меня и ко мне пришёл. А мне угостить его нечем. Он вот сам внукам моим гостинец – свой солдатский паёк сахару… – Старик часто заморгал глазами, голос его дрогнул.

Помолчали.

– А бывало полная чаша в доме-то была, – сказал старик и, тяжело вздохнув, махнул рукой.

– Будет, – сказал Рябов уверенно. – Потерпи. Будет.

– Верно? – спросил старик. – Будет?

– Верно, – сказал Рябов. – Верно.

Долгожданный шелест листвы

Перед рассветом прошёл тёплый совсем отвесный дождь, я уже вывел роту на исходный рубеж, и мы промокли. Потом, когда ударила артиллерия прикрытия и все бросились переходить вброд реку, то промокли ещё раз, крепко озябнув. Низкорослым было по шею. Стуча зубами, они шли, приподнявшись на носках, будто боялись напугать рыб, дремавших над ракушками в липкой тине.

Атака озябшей в воде роты началась дружно и неожиданно для гитлеровцев. В полчаса мы их вышвырнули с высоты. Это было за день до начала общего наступления. Мы ходили только за «языком» и, взяв его, должны были вернуться. Но раз дело так обернулось, я получил приказ закрепиться на занятой высоте. Я был воодушевлён удачей и приятно взволнован сознанием того, что на мою роту была возложена ответственная задача по обеспечению предстоящего наступления. Оставшись на высоте, мы делали гитлеровцев слепыми. Они не могли просматривать наши боевые порядки перед началом наступления.

В блиндаже, который я занял под командный пункт, валялись скомканные одеяла, зелёные мундиры, большие бутылки из-под вина, растрёпанные пачки писем и семейные фотографии вместе с порнографическими открытками. И стоял кислый запах: он всегда оставался в блиндажах после фашистов. Связисты с отвращением плевались, и толстогубый телефонист по фамилии Павлюк, сердито забивая в бревно гвоздь, чтобы подвесить над распахнутой дверью провод, сказал:

– Сколько я этих блиндажей за войну ни обошёл, везде воняет одинаково, как в козлятнике.

А на воздухе от взмокшей земли шло хорошее, чистое тепло. И утренний ветерок тянулся с полей, весь пропахший мёдом гречихи. Я вышел в траншею. Совсем посветлело. Стало далеко видно. Там, на нашей стороне, стояла большая берёза, мимо которой я часто проходил в последние дни. И мне стало странно оттого, что я вдруг понял, увидев её.

«Если через минуту или через день меня не станет, – с печальной ясностью пронеслось в моей голове, – то мне ведь никогда нельзя будет пройти мимо берёзы».

Я растерялся, застигнутый врасплох этой простой мыслью. Я никогда раньше не думал так. Чтобы отвлечься, я заставил себя думать о другом и не увидел, как подошёл мой старшина. Он долго стоял в реке, помогая переправлять боеприпасы, термосы с завтраком, и озяб. Он сел около меня в траншее, снял сапоги и вылил из них воду. Обувшись, поднялся, притопнул, чтобы нога лучше легла в сапоге, и спустился в блиндаж.

– Вы ещё не прибрались! – закричал он там. – Ну-ка, освободи нары для капитана. Слезай, слезай, я тоже не спал. Напёрлось вас тут полный блиндаж, а капитан на улице стоит. Погоди, я до вас доберусь. А ты чего смотришь?

Павлюк выронил из рук провод. Очевидно, это касалось его.

– Говорил уж, товарищ старшина, – ответил Павлюк. – Говорил уж, – и он беспокойно оглянулся на меня.

…Весь день над нами в разных направлениях низко летали пули. Они шипели, и наблюдателям нельзя было высунуть из траншеи головы. И через каждый час фашисты делали огневые налёты по всей высоте. Мины с визгом и злостью вгрызались в землю. У нас оказались раненые, их приходилось отправлять за реку. Но мы всё-таки основательно напугали гитлеровцев, так что они до ночи ничего не смогли предпринять. А за день мы развернули все траншеи на 180 градусов и подготовились.

Ночь я просидел над картой возле телефона. Я видел, как нам трудно, и прятал свою тревогу, стараясь, чтобы никто этого не заметил, чтобы думали, что я спокоен. Но, оглядываясь, я постоянно ловил на себе пристальный взгляд Павлюка. Мне показалось, что он прекрасно понимает, что происходит со мной, и в его взгляде я находил сочувствие.

Ночь тянулась медленно, как всегда, когда нужно, чтобы она скорее кончилась. Я выходил в траншею, чтобы узнать, скоро ли рассвет. Но его не было. Лишь в ночи звенел от напряжения крик человека:

– К бою! К бою! Огонь! – И неровным, качающимся светом темноту отодвигала взлетевшая вверх ракета. Она гасила на минуту все звёзды и, побледнев, падала на землю.

Тогда поднимался треск автоматов, долго стучал пулемёт. Потом приходила тишина, неверная и короткая, и я возвращался в блиндаж, поёживаясь от сырости и беспокойства.

А там меня встречал подбадривающий взгляд Павлюка.

– Почему вы не отдыхаете? – спросил я.

– Всё думаю, – ответил он, поднимаясь…

– О чём же вы думаете? – спросил я, склонясь над картой. Он молчал. – О чём же вы? – повторил я.

– О вас, – тихо и смущённо сказал он.

– Обо мне? – удивился я, оглядываясь. – Что же вы обо мне думаете?

– Да всё вот думаю, как вы один и трудно вам. Вот, думаю, кругом бой, а как не убережётесь, что мы тогда без вас? Без офицера… Ведь высоту можем сдать, а то ещё хуже – рота вся ляжет тут.

– Вот вы какой, Павлюк! – сказал я, с любопытством разглядывая его.

– Зачем же, – сказал он, – все ребята так…

Оставалось только три – четыре часа, и тогда начнётся наше наступление. Но я уже понял фашистов. Они шли мелкими группами, чтобы измотать нас, а потом вышибить одним ударом. Теперь мне нужно было отгадать момент этого удара. Я призвал весь свой опыт, чтобы точнее отгадать это. Они два раза врывались в наши траншеи, но это было случайностью. Мы быстро сбрасывали их обратно.

Под утро у нас почти не осталось гранат, а тут тревожно загудел телефон. Я услышал хриплый голос лейтенанта Протасова. Я переспросил его:

– Сколько, ты говоришь? Не слышу! Три? Мы же с тобой по тридцать видели, Гриша, помнишь? Ты пехоту положи перед собой, я тебе помогу, а танки… Ну, если не остановишь сам, пропусти.

И, положив трубку, я забарабанил пальцами по столу, а потом стал медленно крутить папироску, но меня не слушались пальцы, и табак сыпался на карту. Со мной происходило то, что в таких случаях бывает со всеми, если нужно пойти на риск. Когда об этом думаешь раньше, то дело кажется простым и ясным, а приходит момент, и всё можно пропустить из-за нерешительности. Эта злая мать всех неудач немедленно появляется и тянет назад, как будто это её дело.

Я бросил нескрутившуюся папироску и встал. И этим, оказывается, я скинул уцепившуюся за меня нерешительность. Я приказал перебросить всех людей с других участков к Протасову. И когда всё это было сделано, сам пошёл в боевые порядки. Со мной пошли старшина и Павлюк.

– Как гады лежат, – сказал мне там парторг роты Койнов. Он был весь обсыпан землёй. – Мы их пулемётами пришили. А танки как опустились в овраг, так и не идут. Высунутся, стрельнут – и назад. Лабушкин и Габлиани пушку немецкую нашли в исправности, только прицела у ней нету. Ну, ребята ничего, через ствол целятся. Как при царе Додоне. Но ничего, – он усмехнулся, сокрушённо покачал головой и высморкался. – Посмотрят через ствол, увидят в нём танк – они сейчас туда снаряд и – ничего. Да, – продолжал он, вытирая нос, – вон вылез, – и, сделав страшное лицо, такое, когда хотят напугать детей, присев на корточки, закричал на меня: – Прячь голову!

И сейчас же над нами с воем пронёсся снаряд и разорвался сзади. Я видел, как вылез танк из оврага, и какую-то долю секунды чувствовал на себе тёмный, злой зрачок его орудия, а потом – вой, разрыв сзади, тут же ответный выстрел нашей пушки – и танк попятился в овраг.

– Боится, думает, пушек у нас много, – пояснил мне Койнов, подмигивая, и ласково обратился к Павлюку: – А ты, связь, жмись к земле.

Павлюк покосился на него, нетерпеливо покачался из стороны в сторону, переступая на месте ногами. Лицо его вдруг приняло выражение крайней доброты и радости, и он обратился ко мне:

– Вот как мы их… первые. Оборону, пленных, высоту – всё мы первые. Про нас, наверно, в газетах напишут. Скоро наши, наверно, ударят. У наших «катюш», знаешь, как снаряды летят! – обратился он к Койнову. – Как будто в лесу ветер листьями шумит. Я однажды слушал. У всех шипят или воют, а эти, как листья в лесу, когда налетит ветер…

– Ложись! – крикнул Койнов. Я покачнулся и упал рядом с ним. Но его крик слишком поздно дошёл до нас, и за разговором мы не увидели, что выполз танк. Павлюк успел толкнуть меня, и когда я, вытирая с лица землю, сел в траншее, Павлюк тоже сидел рядом, но сразу я ещё не понял, что произошло. Я понял только одно: если бы он не толкнул меня, то снаряд снёс бы мне голову.

И тогда только я увидел, что Павлюку вырвало осколкам обе челюсти, и он сидел в траншее ещё живой, а на месте губ была красная дыра, и из неё хлестала кровь, как из скважины. Он смотрел на меня широко открытыми глазами, как будто что-то хотел сказать.

– Что? Что? – крикнул я.

Он медленно полез в карман брюк и вынул носовой платок. Потом опять с трудом, настойчиво втолкнул в карман непослушную руку, но стал медленно валиться и ткнулся развороченным лицом мне на колени. Я не помню, сколько я просидел так, не двигаясь.

– Всё, – сказал старшина. – Умер. – Он присел около нас, снял пилотку, повернул Павлюка и осторожно положил на пилотку его голову. Вытащив из кармана руку, старшина с трудом развёл пальцы. В них был сжат бинт.

– Забинтоваться хотел, – тихо сказал старшина и вздохнул. – Хороший был парень. Я давно замечал, что это – золото, а не человек.

А над нами уже всё гудело. Били ближние и дальние батареи по всему переднему краю справа и слева от нас. Над нашими головами пронёсся шелест встревоженной ветром листвы. Летели снаряды гвардейских миномётов. Они шумели, будто над нами стоял лес, неудержимо рвущийся зелёным каскадом к солнцу, дождю, ветру – к жизни.

Несмолкающая батарея

1

Сзади окопов была лощина, и чтобы стрелять прямой наводкой, решили выдвинуть батарею вперёд, за боевые порядки пехоты. Как только стемнело, старший лейтенант Никитин взял с собой нескольких солдат и пошёл с ними готовить огневую позицию. Пушки до рассвета оставались в лощине. Там же были вырыты ниши для снарядов.

Утром под прикрытием артиллерийского огня крупные силы танков и пехоты фашистов двинулись в атаку. Но им навстречу низко, почти над самыми окопами, пронеслись, ревя, серебристые «илы», загрохотали издалека орудия большого калибра, где-то совсем рядом открыли огонь миномёты. Поле боя покрылось дымом разрывов, пылью вздыбленной снарядами земли. Напряжённо ревели моторы, слышался лязг металла. Началось большое сражение.

Батарея Никитина вступила в бой. Восемь фашистских танков развернулись на неё. Сзади танков, спотыкаясь, бежала пехота. Никитин стоял в окопчике, стиснув зубы. Стволы всех четырёх пушек, выбрав себе по танку, неотступно следовали за ними в молчании.

– Зарядить!

Метнулись заряжающие, наводчики.

Никитин, уже несколько раз обсыпанный землёй от разрывавшихся поблизости снарядов, отплёвываясь, выжидал. Четыреста метров… триста… двести пятьдесят…

– Огонь! – он взмахнул рукой.

– Огонь! – подхватили командиры орудий.

Пушки резко выхлестнули из себя вспышки пламени. Заряжающие опять метнулись к снарядам.

– Огонь!

Один танк уже пылал. Второй, разматывая гусеницу, завертелся на месте и вдруг замер, подставив под выстрелы свой правый бок, и в него, разорвав броню, тотчас же вошёл снаряд.

– Огонь!

…Это длилось всего пять минут. Пять танков пылали невдалеке от батареи, остальные, спеша, уходили из-под выстрелов, чтобы соединиться с другой танковой группой, атаковавшей соседние подразделения. Там их и подбили.

Фашистские пехотинцы, залёгшие было в траве, примятой гусеницами, повскакали на ноги и, не то испуганно, не то зло гогоча, прижав автоматы к животам, стреляя наугад, кинулись к батарее, чтобы захватить её.

Но Никитин, оглянувшись, увидел, как сзади него, словно в лихорадке, затряслись кожухи максимов и пехотинцы, привалясь к брустверам окопов, припали щеками к прикладам винтовок и автоматов.

Грохот боя всё усиливался, а стук пулемётов, очень громкий в тишине, теперь совсем не был слышен, как будто пулемётчики, всюду, куда ни глянь, припавшие к своему надёжному оружию, вовсе и не стреляли.

На батарею вдруг обрушился шквал снарядов и мин. Пыль поднялась над её позицией, однако когда пыль рассеялась и на батарею двинулась новая пятёрка танков, артиллеристы, пыльные, потные, уже вновь вели огонь. Лишь троих унесли санитары на носилках, да четвёртый, раненный в руку, бережно поддерживая её другой рукой, пробежал мимо командира батареи, что-то крикнув ему.

Окопчик Никитина был отрыт немного сзади орудийных площадок, и это давало старшему лейтенанту возможность видеть всё, что происходит возле пушек. «Ничего, – подумал он, провожая взглядом носилки с ранеными, – поправятся, – и оглядел батарею, – выстоим».

Пушки били по танкам с неукротимой яростью.

2

Фамилия сержанта, раненного в руку, была Озёрный. Это он подбил первый танк. Он служил наводчиком второго орудия. Осколок мины попал ему в плечо и застрял там. Рука ныла. Озёрному было тридцать лет – ровесник командиру батареи. На круглом хитроватом загорелом лице сержанта особенно выделялись, как бы подчеркивая смуглоту кожи, белёсые, выгоревшие на солнце брови.

Добежав до овражка, в котором были вырыты ниши для снарядов, Озёрный присел там на порожний ящик и при помощи санинструктора содрал с себя липкую от крови гимнастёрку. Сюда, в овражек, собрались раненые из всех подразделений. Было тут и несколько артиллеристов из других батарей.

Озёрный сидел на ящике и, осторожно поддерживая раненую руку, вслушивался в гул боя. Солнце уже перевалило за полдень, но конца сражения даже не предвиделось.

Когда на батарее кончились боеприпасы, к овражку стали прибегать солдаты за новыми снарядами. Озёрный спрашивал:

– Ну как там, на батарее?

Солдаты, наскоро вытирая рукавами гимнастёрок потные лица, отвечали:

– Жарко… – и, сгибаясь под тяжестью своих нош, скрывались в траншее.

Принесли ещё двух тяжелораненых. Они рассказали, что за наводчиков, уже выбывших из строя, на орудиях работают сами командиры. Старший лейтенант Никитин ранен в голову, но уйти с позиции отказался.

А вокруг всё гудело от беспрестанных взрывов снарядов и бомб. Озёрный, прислушиваясь к этому несмолкающему грохоту, старался уловить в нём звуки своих пушек. Ему то казалось, что он ясно слышит, как бьёт батарея, и лицо его в этот момент светлело от суровой радости, то он вдруг начинал, бледнея и хмурясь, беспокойно ёрзать на ящике, когда чувствовал, что не может различить среди гула выстрелы своих орудий. Прислушивались вместе с ним и другие сидевшие рядом артиллеристы.

Единственными людьми, от которых раненые могли узнать, что делается на батарее, были изредка появлявшиеся подносчики снарядов, но они прибегали в лощину всё реже и реже и наконец перестали прибегать совсем.

Потом с батареи приполз солдат. Он был ранен в ногу. Ему стали разрезать сапог.

– Там, – он махнул рукой, – остался один командир.

– Что же это?! – закричал Озёрный и оглядел лежавших и сидевших вокруг него раненых. – Что же это, братцы? Это как же?

Раненые заволновались.

3

Командиру фашистского танкового батальона майору Крафту было приказано атаковать и прорвать оборону советских войск на том самом участке, где стояла батарея Никитина. Майор Крафт был убеждён, что первым выйдет в тыл к русским. Теперь Крафт, зеленея от бешенства, отрывисто ругаясь, наблюдал в бинокль за ходом боя.

Эта чёртова батарея, которую, казалось, ничего не стоило раздавить одним ударом, уже разбила самые лучшие его танки, навеки уложила перед собой роту отборнейших егерей.

Майора Крафта уже несколько раз запрашивало командование о том, когда он прорвётся наконец в тыл к русским. Крафта трясло от ярости… Вот уже и день клонился к вечеру, а он ничего не смог поделать с этой батареей. Она была словно заколдованная.

– Этих коммунистов, – кричал Крафт, – не берёт ничто: ни снаряды, ни пули.

Фашисты несколько раз накрывали батарею массированными артиллерийскими налётами. «Юнкерсы», задирая хвосты, пикировали на неё, вздымая своими бомбами земляные гейзеры, и казалось, что после этого уже ничего не может остаться там. Но стоило двинуться вперёд танкам майора Крафта, как батарея вновь оживала и начинала яростно бить из всех своих орудий.

Топтание на месте могло навлечь на Крафта большие неприятности!..

– Батарея умолкла! – сообщил наблюдатель с дерева.

– Не орите, я вижу, – холодно ответил Крафт, не отрывая глаз от окуляров бинокля. Майор был высок, худ и стоял, циркулем расставив тощие ноги.

Вот наступил наконец решительный момент. Батарея умолкла. Разве он не говорил, что первым прорвётся сквозь русскую оборону? Кто и где, пусть скажут ему, прорвался за этот день? Никто! Это сделает он, майор Крафт. Он откроет дорогу стальным немецким полкам, которые хлынут, сметая всё на своем пути, в проделанную его танковым тараном брешь. Тонкие нервные губы майора Крафта растянулись в презрительной улыбке. Опустив бинокль, он прищёлкнул пальцами, подзывая к себе командира резервной группы.

– Вперёд, – сказал он командиру резерва и простёр руку в сторону смолкшей батареи. – Вперёд! – И, вновь приложив бинокль к глазам, стал смотреть, как танки резерва ринулись на позиции советских войск, а вслед за ними с автоматами на животах побежали эсэсовцы.

4

У старшего лейтенанта Никитина кружилась голова. Кровь, просочившись сквозь бинт, засохла коркой. Было такое ощущение, что невозможно не только шевельнуться, но и подумать. Ему казалось, что как только он подумает о чём-нибудь, так в голове мгновенно начнётся резкая, мучительная боль.

Он сидел в окопчике, полузасыпанный землёй. Пятнадцать фашистских танков, исковерканных и опалённых, – некоторые из них всё ещё горели, – словно ураганом, разметало вокруг никитинских пушек.

Весь день небо рушилось над батареей, земля ходила под ней ходуном, а она стреляла. Вышли из строя все наводчики – их заменили заряжающие, потом командиры орудий. Батарея продолжала стрелять, грозная и не смолкающая ни на минуту…

Теперь остался он один, три пушки, несколько снарядов и куча пустых гильз. Всё.

Тошнота подступала к горлу. Прямо на батарею мчались фашистские танки. Никитин медленно поднялся и, выбравшись из окопчика, пошёл к пушкам. Он шёл прямо, не пригибаясь и не спуская глаз с танков, которые стремительно приближались к нему. Он прекрасно видел на их броне раскоряченные свастики.

Никитин нагнулся, чтобы поднять снаряд, и упал, больно стукнувшись коленкой о лафет орудия. Боль в голове и коленке была нестерпимой. Он полежал немного, борясь с ней. Потом стал медленно подниматься, ухватившись руками за снаряд. Снаряд был непомерно тяжёл, и Никитин опять упал, застонав от боли.

Вдруг кто-то взял его за плечи и оттащил в сторону. Он открыл глаза и увидел склонившегося над ним Озёрного.

– Всё в порядке, товарищ старший лейтенант, – сказал тот, – всё в порядке.

И Никитин увидел, как к пушкам подползают, волоча за собой ящики со снарядами, незнакомые солдаты и сержанты с артиллерийскими и пехотными погонами на грязных, потных и окровавленных гимнастёрках.

5

– Батарея открыла огонь! – испуганно крикнул с дерева наблюдатель.

– Не орите! – желчно сказал Крафт. – Я не слепой.

Бинокль дрожал у него в руке.

Последний танковый резерв погибал под снарядами этой чёртовой батареи!

– Русские танки обходят справа! – заорал наблюдатель и спрыгнул с дерева.

Крафт перевёл бинокль вправо и увидел, как советские танки, обходя его наблюдательный пункт, мчатся по полю. Он сосчитал до пятидесяти машин и бросил дальше считать. Оглянувшись, бледный, он закричал:

– Что, что такое?! – и, сорвав с шеи бинокль, стал торопливо расстёгивать кобуру.

Наблюдатель и ординарец стояли с поднятыми вверх руками.

Вытащив наконец парабеллум, вскрикнув, майор Крафт швырнул его под ноги ординарца. Мимо промчался один советский танк, второй, третий…

Руки майора стали медленно вытягиваться над головой.

Всё было кончено.

6

А орудия никитинской батареи всё били и били, перенеся свой огонь на соседние участки. Возле пушек деловито возились незнакомые Никитину артиллеристы и пехотинцы. Командир батареи стоял среди них, высоко, гордо подняв забинтованную голову:

– Огонь!

Друзья

1

Он опоздал на полчаса, не больше. На лесной опушке было тихо и пустынно. Сиротливо стояли прислонённые друг к дружке тоненькие, срубленные для маскировки машин ёлки. Он обошёл всю стоянку, когда-то шумную с утра до ночи. Сейчас, кроме делопроизводства да мастерских, где ещё теплилась кое-какая жизнь, здесь никого не было. Масляные пятна на примятой гусеницами траве издавали свой запах, и он, мешаясь со смолистым ароматом разогретых солнцем сосен, создавал в лесу ту неуловимую, своеобразную грусть, которую всегда оставляет после себя только что снявшаяся с места танковая часть.

Он сел на поваленное дерево и, подперев кулаком подбородок, задумался. Ему не везло. Ещё выйдя из госпиталя, почувствовал, что кругом творится необычайное, хотя начиналось самое обыкновенное утро. В низинах ещё клубился ночной туман, безмятежно поблескивали на траве капли росы, звенел в вышине успевший умыться этой росой жаворонок.

Дорога, по которой он шёл, была пустынна. Но именно в этой пустынности фронтовой дороги таилась вся необычность сегодняшнего утра. Такая тишина могла наступить в этих краях лишь перед решительным штурмом, когда к переднему краю подтянуты все полки и соединения, подвезены снаряды и патроны, медикаменты и продовольствие, горючее и понтоны; когда дело остаётся лишь за сигналом к наступлению. Всё это он понял и ускорил шаги, теперь то и дело поглядывая на часы. Он спешил, так как боялся, что Анохин с Горячевым уведут машину в бой без него.

И всё же он опоздал. Каких-нибудь пять километров оставалось ему дойти, когда началась артподготовка. А это значило, что машины уже вышли на исходную позицию.

Тихо теперь в лесу. Прошёл мимо писарь боепитания, сосредоточенно глядя себе под ноги. Звенит в мастерской молоток – одиноко, размеренно и нетерпеливо: дон-дон-дон!..

2

Командир машины старшина Горячев и водитель её сержант Анохин с особенной, подчёркнуто внимательной заботой относились к своему башенному стрелку сержанту Ветлугину. Они имели на это право хотя бы потому, что они воевали чуть ли не с самого начала, а он пришёл в армию каких-нибудь полгода назад. Это давало Анохину повод называть его мальчиком. Горячев был с ним согласен: очень юным казался ему этот голубоглазый сержант.

Они оберегали его, как старшие братья. Здоровые, весёлые, обветренные студёными зимними вьюгами, прокалённые летней жарой, они считали, что теперь к ним ничто, кроме разве самой смерти, не пристанет. А смерть… Да так ли она страшна в открытом бою? Другое дело, считали они, для Ветлугина.

– Он ещё не обкатан, наш мальчишка, – снисходительно говорил Анохин. – Вот повоюет с наше, тогда – хоть в пекло, ему тоже всё будет нипочём.

Недели две тому назад Ветлугин простудился.

– Что ж теперь нам делать с ним? – сокрушённо сказал Горячев.

Ветлугин, кутаясь в шинель, с пылающими от жара губами, умоляюще посмотрел на товарищей.

И тут произошло нечто странное. Анохин и Горячев, не признававшие в своей жизненной практике никаких госпиталей, начали вдруг со всей страстностью, на которую только они были способны, убеждать Ветлугина в том, что ему как раз надо поехать в госпиталь.

– Да ты сам посуди, чудак этакий, – ласково говорил Анохин, настойчиво теребя рукав ветлугинской шинели. – Ты туда вроде как во фронтовой дом отдыха едешь.

– То не госпиталь, а рай, – слышался хрипловатый голос Горячева.

Они проводили Ветлугина до санитарной машины и долго смотрел ей вслед – два рослых спокойных молодых человека.

– Недельки через две вернётся, – сказал Горячев. – Как ты думаешь?

– Факт, – коротко отозвался Анохин.

Действительно, он вернулся ровно через две недели и… никого не застал. А друзья за это время часто подсчитывали, сколько ему ещё осталось отлёживаться, как говорил Горячев, «в раю».

Теперь неизвестно, где они. Ветлугин вздохнул. Тоскливо и скучно сделалось у него на душе.

А в лесу, меж тем, началось оживление. Писарь, который только что прошёл мимо, с необыкновенной заинтересованностью рассматривая носки своих сапог, пробежал обратно резво, и на его лице уже не было ни тени сонливости. Ревя моторами, проползли несколько тягачей с брёвнами и толстыми стальными тросами. Все они свернули на дорогу, проложенную ушедшими в бой танками. Ветлугин сразу понял, куда и зачем их выслали. Один из водителей, узнав его, крикнул:

– Там ваша, шестнадцатая! – и махнул рукой.

Ветлугина словно пружинами подбросило. Машина, их машина, та самая, на которой Анохин и Горячев, попала в беду! Курносое, доброе лицо его посуровело. Брови сдвинулись у переносицы, безмятежно-синие глаза тревожно сощурились, на щеках обозначились желваки от стиснутых зубов. Не раздумывая, он вскочил на проходивший мимо тягач.

3

Сильный стремительный танк под номером 16 с надписью «За нашу Советскую Беларусь!» одним из первых, ведя огонь с ходу, атаковал противника. Он разметал проволочные заграждения и, раздавив пушку, целившуюся, но не успевшую выстрелить в него, стал поливать огнём вражеские окопы.

День был знойный и долгий. Бой то утихал, то разгорался, и «тридцатьчетвёрку», гордо несущую на своей броне боевой лозунг, видели во многих местах сражения.

Если бы нашёлся летописец, задавшийся целью запечатлеть для истории действия «тридцатьчетвёрки» под номером 16, он смог бы занести в книгу истории много всяких славных дел, совершённых экипажем этой машины для человечества. Она билась с фашистскими танками, перебрасывала десантников и, как уже ранее было сказано, поливала огнём фашистские окопы. Но Горячеву с Анохиным и новому башенному стрелку, назначенному на машину вместо Ветлугина, было тогда не до подсчёта содеянного ими. Лишь потом, выйдя из боя, на отдыхе, они смогли, подсказывая друг другу, с трудом припомнить всё, как было. Например, они долго не могли установить, откуда ударила та злосчастная пушка, снарядом которой повредило мотор. Как они не заметили пушку раньше? Во всяком случае после этого выстрела танк уже не мог двигаться. Они выбрались из машины через нижний люк и залегли под ней.

Это было в пространстве, ещё не занятом нашими войсками, но уже освобождённом от врага.

Было очень душно. День выдался безветренный, и от машины, раскалённой солнцем, шёл тяжкий жар. Горячев скинул шлем, вытер рукавом вспотевшее лицо.

– Всё-таки надо выбираться.

– А как? – спросил Анохин, заглянув ему в глаза.

4

Ветлугин сразу узнал свою машину, хотя до неё было не меньше километра. Её грозное орудие было развернуто в сторону врага, готовое, казалось, к новым схваткам.

– Тихо там, – сказал Ветлугин.

Пехотный офицер, стоявший рядом, передавая ему бинокль, проговорил:

– Там, под танком, ничего не замечаете?

Ветлугин плотно прижал бинокль к глазам и после напряжённого молчания вздохнул:

– Ничего.

– Машину вам не вытащить до ночи, – сказал офицер.

– Как это до ночи? – спросил Ветлугин.

– К ней не подобраться. Далеко больно он вклинился, один.

– Нет, – раздумчиво глядя вперёд, покрутил головой Ветлугин. – До ночи ждать невозможно. – Он перевел внимательный взгляд на офицера и спросил:

– А если что – помочь сможете?

Офицер подумал, потом ответил:

– Огня у нас хватит.

– Ну, и то ладно, – сказал Ветлугин.

Оврагом они подогнали тягач ещё ближе к танку. До него теперь оставалось метров пятьдесят.

– Ну и что? – спросил водитель.

– Ничего, – сказал Ветлугин. – Теперь только трос дотащить до них – и готово. Вяжи-ка верёвку к моему поясу, а другой конец её к тросу.

– А может, подойдём, когда смеркнется?

– Нет, – твёрдо отрезал Ветлугин. – Ждать я не могу. В каком они там состоянии, ребята, ты знаешь?

– Да что говорить! – вздохнул водитель.

– Ну, вяжи к поясу…

5

Танкисты давно уже наблюдали за человеком, вдруг появившимся из какой-то земной складки и с невероятным упорством ползшим теперь под пулями к их танку.

– Видно, отчаянный парень, – сказал Анохин. – Лезет прямо в огонь.

Но человек полз, то появляясь, то снова исчезая в траве.

Когда рядом с ним разорвались, взметая землю, мины, Анохин сказал:

– Всё.

После взрыва они стали всматриваться туда, где роилась пылью вздыбленная земля. Человека там не было. Его вообще нигде не было видно.

– Что же это? – проговорил Анохин.

– Чего это он себя… из-за нас… – Горячев не договорил. Выбравшись откуда-то на поверхность израненной снарядами земли, к их машине опять потянулся по траве упрямый измазанный пылью человек.

– Вот так штука! – ахнул обрадованный Анохин. – Живой!.. Да смотрите же, смотрите, – спустя минуту нетерпеливо начал он толкать локтями товарищей. – Это же Ветлугин! Мальчишка наш!..

…Несколько минут спустя они все четверо сидели в танке. Ветлугин, как было условлено с водителем тягача, высунул в смотровую щель красный флажок. Трос, привязанный к машине, тут же натянулся, и она, несколько раз дёрнувшись, поползла к оврагу.

– Как же ты, мальчишка? – говорил Анохин, восторженно и ласково заглядывая в глаза друга. – Как же ты прополз? Мы и сами пытались, так куда там! Мы уж решили – до ночи…

– Это вы для себя… – устало улыбаясь, говорил Ветлугин. – Для себя, понимаете? Тут, может, и я ничего не смог бы. – Ветлугин широко взмахнул рукой. – Но для друзей… – Он хитровато покосился на Анохина. – Друга, например, даже можно уговорить, чтобы лёг в госпиталь, хотя сам ты ни за что не поедешь туда. Верно?

Подарок

После переформировки и отдыха нашу дивизию форсированным маршем перебрасывали в район наступательных боев.

Фронт был в движении, и, когда наши эшелоны начали прибывать к станции Пронино, несколько дней назад освобождённой от оккупантов, там уже разгружался состав с боеприпасами и санлетучка принимала раненых. До переднего края теперь было около шестидесяти километров, и артиллерийская пальба доносилась сюда приглушённым урчанием весеннего грома.

А время стояло не весеннее, моросили дожди, всё небо было затянуто низкими сизыми тучами, и холодный ветер срывал последние листья с деревьев, кидал их в грязь просёлочных дорог.

Подоткнув полы шинелей, накинув на плечи плащ-палатки, мы тронулись к передовой. Грузовики с имуществом полков и штаба дивизии, разбрызгивая лужи, тяжело качаясь на ухабах, обгоняли нас. Прошёл артполк. Пушки до того были залеплены грязью, что, казалось, их уже ни за что теперь не отмыть. В автомобиле-фургоне прокатили артисты ансамбля песни и пляски. Мы слышали, как под брезентовым пологом фургона, быстро проехавшего мимо нас, кто-то играл на губной гармошке.

– Весело живут, – не то с завистью, не то осуждающе сказал Лабушкин. – Это Петров играет, я знаю. Вот же весёлый артист! Он, наверное, даже во сне гармошку около губ держит.

– Не то что ты, – сказал Береговский.

У Лабушкина тоже была губная гармошка, и он иногда так дико свистел на ней, что нас продирал мороз по коже.

Ветераны вроде Лабушкина или Береговского знали по именам всех артистов не только потому, что те часто выступали перед нами на концертах, но и потому, что не так давно, может, год тому назад, а может, и меньше, все они были рядовыми солдатами, воевали вместе с нами и многие из них даже имели награды за отличие в боях. Петрова же знали ещё и потому, что он умел решительно всё: пел, плясал, играл на разных инструментах, участвовал в водевилях и, кроме того, вёл программу.

Дорога шла лесом, во многих местах были проложены гати, и под брёвнами, кое-как, наспех подогнанными друг к дружке, хлюпала ржавая болотная вода.

Наша рота покинула станцию последней, другие подразделения далеко ушли вперёд, и, когда нас обогнал артполк, а следом за ним проехали артисты, в лесу долго никого не было, только однажды на большой скорости прошла встречная колонна автомашин, гружённых порожними ящиками из-под снарядов.

Часа через два, выйдя из лесу, мы вновь увидели фургон с артистами. Он стоял боком к дороге, осев задними скатами в кювет. Машина, должно быть, долго буксовала, потому что всё вокруг было изрыто, валялись доски и жерди, вдавленные в грязь. Шофёр остервенело швырял лопатой землю из-под заднего моста. Вокруг стояли нахохлившиеся под дождем артисты и с участием смотрели, как он работает. Один из них, это был Петров, сидел на пне и, не обращая внимания на дождь и на то, что его ладные хромовые сапожки были чуть не до колен вымазаны грязью, разучивал что-то на губной гармонике, по нескольку раз повторяя один и тот же рисунок мелодии, видно, с трудом удававшейся ему.

– Надёжно сидят, – с удовольствием констатировал Лабушкин. Он всегда оживлялся, как только видел что-нибудь надёжное.

Койнов, как самый пожилой среди нас и самый деловитый, обошёл вокруг машины, присел рядом с шофёром на корточки и осведомился:

– Давно загораете?

Шофёр опёрся на лопату, посмотрел на небо, по которому неслись низкие сизые тучи, сплюнул, вытер рукавом куртки мокрое от дождя и пота лицо и с покорным вздохом сказал:

– Давно.

Мы окружили машину, и, как это всегда бывает, многие сразу же стали учить шофёра, что ему нужно делать. Он слушал, слушал, потом устало сказал:

– Языком-то помогать все вы горазды, – и, поплевав на ладони, снова принялся подкапываться под машину.

– Что же ты обижаешься? – спросил Лабушкин, который больше всех учил его и которому, вероятно, не понравился его ответ. – У тебя вон сколько помощников. Целый ансамбль.

– Этих помощников я не имею права заставлять в грязи копаться, понял? – Перестав работать, шофёр сердито посмотрел на Лабушкина. – Им, может, выступать через два часа нужно. Вон один уж вымазался, – кивнул он в сторону Петрова, – так я, как говорится, по шее его.

Береговский, внимательно слушавший шофёра, выбил о каблук трубочку, спрятал её в карман и сказал, обращаясь ко мне:

– Товарищ командир! Давайте поможем артистам сняться с якоря. Не мазаться же им в самом деле перед концертом. – И, получив согласие, взял из машины топор и ушёл с несколькими солдатами в лес.

Нарубили еловых лап, набросали их под колёса. Шофёр завёл мотор, Береговский расставил людей вдоль машины и скомандовал:

– Ну, раз-два… взяли!

Я видел, как к нему подбежал Петров, крикнул на ходу своим товарищам:

– Что же вы стоите? Берись! – и артисты упёрлись плечами в машину вместе с моими солдатами.

Грузовик взревел, буксуя, затрясся, словно в лихорадке, потом медленно выкатился на дорогу.

Шофёр выглянул из кабины, увидел артистов, мывших руки в канаве, и с укором, с обидой сказал:

– Зачем же вы, товарищи? Не хорошо так. Без вас бы справились.

– Всё в порядке, друг, – сказал ему Петров, вытирая руки полой шинели. – Только вот… – он с беспокойством стал ощупывать свои карманы, оглядываться по сторонам. – Где же моя гармошка?

Он сбегал туда, где сидел, потом обошёл вокруг машины, поковырял носком сапога грязь на дороге – гармошки нигде не было.

– Странно, – проговорил он, оглядываясь. – Я её, кажется, положил за пазуху…

Гармошку нашли в колее, там, где прокатилось колесо автомобиля. Она была сплюснута в лепёшку, и даже неопытному человеку было видно, что починить её невозможно.

Артисты уже забрались в фургон, а Петров всё стоял посреди дороги, с тоской рассматривая свой покалеченный инструмент, бережно вытирая его рукавом шинели.

Береговский подошёл к Лабушкину и тихо сказал:

– Ваня, отдай ему свою музыку.

Лабушкин усмехнулся и тряхнул головой.

– Ты же всё равно умеешь играть только чижика, – шептал Береговский.

Лабушкин опять тряхнул головой:

– Я ещё научусь.

– Эх, Ваня! Тебе гармошка нужна так же, как лаковые штиблеты, а он, погляди, словно без рук остался теперь.

– Отстань, – разозлился Лабушкин.

Петров не слышал их разговора. Он вздохнул, бросил гармошку в поле и забрался в машину. Фургон, разбрызгивая грязь, покатил по дороге.

Мы тронулись следом, и разговор зашёл об искусстве, о народных талантах.

– Сколько их ещё ходит среди нас, нераспознанных? – говорил Береговский. – Вот и эти, были сапёрами, телефонистами, стрелками, а погляди ты, какие из них артисты вышли! Ведь многие после войны в театрах будут работать!

– Заслуженными станут, – иронически добавил Лабушкин.

– А ты что думаешь? – насторожился Береговский. – Я, конечно, не знаю, да и сам ты не знаешь, что из тебя получится, но вот Петров таким конферансье будет, что на весь Советский Союз может прогреметь.

– Я Петрова с сорок первого года знаю, – проговорил Койнов. – Он наводчиком воевал. Теперь, поди, и стрелять-то из пушки позабыл как.

– И пусть, – сказал Береговский. – Это не имеет значения.

– Поглядел бы я, как они в атаке стали бы чувствовать себя, – покосился на него Лабушкин. – Струсили бы, а?

– Не думаю, – помолчав, отозвался Береговский.

– Да они давно перезабыли всё!

– Нельзя позабыть, что ты солдат, – сухо отозвался Береговский. – Я об этом даже в штатском костюме не забуду.

…Так мы шли по просёлочной осенней военной дороге, рассуждая об артистах, а на следующий день, прямо с марша, вступили в бой.

К этому времени противник успел подтянуть свежие силы и начал контратаковать. Продвижение наших войск замедлилось. Мы жестоко дрались за каждый населённый пункт, за каждую балочку, за каждую высоту.

В один из таких боев мы захватили небольшую полусожжённую фашистами деревеньку, и среди трофеев нам достались полтора десятка автоматов, два ротных миномёта, тридцатисемимиллиметровая пушка с боеприпасами и огромный, весь в перламутре аккордеон.

Пушку с боем захватил Лабушкин, аккордеон нашёл Береговский, оба почти одновременно доложили мне о трофеях, и Береговский, вспомнив про Петрова, насмешливо посмотрев на Лабушкина, предложил подарить аккордеон артисту. Это было разумно, я позвонил командиру батальона, попросил сообщить в ансамбль, однако нам скоро пришлось забыть и об артисте, и об аккордеоне: начались немецкие контратаки.

Бой продолжался до полудня, и мы основательно устали. Сзади нас, посреди деревеньки, пылала почти совсем новая изба. Койнов, оглянувшись, с беспокойством спросил у Лабушкина, пробовавшего утром пиликать на аккордеоне:

– Ты где аккордеон-то оставил, не в той избе, что горит?

– Как раз в той, – ответил Лабушкин. – Надёжно горит.

– Вот и сделали подарочек артисту, – осуждающе глядя на него, проговорил Койнов.

– А я знал, что её снарядом подожгут, эту избу? – обиделся Лабушкин. – Пушке вон ни черта не делается, стоит себе и стоит, а избу, пожалуйста, в костёр превратили. Я тоже в этом виноват?

Между деревенькой и окопами, на пригорке, видная отовсюду, стояла захваченная Лабушкиным пушка: в неё действительно не попало до сих пор ни одного осколка.

В полдень фашисты сделали небольшой перерыв, мы воспользовались этим, подровняли окопы, подтащили боеприпасы, отправили в тыл раненых. Повара даже успели раздать обед. Мы только съесть его не успели, так как опять началась артиллерийская обработка нашего переднего края и фашисты пошли в контратаку. Теперь среди них, покачиваясь и стреляя на ходу, полз танк.

Фашистов, бежавших на нас пешими, мы положили на пашне, но танк продолжал ползти, пули не брали его, и у нас осталась надежда только на гранаты. Мы ждали, когда он перевалит через окопы, чтобы ударить сзади по его мотору, по гусеницам и другим уязвимым местам. Но случилось такое, что мы сразу и не поняли. Танк вдруг круто развернулся и, густо задымив, на самой предельной скорости помчался вдоль окопов.

– Глядите, задымил! Подбили! – закричал Лабушкин. – Надёжно!

Сзади нас, возле пушки, орудовал какой-то солдат. Вот он, не торопясь, прицелился снова, и танк, закрутившись на месте, стал.

Скоро фашистская контратака захлебнулась, и над окопами воцарилась тишина.

Возле пушки спиной к нам сидел незнакомый человек, бинтуя индивидуальным пакетом пораненную руку. Гимнастёрка его была разорвана и перепачкана кровью. Подбежав, мы узнали в нём артиста Петрова.

– Помогите-ка, товарищи, – сказал он. – За аккордеоном вот пришёл. Трудновато было?

– Да что говорить! – отозвался Койнов, бинтуя ему руку. – Знамо дело, трудновато.

– А аккордеона-то ведь нету, – смущённо сказал Береговский. – В избе сгорел. Не доглядели.

– Ну, что ж, – Петров посмотрел на пылавший танк. – Эта штучка, пожалуй, стоит аккордеона, как вы думаете?

– Эх-ма! – вдруг воскликнул Лабушкин и, сорвавшись с места, побежал к окопу.

Вернулся он с вещевым мешком в руках, торопливо развязал тесёмки и, вытащив из мешка свою губную гармошку, протянул её Петрову.

– Возьмите вот. Хоть и не аккордеон, а всё-таки…

– Глядите! – удивлённо произнёс Береговский. – Из нашего Лабушкина тоже, оказывается, скоро человек получится.

– Ладно тебе, – укоризненно проговорил Лабушкин.

– Спасибо, – Петров поднялся.

– И вам спасибо, – обрадованно заулыбался Лабушкин.

– Мне не за что, – и он пошёл от нас прямо по полю, минуя деревеньку, посредине которой догорала изба, а в избе – перламутровый аккордеон.

– Ну, – спросил Береговский, в упор глядя на Лабушкина.

– А что «ну»? – ответил тот. – Советский человек, он всегда человек…

– А ты сомневался, значит?

– Не сомневался, а так… – и они любовно посмотрели вслед уходящему Петрову, бережно прижимавшему к груди раненую руку, уносившему в кармане плохонькую, расстроенную гармошку Лабушкина.

Коммунисты, вперёд!

Ночами на всём переднем крае было непривычно оживлённо и многолюдно. К рассвету это оживление затихало, а вечером всё начиналось снова. За передний край уползали сапёры и разведчики. Увеличилось число наблюдательных пунктов: артиллерийских, пехотных, танковых. С дальних батарей приходили с лопатами группы солдат и отрывали для своих пушек огневые позиции. Почти беспрерывно осторожно шли люди со снарядами, минами, патронами, гранатами. Всё это складывалось в нишах, невдалеке от переднего края или на самом переднем крае, распределялось по ротам, батареям, взводам.

Вот уже неделя, как всюду ночами, тайно от врага, готовилось наступление.

Летние ночи были коротки. С восходом солнца вся работа затихала, и только десятки стереотруб, перископов и биноклей продолжали внимательно следить за поведением противника, отыскивая его дзоты, укрытия, блиндажи, огневые позиции. Всё это заносилось на карты и схемы.

Когда Койнов, сменившись с поста и поспав несколько часов, вышел из блиндажа, солнце уже было высоко.

Над передним краем стояла обычная утренняя тишина. С поля, начинавшегося по ту сторону оврага, лёгким упругим комочком взмыл в небесную синь и с радостным звоном пропал, растаяв в ней, жаворонок.

Из оврага, в который спустился Койнов, тянуло дымом. Там, над небольшим костром, был подвешен котелок: грели воду. Возле костра, на самом солнцепёке, развалился, попыхивая трубочкой, Береговский. Щурясь, он с улыбкой наблюдал за тем, как бреется Габлиани. Перед Габлиани, сложив ноги калачиком, сидел Лабушкин, держа в руках зеркало. Габлиани, с намыленными щеками, с бритвой в руке, стоял на коленях и сердился.

– Слушай, – страдальчески морщась, говорил он. – Я же только штаны свои вижу, а не лицо. Как ты держишь!.. Поверни ещё, ещё…

– Ну и щетина у тебя, – сказал Лабушкин, не обращая никакого внимания на то, что Габлиани сердится. – Щетина у тебя, ровно как у борова.

– Он тебе, Иван, всю бритву затупит, – заметил Береговский, всё так же невозмутимо попыхивая трубочкой.

– Перестань! – нетерпеливо воскликнул Габлиани, оглядываясь. – Не говорите мне под руку. Что у вас за привычка у обоих!

Койнов, умывшись из ручейка, тоненько журчавшего по дну оврага, подсел к ним.

– Вот, парторг, – обратился к нему Береговский, кивнув в сторону Габлиани, – собираем дружка милого.

– Ладно ли собираете? – спросил Койнов, щепочкой доставая из костра уголёк, чтобы прикурить.

– Свой подворотничок гуттаперчевый отдал ему, – продолжал Береговский, не отвечая на вопрос Койнова.

Габлиани вызывали в полк, на парткомиссию. Вызывали его к десяти часам, а собираться он начал с рассвета. В этих сборах деятельное участие принимали его друзья – Береговский и Лабушкин. Габлиани волновался. Он никогда, даже идя в атаку, не волновался так, как сейчас.

– Слушай, парторг, – с беспокойством сказал он, протираясь одеколоном после бритья. – Спроси у меня ещё что-нибудь, а?

Последнее время он при удобном случае всё приставал к Койнову, чтобы тот проэкзаменовал его.

– Ну, скажи ты мне, – начал было Койнов и вдруг замолчал, прислушиваясь: в небе, всё приближаясь, просвистел снаряд. Он разорвался невдалеке от солдат, взметнув комья сухой земли.

– Скажи ты мне, – продолжал Койнов спокойным и ровным голосом, как будто ничего не случилось. – Скажи, кто может быть членом партии?

– Членом партии, – громко, взволнованно и торопливо, словно боясь, что его могут прервать, и радуясь, что он сумеет ответить на этот вопрос, заговорил Габлиани, – членом партии может быть всякий трудящийся человек, если он согласен с её уставом и программой, работает в одной из её организаций, аккуратно платит членские взносы, выполняет все решения партии и готов отдать за неё жизнь.

Сказав это, Габлиани вопросительно поглядел на парторга.

– Ну, последнее-то ты сам добавил, – с улыбкой сказал Койнов. – В уставе этого нет. А так вообще хорошо, молодец! Только не спеши.

– Как нет? Слушай! – удивлённо приподняв брови, перебил его Габлиани. – Как нет? – И он торопливо вытащил из кармана серенькую книжечку – Устав и программу партии, с которой он в последнее время не расставался. Прочитав вслух тот параграф устава, где говорится о членстве, он в недоумении пожал плечами.

– Правда, нет, – проговорил он, удивляясь, что именно о том, что для него казалось самым главным, самым логическим и естественным – отдать всего себя, а если потребуется, и самую жизнь за дело партии, – в уставе, оказывается, не говорилось ни слова. А ведь Габлиани, много передумавший, прежде чем подать заявление с просьбой о приёме его в партию, именно этот вопрос не однажды задавал себе. «Смогу ли я быть достойным высокого звания коммуниста, смогу ли я отдать всю свою жизнь партии?» – много раз спрашивал он себя. И если он не смог ответить на первую часть вопроса утвердительно, зная, что об этом должны сказать другие, то во второй части у него не было никаких сомнений. Да, он сможет отдать всё, сделать всё, что прикажет ему партия. И только после того, как он сказал себе это, он, уже не колеблясь, написал своё заявление и передал парторгу.

– Это не опечатка? – спросил теперь Габлиани.

– Нет, – сказал Койнов, – не опечатка, но в общем-то ты правильно сказал. Коммунист должен быть именно таким человеком.

Лицо Габлиани просияло. Быстро надев гимнастёрку, хотя и старую, но чисто выстиранную, ладно сидящую на нём, с приколотыми к ней боевыми медалями и орденами, взяв автомат, он, стройный, подтянутый, молодцевато вскинул руку к пилотке:

– Разрешите идти?

– Тебя сейчас хоть на парад выводи, – проговорил Лабушкин. – Вот как мы тебя собрали…

– Ладно, иди до командира роты, – сказал Койнов, – доложи – и в полк. Ступай.

– Есть! – ответил Габлиани и, круто повернувшись, зашагал вдоль по оврагу.

По дороге в полк он был занят мыслями о том, как пройдёт приём его в партию и какие вопросы будут задавать ему члены парткомиссии. Внезапно он взволновался: а как у него должен висеть в это время автомат? На плече, дулом вниз, или на груди? Эта мысль показалась ему очень важной, и, несколько раз примерив автомат и так и этак, он решил, что на груди будет лучше, солиднее, строже.

Возле блиндажа, в котором помещался парторг полка и где сейчас находились прибывшие из дивизии члены парткомиссии, собралось уже порядочно народу. Тут были и артиллеристы, и миномётчики, и сапёры, и пехотинцы. Они сидели и стояли группами, переговариваясь между собой, поглядывая на дверь блиндажа, куда вскоре стали вызывать всех по очереди.

Габлиани увидел знакомых и подошёл к ним. Говорили о предстоящем наступлении, и хотя никто не знал, когда оно начнётся, все сходились на той мысли, что скоро. Габлиани тоже хотел было высказать своё мнение по этому поводу, но вышедшая из блиндажа девушка позвала его. Он одёрнул гимнастёрку, поправил автомат и пошёл вслед за девушкой, чувствуя, как что-то взволнованно-торжественное и в то же время тревожное охватило его.

За столом, прямо против двери, сидели три офицера. Четвёртый, парторг полка, стоял, прислонившись к стене плечом. Тот, кто сидел посредине, внимательно посмотрел на вошедшего и сказал:

– Садитесь, товарищ Габлиани.

Габлиани опустился на скамейку, доверчиво поглядел на членов комиссии, и один из них, тот, что сидел по правую руку от председателя, ободряюще улыбнулся ему. Нет, всё было решительно не так, как он предполагал. За столом сидели не строгие, придирчивые судьи, а добрые, внимательные товарищи. Ему вдруг захотелось рассказать им всё, что было на душе, всё, что было продумано и прочувствовано не только за последние дни, а за всю жизнь. Но беседовали с ним всего лишь минут десять, не больше, и он был даже огорчён, что ему не удалось высказать все свои чувства.

Когда ему вручили кандидатскую карточку и он вышел из блиндажа с гордо поднятой головой, солдаты, толпившиеся у двери, увидели его сияющее радостью и счастьем лицо и поняли его состояние.

Всю обратную дорогу он думал, о том, что с ним произошло, несколько раз прикасался рукой к левому карману, в котором лежала кандидатская карточка. Ему всё хотелось вынуть её и ещё раз прочесть, что в ней написано.

Придя на передний край, он наконец понял, что с ним произошло.

– Я сейчас вроде вдвое сильнее стал, честное слово, – сказал он, обращаясь к товарищам.

– Ты расскажи, что там в тылу делается, – спросил Береговский. – Танков много? Артиллерии?.. Что слышно про наступление?

Габлиани удивлённо поглядел на Береговского и, засмеявшись, развёл руками. Всю дорогу он был так занят своими мыслями и переживаниями, что, обычно зоркий и внимательный ко всему, на этот раз не обратил никакого внимания на то, что делалось вокруг.

А делалось очень большое, значительное. Лес был полон машин, людей, пушек. Горы ящиков со снарядами, тщательно замаскированные ветками, виднелись в разных местах. Всего этого не мог не видеть Габлиани, но, как человек, сильно занятый своими мыслями, он ничего этого не регистрировал в памяти. Мысли его были далеко от виденного, так как всю дорогу он был занят лишь тем, что с ним произошло.

– Не знаю, – ответил он, ещё раз разведя руками, но, вспомнив о том, что говорили знакомые солдаты возле блиндажа, поправился: – Говорят, скоро…

…Наступление началось утром следующего дня. Огромное количество танков и самоходок лавиной ринулось в прорыв. Пехота двигалась за танками, и сразу же были заняты и первая, и вторая, и третья линии вражеской обороны. Габлиани не однажды участвовал в атаках, но сейчас он как-то по-новому, особенно торжественно, чувствовал себя. Теперь он был коммунистом, и чувство особенной ответственности за все свои поступки и действия, ответственности не только перед командованием, но и перед партией не покидало его.

В полдень, «прочёсывая» лес, они вышли на поляну и тут, при скрещении двух просек, увидели фашистский дзот, из которого сразу же хлестнули по ним пулемётной очередью. Они залегли. Пули летели низко. Было ясно, что у фашистов, засевших в дзоте, пристрелян каждый метр.

Командир роты, лежавший в цепи недалеко от Габлиани, вглядевшись, раздумчиво произнёс:

– Придётся забросать амбразуру гранатами. Иначе их не возьмёшь, – и Габлиани, услышав эти слова, отозвался:

– Есть, забросать!

Он не получал приказания, и командир ещё не выбрал, кто должен сделать это. Но сердцем и разумом своим Габлиани ощутил, что именно он должен забросать гранатами фашистский дзот, и пополз.

Он долго полз кустами, травой, припадая к земле, а когда до дзота было совсем недалеко и он, приподнявшись на локте, размахнулся, швырнул тяжёлую гранату в амбразуру и вновь припал к земле, вдруг раздалось сразу несколько взрывов. Габлиани вскочил и кинулся к дзоту. Он увидел, что рядом с ним бегут тяжёлый, огромный Койнов и другие солдаты, которые, оказывается, ползли к дзоту вместе с ним и которые вместе с ним были коммунистами и которые так же, как и он, поняли слова командира – их простой и ясный смысл:

– Коммунисты, вперёд!

Орлы

1

Они пришли на передний край впятером. На них были одинаковые, ладно подогнанные, новенькие полушубки, туго перетянутые ремнями. Гранаты у них были подвешены к поясам по-особенному ловко, и это сразу показывало бывалых, опытных солдат, тех, что за войну прошли сквозь огонь и воду.

Однако, несмотря на сходство, они были очень разные: рядом с юным, порывистым, нетерпеливым и отчаянно смелым Габлиани был спокойный, седоусый, надёжно-сильный Койнов; был тут со своей неизменной ленивой улыбкой на большеротом лице Лабушкин; был и Береговский, дерзкий, насмешливый, которому, как и следует быть одесситу, всё нипочём; был тут и рыжий огромный Рябов, а в этом человеке удачно уживалась страшная, неутомимая ярость с холодным, точным расчётом.

Офицеру, вышедшему навстречу им из блиндажа, Рябов доложил, что прибыли разведчики.

– Знаю, – сказал офицер, с нескрываемым удовольствием оглядывая этих ладных и, что, конечно, не могло утаиться от его глаз, очень дружных меж собой вытянувшихся перед ним парней. – Мне уже звонили.

Стоял солнечный, с лёгким морозцем и такой искристый, белоснежно-голубой день, какой бывает только в марте, когда ещё и зима не кончилась и весна не наступила, но вот-вот уже должно случиться в природе что-то очень важное и необычайно хорошее.

– Будете наблюдать? – спросил, помолчав, офицер, которому приятно было после полутёмного блиндажа стоять на улице и разговаривать с этими особенными (в дивизии много говорили об их храбрости) людьми.

Им предстояло идти в разведку. Они должны были пересечь здесь линию фронта и взять «языка». И не солдата, первого попавшегося под руку, даже не просто какого-нибудь офицера, а штабного. Непременно штабного.

Накануне все они были вызваны к командиру дивизии. Полковник, как сразу было замечено ими, чем-то очень недовольный, прихрамывая (полтора месяца назад во время наступления он был ранен в ногу), прошёлся по избе и, сердито глянув на вошедших и сейчас же отвернувшись от них, продолжал, видимо давно уже начатый, разговор с начальником разведки, понуро стоявшим возле стола.

– У меня такое ощущение, будто мне завязали глаза. У вас, капитан, нет такого ощущения? – говорил командир.

– Есть, товарищ полковник, но оборона противника очень сильно укреплена…

– Это не отговорка, – морщась, махнул рукой полковник. – Это не отговорка, – повысил он голос – Против нас стягиваются крупные силы, подвозятся боеприпасы, горючее, а нам ничего не известно о намерениях противника.

– Соседи… – попытался было возразить капитан, но полковник жестом остановил его и посмотрел в ту сторону, где стояли разведчики, и, как бы только теперь впервые увидев их и обрадовавшись тому, что они здесь, быстро подошёл к ним. Лицо его повеселело и потеплело.

– «Языка», – сказал полковник, – «языка» достаньте мне во что бы то ни стало, орлы! Да не какого-нибудь замухрышку, а матёрого, чтобы всё знал. Идите-ка сюда, – проговорил он, вернувшись к столу. – Вот здесь, – и ткнул пальцем в карту, на которой, извиваясь, тянулись (красная – наша и синяя – вражеская) гребёнки оборонительных линий. – Вот здесь, в лощине, у них стык двух полков. Здесь вам и надо пройти, А вот здесь, – палец полковника, отодвинувшись в глубь вражеской обороны, прочертив наискось зелень леса, упёрся в чёрненькие кубики деревни Заозёрной, – вот здесь, по данным авиаразведки, расположился штаб какого-то соединения. Здесь вам и надо будет взять «языка».

– Ясно, – сказал Рябов, вглядевшись в карту. – Возьмём, товарищ полковник.

– Три дня на подготовку – и в путь. Хватит трёх дней?

– Хватит, – сказал Рябов.

И вот они прибыли на передний край.

Фашистские окопы сперва пролегали здесь по возвышенности, потом отлого падали вниз, в лощину, и, пересекая её, уходили в лес вдоль широкой и прямой просеки. Там, где траншея начинала спускаться в лощину, возле просеки были сделаны двухамбразурные дзоты, а кроме них, всюду виднелись открытые пулемётные площадки. Перед траншеей тянулись проволочные заграждения в три ряда кольев. На чистом искристом снегу то там, то тут темнели веерообразные пятна, оставшиеся после разрыва мин. Курились тонкие дымки глубоко закопанных в землю заснеженных блиндажей. Иногда было видно, как по траншее, сгорбясь, проходят фашистские солдаты. Снайперы караулили их и стреляли, и Береговский однажды даже поспорил со снайпером. Снайпер уверял, что он сейчас убил фашиста, а Береговский запальчиво говорил: «Ни черта подобного».

С утра до вечера с перископом и биноклем они наблюдали за передним краем противника, и Рябов в результате этих наблюдений становился всё мрачнее и мрачнее, убеждаясь, что вряд ли на этот раз они смогут, как всегда, пройти незамеченными через вражеские окопы.

Габлиани с Лабушкиным попробовали было поискать проход на других участках, но вернулись ни с чем: там фашистская оборона была ещё плотнее.

– Плохо дело, – сказал Рябов, когда Габлиани, горячась и жестикулируя, рассказал ему об этом. – Остаётся нам, значит, одно – здесь пробовать, лощиной.

– Очень приятно, – сказал Береговский. Он сидел на нарах, прислонившись спиной к стене, блаженно, после мороза, попыхивая трубочкой. – Они же, мерзкие твари, если не сказать больше, светят всю ночь напролёт, как во время карнавала. Мы засыплемся сразу же возле проволоки, если не раньше.

Рябов, настороженно глянув в его сторону, спросил:

– Ну и что же ты предлагаешь?

Тот лишь пожал плечами.

Рябов долго лежал на нарах и думал о том, что завтра надо будет докладывать командиру дивизии, а докладывать, собственно, нечего. «Береговский прав, – думал Рябов. – Нам не пройти». И, думая так, он всё же принимался за воспоминания: как они когда-то обманули фашистов под Ельней, как провели их за нос под Ржевом, как было под Воронежем. Но, к великому его огорчению, ни один из этих чудесных в своё время вариантов сейчас не годился для дела. Был, правда, один хитрый ход, однако Рябову почему-то казалось, что полковник никоим образом не согласится на это.

Утром полковник вызвал их к себе.

Он сидел за столом, подписывал какие-то бумаги. Не поднимая глаз, спросил:

– Ну как дела, орлы?

– Плохо, товарищ полковник, – виновато сказал Рябов.

Полковник отложил карандаш, снял очки и, нисколько не удивясь такому ответу, с любопытством поглядел на Рябова.

– А я, признаться, не ожидал от вас иного, – сказал он.

– Товарищ полковник, – умоляюще проговорил Рябов, шагнув к столу. – Я всю ночь, товарищ полковник, не спал, думал… – Он умолк, оглянулся на товарищей и уже твёрдым, жёстким голосом сказал: – Если прикажете, мы пойдём. Только…

– Только нужно, чтобы я вам помог. Так? – Полковник встал из-за стола, прошёлся по комнате.

– «Сабантуй»? – обрадованно спросил Рябов. – Я тоже думал об этом…

– Да, «сабантуй» устроим, бдительность их притупим. А как ночь настанет, вы и махнете через траншею. Ясно?

– Ясно, – сказал, повеселев, Рябов.

…И на следующий день начался «сабантуй» – демонстрация разведки боем.

Артиллеристы и миномётчики били по фашистским блиндажам, траншеям, наблюдательным пунктам, и пехотинцы поднимались в атаку.

Однако, если присмотреться со стороны, это были довольно странные атаки. Солдаты охотнее всего топтались возле своей обороны и, казалось, очень боялись вражеских пуль. При первых же выстрелах, раздавшихся во вражеском стане, они горохом сыпались обратно в свои окопы.

Это очень потешало фашистов.

– Рус! – кричали они в рупор. – Давай ещё. Мы будем делать пиф-паф! – и хохотали.

Но русские, как видно, до того вымотались, что с наступлением сумерек уже больше не показывались из траншей.

А потом пришла ночь.

Всё сбылось именно так, как предполагал полковник. Обороне противника было нанесено много повреждений, и, как только стемнело, фашисты начали спешно наводить порядок в своих траншеях: поднимать проволочные заграждения, выравнивать развороченные снарядами окопы…

Лишь на одном участке, в лощине, траншеи оказались нетронутыми. Там за весь день не упало ни одного снаряда, а поэтому и солдаты, находившиеся там, не чувствовали никакой усталости, ибо не участвовали в бою. Но поскольку они не устали, то, как и предполагал полковник, большую часть из них перебросили на помощь пострадавшим от разрушений. И ракет не жгли, чтобы не демаскировать работающих.

Ночь была тёмная, ветреная, метельная. Рябов лежал на снегу, вглядываясь вперёд, туда, где были проволочные заграждения, где орудовали сапёры, проделывая проход.

Возле Рябова шумно дышал Койнов. Лабушкин, Габлиани и Береговский лежали позади. Все они были в валенках, в ватных куртках, поверх которых были надеты белые маскхалаты с капюшонами, так что виднелись одни лишь лица. Только Береговский на всякий случай был в штатском. Впрочем, под маскхалатом этого нельзя было заметить. Когда вернулись наконец сапёры, Рябов толкнул локтем Койнова и тихо, неслышно и как бы не спеша пополз вперёд. Целый рой трассирующих пуль, вдруг со свистом пронёсшийся над ним, заставил остановиться. Он лежал, распластавшись на снегу. Ему было жарко. Сильно и тревожно билось сердце.

Пули пронеслись, простучал пулемёт, и все стихло, Рябов тронулся дальше.

Миновали проволоку, разрезанную сапёрами, и Береговский, ползший последним, заделал проход.

Возле траншеи Рябов вновь притаился и, чуть приподняв голову, стал вглядываться.

В траншее не было ни души. Только в стороне чуть светился огонёк в амбразуре дзота, и оттуда слышалось простуженное покашливание часового. И опять позади них, вдоль проволоки, с шумом пронеслись, обгоняя друг дружку, пули, и потом сбоку, оттуда, где светился огонёк, послышался стук тяжёлого пулемёта.

Но они продолжали лежать.

По траншее мимо разведчиков неторопливо прошли, переговариваясь меж собой, два солдата.

Когда они скрылись за поворотом, Рябов приподнялся и, вскочив на бруствер, перепрыгнул через траншею. Отбежав несколько шагов, упал в снег. Рядом, тяжело дыша, плюхнулся Койнов. Лёгкий Габлиани пробежал немного вперёд.

И вдруг в тот самый момент, когда все они уже миновали траншею, залаяла собака и возле дзота послышались встревоженные голоса немцев.

2

– Брюкнер, что там происходит?

– Ничего особенного. Она, очевидно, спросонья.

– А вы ничего не видели?

– Нет.

– Проверьте на всякий случай. И не ходите один. С вами пойдёт Краузе.

Разговор этот слышали все, но понял его только Береговский. Он подполз к Рябову, шепнул:

– Идут сюда, – и взялся за гранату.

Рябов сжал его руку.

– Лежи.

Шаги приближались.

– Нашей собаке, как и лейтенанту, всюду чудятся русские. Она их видит даже во сне.

– Как ты стоишь в такую ночь на посту? Тебя же завалило снегом.

– Я через час сменяюсь… Очень паршивая ночь.

Они протопали по траншее, и голоса их постепенно стихли вдали.

А разведчики скоро вышли на тропу, которая и привела их в лес. Здесь, забившись в бурелом, они решили ждать рассвета.

– Собака-то, а? – шёпотом сказал Лабушкин. – Хорошо, что ветер дул в другую сторону, не учуяла.

– Наплевать, – презрительно сказал Габлиани. – Всё равно.

– Ну, тебе, конечно, – согласился Лабушкин. – Тебе теперь сам чёрт не брат. Но если бы она порвала тебе штаны…

Они долго сидели молча, тесно прижавшись друг к другу. И то, что в лесу стоит тишина, и что снег, который всё идёт и идёт, к утру засыплет их следы, и что в Заозёрной они возьмут «языка», – никому и в голову не могло прийти, что этого не случится, – всё это радовало разведчиков. Плохо было лишь то, что Рябов не разрешил курить. Береговский потягивал пустую трубочку.

– Слушай, – сказал Лабушкин, – дал бы хоть и мне подышать через твою носогрейку.

Береговский засмеялся и протянул ему трубочку.

К утру снег перестал. По небу низко неслись клочковатые облака. Ветер, сильный и потеплевший, шумел по лесу, раскачивая деревья. Раскачиваясь, сосны тёрлись друг о дружку, скрипя, роняли шапки снега и лёгкую шелуху коры. И было удивительно, что ещё вчера, был изрядный морозец, а теперь вдруг всё переменилось: утро наступало пасмурное, влажное.

– Видать, весна идёт, – встревоженно проговорил Койнов, оглядываясь. – Как бы нам в распутицу не угодить, в валенках-то.

Они гуськом, след в след, шли по лесу. Пересекли несколько троп, видели нескольких немцев, парами и в одиночку беспечно шагавших своей дорогой. Разведчики, пропустив их, трогались дальше, к своей конечной цели.

Однако, когда Заозёрная предстала наконец их взорам, настроение сразу изменилось.

Долго лежали они в кустах на опушке леса, вглядываясь в раскинувшуюся перед ними деревню, мирно дымившую своими трубами в пасмурное утреннее небо. Лабушкин, не выдержав, выругался сквозь зубы.

– Что будем делать, а? – удивлённо и растерянно спросил Габлиани.

Рябов глядел на деревню с такой злостью, будто даже самый вид её причинял ему невыносимую обиду.

А дело заключалось в том, что в деревне Заозёрной, в которой, по данным авиаразведки, должен был находиться штаб какого-то крупного, недавно прибывшего на фронт соединения, никакого штаба явно не было.

Всё, что видели лётчики с воздуха, оказалось самой обыкновенной маскировкой: на огородах стояли деревянные «зенитные пушки», возле сараев – несколько макетов танков с прислонёнными к ним ёлками. Улица была пустынна. Прошла от колодца женщина с вёдрами на коромысле, в крайнем дворе тюкал топор – неторопливо, размеренно, сонно.

– Что будем делать, а? – вновь спросил Габлиани. Ему, нетерпеливому и горячему, больше всех было обидно.

Внимание Рябова привлекла дорога, пролегавшая через деревню. Это была широкая, торная, хотя и пустынная сейчас дорога. Но не было никакого сомнения, что ночью по ней передвигались войска. Рябов сказал об этом Койнову.

– А и верно, гляди-ка! – удивился тот. – Снег какой ночью валил, а она словно вылизана.

– Последим, – сказал Рябов. – Что-нибудь да выследим.

Скоро предположения его оправдались: через деревню прошла колонна автоцистерн.

– Вот бы поджечь, – сказал Лабушкин, у которого при виде такой удачной мишени разгорелись глаза. – Пяток гранат, а полыхнуло бы до самого неба.

– Не дури, – сказал Рябов. – Всему своё время.

Разведчики тронулись следом за машинами и, попетляв по лесу, в полдень вышли к другой деревне. Автоцистерны, уже замаскированные, стояли на её окраине.

– А здесь мы вроде можем поживиться, – обрадовался Лабушкин.

Вдоль деревенской улицы тянулись провода. Прошло несколько офицеров.

– Ну, – сказал Рябов, – здесь будем брать. – И посмотрел на Береговского. – Действуй.

– Добре, – отозвался тот, вдруг переходя на украинский диалект, – добре, сынку, – и стал не спеша стаскивать с себя маскхалат.

– Не задерживайся, – сказал Рябов.

– Добре, добре, – повторял Береговский.

– Ну, – Рябов порывисто притянул его к себе и поцеловал. – Ни пуха тебе ни пера. Иди.

И вот по дороге, ведущей в деревню, зашагал, беспечно попыхивая трубочкой, Береговский – не Береговский, а ни дать ни взять самый настоящий по виду полицай.

Вот он браво вступил на деревенскую улицу, что-то сказал часовому, указав рукой в сторону леса, и тронулся дальше.

Остановился поговорить с шофёром легковой машины, копавшимся в моторе. Набил за разговором трубочку, прикурил от шофёрской зажигалки…

Жизнь его висела на волоске, а он, так непринуждённо державшийся в фашистском логове, играл, по сути говоря, со смертью, играл страшно – один на один. И когда он скрылся за деревенскими избами, беспокойство его друзей, оставшихся на опушке леса, возросло до предела.

Его ждали больше часа. Обогнув деревню, он пришёл к друзьям, сел на пенёк, сказал: «Спектакль окончен», – и стал не спеша натягивать на себя маскхалат.

– Насмотрелись мы на этот спектакль, будь он неладен, – радостно глядя на него, сказал Лабушкин.

– Страшновато, что ли, было тебе, Иван? – спросил Береговский, прищурясь.

– Страшновато, – признался тот.

– В общем, так, – Береговский поднялся, завязывая тесёмочки на рукавах. – Гарнизон небольшой. Третий дом справа, красная крыша, пять окон по фасаду, палисадник, возле палисадника часовой, – штаб. Часовых ещё двое: один возле автоцистерн, а другой, небось видели, беседовал чуток со мной. По деревне слоняются два патруля.

– Обстановка ясна, – сказал Рябов.

Лабушкин, сдвинув шапку на затылок, раздумчиво проговорил, глядя на деревню:

– Больно велика, чёрт. И гарнизон – тоже. Паника у них может подняться. Трудновато нам будет уйти от них. – И повернулся к Береговскому: – А как же ты часового-то обошёл?

Береговский, улыбаясь, подмигнул ему:

– Говорю, я староста из соседней деревни, к бургомистру в город иду. Понял?

– Слушай-ка, сержант, – заговорил Койнов, и все обернулись к нему. Он был малоразговорчив, но уж если говорил, то говорил всегда дело, не как Лабушкин. – Слушай-ка, что я придумал, – продолжал Койнов. – Далеко мы сейчас от переднего края?

– Километрах в двенадцати. А что?

– Я думаю: партизаны могут здесь появиться?

– А на что они тебе? – спросил Лабушкин.

– Ты погоди. Они мне не нужны. Это верно. Однако можем мы под них сработать, а? Партизанский налёт и всё такое… Чего вам ждать, когда гитлеровцы перепугаются и панику поднимут. Давайте мы им сами такую панику закатим, чтоб они не скоро того офицера, что мы сопрём, хватились.

Лабушкин изумлённо поглядел на него, подмигнул, присвистнул:

– Ну и хитрый же ты мужик у нас. Прямо дипломат.

– Ясно, – подумав, сказал Рябов. – Действовать будем так. Лабушкин и Габлиани поджигают автоцистерны. Когда начнётся пожар, Береговский и Койнов забрасывают гранатами часового на другом конце села. Я беру пленного. Пока они оправятся от паники, мы далеко уйдём.

План этот всем понравился.

– Эх, чёрт, ловко, – сказал Лабушкин, передвинув шапку с одного уха на другое.

Однако не во всём хорош был этот план. Разведчики поняли это потом, но было уже слишком поздно.

С наступлением ночи, условившись встретиться на том же месте, они разошлись.

Рябов, обогнув лесом деревню, обрезав по пути телефонные провода, отсчитал третий дом, подобрался к огороду, махнул через плетень, отдышался. Прислушавшись, осторожно пополз вперёд.

Подобрался к крыльцу, присел за поленницей дров, стал ждать.

Часовой похаживал перед палисадником, посвистывал. «Скоро ты не так засвистишь», – подумал Рябов.

В доме было тихо. Потом хлопнула дверь, кто-то вышел на крыльцо, сбежал, дробно стуча каблуками, по ступенькам. Часовой распахнул калитку, вытянул руки по швам, задрал голову, замер.

Вдруг на краю деревни хлестнула автоматная очередь, ухнули гранаты, тонкий, не то удивлённый, не то жалобный визг повис в ночи, резанул по слуху. Рябов ощупал гранаты, нож. Подобрался, чувствуя, как мышцы напряглись во всём его могучем теле. А над деревней, всё разгораясь, полыхало зарево: Лабушкин и Габлиани, отчаянные головы, обрабатывали свой «объект». На улице слышались встревоженные голоса, раздавалась торопливая команда, хлопали возле горящих цистерн выстрелы, человеческие фигуры метались по деревне. Из штаба выскочил один, второй, третий… Застёгивая на ходу шинели, заряжая автоматы, бросились на пожар. А в это время на другом конце деревни начали орудовать Койнов и Береговский. Орудовали, видать, ловко. Беспорядочной стрельбой, криками, взрывами гранат нагнали на фашистов большой страх. Часовой, растерянно топтавшийся возле калитки, не вытерпел, кинулся, пригнувшись, вдоль улицы.

Рябов в два маха вскочил на крыльцо, рванул дверь.

В избе спиной к нему стоял офицер, крутил ручку телефона, кричал что-то в трубку, опять крутил.

Рябов шагнул в избу. Офицер оглянулся, раскрыл рот, но не вымолвил ни слова и, схватясь рукой за горло, словно сам себя хотел задушить, не спуская расширенных, полных ужаса глаз с Рябова, стал пятиться, натыкаясь на табуретки.

– Хальт! Хенде хох! – сказал Рябов, исчерпав этим весь свой запас немецких слов.

Но офицер, словно обезумев, непонимающе глядел на него и продолжал пятиться. Потом, вскрикнув, согнувшись, кинулся в сторону, пытаясь расстегнуть на животе кобуру пистолета.

Рябов прыгнул, навалился на него всем телом, прижал к полу. Офицер захрипел под ним…

Вернулся Рябов к своим один, усталый, разгорячённый, злой. Сказал, подавая Лабушкину портфель:

– Поноси пока. Тут бумаги, карты, планы всякие… Со стола собрал.

– А где же?.. – вопрос застрял у Береговского в горле.

Рябов в отчаянии махнул рукой:

– Помер.

– По-омер?

– Я его немного поприжал, – Рябов с сожалением поглядел на свои огромные ручищи, – а из него и дух вон.

– Жалко, – сказал Койнов. – Надо бы поласковей с ним…

Это был, пожалуй, единственный случай, когда сибиряк искренне пожалел о преждевременной кончине заклятого врага.

– И чего они таких квелых в армию призывают, – досадовал Лабушкин, вертя в руках объёмистый портфель, туго набитый всевозможными бумагами.

Пожар, перекинувшийся на соседние избы, разгорался. Тёмные тени людей метались по деревне. Слышались встревоженные выкрики, треск дерева и то поднимавшаяся, то затихавшая стрельба…

Но разведчикам было теперь не до этого. Обескураженные случившимся, вышли они на дорогу и скоро исчезли в ночной тьме.

3

Ночью дороги, ведущие к фронту, ожили. Шли машины, обозы, передвигались танковые, артиллерийские и пехотные части. Было ясно, что фашистское командование, готовясь к наступлению, стягивает на этот участок фронта значительные свежие силы.

Шагая впереди разведчиков, Рябов размышлял: «Надо сперва как можно дальше уйти от горящей деревни и отдохнуть. Ребята устали. А потом… Потом брать “языка” в другом месте…»

Ему было и больно и совестно перед товарищами за то, что слишком приналёг на офицера.

«Надо бы полегче, – корил он себя. – Погорячился…» Его не страшило, что они всё глубже и глубже забираются в тыл врага. Его начинало беспокоить другое: вдруг наступила весна. Даже ночью на дороге стало сыро, и валенки у них промокли.

Они шли лесом, потом полем, на котором во многих местах уже виднелись тёмные проталины, потом опять вошли в лес и, забравшись в глубине его в овраг, наломали жердей, еловых лап, сложили шалаш и, поев консервов с сухарями, повеселели.

Спали по очереди, и утреннее солнце, пробившееся сквозь верхушки деревьев, застало их уже на ногах.

Лабушкин, ходивший в разведку, рассказал, что движение по ближайшей дороге почти прекратилось и что он сейчас видел трёх связистов, подвешивавших провода.

– А тебя? – спросил Рябов.

– Что меня? – не понял Лабушкин.

– Тебя они тоже видели?

Лабушкин растянул в улыбке свой большой рот, многозначительно подмигнул:

– Что я, дурак, что ли!

– Ваня, вы скромничаете, – насмешливо проговорил Береговский.

Они разломали шалаш, забросали его снегом и тронулись в путь.

Скоро провода вывели их к посёлку, буквально кишевшему гитлеровцами.

Разведчики переглянулись. Лабушкин сдвинул шапку на затылок, подмигнул, и все улыбнулись ему.

– Настоящее змеиное гнездо, – сказал Габлиани.

– Доброе местечко, – в тон ему деловито поддакнул Койнов.

Они залегли на опушке леса и уж больше не спускали с посёлка жадных глаз в течение всего дня.

Было установлено следующее: в посёлке восемь жилых и пять нежилых, очень больших, построек, и все они заняты войсками. В новом, под зелёной крышей доме, по всем предположениям, должны были жить офицеры, поэтому каждый входивший в этот дом и выходивший оттуда человек брался разведчиками на специальный учёт. Посёлок имел очень сильную противовоздушную оборону. Насчитали десять зенитных пушек, установленных в специальных окопах. Очевидно, весть о том, что прошлой ночью на одну из деревень был совершён налёт и уничтожены автоцистерны с горючим, уже дошла и сюда: посёлок охранялся усиленным нарядом патрулей. Уточнили, что патрули, кружившие вокруг посёлка, встречаются через каждые пятнадцать минут и вновь расходятся.

Ровно в семнадцать ноль-ноль – Рябов засёк по часам – к крыльцу офицерского дома был подан легковой автомобиль, и минут пять спустя в него сели два офицера (Габлиани уверял, что это были генералы, Лабушкин назвал их полковниками) и укатили в направлении на северо-запад.

Полчаса спустя из того же дома вышли ещё два офицера (Лабушкин, сплюнув, сказал: «Оберы») и, пройдя весь посёлок, скрылись в воротах крайнего дома.

Дальнейшие события развивались так: оставив Габлиани, Койнова и Лабушкина на прежнем месте – они должны были в случае неудачи прикрывать отход, – Рябов и Береговский поползли к посёлку. Возле тропы, по которой кружили патрули, разведчики подождали, пока те прошли мимо них, потом стремительным броском пересекли тропу, перевалились через забор в огород, подобрались к дому.

На крыльце сидели двое, курили. Береговский прислушался.

– У нас очень хорошо шла торговля подержанными вещами, – неторопливо с сожалением рассказывал один. – У отца была довольно значительная прибыль. Во всяком случае у меня всегда было на что выпить кружку-другую пива в подвальчике фрау Генке.

– И ты думал, что это будет продолжаться вечность? – спросил другой. – Мы будем здесь добывать тебе подержанные вещи, а ты будешь, развалясь, попивать пиво в подвальчике фрау Генке? Добудь сам теперь. Во всяком случае я тебе гарантирую, что ты долго не увидишь ни подвальчика, ни краснорожей Генке, ни своей лавочки. – Он зевнул. – Пойдём лучше спать.

– Я боюсь, что офицеры скоро вернутся.

– Они придут не раньше утра или пока не нажрутся водки до икоты. Пойдём. Со мной ты не пропадёшь.

Бросив папироски, они поднялись и вошли в дом.

– Ну? – нетерпеливо прошипел Рябов, толкнув локтем Береговского.

– Офицеров дома нет. Пьянствуют. А эти холуи, – Береговский понял, что на крыльце сидели денщики, – пошли спать. – Он помолчал и добавил: – Лавочники, мародёры. – Он сказал это потому, что с лавочниками и мародёрами ему в случае чего было легче разделываться, чем с простыми рабочими парнями.

– Придётся ждать, – отозвался Рябов. – Только, как думаешь, где? Здесь или в дом пойдём?

– А что мы здесь будем зябнуть, – сказал Береговский. – Пойдём на квартиру. Потом офицеры могут с радости, что встретились с нами, шум поднять. Нехорошо. Мы же скромные люди.

– Я тоже так думаю. В доме будет меньше шума.

Они взошли на крыльцо, распахнули дверь. Денщики, только было устроившиеся на ночлег, вскочили с постелей, вытянулись во фронт.

– Скажи, какой почёт, – пробормотал Береговский.

Секунду спустя, сидя верхом на одном из денщиков, он видел, как Рябов уцепил другого за горло своими ручищами…

Они успели обшарить весь дом и собрать много всяких бумаг, когда на крыльце послышался топот.

На нетвёрдых ногах вошли в дом офицеры. Один ещё с крыльца стал звать денщика. А другой, идя за ним следом, икая, рассказывал:

– Этот старый идиот… смешон… как свинья… Он не говорит, а хрю… – и рассказчик хлопнулся на пол, простонал, затих…

Рябов лежал, давил всем своим могучим телом, крутил руки другому, совершенно обалдевшему от случившегося. Офицер не мог понять, что с ним происходит, а когда сообразил, во рту у него уже торчал плотно скрученный жгутом носовой платок. Его поставили на ноги, и кто-то не то участливо, не то насмешливо спросил на чистом немецком языке:

– Как вы себя чувствуете?

Другой, более грубый и, очевидно, совершенно не расположенный к сентиментам, вытолкнул связанного офицера за дверь. Вежливый по-хозяйски запер её на замок, а ключ забросил в сугроб.

Была тёплая, пахнущая мягким весенним ветром звёздная ночь. Береговский, шедший сзади Рябова, бережно поддерживал пленного.

Они выбрались из посёлка тем же путём, через огород, и, полежав возле патрульной тропы, убедившись, что на ней никого сейчас нет, уползли в лес.

Рассвет застал их в пути. Они бы шли и днём, но офицер до того устал, что Койнов даже предложил нести его по очереди на плечах. К тому же на их пути властно и некстати встала весна. Овраги разлились, дороги подтаяли, в поле появились плешины голой земли, и им, в белых маскхалатах, в промокших тяжёлых валенках, некуда было деться, даже негде было передохнуть. А до переднего края, до того места, где их ждали свои, где они могли пройти к своим, оставалось ещё около двадцати километров.

4

Промокшие, настороженные, с ввалившимися, поросшими щетиной щеками, хмурые и чуткие к малейшему шороху, они сидели в лесу, обложившись валежником, готовые в любую минуту вступить в смертельную схватку с врагом.

А время шло. Солнце уже перевалило за полдень. Офицера, похищенного ими, понуро сидевшего тут же со связанными руками, несомненно, уже хватились, организовали облаву, и разведчикам было ясно: с часу на час эта облава будет здесь.

«Да не может быть! – возмущённо кричало всё в Рябове, – не может быть, чтобы нас теперь взяли, чтобы нас перехлопали, как куропаток!..»

Сидели молча. Наконец Рябов спросил:

– Отдохнули, ребята? – и поднялся, огромный, суровый, властный. – Что приуныли. Эка невидаль – в беду попали. А ну, Лабушкин, раздевайся! В твоём обмундировании Береговский пока походит.

– А я голый буду ходить? – спросил Лабушкин, раздеваясь.

– А ты нарядись в штатское, тебе Береговский отдаст. Сдаётся мне, из тебя, к случаю, тоже добрый колхозник будет.

Всем сразу стало ясно, что Рябов уже что-то придумал. Расчётливая ярость, как брага, играла в нём. Габлиани глядел на него с восхищением и доверчивой радостью.

Они вышли к дороге, на которой, как и в прошлый день, снова замерло почти всё движение.

– Запомни, – сказал Береговский Лабушкину. – Я теперь для тебя господин обер-лейтенант. Ясно?

– Ну уж и господин, – фыркнул Лабушкин. – Видали мы таких. Что на тебе маскхалат, что на мне. А господина-то я, может, лучше тебя разыграю. Как в драмкружке…

На дороге показалось несколько подвод. Лабушкин поглядел на Рябова, но тот отрицательно покачал головой. Ездовые, постёгивая коней, проехали рысью, скрылись за деревьями.

Дорога снова стала пустынной.

Вдруг вдалеке послышался шум мотора. Габлиани, высланный вперёд, крикнул филином. Значит, машина шла одна. Рябов поглядел на Береговского:

– Берём.

– Зер гут, – сказал Лабушкин, который, как и все они, кроме Береговского, знал по-немецки лишь несколько слов.

– Ты только попробуй, заговори мне ещё хоть раз по-немецки, – угрожающе сказал ему Береговский, выходя на дорогу.

– Спички!

– Есть, господин обер-лейтенант! – и Лабушкин стал усердно чиркать спичками, делая вид, что они никак у него не зажигаются. Те спички, которые, вопреки стараниям Лабушкина, загорались, он тут же гасил. А господин офицер Береговский очень гневался, что не удаётся так долго прикурить.

Машина тем временем приближалась. Это был грузовик-фургон. Береговский, брезгливо оттолкнув Лабушкина, который, отлетев, подумал: «Ну я тебе припомню это», – поднял руку.

Из кабины выскочил солдат, сидевший рядом с шофёром.

– Обер-лейтенант Фандрих, – сказал Береговский по-немецки, строго глядя на солдата. – Нет ли у вас спичек? Мой болван, – небрежный кивок в сторону Лабушкина, – подмочил весь коробок.

– Простите, я не курю. Пауль, у вас, кажется, есть спички? Господину обер-лейтенанту надо прикурить.

– У меня зажигалка, – сказал шофёр, тоже вылезая из кабины, чтобы размять ноги.

Прикуривая, обер-лейтенант спросил:

– Почему вы ездите только вдвоём?

– Здесь не опасно.

– Что у вас там? – обер-лейтенант кивнул в сторону кузова фургона.

– Мы везём продукты.

– А-а, продукты, – протянул обер-лейтенант и вдруг, даже не вынув изо рта трубочки, сшиб шофёра с ног.

…И вот машина вновь мчится по лесной дороге. Обгоняет обоз, который все катит рысью на потных, взмыленных лошадях. За рулём в машине сидит Лабушкин, скинувший маскхалат, рядом с ним – Береговский. Остальные вместе с пленным скрылись в кузове, задёрнув брезентовый полог.

При выезде из леса машину остановил патруль.

Лабушкин хотел было поддать газу, чтобы проскочить мимо, но Береговский не разрешил.

Подошёл фельдфебель. Один из патрульных, видать самый дотошный, решил поглядеть, что в кузове.

Фельдфебель, щёлкнув каблуками, спросил, кто и куда едет и не заметили ли они чего-нибудь, проезжая по лесу.

– Обер-лейтенант Фандрих, – небрежно ответил Береговский. – Везу разведчиков. Ночью идём в тыл к русским. Пришлось некоторым облачиться в их форму. А на дороге замечен обоз, который мы только что обогнали.

– В лесу скрывается большая группа диверсантов, – сказал фельдфебель.

– Глупости, – ответил на это обер-лейтенант. – Если бы там в самом деле скрывались диверсанты, мне, пожалуй, не пришлось бы сейчас разговаривать с вами, не так ли?

– Скоро всё выяснится, – важно сказал фельдфебель. – Началась прочёска всего массива.

Тем временем патрульный, приподняв брезентовый полог, увидел сидящих возле самого борта двух солдат: огромного рыжего и чёрненького стройного, по всей видимости новобранца. Сзади виднелось ещё несколько человек, один из них был в белом маскхалате, остальные в шинелях. Они лежали на полу, видимо, спали.

Сидящие в машине молча, недружелюбно глядели на патрульного. Тому стало неловко под их пристальными, страшно жгучими взглядами, и, чтобы как-нибудь сгладить то неприятное впечатление, которое он, очевидно, произвёл на них, патрульный вскинул руку и бодрым голосом сказал:

– Хайль!

– Хайль! – простуженно прохрипел в ответ рыжий. Новобранец нахально засмеялся, а когда машина тронулась, прощально помахал рукой.

…Они до вечера носились на грузовике по фашистским тылам. Они видели танковые части, укрытые на опушках леса, передвижение пехоты и артиллерии, подвоз горючего и боеприпасов, и Береговский всё это старательно заносил на карту, лежавшую у него на коленях.

С наступлением сумерек они загнали машину в чащу, разломали мотор и, забрав пленного, тронулись к переднему краю, а несколько часов спустя, благополучно миновав вражеские траншеи, уже стояли в своих окопах, радостные и счастливые, окружённые своими людьми, крепко наперебой пожимавшими им руки.

И всем смотревшим на них казалось, что то, что они совершили, – совсем не страшно. Происшедшее с ними за эти дни в тылу фашистов выглядело в их рассказах так обыденно и весело, точно никто из них ни на минуту не подвергался никакой опасности.

Командир батареи

Когда летом сорок третьего года на Орловско-Курской дуге происходило одно из величайших сражений, мы стояли в лесах и болотах Смоленщины и в сводках Совинформбюро сообщалось, что у нас ничего серьёзного не происходит, только поиски разведчиков да ружейно-пулемётная и артиллерийская перестрелка. Получалось такое впечатление, будто у нас в лесу очень тихо и спокойно, и мне порой становилось обидно, что про нас так пишут, потому что покоя-то мы как раз и не видели, особенно по ночам. Правда, когда начинало светать, на всём переднем крае сразу наступала тишина, кончались постоянные небольшие стычки с врагом и за фашистскими окопами в основном оставались следить только артиллерийские наблюдатели, дежурные пулемётчики да снайперы, которые иногда одиноко, скупо постреливали.

Я ложился спать часа в четыре утра, когда поднималось солнце и стихала ночная перестрелка, и просыпался часов в десять. Ко мне приходил старший лейтенант Никитин, командир поддерживающей нас артиллерийской батареи, опытный офицер, призванный из запаса, немного нервный и грубоватый, но в общем-то человек незлобивый. Его длинностволые пушки стояли километрах в трёх от переднего края, на лесной полянке, а сам он жил у меня в овраге вместе со своими разведчиками.

Наш участок клином вдавался в позиции противника, имея на флангах лишь огневую связь с соседними ротами. Фашисты простреливали нас с трёх сторон.

К нам можно было пройти только ночью: сзади окопов лежала голая, как колено, луговина, и фашисты внимательно следили за ней. Мы с Никитиным держали оборону на этом участке четвёртый месяц, за всё время бывали в тылу только раза три, не больше, и Никитин очень огорчался, что без него на батарее, наверное, творится чёрт знает что. Всех, кто бы к нам ни приходил, он непременно расспрашивал, не ходят ли его артиллеристы за ягодами, потому что к тому времени в лесу поспело много малины. Командирам огневых взводов Никитин язвительно говорил по телефону:

– Я знаю, вы кисели варите! Погодите, я как-нибудь доберусь до вас!

А добраться было не так-то легко. Нас с ним просто-напросто не выпускали с переднего края. Так распорядился командир дивизии. Он очень беспокоился о нашем участке и требовал, чтобы мы во что бы то ни стало сохранили этот клин как плацдарм будущего наступления.

Ну, мы и хранили. Трудно было по ночам, хотя я знал, что в случае чего, кроме Никитина, целый артиллерийский дивизион повернёт в мою сторону все стволы, чтобы вместе со мной отбить фашистскую атаку.

По ночам у нас никто не спал. Я часто выходил из блиндажа, слушал перестрелку, смотрел на мертвенно-бледные всполохи ракет, разноцветные пунктиры трассирующих пуль, и тревожные мысли одолевали меня. Я думал обо всём нашем переднем крае, тонкой лентой протянувшемся по лесам, полям и болотам. В блиндаже попискивала рация, зуммерил телефон, слышался хрипловатый голос дежурного телефониста, стук костяшек по столу и возгласы Никитина. Старший лейтенант в минуты затишья с азартом «дулся» в домино и сердился, когда военфельдшер или кто-нибудь другой обыгрывал его.

Ночи стояли звёздные, тихие, в овраг наползал туман, и даже кусты были мокрые. Я шёл в темноте по оврагу, роса сыпалась мне на плечи, высокая трава вдоль тропки била меня по коленкам, и когда я добирался до траншеи, ноги были мокры. Меня окликали часовые возле станковых и ручных пулемётов, остальные солдаты сидели кучками, курили, тихо переговаривались. Здесь тоже никто не спал. Командиры взводов докладывали обстановку. В самой передней траншее, рядом с пулемётчиком, стоял артиллерийский разведчик, и возле него, в нише, лежали разноцветные ракеты для срочного вызова артогня. Когда я видел разведчика, я вспоминал о никитинской батарее, о том, что и там не спят: наблюдатель следит за передним краем с дерева, а возле рации дежурит кто-нибудь из офицеров.

Никитин пришёл ко мне четыре месяца тому назад, как раз в тот самый день, когда я принял участок. Это было весной. Я стоял в овраге на талом снегу и смотрел, как какой-то артиллерийский офицер, чертыхаясь, скользит ногами по обрыву. Ноги у него разъезжались, как у козы; когда он спустился и подошёл ко мне, его сапоги, густо облепленные глиной, были, наверное, тяжелее, чем у водолаза.

Он представился:

– Старший лейтенант Никитин, назначен поддерживать вас.

– Очень хорошо, – сказал я.

Признаться, поначалу он не понравился мне. Одет он был в простую солдатскую шинель, мешковато сидевшую на плечах, топорщившуюся на спине. И не было в нём той лихой, подчёркнутой выправки, какой обычно отличаются щеголеватые артиллерийские офицеры.

Мы выбрались с ним из оврага и остановились в кустах. Несколько пуль вжикнуло мимо нас. Никитин не обратил на них никакого внимания и долго смотрел в бинокль на вражеские окопы и проволочные заграждения перед ними. У наших ног на земле примостился радист, которого Никитин привёл с собой.

– Как там на батарее? – спросил Никитин, не отрывая бинокля от глаз. – Приготовились?

– Готовы, товарищ старший лейтенант, – ответил радист.

– Передайте на батарею, – проговорил Никитин и, помолчав, как-то сразу преобразившись, уже совсем иным, властным, почти сердитым голосом стал передавать команду. Радист повторял за ним.

Скоро сзади нас вдалеке гулко выстрелила пушка, и почти тотчас же над нами с шелестом пролетел снаряд, вздыбив сырую весеннюю землю на поле, как раз посредине между нашими и вражескими окопами.

– Прицел шесть два! – тут же скомандовал Никитин, и вторично ударила сзади нас, в лесу, пушка, а снаряд, прошелестев, ухнул прямо в фашистские проволочные заграждения.

– Стой! – скомандовал Никитин. – Записать!

– Записать! – повторил радист. Сидя на земле, он, как эхо, повторял те слова, которые говорил командир батареи.

– Где будем ставить заградительные огни, капитан? – спросил Никитин.

Я был поражён такой меткой стрельбой и с нескрываемым восхищением смотрел на него. Впервые я видел, чтобы «накрывали» цель со второго снаряда.

Никитин снова спросил меня, и мы стали договариваться о заградогнях. Надо было поставить их перед окопами со всех трёх сторон, чтобы в любом месте отбить фашистскую атаку, а главное, перед третьим взводом, который глубже всех вдавался в оборону противника.

Выслушав меня, Никитин подумал, прищурясь, огляделся и скомандовал:

– Прицел шесть ноль! Осколочно-фугасной!..

– Прицел шесть ноль! – крикнул радист, и не успел я опомниться, как над нашими головами уже не с шелестом, а воя и так низко, что я инстинктивно пригнулся, пролетел снаряд и рванул землю в нескольких десятках метров от окопов.

– Ну как? – спросил Никитин.

– Очень хорошо, – сказал я, ещё больше поражённый его мастерством.

– Стой! – скомандовал он тогда на батарею. – Записать НЗО «Гром». Две зелёные и одна красная.

А мне вспомнились слова командира дивизии, направлявшего меня сюда: «Держи тот участок зубами, руками, как хочешь, а держи. Артиллериста тебе на помощь даю самого лучшего в дивизии. Художник, а не артиллерист».

И вот он стоял передо мной в своей солдатской, топорщившейся на спине шинели, простой, ничем не примечательный человек.

Вечером мы сидели с ним над схемой обороны и наносили на неё уже пристрелянные заградогни. Главным из них был «Гром» – перед окопами третьего взвода, и вызывать его надо было двумя зелёными и одной красной ракетами.

Никитин поселился рядом со мной в маленьком блиндаже. Там жили и трое его разведчиков, по очереди дежурившие в третьем взводе.

Шли дни, мы всё больше сближались с артиллеристом, и к середине лета я даже не представлял, как мы можем обойтись друг без друга.

Было несколько тревожных ночей, когда гитлеровцы пытались выбить нас и шли на нас в атаку, но все их попытки оканчивались для них самым печальным образом: фашистам никак не удавалось преодолеть той поистине страшной огневой завесы, которую всякий раз ставили перед нашими окопами пулемётчики и никитинские артиллеристы.

Так мы прожили четыре месяца. В это время пришло известие, что наши войска разгромили фашистов на Курской дуге и Орловском выступе. Сам командир дивизии позвонил мне и, узнав, как у нас обстоят дела, сказал:

– Слышал о победе наших войск под Орлом?

Я сказал:

– Слышал.

– Ну, теперь ты мне держи этот клин во что бы то ни стало. Теперь не долго ждать, понимаешь?

Я сказал, что понял и удержу. Потом я поделился этим разговором с Никитиным, и нам стало очень радостно: значит, и мы скоро пойдём вперёд.

А ночью Никитину было приказано сняться с моего участка.

Прочитав приказание, он очень смутился и как-то виновато, растерянно сказал мне, показывая бумажку:

– Я ухожу от тебя.

– Совсем?

– Не знаю. Приказано быть вместе со всей батареей к двум часам ночи возле командного пункта дивизиона. Где-то на соседнем участке будет проводиться разведка боем, и мы должны быть там.

И он ушёл, и вместе с ним ушли его разведчики, и радист унёс на спине свою рацию. А утром я услышал далёкий гул артиллерийской пальбы и понял, что там сейчас действуют все наши артиллеристы, потому что стреляли и дивизионки, и гаубицы, и даже противотанковые «сорокапятки», которые при каждом выстреле, словно в азарте, подскакивают на месте.

Через некоторое время стрельба прекратилась, потом началась вновь, и так продолжалось почти весь день.

А у нас было очень тихо, фашисты словно вымерли, и в течение всего дня на участке разорвался лишь один снаряд. Он разорвался перед третьим взводом, и солдаты долго спорили, чей это был снаряд: некоторым показалось, будто он прилетел с нашей стороны. Всё-таки было решено, что снаряд фашистский, а до наших окопов он не долетел потому, что плохо стреляют.

Скоро должна была наступить ночь, а Никитина всё не было, и я начал беспокоиться: если фашисты разнюхают, что мы сидим без артиллерии, и опять полезут в атаку, то нам придётся ох как плохо!

С наступлением сумерек разразилась гроза, хлынул дождь, сильный и тёплый. Телефонист зажёг лампу, и стало видно, как по стеклу нашего небольшого блиндажного окошка струятся дождевые потоки. Я велел вызывать по очереди все взводы, и командиры докладывали, что на их участках дела обстоят нормально: фашисты и светят и стреляют, только перед третьим взводом вот уже тридцать минут не было ни выстрела, не засветилось ни одной ракеты.

– Свети, больше сам, – сказал я командиру третьего взвода. – Смотри внимательнее.

– Смотрим, – лаконично ответил он. – Смотрим.

Но не успел я передать телефонисту трубку, как возле блиндажа ухнуло раз-другой, и вдруг всё загудело кругом от разрывов. Сквозь накаты посыпалась земля, огромный ком глины ударил по стеклу, погасла лампа и запахло фосфором. Этот запах внесло ветром сквозь разбитое окно и с шумом распахнувшуюся от взрывной волны дверь. Я вновь схватился за телефонную трубку, стал звать третий взвод, но мне долго никто не отвечал.

– «Уфа», «Уфа»! – кричал я и дул в трубку. – «Уфа»!

Потом я услышал взволнованный, задыхающийся, голос:

– «Уфа» отвечает! «Уфа» отвечает! На нас идут… около роты… Мы положили их перед траншеями, но они ползут. Дайте артиллерию. «Гром»! «Гром»!

Требуют заградогонь «Гром»! Просят заградогонь «Гром»! Но что я мог сделать? Никитина не было подле меня, не было его разведчиков, не было его пушек! А командир третьего взвода кричал в телефон:

– Я вызвал «Гром»! Две зелёные и одна красная! Почему артиллерия не стреляет?

– Держись без артиллерии, – сказал я. – Держись! – и приказал перебросить ему в подмогу два ручных пулемёта и группу автоматчиков из других взводов. Это всё, что я мог сделать. Потом связался с командиром полка, но мне ответили, что артиллерия, вероятно, уже на марше и батареи будут на месте минут через тридцать.

– Через тридцать! Когда мне нужен их огонь сейчас, немедленно, сию секунду!..

Вдруг телефонист, всё время державший на проводе третий взвод, поднял на меня удивлённые глаза:

– Наша артиллерия бьёт. Самым смертным боем бьёт. Фашисты бегут!

Я выскочил на улицу. Дождь перестал. Перестали рваться и фашистские снаряды, но зато я очень отчётливо уловил в ночи далекий гул пальбы наших пушек.

…На рассвете пришёл Никитин. Устало сел на нары.

– Ну как, – спросил, – все живы?

– Все, – сказал я. – Но фашистов побито!..

– Много?

– Человек тридцать.

Он покачал головой:

– Ловко.

– Это ты стрелял?

– Я.

– Как же ты успел?

– А я ещё был на месте, когда мой наблюдатель – он всё время следил за нашим участком с дерева – сообщил, что ты просишь «Гром». Мы развернулись и жахнули.

– А днём?

– Что днём?

– Днём тоже ты стрелял?

– Днём тоже я. Надо же было пристреляться на всякий случай. Своих никого не задели?

– Нет.

– Ну и хорошо.

– Спасибо тебе, друг.

– Ну, что там, – он устало махнул рукой. Помолчав, спросил: – Хорошо, говоришь?

– Превосходно!

– Надо будет солдатам благодарность объявить.

Вошёл радист.

– Товарищ старший лейтенант, связь установлена.

– Как там на батарее?

– Батарея в боевой готовности.

– Через каждые полчаса сверяйте волну. Утром две машины за снарядами. Старшина знает. Всё.

Перевал

К утру мы без единого выстрела перевалили через первый хребет Альп и спустились в долину. Всюду были виноградники и сады. Фрукты уже поспели и оттягивали книзу ветки деревьев. То там то сям виднелись постройки. Фашисты подожгли некоторые из них, и теперь они медленно догорали.

Долина была забита войсками.

Вдалеке также виднелись горы, и войска двигались туда, со всех сторон стекаясь на широкую асфальтированную дорогу. Говорили, что только по этой автостраде можно перейти через те горы. Их снежные вершины были ещё так далеко, что если долго смотреть, они вдруг исчезали, словно растворялись в тёплом воздухе.

Откуда-то из-за виноградников выехала конница, и нам волей-неволей пришлось сделать короткий привал. Кавалеристы ехали шагом, ослабив поводья. Грудь и бока лошадей темнели от пота.

Лабушкин во все глаза смотрел на проезжающих мимо него кавалеристов: надеялся встретить земляков.

– Откуда, станичники? – кричал он, растянув в улыбке и без того довольно большой рот.

Ему отвечали:

– С Дону!

– Черти! – ругался Лабушкин. – Сказать даже не могут как следует. С До-о-ну! – передразнил он. – Будто я сам не вижу!

Койнов и Габлиани сходили в соседний сад, принесли полные пилотки персиков, и, дожидаясь, пока проедут казаки, мы ели душистые, сочные, с прохладной кожей и ещё тёплые внутри от солнца плоды.

Койнов, оглядываясь, говорил:

– Теперь кругом, куда ни пойди, всё будут горы, горы и горы.

– У нас лучше, – убеждённо сказал Габлиани. – Приезжай к нам в Сванетию, не пожалеешь.

– У вас всё лучше, – покосился на него Лабушкин. – Всё, – повторил он. – Разве у вас такие персики? У вас каждый персик с арбуз, не меньше.

– Если рассуждать логически, то твои степи, Иван, не менее скучны, чем горы, – проговорил Береговский.

– Сравнил! – воскликнул Лабушкин. – Вот уж сравнил! – И они начали спорить.

Они всегда спорили. Мне казалось, что стоило им увидеть друг друга, как каждый из них сразу же начинал ломать голову: о чём бы поспорить.

– Всякому свое, – заметил Койнов, прислушиваясь к их разговору. – По мне, так лучше нашей тайги, кажется, и нет ничего.

Койнов, этот добрый рассудительный таёжный охотник, был много старше каждого из нас, и с ним всегда было легко и приятно разговаривать. Где-то в Сибири у него остались жена и пятеро детей. Воевал он с сорок первого года, был трижды ранен, награждён двумя медалями «За отвагу» и орденом Славы III степени.

Мы тоже все воевали и тоже имели награды. Но больше всех имел наград Габлиани. Это был храбрый солдат: он всегда шёл впереди.

– А по мне, хоть провались они, все эти горы, – сказал Лабушкин и сплюнул. – Я одним этим перевалом сыт. До самого неба долезли, а замёрзли там хуже, чем на Северном полюсе.

В это время нашему полку приказали срочно грузиться в машины. Они поджидали нас в соседнем проулке между садами. Надо было двигаться вперёд, к перевалу, где засели фашисты, перегородив дорогу. Вся армия двигалась на этот перевал, и нашему полку было приказано к утру сделать дорогу свободной.

– Теперь мы согреемся, – сказал Лабушкин.

Машины друг за дружкой выезжали на автостраду и сворачивали в сторону гор. Всюду было полно войск, но нам уступали дорогу. Мы ехали довольно быстро и скоро начали брать подъём: долина со своими виноградниками и садами осталась позади.

Некоторое время машины мчались вдоль ущелья. Потом дорога круто вынесла нас вверх, неожиданно повернула в обратную сторону, только всё неуклонно вверх и вверх, и снова мы увидели зелёную долину, лежавшую теперь далеко внизу. Проехали немного и опять свернули в ущелье. Никаких войск, кроме нас, на дороге уже не было. Бурые отвесные горы всё теснее и теснее обступали нас. Стало сумрачнее и холоднее.

Наконец машины остановились. Тут нас поджидали разведчики: их отправили сюда ещё утром. Они сказали, что дальше ехать нельзя: впереди завал, за которым начинается оборона фашистов.

Командир полка, приехавший с нашей ротой автоматчиков, поставил задачу: мы должны пройти к гитлеровцам в тыл, то есть сделать то, на что они совсем не рассчитывают, так как знают, что кругом на десятки километров громоздятся непроходимые горы.

– Они думают, – сказал полковник, – что если горы вообще непроходимы, так они непроходимы и для нас. А тут уже побывал Суворов со своими солдатами, и он не зря сказал тогда: «Где олень пройдёт, там и солдат пройдёт. А где олень не пройдёт, и там русский солдат пройдёт». Вы ведь знаете, товарищи, как тогда прошли его солдаты через Альпы.

Мы знали, но всё-таки нервничали – первый раз участвовали в такой операции.

Ниже дороги, по тропе, можно было незаметно подойти к тому месту, где засели фашисты. Разведчики побывали там. На тропу нужно было спуститься, обвязавшись канатом.

Первым спустился Габлиани.

– Осторожнее, слушай, – немного побледнев, сказал он Лабушкину, державшему канат ближе всех к пропасти. Береговский лёг животом на камни и стал следить, как идёт дело. Мы осторожно отпускали канат до тех пор, пока он не обвис в наших руках.

– Всё, – сказал Береговский, вставая и отряхиваясь. Он не спеша выбил трубочку, заботливо спрятал её в карман и стал дожидаться, когда мы выберем канат обратно.

– Потом спустите Лабушкина, – сказал он. – Слышишь, Лабушкин? Ты только не смотри вниз. Спускайся так, будто лезешь с сеновала.

– Ладно, ладно, – отозвался Лабушкин. – В степи тебе не пришлось бы спускаться на верёвке в какую-то дыру.

Когда я встал ногами на тропу, отвязал от пояса канат и вытер рукавом вспотевший лоб, рядом с собой я увидел Лабушкина и Габлиани. Лабушкин доказывал, что на свете было бы гораздо веселее и удобнее жить, если бы не было никаких гор.

– Что ты понимаешь! – возмутился Габлиани.

Тропа была узкая. На ней даже вдвоём было бы трудно разойтись. Справа поднималась отвесная стена, слева была тёмная пропасть. Где-то в глубине этой холодной узкой щели беспокойно и глухо ревела река.

– Хорошее местечко, чёрт бы его побрал, – проговорил Береговский, когда мы тронулись, – нечего сказать, хорошее местечко.

Мы все жались к стене, боясь взглянуть влево. Только Габлиани посвистывал как ни в чём не бывало. Здесь ему было, кажется, не хуже, чем в долине. А мы почувствовали себя в безопасности, лишь когда вышли на площадку, где росли огромные лиственницы.

Фашисты были теперь прямо над нашими головами. Они и не подозревали, что здесь можно подойти к ним так близко: этот участок у них совсем не просматривался, и из дотов не раздалось ни звука.

Мы свернули в сторону и пошли меж толстых шершавых стволов деревьев, километра через три начался песчаный склон, кое-где поросший кустарником. Мелкие камешки и песок, шурша, посыпались из-под наших подошв.

Взбираться по склону было не трудно и не страшно, только дышать стало немного тяжелее. Но склон скоро кончился. Габлиани уже взбирался на отвесную скалу, преградившую нам путь, и все, задрав головы, смотрели, как он медленно лезет всё выше и выше, с уступа на уступ, иногда замирая и осторожно нащупывая руками, за что уцепиться.

К его поясу был привязан канат. Взобравшись на склон, Габлиани втащил за собой Лабушкина.

Дальше пошло быстрее.

У Габлиани руки были разодраны в кровь и, наверное, очень болели, потому что он всё морщился и держал их немного на отлёте, растопырив пальцы. Койнов, наш санинструктор, смазывал руки Габлиани йодом и накладывал повязку.

Я посмотрел вниз. Огромные лиственницы, под которыми мы недавно проходили, теперь были величиной со спичку. У меня стала кружиться голова, и я поскорее отвернулся.

Лучше было смотреть вперёд.

Со скалы было далеко видно вокруг. Впереди лежали снега. Было ветрено, и хотя солнце по-прежнему ярко светило с высокого синего неба, стало намного холоднее.

Мы обвязались канатами и долго шагали по снегу, ослепительно сверкавшему вокруг. А дорогу нам то и дело преграждали прозрачные ручьи и глубокие расщелины в голубоватом искристом льду.

Уже начинало смеркаться, когда мы прилегли на снег отдохнуть и поесть сухарей, которые были у нас в карманах.

– Я знаю, как делать из сухарей пирожное, – сказал Береговский. – Надо смочить сухарь тёплой водой, потом намазать сливочным маслом, густо посыпать сахарным песком – и готово. Помнишь, Койнов?

Койнов кивнул, с хрустом грызя сухарь. Потом сказал, оглядываясь:

– Оленю-то сюда, однако, и верно не забраться. А мы, брат, вона – залезли.

– Всё-таки, если бы я не был солдатом, – сказал Лабушкин, – меня бы ни на каких канатах не затащили на эту гору.

Мы старались укрыться от ветра, повернувшись к нему спиной. Но и тогда не покидало ощущение, будто тебя продувает насквозь. Мы все очень устали.

– В детстве я читал какой-то рассказ, в котором описывается, как собака спасает где-то здесь, в Альпах, заметённого снегом мальчика, – сказал Береговский после некоторого молчания.

– Всё это ерунда, – возразил Лабушкин. – К нам это не имеет никакого отношения. Нас-то не заметёт. Во всяком случае я не согласен, чтобы меня тут замело. Суворовских солдат не замело, и меня не заметёт.

Спускаться было легче, и к темноте мы бы уже вышли в тыл фашистам, если бы не переправа через пропасть. Мы подошли к ней, когда ледник остался позади. Пропасть лежала между скал. Габлиани смотал канат и кинул его через пропасть, как это делают пастухи, когда хотят поймать в табуне необъезженную лошадь. Канат перелетел на ту сторону и соскользнул с камня, за который мы рассчитывали захлестнуть петлю. Габлиани выругался. Забинтованные руки плохо слушались его.

– Ты не волнуйся, – посоветовал Береговский.

Габлиани не ответил. Он даже не оглянулся, так он был зол. Тогда Лабушкин подошёл к товарищу.

– Тебе трудно, Дадико. Дай, я заарканю. Как-нибудь… в степи это тоже бывает.

Он подошёл к краю пропасти с канатом в руке. Прищурясь, словно прицеливаясь, смерил расстояние и, вдруг резко откинувшись всем корпусом назад, швырнул канат через пропасть. Бросок был энергичный и точный, и петля затянулась на камне. Второй конец мы закрепили на своей стороне.

– Кто первый? – спросил я.

Береговский вышел вперёд.

– Разрешите мне, – сказал он и, ухватившись за канат руками, повис над пропастью.

Габлиани выбрал удобное место. На той стороне можно было встать ногами на выступ, даже не подтягиваясь на руках. Мы переправлялись по очереди и отходили в сторону, чтобы укрыться от ветра за каменными глыбами.

Было совсем темно, когда мы закончили переправу. Дальше спуск был отлогий, с гряды на гряду, потом начались кустарники, плешины голой сухой земли с выгоревшей под солнцем травой, опять кустарники и лес. А в полночь мы вышли на дорогу. На ту самую дорогу меж гор, которую перегородили фашисты, к которой мы целый день пробирались через скалы, казавшиеся нашим врагам неприступными.

…Утром всё было кончено. Первые автомобили с мотопехотой пошли через перевал. Сзади автомобилей были прицеплены противотанковые пушки. На повороте они кренились набок и некоторое время катились на одном колесе, а второе по инерции всё ещё крутилось в воздухе, пока пушка не выравнивалась.

Мы сидели у обочины грязные, оборванные и усталые, и солдаты, проезжая мимо, с уважением и любопытством смотрели на нас. Им, наверное, уже рассказывали о том, как мы пробирались сюда.

– Может быть, именно по этой дороге прошёл когда-то со своими непобедимыми солдатами Суворов, – проговорил Береговский, переобуваясь.

– Возможно, – согласился я.

– Да, – снова сказал Береговский медленно, раздумчиво. – Там, где мы вчера были, не пройти никакому оленю.

– Наш солдат везде пройдёт, – сказал молчавший до этого Лабушкин. – Ясно?

Письма под праздник

Почту принесли в полночь. Когда письма были разложены по взводам, писарь вопросительно поглядел на телефониста, тот – на командира роты, и капитан, поняв их молчаливый вопрос, утвердительно кивнул головой.

Командир только что вернулся с поверки взводов и сидел возле печки на нарах, отогреваясь. Дымил, посапывая трубочкой, вытянув растопыренные пальцы к огню.

Телефонист стал вызывать посыльных из взводов за почтой.

Когда руки отогрелись, командир провёл тёплой ладонью по щекам, спохватился: «Не брит, а завтра праздник» – и позвал ординарца:

– Сидоренко, есть горячая вода?

Четвёртый раз годовщина Октября проходит так вот – в бою. Первый праздник встречали у истоков Волги, возле Селижарова. А теперь далеко ушли: в чужой, нерусской земле вырыли себе окопы – Пруссия!

Бреясь, подумал: «А как сейчас дома, в Москве? Люди, наверное, только что вернулись с торжественных заседаний. Весь город, как полагается, убран красными полотнищами, флаги свешиваются над воротами и подъездами домов. Жаль только, что нет иллюминации: город ещё затемнён. Но спать в эту праздничную ночь москвичи будут спокойно: далеко отогнаны фашистские орды, далеко ушли советские солдаты, преследуя врага…»

Стали приходить посыльные из взводов.

Все они были с оружием, в касках, и на многих поверх шинелей были накинуты шумящие при ходьбе плащ-палатки.

Писарь раздавал письма. Посыльные, получив их, быстро и нетерпеливо просматривали конверты, и многие, найдя заветное письмецо, пристраивались тут же читать его. Кто тянулся поближе к столу, где горела походная лампа, сооружённая из снарядной гильзы, кто присаживался на корточки возле печи, к отсветам её неровного, шаткого пламени.

«Койнов, – думал командир, глядя на высокого седеющего солдата, который, щурясь, с улыбкой читал возле его стола письмо, – из Сибири получил. Сейчас у них, наверное, уже снегу навалило порядочно и морозец. А небо вызвездило, и по всему селу в окнах горят приветливые огоньки. Жена Койнова, наверное, испекла для ребятишек праздничный пирог, и он лежит на столе, прикрытый чистым полотенцем, стынет…»

– Ну, что пишут? Как ребятишки? Все здоровы? – спросил он.

– Ничего, товарищ капитан, спасибо. – Койнов, улыбаясь, неторопливо сложил письмо и спрятал его в карман.

– А пирог она им испекла для праздника?

– Да, надо думать, испекла, поди.

– Ребятишкам, чтобы праздник почувствовали, обязательно надо пирог.

– Так ведь и нам с вами не мешало бы пирога-то отведать. – Койнов, оправив шинель, разобрав складки под ремнём, постоял немного, глядя, как капитан бреется. Потом с некоторым сожалением спросил: – Разрешите идти?

– Да, идите.

Письмо от жены лежало тут же, на столе. Капитан нарочно не распечатал его, загадав, что сделает это лишь тогда, когда приведёт себя в порядок: побреется, почистит сапоги и брюки, на которые налипла грязь, подошьёт к гимнастёрке чистый подворотничок.

Весь вечер сегодня он провёл в третьем взводе. Позиция этого взвода была неудачной. Решено было выдвинуть его вперёд, чтобы лучше просматривались фашистские окопы. Теперь он сделал это, и третий взвод, заняв по его указаниям высоту, спешно окапывался там. Ночь была очень тёмной, но фашисты почти не жгли ракет. Это было на руку: легче окапываться. А фашистам будет «хороший подарочек» ради нашего праздника, когда завтра, продрав глаза, увидят под самым своим носом свежие окопы. Туговато им теперь придётся. Наши окопы теперь будут на самой вершине холма, а у них – под горой. Они, как крысы, замечутся под пулями третьего взвода. Пользуясь тем, что этот участок плохо просматривался, они так обнаглели, что стали приезжать на передний край верхом на лошадях. Пусть-ка теперь попробуют приехать!..

…Последним пришёл за письмами солдат третьего взвода Силин.

Это был скуластый спокойный широкоплечий человек, крепкий как дуб, и фамилия Силин очень шла к нему. Он был без шинели. Ватник его, подпоясанный ремнём, был запачкан той же грязью, что и брюки капитана. С одного бока на ремень были подвешены тёмные шершавые яблочки гранат, с другого, в сумке, – круглый автоматный диск, немного оттягивавший ремень книзу.

Бреясь, капитан внимательнее, чем к другим, пригляделся к нему.

Получив письма, Силин озабоченно перебирал их в руках. Горько улыбнувшись, он растерянно огляделся по сторонам.

– Опять нет? – спросил капитан, поймав его взгляд.

– Нету, – вздохнув, сказал Силин.

– Не горюйте, всё будет хорошо, – сказал капитан. – Верьте мне.

Вот уже месяц прошёл, как Силин не получил из дому ни одного письма. А до этого ему написали, что дочка больна воспалением лёгких.

– Как там фашисты? – спросил капитан.

– Ничего, – глядя в одну точку, ответил Силин. – Только догадались, наверно. Светить стали часто и стреляют. Всю дорогу ползти пришлось. – Он помолчал, вздохнул. – А письма нет…

– Не горюйте, – сказал капитан.

– Спасибо, – глухо отозвался Силин. – Вы же знаете…

– Знаю, – сказал капитан.

Они были земляками, хотя и не виделись до войны ни разу: Москва велика!

Силин ушёл, ссутулясь, тихо притворив за собой дверь. Было слышно, как он сказал что-то солдату, стоявшему у входа в блиндаж. Наверно, про письмо.

Побрившись, капитан пошёл умываться. Вода была холодная. Он долго, с удовольствием фыркал и плескался, подставляя пригоршни под кружку, из которой поливал ему ординарец. К тому времени грязь на брюках уже подсохла, и он стал чистить их, а когда привёл наконец себя в порядок и сел читать письмо, ночь уже кончилась.

Наступал рассвет, медленный и серый. Сзади, над озером и прибрежными кустами, скрывая их, плотной сизой завесой лежал туман.

Силин, выйдя от командира роты, постоял немного возле дверей, привыкая к темноте. Когда в сырой ноябрьской ночи его глаза стали различать силуэты деревьев, стены разрушенного фольварка, он вскинул автомат на ремень и пошёл вдоль оврага, скользя по глинистой тропке, роняя плечом с веток кустарника капли прошедшего ночью дождя. Было тихо. Изредка лишь впереди простучит пулемёт, пролетят над землёй, словно вперегонки, светящиеся точки пуль да неслышно раздвинет на несколько секунд плотную ночную тьму стремительно взлетевшая вверх ракета.

Выйдя к фольварку, Силин пролез сквозь разломанный снарядами забор, вдоль которого росли цепкие, колючие кусты боярышника, и спрыгнул в траншею. Здесь никого не было. Он пошёл по траншее, держа автомат в руках, чтобы не выпачкать его в глине.

В кармане лежали письма. Для него среди них не нашлось даже маленькой открытки. Хотя бы два слова: живы, здоровы. Ему бы и этого хватило. А сейчас было горько и беспокойно.

Траншея кончилась. Это была та самая траншея, которую сегодня покинул их взвод, чтобы продвинуться, как приказал капитан, вперёд.

Силин постоял, осторожно вглядываясь в темноту. Потом вскарабкался на бруствер и побежал, пригибаясь, по полю. Взметнулась в небо ракета. Он упал, распластался на сырой земле, плотно прижался к ней всем телом. А когда свет ракеты померк, побежал дальше.

Весь взвод уже окопался. Солдаты теперь стояли где по пояс, где по самые плечи в земле, соединяли свои индивидуальные позиции ходами сообщения. Разговаривали мало. Он прополз мимо каждого окопа, шёпотом называя фамилии, роздал письма.

Его окоп был на самом фланге. Взявшись за лопатку, он принялся остервенело выбрасывать землю, стараясь хоть этой работой заглушить в себе тоску и обиду.

Когда занялся белый день, Силин сидел в своём окопчике, поглядывая на вражьи позиции, выискивал, куда бы стрельнуть с толком.

Соединить свой окопчик с другим он не успел. Фашисты, увидев свежевырытую землю на холме, совсем взбеленились. Только махнешь лопаткой, сейчас же поднимают самую отчаянную стрельбу. «Ладно, – решил Силин, – отсижусь до потёмок, а там прокопаюсь к соседу. Благо до него всего каких-нибудь семь шагов».

А фашистам, видать, очень не по вкусу пришлось, что советские солдаты выбрались на высотку, – они стали бить по высотке из миномётов и орудий, и окопчик Силина несколько раз засыпало землёй. Отплевываясь и отряхиваясь, протерев глаза, поправив каску, он вновь и вновь вглядывался во вражеские позиции. Скоро оттуда выбрались зелёные фигурки с автоматами и побежали к высотке под прикрытием артогня, который стал ещё гуще, так что вся высотка, окутавшись пылью и дымом, ходуном, казалось, ходила от разрывов. Силин разложил возле себя гранаты, осмотрел автомат и сказал себе хрипловатым от волнения голосом:

– Ну, держись, Силин!

И только он произнёс это, оглядываясь, как фашистов, бежавших к высотке, начало чем-то подкашивать, и все они, кто ещё не упал, будто повинуясь настигшей их неумолимой силе, повернули назад. И тогда удивлённый Силин услышал справа и слеза от себя яростный стук пулемётов и увидел, что снаряды плотнее, чем на высотке, начали ложиться по фашистским окопам и по лугу, где бежали враги.

И тогда с волнением, вдруг охватившим его, Силин подумал: «Это капитан наш жизни фашистам даёт» – и представил, как командир, полночи провозившийся с ними здесь, а потом брившийся у себя в блиндаже, стоит сейчас на НП, а рядом с ним артиллеристы и миномётчики передают по телефону команды на свои батареи. И те, разрывая тишину, бьют по фашистам страшным беглым огнём, ставят непроходимую завесу перед высоткой, а с флангов косят, захлёбываясь в остервенении, пулемёты других взводов…

Полчаса спустя все утихло. Силин, прислонившись плечом к окопу, вытащил из вещевого мешка хлеб и консервы и, поглядывая, не высунется ли где-нибудь фашист, стал закусывать.

Вдруг за спиной зашуршал песок. Силин вздрогнул, оглянулся, и в это самое время к нему в окопчик спрыгнул капитан. Отряхнулся, весело поглядел на бойца, растерянно застывшего перед ним, подмигнул в сторону гитлеровцев.

– Ну как они, очень, видать, перепугались?

Силин сказал, откашлявшись:

– Так что, товарищ капитан, позиция очень удобная, – и похлопал по автомату: – Двоих они уже не досчитались вот от этого «орудия»!

– Хорошо, – сказал капитан. – Благодарю от имени Родины, – и протянул руку солдату: – Поздравляю вас с праздником, товарищ Силин… С праздником и с хорошими вестями.

Он, не торопясь, полез в карман гимнастёрки и достал оттуда сложенный вчетверо лист бумаги.

– Вот что пишет мне жена про вашу дочку: «Я ходила по тому адресу, который ты прислал мне, и всё узнала. Девочка была очень больна, и я помогла, как ты велел, достать ей пенициллину, и теперь она совсем поправилась. Жена уже послала ему три письма, и почему он ещё не получил их – удивительно. Наверное, получит все сразу. Мы тоже так иногда получаем…» – Ну, а остальное – это уже для меня лично, – сказал капитан, пряча письмо в карман.

У Силина затуманилось в глазах. Он часто заморгал и, выронив хлеб, вытянул руки по швам.

– Товарищ капитан, – сказал он дрогнувшим голосом и, отвернувшись, вытер глаза рукавом измазанной в земле гимнастёрки.

– Ладно, – сказал капитан, похлопав его по плечу. – Воюйте, товарищ Силин. Всё будет хорошо.

Последний рейс «тридцатьчетвёрки»

Серым мартовским утром хоронили двух рабочих-голландцев. Они ремонтировали танки и умерли от голода.

Два пленных советских танкиста, одетые в синие порванные комбинезоны, стояли посреди двора и мрачно смотрели, как мимо них провезли на телеге то, что осталось от этих покорных, безропотных бедняг, запакованных в плоские нестроганые ящики, похожие на те, в которых возят крупнокалиберные снаряды.

Голландцев давно увезли за ворота, а два пленных советских танкиста, Лука Горячев и Анохин, всё ещё стояли посреди двора и смотрели вслед телеге.

Рядом с ними был юркий человечек с клетчатым платком на шее. Лицо человечка было такое расплывчатое и мутное, будто вылепили это лицо из глины, а вылепив, провели мокрой тряпкой и стерли, смазав все черты. Самым примечательным у него был коричневый клетчатый платок на шее.

– Земляки? – спросил он.

– Нет, не земляки, – сплюнув, сказал Лука. – Я бы удавился, если бы узнал, что ты у нас в Москве жил.

Они с Анохиным были много выше ростом и моложе человечка с клетчатым платком и теперь насмешливо, с презрением смотрели на него сверху вниз.

– Как же так? – пожал плечами клетчатый платок, пропустив мимо ушей замечание Луки. – Все мы оттуда, из Россия, и я и вы. Я очень долго учил русских детей немецкому языку в городе Энгельс.

– Ты что же, – спросил Лука, – танкист?

– Нет. Но я буду с вами.

– Чтобы не убежали? – спросил Анохин.

Хихикнув, клетчатый платок потёр щёку ладонью.

– Удивляюсь, – сказал Лука, обращаясь к Анохину, – как это такой гниде доверяли учить советских детей!

Клетчатый платок и на этот раз не обиделся. Он только хихикнул.

– Вас что же, раненых взяли? – спросил он.

Лука ответил, рассматривая его:

– А ты думал, сами пришли?

…Их пригнали сюда рано утром, когда ещё было темно. Но рабочие в бараке уже проснулись и жадно ели что-то из железных банок. И Луке с Анохиным тоже дали такие же банки и по ломтику хлеба. В банках был суп из картошки, сваренной вместе с шелухой, чтобы было сытнее. Они выхлебали эту сизую тёплую жижу, оставляя картошку, а потом размяли палкой картошку и съели её вместо второго. Так делали все, кто тут был. Потом они посидели в вонючем бараке, болтая свешенными с нар ногами и разглядывая собиравшихся на работу людей.

Луку и Анохина взяли сюда для того, чтобы испытывать отремонтированные танки. Когда в концлагере им предложили это, Лука спросил Анохина:

– Ну, как ты думаешь?

Анохин понял и, скромно потупясь, ответил:

– Давай попробуем.

И вот теперь они стояли посреди двора и смотрели, как мимо них провезли двух голландцев, умерших с голоду.

– Ну ладно, веди к машинам, – сказал Лука клетчатому платку.
Клетчатый платок объяснил ему по дороге:

– Всего шесть танков. Сперва вы обкатаете русский. Я должен предупредить вас, что это первый танк, который нам удалось отремонтировать.

– Кому нам? – глухо спросил Лука.

– Им, – поправился клетчатый платок.

«Чёрт его знает, какой он липкий», – брезгливо подумал Лука.

– Эту машину приехал осматривать представитель Круппа. Сам Крупп интересуется этой маркой, – любезно и развязно болтал клетчатый платок, вертясь около Луки.

– Ещё бы! – сказал Лука, отстраняя его с дороги.

– Вы должны показать этот танк во всю его мощь, – сказал клетчатый платок, отскакивая в сторону. – Комендант сказал, что накормит вас после этого хорошим обедом.

– Поглядим, – неопределённо сказал Лука.

Вдруг он остановился, прислушиваясь. Где-то едва слышно, но густо гудели разрывы. Это было похоже на первый гром, который неумолимо надвигается вместе.

– Слышишь? – спросил Лука у Анохина.

Разрывы всё гудели.

– Далеко до фронта? – обратился Лука к клетчатому платку.

– Двести километров.

– Врёшь, – сказал Лука. – Это вчера было.

– Ну, сто шестьдесят.

– Скоро будет меньше, – уверенно сказал Лука, трогаясь дальше.

– Нет, не будет! Нет, не будет! – закричал клетчатый платок, испуганно забегая то справа, то слева перед Лукой.

– Будет, – твёрдо сказал тот.

Тогда клетчатый платок подбежал к нему и, брызгая слюной, подпрыгивая, кривляясь в страшной злобе, тоске и отчаянии, захрипел:

– И вы тоже пропадёте. Тоже. Вы сами согласились работать. И вы пропадёте… Пропадёте, пропадёте…

– Ну что ж, – сказал Лука. – Не колдуй…

В это время Анохин схватил его за руку.

– Лука, – растерянно сказал он, – смотри-ка, Лука. Это же наша машина, смотри-ка! – и опрометью побежал к одному из танков, стоявших под деревьями.

Их было шесть, шесть отремонтированных немецких танков, а самый крайний – «тридцатьчетвёрка» был их. Его заново покрасили, и на бортовой стенке, под башней, на белом кругу корячилась чёрная свастика. Она крепко вцепилась в танк, словно клещ. Анохин, увидев эту фашистскую свастику, остановился и с минуту растерянно смотрел на машину. Потом он сорвался с места и долго бегал вокруг неё, любовно похлопывая ладонями по броне, трогая пальцами крупную чешую гусениц. И хотя танк был вновь выкрашен на немецкий лад, Анохин всё равно видел свою «тридцатьчетвёрку» такой, какой повёл её в последний рейс, – обшарпанную, местами помятую осколками. Вот тут на ней было написано: «За нашу Советскую Беларусь!». Эту «тридцатьчетвёрку» немцы выкрасят ещё девяносто девять раз – он всё равно без ошибки найдёт, где были написаны эти простые, от всего сердца слова и номер на башне.

Потом Анохин вспрыгнул на броню и, задержавшись на мгновение над люком, радостно взглянув на Луку, засмеялся.

Лука стоял, ссутулясь, перед машиной, и руки его безвольно были опущены вдоль туловища, точно он безропотно ждал, что «тридцатьчетвёрка» сейчас качнёт башней, как головой, и клюнет его орудием.

Да, это была их шестнадцатая, с лозунгом по борту: «За нашу Советскую Беларусь!» Последний раз они с Анохиным вошли на ней в прорыв, и там произошло это. Они раздавили фашистскую пушку вместе с расчётом, а вторая пушка в это время ударила сзади по башне. Танкисты потеряли сознание, и когда они очнулись в немецком госпитале, то подумали, что и машина погибла.

А теперь они должны были испытывать свою «тридцатьчетвёрку», отремонтированную немцами. И не они, а немцы поведут её в бой…

– Вы её покажете на всю её мощь, – сказал клетчатый платок, дружески беря Луку за локоть.

– Уйди, – сказал Лука, оттолкнув его, и полез на танк.

Клетчатый платок забрался вслед за ним.

Лука спросил:

– Куда выезжать?

– За ворота налево. Там ждёт комиссия.

– А направо что будет, фронт?

– Ты не дури, не дури! – тревожно поглядывая на него, закричал клетчатый платок.

Лука нехорошо засмеялся ему в лицо.

– Анохин, друг, – сказал он, нагнувшись, – поехали! Знаешь, куда ехать?

Анохин кивнул головой.

Клетчатый платок торчал над танком, высунувшись из люка.

Машина, сыто урча, вышла за ворота и… круто свернула направо.

– Куда? – закричал клетчатый платок, нагибаясь. – Спутали! Назад!

Лука взял его за шиворот и подтянул к себе.

– Старый щенок! – сказал он и ударил наотмашь свободной рукой.

Клетчатый платок взвизгнул. Ему, наверное, показалось, что его очень долго бьют, хотя Лука ударил только один раз и стукнул затылком о замок орудия. Вырвав пистолет, Лука вытащил человечка наружу и захлопнул люк.

– Газуй! – крикнул он Анохину.

Машина резко прыгнула вперёд.

– Спокойнее! – крикнул Лука.

Клетчатый платок цеплялся за броню, плача и визжа. Лука, высунувшись, поглядел на него, засмеялся.

– Тряхни! – крикнул он Анохину.

Анохин круто рванул машину вправо, потом выровнял, и клетчатый платок ссыпался с брони на дорогу, словно его сдуло ветром, тем самым ветром, который ударил Луку по лицу, когда он высунулся из машины. Лука расправил плечи и вздохнул, и рот сразу стал полон ветра, такого ощутимого, плотного и свежего!

Лука спрыгнул в машину и поглядел на спидометр. Стрелка тряслась за цифрой «шестьдесят».

– Хорошо, – сказал Лука и показал Анохину на телеграфные столбы. – Ударь, друг!

Перевалив через кювет, машина ударила лбом по телеграфному столбу. Столб свалился, порвав все провода, а они опять вылетели на дорогу. Снег, смешанный с грязью, жижей валил из-под гусениц. Стрелка спидометра опять затряслась за цифрой «шестьдесят».

Они нагоняли обоз. Сперва эти шесть военных фургонов были маленькими, и казалось, что танк стоит на месте, лихорадочно дрожа и встряхиваясь, а шесть военных фашистских фургонов летят ему навстречу задом наперёд, всё увеличиваясь и увеличиваясь на серой дороге. Солдаты, правившие лошадьми, услышав рёв танка, стали сворачивать в сторону.

– Ударь, друг! – крикнул Лука и зажмурился.

И сейчас же машина качнулась. Что-то взвыло, затрещало под гусеницами…

Лука открыл глаза, когда рёв мотора стал однотонно, с какой-то свободной облегчённостью нарастать снова…

До фронта, по мнению Луки, оставалось не больше восьмидесяти километров.

На дороге показалась легковая машина. Сбоку, над крылом, развевался эсэсовский флажок. Машина шла навстречу танку.

Нагнувшись к Анохину, Лука крикнул:

– Ударь, друг!

Танк шёл правой стороной, как бы уступая дорогу легковой машине. Вдруг он вывернул на середину. Мелькнул радиатор, искажённое лица шофёра-солдата, рядом с ним – выхоленное, надменное, старческое, в высокой офицерской фуражке – и всё это исчезло под танком. Он только приподнялся разъярённым медведем, подминая под себя машину, и, опять упав на лапы, будто сразу забыв о ней, полетел по дороге, ревя и разбрызгивая грязь. Страшен он был и неукротим.

Остроконечные крыши немецкого городка давно виднелись на горизонте, темнея на сизом мартовском небе наподобие огромной гребёнки с выломанными зубьями. Танк свернул в сторону и обогнул городок по грядам. Его появлению в предместьях прифронтового городка не придали никакого значения. Это было на тридцатой минуте его бега. Но, выезжая на дорогу, «тридцатьчетвёрка» встретилась с грузовиком, на котором сидели гитлеровские солдаты; на животах у них висели чёрные автоматы, и они держали руки на автоматах, как на перекладинах. Танк сшибся с грузовиком в лоб и немного задержался, чтобы совсем разделаться с ним. Грузовик был тяжёл. Он медленно рушился набок, вываливая из кузова зелёных, как лягушки, фашистов.

А на сороковой минуте Лука и Анохин увидели пушку. Она караулила их под деревом. Около неё суетилась прислуга, разворачивая её навстречу ревущей машине.

– Теперь всё, – спокойно сказал Лука. – Теперь нам не проскочить. – И крикнул Анохину: – Давай прямо, друг!

Танк, ревя, перекинулся через кювет. Но, прежде чем он сел на пушку, раздался её выстрел. Подмяв пушку вместе с расчётом под себя, судорожно задрожав, танк замер, вздыбившись, и успокоился.

И возникла большая тишина. Пахло маслом, жжёной резиной, гарью.

– Открывай нижний люк, – нетерпеливо сказал Лука, тормоша Анохина. – Слышишь ты меня, открывай!

Анохин виновато улыбнулся и покачал головой. Было очень приятно сидеть в тишине. В ушах что-то звенело, очень тонко и нежно, как серебряные колокольчики, которые иногда слышатся в широком поле над спеющими хлебами в знойный июльский полдень. Или так звенят жаворонки в жарком сизом небе? Или цикады в траве?.. Но Лука толкнул его к люку, и они оба выбрались из танка.

На следующий день все рабочие завода, с которого Лука Горячев и Анохин угнали отремонтированный танк, были выстроены по приказу коменданта во дворе. Перед ними в грязи валялись две пары ботинок, две куртки, две рубахи, двое штанов.

– Двое русских вчера попытались убежать на танке, – сказал комендант рабочим. – Наши артиллеристы подбили их на первом же километре, как самых последних собак. Вот их одежда, – он презрительно скривил губы, – вам она, наверное, знакома.

Тряпье, валявшееся в грязи, было действительно знакомо рабочим: это были костюмы двух бедняг голландцев, умерших от голода.

Танкисты были в комбинезонах.

Солдат Каширин

Мы третьи сутки шли по следам врага. Он уходил стремительно. Было очень снежно, и нам то и дело попадались брошенные велосипеды, мотоциклы, тяжёлые фургоны и огромные, безнадёжно застрявшие в сугробах грузовики. В уцелевших деревнях нас встречали измученные неволей, но ликующие жители. Однажды они привели к нам двух испуганных фашистов-факельщиков. Этим фашистам было поручено остаться и поджечь деревню, а осмелевшие бабы сообща обезоружили их, связали и два дня держали в погребе. Бабы сдали нам также два факела и три пустые канистры как вещественные доказательства.

– А бензин, – сказали они, – мы разлили по лампам.

Стоял январь, всё время шёл снег, дороги замело, и нам было очень трудно тащить волокуши со станковыми пулемётами. И только самый сильный солдат нашей роты Каширин не жаловался на усталость.

В деревне, где колхозницы сдали нам пленных гитлеровцев, мы остановились на ночлег. Вечером ко мне пришёл Каширин и попросил отпустить его в соседнюю деревню. До неё было всего шесть километров. Там жила семья Каширина – жена, мать и сын. Я знал, что Каширин уже идёт по родным местам, но не предполагал, что деревня его окажется так близко. А в той деревне остановился штаб батальона, куда и надо было отправить пленных.

– Я к утру вернусь, – сказал Каширин. – Вы ещё спать будете, как я вернусь.

– Пленных сдадите в штаб батальона. Принесёте расписку. Вернуться вам к девяти ноль-ноль.

– Есть! – сказал обрадованный Каширин. – Как будет по-немецки быстрее?

– Шнеллер, – сказал я.

В избе было очень жарко. Мы разбросали на полу сено, сверху постелили плащ-палатки, под головы положили противогазы, на них – шапки и легли спать. Первый раз за эти дни мы спали в тепле, разувшись, и наши портянки и валенки сушились на огромной, так и пышущей жаром русской печи. Засыпая, я подумал о Каширине: наверное, он почти бегом спешит в свою деревню, покрикивая на пленных: «Шнеллер! Шнеллер!»

Однажды он показал мне фотографию своей жены. Это была простая русская женщина с большими радостными глазами. Она смотрела с фотографии, чуть улыбаясь. Так улыбаются только люди, у которых очень хорошо и чисто на душе. На ней была ситцевая кофточка, на шее крупные дешёвые бусы. Всё это очень шло к ней.

Проснулся я посреди ночи, неизвестно отчего. Может быть, от жары, а может, оттого, что мне захотелось пить. Но я тут же забыл, отчего проснулся. Мне вдруг стало тревожно. Ощущение какой-то неумолимо надвинувшейся беды охватило меня.

На столе горела прикрученная лампа, попискивала рация. Радист записывал её попискивание на бумагу. На пороге, подперев кулаками голову, сидел Каширин. Я взглянул на часы – было три часа ночи.

– Каширин, – сказал я, – в чём дело?

Солдат вскинул голову и поднялся с порога. Даже при тусклом свете прикрученной лампы было хорошо видно его суровое, словно осунувшееся за эту ночь, лицо.

– Пленные доставлены, товарищ капитан. Вот расписка. – Он снял шапку и вытащил из-под её подкладки листок бумаги, исписанный размашистым почерком адъютанта батальона.

– Ладно, – нетерпеливо сказал я. – Как дома? Почему вы так рано вернулись?

– У меня уже нет дома, – глухо проговорил он. – Никого нет: ни матери, ни сына, ни жены. – Он говорил это, глядя куда-то в сторону остановившимися, сухо и зло блестевшими глазами. Даже старуху, даже мальчонку не пощадили… А что он, мальчонка, им сделал, что? Соседи сказывали – жену-то они раньше, как ворвались в избу: коммунистка, солдатка, мол… И из пистолета в неё… всю обойму… А потом вывели старуху с мальчонкой-то, а он не понимает, дурачок, с бабкой за руку стоит… – простонал Каширин, хватаясь за голову.

Я усадил солдата на скамейку около стола. Он опёрся локтями на стол и стиснул голову своими огромными ручищами. Что я мог сказать ему, когда такое вот горе? Я стоял возле Каширина, мучительно подбирая слова утешения, но все они казались мне сейчас тусклыми, незначительными и пустыми по сравнению с тем, что произошло. Я с надеждой и нерешительностью посмотрел на радиста, словно тот мог помочь мне найти нужные для такого случая слова. Но радист был растерян и встревожен не меньше меня.

– Ну, теперь пощады от меня не будет никому! Был добрый русский солдат, не стало такого, весь вышел, – заговорил вдруг Каширин, отняв ладони от лица и прямо, пристально глядя перед собой. – Нету теперь такого солдата Каширина. Камень у него здесь вот, – он приложил руку к груди. – Камень, булыжник. И никому теперь, ни военным, ни штатским, не уйти вот от этих рук. – Он сжал кулаки, потряс ими над столом. – Мне бы только до логова ихнего добраться… Мне всё равно теперь. Мне рассчитаться надо, и я рассчитаюсь…

Было бессмысленно говорить сейчас, что он не прав, и я отложил этот разговор до того времени, когда он успокоится.

Однако и несколько дней спустя мне не удалось разубедить его.

Каширин был непреклонен. Выслушав меня, он сказал:

– Нет, товарищ капитан, я знаю, как мне вести себя с ними. У меня теперь одна думка – поскорее до логова ихнего добраться. Тогда я расквитаюсь!

– Ладно, ступайте, – сказал я, подумав, что со временем у него это все-таки пройдёт, должно пройти.

Однако, когда мы вступили в бой, мне пришлось убедиться в обратном. У Каширина ничего не прошло, он стал ещё яростнее и злее. Он бесстрашно рвался вперёд, увлекая за собой других солдат. Он торопился скорое попасть в фашистское логово.

Кроме того, что Каширин обладал страшной физической силой, он был великолепный стрелок. А тут ещё прибавилась эта яростная ненависть к гитлеровцам… И смерть будто отступила перед ней, перед этой святой ненавистью русского солдата. Пули, словно сговорившись, облетали, как говорят, «не брали», его. А Каширин шёл напролом, лез в самые жестокие схватки.

Скоро случилось вот что.

Это было уже, когда мы подходили к границам Пруссии. Искусно замаскированный фашистский дзот преградил нам путь. Мы лежали на осенней сырой земле. Моросил дождь, а нам нельзя было поднять головы. Вдруг я услышал, как кто-то подле меня сказал:

– Я их сейчас уберу.

Это был Каширин. Не успел я ответить, а он уже пополз в обратную сторону, скрылся в кустах. Прошло минут двадцать, и мы снова увидели Каширина. Он подбирался к дзоту совсем с другой стороны. По нему почему-то не стреляли, и Каширин спрыгнул скоро в небольшую траншейку, выбрался из неё на дзот и зашвырял амбразуру гранатами. Потом кинулся к двери, стреляя на ходу. Когда мы подбежали, всё уже было кончено. Каширин сидел на земле, свесив ноги в траншейку, и скручивал папироску. В дзоте и возле распахнутой двери лежало пять мёртвых фашистов.

– Пленных не было? – спросил я.

– Не было, – сказал Каширин, спрыгнув в траншейку, и отвёл глаза в сторону.

А часом позже я слышал, как он говорил, сидя возле костра:

– Теперь уж немного. Скоро доберусь, поквитаемся.

– Зол ты, – заметил Койнов.

– Будешь зол…

– С тебя хватит.

– Нет, не хватит, их там ещё много…

Этот нечаянно подслушанный мной разговор ещё больше укрепил меня в мысли, что Каширин, если не смотреть за ним, может натворить много бед. Как раз в это время был ранен мой ординарец, и я решил взять Каширина на его место: всё-таки на глазах всё время будет человек. Он отнёсся к этому совершенно равнодушно. Ни радости, ни удивления, ни огорчения – ничего не отразилось на его суровом лице. Выслушав меня, Каширин сказал: «Есть!» – повернулся на каблуках и пошёл во взвод за своим вещевым мешком.

А мы уже вступили в Пруссию.

Стояла весна, было солнечно и тепло. Взяв несколько городков, мы остановились в одном из них на отдых, и фронт за одну ночь далеко откатился от нас. За все время мы не встретили ни одного жителя, поэтому, когда утром солдаты привели ко мне старика и мальчика, прятавшихся в подвале, я решил сразу же допросить их. Каширин сидел рядом со мной, мы завтракали. Увидев задержанных, он вцепился пальцами в край стола, подался грудью вперёд, коршуном уставился на них: вот они, те, к которым рвался он с такой яростью!

Старик вошёл не спеша, у него, наверно, болели ноги. Он с трудом передвигал ими. Это был морщинистый, немного обрюзгший, седоусый немец. Подойдя к столу, он, должно быть по привычке, вытянул руки по швам, но потом, спохватившись, торопливо сдёрнул с седой взлохмаченной головы кепку. Рядом с ним стоял бледный мальчик лет восьми. Он, видно, не знал, как надо держать себя, и во всём копировал старика. Когда тот встал по команде «смирно», мальчик, взглянув на него ясными, доверчивыми глазами, тоже вытянул руки по швам. Старик сдёрнул кепку, и мальчик, поглядев на него снизу вверх, поспешил сделать то же самое, а потом опять посмотрел на старика, словно спрашивая, хорошо ли он поступает. Но старик не обращал на него никакого внимания.

– Ви ист ир форнаме унд фамилиеннаме? – спросил я, заглядывая в словарь.

– Если вам трудно говорить по-немецки, я могу отвечать на русском языке, – довольно правильно сказал старик.

– Кто вы такой и почему вы остались в городе?

– Мне некуда уходить отсюда. Нет смысла уходить от самого себя. Мы сегодня доели последний кусок хлеба. Там для нас тоже хлеба нет…

– Откуда вы знаете русский язык?

– В прошлую войну я три года был у вас в плену, а последнее время работал вместе с русским парнем здесь, в этом городе. Он тоже маляр.

– Где он сейчас?

– Его угнали за несколько дней до вашего прихода.

– Вы не боитесь нас?

– Я не верю в то, что вы можете причинить несчастье простому человеку, – он показал свои корявые, мозолистые руки. – Кроме того, нам незачем уходить. У нас с ним ничего нет.

Он обнял мальчика, и тот, доверчиво посмотрев на меня и Каширина, прижался к старику.

– Это ваш сын?

– Это мой внук Ганс. Мой сын в концлагере. А мать его, – он посмотрел на мальчика, – умерла ещё год тому назад от туберкулёза. Мы с Гансом остались вдвоём. – Он помолчал. – Может быть, сын ещё придёт…

Каширин, всё это время молча сидевший подле меня, вдруг сорвался с места и, огромный, размашистый, выскочил из комнаты. Хлопнув дверью, он протопал коваными каблуками по каменным плитам крыльца.

– Где вы были во время боя? – спросил я немца.

– В бункере. Мы там провели три ночи. Была очень сильная артиллерийская стрельба.

Вошёл Каширин. В руках он держал буханку хлеба, банку консервов, несколько плиток пшённого концентрата. Он, вздохнув, положил всё это на стол перед стариком и вопросительно посмотрел на меня.

– Да, отдайте, – сказал я.

– Бери, бери, – проговорил Каширин. – Надо же на первое время. А в обед присылай мальчонку с горшком каким-нибудь, старшина супу ему нальёт.

– Я… простите… – сказал старик, приложив руки к груди, судорожно сжав узловатыми пальцами свою кепку.

Мальчик, взглянув на него, тоже сложил на груди руки. На глазах у старого немца выступили слёзы, голос его дрогнул. А мальчик смотрел на нас с любопытством.

– Мы причинили вам много горя, и нет для нас оправдания, хотя я знал, что вы не станете платить нам тем же… Не все виноваты в равной мере… Но я никогда не думал, чтобы вы дали мне сейчас вот… – Он сказал всё это, обращаясь к Каширину.

– Ладно! Чего там! – нетерпеливо перебил его Каширин и, махнув рукой, отошёл к окну.

Я разрешил старику жить там, где он жил раньше, и они, очень довольные, рассовав по карманам плитки концентрата, ушли, почти одновременно надев кепки на пороге. Буханку унёс старик, а мальчик обеими руками прижимал к груди консервную банку.

– Ну что, Каширин? – спросил я, когда они вышли.

– Ну что, товарищ капитан… – отозвался он, обернувшись. – Я шёл сюда с одной думкой в голове – расквитаться. А увидел, как мальчонка кепку-то с головы сдёрнул, к деду жмётся, несмышлёныш, так у меня словно оборвалось что внутри. Ведь мой, может, тоже так-то вот тогда перед фашистами стоял, кепку, может, тоже… И как это можно с детьми и стариками воевать?

Content

Борис Зубавин
Несмолкающая батарея: повести и рассказы

Повести

От рассвета до полудня

Гарнизон «Уголка»

Ожидание Записки офицера

Рассказы

Было приказано выстоять

Труднее, чем нам

Хозяин (Памяти Героя Советского Союза Крылова)

Слуга народа

Долгожданный шелест листвы

Несмолкающая батарея

Друзья

Подарок

Коммунисты, вперёд!

Орлы

Командир батареи

Перевал

Письма под праздник

Последний рейс «тридцатьчетвёрки»

Солдат Каширин