Хрестоматия по литературе. 7 класс

Сост. М. Бастрыгина

Составитель М. И. Бастрыгина,

учитель русского языка и литературы, суперфиналист конкурса «Педагоги года Москвы», полуфиналист Всероссийского конкурса «Классная тема!»

© Бастрыгина М. И., текст, 2025

© Охотникова В. И., перевод, 2025

© Симонов К. М., текст, насл., 2025

© Чуковский Н. К., текст, насл., 2025

© Шолохов М. А., текст, насл., 2025

© Крашенинникова С. А., ил., 2025

© Цыганков И. А., ил., 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

От составителя

Эта книга поможет тебе разобраться в сложном сплетении исторических и литературных событий в России на протяжении почти тысячи лет. Такое знакомство с текстами подарит много открытий, превратится в увлекательное исследование.

Из произведений классиков мировой литературы ты узнаешь «преданья старины глубокой» о судьбах людей, о жизни нашей страны. Неспешно читая, ты увидишь живые картины эпохи. Литературные произведения часто используют также в качестве исторических источников. Учёные находят в них подтверждение многим гипотезам. Но для этого нужно быть очень эрудированным, уметь анализировать информацию. Тебе помогут исторические комментарии и вступительные статьи к разделам, биографические справки. Отнесись к ним вдумчиво, серьёзно и, возможно, критически. Именно умение анализировать, сопоставлять события, выявлять причинно-следственные связи позволяет нам получить прочные знания.

Разделы хрестоматии включают темы от древнерусской литературы до двадцатого века – такая последовательность помогает систематизировать знания. Но ты можешь читать так, как захочешь. Если тебе интересно узнать про времена правления Ивана Грозного, о периоде Смуты, о победах Петра Великого, о реформах Александра II и т. д., используй выборочное чтение.

На страницах книги ты встретишь QR-коды на аудиотексты и музыку, а также на сайты музеев нашей страны. Ты сможешь познакомиться с памятниками культуры, связанными с литературными произведениями. Это позволит расширить кругозор, облегчит восприятие.

Изучая художественные тексты, представленные в хрестоматии, постарайся ответить на сложный и важный вопрос. Может ли творчество писателя изменить ход истории? Для этого вспомни, например, о военных корреспондентах, которые в годы Великой Отечественной войны (1941–1945) поддерживали боевой дух народа, по-своему приближали Победу. А ещё поразмышляй над строчкой из стихотворения Владимира Маяковского: «Я хочу, чтоб к штыку приравняли перо…» Почему слово поэта и писателя обладает огромной силой?

В книге представлена литература разных эпох. Но есть во всех текстах общая идея: человек не игрушка в руках судьбы, он сам создаёт историю, переживая и горькие моменты, и минуты торжества. Ты тоже творец истории своей страны: кем бы ты ни стал – школьным учителем, врачом сельской больницы, машинистом скоростного поезда, дипломатическим работником, инженером летательных аппаратов, режиссёром документального кино – ты будущее России! Для того чтобы стать личностью и достойным гражданином, важно знать историю и культуру своего народа.

Приятного чтения! Мы постарались сделать так, чтобы информация была для тебя полезна, понятна и интересна. Вперёд!

Погружение в прошлое

Древнерусская литература

Историческая справка

Давай вспомним, какие исторические события повлияли на развитие государства и жизнь людей в Древней Руси. Выделим кратко несколько пунктов:

1. Начало Руси.

Древнерусское государство начало формироваться в IX веке, когда варяжский князь Рюрик был приглашён править в Новгород. После его смерти править начал Олег: в 882 году он захватил Киев и сделал его столицей. Это важное событие объединило северные и южные земли и положило начало Древнерусскому государству.

2. Крещение Руси.

До X века люди на Руси поклонялись языческим богам, например, Ярилу – богу солнца, Перуну – богу грома и молний, Стрибогу – богу ветра. Но в 988 году князь Владимир Великий (известный также под именами Владимир Креститель, Владимир Красно Солнышко) крестил Киев и сделал христианство государственной религией.

3. Нашествие ордынского ига.

В нашей речи можно услышать фразеологизм: «Как Мамай прошёлся!» Так говорят о беспорядке, разгроме, опустошении. Происхождение этого выражения уходит корнями во времена Древней Руси. В 1237–1240 годах Русь подверглась нашествию войск под предводительством хана Батыя. Многие города были разрушены, а Русь попала в зависимость от Золотой Орды почти на 240 лет! Русские княжества платили дань Орде и подчинялись её ханам, в том числе и беспощадному Мамаю.

Только в 1380 году произошла Куликовская битва – важнейшее сражение между объединённым русским войском под командованием князя Дмитрия Донского и войском Золотой Орды. Русские войска победили! Это стало важным шагом на пути к освобождению от ордынского ига. Битва показала: если княжества объединятся и будут действовать сообща, все враги не страшны.

Окончательное освобождение от Золотой Орды произошло в 1480 году при великом князе Московском Иване III. Битва на реке Угре завершилась уходом ордынцев и прекращением выплаты дани. Это означало одно: конец многовековой зависимости и начало нового этапа в истории Руси.

О литературе

Наверное, это самый сложный для прочтения и понимания пласт русской литературы, но от этого не менее интересный. Почему сложный? Потому что люди в Древней Руси жили совсем иначе и мыслили по-другому.

Давай по порядку. Границы существования древнерусской литературы условны: c XI по XVII век. Конечно, до этого времени люди рассказывали сказки, легенды и пели песни, но всё это – устное народное творчество, то есть произведения не имели определённого автора и главное – не были записаны, а передавались из уст в уста.

«Настоящая» литература появилась только после того, как была создана письменность. Славянскую азбуку в 863 году придумали братья Кирилл и Мефодий.

Появление письменного языка связано с распространением христианства. В 988 году произошло Крещение Руси, и с этого времени начали активно завозить книги из других стран. Это дало толчок к созданию собственной литературы, в основном религиозной.

Первыми писателями на Руси стали монахи. Они рассказывали о жизни святых и исторических событиях. Интересно, что все эти произведения писались от руки! Каждый экземпляр книги переписывали вручную, поэтому копии могли отличаться (копировальщик мог что-то не разобрать, а возможно, и добавить собственные мысли). Однако благодаря этим летописям мы знаем много об истории этого периода.

Древнейшим памятником русской литературы считается «Слово о законе и благодати» Илариона Киевского. Наверняка тебе также известны и другие произведения русского Средневековья: «Повесть временных лет» монаха Нестора, «Житие Сергия Радонежского» Епифания Премудрого, «Повесть о Петре и Февронии Муромских» Ермолая-Еразма.

На страницах хрестоматии ты познакомишься с двумя памятниками древнерусской литературы: «Сказанием о житии Александра Невского» и «Словом о полку Игореве».

Образ Александра Невского

«Сказание о житии Александра Невского» – княжеская биография, однако автор не ставил задачу рассказать о всей жизни славного воина. Он повествует о великих победах князя на Неве и на льду Чудского озера, его дипломатических отношениях с Ордой и папой римским. Ты увидишь, что в тексте явно прослеживается мысль: княжеская власть священна, сам Невский – избранник Божий.

Время составления этого жития относят к 80-м годам XIII века. Автор доподлинно неизвестен, но можно утверждать, что первый вариант жития был создан в монастыре Рождества Богородицы во Владимире, где было погребено тело князя.

Узнай больше здесь.

Исторический контекст «Слова о полку Игореве»

Примечательно, что древнерусские авторы рассказывали не только о славных подвигах, но и о горьких поражениях русских воинов. Сюжет «Слова о полку Игореве» повествует о неудачном походе новгород-северского князя Игоря Святославича на половцев в 1185 году.

Для понимания произведения очень важен исторический контекст: 70-е годы XII века на Руси – время междоусобных войн. Противостоять могучему внешнему противнику – половецкому войску под предводительством хана Кончака – в таком раздробленном состоянии было тяжело. В 1185 году князь Игорь организовал поход в половецкие земли: в первом бою он одержал победу, однако следующий закончился разгромом войска Игоря, а сам князь попал в плен. Это поражение – серьёзный урок для всех. Автор открыто осуждает княжеские распри, ослабившие Русь, призывает к объединению сил для борьбы с врагами.

Узнай больше здесь.

ИНТЕРЕСНО!

«Слово о полку Игореве» переводили В. А. Жуковский, Н. А. Заболоцкий, К. Д. Бальмонт, Е. А. Евтушенко, Д. С. Лихачёв – всего более 100 вариантов! В. В. Набоков сделал перевод на английский. Знаменитая на весь мир мелодия «Улетай на крыльях ветра» из оперы А. П. Бородина «Князь Игорь» тоже создана по мотивам «Слова о полку Игореве».

Слово о полку Игореве

Не прилично ли будет нам, братия,

Начать древним складом

Печальную повесть о битвах Игоря,

Игоря Святославича!

Начаться же сей песни

По былинам сего времени,

А не по вымыслам Бояновым.

Вещий Боян,

Если песнь кому сотворить хотел,

Растекался мыслию по древу.

Серым волком по земле,

Сизым орлом под облаками.

Вам памятно, как пели о бранях первых времён:

Тогда пускались десять соколов на стадо лебедей;

Чей сокол долетал, того и песнь прежде пелась:

Старому ли Ярославу, храброму ли Мстиславу,

Сразившему Редедю перед полками касожскими,

Красному ли Роману Святославичу.

Боян же, братия, не десять соколов

на стадо лебедей пускал,

Он вещие персты свои на живые струны

вскладывал,

И сами они славу князьям рокотали.

Начнём же, братия, повесть сию

От старого Владимира до нынешнего Игоря.

Натянул он ум свой крепостью,

Изострил он мужеством сердце,

Ратным духом исполнился

И навёл храбрые полки свои

На землю Половецкую за землю Русскую.

Тогда Игорь воззрел на светлое солнце,

Увидел он воинов своих, тьмой от него прикрытых,

И рек Игорь дружине своей:

«Братия и дружина!

Лучше нам быть порубленным, чем даться в полон.

Сядем же, други, на борзых коней

Да посмотрим синего Дона!»

Вспала князю на ум охота,

А знаменье заступило ему желание

Отведать Дона великого.

«Хочу, – он рек, – преломить копьё

На конце поля половецкого с вами, люди русские!

Хочу положить свою голову

Или выпить шеломом из Дона».

О Боян, соловей старого времени!

Как бы воспел ты битвы сии,

Скача соловьём по мысленну древу,

Взлетая умом под облаки,

Свивая все славы сего времени,

Рыща тропою Трояновой через поля на горы!

Тебе бы песнь гласить Игорю, оного Олега внуку:

Не буря соколов занесла чрез поля широкие —

Галки стадами бегут к Дону великому!

Тебе бы петь, вещий Боян, внук Велесов!

Ржут кони за Сулою,

Звенит слава в Киеве,

Трубы трубят в Новеграде,

Стоят знамёна в Путивле,

Игорь ждёт милого брата Всеволода.

И рек ему буй-тур Всеволод:

«Один мне брат, один свет светлый ты, Игорь!

Оба Святославичи!

Седлай же, брат, борзых коней своих,

А мои тебе готовы,

Осёдланы пред Курском.

Метки в стрельбе мои куряне,

Под трубами повиты,

Под шеломами взлелеяны,

Концом копья вскормлены,

Пути им все ведомы,

Овраги им знаемы,

Луки у них натянуты,

Тулы отворены,

Сабли отпущены,

Сами скачут, как серые волки в поле,

Ища себе чести, а князю славы».

Тогда вступил князь Игорь в златое стремя

И поехал по чистому полю.

Солнце дорогу ему тьмой заступило;

Ночь, грозою шумя на него, птиц пробудила;

Рёв в стадах звериных;

Див кличет на верху древа:

Велит прислушать земле незнаемой,

Волге, Поморию, и Посулию,

И Сурожу, и Корсуню,

И тебе, истукан тьмутараканский!

И половцы неготовыми дорогами

побежали к Дону великому.

Кричат в полночь телеги,

словно распущенны лебеди.

Игорь ратных к Дону ведёт!

Уже беда его птиц скликает,

И волки угрозою воют по оврагам,

Клектом орлы на кости зверей зовут,

Лисицы брешут на червлёные щиты…

О Русская земля! Уж ты за горами

Далеко!

Ночь меркнет,

Свет-заря запала,

Мгла поля покрыла,

Щёкот соловьиный заснул,

Галичий говор затих.

Русские поле великое червлёными щитами

прегородили,

Ища себе чести, а князю славы.

В пятницу на заре потоптали они

нечестивые полки половецкие

И, рассеясь стрелами по полю,

помчали красных дев половецких

А с ними и злато, и паволоки, и драгие оксамиты,

Ортмами, епанчицами, и кожухами,

и разными узорочьями половецкими

По болотам и грязным местам

начали мосты мостить.

А стяг червлёный с бедою хоругвию,

А чёлка червлёная с древком серебряным

Храброму Святославичу!

Дремлет в поле Олегово храброе гнездо —

Далеко залетело!

Не родилось оно на обиду

Ни соколу, ни кречету,

Ни тебе, чёрный ворон, неверный половчанин!

Гзак бежит серым волком,

А Кончак ему след прокладывает к Дону великому.

И рано на другой день кровавые зори

свет поведают;

Чёрные тучи с моря идут,

Хотят прикрыть четыре солнца,

И в них трепещут синие молнии.

Быть грому великому!

Идти дождю стрелами с Дону великого!

Тут-то копьям поломаться,

Тут-то саблям притупиться

О шеломы половецкие,

На реке на Каяле, у Дона великого!

О Русская земля, далеко уж ты за горами!

И ветры, Стрибоговы внуки,

Веют с моря стрелами

На храбрые полки Игоревы.

Земля гремит,

Реки текут мутно,

Прахи поля покрывают,

Стяги глаголют!

Половцы идут от Дона, и от моря, и от всех сторон.

Русские полки отступили.

Бесовы дети кликом поля прегородили,

А храбрые русские щитами червлёными.

Ярый тур Всеволод!

Стоишь на обороне,

Прыщешь на ратных стрелами,

Гремишь по шеломам мечом харалужным;

Где ты, тур, ни проскачешь,

шеломом златым посвечивая,

Там лежат нечестивые головы половецкие,

Порубленные калёными саблями шлемы аварские

От тебя, ярый тур Всеволод!

Какою раною подорожит он, братие,

Он, позабывший о жизни и почестях,

О граде Чернигове, златом престоле родительском,

О свычае и обычае милой супруги своей

Глебовны красныя.

Были веки Трояновы,

Миновались лета Ярославовы;

Были битвы Олега,

Олега Святославича.

Тот Олег мечом крамолу ковал,

И стрелы он по земле сеял.

Ступал он в златое стремя в граде Тьмутаракане!

Молву об нём слышал давний великий Ярослав,

сын Всеволодов,

А князь Владимир всякое утро уши затыкал

в Чернигове.

Бориса же Вячеславича слава на суд привела,

И на конскую зелёную попону положили его

За обиду Олега, храброго юного князя.

С той же Каялы Святополк после сечи

увёл отца своего

Между угорскою конницею ко святой Софии в Киев.

Тогда при Олеге Гориславиче сеялось

и вырастало междоусобием.

Погибала жизнь Даждьбожиих внуков,

Во крамолах княжеских век человеческий

сокращался.

Тогда по Русской земле редко оратаи распевали,

Но часто граяли враны,

Трупы деля меж собою;

А галки речь свою говорили:

Хотим полететь на добычу!

То было в тех сечах, в тех битвах,

Но битвы такой и не слыхано!

От утра до вечера,

От вечера до света

Летают стрелы калёные,

Гремят мечи о шеломы,

Трещат харалужные копья

В поле незнаемом

Среди земли Половецкия.

Черна земля под копытами

Костьми была посеяна,

Полита была кровию,

И по Русской земле взошло бедой!..

Что мне шумит,

Что мне звенит

Так задолго рано перед зарёю?

Игорь полки заворачивает:

Жаль ему милого брата Всеволода.

Билися день,

Бились другой,

На третий день к полдню

Пали знамёна Игоревы!

Тут разлучилися братья на бреге быстрой Каялы;

Тут кровавого вина недостало;

Тут пир докончили бесстрашные русские:

Сватов попоили,

А сами легли за Русскую землю!

Поникает трава от жалости,

А древо печалию

К земле преклонилось.

Уже невесёлое, братья, время настало;

Уже пустыня силу прикрыла!

И встала обида в силах Даждьбожиих внуков,

Девой вступя на Троянову землю,

Крыльями всплеснула лебедиными,

На синем море у Дона плескаяся.

Прошли времена, благоденствием обильные,

Миновалися брани князей на неверных.

Брат сказал брату: то моё, а это моё же!

И стали князья говорить про малое, как про великое,

И сами на себя крамолу ковать,

А неверные со всех сторон приходили

с победами на Русскую землю!..

О! далеко залетел ты, сокол, сбивая птиц к морю!

А храброму полку Игореву уже не воскреснуть!

Вслед за ним крикнули Карна и Жля

и по Русской земле поскакали,

Мча разорение в пламенном роге!

Жёны русские всплакали, приговаривая:

«Уж нам своих милых лад

Ни мыслию смыслить,

Ни думою сдумать,

Ни очами оглядеть,

А злата-серебра много утрачено!»

И застонал, друзья, Киев печалию,

Чернигов напастию,

Тоска разлилась по Русской земле,

Обильна печаль потекла среди земли Русския.

Князи сами на себя крамолу ковали,

А неверные сами с победами набегали

на Русскую землю,

Дань собирая по белке с двора.

Так-то сии два храбрые Святославича,

Игорь и Всеволод, раздор пробудили,

Едва усыпил его мощный отец их,

Святослав грозный, великий князь киевский,

Гроза был Святослав!

Притрепетал он врагов своими сильными битвами

И мечами булатными;

Наступил он на землю Половецкую,

Притоптал холмы и овраги,

Возмутил озёра и реки,

Иссушил потоки, болота;

А Кобяка неверного из луки моря,

От железных великих полков половецких

Вырвал, как вихорь!

И Кобяк очутился в городе Киеве,

В гриднице Святославовой.

Немцы и венеды,

Греки и моравы

Славу поют Святославу,

Кают Игоря-князя,

Погрузившего силу на дне Каялы, реки половецкия,

Насыпая её золотом русским.

Там Игорь-князь из златого седла пересел

на седло отрока:

Уныли в градах забралы,

И веселие поникло.

И Святославу смутный сон привиделся.

«В Киеве на горах в ночь сию с вечера

Одевали меня, – рек он, – чёрным покровом

на кровати тесовой;

Черпали мне синее вино, с горечью смешанное:

Сыпали мне пустыми колчанами

Жемчуг великой в нечистых раковинах на лоно

И меня нежили.

А кровля без князя была на тереме моём

златоверхом.

И с вечера целую ночь граяли враны зловещие,

Слетевшись на выгон в дебри Кисановой…

Уж не послать ли мне к синему морю?»

И бояре князю в ответ рекли:

«Печаль нам, князь, умы полонила;

Слетели два сокола с золотого престола

отцовского,

Поискать города Тьмутараканя

Или выпить шеломом из Дона.

Уж соколам и крылья неверных саблями

подрублены,

Сами ж запутаны в железных опутинах».

В третий день тьма наступила.

Два солнца померкли,

Два багряных столпа угасли,

А с ними и два молодые месяца, Олег и Святослав,

Тьмою подёрнулись.

На реке на Каяле свет темнотою покрылся.

Гнездом леопардов простёрлись половцы

по Русской земле

И в море её погрузили,

И в хана вселилось буйство великое.

Нашла хула на хвалу,

Неволя грянула на волю,

Вергнулся Див на землю!

Вот уж и готские красные девы

Вспели на бреге синего моря;

Звоня золотом русским,

Поют они время Бусово,

Величают месть Шаруканову.

А наши дружины гладны веселием!

Тогда изронил Святослав великий слово златое,

со слезами смешанное:

«О сыновья мои, Игорь и Всеволод!

Рано вы стали мечами разить Половецкую землю,

А себе искать славы!

Не с честию вы победили,

С нечестием пролили кровь неверную!

Ваше храброе сердце в жестоком булате заковано

И в буйстве закалено!

То ль сотворили вы моей серебряной седине!

Уже не вижу могущества моего сильного, богатого,

многовойного брата Ярослава

С его черниговскими племенами,

С монгутами, татранами и шелбирами,

С топчаками, ревугами и олберами!

Они без щитов с кинжалами засапожными

Кликом полки побеждали,

Звеня славою прадедов.

Вы же рекли: «Мы одни постоим за себя,

Славу передню сами похитим,

Заднюю славу сами поделим!»

И не диво бы, братья, старому стать молодым.

Сокол учёный

Птиц высоко взбивает,

Не даст он в обиду гнезда своего!

Но горе, горе! князья мне не в помощь!

Времена обратились на низкое!

Вот и у Роменя кричат под саблями половецкими,

А князь Владимир под ранами.

Горе и беда сыну Глебову!

Где ж ты, великий князь Всеволод?

Иль не помыслишь прилететь издалече,

отцовский златой престол защитить?

Силён ты вёслами Волгу разбрызгать,

А Дон шеломами вычерпать,

Будь ты с нами, и была бы дева по ногате,

А отрок по резане.

Ты же по суху можешь

Стрелять живыми шереширами с чадами Глеба

удалыми;

А вы, бесстрашные Рюрик с Давыдом,

Не ваши ль позлащённые шеломы в крови плавали?

Не ваша ль храбрая дружина рыкает,

Словно как туры, калёными саблями ранены,

в поле незнаемом?

Вступите, вступите в стремя златое

За честь сего времени, за Русскую землю,

За раны Игоря, буйного Святославича!

Ты, галицкий князь Осьмомысл Ярослав,

Высоко ты сидишь на престоле своём

златокованом,

Подпёр Угрские горы полками железными,

Заступил ты путь королю,

Затворил Дунаю ворота,

Бремена через облаки мечешь,

Рядишь суды до Дуная,

И угроза твоя по землям течёт,

Ворота отворяешь к Киеву,

Стреляешь в султанов с златого престола

отцовского через дальние земли.

Стреляй же, князь, в Кончака, неверного кощея,

за Русскую землю,

За раны Игоря, буйного Святославича!

А ты, Мстислав, и ты, смелый Роман!

Храбрая мысль носит вас на подвиги,

Высоко возлетаете вы на дело отважное,

Словно как сокол на ветрах ширяется,

Птиц одолеть замышляя в отважности!

Шеломы у вас латинские, под ними

железные панцири!

Дрогнули от них земля и многие области ханов,

Литва, деремела, ятвяги,

И половцы, копья свои повергнув,

Главы подклонили

Под ваши мечи харалужные.

Но уже для Игоря-князя солнце свет свой утратило

И древо свой лист не добром сронило;

По Роси, по Суле грады поделены,

А храброму полку Игоря уже не воскреснуть!

Дон тебя, князя, кличет,

Дон зовёт князей на победу!

Ольговичи, храбрые князи, доспели на бой.

Вы же, Ингвар, и Всеволод, и все три Мстиславича,

Не худого гнезда шестокрильцы,

Не по жеребью ли победы власть себе вы похитили?

На что вам златые шеломы,

Ваши польские копья, щиты?

Заградите в поле врата своими острыми стрелами

За землю Русскую, за раны Игоря,

смелого Святославича!

Не течёт уже Сула струёю сребряной

Ко граду Переяславлю;

Уж и Двина болотом течёт

К оным грозным полочанам под кликом неверных.

Один Изяслав, сын Васильков,

Позвенел своими острыми мечами

о шлемы литовские,

Утратил он славу деда своего Всеслава,

Под червлёными щитами на кровавой траве

Положен мечами литовскими,

И на сём одре возгласил он:

«Дружину твою, князь Изяслав,

Крылья птиц приодели,

И звери кровь полизали!»

Не было тут брата Брячислава,

ни другого – Всеволода.

Один изронил ты жемчужную душу

Из храброго тела

Через златое ожерелье!

Голоса приуныли,

Поникло веселие,

Трубят городенские трубы.

И ты, Ярослав, и вы, внуки Всеслава,

Пришлось преклонить вам стяги свои,

Пришлось вам в ножны вонзить мечи повреждённые!

Отскочили вы от дедовской славы,

Навели нечестивых крамолами

На Русскую землю, на жизнь Всеславову!

О, какое ж бывало вам прежде насилие

от земли Половецкия!

На седьмом веке Трояновом

Бросил Всеслав жребий о девице, ему милой.

Он, подпершись клюками, сел на коня,

Поскакал ко граду Киеву

И коснулся древком копья до златого престола

Киевского.

Лютым зверем в полночь поскакал он из Белграда,

Синею мглою обвешенный,

К утру ж, вонзивши стрикузы,

раздвинул врата Новугороду,

Славу расшиб Ярославову,

Волком помчался с Дудуток к Немизе.

На Немизе стелют снопы головами,

Молотят цепами булатными,

Жизнь на току кладут,

Веют душу от тела.

Кровавые бреги Немизы не добром были посеяны,

Посеяны костями русских сынов.

Князь Всеслав людей судил,

Князьям он рядил города,

А сам в ночи волком рыскал;

До петухов он из Киева успевал к Тьмутаракани,

К Херсоню великому волком он путь перерыскивал.

Ему в Полоцке рано к заутрене зазвонили

В колокола у святыя Софии,

А он в Киеве звон слышал!

Пусть и вещая душа была в крепком теле,

Но часто страдал он от бед.

Ему первому и вещий Боян мудрым припевом

предрёк:

«Будь хитёр, будь смышлён.

Будь по птице горазд,

Но Божьего суда не минуешь!»

О, стонать тебе, земля Русская,

Вспоминая времена первые и первых князей!

Нельзя было старого Владимира пригвоздить

к горам киевским!

Стяги его стали ныне Рюриковы,

Другие Давыдовы;

Нося на рогах их, волы ныне землю пашут,

И копья славят на Дунае».

Голос Ярославнин слышится,

на заре одинокой чечёткою кличет:

«Полечу, – говорит, – чечёткою по Дунаю,

Омочу бобровый рукав в Каяле-реке,

Оботру князю кровавые раны на отвердевшем

теле его».

Ярославна поутру плачет в Путивле на стене,

приговаривая:

«О ветер, ты, ветер!

К чему же так сильно веешь?

На что же наносишь ты стрелы ханские

Своими легковейными крыльями

На воинов лады моей?

Мало ль подоблачных гор твоему веянью?

Мало ль кораблей на синем море твоему лелеянью?

На что ж, как ковыль-траву,

ты развеял моё веселие?»

Ярославна поутру плачет в Путивле на стене,

припеваючи:

«О ты, Днепр, ты, Днепр, ты, слава-река!

Ты пробил горы каменные

Сквозь землю Половецкую;

Ты, лелея, нёс суда Святославовы

к рати Кобяковой:

Прилелей же ко мне ты ладу мою,

Чтоб не слала к нему по утрам,

по зорям слёз я на море!»

Ярославна поутру плачет в Путивле

на стене городской, припеваючи:

«Ты, светлое, ты, пресветлое солнышко!

Ты для всех тепло, ты для всех красно!

Что ж так простёрло ты свой горячий луч

на воинов лады моей,

Что в безводной степи луки им сжало жаждой

И заточило им тулы печалию?»

Прыснуло море к полуночи;

Идут мглою туманы;

Игорю-князю Бог путь указывает

Из земли Половецкой в Русскую землю,

К златому престолу отцовскому.

Приугасла заря вечерняя.

Игорь-князь спит – не спит:

Игорь мыслию поле меряет

От великого Дона

До малого Донца.

Конь к полуночи;

Овлур свистнул за рекою,

Чтоб князь догадался.

Не быть князю Игорю!

Кликнула, стукнула земля;

Зашумела трава:

Половецкие вежи подвигнулись.

Прянул князь Игорь горностаем в тростник,

Белым гоголем на воду;

Взвергнулся князь на быстра коня,

Соскочил с него босым волком,

И помчался он к лугу Донца;

Полетел он, как сокол под мглами,

Избивая гусей-лебедей к завтраку, обеду и ужину.

Когда Игорь-князь соколом полетел,

Тогда Овлур волком потёк за ним,

Сбивая с травы студёную росу:

Притомили они своих борзых коней!

Донец говорит: «Ты, Игорь-князь!

Не мало тебе величия,

Кончаку нелюбия,

Русской земле веселия!»

Игорь в ответ: «Ты, Донец-река!

И тебе славы не мало,

Тебе, лелеявшему на волнах князя,

Подстилавшему ему зелену траву

На своих берегах серебряных,

Одевавшему его тёплыми мглами

Под навесом зелёного древа,

Охранявшему его на воде гоголем,

Чайками на струях,

Чернедями на ветрах.

Не такова, – примолвил он, – Стугна-река:

Худая про неё слава!

Пожирает она чужие ручьи,

Струги меж кустов расторгает.

А юноше князю Ростиславу

Днепр затворил брега зелёные.

Плачет мать Ростислава

По юноше князе Ростиславе.

Увянул цвет жалобою,

А деревья печалию к земле преклонило».

Не сороки защекотали —

Вслед за Игорем едут Гзак и Кончак.

Тогда враны не граяли,

Галки замолкли,

Сороки не стрекогали,

Ползком только ползали,

Дятлы стуком путь к реке кажут,

Соловьи весёлыми песнями свет прорекают.

Молвил Гзак Кончаку:

«Если сокол ко гнезду долетит,

Соколёнка мы расстреляем стрелами злачёными!»

Гзак в ответ Кончаку:

«Если сокол ко гнезду долетит,

Соколёнка опутаем красной девицей!»

И сказал опять Гзак Кончаку:

«Если опутаем красной девицей,

То соколёнка не будет у нас,

Ни будет и красной девицы,

И начнут нас бить птицы в поле половецком!»

Пел Боян, песнотворец старого времени,

Пел он походы на Святослава,

Правнука Ярославова, сына Ольгова,

супруга дщери Когановой.

«Тяжко, – сказал он, – быть голове без плеч,

Худо телу, как нет головы!»

Худо Русской земле без Игоря!

Солнце светит на небе —

Игорь-князь в Русской земле!

Девы поют на Дунае,

Голоса долетают через море до Киева,

Игорь едет по Боричеву

Ко святой богородице Пирогощей.

Радостны земли,

Веселы грады! —

Песнь мы спели старым князьям,

Песнь мы спели князьям молодым:

Слава Игорю Святославичу!

Слава буйному туру Всеволоду!

Слава Владимиру Игоревичу!

Здравствуйте, князья и дружина,

Поборая за христиан полки неверные!

Слава князьям, а дружине аминь!

Сказание о житии Александра Невского

(Повесть о житии и о храбрости благоверного и великого князя Александра)

Во имя Господа нашего Иисуса Христа, Сына Божия.

Я, худой и многогрешный, недалёкий умом, осмеливаюсь описать житие святого князя Александра, сына Ярославова, внука Всеволодова. Поскольку слышал я от отцов своих и сам был свидетелем зрелого возраста его, то рад был поведать о святом, и честном, и славном житии его. Но как сказал Приточник: «В лукавую душу не войдёт премудрость: ибо на возвышенных местах пребывает она, посреди дорог стоит, при вратах людей знатных останавливается». Хотя и прост я умом, но всё же начну, молитвою святой Богородицы и помощью святого князя Александра.

Сей князь Александр родился от отца милосердного и человеколюбивого, и более всего – кроткого, князя великого Ярослава и от матери Феодосии. Как сказал Исайя-пророк: «Так говорит Господь: “Князей я ставлю, священны ибо они, и я веду их”». И воистину – не без Божьего повеления было княжение его.

И красив он был, как никто другой, и голос его – как труба в народе, лицо его – как лицо Иосифа, которого египетский царь поставил вторым царём в Египте, сила же его была частью от силы Самсона, и дал ему Бог премудрость Соломона, храбрость же его – как у царя римского Веспасиана, который покорил всю землю Иудейскую. Однажды приготовился тот к осаде города Иоатапаты, и вышли горожане, и разгромили войско его. И остался один Веспасиан, и повернул выступивших против него к городу, к городским воротам, и посмеялся над дружиною своею, и укорил её, сказав: «Оставили меня одного». Так же и князь Александр – побеждал, но был непобедим.

Потому-то один из именитых мужей Западной страны, из тех, что называют себя слугами Божьими, пришёл, желая видеть зрелость силы его, как в древности приходила к Соломону царица Савская, желая послушать мудрых речей его. Так и этот, по имени Андреаш, повидав князя Александра, вернулся к своим и сказал: «Прошёл я страны, народы и не видел такого ни царя среди царей, ни князя среди князей».

Услышав о такой доблести князя Александра, король страны Римской из Полуночной земли подумал про себя: «Пойду и завоюю землю Александрову». И собрал силу великую, и наполнил многие корабли полками своими, двинулся с огромной силой, пыхая духом ратным. И пришёл в Неву, опьянённый безумием, и отправил послов своих, возгордившись, в Новгород к князю Александру, говоря: «Если можешь, защищайся, ибо я уже здесь и разоряю землю твою».

Александр же, услышав такие слова, разгорелся сердцем и вошёл в церковь Святой Софии, и, упав на колени пред алтарём, начал молиться со слезами: «Боже славный, праведный, Боже великий, крепкий, Боже превечный, сотворивший небо и землю и установивший пределы народам, ты повелел жить, не преступая чужих границ». И, припомнив слова пророка, сказал: «Суди, Господи, обидящих меня и огради от борющихся со мною, возьми оружие и щит и встань на помощь мне».

И, окончив молитву, он встал, поклонился архиепископу. Архиепископ же был тогда Спиридон, он благословил его и отпустил. Князь же, выйдя из церкви, утёр слёзы и сказал, чтобы ободрить дружину свою: «Не в силе Бог, но в правде. Вспомним Песнотворца, который сказал: “Иные с оружием, а иные на конях, мы же имя Господа Бога нашего призываем; они повержены были и пали, мы же выстояли и стоим прямо”». Сказав это, пошёл на врагов с малою дружиною, не дожидаясь своего большого войска, но уповая на Святую Троицу.

Скорбно же было слышать, что отец его, князь великий Ярослав, не ведал о нашествии на сына своего, милого Александра, и ему некогда было послать весть отцу своему, ибо уже приближались враги. Потому и многие новгородцы не успели присоединиться, так как поспешил князь выступить. И выступил против врага в воскресенье пятнадцатого июля, имея веру великую в святых мучеников Бориса и Глеба.

И был один муж, старейшина земли Ижорской, именем Пелугий, ему поручен был ночной дозор на море. Был он крещён и жил среди народа своего, бывшего язычниками, наречено же было имя ему в святом крещении Филипп, и жил он богоугодно, соблюдая пост в среду и пятницу, потому и удостоил его Бог видеть видение чудное в тот день. Расскажем вкратце.

Узнав о силе неприятеля, он вышел навстречу князю Александру, чтобы рассказать ему об их станах. Стоял он на берегу моря, наблюдая за обоими путями, и провёл всю ночь без сна. Когда же начало всходить солнце, он услышал шум сильный на море и увидел один насад, плывущий по морю, и стоящих посреди насада святых мучеников Бориса и Глеба в красных одеждах, держащих руки на плечах друг друга. Гребцы же сидели, словно мглою одетые. Произнёс Борис: «Брат Глеб, вели грести, да поможем сроднику своему князю Александру». Увидев такое видение и услышав эти слова мучеников, Пелугий стоял, устрашённый, пока насад не скрылся с глаз его.

Вскоре после этого пришёл Александр, и Пелугий, радостно встретив князя Александра, поведал ему одному о видении. Князь же сказал ему: «Не рассказывай этого никому».

После того Александр поспешил напасть на врагов в шестом часу дня, и была сеча великая с римлянами, и перебил их князь бесчисленное множество, а на лице самого короля оставил печать острого копья своего.

Проявили себя здесь шесть храбрых, как он, мужей из полка Александра.

Первый – по имени Таврило Олексич. Он напал на шнек и, увидев королевича, влекомого под руки, въехал до самого корабля по сходням, по которым бежали с королевичем; преследуемые им схватили Гаврилу Олексича и сбросили его со сходен вместе с конём. Но по Божьей милости он вышел из воды невредим, и снова напал на них, и бился с самим воеводою посреди их войска.

Второй – по имени Сбыслав Якунович, новгородец. Этот много раз нападал на войско их и бился одним топором, не имея страха в душе своей; и пали многие от руки его, и дивились силе и храбрости его.

Третий – Яков, родом полочанин, был ловчим у князя. Этот напал на полк с мечом, и похвалил его князь.

Четвёртый – новгородец, по имени Меша. Этот пеший с дружиною своею напал на корабли и потопил три корабля.

Пятый – из младшей дружины, по имени Сава. Этот ворвался в большой королевский златоверхий шатёр и подсёк столб шатёрный. Полки Александровы, видевши шатра падение, возрадовались.

Шестой – из слуг Александра, по имени Ратмир. Этот бился пешим, и обступили его враги многие. Он же от многих ран пал и так скончался.

Всё это слышал я от господина своего великого князя Александра и от тех, кто участвовал в то время в этой битве.

Было же в то время чудо дивное, как в прежние дни при Езекии-царе. Когда пришёл Сеннахириб, царь ассирийский, на Иерусалим, желая покорить святой град Иерусалим, внезапно явился ангел Господень и перебил сто восемьдесят пять тысяч из войска ассирийского, и когда настало утро, нашли только мёртвые трупы. Так было и после победы Александровой: когда победил он короля, на противоположной стороне реки Ижоры, где не могли пройти полки Александровы, здесь нашли несметное множество убитых ангелом Господним. Оставшиеся же обратились в бегство, и трупы мёртвых воинов своих набросали в корабли и потопили их в море. Князь же Александр возвратился с победою, хваля и славя имя своего Творца.

На второй же год после возвращения с победой князя Александра вновь пришли из Западной страны и построили город на земле Александровой. Князь же Александр вскоре пошёл и разрушил город их до основания, а их самих – одних повесил, других с собою увёл, а иных, помиловав, отпустил, ибо был безмерно милостив.

После победы Александровой, когда победил он короля, на третий год, в зимнее время, пошёл он с великой силой на землю немецкую, чтобы не хвастались, говоря: «Покорим себе словенский народ».

А был ими уже взят город Псков и наместники немецкие посажены. Он же вскоре изгнал их из Пскова и немцев перебил, а иных связал и город освободил от безбожных немцев, а землю их разорил и пожёг и пленных взял бесчисленное множество, а других перебил. Немцы же, гордые, собрались и сказали: «Пойдём, и победим Александра, и захватим его».

Когда же приблизились немцы, то проведали о них стражи. Князь же Александр приготовился к бою, и пошли они друг против друга, и покрылось озеро Чудское множеством тех и других воинов. Отец же Александра Ярослав прислал ему на помощь младшего брата Андрея с большою дружиною. И у князя Александра тоже было много храбрых воинов, как в древности у Давида-царя, сильных и крепких. Так и мужи Александра исполнились духа ратного, ведь были сердца их как сердца львов, и воскликнули: «О княже наш славный! Ныне пришло нам время положить головы свои за тебя». Князь же Александр воздел руки к небу и сказал: «Суди меня, Боже, рассуди распрю мою с народом неправедным и помоги мне, Господи, как в древности помог Моисею одолеть Амалика и прадеду нашему Ярославу окаянного Святополка».

Была же тогда суббота, и когда взошло солнце, сошлись противники. И была сеча жестокая, и стоял треск от ломающихся копий и звон от ударов мечей, и казалось, что двинулось замёрзшее озеро, и не было видно льда, ибо покрылось оно кровью.

А это слышал я от очевидца, который поведал мне, что видел воинство Божие в воздухе, пришедшее на помощь Александру. И так он победил врагов помощью Божьей, и обратились они в бегство, Александр же рубил их, гоня, как по воздуху, и некуда было им скрыться. Здесь прославил Бог Александра пред всеми полками, как Иисуса Навина у Иерихона. А того, кто сказал: «Захватим Александра», – отдал Бог в руки Александра. И никогда не было противника, достойного его в бою. И возвратился князь Александр с победою славною, и было много пленных в войске его, и вели босыми подле коней тех, кто называет себя «Божьими рыцарями».

И когда приблизился князь к городу Пскову, то игумены, и священники, и весь народ встретили его перед городом с крестами, воздавая хвалу Богу и прославляя господина князя Александра, поюще песнь: «Ты, Господи, помог кроткому Давиду победить иноплеменников и верному князю нашему оружием крестным освободить город Псков от иноязычников рукою Александровою».

И сказал Александр: «О невежественные псковичи! Если забудете это до правнуков Александровых, то уподобитесь иудеям, которых питал Господь в пустыне манною небесною и перепелами печёными, но забыли всё это они и Бога своего, избавившего их от плена египетского».

И прославилось имя его во всех странах, от моря Хонужского и до гор Араратских, и по ту сторону моря Варяжского и до великого Рима.

В то же время набрал силу народ литовский и начал грабить владения Александровы. Он же выезжал и избивал их. Однажды случилось ему выехать на врагов, и победил он семь полков за один выезд и многих князей их перебил, а иных взял в плен, слуги же его, насмехаясь, привязывали их к хвостам коней своих. И начали с того времени бояться имени его.

В то же время был в Восточной стране сильный царь, которому покорил Бог народы многие, от востока и до запада. Тот царь, прослышав о такой славе и храбрости Александра, отправил к нему послов и сказал: «Александр, знаешь ли, что Бог покорил мне многие народы? Что же – один ты не хочешь мне покориться? Но если хочешь сохранить землю свою, то приезжай скорее ко мне и увидишь славу царства моего».

После смерти отца своего пришёл князь Александр во Владимир в силе великой. И был грозен приезд его, и промчалась весть о нём до устья Волги. И жёны моавитские начали стращать детей своих, говоря: «Александр едет!»

Решил князь Александр пойти к царю в Орду, и благословил его епископ Кирилл. И увидел его царь Батый, и поразился, и сказал вельможам своим: «Истину мне сказали, что нет князя, подобного ему». Почтив же его достойно, он отпустил Александра.

После этого разгневался царь Батый на меньшего брата его Андрея и послал воеводу своего Неврюя разорить землю Суздальскую. После разорения Неврюем земли Суздальской князь великий Александр воздвиг церкви, города отстроил, людей разогнанных собрал в дома их. О таких сказал Исайя-пророк: «Князь хороший в странах – тих, приветлив, кроток, смиренен – и тем подобен Богу». Не прельщаясь богатством, не забывая о крови праведников, сирот и вдов по правде судит, милостив, добр для домочадцев своих и радушен к приходящим из чужих стран. Таким и Бог помогает, ибо Бог не ангелов любит, но людей в щедрости своей щедро одаривает и являет в мире милосердие своё.

Наполнил же Бог землю Александра богатством и славою и продлил Бог лета его.

Однажды пришли к нему послы от папы из великого Рима с такими словами: «Папа наш так говорит: “Слышали мы, что ты князь достойный и славный и земля твоя велика. Потому и прислали к тебе из двенадцати кардиналов двух умнейших – Агалдада и Ремонта, чтобы послушал ты речи их о законе Божьем”».

Князь же Александр, подумав с мудрецами своими, написал ему такой ответ: «От Адама до потопа, от потопа до разделения народов, от смешения народов до начала Авраама, от Авраама до прохождения израильтян сквозь море, от исхода сынов Израилевых до смерти Давида-царя, от начала царствования Соломона до Августа и до Христова рождества, от рождества Христова и до распятия его и воскресения, от воскресения же его и вознесения на небеса и до царствования Константинова, от начала царствования Константинова до первого собора и седьмого – обо всём этом хорошо знаем, а от вас учения не примем». Они же возвратились восвояси.

И умножились дни жизни его в великой славе, ибо любил священников, и монахов, и нищих, митрополитов же и епископов почитал и внимал им, как самому Христу.

Было в те времена насилие великое от иноверных, гнали они христиан, заставляя их воевать на своей стороне. Князь же великий Александр пошёл к царю, чтобы отмолить людей своих от этой беды.

А сына своего Дмитрия послал в Западные страны, и все полки свои послал с ним, и близких своих домочадцев, сказав им: «Служите сыну моему, как самому мне, всей жизнью своей». И пошёл князь Дмитрий в силе великой, и завоевал землю Немецкую, и взял город Юрьев, и возвратился в Новгород со множеством пленных и с большой добычею.

Отец же его великий князь Александр возвратился из Орды от царя, и дошёл до Нижнего Новгорода, и там занемог, и, прибыв в Городец, разболелся. О горе тебе, бедный человек! Как можешь описать кончину господина своего! Как не выпадут зеницы твои вместе со слезами! Как не вырвется сердце твоё с корнем! Ибо отца оставить человек может, но доброго господина нельзя оставить; если бы можно было, то в гроб бы сошёл с ним!

Много потрудившись Богу, он оставил царство земное и стал монахом, ибо имел безмерное желание принять ангельский образ. Сподобил же его Бог и больший чин принять – схиму. И так с миром Богу дух свой предал месяца ноября в четырнадцатый день, на память святого апостола Филиппа.

Митрополит же Кирилл говорил: «Дети мои, знайте, что уже зашло солнце земли Суздальской!» Иереи и диаконы, черноризцы, нищие и богатые, и все люди восклицали: «Уже погибаем!»

Святое же тело Александра понесли к городу Владимиру. Митрополит же, князья и бояре и весь народ, малые и большие, встречали его в Боголюбове со свечами и кадилами. Люди же толпились, стремясь прикоснуться к святому телу его на честном одре. Стояли же вопль, и стон, и плач, каких никогда не было, даже земля содрогнулась. Положено же было тело его в церкви Рождества святой Богородицы, в великой архимандритье, месяца ноября в 24 день, на память святого отца Амфилохия.

Было же тогда чудо дивное и памяти достойное. Когда было положено святое тело его в гробницу, тогда Севастьян-эконом и Кирилл-митрополит хотели разжать его руку, чтобы вложить грамоту духовную. Он же, будто живой, простёр руку свою и взял грамоту из руки митрополита. И смятение охватило их, и слегка отступили они от гробницы его. Об этом возвестили всем митрополит и эконом Севастьян. Кто не удивится тому чуду, ведь тело его душа покинула и везли его из дальних краёв в зимнее время!

И так прославил Бог угодника своего.

Золотой век

Первая половина XIX века

Мы выяснили, что древнерусская литература, развивающаяся с XI по XVII век, была тесно связана с историческими событиями. В течение следующего XVIII столетия литература претерпевала становление: тебе, возможно, известны имена писателей и поэтов этого периода: М. В. Ломоносова, Д. И. Фонвизина, Г. Р. Державина, А. Н. Радищева.

Нас же интересует век XIX – время расцвета всех видов искусства: литературы, живописи, музыки, архитектуры; его принято называть ЗОЛОТЫМ веком. На небосклоне русской литературы появляются имена А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова, Н. В. Гоголя, И. С. Тургенева, А. Н. Островского, Л. Н. Толстого, Ф. М. Достоевского, А. П. Чехова.

Что же происходило в стране? Прежде чем говорить о литературе, повторим историю.

Историческая справка

Давай выделим основные исторические события, которые важны для понимания контекста.

1. Наполеоновские войны и Отечественная война 1812 года.

Кто не знает французского императора Наполеона Бонапарта, который пытался завоевать всю Европу? Его имя стало нарицательным. «Мы все глядим в Наполеоны!» – писал А. С. Пушкин в романе «Евгений Онегин», имея в виду, что каждый из нас мечтает стать великим, оставить след в истории.

Россия тоже столкнулась с Наполеоном. Ключевое событие того периода – Отечественная война 1812 года. Когда французская армия вторглась в Россию, император Александр I назначил главнокомандующим всеми действующими армиями Михаила Илларионовича Кутузова. Русские войска использовали тактику «выжженной земли», отступая и уничтожая всё на пути врага.

Кульминацией войны стало Бородинское сражение, в котором обе стороны понесли большие потери. После тяжёлых боёв и захвата Москвы Наполеон был вынужден отступить. Русская зима и партизанские отряды сделали своё дело – армия Наполеона потерпела сокрушительное поражение.

2. Восстание декабристов 1825 года.

После смерти императора Александра I на престол взошёл Николай I, которого солдаты прозвали Николай Палкин (то ли из-за созвучия с отчеством – Николай Павлович, то ли из-за поощрения телесных наказаний среди солдат, которых за провинности били палками). Времена Николая I – эпоха борьбы с вольнодумством и инакомыслием. Император издал «чугунный» цензурный устав, в котором было 230 статей, запрещавших литераторам писать на те или иные темы, и ввёл жёсткую цензуру, создав для этого серьёзный инструмент – Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии во главе с А. Х. Бенкендорфом.

Но воцарение нового императора могло и не состояться. Почему? В декабре 1825 года в Санкт-Петербурге молодые офицеры и дворяне, недовольные самодержавием и крепостным правом, вышли на Сенатскую площадь с требованием реформ. Они хотели предотвратить восшествие на престол Николая I и изменить государственный строй России. Впоследствии это событие стали называть восстанием декабристов.

Восстание было подавлено, а его лидеры казнены или отправлены в ссылку. Но декабристы заложили основу для будущих реформ.

3. Отмена крепостного права 1861 года.

Высокая мечта декабристов осуществилась в 1861 году, когда император Александр II подписал указ об отмене крепостного права. Это означало, что более 20 миллионов крестьян получили свободу и возможность владеть землёй.

Кроме того, были проведены судебная, земская и военная реформы. Судебная реформа создала независимые суды. Земская – ввела местное самоуправление. Военная реформа сократила срок службы и ввела всеобщую воинскую повинность.

О литературе

Исторические события затронули все слои общества и, безусловно, отразились в творчестве писателей и поэтов.

Когда мы вспоминаем Отечественную войну 1812 года, на ум сразу приходит роман «Война и мир» Л. Н. Толстого, а ещё бессмертные строчки из стихотворения М. Ю. Лермонтова: «Недаром помнит вся Россия про день Бородина!»

В басне «Волк на псарне» И. А. Крылов тоже пишет о событиях тех лет, но в иносказательной манере.

Восстание декабристов увековечил А. С. Пушкин в стихотворении «Во глубине сибирских руд…», в котором он обращается к своим ссыльным друзьям. Н. А. Некрасов написал поэму о подвиге жён декабристов, которые последовали за своими мужьями в Сибирь.

Писатели и поэты сами были из дворянской среды, но очень переживали за положение народа. Вопросам крепостного права и русского национального характера посвятили свои произведения многие авторы: Н. В. Гоголь «Мёртвые души» (эту поэму ты будешь читать в 9 классе); И. С. Тургенев «Муму», «Записки охотника»; Н. А. Некрасов «Размышления у парадного подъезда», «Кому на Руси жить хорошо»; Н. С. Лесков «Тупейный художник»; М. Е. Салтыков-Щедрин «Дикий помещик», «Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил».

Для того чтобы осмыслить события настоящего, писатели-современники обращались к историческому прошлому и там искали ответы на важные вопросы. Давай узнаем, какие личности и эпохи занимали умы великих писателей первой половины XIX века.

В этом разделе ты прочитаешь:

• поэму А. С. Пушкина «Полтава» и драму «Борис Годунов»;

• поэму М. Ю. Лермонтова «Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова»;

• повесть Н. В. Гоголя «Тарас Бульба».

Пушкин: писатель или историк?

«Гордиться славою своих предков не только можно, но и должно!» – писал Александр Сергеевич Пушкин. Он мыслил исторически, а потом и сам превратился в историю – своими произведениями и гражданской позицией он влиял на своих современников.

Писатель родился в дворянской семье, окончил самое привилегированное учебное заведение того времени – Царскосельский лицей. Он видел в представителях дворянства людей умных, образованных, способных изменить мир к лучшему. Но воспитывала его крестьянка – няня Арина Родионовна, что определило его любовь к народной речи и народному характеру. Эти два аспекта его жизни и сформировали мировоззрение писателя, его отношение к историческим событиям.

С одной стороны, Пушкина особенно интересовал вопрос роли личности в истории – людей, имеющих власть, – Петра I, Бориса Годунова, Емельяна Пугачёва (в поэме «Медный всадник», трагедии «Борис Годунов», повести «Капитанская дочка»). С другой – он хотел выяснить, как сила, мощь, характер народа меняют события в стране. Используя исторические сюжеты, Александр Сергеевич выражал свои социальные и политические взгляды. К работе он подходил очень серьёзно: изучал монументальный труд Н. М. Карамзина «История государства Российского», зарывался в архивные документы, путешествовал по стране, общался со старожилами, записывал предания и легенды.

Совсем в юном возрасте Пушкин стал свидетелем Отечественной войны 1812 года и уже взрослым сопереживал своим друзьям-декабристам. Как человек, во многом разделявший гуманистические идеалы эпохи Просвещения, он не мог не откликнуться на события времени.

Пушкин не участвовал в восстании, но был лично знаком со многими декабристами. Среди его друзей и знакомых были такие видные участники движения, как Кондратий Рылеев, Павел Пестель, Сергей Трубецкой, Александр Бестужев, Иван Пущин («Мой первый друг, мой друг бесценный!» – писал про него Пушкин).

Отметим, что писатель разделял некоторые идеи декабристов, например, стремление к реформам и отмене крепостного права. В стихотворении «Деревня» (1819) поэт восклицает:

Увижу ль, о друзья! народ неугнетённый

И рабство, падшее по манию царя,

И над отечеством свободы просвещённой

Взойдёт ли наконец прекрасная заря?

Пушкин восхищался смелостью своих друзей, но был обеспокоен их участью и судьбой страны. «Не приведи Бог увидеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный!» – эта важная строчка из повести «Капитанская дочка» в некоторой степени объясняет позицию писателя.

Александр Сергеевич не знал, как именно нужно менять положение в стране, поэтому искал ответы на важные для себя вопросы в историческом прошлом. Так, в 1825 году он обратился ко временам Ивана Грозного в трагедии «Борис Годунов», а в 1828 году – ко временам Петра Великого и написал поэму «Полтава».

Узнай больше здесь.

Исторический контекст поэмы «Полтава»

В 1828 году Александр Сергеевич берётся за поэму, в центре которой история любви гетмана Мазепы и Марии (Матрёны) Кочубей (это реальные исторические личности). Но буквально в несколько дней планы поэта меняются: романтическая история отходит на второй план (но всё же остаётся), а главным в сюжете становится Полтавская битва 1709 года. Так появилась одна из самых известных историко-героических поэм.

Писатель восхищается талантом Петра I, который смог сплотить страну и одержать победу над сильным врагом. Изображая Полтавскую битву, он использует жанр оды и отсылает читателя к жанру древнерусской литературы – воинской повести. Некоторые исследователи видят связь «Полтавы» и «Слова о полку Игореве» в динамичном описании боя:

И грянул бой, Полтавский бой!

В огне, под градом раскалённым,

Стеной живою отражённым,

Над падшим строем свежий строй

Штыки смыкает. Тяжкой тучей

Отряды конницы летучей,

Браздами, саблями звуча,

Сшибаясь, рубятся с плеча.

Бросая груды тел на груду,

Шары чугунные повсюду

Меж ними прыгают, разят,

Прах роют и в крови шипят.

Швед, русский – колет, рубит, режет.

Бой барабанный, клики, скрежет,

Гром пушек, топот, ржанье, стон,

И смерть и ад со всех сторон.

Давай разберёмся, о каких временах идёт речь и кто такой Мазепа. Пушкин переносит нас в период, когда Россия вела Северную войну со Швецией. Гетман Мазепа задумывает предать Петра I и перейти на сторону шведского короля Карла XII. Отец Марии – Кочубей, узнав о предательских планах Мазепы, решает донести на него царю. Пётр I не верит доносу – Кочубея казнят. Полтавская битва становится кульминационным центром поэмы: Пётр I одерживает великую победу, планы Мазепы рушатся, а Мария, чувствуя вину за смерть отца, теряет рассудок.

Мазепа – первоначально его именем и называлась поэма – соединяет все сюжетные линии. Его страсти, прихоти и личные обиды приводят к конфликтам разного масштаба: от ссоры с Кочубеем из-за Марии до государственного преступления. Исследователи-литературоведы подсчитали, что в тексте встречается 26 слов с корнем «зло». Слово «злодей» – 11 раз, 10 из них – о Мазепе. Пушкин смотрит на своего героя реалистично, не романтизирует его образ и даёт понять: бунтовщик – это не герой, а жестокий убийца, который ставит свои амбиции выше интересов своего народа и государства.

Своё произведение Пушкин посвящает Марии Раевской (в замужестве Волконской) – бесстрашной декабристке, отправившейся за своим мужем в Сибирь. Возможно, в этом есть определённый подтекст: судьбу незаслуженно казнённого Кочубея повторяют декабристы в 1825 году на Сенатской площади.

Узнай больше здесь.

А. С. Пушкин

Полтава

The power and glory of the war,

Faithless as their vain votarits, men.

Had pass’d to the triumphant Czar.

Byron[1]

ПОСВЯЩЕНИЕ

Тебе – но голос музы тёмной

Коснётся ль уха твоего?

Поймёшь ли ты душою скромной

Стремленье сердца моего?

Иль посвящение поэта,

Как некогда его любовь,

Перед тобою без ответа

Пройдёт, непризнанное вновь?

Узнай, по крайней мере, звуки,

Бывало, милые тебе —

И думай, что во дни разлуки,

В моей изменчивой судьбе,

Твоя печальная пустыня,

Последний звук твоих речей

Одно сокровище, святыня,

Одна любовь души моей.

ПЕСНЬ ПЕРВАЯ

Богат и славен Кочубей.

Его луга необозримы;

Там табуны его коней

Пасутся вольны, нехранимы.

Кругом Полтавы хутора

Окружены его садами,

И много у него добра,

Мехов, атласа, серебра

И на виду и под замками.

Но Кочубей богат и горд

Не долгогривыми конями,

Не златом, данью крымских орд,

Не родовыми хуторами,

Прекрасной дочерью своей

Гордится старый Кочубей.

И то сказать: в Полтаве нет

Красавицы, Марии равной.

Она свежа, как вешний цвет,

Взлелеянный в тени дубравной.

Как тополь киевских высот,

Она стройна. Её движенья

То лебедя пустынных вод

Напоминают плавный ход,

То лани быстрые стремленья.

Как пена, грудь её бела.

Вокруг высокого чела,

Как тучи, локоны чернеют.

Звездой блестят её глаза;

Её уста, как роза, рдеют.

Но не единая краса

(Мгновенный цвет!) молвою шумной

В младой Марии почтена:

Везде прославилась она

Девицей скромной и разумной.

За то завидных женихов

Ей шлёт Украйна и Россия;

Но от венца, как от оков,

Бежит пугливая Мария.

Всем женихам отказ – и вот

За ней сам гетман сватов шлёт.

Он стар. Он удручён годами,

Войной, заботами, трудами;

Но чувства в нём кипят, и вновь

Мазепа ведает любовь.

Мгновенно сердце молодое

Горит и гаснет. В нём любовь

Проходит и приходит вновь,

В нём чувство каждый день иное:

Не столь послушно, не слегка,

Не столь мгновенными страстями

Пылает сердце старика,

Окаменелое годами.

Упорно, медленно оно

В огне страстей раскалено;

Но поздний жар уж не остынет

И с жизнью лишь его покинет.

Не серна под утёс уходит,

Орла послыша тяжкой лёт;

Одна в сенях невеста бродит,

Трепещет и решенья ждёт.

И вся полна негодованьем

К ней мать идёт и, с содроганьем

Схватив ей руку, говорит:

«Бесстыдный! старец нечестивый!

Возможно ль. нет, пока мы живы,

Нет! Он греха не совершит.

Он, должный быть отцом и другом

Невинной крестницы своей…

Безумец! На закате дней

Он вздумал быть её супругом».

Мария вздрогнула. Лицо

Покрыла бледность гробовая,

И охладев как неживая

Упала дева на крыльцо.

Она опомнилась, но снова

Закрыла очи – и ни слова

Не говорит. Отец и мать

Ей сердце ищут успокоить,

Боязнь и горесть разогнать,

Тревогу смутных дум устроить…

Напрасно. Целые два дня,

То молча плача, то стеня,

Мария не пила, не ела,

Шатаясь, бледная как тень,

Не зная сна. На третий день

Её светлица опустела.

Никто не знал, когда и как

Она сокрылась. Лишь рыбак

Той ночью слышал конской топот,

Казачью речь и женской шёпот,

И утром след осьми подков

Был виден на росе лугов.

Не только первый пух ланит

Да русы кудри молодые,

Порой и старца строгой вид,

Рубцы чела, власы седые

В воображенье красоты

Влагают страстные мечты.

И вскоре слуха Кочубея

Коснулась роковая весть:

Она забыла стыд и честь,

Она в объятиях злодея!

Какой позор! Отец и мать

Молву не смеют понимать.

Тогда лишь истина явилась

С своей ужасной наготой.

Тогда лишь только объяснилась

Душа преступницы младой.

Тогда лишь только стало явно,

Зачем бежала своенравно

Она семейственных оков,

Томилась тайно, воздыхала

И на приветы женихов

Молчаньем гордым отвечала;

Зачем так тихо за столом

Она лишь гетману внимала,

Когда беседа ликовала

И чаша пенилась вином;

Зачем она всегда певала

Те песни, кои он слагал,

Когда он беден был и мал,

Когда молва его не знала;

Зачем с неженскою душой

Она любила конный строй,

И бранный звон литавр и клики

Пред бунчуком и булавой[2]

Малороссийского владыки…

Богат и знатен Кочубей.

Довольно у него друзей.

Свою омыть он может славу.

Он может возмутить Полтаву;

Внезапно средь его дворца

Он может мщением отца

Постигнуть гордого злодея;

Он может верною рукой

Вонзить… но замысел иной

Волнует сердце Кочубея.

Была та смутная пора,

Когда Россия молодая,

В бореньях силы напрягая,

Мужала с гением Петра.

Суровый был в науке славы

Ей дан учитель; не один

Урок нежданый и кровавый

Задал ей шведской паладин.

Но в искушеньях долгой кары

Перетерпев судеб удары,

Окрепла Русь. Так тяжкой млат,

Дробя стекло, куёт булат.

Венчанный славой бесполезной,

Отважный Карл скользил над бездной.

Он шёл на древнюю Москву,

Взметая русские дружины,

Как вихорь гонит прах долины

И клонит пыльную траву.

Он шёл путём, где след оставил

В дни наши новый, сильный враг,

Когда падением ославил

Муж рока свой попятный шаг.

Украйна глухо волновалась,

Давно в ней искра разгоралась.

Друзья кровавой старины

Народной чаяли войны,

Роптали, требуя кичливо,

Чтоб гетман узы их расторг,

И Карла ждал нетерпеливо

Их легкомысленный восторг.

Вокруг Мазепы раздавался

Мятежный крик: пора, пора!

Но старый гетман оставался

Послушным подданным Петра.

Храня суровость обычайну,

Спокойно ведал он Украйну,

Молве, казалось, не внимал

И равнодушно пировал.

«Что ж гетман? – юноши твердили, —

Он изнемог; он слишком стар;

Труды и годы угасили

В нём прежний, деятельный жар.

Зачем дрожащею рукою

Ещё он носит булаву?

Теперь бы грянуть нам войною

На ненавистную Москву!

Когда бы старый Дорошенко,

Иль Самойлович молодой,

Иль наш Палей, иль Гордеенко

Владели силой войсковой;

Тогда б в снегах чужбины дальной

Не погибали казаки,

И Малороссии печальной

Освобождались уж полки».

Так, своеволием пылая,

Роптала юность удалая,

Опасных алча перемен,

Забыв отчизны давний плен,

Богдана счастливые споры,

Святые брани, договоры

И славу дедовских времён.

Но старость ходит осторожно

И подозрительно глядит.

Чего нельзя и что возможно,

Ещё не вдруг она решит.

Кто снидет в глубину морскую,

Покрытую недвижно льдом?

Кто испытующим умом

Проникнет бездну роковую

Души коварной? Думы в ней,

Плоды подавленных страстей,

Лежат погружены глубоко,

И замысел давнишних дней,

Быть может, зреет одиноко.

Как знать? Но чем Мазепа злей,

Чем сердце в нём хитрей и ложней,

Тем с виду он неосторожней

И в обхождении простей.

Как он умеет самовластно

Сердца привлечь и разгадать,

Умами править безопасно,

Чужие тайны разрешать!

С какой доверчивостью лживой,

Как добродушно на пирах

Со старцами старик болтливый

Жалеет он о прошлых днях,

Свободу славит с своевольным,

Поносит власти с недовольным,

С ожесточённым слёзы льёт,

С глупцом разумну речь ведёт!

Не многим, может быть, известно,

Что дух его неукротим,

Что рад и честно и бесчестно

Вредить он недругам своим;

Что ни единой он обиды

С тех пор как жив не забывал,

Что далеко преступны виды

Старик надменный простирал;

Что он не ведает святыни,

Что он не помнит благостыни,

Что он не любит ничего,

Что кровь готов он лить как воду,

Что презирает он свободу,

Что нет отчизны для него.

Издавна умысел ужасный

Взлелеял тайно злой старик

В душе своей. Но взор опасный,

Враждебный взор его проник.

«Нет, дерзкий хищник, нет, губитель! —

Скрежеща мыслит Кочубей, —

Я пощажу твою обитель,

Темницу дочери моей;

Ты не истлеешь средь пожара,

Ты не издохнешь от удара

Казачей сабли. Нет, злодей,

В руках московских палачей,

В крови, при тщетных отрицаньях,

На дыбе, корчась в истязаньях,

Ты проклянёшь и день и час,

Когда ты дочь крестил у нас,

И пир, на коем чести чашу

Тебе я полну наливал,

И ночь, когда голубку нашу

Ты, старый коршун, заклевал!..»

Так! было время: с Кочубеем

Был друг Мазепа; в оны дни

Как солью, хлебом и елеем,

Делились чувствами они.

Их кони по полям победы

Скакали рядом сквозь огни;

Нередко долгие беседы

Наедине вели они —

Пред Кочубеем гетман скрытный

Души мятежной ненасытной

Отчасти бездну открывал

И о грядущих измененьях,

Переговорах, возмущеньях

В речах неясных намекал.

Так, было сердце Кочубея

В то время предано ему.

Но в горькой злобе свирепея,

Теперь позыву одному

Оно послушно; он голубит

Едину мысль и день и ночь:

Иль сам погибнет, иль погубит —

Отмстит поруганную дочь.

Но предприимчивую злобу

Он крепко в сердце затаил.

«В бессильной горести, ко гробу

Теперь он мысли устремил.

Он зла Мазепе не желает;

Всему виновна дочь одна.

Но он и дочери прощает:

Пусть Богу даст ответ она,

Покрыв семью свою позором,

Забыв и небо и закон…»

А между тем орлиным взором

В кругу домашнем ищет он

Себе товарищей отважных,

Неколебимых, непродажных.

Во всём открылся он жене:

Давно в глубокой тишине

Уже донос он грозный копит,

И гнева женского полна

Нетерпеливая жена

Супруга злобного торопит.

В тиши ночей, на ложе сна,

Как некой дух, ему она

О мщеньи шепчет, укоряет,

И слёзы льёт, и ободряет,

И клятвы требует – и ей

Клянётся мрачный Кочубей.

Удар обдуман. С Кочубеем

Бесстрашный Искра заодно.

И оба мыслят: «Одолеем;

Врага паденье решено.

Но кто ж, усердьем пламенея,

Ревнуя к общему добру,

Донос на мощного злодея

Предубеждённому Петру

К ногам положит не робея?»

Между полтавских казаков,

Презренных девою несчастной,

Один с младенческих годов

Её любил любовью страстной.

Вечерней, утренней порой,

На берегу реки родной,

В тени украинских черешен,

Бывало, он Марию ждал,

И ожиданием страдал,

И краткой встречей был утешен.

Он без надежд её любил,

Не докучал он ей мольбою:

Отказа б он не пережил.

Когда наехали толпою

К ней женихи, из их рядов

Уныл и сир он удалился.

Когда же вдруг меж казаков

Позор Мариин огласился,

И беспощадная молва

Её со смехом поразила,

И тут Мария сохранила

Над ним привычные права.

Но если кто хотя случайно

Пред ним Мазепу называл,

То он бледнел, терзаясь тайно,

И взоры в землю опускал.

……………

Кто при звёздах и при луне

Так поздно едет на коне?

Чей это конь неутомимый

Бежит в степи необозримой?

Казак на север держит путь,

Казак не хочет отдохнуть

Ни в чистом поле, ни в дубраве,

Ни при опасной переправе.

Как сткло булат его блестит,

Мешок за пазухой звенит,

Не спотыкаясь конь ретивый

Бежит, размахивая гривой.

Червонцы нужны для гонца,

Булат потеха молодца,

Ретивый конь потеха тоже —

Но шапка для него дороже.

За шапку он оставить рад

Коня, червонцы и булат,

Но выдаст шапку только с бою,

И то лишь с буйной головою.

Зачем он шапкой дорожит?

За тем, что в ней донос зашит,

Донос на гетмана злодея

Царю Петру от Кочубея.

Грозы не чуя между тем,

Неужасаемый ничем,

Мазепа козни продолжает.

С ним полномощный езуит

Мятеж народный учреждает

И шаткой трон ему сулит.

Во тьме ночной они как воры

Ведут свои переговоры,

Измену ценят меж собой,

Слагают цыфр универсалов,

Торгуют царской головой,

Торгуют клятвами вассалов.

Какой-то нищий во дворец

Неведомо отколе ходит,

И Орлик, гетманов делец,

Его приводит и выводит.

Повсюду тайно сеют яд

Его подосланные слуги:

Там на Дону казачьи круги

Они с Булавиным мутят;

Там будят диких орд отвагу;

Там за порогами Днепра

Стращают буйную ватагу

Самодержавием Петра.

Мазепа всюду взор кидает

И письма шлёт из края в край:

Угрозой хитрой подымает

Он на Москву Бахчисарай.

Король ему в Варшаве внемлет,

В стенах Очакова паша,

Во стане Карл и царь.

Не дремлет

Его коварная душа;

Он, думой думу развивая,

Верней готовит свой удар;

В нём не слабеет воля злая,

Неутомим преступный жар.

Но как он вздрогнул, как воспрянул,

Когда пред ним внезапно грянул

Упадший гром! когда ему,

Врагу России самому,

Вельможи русские послали

В Полтаве писанный донос

И вместо праведных угроз,

Как жертве, ласки расточали;

И озабоченный войной,

Гнушаясь мнимой клеветой,

Донос оставя без вниманья,

Сам царь Иуду утешал

И злобу шумом наказанья

Смирить надолго обещал!

Мазепа, в горести притворной,

К царю возносит глас покорный.

«И знает Бог, и видит свет:

Он, бедный гетман, двадцать лет

Царю служил душою верной;

Его щедротою безмерной

Осыпан, дивно вознесён…

О, как слепа, безумна злоба!..

Ему ль теперь у двери гроба

Начать учение измен,

И потемнять благую славу?

Не он ли помощь Станиславу

С негодованьем отказал,

Стыдясь, отверг венец Украйны

И договор и письма тайны

К царю, по долгу, отослал?

Не он ли наущеньям хана

И цареградского салтана

Был глух? Усердием горя,

С врагами белого царя

Умом и саблей рад был спорить,

Трудов и жизни не жалел,

И ныне злобный недруг смел

Его седины опозорить!

И кто же? Искра, Кочубей!

Так долго быв его друзьями!..»

И с кровожадными слезами,

В холодной дерзости своей,

Их казни требует злодей…

Чьей казни?.. старец непреклонный!

Чья дочь в объятиях его?

Но хладно сердца своего

Он заглушает ропот сонный.

Он говорит: «В неравный спор

Зачем вступает сей безумец?

Он сам, надменный вольнодумец,

Сам точит на себя топор.

Куда бежит, зажавши вежды?

На чём он основал надежды?

Или… но дочери любовь

Главы отцовской не искупит.

Любовник гетману уступит,

Не то моя прольётся кровь».

Мария, бедная Мария,

Краса черкасских дочерей!

Не знаешь ты, какого змия

Ласкаешь на груди своей.

Какой же властью непонятной

К душе свирепой и развратной

Так сильно ты привлечена?

Кому ты в жертву отдана?

Его кудрявые седины,

Его глубокие морщины,

Его блестящий, впалый взор,

Его лукавый разговор

Тебе всего, всего дороже:

Ты мать забыть для них могла,

Соблазном постланное ложе

Ты отчей сени предпочла.

Своими чудными очами

Тебя старик заворожил,

Своими тихими речами

В тебе он совесть усыпил;

Ты на него с благоговеньем

Возводишь ослеплённый взор,

Его лелеешь с умиленьем —

Тебе приятен твой позор,

Ты им, в безумном упоеньи,

Как целомудрием горда —

Ты прелесть нежную стыда

В своём утратила паденьи…

Что стыд Марии? что молва?

Что для неё мирские пени,

Когда склоняется в колени

К ней старца гордая глава,

Когда с ней гетман забывает

Судьбы своей и труд и шум,

Иль тайны смелых, грозных дум

Ей, деве робкой, открывает?

И дней невинных ей не жаль,

И душу ей одна печаль

Порой, как туча, затмевает:

Она унылых пред собой

Отца и мать воображает;

Она, сквозь слёзы, видит их

В бездетной старости, одних,

И, мнится, пеням их внимает…

О, если б ведала она,

Что уж узнала вся Украйна!

Но от неё сохранена

Ещё убийственная тайна.

ПЕСНЬ ВТОРАЯ

Мазепа мрачен. Ум его

Смущён жестокими мечтами.

Мария нежными очами

Глядит на старца своего.

Она, обняв его колени,

Слова любви ему твердит.

Напрасно: чёрных помышлений

Её любовь не удалит.

Пред бедной девой с невниманьем

Он хладно потупляет взор,

И ей на ласковый укор

Одним ответствует молчаньем.

Удивлена, оскорблена,

Едва дыша, встаёт она

И говорит с негодованьем:

«Послушай, гетман; для тебя

Я позабыла всё на свете.

Навек однажды полюбя,

Одно имела я в предмете:

Твою любовь. Я для неё

Сгубила счастие моё,

Но ни о чём я не жалею…

Ты помнишь: в страшной тишине,

В ту ночь, как стала я твоею,

Меня любить ты клялся мне.

Зачем же ты меня не любишь?»

Мазепа

Мой друг, несправедлива ты.

Оставь безумные мечты;

Ты подозреньем сердце губишь:

Нет, душу пылкую твою

Волнуют, ослепляют страсти.

Мария, верь: тебя люблю

Я больше славы, больше власти.

Мария

Неправда: ты со мной хитришь.

Давно ль мы были неразлучны?

Теперь ты ласк моих бежишь;

Теперь они тебе докучны;

Ты целый день в кругу старшин,

В пирах, разъездах – я забыта;

Ты долгой ночью иль один,

Иль с нищим, иль у езуита;

Любовь смиренная моя

Встречает хладную суровость.

Ты пил недавно, знаю я,

Здоровье Дульской. Это новость;

Кто эта Дульская?

Мазепа

И ты

Ревнива? Мне ль, в мои ли лета

Искать надменного привета

Самолюбивой красоты?

И стану ль я, старик суровый,

Как праздный юноша, вздыхать,

Влачить позорные оковы

И жён притворством искушать?

Мария

Нет, объяснись без отговорок

И просто, прямо отвечай.

Мазепа

Покой души твоей мне дорог,

Мария; так и быть: узнай.

Давно замыслили мы дело;

Теперь оно кипит у нас.

Благое время нам приспело;

Борьбы великой близок час.

Без милой вольности и славы

Склоняли долго мы главы

Под покровительством Варшавы,

Под самовластием Москвы.

Но независимой державой

Украйне быть уже пора:

И знамя вольности кровавой

Я подымаю на Петра.

Готово всё: в переговорах

Со мною оба короля;

И скоро в смутах, в бранных спорах,

Быть может, трон воздвигну я.

Друзей надёжных я имею:

Княгиня Дульская и с нею

Мой езуит, да нищий сей

К концу мой замысел приводят.

Чрез руки их ко мне доходят

Наказы, письма королей.

Вот важные тебе признанья.

Довольна ль ты? Твои мечтанья

Рассеяны ль?

Мария

О милый мой,

Ты будешь царь земли родной!

Твоим сединам как пристанет

Корона царская!

Мазепа

Постой.

Не всё свершилось. Буря грянет;

Кто может знать, что ждёт меня?

Мария

Я близ тебя не знаю страха —

Ты так могущ! О, знаю я:

Трон ждёт тебя.

Мазепа

А если плаха?..

Мария

С тобой на плаху, если так.

Ах, пережить тебя могу ли?

Но нет: ты носишь власти знак.

Мазепа

Меня ты любишь?

Мария

Я! люблю ли?

Мазепа

Скажи: отец или супруг

Тебе дороже?

Мария

Милый друг,

К чему вопрос такой? тревожит

Меня напрасно он. Семью

Стараюсь я забыть мою.

Я стала ей в позор; быть может

(Какая страшная мечта!)

Моим отцом я проклята,

А за кого?

Мазепа

Так я дороже

Тебе отца? Молчишь…

Мария

О боже!

Мазепа

Что ж? отвечай.

Мария

Реши ты сам.

Мазепа

Послушай: если было б нам,

Ему иль мне, погибнуть надо,

А ты бы нам судьёй была,

Кого б ты в жертву принесла,

Кому бы ты была ограда?

Мария

Ах, полно! сердце не смущай!

Ты искуситель.

Мазепа

Отвечай!

Мария

Ты бледен; речь твоя сурова…

О, не сердись! Всем, всем готова

Тебе я жертвовать, поверь;

Но страшны мне слова такие.

Довольно.

Мазепа

Помни же, Мария,

Что ты сказала мне теперь.

Тиха украинская ночь.

Прозрачно небо. Звёзды блещут.

Своей дремоты превозмочь

Не хочет воздух. Чуть трепещут

Сребристых тополей листы.

Луна спокойно с высоты

Над Белой Церковью сияет

И пышных гетманов сады

И старый замок озаряет.

И тихо, тихо всё кругом;

Но в замке шёпот и смятенье.

В одной из башен, под окном,

В глубоком, тяжком размышленьи,

Окован, Кочубей сидит

И мрачно на небо глядит.

Заутра казнь. Но без боязни

Он мыслит об ужасной казни;

О жизни не жалеет он.

Что смерть ему? желанный сон.

Готов он лечь во гроб кровавый.

Дрёма долит. Но, боже правый!

К ногам злодея, молча, пасть

Как бессловесное созданье,

Царём быть отдану во власть

Врагу царя на поруганье,

Утратить жизнь – и с нею честь,

Друзей с собой на плаху весть,

Над гробом слышать их проклятья,

Ложась безвинным под топор,

Врага весёлый встретить взор

И смерти кинуться в объятья,

Не завещая никому

Вражды к злодею своему!..

И вспомнил он свою Полтаву

Обычный круг семьи, друзей,

Минувших дней богатство, славу,

И песни дочери своей,

И старый дом, где он родился,

Где знал и труд и мирный сон,

И всё, чем в жизни насладился,

Что добровольно бросил он,

И для чего?

Но ключ в заржавом

Замке гремит – и, пробуждён,

Несчастный думает: вот он!

Вот на пути моём кровавом

Мой вождь под знаменем креста,

Грехов могущий разрешитель,

Духовной скорби врач, служитель

За нас распятого Христа,

Его святую кровь и тело

Принёсший мне, да укреплюсь,

Да приступлю ко смерти смело

И жизни вечной приобщусь!

И с сокрушением сердечным

Готов несчастный Кочубей

Перед всесильным, бесконечным

Излить тоску мольбы своей.

Но не отшельника святого,

Он гостя узнаёт иного:

Свирепый Орлик перед ним.

И отвращением томим,

Страдалец горько вопрошает:

«Ты здесь, жестокой человек?

Зачем последний мой ночлег

Ещё Мазепа возмущает?»

Орлик

Допрос не кончен: отвечай.

Кочубей

Я отвечал уже: ступай,

Оставь меня.

Орлик

Ещё признанья

Пан гетман требует.

Кочубей

Но в чём?

Давно сознался я во всём,

Что вы хотели. Показанья

Мои все ложны. Я лукав,

Я строю козни. Гетман прав.

Чего вам более?

Орлик

Мы знаем,

Что ты несчётно был богат;

Мы знаем: не единый клад

Тобой в Диканьке укрываем.

Свершиться казнь твоя должна;

Твоё имение сполна

В казну поступит войсковую —

Таков закон. Я указую

Тебе последний долг: открой,

Где клады, скрытые тобой?

Кочубей

Так, не ошиблись вы: три клада

В сей жизни были мне отрада.

И первый клад мой честь была,

Клад этот пытка отняла;

Другой был клад невозвратимый

Честь дочери моей любимой.

Я день и ночь над ним дрожал:

Мазепа этот клад украл.

Но сохранил я клад последний,

Мой третий клад: святую месть.

Её готовлюсь Богу снесть.

Орлик

Старик, оставь пустые бредни:

Сегодня покидая свет,

Питайся мыслию суровой.

Шутить не время. Дай ответ,

Когда не хочешь пытки новой:

Где спрятал деньги?

Кочубей

Злой холоп!

Окончишь ли допрос нелепый?

Повремени; дай лечь мне в гроб,

Тогда ступай себе с Мазепой

Моё наследие считать

Окровавленными перстами,

Мои подвалы разрывать,

Рубить и жечь сады с домами.

С собой возьмите дочь мою;

Она сама вам всё расскажет,

Сама все клады вам укажет;

Но ради Господа молю,

Теперь оставь меня в покое.

Орлик

Где спрятал деньги? укажи.

Не хочешь? – Деньги где? скажи,

Иль выйдет следствие плохое.

Подумай; место нам назначь.

Молчишь? – Ну, в пытку. Гей, палач!

Палач вошёл…

О, ночь мучений!

Но где же гетман? где злодей?

Куда бежал от угрызений

Змеиной совести своей?

В светлице девы усыпленной,

Ещё незнанием блаженной,

Близь ложа крестницы младой

Сидит с поникшею главой

Мазепа тихой и угрюмый.

В его душе проходят думы,

Одна другой мрачней, мрачней.

«Умрёт безумный Кочубей;

Спасти нельзя его. Чем ближе

Цель гетмана, тем твёрже он

Быть должен властью облечён,

Тем перед ним склоняться ниже

Должна вражда. Спасенья нет:

Доносчик и его клеврет

Умрут». Но брося взор на ложе,

Мазепа думает: «О боже!

Что будет с ней, когда она

Услышит слово роковое?

Досель она ещё в покое —

Но тайна быть сохранена

Не может долее. Секира,

Упав поутру, загремит

По всей Украйне. Голос мира

Вокруг неё заговорит!..

Ах, вижу я: кому судьбою

Волненья жизни суждены,

Тот стой один перед грозою,

Не призывай к себе жены.

В одну телегу впрячь неможно

Коня и трепетную лань.

Забылся я неосторожно:

Теперь плачу безумства дань…

Всё, что цены себе не знает,

Всё, всё, чем жизнь мила бывает,

Бедняжка принесла мне в дар,

Мне, старцу мрачному, – и что же?

Какой готовлю ей удар!»

И он глядит: на тихом ложе

Как сладок юности покой!

Как сон её лелеет нежно!

Уста раскрылись; безмятежно

Дыханье груди молодой;

А завтра, завтра… содрогаясь,

Мазепа отвращает взгляд,

Встаёт и, тихо пробираясь,

В уединённый сходит сад.

Тиха украинская ночь.

Прозрачно небо. Звёзды блещут.

Своей дремоты превозмочь

Не хочет воздух. Чуть трепещут

Сребристых тополей листы.

Но мрачны странные мечты

В душе Мазепы: звёзды ночи,

Как обвинительные очи,

За ним насмешливо глядят.

И тополи, стеснившись в ряд,

Качая тихо головою,

Как судьи, шепчут меж собою.

И летней, тёплой ночи тьма

Душна, как чёрная тюрьма.

Вдруг… слабый крик… невнятный стон

Как бы из замка слышит он.

То был ли сон воображенья,

Иль плач совы, иль зверя вой,

Иль пытки стон, иль звук иной —

Но только своего волненья

Преодолеть не мог старик

И на протяжный слабый крик

Другим ответствовал – тем криком,

Которым он в весельи диком

Поля сраженья оглашал,

Когда с Забелой, с Гамалеем,

И – с ним… и с этим Кочубеем

Он в бранном пламени скакал.

Зари багряной полоса

Объемлет ярко небеса.

Блеснули долы, холмы, нивы,

Вершины рощ и волны рек.

Раздался утра шум игривый,

И пробудился человек.

Ещё Мария сладко дышит,

Дрёмой объятая, и слышит

Сквозь лёгкой сон, что кто-то к ней

Вошёл и ног её коснулся.

Она проснулась – но скорей

С улыбкой взор её сомкнулся

От блеска утренних лучей.

Мария руки протянула

И с негой томною шепнула:

«Мазепа, ты?..» Но голос ей

Иной ответствует… о боже!

Вздрогнув, она глядит… и что же?

Пред нею мать…

Мать

Молчи, молчи;

Не погуби нас: я в ночи

Сюда прокралась осторожно

С единой, слёзною мольбой.

Сегодня казнь. Тебе одной

Свирепство их смягчить возможно.

Спаси отца.

Дочь (в ужасе)

Какой отец?

Какая казнь?

Мать

Иль ты доныне

Не знаешь?.. нет! ты не в пустыне,

Ты во дворце; ты знать должна,

Как сила гетмана грозна,

Как он врагов своих карает.

Как государь ему внимает…

Но вижу: скорбную семью

Ты отвергаешь для Мазепы;

Тебя я сонну застаю,

Когда свершают суд свирепый,

Когда читают приговор,

Когда готов отцу топор…

Друг другу, вижу, мы чужие…

Опомнись, дочь моя! Мария,

Беги, пади к его ногам,

Спаси отца, будь ангел нам:

Твой взгляд злодеям руки свяжет,

Ты можешь их топор отвесть.

Рвись, требуй – гетман не откажет:

Ты для него забыла честь,

Родных и Бога.

Дочь

Что со мною?

Отец… Мазепа… казнь – с мольбою

Здесь, в этом замке мать моя —

Нет, иль ума лишилась я,

Иль это грёзы.

Мать

Бог с тобою,

Нет, нет – не грёзы, не мечты.

Ужель ещё не знаешь ты,

Что твой отец ожесточённый

Бесчестья дочери не снёс

И, жаждой мести увлечённый,

Царю на гетмана донёс…

Что в истязаниях кровавых

Сознался в умыслах лукавых,

В стыде безумной клеветы,

Что, жертва смелой правоты,

Врагу он выдан головою,

Что пред громадой войсковою,

Когда его не осенит

Десница вышняя Господня,

Он должен быть казнён сегодня,

Что здесь покаместь он сидит

В тюремной башне.

Дочь

Боже, боже!..

Сегодня! – бедный мой отец!

И дева падает на ложе,

Как хладный падает мертвец.

Пестреют шапки. Копья блещут.

Бьют в бубны. Скачут сердюки.

В строях равняются полки.

Толпы кипят. Сердца трепещут.

Дорога, как змеиный хвост,

Полна народу, шевелится.

Средь поля роковой намост.

На нём гуляет, веселится

Палач и алчно жертвы ждёт:

То в руки белые берёт,

Играючи, топор тяжёлый,

То шутит с чернию весёлой.

В гремучий говор всё слилось:

Крик женской, брань, и смех, и ропот.

Вдруг восклицанье раздалось

И смолкло всё. Лишь конской топот

Был слышен в грозной тишине.

Там, окружённый сердюками,

Вельможный гетман с старшинами

Скакал на вороном коне.

А там по киевской дороге

Телега ехала. В тревоге

Все взоры обратили к ней.

В ней, с миром, с небом примирённый,

Могущей верой укреплённый

Сидел безвинный Кочубей,

С ним Искра тихой, равнодушный,

Как агнец, жребию послушный.

Телега стала. Раздалось

Моленье ликов громогласных.

С кадил куренье поднялось.

За упокой души несчастных

Безмолвно молится народ,

Страдальцы за врагов. И вот

Идут они, взошли. На плаху,

Крестясь, ложится Кочубей.

Как будто в гробе, тьмы людей

Молчат. Топор блеснул с размаху,

И отскочила голова.

Всё поле охнуло. Другая

Катится вслед за ней, мигая.

Зарделась кровию трава —

И сердцем радуясь во злобе

Палач за чуб поймал их обе

И напряжённою рукой

Потряс их обе над толпой.

Свершилась казнь. Народ беспечный

Идёт, рассыпавшись, домой

И про свои заботы вечны

Уже толкует меж собой.

Пустеет поле понемногу.

Тогда чрез пёструю дорогу

Перебежали две жены.

Утомлены, запылены,

Они, казалось, к месту казни

Спешили, полные боязни.

«Уж поздно», – кто-то им сказал

И в поле перстом указал.

Там роковой намост ломали,

Молился в чёрных ризах поп,

И на телегу подымали

Два казака дубовый гроб.

Один пред конною толпой

Мазепа, грозен, удалялся

От места казни. Он терзался

Какой-то страшной пустотой.

Никто к нему не приближался,

Не говорил он ничего;

Весь в пене мчался конь его.

Домой приехав, «что Мария?»

Спросил Мазепа. Слышит он

Ответы робкие, глухие…

Невольным страхом поражён,

Идёт он к ней; в светлицу входит:

Светлица тихая пуста —

Он в сад, и там смятенный бродит;

Но вкруг широкого пруда,

В кустах, вдоль сеней безмятежных

Всё пусто, нет нигде следов —

Ушла! – Зовёт он слуг надёжных,

Своих проворных сердюков.

Они бегут. Храпят их кони —

Раздался дикой клик погони,

Верхом – и скачут молодцы

Во весь опор во все концы.

Бегут мгновенья дорогие.

Не возвращается Мария.

Никто не ведал, не слыхал,

Зачем и как она бежала…

Мазепа молча скрежетал.

Затихнув, челядь трепетала.

В груди кипучий яд нося,

В светлице гетман заперся.

Близь ложа там во мраке ночи

Сидел он, не смыкая очи,

Нездешней мукою томим.

Поутру посланные слуги

Один явились за другим.

Чуть кони двигались. Подпруги,

Подковы, узды, чепраки —

Всё было пеною покрыто,

В крови, растеряно, избито —

Но ни один ему принесть

Не мог о бедной деве весть.

И след её существованья

Пропал, как будто звук пустой,

И мать одна во мрак изгнанья

Умчала горе с нищетой.

ПЕСНЬ ТРЕТИЯ

Души глубокая печаль

Стремиться дерзновенно вдаль

Вождю Украйны не мешает.

Твердея в умысле своём,

Он с гордым шведским королём

Свои сношенья продолжает.

Меж тем, чтоб обмануть верней

Глаза враждебного сомненья,

Он, окружась толпой врачей,

На ложе мнимого мученья

Стоная, молит исцеленья.

Плоды страстей, войны, трудов,

Болезни, дряхлость и печали,

Предтечи смерти, приковали

Его к одру. Уже готов

Он скоро бренный мир оставить;

Святой обряд он хочет править,

Он архипастыря зовёт

К одру сомнительной кончины;

И на коварные седины

Елей таинственный течёт.

Но время шло. Москва напрасно

К себе гостей ждала всечасно,

Средь старых, вражеских могил

Готовя шведам тризну тайну.

Незапно Карл поворотил

И перенёс войну в Украйну.

И день настал. Встаёт с одра

Мазепа, сей страдалец хилый,

Сей труп живой, ещё вчера

Стонавший слабо над могилой.

Теперь он мощный враг Петра.

Теперь он, бодрый, пред полками

Сверкает гордыми очами

И саблей машет – и к Десне

Проворно мчится на коне.

Согбенный тяжко жизнью старой,

Так оный хитрый кардинал,

Венчавшись римскою тиарой,

И прям, и здрав, и молод стал.

И весть на крыльях полетела.

Украйна смутно зашумела:

«Он перешёл, он изменил,

К ногам он Карлу положил

Бунчук покорный». Пламя пышет,

Встаёт кровавая заря

Войны народной.

Кто опишет

Негодованье, гнев царя?

Гремит анафема в соборах;

Мазепы лик терзает кат.

На шумной раде, в вольных спорах

Другого гетмана творят.

С брегов пустынных Енисея

Семейства Искры, Кочубея

Поспешно призваны Петром.

Он с ними слёзы проливает.

Он их, лаская, осыпает

И новой честью, и добром.

Мазепы враг, наездник пылкий,

Старик Палей из мрака ссылки

В Украйну едет в царский стан.

Трепещет бунт осиротелый.

На плахе гибнет Чечель смелый

И запорожский атаман.

И ты, любовник бранной славы,

Для шлема кинувший венец,

Твой близок день, ты вал Полтавы

Вдали завидел наконец.

И царь туда ж помчал дружины.

Они как буря притекли —

И оба стана средь равнины

Друг друга хитро облегли.

Не раз избитый в схватке смелой,

Заране кровью опьянелый,

С бойцом желанным наконец

Так грозный сходится боец.

И, злобясь, видит Карл могучий

Уж не расстроенные тучи

Несчастных нарвских беглецов,

А нить полков блестящих, стройных

Послушных, быстрых и спокойных,

И ряд незыблемый штыков.

Но он решил: заутра бой.

Глубокой сон во стане шведа.

Лишь под палаткою одной

Ведётся шёпотом беседа.

«Нет, вижу я, нет, Орлик мой,

Поторопились мы некстати:

Расчёт и дерзкой и плохой,

И в нём не будет благодати.

Пропала, видно, цель моя.

Что делать? Дал я промах важный:

Ошибся в этом Карле я.

Он мальчик бойкой и отважный;

Два-три сраженья разыграть,

Конечно, может он с успехом,

К врагу на ужин прискакать,

Ответствовать на бомбу смехом;

Не хуже русского стрелка

Прокрасться в ночь ко вражью стану;

Свалить как нынче казака

И обменять на рану рану;

Но не ему вести борьбу

С самодержавным великаном:

Как полк, вертеться он судьбу

Принудить хочет барабаном;

Он слеп, упрям, нетерпелив,

И легкомыслен, и кичлив,

Бог весть какому счастью верит;

Он силы новые врага

Успехом прошлым только мерит —

Сломить ему свои рога.

Стыжусь: воинственным бродягой

Увлёкся я на старость лет;

Был ослеплён его отвагой

И беглым счастием побед,

Как дева робкая».

Орлик

Сраженья

Дождёмся. Время не ушло

С Петром опять войти в сношенья:

Ещё поправить можно зло.

Разбитый нами, нет сомненья,

Царь не отвергнет примиренья.

Мазепа

Нет, поздно. Русскому царю

Со мной мириться невозможно.

Давно решилась непреложно

Моя судьба. Давно горю

Стеснённой злобой. Под Азовом

Однажды я с царём суровым

Во ставке ночью пировал:

Полны вином кипели чаши,

Кипели с ними речи наши.

Я слово смелое сказал.

Смутились гости молодые…

Царь, вспыхнув, чашу уронил

И за усы мои седые

Меня с угрозой ухватил.

Тогда, смирясь в бессильном гневе,

Отмстить себе я клятву дал;

Носил её – как мать во чреве

Младенца носит. Срок настал.

Так, обо мне воспоминанье

Хранить он будет до конца.

Петру я послан в наказанье;

Я тёрн в листах его венца:

Он дал бы грады родовые

И жизни лучшие часы,

Чтоб снова, как во дни былые,

Держать Мазепу за усы.

Но есть ещё для нас надежды:

Кому бежать, решит заря.

Умолк и закрывает вежды

Изменник русского царя.

Горит восток зарёю новой

Уж на равнине, по холмам

Грохочут пушки. Дым багровый

Кругами всходит к небесам

Навстречу утренним лучам.

Полки ряды свои сомкнули.

В кустах рассыпались стрелки.

Катятся ядра, свищут пули;

Нависли хладные штыки.

Сыны любимые победы,

Сквозь огнь окопов рвутся шведы;

Волнуясь, конница летит;

Пехота движется за нею

И тяжкой твёрдостью своею

Её стремление крепит.

И битвы поле роковое

Гремит, пылает здесь и там,

Но явно счастье боевое

Служить уж начинает нам.

Пальбой отбитые дружины,

Мешаясь, падают во прах.

Уходит Розен сквозь теснины;

Сдаётся пылкой Шлипенбах.

Тесним мы шведов рать за ратью;

Темнеет слава их знамён,

И Бога браней благодатью

Наш каждый шаг запечатлён.

Тогда-то свыше вдохновенный

Раздался звучный глас Петра:

«За дело, с Богом!» Из шатра,

Толпой любимцев окружённый,

Выходит Пётр. Его глаза

Сияют. Лик его ужасен.

Движенья быстры. Он прекрасен,

Он весь, как божия гроза.

Идёт. Ему коня подводят.

Ретив и смирен верный конь.

Почуя роковой огонь,

Дрожит. Глазами косо водит

И мчится в прахе боевом,

Гордясь могущим седоком.

Уж близок полдень. Жар пылает.

Как пахарь, битва отдыхает.

Кой-где гарцуют казаки.

Равняясь, строятся полки.

Молчит музыка боевая.

На холмах пушки, присмирев,

Прервали свой голодный рев.

И се – равнину оглашая,

Далече грянуло ура:

Полки увидели Петра.

И он промчался пред полками,

Могущ и радостен, как бой.

Он поле пожирал очами.

За ним вослед неслись толпой

Сии птенцы гнезда Петрова —

В пременах жребия земного

В трудах державства и войны

Его товарищи, сыны;

И Шереметев благородный,

И Брюс, и Боур, и Репнин,

И, счастья баловень безродный

Полудержавный властелин.

И перед синими рядами

Своих воинственных дружин,

Несомый верными слугами,

В качалке, бледен, недвижим,

Страдая раной, Карл явился.

Вожди героя шли за ним.

Он в думу тихо погрузился.

Смущённый взор изобразил

Необычайное волненье.

Казалось, Карла приводил

Желанный бой в недоуменье…

Вдруг слабым манием руки

На русских двинул он полки.

И с ними царские дружины

Сошлись в дыму среди равнины:

И грянул бой, Полтавской бой!

В огне, под градом раскалённым,

Стеной живою отражённым,

Над падшим строем свежий строй

Штыки смыкает. Тяжкой тучей

Отряды конницы летучей,

Браздами, саблями звуча,

Сшибаясь, рубятся с плеча.

Бросая груды тел на груду,

Шары чугунные повсюду

Меж ними прыгают, разят,

Прах роют и в крови шипят.

Швед, русский – колет, рубит, режет.

Бой барабанный, клики, скрежет,

Гром пушек, топот, ржанье, стон,

И смерть и ад со всех сторон.

Среди тревоги и волненья

На битву взором вдохновенья

Вожди спокойные глядят,

Движенья ратные следят,

Предвидят гибель и победу

И в тишине ведут беседу.

Но близ московского царя

Кто воин сей под сединами?

Двумя поддержан казаками,

Сердечной ревностью горя,

Он оком опытным героя

Взирает на волненье боя.

Уж на коня не вскочит он,

Одрях, в изгнанье сиротея,

И казаки на клич Палея

Не налетят со всех сторон!

Но что ж его сверкнули очи,

И гневом, будто мглою ночи,

Покрылось старое чело?

Что возмутить его могло?

Иль он, сквозь бранный дым, увидел

Врага Мазепу, и в сей миг

Свои лета возненавидел

Обезоруженный старик?

Мазепа, в думу погружённый,

Взирал на битву, окружённый

Толпой мятежных казаков,

Родных, старшин и сердюков.

Вдруг выстрел. Старец обратился.

У Войнаровского в руках

Мушкетный ствол ещё дымился.

Сражённый в нескольких шагах,

Младой казак в крови валялся,

А конь, весь в пене и пыли,

Почуя волю, дико мчался,

Скрываясь в огненной дали.

Казак на гетмана стремился

Сквозь битву с саблею в руках,

С безумной яростью в очах.

Старик, подъехав, обратился

К нему с вопросом. Но казак

Уж умирал. Потухший зрак

Ещё грозил врагу России;

Был мрачен помертвелый лик,

И имя нежное Марии

Чуть лепетал ещё язык.

Но близок, близок миг победы.

Ура! мы ломим; гнутся шведы.

О славный час! о славный вид!

Ещё напор – и враг бежит.

И следом конница пустилась,

Убийством тупятся мечи,

И падшими вся степь покрылась,

Как роем чёрной саранчи.

Пирует Пётр. И горд, и ясен,

И славы полон взор его.

И царской пир его прекрасен.

При кликах войска своего,

В шатре своём он угощает

Своих вождей, вождей чужих,

И славных пленников ласкает,

И за учителей своих

Заздравный кубок подымает.

Но где же первый, званый гость?

Где первый, грозный наш учитель,

Чью долговременную злость

Смирил полтавский победитель?

И где ж Мазепа? где злодей?

Куда бежал Иуда в страхе?

Зачем король не меж гостей?

Зачем изменник не на плахе?

Верхом, в глуши степей нагих,

Король и гетман мчатся оба.

Бегут. Судьба связала их.

Опасность близкая и злоба

Даруют силу королю.

Он рану тяжкую свою

Забыл. Поникнув головою,

Он скачет, русскими гоним,

И слуги верные толпою

Чуть могут следовать за ним.

Обозревая зорким взглядом

Степей широкой полукруг,

С ним старый гетман скачет рядом.

Пред ними хутор… Что же вдруг

Мазепа будто испугался?

Что мимо хутора помчался

Он стороной во весь опор?

Иль этот запустелый двор,

И дом, и сад уединенный,

И в поле отпертая дверь

Какой-нибудь рассказ забвенный

Ему напомнили теперь?

Святой невинности губитель!

Узнал ли ты сию обитель,

Сей дом, весёлый прежде дом,

Где ты, вином разгорячённый,

Семьёй счастливой окружённый,

Шутил, бывало, за столом?

Узнал ли ты приют укромный,

Где мирный ангел обитал,

И сад, откуда ночью тёмной

Ты вывел в степь… Узнал, узнал!

Ночные тени степь объемлют.

На бреге синего Днепра

Между скалами чутко дремлют

Враги России и Петра.

Щадят мечты покой героя,

Урон Полтавы он забыл.

Но сон Мазепы смутен был.

В нём мрачный дух не знал покоя.

И вдруг в безмолвии ночном

Его зовут. Он пробудился.

Глядит: над ним, грозя перстом,

Тихонько кто-то наклонился.

Он вздрогнул, как под топором.

Пред ним с развитыми власами,

Сверкая впалыми глазами,

Вся в рубище, худа, бледна,

Стоит, луной освещена…

«Иль это сон?.. Мария… ты ли»

Мария

Ах, тише, тише, друг!.. Сейчас

Отец и мать глаза закрыли…

Постой… услышать могут нас.

Мазепа

Мария, бедная Мария!

Опомнись! Боже!.. Что с тобой?

Мария

Послушай: хитрости какие!

Что за рассказ у них смешной?

Она за тайну мне сказала,

Что умер бедный мой отец,

И мне тихонько показала

Седую голову – творец!

Куда бежать нам от злоречья?

Подумай: эта голова

Была совсем не человечья,

А волчья – видишь: какова!

Чем обмануть меня хотела!

Не стыдно ль ей меня пугать?

И для чего? чтоб я не смела

С тобой сегодня убежать!

Возможно ль?

С горестью глубокой

Любовник ей внимал жестокий.

Но, вихрю мыслей предана,

«Однако ж, – говорит она, —

Я помню поле… праздник шумный…

И чернь… и мёртвые тела…

На праздник мать меня вела…

Но где ж ты был?.. С тобою розно

Зачем в ночи скитаюсь я?

Пойдём домой. Скорей… уж поздно.

Ах, вижу, голова моя

Полна волнения пустого:

Я принимала за другого

Тебя, старик. Оставь меня.

Твой взор насмешлив и ужасен.

Ты безобразен. Он прекрасен:

В его глазах блестит любовь,

В его речах такая нега!

Его усы белее снега,

А на твоих засохла кровь!..»

И с диким смехом завизжала,

И легче серны молодой

Она вспрыгнула, побежала

И скрылась в темноте ночной.

Редела тень. Восток алел.

Огонь казачий пламенел.

Пшеницу казаки варили;

Драбанты у брегу Днепра

Коней рассёдланных поили.

Проснулся Карл. «Ого! пора!

Вставай, Мазепа. Рассветает».

Но гетман уж не спит давно.

Тоска, тоска его снедает;

В груди дыханье стеснено.

И молча он коня седлает,

И скачет с беглым королём,

И страшно взор его сверкает,

С родным прощаясь рубежом.

______

Прошло сто лет – и что ж осталось

От сильных, гордых сих мужей,

Столь полных волею страстей?

Их поколенье миновалось —

И с ним исчез кровавый след

Усилий, бедствий и побед.

В гражданстве северной державы,

В её воинственной судьбе,

Лишь ты воздвиг, герой Полтавы,

Огромный памятник себе.

В стране – где мельниц ряд крылатый

Оградой мирной обступил

Бендер пустынные раскаты,

Где бродят буйволы рогаты

Вокруг воинственных могил, —

Останки разорённой сени,

Три углублённые в земле

И мхом поросшие ступени

Гласят о шведском короле.

С них отражал герой безумный,

Один в толпе домашних слуг,

Турецкой рати приступ шумный,

И бросил шпагу под бунчук;

И тщетно там пришлец унылый

Искал бы гетманской могилы:

Забыт Мазепа с давних пор!

Лишь в торжествующей святыне

Раз в год анафемой доныне,

Грозя, гремит о нём собор.

Но сохранилася могила,

Где двух страдальцев прах почил;

Меж древних праведных могил

Их мирно церковь приютила.

Цветёт в Диканьке древний ряд

Дубов, друзьями насаждённых;

Они о праотцах казнённых

Доныне внукам говорят.

Но дочь преступница… преданья

Об ней молчат. Её страданья,

Её судьба, её конец

Непроницаемою тьмою

От нас закрыты. Лишь порою

Слепой украинский певец,

Когда в селе перед народом

Он песни гетмана бренчит,

О грешной деве мимоходом

Казачкам юным говорит.

Исторический контекст драмы «Борис Годунов»

Если «Полтаву» Пушкин написал спустя годы после восстания декабристов, то драму «Борис Годунов» создал накануне этого события – в ноябре 1825 года. Уже тогда его интересовали вопросы: Как происходят революции в истории? Что ими движет? Какую роль в них играет народ? За ответами он отправился в период Смутного времени рубежа XVI–XVII веков, в переломную эпоху смены царских династий (Рюриковичей и Романовых).

У Пушкина было два главных вдохновителя. Один из них – английский драматург Уильям Шекспир, его пьесы, наполненные духом тираноборчества и злого рока. Второй (и главный) – Н. М. Карамзин, автор «Истории государства Российского». Именно его версии происходящих событий придерживался Пушкин, когда писал «Бориса Годунова».

Почему же это время называют Смутным? В 1584 году умер Иван Грозный, на престол взошёл его сын Фёдор. Наследников он не оставил, а его брат, царевич Дмитрий, умер в 1591 году при странных обстоятельствах. Династия Рюриковичей прервалась. Тогда новым царём был избран боярин Борис Годунов, однако он снискал недовольство других бояр: они желали разделить власть. Падению его репутации среди народа способствовал и голод, вызванный затяжными дождями и сильными морозами.

Вернёмся к царевичу Дмитрию. По официальной версии, причиной гибели стал несчастный случай, но некоторые подозревали, что его смерть была насильственной, а причастен к этому сам Борис Годунов. Более того, начали распространяться слухи, что Дмитрий не умер, а смог скрыться и спастись. В народе родилась идея, что скоро истинный царь Дмитрий вернётся и наведёт порядок в стране. Прямых доказательств вины Годунова в гибели наследника не существует. Но Пушкин считал иначе. В 1601 году появился и первый самозванец – якобы чудом спасшийся царевич – Григорий Отрепьев, второй важный пушкинский персонаж. Он был хорошо образован и смог убедить окружающих, что он действительно потомок Рюриковичей. Так и началось Смутное время – борьба за власть между боярскими группировками, правление самозванцев и разорение страны до тех пор, пока к власти в 1613 году не пришёл первый Романов – царь Михаил Фёдорович. Времени правления Бориса Годунова и появлению Гришки Отрепьева и посвящена драма Пушкина.

Во время чтения обрати внимание на то, что Пушкин непосредственным участником и свидетелем роковых событий делает народ. Именно народ то искренне призывает Годунова на царство, то «безмолвствует» – и даже этим молчанием противостоит призывам приветствовать Лжедмитрия.

ИНТЕРЕСНО!

Последняя ремарка драмы А. С. Пушкина «Борис Годунов» («Народ безмолвствует») стала крылатым выражением. Так показан протест народа, его несогласие поддерживать Лжедмитрия. Исследователи предполагают, что есть перекличка с трагедией У. Шекспира «Ричард III», где Бекингем также призывает народ поддержать восшествие Ричарда на престол, но народ молчит.

А. С. Пушкин

Борис Годунов

(Отрывок)

Драгоценной для россиян памяти Николая Михайловича Карамзина сей труд, гением его вдохновенный, с благоговением и благодарностию посвящает

Александр Пушкин

НОЧЬ. КЕЛЬЯ В ЧУДОВОМ МОНАСТЫРЕ

(1603 года)

Отец Пимен, Григорий спящий.

Пимен

(пишет перед лампадой)

Ещё одно, последнее сказанье —

И летопись окончена моя,

Исполнен долг, завещанный от Бога

Мне, грешному. Недаром многих лет

Свидетелем Господь меня поставил

И книжному искусству вразумил;

Когда-нибудь монах трудолюбивый

Найдёт мой труд усердный, безымянный,

Засветит он, как я, свою лампаду —

И, пыль веков от хартий отряхнув,

Правдивые сказанья перепишет,

Да ведают потомки православных

Земли родной минувшую судьбу,

Своих царей великих поминают

За их труды, за славу, за добро —

А за грехи, за тёмные деянья

Спасителя смиренно умоляют.

На старости я сызнова живу,

Минувшее проходит предо мною —

Давно ль оно неслось, событий полно,

Волнуяся, как море-окиян?

Теперь оно безмолвно и спокойно,

Не много лиц мне память сохранила,

Не много слов доходят до меня,

А прочее погибло невозвратно…

Но близок день, лампада догорает —

Ещё одно, последнее сказанье.

‹…›

МОСКВА. ЦАРСКИЕ ПАЛАТЫ

Борис, Басманов.

‹…›

Царь

Подите все – оставьте одного

Царевича со мною.

Все удаляются.

Умираю;

Обнимемся, прощай, мой сын: сейчас

Ты царствовать начнёшь… о боже, боже!

Сейчас явлюсь перед тобой – и душу

Мне некогда очистить покаяньем.

Но чувствую – мой сын, ты мне дороже

Душевного спасенья… так и быть!

Я подданным рождён, и умереть

Мне подданным во мраке б надлежало;

Но я достиг верховной власти… чем?

Не спрашивай. Довольно: ты невинен,

Ты царствовать теперь по праву станешь.

Я, я за всё один отвечу Богу…

О милый сын, не обольщайся ложно,

Не ослепляй себя ты добровольно —

В дни бурные державу ты приемлешь:

Опасен он, сей чудный самозванец,

Он именем ужасным ополчён…

Я, с давних лет в правленье искушённый,

Мог удержать смятенье и мятеж;

Передо мной они дрожали в страхе;

Возвысить глас измена не дерзала.

Но ты, младой, неопытный властитель,

Как управлять ты будешь под грозой,

Тушить мятеж, опутывать измену?

Но Бог велик! Он умудряет юность,

Он слабости дарует силу… слушай:

Советника, во-первых, избери

Надёжного, холодных, зрелых лет,

Любимого народом – а в боярах

Почтенного породой или славой —

Хоть Шуйского. Для войска нынче нужен

Искусный вождь: Басманова пошли

И с твёрдостью снеси боярский ропот.

Ты с малых лет сидел со мною в Думе,

Ты знаешь ход державного правленья;

Не изменяй теченья дел. Привычка —

Душа держав. Я ныне должен был

Восстановить опалы, казни – можешь

Их отменить; тебя благословят,

Как твоего благословляли дядю,

Когда престол он Грозного приял.

Со временем и понемногу снова

Затягивай державные бразды.

Теперь ослабь, из рук не выпуская…

Будь милостив, доступен к иноземцам,

Доверчиво их службу принимай.

Со строгостью храни устав церковный;

Будь молчалив; не должен царский голос

На воздухе теряться по-пустому;

Как звон святой, он должен лишь вещать

Велику скорбь или великий праздник.

О милый сын, ты входишь в те лета,

Когда нам кровь волнует женский лик.

Храни, храни святую чистоту

Невинности и гордую стыдливость:

Кто чувствами в порочных наслажденьях

В младые дни привыкнул утопать,

Тот, возмужав, угрюм и кровожаден,

И ум его безвременно темнеет.

В семье своей будь завсегда главою;

Мать почитай, но властвуй сам собою.

Ты муж и царь; люби свою сестру,

Ты ей один хранитель остаёшься.

Лермонтов: герой всех времён

Жизнь Михаила Юрьевича Лермонтова была невероятно короткой, но при этом яркой и плодотворной. 1814–1841 – числовой палиндром, ограничивающий его судьбу.

Детство Лермонтова прошло в годы правления Александра I, когда Россия восстанавливалась после войны с Наполеоном. Конечно, рассказы о войне и героизме русских солдат вдохновляли его с ранних лет. К 25-летнему юбилею Бородинской битвы он написал своё знаменитое «Бородино»:

– Скажи-ка, дядя, ведь недаром

Москва, спалённая пожаром,

Французу отдана?

Ведь были ж схватки боевые,

Да, говорят, ещё какие!

Недаром помнит вся Россия

Про день Бородина!

Обрати внимание, что поэта интересует не только беззаветная храбрость и истинный патриотизм русского народа. Он намеренно проводит параллель со своим поколением:

– Да, были люди в наше время,

Не то, что нынешнее племя:

Богатыри – не вы!

Как видим, не в пользу последнего: современники, по его мнению, дремлют в бездействии по сравнению с великими предками.

Юность и взрослая жизнь поэта прошли в период правления императора Николая I, известного своей жёсткой политикой и реакционными мерами после восстания декабристов. Это пробудило в нём интерес к вопросам свободы, справедливости и судьбы России. Поэт чувствовал атмосферу угнетения и политического контроля, что отразилось в его произведениях.

1837 год стал переломным. Умер Пушкин – на Чёрной речке 27 января состоялась самая знаменитая дуэль: великий поэт Александр Пушкин – барон Жорж Дантес. Дантес выстрелил первым и тяжело ранил Пушкина: пуля перебила шейку бедра и проникла в живот. Для того времени ранение было смертельным.

«При чём тут Лермонтов?» – спросишь ты. Дело в том, что смерть Пушкина вызвала огромный резонанс в обществе. Михаил Юрьевич откликнулся на это горькое событие невероятным по силе и глубине обличительным стихотворением «На смерть поэта». Он обвинил общество и власть в гибели Пушкина. Именно это произведение сделало Лермонтова известным, но и сыграло с ним злую шутку – привело к аресту и ссылке на Кавказ.

Кавказ стал фоном для поэмы «Мцыри» и романа «Герой нашего времени». Спустя четыре года, в 1841 году он и сам погибнет на дуэли в Пятигорске. Его смерть, как и смерть Пушкина, станет трагической потерей для русской литературы.

Узнай больше здесь.

Исторический контекст «Песни про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова»

Может показаться странным, но эта поэма, по мнению некоторых исследователей, тоже имеет отношение к Пушкину! Но об этом чуть позже.

Из полного названия поэмы мы понимаем, что действие разворачивается во времена царя Ивана Грозного. Что важно знать о его правлении?

Иван IV Васильевич, более известный как Иван Грозный, был первым русским царём. Он правил с 1547 по 1584 год. Это противоречивый период в истории России: с одной стороны, Грозный укрепил центральную власть и расширил территорию, с другой – его жестокие методы правления и политика опричнины привели к значительным человеческим жертвам и экономическому упадку. После его смерти в России настало Смутное время, о котором мы говорили выше.

Можем предположить, что, обратившись к этим суровым временам, Лермонтов проводил параллели с жёсткой политикой Николая I.

Далее в названии мы видим: «про молодого опричника…». Опричнина – это часть политики Ивана Грозного, состоявшей в крайне репрессивных мерах, конфискации имущества и земель в пользу государства.

Опричники – личная гвардия царя. Они совершали без суда и следствия казни бояр и их семей. Жестокие пытки и публичные казни стали привычным делом.

Главным героем песни стал купец Калашников. Он и его семья столкнулись с беспределом царского любимого опричника Кирибеевича. Тот покусился на честь жены молодого купца. Не будем раскрывать весь сюжет поэмы, но, читая, ты убедишься, что параллели с Пушкиным очевидны (поэт защищал не только и не столько свою честь, столько честь жены, честь семьи).

Всегда ли справедлива царская власть? Что такое честь и достоинство, любовь и верность? Что такое семейные ценности? Ответы на эти вопросы можно найти в «Песне про купца Калашникова…».

Узнай больше здесь.

ИНТЕРЕСНО!

Именно это произведение стало основой для одного из первых художественных фильмов в истории российского кинематографа. В 1909 году режиссёр Василий Гончаров снял немой короткометражный фильм «Песнь про купца Калашникова».

М. Ю. Лермонтов

Песнь про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова

Ох ты гой еси, царь Иван Васильевич!

Про тебя нашу песню сложили мы,

Про твово любимого опричника

Да про смелого купца, про Калашникова;

Мы сложили её на старинный лад,

Мы певали её под гуслярный звон

И причитывали да присказывали.

Православный народ ею тешился,

А боярин Матвей Ромодановский

Нам чарку поднёс мёду пенного,

А боярыня его белолицая

Поднесла нам на блюде серебряном

Полотенце новое, шёлком шитое.

Угощали нас три дни, три ночи

И всё слушали – не наслушались.

I

Не сияет на небе солнце красное,

Не любуются им тучки синие:

То за трапезой сидит во златом венце,

Сидит грозный царь Иван Васильевич.

Позади его стоят стольники,

Супротив его всё бояре да князья,

По бокам его всё опричники;

И пирует царь во славу Божию,

В удовольствие своё и веселие.

Улыбаясь, царь повелел тогда

Вина сладкого заморского

Нацедить в свой золочёный ковш

И поднесть его опричникам.

И все пили, царя славили.

Лишь один из них, из опричников,

Удалой боец, буйный молодец,

В золотом ковше не мочил усов;

Опустил он в землю очи тёмные,

Опустил головушку на широку грудь —

А в груди его была дума крепкая.

Вот нахмурил царь брови чёрные

И навёл на него очи зоркие,

Словно ястреб взглянул с высоты небес

На младого голубя сизокрылого, —

Да не поднял глаз молодой боец.

Вот об землю царь стукнул палкою,

И дубовый пол на полчетверти

Он железным пробил оконечником —

Да не вздрогнул и тут молодой боец.

Вот промолвил царь слово грозное —

И очнулся тогда добрый молодец.

«Гей ты, верный наш слуга, Кирибеевич,

Аль ты думу затаил нечестивую?

Али славе нашей завидуешь?

Али служба тебе честная прискучила?

Когда всходит месяц – звёзды радуются,

Что светлей им гулять по поднебесью;

А которая в тучку прячется,

Та стремглав на землю падает…

Неприлично же тебе, Кирибеевич,

Царской радостью гнушатися;

А из роду ты ведь Скуратовых,

И семьёю ты вскормлен Малютиной!..»

Отвечает так Кирибеевич,

Царю грозному в пояс кланяясь:

«Государь ты наш, Иван Васильевич!

Не кори ты раба недостойного:

Сердца жаркого не залить вином,

Думу чёрную – не запотчевать!

А прогневал я тебя – воля царская:

Прикажи казнить, рубить голову,

Тяготит она плечи богатырские,

И сама к сырой земле она клонится».

И сказал ему царь Иван Васильевич:

«Да об чём тебе, молодцу, кручиниться?

Не истёрся ли твой парчевой кафтан?

Не измялась ли шапка соболиная?

Не казна ли у тебя поистратилась?

Иль зазубрилась сабля закалённая?

Или конь захромал, худо кованный?

Или с ног тебя сбил на кулачном бою,

На Москве-реке, сын купеческий?»

Отвечает так Кирибеевич,

Покачав головою кудрявою:

«Не родилась та рука заколдованная

Ни в боярском роду, ни в купеческом;

Аргамак мой степной ходит весело;

Как стекло горит сабля вострая;

А на праздничный день твоей милостью

Мы не хуже другого нарядимся.

Как я сяду поеду на лихом коне

За Москву-реку покататися,

Кушачком подтянуся шёлковым,

Заломлю набочок шапку бархатную,

Чёрным соболем отороченную, —

У ворот стоят у тесовыих

Красны девушки да молодушки

И любуются, глядя, перешёптываясь;

Лишь одна не глядит, не любуется,

Полосатой фатой закрывается…

На святой Руси, нашей матушке,

Не найти, не сыскать такой красавицы:

Ходит плавно – будто лебёдушка;

Смотрит сладко – как голубушка;

Молвит слово – соловей поёт;

Горят щёки её румяные,

Как заря на небе божием;

Косы русые, золотистые,

В ленты яркие заплетённые,

По плечам бегут, извиваются,

С грудью белою цалуются.

Во семье родилась она купеческой,

Прозывается Алёной Дмитревной.

Как увижу её, я и сам не свой:

Опускаются руки сильные,

Помрачаются очи бойкие;

Скучно, грустно мне, православный царь,

Одному по свету маяться

Опостыли мне кони лёгкие,

Опостыли наряды парчовые,

И не надо мне золотой казны:

С кем казною своей поделюсь теперь?

Перед кем покажу удальство своё?

Перед кем я нарядом похвастаюсь?

Отпусти меня в степи приволжские,

На житьё на вольное, на казацкое.

Уж сложу я там буйную головушку

И сложу на копьё бусурманское;

И разделят по себе злы татаровья

Коня доброго, саблю острую

И седельце браное черкасское.

Мои очи слёзные коршун выклюет,

Мои кости сирые дождик вымоет,

И без похорон горемычный прах

На четыре стороны развеется!..»

И сказал, смеясь, Иван Васильевич:

«Ну, мой верный слуга! я твоей беде,

Твоему горю пособить постараюся.

Вот возьми перстенёк ты мой яхонтовый

Да возьми ожерелье жемчужное.

Прежде свахе смышлёной покланяйся

И пошли дары драгоценные

Ты своей Алёне Дмитревне:

Как полюбишься – празднуй свадебку,

Не полюбишься – не прогневайся».

Ох ты гой еси, царь Иван Васильевич!

Обманул тебя твой лукавый раб,

Не сказал тебе правды истинной,

Не поведал тебе, что красавица

В церкви Божией перевенчана,

Перевенчана с молодым купцом

По закону нашему христианскому.

* * *

Ай, ребята, пойте – только гусли стройте!

Ай, ребята, пейте – дело разумейте!

Уж потешьте вы доброго боярина

И боярыню его белолицую!

II

За прилавкою сидит молодой купец,

Статный молодец Степан Парамонович,

По прозванию Калашников;

Шёлковые товары раскладывает,

Речью ласковой гостей он заманивает,

Злато, серебро пересчитывает.

Да недобрый день задался ему:

Ходят мимо баре богатые,

В его лавочку не заглядывают.

Отзвонили вечерню во святых церквах;

За Кремлём горит заря туманная;

Набегают тучки на небо, —

Гонит их метелица распеваючи;

Опустел широкий гостиный двор.

Запирает Степан Парамонович

Свою лавочку дверью дубовою

Да замком немецким со пружиною;

Злого пса-ворчуна зубастого

На железную цепь привязывает,

И пошёл он домой, призадумавшись,

К молодой хозяйке за Москву-реку.

И приходит он в свой высокий дом,

И дивится Степан Парамонович:

Не встречает его молода жена,

Не накрыт дубовый стол белой скатертью,

А свеча перед образом еле теплится.

И кличет он старую работницу:

«Ты скажи, скажи, Еремеевна,

А куда девалась, затаилася

В такой поздний час Алёна Дмитревна?

А что детки мои любезные —

Чай, забегались, заигралися,

Спозаранку спать уложилися?»

«Господин ты мой, Степан Парамонович,

Я скажу тебе диво дивное:

Что к вечерне пошла Алёна Дмитревна;

Вот уж поп прошёл с молодой попадьёй,

Засветили свечу, сели ужинать, —

А по сю пору твоя хозяюшка

Из приходской церкви не вернулася.

А что детки твои малые

Почивать не легли, не играть пошли —

Плачем плачут, всё не унимаются».

И смутился тогда думой крепкою

Молодой купец Калашников;

И он стал к окну, глядит на улицу —

А на улице ночь темнёхонька;

Валит белый снег, расстилается,

Заметает след человеческий.

Вот он слышит, в сенях дверью хлопнули,

Потом слышит шаги торопливые;

Обернулся, глядит – сила крестная! —

Перед ним стоит молода жена,

Сама бледная, простоволосая,

Косы русые расплетённые

Снегом-инеем пересыпаны;

Смотрят очи мутные, как безумные;

Уста шепчут речи непонятные.

«Уж ты где, жена, жена шаталася?

На каком подворье, на площади,

Что растрёпаны твои волосы,

Что одёжа твоя вся изорвана?

Уж гуляла ты, пировала ты,

Чай, с сынками всё боярскими!..

Не на то пред святыми иконами

Мы с тобой, жена, обручалися,

Золотыми кольцами менялися!..

Как запру я тебя за железный замок,

За дубовую дверь окованную,

Чтобы свету божьего ты не видела,

Моя имя честное не порочила…»

И, услышав то, Алёна Дмитревна

Задрожала вся, моя голубушка,

Затряслась как листочек осиновый,

Горько-горько она восплакалась,

В ноги мужу повалилася.

«Государь ты мой, красно солнышко,

Иль убей меня, или выслушай!

Твои речи – будто острый нож;

От них сердце разрывается.

Не боюся смерти лютыя,

Не боюся я людской молвы,

А боюсь твоей немилости.

От вечерни домой шла я нонече

Вдоль по улице одинёшенька.

И послышалось мне, будто снег хрустит;

Оглянулася – человек бежит.

Мои ноженьки подкосилися,

Шёлковой фатой я закрылася.

И он сильно схватил меня за руки

И сказал мне так тихим шёпотом:

„Что пужаешься, красная красавица?

Я не вор какой, душегуб лесной,

Я слуга царя, царя грозного,

Прозываюся Кирибеевичем,

А из славной семьи из Малютиной…“

Испугалась я пуще прежнего;

Закружилась моя бедная головушка.

И он стал меня цаловать-ласкать

И, цалуя, всё приговаривал:

„Отвечай мне, чего тебе надобно,

Моя милая, драгоценная!

Хочешь золота али жемчугу?

Хочешь ярких камней аль цветной парчи?

Как царицу я наряжу тебя,

Станут все тебе завидовать,

Лишь не дай мне умереть смертью грешною:

Полюби меня, обними меня

Хоть единый раз на прощание!”

И ласкал он меня, цаловал меня;

На щеках моих и теперь горят,

Живым пламенем разливаются

Поцалуи его окаянные…

А смотрели в калитку соседушки,

Смеючись, на нас пальцем показывали…

Как из рук его я рванулася

И домой стремглав бежать бросилась;

И остались в руках у разбойника

Мой узорный платок, твой подарочек,

И фата моя бухарская.

Опозорил он, осрамил меня,

Меня честную, непорочную, —

И что скажут злые соседушки,

И кому на глаза покажусь теперь?

Ты не дай меня, свою верную жену,

Злым охульникам в поругание!

На кого, кроме тебя, мне надеяться?

У кого просить стану помощи?

На белом свете я сиротинушка:

Родной батюшка уж в сырой земле,

Рядом с ним лежит моя матушка,

А мой старший брат, сам ты ведаешь,

На чужой сторонушке пропал без вести,

А меньшой мой брат – дитя малое,

Дитя малое, неразумное…»

Говорила так Алёна Дмитревна,

Горючьми слезами заливалася.

Посылает Степан Парамонович

За двумя меньшими братьями;

И пришли его два брата, поклонилися

И такое слово ему молвили:

«Ты поведай нам, старшой наш брат,

Что с тобой случилось, приключилося,

Что послал ты за нами во тёмную ночь,

Во тёмную ночь морозную?»

«Я скажу вам, братцы любезные,

Что лиха беда со мною приключилася:

Опозорил семью нашу честную

Злой опричник царский Кирибеевич;

А такой обиды не стерпеть душе

Да не вынести сердцу молодецкому.

Уж как завтра будет кулачный бой

На Москве-реке при самом царе,

И я выйду тогда на опричника,

Буду насмерть биться, до последних сил;

А побьёт он меня – выходите вы

За святую правду-матушку.

Не сробейте, братцы любезные!

Вы моложе меня, свежей силою,

На вас меньше грехов накопилося,

Так авось Господь вас помилует!»

И в ответ ему братья молвили:

«Куда ветер дует в подне́бесьи,

Туда мчатся и тучки послушные,

Когда сизый орёл зовёт голосом

На кровавую долину побоища,

Зовёт пир пировать, мертвецов убирать,

К нему малые орлята слетаются:

Ты наш старший брат, нам второй отец;

Делай сам, как знаешь, как ведаешь,

А уж мы тебя, родного, не выдадим».

* * *

Ай, ребята, пойте – только гусли стройте!

Ай, ребята, пейте – дело разумейте!

Уж потешьте вы доброго боярина

И боярыню его белолицую!

III

Над Москвой великой, златоглавою,

Над стеной кремлёвской белокаменной

Из-за дальних лесов, из-за синих гор,

По тесовым кровелькам играючи,

Тучки серые разгоняючи,

Заря алая подымается;

Разметала кудри золотистые,

Умывается снегами рассыпчатыми,

Как красавица, глядя в зеркальце,

В небо чистое смотрит, улыбается.

Уж зачем ты, алая заря, просыпалася?

На какой ты радости разыгралася?

Как сходилися, собиралися

Удалые бойцы московские

На Москву-реку, на кулачный бой,

Разгуляться для праздника, потешиться.

И приехал царь со дружиною,

Со боярами и опричниками,

И велел растянуть цепь серебряную,

Чистым золотом в кольцах спаянную.

Оцепили место в двадцать пять сажень,

Для охотницкого бою, одиночного.

И велел тогда царь Иван Васильевич

Клич кликать звонким голосом:

«Ой, уж где вы, добрые молодцы?

Вы потешьте царя нашего батюшку!

Выходите-ка во широкий круг;

Кто побьёт кого, того царь наградит;

А кто будет побит, тому Бог простит!»

И выходит удалой Кирибеевич,

Царю в пояс молча кланяется,

Скидает с могучих плеч шубу бархатную,

Подпершися в бок рукою правою,

Поправляет другой шапку алую,

Ожидает он себе противника…

Трижды громкий клич прокликали —

Ни один боец и не тронулся,

Лишь стоят да друг друга поталкивают.

На просторе опричник похаживает,

Над плохими бойцами подсмеивает:

«Присмирели, небось, призадумались!

Так и быть, обещаюсь, для праздника,

Отпущу живого с покаянием,

Лишь потешу царя нашего батюшку».

Вдруг толпа раздалась в обе стороны —

И выходит Степан Парамонович,

Молодой купец, удалой боец,

По прозванию Калашников.

Поклонился прежде царю грозному,

После белому Кремлю да святым церквам,

А потом всему народу русскому.

Горят очи его соколиные,

На опричника смотрит пристально.

Супротив него он становится,

Боевые рукавицы натягивает,

Могутные плечи распрямливает

Да кудряву бороду поглаживает.

И сказал ему Кирибеевич:

«А поведай мне, добрый молодец,

Ты какого роду-племени,

Каким именем прозываешься?

Чтобы знать, по ком панихиду служить,

Чтобы было чем и похвастаться».

Отвечает Степан Парамонович:

«А зовут меня Степаном Калашниковым,

А родился я от честнова отца,

И жил я по закону господнему:

Не позорил я чужой жены,

Не разбойничал ночью тёмною,

Не таился от свету небесного…

И промолвил ты правду истинную:

По одном из нас будут панихиду петь,

И не позже как завтра в час полуденный;

И один из нас будет хвастаться,

С удалыми друзьями пируючи…

Не шутку шутить, не людей смешить

К тебе вышел я теперь, басурманский сын, —

Вышел я на страшный бой, на последний бой!»

И, услышав то, Кирибеевич

Побледнел в лице, как осенний снег;

Бойки очи его затуманились,

Между сильных плеч пробежал мороз,

На раскрытых устах слово замерло…

Вот молча оба расходятся, —

Богатырский бой начинается.

Размахнулся тогда Кирибеевич

И ударил впервой купца Калашникова,

И ударил его посередь груди —

Затрещала грудь молодецкая,

Пошатнулся Степан Парамонович;

На груди его широкой висел медный крест

Со святыми мощами из Киева, —

И погнулся крест и вдавился в грудь;

Как роса из-под него кровь закапала;

И подумал Степан Парамонович:

«Чему быть суждено, то и сбудется;

Постою за правду до последнева!»

Изловчился он, приготовился,

Собрался со всею силою

И ударил своего ненавистника

Прямо в левый висок со всего плеча.

И опричник молодой застонал слегка,

Закачался, упал замертво;

Повалился он на холодный снег,

На холодный снег, будто сосенка,

Будто сосенка, во сыром бору

Под смолистый под корень подрубленная.

И, увидев то, царь Иван Васильевич

Прогневался гневом, топнул о землю

И нахмурил брови чёрные;

Повелел он схватить удалова купца

И привесть его пред лицо своё.

Как возго́ворил православный царь:

«Отвечай мне по правде, по совести,

Вольной волею или нехотя

Ты убил насмерть мово верного слугу,

Мово лучшего бойца Кирибеевича?»

«Я скажу тебе, православный царь:

Я убил его вольной волею,

А за что, про что – не скажу тебе,

Скажу только Богу единому.

Прикажи меня казнить – и на плаху несть

Мне головушку повинную;

Не оставь лишь малых детушек,

Не оставь молодую вдову

Да двух братьев моих своей милостью…»

«Хорошо тебе, детинушка,

Удалой боец, сын купеческий,

Что ответ держал ты по совести.

Молодую жену и сирот твоих

Из казны моей я пожалую,

Твоим братьям велю от сего же дня

По всему царству русскому широкому

Торговать безданно, безпошлинно.

А ты сам ступай, детинушка,

На высокое место лобное,

Сложи свою буйную головушку.

Я топор велю наточить-навострить,

Палача велю одеть-нарядить,

В большой колокол прикажу звонить,

Чтобы знали все люди московские,

Что и ты не оставлен моей милостью…»

Как на площади народ собирается,

Заунывный гудит-воет колокол,

Разглашает всюду весть недобрую.

По высокому месту лобному

Во рубахе красной с яркой запонкой,

С большим топором навострённым,

Руки голые потираючи,

Палач весело похаживает,

Удалова бойца дожидается, —

А лихой боец, молодой купец,

Со родными братьями прощается:

«Уж вы, братцы мои, други кровные,

Поцалуемтесь да обнимемтесь

На последнее расставание.

Поклонитесь от меня Алёне Дмитревне,

Закажите ей меньше печалиться,

Про меня моим детушкам не сказывать;

Поклонитесь дому родительскому,

Поклонитесь всем нашим товарищам,

Помолитесь сами в церкви Божией

Вы за душу мою, душу грешную!»

И казнили Степана Калашникова

Смертью лютою, позорною;

И головушка бесталанная

Во крови на плаху покатилася.

Схоронили его за Москвой-рекой,

На чистом поле промеж трёх дорог:

Промеж Тульской, Рязанской, Владимирской,

И бугор земли сырой тут насыпали,

И кленовый крест тут поставили.

И гуляют-шумят ветры буйные

Над его безымянной могилкою.

И проходят мимо люди добрые:

Пройдёт стар человек – перекрестится,

Пройдёт молодец – приосанится,

Пройдёт девица – пригорюнится,

А пройдут гусляры – споют песенку.

* * *

Гей вы, ребята удалые,

Гусляры молодые,

Голоса заливные!

Красно начинали – красно и кончайте,

Каждому правдою и честью воздайте.

Тороватому боярину слава!

И красавице боярыне слава!

И всему народу христианскому слава!

Гоголь: мистический и исторический

Николай Васильевич Гоголь – уникальный русский писатель. Это признавали многие литераторы: В. Г. Белинский, А. И. Герцен, М. Е. Салтыков-Щедрин, Ф. М. Достоевский.

А. С. Пушкин оказывал начинающему писателю особое покровительство: хвалил его сочинения, хлопотал о постановке на сцене театра пьесы Гоголя «Ревизор». Современник Г. П. Данилевский вспоминал, что Пушкин, заходя к Гоголю и не заставая его, с досадою рылся в его бумагах, желая знать, что он написал нового. От повестей хохотал и уходил от Гоголя всегда весёлый и в духе!

А ещё Пушкин подсказал Гоголю сюжеты для бессмертной комедии «Ревизор» и поэмы «Мёртвые души». «Этот хитрый малоросс украл мои идеи!» – шутил потом Александр Сергеевич, прекрасно понимая, что делает всё верно – талантам нужно помогать.

Помнишь пушкинскую «Полтаву»? А ведь именно в Полтавской губернии и родился в 1809 году Николай Васильевич Гоголь. С детства мечтал, что будет приносить пользу обществу, а будущее ему грезилось великим.

Приехав в Петербург, Николай Васильевич понял, что карьера чиновника ему не по вкусу (а может, и не по зубам). Зато очень скоро он нашёл своё призвание – писательство.

Наверняка тебе знакомы фантастические, даже мистические мотивы его произведений. Примером могут послужить знаменитые «Вечера на хуторе близ Диканьки» с ведьмами, русалками и чертями, жуткий «Вий» – первый триллер русской литературы, петербургская повесть «Нос» с совершенно уж невероятным сюжетом (у коллежского асессора Ковалёва пропадает нос и начинает жить собственной жизнью!).

Нас же Гоголь будет интересовать как историк. Был ли он таковым?

История всегда привлекала писателя. Между прочим, несколько лет он преподавал эту дисциплину в Женском патриотическом институте, мечтал написать многотомную историю Украины и европейского Средневековья. Но вскоре осознал, что его художественное восприятие действительности не укладывается в рамки науки. Его призвание – быть художником слова! Тогда он взял широкое историческое полотно и расположил на нём своих героев – так получилась повесть «Тарас Бульба».

Узнай больше здесь.

О повести «Тарас Бульба»

Невероятно, но факт: в повести «Тарас Бульба» нет ни одного исторического лица, все персонажи вымышленные! Но веришь автору безоговорочно, так он реалистичен и точен. Это особый подход к написанию исторической прозы.

Повесть погружает читателя в мир запорожских казаков XVII века: казацкого полковника Тараса Бульбы, его сыновей – Андрия и Остапа – и товарищей по оружию – Кукубенко, Вертыхвиста, Пысаренко, Мосия Шило.

Кто же они такие, запорожские казаки? Это жители стихийных полувоенных поселений низовьев Днепра. Эти поселения формировались из людей, бежавших от неволи или нищеты, часто – беглые крепостные (подробно о крепостном праве ты прочитаешь в следующем разделе). Запорожцы были известны своей независимостью и военной доблестью.

Запорожская Сечь – так называлась главная крепость казаков – была окружена высоким деревянным забором с острыми краями. «Запорожская» – потому что крепость находилась за Днепровскими порогами. Ещё эту местность называли Диким полем, так как находилась она вне контроля какого-либо государства.

Соседями казаков были Речь Посполитая и Крымское ханство. Воевали казаки то с одними, то с другими, боролись против посягательств со стороны врагов. Это сопротивление польским и турецким захватчикам сыграло значительную роль в истории Восточной Европы.

Речь Посполитая (именно о борьбе с поляками пойдёт речь в повести) объявила Православную Церковь вне закона, стала насаждать культуру, чуждую для украинцев, и католичество. Казаки же исповедовали православие и ощущали себя защитниками своей веры и национальной независимости.

В такие условия помещает Н. В. Гоголь своих героев. В повести переплетены элементы реализма и романтизма. С одной стороны, писатель с точностью описывает бытовые сцены и нравы Запорожья. С другой – воспевает образы главных героев-богатырей, обладающих фантастической силой.

Автору удалось в таком скромном по объёму тексте затронуть множество вопросов: отношения отцов и детей, чести и предательства, нравственного выбора, личного счастья и общественного долга, патриотизма и национального единства.

В тексте тебе встретятся незнакомые слова, вот объяснение значений некоторых из них.

Бу́рса – духовное учебное заведение.

Бусурма́н – иноверец, человек другой веры.

Куре́нь – у запорожцев так называли поселение из нескольких домов.

Лях – прозвище поляков.

Шинка́рь – хозяин пивнушки (шинка́).

Шля́хта – дворянское сословие в Польше.

«Тарас Бульба» – одно из произведений, перед чтением которого не хочется «спойлерить» – столько невероятных событий произойдёт в сюжете! Приятного тебе чтения!

Узнай больше здесь.

ИНТЕРЕСНО!

Спустя 100 лет о казачестве вновь будет написано великое произведение – роман-эпопея М. А. Шолохова «Тихий Дон». Главный герой казак Григорий такой же сильный, храбрый, любящий Родину, как и герои «Тараса Бульбы». Но восприятие войны и мира у него будут совсем иными, иной и исторический контекст – революция 1917 года и Гражданская война.

Н. В. Гоголь

Тарас Бульба

(Отрывок)

I

– А поворотись-ка, сын! Экой ты смешной какой! Что это на вас за поповские подрясники? И этак все ходят в академии? – Такими словами встретил старый Бульба двух сыновей своих, учившихся в киевской бурсе и приехавших домой к отцу.

Сыновья его только что слезли с коней. Это были два дюжие молодца, ещё смотревшие исподлобья, как недавно выпущенные семинаристы. Крепкие, здоровые лица их были покрыты первым пухом волос, которого ещё не касалась бритва. Они были очень смущены таким приёмом отца и стояли неподвижно, потупив глаза в землю.

– Стойте, стойте! дайте мне разглядеть вас хорошенько, – продолжал он, поворачивая их, – какие же длинные на вас свитки! экие свитки! таких свиток ещё и на свете не было. А побеги который-нибудь из вас! я посмотрю, не шлёпнется ли он на землю, запутавшись в полы.

– Не смейся, не смейся, батько! – сказал наконец старший из них.

– Смотри ты, какой пышный! а отчего ж бы не смеяться?

– Да так; хоть ты мне и батька, а как будешь смеяться, то, ей-богу, поколочу!

– Ах ты, сякой-такой сын! как, батьку? – сказал Тарас Бульба, отступивши с удивлением несколько шагов назад.

– Да хоть и батьку. За обиду не посмотрю и не уважу никого.

– Как же хочешь ты со мною биться, разве на кулаки?

– Да уж на чём бы то ни было.

– Ну, давай на кулаки! – говорил Тарас Бульба, засучив рукава, – посмотрю я, что за человек ты в кулаке!

И отец с сыном, вместо приветствия после давней отлучки, начали насаживать друг другу тумаки и в бока, и в поясницу, и в грудь, то отступая и оглядываясь, то вновь наступая.

– Смотрите, добрые люди: одурел старый! совсем спятил с ума! – говорила бледная, худощавая и добрая мать их, стоявшая у порога и не успевшая ещё обнять ненаглядных детей своих. – Дети приехали домой, больше года их не видали, а он задумал невесть что: на кулаки биться!

– Да он славно бьётся! – говорил Бульба, остановившись, – ей-богу, хорошо! – продолжал он, немного оправляясь, – так, хоть бы даже и не пробовать. Добрый будет казак! Ну, здорово, сынку! почеломкаемся! – И отец с сыном стали целоваться. – Добре, сынку! Вот так колоти всякого, как меня тузил: никому не спускай! а всё-таки на тебе смешное убранство: что это за верёвка висит? А ты, бейбас, что стоишь и руки опустил? – говорил он, обращаясь к младшему, – что ж ты, собачий сын, не поколотишь меня?

– Вот ещё что выдумал! – говорила мать, обнимавшая между тем младшего, – и придёт же в голову этакое, чтобы дитя родное било отца. Да будто и до того теперь: дитя молодое, проехало столько пути, утомилось… (это дитя было двадцати с лишком лет и ровно в сажень ростом), ему бы теперь нужно опочить и поесть чего-нибудь, а он заставляет его биться!

– Э, да ты мазунчик, как я вижу! – говорил Бульба. – Не слушай, сынку, матери: она баба, она ничего не знает. Какая вам нежба? Ваша нежба – чистое поле да добрый конь: вот ваша нежба! А видите вот эту саблю – вот ваша матерь! Это всё дрянь, чем набивают головы ваши: и академии, и все те книжки, буквари, и философия, и всё это ка зна що, – я плевать на всё это! – Здесь Бульба пригнал в строку такое слово, которое даже не употребляется в печати. – А вот, лучше, я вас на той же неделе отправлю на Запорожье. Вот где наука! Там вам школа; там только наберётесь разуму.

– И всего только одну неделю быть им дома? – говорила жалостно, со слезами на глазах, худощавая старуха мать. – И погулять им, бедным, не удастся, не удастся и дому родного узнать, и мне не удастся наглядеться на них!

– Полно, полно выть, старуха! Казак не на то, чтобы возиться с бабами. Ты бы спрятала их обоих себе под юбку, да и сидела бы на них, как на куриных яйцах. Ступай, ступай, да ставь нам скорее на стол всё, что есть. Не нужно пампушек, медовиков, маковников и других пундиков; тащи нам всего барана, козу давай, мёды сорокалетние! да горелки побольше, не с выдумками горелки, не с изюмом и всякими вытребеньками, а чистой пенной горелки, чтоб играла и шипела, как бешеная.

Бульба повёл сыновей своих в светлицу, откуда проворно выбежали две красивые девки-прислужницы в червонных монистах, прибиравшие комнаты. Они, как видно, испугались приезда паничей, не любивших спускать никому, или же просто хотели соблюсти свой женский обычай: вскрикнуть и броситься опрометью, увидевши мужчину, и потом долго закрываться от сильного стыда рукавом. Светлица была убрана во вкусе того времени, – о котором живые намёки остались только в песнях да в народных думах, уже не поющихся больше на Украине бородатыми старцами-слепцами в сопровождении тихого треньканья бандуры, в виду обступившего народа, – во вкусе того бранного, трудного времени, когда начались разыгрываться схватки и битвы на Украине за унию. Всё было чисто, вымазано цветной глиною. На стенах – сабли, нагайки, сетки для птиц, невода и ружья, хитро обделанный рог для пороху, золотая уздечка на коня и путы с серебряными бляхами. Окна в светлице были маленькие, с круглыми тусклыми стёклами, какие встречаются ныне только в старинных церквах, сквозь которые иначе нельзя было глядеть, как приподняв надвижное стекло. Вокруг окон и дверей были красные отводы. На полках по углам стояли кувшины, бутыли и фляжки зелёного и синего стекла, резные серебряные кубки, позолоченные чарки всякой работы: венецейской, турецкой, черкесской, зашедшие в светлицу Бульбы всякими путями через третьи и четвёртые руки, что было весьма обыкновенно в те удалые времена. Берестовые скамьи вокруг всей комнаты; огромный стол под образами в переднем углу; широкая печь с запечьями, уступами и выступами, покрытая цветными пёстрыми изразцами. Всё это было очень знакомо нашим двум молодцам, приходившим каждый год домой на каникулярное время, приходившим потому, что у них не было ещё коней, и потому, что не в обычае было позволять школярам ездить верхом. У них были только длинные чубы, за которые мог выдрать их всякий казак, носивший оружие. Бульба только при выпуске их послал им из табуна своего пару молодых жеребцов.

Бульба по случаю приезда сыновей велел созвать всех сотников и весь полковой чин, кто только был налицо; и когда пришли двое из них и есаул Дмитро Товкач, старый его товарищ, он им тот же час представил сыновей, говоря: «Вот, смотрите, какие молодцы! на Сечь их скоро пошлю». Гости поздравили и Бульбу и обоих юношей и сказали им, что доброе дело делают и что нет лучшей науки для молодого человека, как Запорожская Сечь.

– Ну ж, паны-браты, садись всякий, где кому лучше, за стол. Ну, сынки! прежде всего выпьем горелки! – так говорил Бульба. – Боже, благослови! Будьте здоровы, сынки: и ты, Остап, и ты, Андрий! Дай же боже, чтоб вы на войне всегда были удачливы! чтоб бусурманов били, и турков бы били, и татаров били бы, когда и ляхи начнут что против веры нашей чинить, то и ляхов бы били. Ну, подставляй свою чарку; что, хороша горелка? А как по-латини горелка? То-то, сынку, дурни были латинцы: они и не знали, есть ли на свете горелка. Как, бишь, того звали, что латинские вирши писал? Я грамоте разумею не сильно, а потому и не знаю: Гораций, что ли?

«Вишь, какой батька! – подумал про себя старший сын, Остап. – Всё, старая собака, знает, а ещё и прикидывается».

– Я думаю, архимандрит не давал вам и понюхать горелки, – продолжал Тарас. – А признайтесь, сынки, крепко стегали вас берёзовыми и свежим вишняком по спине и по всему, что ни есть у казака? А может, так как вы сделались уже слишком разумные, так, может, и плетюганами пороли; чай, не только по субботам, а доставалось и в среду и в четверг?

– Нечего, батько, вспоминать, что было, – отвечал Остап, – что было, то прошло!

– Пусть теперь попробует! – сказал Андрий, – пускай теперь кто-нибудь только зацепит; вот пусть только подвернётся теперь какая-нибудь татарва, будет знать она, что за вещь казацкая сабля!

– Добре, сынку! ей-богу, добре! Да когда на то пошло, то и я с вами еду! ей-богу, еду. Какого дьявола мне здесь ждать? чтоб я стал гречкосеем, домоводом, глядеть за овцами да за свиньями да бабиться с женой? Да пропади они: я казак, не хочу! Так что же, что нет войны? я так поеду с вами на Запорожье, погулять; ей-богу, поеду! – И старый Бульба мало-помалу горячился, горячился, наконец, рассердился совсем, встал из-за стола, и, приосанившись, топнул ногою. – Завтра же едем! зачем откладывать? какого врага мы можем здесь высидеть? на что нам эта хата? к чему нам всё это? на что эти горшки? – Сказавши это, он начал колотить и швырять горшки и фляжки.

Бедная старушка, привыкшая уже к таким поступкам своего мужа, печально глядела, сидя на лавке. Она не смела ничего говорить; но, услыша о таком страшном для неё решении, она не могла удержаться от слёз; взглянула на детей своих, с которыми угрожала ей такая скорая разлука, – и никто бы не мог описать всей безмолвной силы её горести, которая, казалось, трепетала в глазах её и в судорожно сжатых губах.

Бульба был упрям страшно. Это был один из тех характеров, которые могли возникнуть только в тяжёлый XV век на полукочующем углу Европы, когда вся южная первобытная Россия, оставленная своими князьями, была опустошена, выжжена дотла неукротимыми набегами монгольских хищников; когда, лишившись дома и кровли, стал здесь отважен человек; когда на пожарищах, в виду грозных соседей и вечной опасности, селился он и привыкал глядеть им прямо в очи, разучившись знать, существует ли какая боязнь на свете; когда бранным пламенем объялся древле-мирный славянский дух и завелось казачество – широкая, разгульная замашка русской природы, и когда все поречья, перевозы, прибрежные пологие и удобные места усеялись казаками, которым и счёту никто не ведал, и смелые товарищи их были вправе отвечать султану, пожелавшему знать о числе их: «Кто их знает! у нас их раскидано по всему степу: что байрак, то казак» (где маленький пригорок, там уж и казак). Это было, точно, необыкновенное явленье русской силы: его вышибло из народной груди огниво бед. Вместо прежних уделов, мелких городков, наполненных псарями и ловчими, вместо враждующих и торгующих городами мелких князей возникли грозные селения, курени и околицы, связанные общей опасностью и ненавистью против нехристианских хищников. Уже известно всем из истории, как их вечная борьба и беспокойная жизнь спасли Европу от неукротимых набегов, грозивших её опрокинуть. Короли польские, очутившиеся, наместо удельных князей, властителями этих пространных земель, хотя отдалёнными и слабыми, поняли значение казаков и выгоды такой бранной сторожевой жизни. Они поощряли их и льстили этому расположению. Под их отдалённою властью гетманы, избранные из среды самих же казаков, преобразовали околицы и курени в полки и правильные округи. Это не было строевое собранное войско, его бы никто не увидал; но в случае войны и общего движенья, в восемь дней, не больше, всякий являлся на коне во всём своём вооружении, получа один только червонец платы от короля, и в две недели набиралось такое войско, какого бы не в силах были набрать никакие рекрутские наборы. Кончился поход – воин уходил в луга и пашни, на днепровские перевозы, ловил рыбу, торговал, варил пиво и был вольный казак. Современные иноземцы справедливо дивились тогда необыкновенным способностям его. Не было ремесла, которого бы не знал казак: накурить вина, снарядить телегу, намолоть пороху, справить кузнецкую, слесарную работу и, в прибавку к тому, – гулять напропалую, пить и бражничать, как только может один русский, – всё это было ему по плечу. Кроме рейстровых казаков, считавших обязанностью являться во время войны, можно было во всякое время, в случае большой потребности, набрать целые толпы охочекомонных: стоило только есаулам пройти по рынкам и площадям всех сёл и местечек и прокричать во весь голос, ставши на телегу: «Эй вы, пивники, броварники, полно вам пиво варить, да валяться по запечьям, да кормить своим жирным телом мух! Ступайте славы рыцарской и чести добиваться! Вы, плугари, гречкосеи, овцеводы, баболюбы, полно вам за плугом ходить да пачкать в земле свои жёлтые чоботы, да подбираться к жинкам и губить силу рыцарскую! пора доставать казацкой славы!» И слова эти были как искры, падающие на сухое дерево. Пахарь ломал свой плуг, бровары и пивовары кидали свои кадки и разбивали бочки, ремесленник и торгаш посылал к чёрту и ремесло и лавку, бил горшки в доме – и всё, что ни было, садилось на коня. Словом, русский характер получил здесь могучий, широкий размах, крепкую наружность.

Тарас был один из числа коренных, старых полковников: весь был он создан для бранной тревоги и отличался грубой прямотой своего нрава. Тогда влияние Польши начинало уже оказываться на русском дворянстве. Многие перенимали уже польские обычаи, заводили роскошь, великолепные прислуги, соколов, ловчих, обеды, дворы. Тарасу было это не по сердцу. Он любил простую жизнь казаков и перессорился с теми из своих товарищей, которые были наклонны к варшавской стороне, называя их холопьями польских панов. Вечно неугомонный, он считал себя законным защитником православия. Самоуправно входил в сёла, где только жаловались на притеснения арендаторов и на прибавку новых пошлин с дыма. Сам с своими казаками производил над ними расправу и положил себе правилом, что в трёх случаях всегда следует взяться за саблю, именно: когда комиссары не уважали в чём старшин и стояли перед ними в шапках, когда глумились над Православием и не чтили обычая предков и, наконец, когда враги были бусурманы и турки, против которых он считал во всяком случае позволительным поднять оружие во славу христианства. Теперь он тешил себя заранее мыслию, как он явится с двумя сыновьями своими в Сечь и скажет: «Вот посмотрите, каких я молодцов привёл к вам!»; как представит их всем старым закалённым в битвах товарищам; как поглядит на первые подвиги их в ратной науке и бражничестве, которое почиталось тоже одним из главных достоинств рыцаря. Он сначала хотел было отправить их одних; но при виде их свежести, рослости, могучей телесной красоты вспыхнул воинский дух его, и он на другой же день решился ехать с ними сам, хотя необходимостью этого была одна упрямая воля. Он уже хлопотал и отдавал приказы, выбирал коней и сбрую для молодых сыновей, наведывался и в конюшни и в амбары, отобрал слуг, которые должны были завтра с ними ехать. Есаулу Товкачу передал свою власть вместе с крепким наказом явиться сей же час со всем полком, если только он подаст из Сечи какую-нибудь весть. Хотя он был и навеселе и в голове его ещё бродил хмель, однако ж не забыл ничего; даже отдал приказ напоить коней и всыпать им в ясли крупной и лучшей пшеницы, и пришёл усталый от своих забот.

– Ну, дети, теперь надобно спать, а завтра будем делать то, что Бог даст. Да не стели нам постель! нам не нужна постель: мы будем спать на дворе.

Ночь ещё только что обняла небо, но Бульба всегда ложился рано. Он развалился на ковре, накрылся бараньим тулупом, потому что ночной воздух был довольно свеж и потому что Бульба любил укрыться потеплее, когда был дома. Он вскоре захрапел, и за ним последовал весь двор; всё, что ни лежало в разных его углах, захрапело и запело; прежде всего заснул сторож, потому что более всех напился для приезда паничей.

Одна бедная мать не спала; она приникла к изголовью дорогих сыновей своих, лежавших рядом; она расчёсывала гребнем их молодые, небрежно всклокоченные кудри и смачивала их слезами; она глядела на них вся, глядела всеми чувствами, вся превратилась в одно зрение и не могла наглядеться. Она вскормила их собственною грудью; она возрастила, взлелеяла их – и только на один миг видит их перед собою! «Сыны мои, сыны мои милые! что будет с вами? что ждёт вас?» – говорила она, и слёзы остановились в морщинах, изменивших прекрасное когда-то лицо её. В самом деле, она была жалка, как всякая женщина того удалого века. Она миг только жила любовью, только в первую горячку страсти, в первую горячку юности, и уже суровый прельститель её покидал её для сабли, для товарищей, для бражничества. Она видела мужа в год два-три дня, и потом несколько лет о нём не бывало слуху. Да и когда виделась с ним, когда они жили вместе, что за жизнь её была? Она терпела оскорбления, даже побои; она видела ласки, оказываемые только из милости; она была какое-то странное существо в этом сборище безженных рыцарей, на которых разгульное Запорожье набрасывало суровый колорит свой. Молодость без наслаждения мелькнула перед нею, и её прекрасные свежие щёки и перси без лобзаний отцвели и покрылись преждевременными морщинами. Вся любовь, все чувства, всё, что есть нежного и страстного в женщине, всё обратилось у неё в одно материнское чувство. Она с жаром, с страстью, со слезами, как степная чайка, вилась над детьми своими. Её сыновей, её милых сыновей берут от неё; берут для того, чтобы не увидеть их никогда! Кто знает, может быть, при первой битве татарин срубит им головы и она не будет знать, где лежат брошенные тела их, которые расклюёт хищная подорожная птица, а за каждую каплю крови их она отдала бы себя всю. Рыдая, глядела она им в очи, когда всемогущий сон начинал уже смыкать их, и думала: «Авось-либо Бульба, проснувшись, отсрочит денька на два отъезд; может быть, он задумал оттого так скоро ехать, что много выпил».

Месяц с вышины неба давно уже озарял весь двор, наполненный спящими, густую кучу верб и высокий бурьян, в котором потонул частокол, окружавший двор. Она всё сидела в головах сыновей своих, ни на минуту не сводила с них глаз и не думала о сне. Уже кони, чуя рассвет, все полегли на траву и перестали есть; верхние листья верб начали лепетать, и мало-помалу лепечущая струя спустилась по ним до самого низу. Она просидела до света, вовсе не утомилась и внутренне желала, чтобы ночь протянулась как можно дольше. Со степи понеслось звонкое ржание жеребёнка; красные полосы ясно сверкнули на небе.

Бульба вдруг проснулся и вскочил; он очень хорошо помнил всё, что приказывал вчера.

– Ну, хлопцы, полно спать! пора, пора! Напойте коней! А где стара? (так он обыкновенно называл жену свою). Живее, стара, готовь нам есть: путь лежит великий!

Бедная старушка, лишённая последней надежды, уныло поплелась в хату. Между тем как она со слезами готовила всё, что нужно к завтраку, Бульба раздавал свои приказания, возился на конюшне и сам выбирал для детей своих лучшие убранства. Бурсаки вдруг преобразились; на них явились, вместо прежних запачканных сапогов, сафьянные красные с серебряными подковами; шаровары шириною в Чёрное море, с тысячью складок и со сборами, перетянулись золотым очкуром; к очкуру прицеплены были длинные ремешки, с кистями и прочими побрякушками для трубки. Казакин алого цвета, сукна яркого, как огонь, опоясался узорчатым поясом; чеканные турецкие пистолеты были засунуты за пояс; сабля брякала по ногам. Их лица, ещё мало загоревшие, казалось, похорошели и побелели; молодые чёрные усы теперь как-то ярче оттеняли белизну их и здоровый, мощный цвет юности; они были хороши под чёрными бараньими шапками с золотым верхом. Бедная мать как увидела их, и слова не могла промолвить, и слёзы остановились в глазах её.

– Ну, сыны, всё готово! нечего мешкать! – произнёс, наконец, Бульба. – Теперь, по обычаю христианскому, нужно перед дорогою всем присесть.

Все сели, не выключая даже и хлопцев, стоявших почтительно у дверей.

– Теперь благослови, мать, детей своих! – сказал Бульба, – моли Бога, чтобы они воевали храбро, защищали бы всегда честь лыцарскую, чтобы стояли всегда за веру Христову, а не то пусть лучше пропадут, чтобы и духу их не было на свете! Подойдите, дети, к матери: молитва материнская и на воде и на земле спасает!

Мать, слабая как мать, обняла их, вынула две небольшие иконы, надела им, рыдая, на шею.

– Пусть хранит вас… Божья Матерь… не забывайте, сынки, мать вашу… пришлите хоть весточку о себе… – далее она не могла говорить.

– Ну, пойдём, дети! – сказал Бульба.

У крыльца стояли осёдланные кони. Бульба вскочил на своего Чёрта, который бешено отшатнулся, почувствовав на себе двадцатипудовое бремя, потому что Тарас был чрезвычайно тяжёл и толст.

Когда увидела мать, что уже и сыны её сели на коней, она кинулась к меньшому, у которого в чертах лица выражалось более какой-то нежности; она схватила его за стремя, она прилипла к седлу его и с отчаяньем в глазах не выпускала его из рук своих. Два дюжих казака взяли её бережно и унесли в хату. Но когда выехали они за ворота, со всею лёгкостию дикой козы, несообразно летам, выбежала она за ворота, с непостижимою силою остановила лошадь и обняла одного из сыновей с какою-то помешанною, бесчувственною горячностию; её опять увели.

Молодые казаки ехали смутно и удерживали слёзы, боясь отца, который, с своей стороны, был тоже несколько смущён, хотя старался этого не показывать. День был серый; зелень сверкала ярко; птицы щебетали как-то вразлад. Они, проехавши, оглянулись назад: хутор их как будто ушёл в землю; только видны были над землёй две трубы скромного их домика, да вершины дерев, по сучьям которых они лазили, как белки; ещё стлался перед ними тот луг, по которому они могли припомнить всю историю своей жизни, от лет, когда валялись по росистой траве его, до лет, когда поджидали на нём чернобровую казачку, боязливо перелетавшую через него с помощию своих свежих, быстрых ног. Вот уже один только шест над колодцем с привязанным вверху колесом от телеги одиноко торчит в небе; уже равнина, которую они проехали, кажется издали горою и всё собою закрыла… Прощайте и детство, и игры, и всё, и всё!

II

Все три всадника ехали молчаливо. Старый Тарас думал о давнем: перед ним проходила его молодость, его лета, его протёкшие лета, о которых всегда плачет казак, желавший бы, чтобы вся жизнь его была молодость. Он думал о том, кого он встретит на Сечи из своих прежних сотоварищей. Он вычислял, какие уже перемёрли, какие живут ещё. Слеза тихо круглилась на его зенице, и поседевшая голова его уныло понурилась.

Сыновья его были заняты другими мыслями. Но нужно сказать поболее о сыновьях его. Они были отданы по двенадцатому году в Киевскую академию, потому что все почётные сановники тогдашнего времени считали необходимостью дать воспитание своим детям, хотя это делалось с тем, чтобы после совершенно позабыть его. Они тогда были, как все поступавшие в бурсу, дики, воспитаны на свободе, и там уже обыкновенно они несколько шлифовались и получали что-то общее, делавшее их похожими друг на друга. Старший, Остап, начал с того своё поприще, что в первый ещё год бежал. Его возвратили, высекли страшно и засадили за книгу. Четыре раза закапывал он свой букварь в землю, и четыре раза, отодравши его бесчеловечно, покупали ему новый. Но без сомнения, он повторил бы и в пятый, если бы отец не дал ему торжественного обещания продержать его в монастырских служках целые двадцать лет и не поклялся наперёд, что он не увидит Запорожья вовеки, если не выучится в академии всем наукам. Любопытно, что это говорил тот же самый Тарас Бульба, который бранил всю учёность и советовал, как мы уже видели, детям вовсе не заниматься ею. С этого времени Остап начал с необыкновенным старанием сидеть за скучною книгою и скоро стал наряду с лучшими. Тогдашний род учения страшно расходился с образом жизни: эти схоластические, грамматические, риторические и логические тонкости решительно не прикасались ко времени, никогда не применялись и не повторялись в жизни. Учившиеся им ни к чему не могли привязать своих познаний, хотя бы даже менее схоластических. Самые тогдашние учёные более других были невежды, потому что вовсе были удалены от опыта. Притом же это республиканское устройство бурсы, это ужасное множество молодых, дюжих, здоровых людей – всё это должно было им внушить деятельность совершенно вне их учебного занятия. Иногда плохое содержание, иногда частые наказания голодом, иногда многие потребности, возбуждающиеся в свежем, здоровом, крепком юноше, – всё это, соединившись, рождало в них ту предприимчивость, которая после развивалась на Запорожье. Голодная бурса рыскала по улицам Киева и заставляла всех быть осторожными. Торговки, сидевшие на базаре, всегда закрывали руками своими пироги, бублики, семечки из тыкв, как орлицы детей своих, если только видели проходившего бурсака. Консул, долженствовавший, по обязанности своей, наблюдать над подведомственными ему сотоварищами, имел такие страшные карманы в своих шароварах, что мог поместить туда всю лавку зазевавшейся торговки. Эти бурсаки составляли совершенно отдельный мир: в круг высший, состоявший из польских и русских дворян, они не допускались. Сам воевода, Адам Кисель, несмотря на оказываемое покровительство академии, не вводил их в общество и приказывал держать их построже. Впрочем, это наставление было вовсе излишне, потому что ректор и профессоры-монахи не жалели лоз и плетей, и часто ликторы по их приказанию пороли своих консулов так жестоко, что те несколько недель почёсывали свои шаровары. Многим из них это было вовсе ничего и казалось немного чем крепче хорошей водки с перцем; другим, наконец, сильно надоедали такие беспрестанные припарки, и они убегали на Запорожье, если умели найти дорогу и если не были перехватываемы на пути. Остап Бульба, несмотря на то, что начал с большим старанием учить логику и даже богословие, никак не избавлялся неумолимых розог. Естественно, что всё это должно было как-то ожесточить характер и сообщить ему твёрдость, всегда отличавшую казаков. Остап считался всегда одним из лучших товарищей. Он редко предводительствовал другими в дерзких предприятиях – обобрать чужой сад или огород, но зато он был всегда одним из первых, приходивших под знамёна предприимчивого бурсака, и никогда, ни в каком случае, не выдавал своих товарищей; никакие плети и розги не могли заставить его это сделать. Он был суров к другим побуждениям, кроме войны и разгульной пирушки; по крайней мере никогда почти о другом не думал. Он был прямодушен с равными. Он имел доброту в таком виде, в каком она могла только существовать при таком характере и в тогдашнее время. Он душевно был тронут слезами бедной матери, и это одно только его смущало и заставляло задумчиво опустить голову.

Меньшой брат его, Андрий, имел чувства несколько живее и как-то более развитые. Он учился охотнее и без напряжения, с каким обыкновенно принимается тяжёлый и сильный характер. Он был изобретательнее своего брата; чаще являлся предводителем довольно опасного предприятия и иногда, с помощию изобретательного ума своего, умел увёртываться от наказания, тогда как брат его, Остап, отложивши всякое попечение, скидал с себя свитку и ложился на пол, вовсе не думая просить о помиловании. Он также кипел жаждою подвига, но вместе с нею душа его была доступна и другим чувствам. Потребность любви вспыхнула в нём живо, когда он перешёл за восьмнадцать лет; женщина чаще стала представляться горячим мечтам его; он, слушая философские диспуты, видел её поминутно, свежую, черноокую, нежную; пред ним беспрерывно мелькали её сверкающие, упругие перси, нежная, прекрасная, вся обнажённая рука; самое платье, облипавшее вокруг её девственных и вместе мощных членов, дышало в мечтах его каким-то невыразимым сладострастием. Он тщательно скрывал от своих товарищей эти движения страстной юношеской души, потому что в тогдашний век было стыдно и бесчестно думать казаку о женщине и любви, не отведав битвы. Вообще в последние годы он реже являлся предводителем какой-нибудь ватаги, но чаще бродил один где-нибудь в уединённом закоулке Киева, потопленном в вишнёвых садах, среди низеньких домиков, заманчиво глядевших на улицу. Иногда он забирался и в улицу аристократов, в нынешнем старом Киеве, где жили малороссийские и польские дворяне и где домы были выстроены с некоторою прихотливостию. Один раз, когда он зазевался, на него почти наехала колымага какого-то польского пана, и сидевший на козлах возница с престрашными усами хлыстнул его довольно исправно бичом. Молодой бурсак вскипел: с безумною смелостию схватил он мощною рукою своею за заднее колесо и остановил колымагу. Но кучер, опасаясь разделки, ударил по лошадям, они рванули – и Андрий, к счастию успевший отхватить руку, шлёпнулся на землю прямо лицом в грязь. Самый звонкий и гармонический смех раздался над ним. Он поднял глаза и увидел стоявшую у окна красавицу, какой ещё не видывал отроду: черноглазую и белую, как снег, озарённый утренним румянцем солнца. Она смеялась от всей души, и смех придавал сверкающую силу её ослепительной красоте. Он оторопел. Он глядел на неё, совсем потерявшись, рассеянно обтирая с лица своего грязь, которою ещё более замазывался. Кто бы была эта красавица? Он хотел было узнать от дворни, которая толпою, в богатом убранстве, стояла за воротами, окружив игравшего молодого бандуриста. Но дворня подняла смех, увидевши его запачканную рожу, и не удостоила его ответом. Наконец он узнал, что это была дочь приехавшего на время ковенского воеводы. В следующую же ночь, с свойственною одним бурсакам дерзостию, он пролез через частокол в сад, взлез на дерево, которое раскидывалось ветвями на самую крышу дома; с дерева перелез он на крышу и через трубу камина пробрался прямо в спальню красавицы, которая в это время сидела перед свечою и вынимала из ушей своих дорогие серьги. Прекрасная полячка так испугалась, увидевши вдруг перед собою незнакомого человека, что не могла произнести ни одного слова; но когда приметила, что бурсак стоял, потупив глаза и не смея от робости пошевелить рукою, когда узнала в нём того же самого, который хлопнулся перед её глазами на улице, смех вновь овладел ею. Притом в чертах Андрия ничего не было страшного: он был очень хорош собою. Она от души смеялась и долго забавлялась над ним. Красавица была ветрена, как полячка; но глаза её, глаза чудесные, пронзительно-ясные, бросали взгляд долгий, как постоянство. Бурсак не мог пошевелить рукою и был связан, как в мешке, когда дочь воеводы смело подошла к нему, надела ему на голову свою блистательную диадему, повесила на губы ему серьги и накинула на него кисейную прозрачную шемизетку с фестонами, вышитыми золотом. Она убирала его и делала с ним тысячу разных глупостей с развязностию дитяти, которою отличаются ветреные полячки и которая повергла бедного бурсака в большее ещё смущение. Он представлял смешную фигуру, раскрывши рот и глядя неподвижно в её ослепительные очи. Раздавшийся в это время у дверей стук испугал её. Она велела ему спрятаться под кровать, и, как только беспокойство прошло, кликнула свою горничную, пленную татарку, и дала ей приказание осторожно вывесть его в сад и оттуда отправить через забор. Но на этот раз бурсак наш не так счастливо перебрался через забор: проснувшийся сторож хватил его порядочно по ногам, и собравшаяся дворня долго колотила его уже на улице, покамест быстрые ноги не спасли его. После этого проходить мимо дома было очень опасно, потому что дворня у воеводы была многочисленна. Он встретил её ещё раз в костёле: она заметила его и очень приятно усмехнулась, как давнему знакомому; он видел её вскользь ещё один раз, и после этого воевода ковенский скоро уехал, и вместо прекрасной черноглазой полячки выглядывало из окон какое-то толстое лицо. Вот о чём думал Андрий, повесив голову и потупив глаза в гриву коня своего.

А между тем степь уже давно приняла их всех в свои зелёные объятия, и высокая трава, обступивши, скрыла их, и только чёрные казачьи шапки одни мелькали между её колосьями.

– Э, э! что же это вы, хлопцы, так притихли? – сказал, наконец, Бульба, очнувшись от своей задумчивости, – как будто какие-нибудь чернецы! Ну, разом все думки к нечистому! Берите в зубы люльки, да закурим, да пришпорим коней, да полетим так, чтобы и птица не угналась за нами!

И казаки, принагнувшись к коням, пропали в траве. Уже и чёрных шапок нельзя было видеть; одна только струя сжимаемой травы показывала след их быстрого бега.

Солнце выглянуло давно на расчищенном небе и живительным, теплотворным светом своим облило степь. Всё, что смутно и сонно было на душе у казаков, вмиг слетело; сердца их встрепенулись, как птицы.

Степь, чем далее, тем становилась прекраснее. Тогда весь юг, всё то пространство, которое составляет нынешнюю Новороссию, до самого Чёрного моря, было зелёною, девственною пустынею. Никогда плуг не проходил по неизмеримым волнам диких растений; одни только кони, скрывавшиеся в них, как в лесу, вытаптывали их. Ничего в природе не могло быть лучше: вся поверхность земли представлялась зелёно-золотым океаном, по которому брызнули миллионы разных цветов. Сквозь тонкие, высокие стебли травы сквозили голубые, синие и лиловые волошки; жёлтый дрок выскакивал вверх своею пирамидальною верхушкою; белая кашка зонтикообразными шапками пестрела на поверхности; занесённый бог знает откуда колос пшеницы наливался в гуще. Под тонкими их корнями шныряли куропатки, вытянув свои шеи. Воздух был наполнен тысячью разных птичьих свистов. В небе неподвижно стояли ястребы, распластав свои крылья и неподвижно устремив глаза свои в траву. Крик двигавшейся в стороне тучи диких гусей отдавался бог весть в каком дальнем озере. Из травы подымалась мерными взмахами чайка и роскошно купалась в синих волнах воздуха; вон она пропала в вышине и только мелькает одною чёрною точкою! вон она перевернулась крылами и блеснула перед солнцем!.. Чёрт вас возьми, степи, как вы хороши!..

Наши путешественники останавливались только на несколько минут для обеда, причём ехавший с ними отряд, состоявший из десяти казаков, слезал с лошадей, отвязывал деревянные баклажки с горелкою и тыквы, употребляемые вместо сосудов. Ели только хлеб с салом или коржи, пили только по одной чарке, единственно для подкрепления, потому что Тарас Бульба не позволял никогда напиваться в дороге, и продолжали путь до вечера.

Вечером вся степь совершенно переменялась: всё пёстрое пространство её охватывалось последним ярким отблеском солнца и постепенно темнело, так что видно было, как тень перебегала по нём, и она становилась тёмно-зелёною; испарения подымались гуще; каждый цветок, каждая травка испускала амбру, и вся степь курилась благовонием. По небу, изголуба-тёмному, как будто исполинскою кистью наляпаны были широкие полосы из розового золота; изредка белели клоками лёгкие и прозрачные облака, и самый свежий, обольстительный, как морские волны, ветерок едва колыхался по верхушкам травы и чуть дотрогивался до щёк. Вся музыка, звучавшая днём, утихала и сменялась другою. Пёстрые суслики выпалзывали из нор своих, становились на задние лапки и оглашали степь свистом. Трещание кузнечиков становилось слышнее. Иногда слышался из какого-нибудь уединённого озера крик лебедя и, как серебро, отдавался в воздухе. Путешественники, остановившись среди полей, избирали ночлег, раскладывали огонь и ставили на него котёл, в котором варили себе кулиш; пар отделялся и косвенно дымился на воздухе. Поужинав, казаки ложились спать, пустивши по траве спутанных коней своих. Они раскидывались на свитках. На них прямо глядели ночные звёзды. Они слышали своим ухом весь бесчисленный мир насекомых, наполнявших траву: весь их треск, свист, стрекотанье, – всё это звучно раздавалось среди ночи, очищалось в свежем воздухе и убаюкивало дремлющий слух. Если же кто-нибудь из них подымался и вставал на время, то ему представлялась степь усеянною блестящими искрами светящихся червей. Иногда ночное небо в разных местах освещалось дальним заревом от выжигаемого по лугам и рекам сухого тростника, и тёмная вереница лебедей, летевших на север, вдруг освещалась серебряно-розовым светом, и тогда казалось, что красные платки летели по тёмному небу.

Путешественники ехали без всяких приключений. Нигде не попадались им деревья: всё та же бесконечная, вольная, прекрасная степь. По временам только в стороне синели верхушки отдалённого леса, тянувшегося по берегам Днепра. Один только раз Тарас указал сыновьям на маленькую, черневшую в дальней траве точку, сказавши: «Смотрите, детки, вон скачет татарин!» Маленькая головка с усами уставила издали прямо на них узенькие глаза свои, понюхала воздух, как гончая собака, и, как серна, пропала, увидевши, что казаков было тринадцать человек. «А ну, дети, попробуйте догнать татарина! и не пробуйте; вовеки не поймаете: у него конь быстрее моего Чёрта». Однако ж Бульба взял предосторожность, опасаясь где-нибудь скрывшейся засады. Они прискакали к небольшой речке, называвшейся Татаркою, впадающей в Днепр, кинулись в воду с конями своими и долго плыли по ней, чтобы скрыть свой след, и тогда уже, выбравшись на берег, они продолжали путь. Чрез три дня после этого они были уже недалеко от места, бывшего предметом их поездки. В воздухе вдруг захолодело: они почувствовали близость Днепра. Вот он сверкает вдали и тёмною полосою отделился от горизонта. Он веял холодными волнами и расстилался ближе, ближе и, наконец, обхватил половину всей поверхности земли. Это было то место Днепра, где он, дотоле спёртый порогами, брал наконец своё и шумел, как море, разлившись по воле, где брошенные в средину его острова вытесняли его ещё далее из берегов и волны его стлались широко по земле, не встречая ни утёсов, ни возвышений. Казаки сошли с коней своих, взошли на паром и через три часа плавания были уже у берегов острова Хортицы, где была тогда Сечь, так часто переменявшая своё жилище.

Куча народу бранилась на берегу с перевозчиками. Казаки оправили коней. Тарас приосанился, стянул на себе покрепче пояс и гордо провёл рукою по усам. Молодые сыны его тоже осмотрели себя с ног до головы с каким-то страхом и неопределённым удовольствием, – и все вместе въехали в предместье, находившееся за полверсты от Сечи. При въезде их оглушили пятьдесят кузнецких молотов, ударявших в двадцати пяти кузницах, покрытых дёрном и вырытых в земле. Сильные кожевники сидели под навесом крылец на улице и мяли своими дюжими руками бычачьи кожи; крамари под ятками сидели с кучами кремней, огнивами и порохом; армянин развесил дорогие платки; татарин ворочал на рожнах бараньи катки с тестом; жид, выставив вперёд свою голову, цедил из бочки горелку. Но первый, кто попался им навстречу, это был запорожец, спавший на самой средине дороги, раскинув руки и ноги. Тарас Бульба не мог не остановиться и не полюбоваться на него.

– Эх, как важно развернулся! Фу ты, какая пышная фигура! – говорил он, остановивши коня.

В самом деле, это была картина довольно смелая: запорожец, как лев, растянулся на дороге; закинутый гордо чуб его захватывал на пол-аршина земли; шаровары алого дорогого сукна были запачканы дёгтем для показания полного к ним презрения. Полюбовавшись, Бульба пробирался далее по тесной улице, которая была загромождена мастеровыми, тут же отправлявшими ремесло своё, и людьми всех наций, наполнявшими это предместие Сечи, которое было похоже на ярмарку и которое одевало и кормило Сечь, умевшую только гулять да палить из ружей.

Наконец они миновали предместие и увидели несколько разбросанных куреней, покрытых дёрном или, по-татарски, войлоком. Иные уставлены были пушками. Нигде не видно было забора или тех низеньких домиков с навесами на низеньких деревянных столбиках, какие были в предместье. Небольшой вал и засека, не хранимые решительно никем, показывали страшную беспечность. Несколько дюжих запорожцев, лежавших с трубками в зубах на самой дороге, посмотрели на них довольно равнодушно и не сдвинулись с места. Тарас осторожно проехал с сыновьями между них, сказавши: «Здравствуйте, панове!» – «Здравствуйте и вы!» – отвечали запорожцы. Везде, по всему полю, живописными кучами пестрел народ. По смуглым лицам видно было, что все были закалены в битвах, испробовали всяких невзгод. Так вот она, Сечь! Вот то гнездо, откуда вылетают все те гордые и крепкие, как львы! вот откуда разливается воля и казачество на всю Украину!

Путники выехали на обширную площадь, где обыкновенно собиралась рада. На большой опрокинутой бочке сидел запорожец без рубашки; он держал её в руках и медленно зашивал на ней дыры. Им опять перегородила дорогу целая толпа музыкантов, в середине которых отплясывал молодой запорожец, заломивши шапку чёртом и вскинувши руками. Он кричал только: «Живее играйте, музыканты! не жалей, Фома, горелки православным христианам!» И Фома, с подбитым глазом, мерял без счёту каждому пристававшему по огромнейшей кружке. Около молодого запорожца четверо старых выработывали довольно мелко ногами, вскидывались, как вихорь, на сторону, почти на голову музыкантам, и вдруг, опустившись, неслися вприсядку и били круто и крепко своими серебряными подковами плотно убитую землю. Земля глухо гудела на всю окружность, и в воздухе далече отдавались гопаки и тропаки, выбиваемые звонкими подковами сапогов. Но один всех живее вскрикивал и летел вслед за другими в танце. Чуприна развевалась по ветру, вся открыта была сильная грудь; тёплый зимний кожух был надет в рукава, и пот градом лил с него, как из ведра. «Да сними хоть кожух! – сказал, наконец, Тарас, – видишь, как парит!» – «Не можно!» – кричал запорожец. «Отчего?» – «Не можно; у меня уж такой нрав: что скину, то пропью». А шапки уж давно не было на молодце, ни пояса на кафтане, ни шитого платка: всё пошло куда следует. Толпа росла; к танцующим приставали другие, и нельзя было видеть без внутреннего движенья, как всё отдирало танец самый вольный, самый бешеный, какой только видел когда-либо свет и который, по своим мощным изобретателям, назван казачком.

– Эх, если бы не конь! – вскрикнул Тарас, – пустился бы, право, пустился бы сам в танец!

А между тем в народе стали попадаться и уваженные по заслугам всею Сечью, седые, старые чубы, бывавшие не раз старшинами. Тарас скоро встретил множество знакомых лиц. Остап и Андрий слышали только приветствия: «А, это ты, Печерица! Здравствуй, Козолуп!» – «Откуда Бог несёт тебя, Тарас?» – «Ты как сюда зашёл, Долото? Здорово, Кирдяга! Здорово, Густый! Думал ли я видеть тебя, Ремень?» И витязи, собравшиеся со всего разгульного мира восточной России, целовались взаимно, и тут понеслись вопросы: «А что Касьян? что Бородавка? что Колопер? что Пидсыток?» И слышал только в ответ Тарас Бульба, что Бородавка повешен в Толопане, что с Колопера содрали кожу под Кизикирменом, что Пидсыткова голова посолена в бочке и отправлена в самый Царьград. Понурил голову старый Бульба и раздумчиво говорил: «Добрые были казаки!»

Время перемен

Вторая половина XIX века

В предыдущем разделе мы познакомились с творчеством самых ярких писателей первой половины XIX века: А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова и Н. В. Гоголя.

Но в это время создают свои великие труды и другие писатели: Н. М. Карамзин – «Историю государства Российского», И. А. Крылов – басни, А. С. Грибоедов – комедию «Горе от ума», П. П. Ершов – сказку «Конёк-горбунок», Ф. И. Тютчев, А. А. Фет и Н. А. Некрасов – первые стихи. Уже слышны имена Ф. М. Достоевского и А. И. Герцена.

Конечно, граница «половин» века условна. Но говоря о второй такой условной половине XIX века, мы можем назвать другие великие имена: И. С. Тургенев, И. А. Гончаров, А. Н. Островский, М. Е. Салтыков-Щедрин, Н. Г. Чернышевский, Н. С. Лесков, Л. Н. Толстой, А. П. Чехов. Все эти имена мы перечисляем для понимания культуры эпохи: многих классиков русской литературы подарил нам Золотой век! Созданные тогда произведения мы читаем и сейчас.

В этом разделе ты познакомишься с тремя авторами той эпохи: Н. А. Некрасовым, И. С. Тургеневым и М. Е. Салтыковым-Щедриным. Такой выбор не случаен.

Во-первых, их связывали дружеские отношения: известно, что они вели переписку, обсуждали литературные и общественные вопросы, поддерживали друг друга в трудные моменты.

Во-вторых, все трое были озабочены социальными проблемами своего времени. Их произведения затрагивали темы социальной несправедливости, угнетения и тяжёлой жизни крестьян. Они выступали за реформы и критиковали существующий строй, каждый в своём стиле и через свои литературные формы.

В-третьих, Некрасов был главным редактором журнала «Современник», а Тургенев и Салтыков-Щедрин публиковали там свои произведения. «Современник» (созданный ещё А. С. Пушкиным) стал важной площадкой для обсуждения социальных и политических вопросов, обмена взглядами на литературное творчество.

Их произведения, которые ты скоро прочитаешь, откликаются на проблему крепостного права. Давай разберёмся с этим историческим фактом.

Историческая справка

Дата 19 февраля 1861 года – день подписания Манифеста об отмене крепостного права – известна всем. И имя императора, который подписал этот указ, – Александра II Освободителя – тоже. Но вот кто придумал крепостное право и зачем?

Для поиска ответа на этот вопрос отправимся в конец XV века. Помнишь, мы уже говорили об Иване III, который окончательно освободил Русь от ордынского ига? Он значительно расширил границы владений и превратил Московское княжество в Русское государство. Для защиты новых земель государству было нужно военное сословие. Ратной службой занялись дворяне, за это князь рассчитывался с ними землёй – поместьями. Крестьяне же, которые трудились в поместьях, могли рассчитывать на защиту и покровительство дворян. Они платили дворянам оброк – натуральный налог – и отрабатывали барщину – обязательный труд на помещика. Крестьяне были финансово зависимы, но пока оставались свободными и могли переходить от одного хозяина к другому. С первого взгляда может показаться, что это взаимовыгодно.

Для государства эти перемещения крестьян становились невыгодными: некоторые территории могли остаться без населения и, соответственно, без налогов. Стремясь обеспечить стабильный сбор налогов, Иван Великий решает ограничить свободу крестьян в своём своде законов – Судебнике 1497 года. Этот документ положил начало юридическому оформлению крепостного права. Теперь переходить от одного помещика к другому можно было только в определённое время – за неделю до и неделю после 26 ноября (дня святого Георгия Победоносца, или Юрьева дня).

Усугубил ситуацию Иван Грозный: в конце Ливонской войны из-за резкого уменьшения населения на разорённых землях он ввёл заповедные лета – временный запрет на переход к другому хозяину. Возможно, ты слышал поговорку: «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!» Поговорка живёт уже несколько веков и означает несбывшиеся ожидания. Вскоре Юрьев день отменили совсем.

Кроме того, ввели урочные лета – пятилетний срок сыска беглых крестьян, а бежали многие – рабское существование было унизительным. Уже в 1649 году в Соборном уложении царя Алексея Михайловича Тишайшего определили: сыск бессрочен. Тогда и произошёл процесс полного закрепощения: крестьянин на всю жизнь был прикреплён к определённому участку земли. Об этом составляли запись – она называлась крепостью. Женились крестьяне с разрешения барина, а дети автоматически становились крепостными.

В 1690 году Пётр I разрешил продавать поместных крестьян без земли, например, для работы на фабрике, для нужд армии и флота.

Елизавета Петровна разрешила ссылать провинившихся крестьян в Сибирь. А Екатерина II – и на каторгу. Жалобы на произвол дворян царица не принимала.

При Павле I начались некоторые послабления: воскресенье официально признали выходным днём; запретили продавать крестьян без земли и разделять семьи. Но помещикам удавалось обходить закон.

Мечта крестьян была очень простой – жить на своей земле. В попытках её осуществить они решались и на крайние меры – шли на преступление, убивали хозяев и бежали – на Дон, в Сибирь, на Кавказ. Организовывали и восстания: самое масштабное – под предводительством Емельяна Пугачёва (1773–1775). Однако необученное войско было разбито.

Справедливости ради скажем: были и добрые, порядочные помещики. Например, великий полководец Александр Суворов с уважением относился к своим крестьянам, молодожёнов одаривал, пожилым платил пенсию. А граф Ираклий Марков отпустил своего крепостного Василия Тропинина – будущего великого художника-портретиста на свободу, зная его талант и стремления.

Некоторых одарённых крестьян выкупали за огромные деньги: артист Михаил Щепкин стал свободным за 10 000 рублей, а будущий предприниматель, основатель купеческой династии Савва Морозов выкупил себя за баснословные деньги – 17 000 рублей! Известен прецедент, когда граф Шереметев сам освободил свою крепостную и женился на ней.

К середине XIX века игнорировать противоречащее здравому смыслу полурабское положение людей уже было нельзя. Александр II 19 февраля 1861 года подписал Манифест: 23 миллиона крестьян наконец получили свободу и гражданские права. Конечно, были решения, оставляющие крестьян в бедственном положении, ведь земля оставалась в пользовании помещиков. Крестьяне выкупали землю, но ввязывались в большие долги перед государством. Только после революции 1905 года крестьянам были прощены все долги. С этого момента можно говорить о настоящей свободе.

Узнай больше здесь.

Н. А. Некрасов:

«Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан!»

Цитата из стихотворения Н. А. Некрасова, вынесенная в название, характеризует его как личность: это был человек с обострённым чувством справедливости, осознающий свою ответственность за судьбу страны и народа.

Как так вышло, что сын зажиточного помещика, владельца крепостных стал голосом народа, борцом за свободу крестьян?

Некрасов родился в 1821 году, у него было 13 братьев и сестёр. Отец, Алексей Сергеевич Некрасов, был суровым и жестоким человеком: мальчик не раз становился свидетелем, как тот зверски расправлялся с крестьянами за долги. Это и послужило толчком к выбору темы творчества и желанию бороться за права угнетённых.

Будучи юношей, он уехал в Петербург исполнять поручение отца: поступать в военную школу. Однако поручение не исполнил, так как осознал, что военная служба ему не по душе, он хотел заниматься литературой. Алексей Сергеевич, разгневавшись, лишил сына материального обеспечения. Некрасов остался в бедственном положении и на собственном опыте понял, что такое голод и нищета.

Предприимчивый характер, работоспособность и талант помогли ему выжить: он сочинял сказки, писал водевили, зарабатывая на жизнь, и пробивал дорогу в мир литературы.

Николай Некрасов стал известен современникам, прежде всего, не как поэт, а как издатель. Для составления номера литературного журнала он прочитывал по 12 тысяч страниц рукописей.

«Случается писать без отдыха более суток, и как только паралич не хватил правую руку», – вспоминал он.

Журналы «Современник» и «Отечественные записки» под его управлением стали рупором демократической мысли, пропагандируя идеи социальных реформ и защиты крестьян. Благодаря Некрасову получили признание И. С. Тургенев, И. А. Гончаров, Ф. М. Достоевский, Л. Н. Толстой.

Н. А. Некрасов публиковал и свои стихи и поэмы, проникновенно описывающие жизнь русского человека: «Кому на Руси жить хорошо», «Мороз, Красный нос», «Крестьянские дети», «Рыцарь на час». Он стал поистине защитником народа, его слова о горестях и надеждах продолжают отзываться в читателях, напоминая о вечной борьбе за справедливость и человеческое достоинство.

На страницах хрестоматии ты познакомишься с тремя текстами: с поэмой «Русские женщины», со стихотворениями «Железная дорога» и «Размышления у парадного подъезда».

Узнай больше здесь.

О поэме «Русские женщины»

Тема тяжёлого положения народа волновала Некрасова больше остальных. Поэтому неудивительно, что образы декабристов, пострадавших за самоотверженный протест против крепостного права, были ему тоже очень дороги и близки.

Поэма «Русские женщины» рассказывает о жёнах декабристов, последовавших за мужьями в Сибирь. Выбор образов не случаен, так как женский вопрос в российском обществе в 1860-е годы стоял остро. Именно тогда женщины начали принимать активное участие в общественной жизни, стали отстаивать свою гражданскую позицию, стремились к равноправию. Автору удалось показать, как связаны исторические события. Подвиг жён декабристов стал началом движения за права женщин.

Поэма основана на реальных событиях, состоит из двух частей: первая посвящена Е. И. Трубецкой – жене декабриста С. П. Трубецкого; вторая – М. Н. Волконской, жене декабриста С. Г. Волконского. Княгиня Волконская вышла замуж в январе 1825 года, а уже в 1826-м, несмотря на сопротивление родных, оставив годовалого сына, уехала в Сибирь вслед за мужем – в ссылке она провела около тридцати лет.

Первоначально поэма так и называлась – «Декабристки», но впоследствии автор изменил название. «Самоотвержение, выказанное ими, останется навсегда свидетельством великих душевных сил, присущих русской женщине», – писал Некрасов. Эта самоотверженность, по мнению писателя, не сословный признак, а национальный. Таковы все русские женщины: и княгини, и крестьянки!

ИНТЕРЕСНО!

Про подвиг жён декабристов снят художественный фильм «Звезда пленительного счастья». В качестве названия взята строка из стихотворения А. С. Пушкина «К Чаадаеву».

Н. А. Некрасов

Русские женщины

(Отрывок)

I. Княгиня Трубецкая

Часть первая

Покоен, прочен и лего́к

На диво слаженный возок;

Сам граф-отец не раз, не два

Его попробовал сперва.

Шесть лошадей в него впрягли,

Фонарь внутри его зажгли.

Сам граф подушки поправлял,

Медвежью полость в ноги стлал,

Творя молитву, образок

Повесил в правый уголок

И – зарыдал… Княгиня-дочь

Куда-то едет в эту ночь…

I

«Да, рвём мы сердце пополам

Друг другу, но, родной,

Скажи, что ж больше делать нам?

Поможешь ли тоской!

Один, кто мог бы нам помочь

Теперь… Прости, прости!

Благослови родную дочь

И с миром отпусти!

II

Бог весть, увидимся ли вновь,

Увы! надежды нет.

Прости и знай: твою любовь,

Последний твой завет

Я буду помнить глубоко

В далёкой стороне…

Не плачу я, но не легко

С тобой расстаться мне!

III

О, видит Бог!.. Но долг другой,

И выше и трудней,

Меня зовёт… Прости, родной!

Напрасных слёз не лей!

Далёк мой путь, тяжёл мой путь,

Страшна судьба моя,

Но сталью я одела грудь…

Гордись – я дочь твоя!

IV

Прости и ты, мой край родной,

Прости, несчастный край!

И ты… о город роковой,

Гнездо царей… прощай!

Кто видел Лондон и Париж,

Венецию и Рим,

Того ты блеском не прельстишь,

Но был ты мной любим —

V

Счастливо молодость моя

Прошла в стенах твоих,

Твои балы любила я,

Катанья с гор крутых,

Любила блеск Невы твоей

В вечерней тишине,

И эту площадь перед ней

С героем на коне…

VI

Мне не забыть… Потом, потом

Расскажут нашу быль…

А ты будь проклят, мрачный дом,

Где первую кадриль

Я танцевала… Та рука

Досель мне руку жжёт…

Ликуй…

…………….

…………….

* * *

Покоен, прочен и лего́к,

Катится городом возок.

Вся в чёрном, мертвенно бледна,

Княгиня едет в нём одна,

А секретарь отца (в крестах,

Чтоб наводить дорогой страх)

С прислугой скачет впереди…

Свища бичом, крича: «Пади!»

Ямщик столицу миновал…

Далёк княгине путь лежал,

Была суровая зима…

На каждой станции сама

Выходит путница: «Скорей

Перепрягайте лошадей!»

И сыплет щедрою рукой

Червонцы челяди ямской.

Но труден путь! В двадцатый день

Едва приехали в Тюмень,

Ещё скакали десять дней,

«Увидим скоро Енисей, —

Сказал княгине секретарь,

Не ездит так и государь!..» —

* * *

Вперёд! Душа полна тоски,

Дорога всё трудней,

Но грёзы мирны и легки —

Приснилась юность ей.

Богатство, блеск! Высокий дом

На берегу Невы,

Обита лестница ковром,

Перед подъездом львы,

Изящно убран пышный зал,

Огнями весь горит.

О радость! нынче детский бал,

Чу! музыка гремит!

Ей ленты алые вплели

В две русые косы,

Цветы, наряды принесли

Невиданной красы.

Пришёл папаша – сед, румян, —

К гостям её зовёт.

«Ну, Катя! чудо сарафан!

Он всех с ума сведёт!»

Ей любо, любо без границ.

Кружится перед ней

Цветник из милых детских лиц,

Головок и кудрей.

Нарядны дети, как цветы,

Нарядней старики:

Плюмажи, ленты и кресты,

Со звоном каблуки…

Танцует, прыгает дитя,

Не мысля ни о чём,

И детство резвое шутя

Проносится… Потом

Другое время, бал другой

Ей снится: перед ней

Стоит красавец молодой,

Он что-то шепчет ей…

Потом опять балы, балы…

Она – хозяйка их,

У них сановники, послы,

Весь модный свет у них…

«О милый! что ты так угрюм?

Что на сердце твоём?»

– «Дитя! мне скучен светский шум,

Уйдём скорей, уйдём!»

И вот уехала она

С избранником своим.

Пред нею чудная страна,

Пред нею – вечный Рим…

Ах! чем бы жизнь нам помянуть —

Не будь у нас тех дней,

Когда, урвавшись как-нибудь

Из родины своей

И скучный север миновав,

Примчимся мы на юг.

До нас нужды, над нами прав

Ни у кого… Сам-друг

Всегда лишь с тем, кто дорог нам,

Живём мы, как хотим;

Сегодня смотрим древний храм,

А завтра посетим

Дворец, развалины, музей…

Как весело притом

Делиться мыслию своей

С любимым существом!

Под обаяньем красоты,

Во власти строгих дум,

По Ватикану бродишь ты

Подавлен и угрюм;

Отжившим миром окружён,

Не помнишь о живом.

Зато как страшно поражён

Ты в первый миг потом,

Когда, покинув Ватикан,

Вернёшься в мир живой,

Где ржёт осёл, шумит фонтан,

Поёт мастеровой;

Торговля бойкая кипит,

Кричат на все лады:

«Кораллов! раковин! улит!

Мороженой воды!»

Танцует, ест, дерётся голь,

Довольная собой,

И косу чёрную как смоль

Римлянке молодой

Старуха чешет… Жарок день,

Несносен черни гам,

Где нам найти покой и тень?

Заходим в первый храм.

Не слышен здесь житейский шум,

Прохлада, тишина

И полусумрак… Строгих дум

Опять душа полна.

Святых и ангелов толпой

Вверху украшен храм,

Порфир и яшма под ногой

И мрамор по стенам…

Как сладко слушать моря шум!

Сидишь по часу нем,

Неугнетённый, бодрый ум

Работает меж тем…

До солнца горною тропой

Взберёшься высоко —

Какое утро пред тобой!

Как дышится легко!

Но жарче, жарче южный день,

На зелени долин

Росинки нет… Уйдём под тень

Зонтообразных пинн…

Княгине памятны те дни

Прогулок и бесед,

В душе оставили они

Неизгладимый след.

Но не вернуть ей дней былых,

Тех дней надежд и грёз,

Как не вернуть потом о них

Пролитых ею слёз!..

Исчезли радужные сны,

Пред нею ряд картин

Забитой, загнанной страны:

Суровый господин

И жалкий труженик-мужик

С понурой головой…

Как первый властвовать привык!

Как рабствует второй!

Ей снятся группы бедняков

На нивах, на лугах,

Ей снятся стоны бурлаков

На волжских берегах…

Наивным ужасом полна,

Она не ест, не спит,

Засыпать спутника она

Вопросами спешит:

«Скажи, ужель весь край таков?

Довольства тени нет?..»

– «Ты в царстве нищих и рабов!» —

Короткий был ответ…

Она проснулась – в руку сон!

Чу, слышен впереди

Печальный звон – кандальный звон!

«Эй, кучер, погоди!»

То ссыльных партия идёт,

Больней заныла грудь.

Княгиня деньги им даёт,

«Спасибо, добрый путь!»

Ей долго, долго лица их

Мерещатся потом,

И не прогнать ей дум своих,

Не позабыться сном!

«И та здесь партия была…

Да… нет других путей…

Но след их вьюга замела.

Скорей, ямщик, скорей!..»

* * *

Мороз сильней, пустынней путь,

Чем дале на восток;

На триста вёрст какой-нибудь

Убогий городок,

Зато как радостно глядишь

На тёмный ряд домов,

Но где же люди? Всюду тишь,

Не слышно даже псов.

Под кровлю всех загнал мороз,

Чаёк от скуки пьют.

Прошёл солдат, проехал воз,

Куранты где-то бьют.

Замёрзли окна… огонёк

В одном чуть-чуть мелькнул…

Собор… на выезде острог…

Ямщик кнутом махнул:

«Эй вы!» – и нет уж городка,

Последний дом исчез…

Направо – горы и река,

Налево тёмный лес…

Кипит больной, усталый ум,

Бессонный до утра,

Тоскует сердце. Смена дум

Мучительно быстра:

Княгиня видит то друзей,

То мрачную тюрьму,

И тут же думается ей —

Бог знает почему,

Что небо звёздное – песком

Посыпанный листок,

А месяц – красным сургучом

Оттиснутый кружок…

Пропали горы; началась

Равнина без конца.

Ещё мертвей! Не встретит глаз

Живого деревца.

«А вот и тундра!» – говорит

Ямщик, бурят степной.

Княгиня пристально глядит

И думает с тоской:

Сюда-то жадный человек

За золотом идёт!

Оно лежит по руслам рек,

Оно на дне болот.

Трудна добыча на реке,

Болота страшны в зной,

Но хуже, хуже в руднике,

Глубоко под землёй!..

Там гробовая тишина,

Там безрассветный мрак…

Зачем, проклятая страна,

Нашёл тебя Ермак?..

* * *

Чредой спустилась ночи мгла,

Опять взошла луна.

Княгиня долго не спала,

Тяжёлых дум полна…

Уснула… Башня снится ей…

Она вверху стоит;

Знакомый город перед ней

Волнуется, шумит;

К обширной площади бегут

Несметные толпы:

Чиновный люд, торговый люд,

Разносчики, попы;

Пестреют шляпки, бархат, шёлк,

Тулупы, армяки…

Стоял уж там какой-то полк,

Пришли ещё полки,

Побольше тысячи солдат

Сошлось. Они «ура!» кричат,

Они чего-то ждут…

Народ галдел, народ зевал,

Едва ли сотый понимал,

Что делается тут…

Зато посмеивался в ус,

Лукаво щуря взор,

Знакомый с бурями француз,

Столичный куафер…

Приспели новые полки:

«Сдавайтесь!» – тем кричат.

Ответ им – пули и штыки,

Сдаваться не хотят.

Какой-то бравый генерал,

Влетев в каре, грозиться стал —

С коня снесли его.

Другой приблизился к рядам:

«Прощенье царь дарует вам!»

Убили и того.

Явился сам митрополит

С хоругвями, с крестом:

«Покайтесь, братия! – гласит, —

Падите пред царём!»

Солдаты слушали, крестясь,

Но дружен был ответ:

«Уйди, старик! молись за нас!

Тебе здесь дела нет…»

Тогда-то пушки навели,

Сам царь скомандовал: «па-ли!..»

Картечь свистит, ядро ревёт,

Рядами валится народ…

«О, милый! жив ли ты?..»

Княгиня, память потеряв,

Вперёд рванулась и стремглав

Упала с высоты!

Пред нею длинный и сырой

Подземный коридор,

У каждой двери часовой,

Все двери на запор.

Прибою волн подобный плеск

Снаружи слышен ей;

Внутри – бряцанье, ружей блеск

При свете фонарей;

Да отдалённый шум шагов

И долгий гул от них,

Да перекрёстный бой часов,

Да крики часовых…

С ключами, старый и седой,

Усатый инвалид.

«Иди, печальница, за мной! —

Ей тихо говорит. —

Я проведу тебя к нему,

Он жив и невредим…»

Она доверилась ему,

Она пошла за ним…

Шли долго, долго… Наконец

Дверь взвизгнула – и вдруг

Пред нею он… живой мертвец…

Пред нею – бедный друг!

Упав на грудь ему, она

Торопится спросить:

«Скажи, что делать? Я сильна,

Могу я страшно мстить!

Достанет мужества в груди,

Готовность горяча,

Просить ли надо?..» – «Не ходи,

Не тронешь палача!»

– «О милый! Что сказал ты? Слов

Не слышу я твоих.

То этот страшный бой часов,

То крики часовых!

Зачем тут третий между нас?..»

– «Наивен твой вопрос».

«Пора! пробил урочный час!» —

Тот «третий» произнёс…

Княгиня вздрогнула, – глядит

Испуганно кругом,

Ей ужас сердце леденит:

Не всё тут было сном!..

Луна плыла среди небес

Без блеска, без лучей,

Налево был угрюмый лес,

Направо – Енисей.

Темно! Навстречу ни души,

Ямщик на козлах спал,

Голодный волк в лесной глуши

Пронзительно стонал,

Да ветер бился и ревел,

Играя на реке,

Да инородец где-то пел

На странном языке.

Суровым пафосом звучал

Неведомый язык

И пуще сердце надрывал,

Как в бурю чайки крик…

Княгине холодно; в ту ночь

Мороз был нестерпим,

Упали силы; ей невмочь

Бороться больше с ним.

Рассудком ужас овладел,

Что не доехать ей.

Ямщик давно уже не пел,

Не понукал коней,

Передней тройки не слыхать.

«Эй! жив ли ты, ямщик?

Что ты замолк? не вздумай спать!»

– «Не бойтесь, я привык…»

Летят… Из мёрзлого окна

Не видно ничего,

Опасный гонит сон она,

Но не прогнать его!

Он волю женщины больной

Мгновенно покорил

И, как волшебник, в край иной

Её переселил.

Тот край – он ей уже знаком, —

Как прежде неги полн,

И тёплым солнечным лучом

И сладким пеньем волн

Её приветствовал, как друг…

Куда ни поглядит:

«Да, это – юг! да, это юг!» —

Всё взору говорит…

Ни тучки в небе голубом,

Долина вся в цветах,

Всё солнцем залито, – на всём,

Внизу и на горах,

Печать могучей красоты,

Ликует всё вокруг;

Ей солнце, море и цветы

Поют: «Да – это юг!»

В долине между цепью гор

И морем голубым

Она летит во весь опор

С избранником своим.

Дорога их – роскошный сад,

С деревьев льётся аромат,

На каждом дереве горит

Румяный, пышный плод;

Сквозь ветви тёмные сквозит

Лазурь небес и вод;

По морю реют корабли,

Мелькают паруса,

А горы, видные вдали,

Уходят в небеса.

Как чудны краски их! За час

Рубины рдели там,

Теперь заискрился топаз

По белым их хребтам…

Вот вьючный мул идёт шажком,

В бубенчиках, в цветах,

За мулом – женщина с венком,

С корзиною в руках.

Она кричит им: «Добрый путь!» —

И, засмеявшись вдруг,

Бросает быстро ей на грудь

Цветок… да! это юг!

Страна античных, смуглых дев

И вечных роз страна…

Чу! мелодический напев,

Чу! музыка слышна!..

«Да, это юг! да, это юг!

(Поёт ей добрый сон.)

Опять с тобой любимый друг,

Опять свободен он!..»

Часть вторая

Уже два месяца почти

Бессменно день и ночь в пути

На диво слаженный возок,

А всё конец пути далёк!

Княгинин спутник так устал,

Что под Иркутском захворал.

Два дня прождав его, она

Помчалась далее одна…

Её в Иркутске встретил сам

Начальник городской;

Как мощи сух, как палка прям,

Высокий и седой.

Сползла с плеча его доха,

Под ней – кресты, мундир,

На шляпе – перья петуха.

Почтенный бригадир,

Ругнув за что-то ямщика,

Поспешно подскочил

И дверцы прочного возка

Княгине отворил…

Княгиня

(входит в станционный дом)

В Нерчинск! Закладывать скорей!

Губернатор

Пришёл я – встретить вас.

Княгиня

Велите ж дать мне лошадей!

Губернатор

Прошу помедлить час.

Дорога наша так дурна,

Вам нужно отдохнуть…

Княгиня

Благодарю вас! Я сильна…

Уж недалёк мой путь…

Губернатор

Всё ж будет вёрст до восьмисот,

А главная беда:

Дорога хуже там пойдёт,

Опасная езда!..

Два слова нужно вам сказать

По службе, – и притом

Имел я счастье графа знать,

Семь лет служил при нём.

Отец ваш редкий человек

По сердцу, по уму,

Запечатлев в душе навек

Признательность к нему,

К услугам дочери его

Готов я… весь я ваш…

Княгиня

Но мне не нужно ничего!

(Отворяя дверь в сени.)

Готов ли экипаж?

Губернатор

Покуда я не прикажу,

Его не подадут…

Княгиня

Так прикажите ж! Я прошу…

Губернатор

Но есть зацепка тут:

С последней почтой прислана

Бумага…

Княгиня

Что же в ней:

Уж не вернуться ль я должна?

Губернатор

Да-с, было бы верней.

Княгиня

Да кто ж прислал вам и о чём

Бумагу? что же – там

Шутили, что ли, над отцом?

Он всё устроил сам!

Губернатор

Нет… не решусь я утверждать…

Но путь ещё далёк…

Княгиня

Так что же даром и болтать!

Готов ли мой возок?

Губернатор

Нет! Я ещё не приказал…

Княгиня! здесь я – царь!

Садитесь! Я уже сказал,

Что знал я графа встарь,

А граф… хоть он вас отпустил,

По доброте своей,

Но ваш отъезд его убил…

Вернитесь поскорей!

Княгиня

Нет! что однажды решено —

Исполню до конца!

Мне вам рассказывать смешно,

Как я люблю отца,

Как любит он. Но долг другой,

И выше и святей,

Меня зовёт. Мучитель мой!

Давайте лошадей!

Губернатор

Позвольте-с. Я согласен сам,

Что дорог каждый час,

Но хорошо ль известно вам,

Что ожидает вас?

Бесплодна наша сторона,

А та – ещё бедней,

Короче нашей там весна,

Зима – ещё длинней.

Да-с, восемь месяцев зима

Там – знаете ли вы?

Там люди редки без клейма,

И те душой черствы;

На воле рыскают кругом

Там только варнаки;

Ужасен там тюремный дом,

Глубоки рудники.

Вам не придётся с мужем быть

Минуты глаз на глаз:

В казарме общей надо жить,

А пища: хлеб да квас.

Пять тысяч каторжников там,

Озлоблены судьбой,

Заводят драки по ночам,

Убийства и разбой;

Короток им и страшен суд,

Грознее нет суда!

И вы, княгиня, вечно тут

Свидетельницей… Да!

Поверьте, вас не пощадят,

Не сжалится никто!

Пускай ваш муж – он виноват…

А вам терпеть… за что?

Княгиня

Ужасно будет, знаю я,

Жизнь мужа моего.

Пускай же будет и моя

Не радостней его!

Губернатор

Но вы не будете там жить:

Тот климат вас убьёт!

Я вас обязан убедить,

Не ездите вперёд!

Ах! вам ли жить в стране такой,

Где воздух у людей

Не паром – пылью ледяной

Выходит из ноздрей?

Где мрак и холод круглый год,

А в краткие жары —

Непросыхающих болот

Зловредные пары?

Да… Страшный край! Оттуда прочь

Бежит и зверь лесной,

Когда стосуточная ночь

Повиснет над страной…

Княгиня

Живут же люди в том краю,

Привыкну я шутя…

Губернатор

Живут? Но молодость свою

Припомните… дитя!

Здесь мать – водицей снеговой,

Родив, омоет дочь,

Малютку грозной бури вой

Баюкает всю ночь,

А будит дикий зверь, рыча

Близ хижины лесной,

Да пурга, бешено стуча

В окно, как домовой.

С глухих лесов, с пустынных рек

Сбирая дань свою,

Окреп туземный человек

С природою в бою,

А вы?..

Княгиня

Пусть смерть мне суждена —

Мне нечего жалеть!..

Я еду! еду! я должна

Близ мужа умереть.

Губернатор

Да, вы умрёте, но сперва

Измучите того,

Чья безвозвратно голова

Погибла. Для него

Прошу: не ездите туда!

Сноснее одному,

Устав от тяжкого труда,

Прийти в свою тюрьму,

Прийти – и лечь на голый пол

И с чёрствым сухарём

Заснуть… а добрый сон пришёл —

И узник стал царём!

Летя мечтой к родным, к друзьям,

Увидя вас самих,

Проснётся он, к дневным трудам

И бодр, и сердцем тих,

А с вами?.. с вами не знавать

Ему счастливых грёз,

В себе он будет сознавать

Причину ваших слёз.

Княгиня

Ах!.. Эти речи поберечь

Вам лучше для других.

Всем вашим пыткам не извлечь

Слезу из глаз моих!

Покинув родину, друзей,

Любимого отца,

Приняв обет в душе моей

Исполнить до конца

Мой долг, – я слёз не принесу

В проклятую тюрьму —

Я гордость, гордость в нём спасу,

Я силы дам ему!

Презренье к нашим палачам,

Сознанье правоты

Опорой верной будет нам.

Губернатор

Прекрасные мечты!

Но их достанет на пять дней.

Не век же вам грустить?

Поверьте совести моей,

Захочется вам жить.

Здесь чёрствый хлеб, тюрьма, позор,

Нужда и вечный гнёт,

А там балы, блестящий двор,

Свобода и почёт.

Как знать? Быть может, Бог судил…

Понравится другой,

Закон вас права не лишил…

Княгиня

Молчите!.. Боже мой!..

Губернатор

Да, откровенно говорю,

Вернитесь лучше в свет.

Княгиня

Благодарю, благодарю

За добрый ваш совет!

И прежде был там рай земной,

А нынче этот рай

Своей заботливой рукой

Расчистил Николай.

Там люди заживо гниют —

Ходячие гробы,

Мужчины – сборище Иуд,

А женщины – рабы.

Что там найду я? Ханжество,

Поруганную честь,

Нахальной дряни торжество

И подленькую месть.

Нет, в этот вырубленный лес

Меня не заманят,

Где были дубы до небес,

А ныне пни торчат!

Вернуться? жить среди клевет,

Пустых и тёмных дел?..

Там места нет, там друга нет

Тому, кто раз прозрел!

Нет, нет, я видеть не хочу

Продажных и тупых,

Не покажусь я палачу

Свободных и святых.

Забыть того, кто нас любил,

Вернуться – всё простя?

Губернатор

Но он же вас не пощадил?

Подумайте, дитя:

О ком тоска? к кому любовь?

Княгиня

Молчите, генерал!

Губернатор

Когда б не доблестная кровь

Текла в вас – я б молчал.

Но если рвётесь вы вперёд,

Не веря ничему,

Быть может, гордость вас спасёт…

Достались вы ему

С богатством, с именем, с умом,

С доверчивой душой,

А он, не думая о том,

Что станется с женой,

Увлёкся призраком пустым

И – вот его судьба!..

И что ж. бежите вы за ним,

Как жалкая раба!

Княгиня

Нет! я не жалкая раба,

Я женщина, жена!

Пускай горька моя судьба —

Я буду ей верна!

О, если б он меня забыл

Для женщины другой,

В моей душе достало б сил

Не быть его рабой!

Но знаю: к родине любовь

Соперница моя,

И если б нужно было, вновь

Ему простила б я!..

Княгиня кончила… Молчал

Упрямый старичок.

«Ну что ж? Велите, генерал,

Готовить мой возок?»

Не отвечая на вопрос,

Смотрел он долго в пол,

Потом в раздумьи произнёс:

«До завтра» – и ушёл…

Назавтра тот же разговор,

Просил и убеждал,

Но получил опять отпор

Почтенный генерал.

Все убежденья истощив

И выбившись из сил,

Он долго, важен, молчалив,

По комнате ходил

И наконец сказал: «Быть так!

Вас не спасёшь, увы!..

Но знайте: сделав этот шаг,

Всего лишитесь вы!..» —

«Да что же мне ещё терять?»

– «За мужем поскакав,

Вы отреченье подписать

Должны от ваших прав!»

Старик эффектно замолчал,

От этих страшных слов

Он, очевидно, пользы ждал,

Но был ответ таков:

«У вас седая голова,

А вы ещё дитя!

Вам наши кажутся права

Правами – не шутя.

Нет! ими я не дорожу,

Возьмите их скорей!

Где отреченье? Подпишу!

И живо – лошадей!..»

Губернатор

Бумагу эту подписать!

Да что вы?.. Боже мой!

Ведь это значит нищей стать

И женщиной простой!

Всему вы скажите прости,

Что вам дано отцом,

Что по наследству перейти

Должно бы к вам потом!

Права имущества, права

Дворянства потерять!

Нет, вы подумайте сперва —

Зайду я к вам опять!..

Ушёл и не был целый день…

Когда спустилась тьма,

Княгиня, слабая как тень,

Пошла к нему сама.

Её не принял генерал:

Хворает тяжело…

Пять дней, покуда он хворал,

Мучительных прошло,

А на шестой пришёл он сам

И круто молвил ей:

«Я отпустить не вправе вам,

Княгиня, лошадей!

Вас по этапу поведут

С конвоем…»

Княгиня

Боже мой!

Но так ведь месяцы пройдут

В дороге?..

Губернатор

Да, весной

В Нерчинск придёте, если вас

Дорога не убьёт.

Навряд версты четыре в час

Закованный идёт;

Посередине дня – привал,

С закатом дня – ночлег,

А ураган в степи застал —

Закапывайся в снег!

Да-с, промедленьям нет числа,

Иной упал, ослаб…

Княгиня

Не хорошо я поняла —

Что значит ваш этап?

Губернатор

Под караулом казаков

С оружием в руках,

Этапом водим мы воров

И каторжных в цепях,

Они дорогою шалят,

Того гляди сбегут,

Так их канатом прикрутят

Друг к другу – и ведут

Трудненек путь! Да вот-с каков:

Отправится пятьсот,

А до нерчинских рудников

И трети не дойдёт!

Они как мухи мрут в пути,

Особенно зимой…

И вам, княгиня, так идти?..

Вернитесь-ка домой!

Княгиня

О нет! я этого ждала…

Но вы, но вы… злодей!..

Неделя целая прошла…

Нет сердца у людей!

Зачем бы разом не сказать?..

Уж я бы шла давно…

Велите ж партию сбирать —

Иду! мне всё равно!..

– Нет! вы поедете!.. – вскричал

Нежданно старый генерал,

Закрыв рукой глаза. —

Как я вас мучил… Боже мой!..

(Из-под руки на ус седой

Скатилася слеза.)

Простите! да, я мучил вас,

Но мучился и сам,

Но строгий я имел приказ

Преграды ставить вам!

И разве их не ставил я?

Я делал всё, что мог,

Перед царём душа моя

Чиста, свидетель Бог!

Острожным жёстким сухарём

И жизнью взаперти,

Позором, ужасом, трудом

Этапного пути

Я вас старался напугать.

Не испугались вы!

И хоть бы мне не удержать

На плечах головы,

Я не могу, я не хочу

Тиранить больше вас…

Я вас в три дня туда домчу…

Отворяя дверь, кричит

Эй! запрягать, сейчас!..

Исторический контекст стихотворения «Железная дорога»

Обычно образ дороги в литературе олицетворяет жизненный путь человека, поиск смысла существования и нравственных ориентиров, любви, дружбы, иногда напрямую говорит о путешествии, являясь фоном для сюжета. В стихотворении Некрасова «Железная дорога» этот образ приобретает непривычное, страшное, мрачное значение: железная дорога как дорога смерти, как символ угнетения, обмана, рабского труда.

Стихотворение имеет историческую основу: в феврале 1841 года император Николай I издал указ о строительстве железной дороги Санкт-Петербург – Москва. Возглавил этот масштабный проект государственный деятель Пётр Андреевич Клейнмихель. Он был известен как начальник не только строгий, но и жёсткий, руководитель, который не щадил своих подчинённых. Дорога была построена в рекордные сроки: уже в 1851 году она была готова. Но какой ценой? Многие строители погибли из-за тяжёлых условий труда: рабочий день порой длился до 16 часов, крестьяне рыли каналы, осушали болота, стоя в воде по грудь, строили мосты. Жили в землянках, от антисанитарии и плохой еды болели тифом, цингой, дизентерией. Умерших хоронили вдоль трассы.

Н. А. Некрасову удалось создать жуткую, пронизывающую, вызывающую боль историю, которую важно не забывать.

ИНТЕРЕСНО!

О строительстве железной дороги снят документальный фильм «Государева дорога».

Н. А. Некрасов

Железная дорога

Ваня

(в кучерском армячке)

Папаша! кто строил эту дорогу?

Папаша

(в пальто на красной подкладке)

Граф Пётр Андреевич Клейнмихель, душенька!

(разговор в вагоне)

1

Славная осень! Здоровый, ядрёный

Воздух усталые силы бодрит;

Лёд неокрепший на речке студёной

Словно как тающий сахар лежит;

Около леса, как в мягкой постели,

Выспаться можно – покой и простор!

Листья поблекнуть ещё не успели,

Жёлты и свежи лежат, как ковёр.

Славная осень! Морозные ночи,

Ясные, тихие дни…

Нет безобразья в природе! И кочи,

И моховые болота, и пни —

Всё хорошо под сиянием лунным,

Всюду родимую Русь узнаю…

Быстро лечу я по рельсам чугунным,

Думаю думу свою…

2

«Добрый папаша! К чему в обаянии

Умного Ваню держать?

Вы мне позвольте при лунном сиянии

Правду ему показать.

Труд этот, Ваня, был страшно громаден, —

Не по плечу одному!

В мире есть царь: этот царь беспощаден,

Голод названье ему.

Водит он армии; в море судами

Правит; в артели сгоняет людей,

Ходит за плугом, стоит за плечами

Каменотёсцев, ткачей.

Он-то согнал сюда массы народные.

Многие – в страшной борьбе,

К жизни воззвав эти дебри бесплодные,

Гроб обрели здесь себе.

Прямо дороженька: насыпи узкие,

Столбики, рельсы, мосты.

А по бокам-то всё косточки русские…

Сколько их! Ванечка, знаешь ли ты?

Чу! восклицанья послышались грозные!

Топот и скрежет зубов;

Тень набежала на стёкла морозные…

Что там? Толпа мертвецов!

То обгоняют дорогу чугунную,

То сторонами бегут.

Слышишь ты пение?.. «В ночь эту лунную

Любо нам видеть свой труд!

Мы надрывались под зноем, под холодом,

С вечно согнутой спиной,

Жили в землянках, боролися с голодом,

Мёрзли и мокли, болели цингой.

Грабили нас грамотеи-десятники,

Секло начальство, давила нужда…

Всё претерпели мы, божии ратники,

Мирные дети труда!

Братья! Вы наши плоды пожинаете!

Нам же в земле истлевать суждено…

Всё ли нас, бедных, добром поминаете

Или забыли давно?..»

Не ужасайся их пения дикого!

С Волхова, с матушки Волги, с Оки,

С разных концов государства великого —

Это всё братья твои – мужики!

Стыдно робеть, закрываться перчаткою.

Ты уж не маленький!.. Волосом рус,

Видишь, стоит, измождён лихорадкою,

Высокорослый, больной белорус:

Губы бескровные, веки упавшие,

Язвы на тощих руках,

Вечно в воде по колено стоявшие

Ноги опухли; колтун в волосах;

Ямою грудь, что на заступ старательно

Изо дня в день налегала весь век…

Ты приглядись к нему, Ваня, внимательно:

Трудно свой хлеб добывал человек!

Не разогнул свою спину горбатую

Он и теперь ещё: тупо молчит

И механически ржавой лопатою

Мёрзлую землю долбит!

Эту привычку к труду благородную

Нам бы не худо с тобой перенять…

Благослови же работу народную

И научись мужика уважать.

Да не робей за отчизну любезную…

Вынес достаточно русский народ,

Вынес и эту дорогу железную —

Вынесет всё, что Господь ни пошлёт!

Вынесет всё – и широкую, ясную

Грудью дорогу проложит себе.

Жаль только – жить в эту пору прекрасную

Уж не придётся – ни мне, ни тебе».

3

В эту минуту свисток оглушительный

Взвизгнул – исчезла толпа мертвецов!

«Видел, папаша, я сон удивительный, —

Ваня сказал, – тысяч пять мужиков,

Русских племён и пород представители

Вдруг появились – и он мне сказал:

«Вот они – нашей дороги строители!..»

Захохотал генерал!

«Был я недавно в стонах Ватикана,

По Колизею две ночи бродил,

Видел я в Вене святого Стефана,

Что же… всё это народ сотворил?

Вы извините мне смех этот дерзкий,

Логика ваша немножко дика.

Или для вас Аполлон Бельведерский

Хуже печного горшка?

Вот ваш народ – эти термы и бани,

Чудо искусства – он всё растаскал! —

– «Я говорю не для вас, а для Вани…»

Но генерал возражать не давал:

«Ваш славянин, англосакс и германец

Не создавать – разрушать мастера,

Варвары! дикое скопище пьяниц!..

Впрочем, Ванюшей заняться пора;

Знаете, зрелищем смерти, печали

Детское сердце грешно возмущать.

Вы бы ребёнку теперь показали

Светлую сторону…»

4

– «Рад показать!

Слушай, мой милый: труды роковые

Кончены – немец уж рельсы кладёт.

Мёртвые в землю зарыты; больные

Скрыты в землянках; рабочий народ

Тесной гурьбой у конторы собрался…

Крепко затылки чесали они:

Каждый подрядчику должен остался,

Стали в копейку прогульные дни!

Всё заносили десятники в книжку —

Брал ли на баню, лежал ли больной:

«Может, и есть тут теперича лишку,

Да вот поди ты!..» – махнули рукой…

В синем кафтане – почтенный лабазник,

Толстый, присадистый, красный, как медь,

Едет подрядчик по линии в праздник,

Едет работы свои посмотреть.

Праздный народ расступается чинно…

Пот отирает купчина с лица

И говорит, подбоченясь картинно:

«Ладно… нешто… молодца!.. молодца!..

С Богом, теперь по домам, – проздравляю!

(Шапки долой – коли я говорю!)

Бочку рабочим вина выставляю

И – недоимку дарю…»

Кто-то «ура» закричал. Подхватили

Громче, дружнее, протяжнее… Глядь:

С песней десятники бочку катили…

Тут и ленивый не мог устоять!

Выпряг народ лошадей – и купчину

С криком «ура!» по дороге помчал…

Кажется, трудно отрадней картину

Нарисовать, генерал?..

О стихотворении «Размышления у парадного подъезда»

Произведение вобрало в себя черты нескольких литературных жанров – и элегии (размышления о судьбе народа), и сатиры (гневное обличение помещиков и чиновников), и фольклорные песенные мотивы. Оно было сочинено всего за несколько часов. Вот как описывает историю его создания жена Некрасова Авдотья Панаева: «Была глубокая осень, утро было холодное и дождливое. По всем вероятиям, крестьяне желали подать какое-нибудь прошение и спозаранку явились к дому. Швейцар, выметая лестницу, прогнал их; они укрылись за выступом подъезда и переминались с ноги на ногу, прижавшись у стены и промокая на дожде. Я пошла к Некрасову и рассказала ему о виденной мною сцене. Он подошёл к окну в тот момент, когда дворники дома и городовой гнали крестьян прочь, толкая их в спину. Некрасов сжал губы и нервно пощипывал усы, потом быстро отошёл от окна и улёгся опять на диване. Часа через два он прочёл мне стихотворение “У парадного подъезда”».

Публикация стихотворения в 1851 году, незадолго до отмены крепостного права, вызвала большой резонанс среди читателей: молчать и бездействовать не было уже сил и совести, нужны были перемены!

Сюжет, казалось бы, простой, бытовой: перед парадным входом собираются крестьяне, пришедшие с жалобой к барину, надеясь найти защиту и справедливость. Но вместо необходимой помощи сталкиваются с холодным безразличием и жестокостью со стороны дворянства. С помощью бытовой сцены автору удаётся нарисовать масштабную картину народного горя. Парадный подъезд становится метафорой социальной преграды между угнетённым народом и равнодушием правящих классов.

Н. А. Некрасов

Размышления у парадного подъезда

Вот парадный подъезд.

По торжественным дням,

Одержимый холопским недугом,

Целый город с каким-то испугом

Подъезжает к заветным дверям;

Записав своё имя и званье,

Разъезжаются гости домой,

Так глубоко довольны собой,

Что подумаешь – в том их призванье!

А в обычные дни этот пышный подъезд

Осаждают убогие лица:

Прожектёры, искатели мест,

И преклонный старик, и вдовица.

От него и к нему то и знай по утрам

Всё курьеры с бумагами скачут.

Возвращаясь, иной напевает «трам-трам»,

А иные просители плачут.

Раз я видел, сюда мужики подошли,

Деревенские русские люди,

Помолились на церковь и стали вдали,

Свесив русые головы к груди;

Показался швейцар. «Допусти», – говорят

С выраженьем надежды и муки.

Он гостей оглядел: некрасивы на взгляд!

Загорелые лица и руки,

Армячишка худой на плечах,

По котомке на спинах согнутых,

Крест на шее и кровь на ногах,

В самодельные лапти обутых

(Знать, брели-то долгонько они

Из каких-нибудь дальних губерний).

Кто-то крикнул швейцару: «Гони!

Наш не любит оборванной черни!»

И захлопнулась дверь. Постояв,

Развязали кошли пилигримы,

Но швейцар не пустил, скудной лепты не взяв,

И пошли они, солнцем палимы,

Повторяя: «Суди его Бог!»,

Разводя безнадёжно руками,

И, покуда я видеть их мог,

С непокрытыми шли головами…

А владелец роскошных палат

Ещё сном был глубоким объят…

Ты, считающий жизнью завидною

Упоение лестью бесстыдною,

Волокитство, обжорство, игру,

Пробудись! Есть ещё наслаждение:

Вороти их! в тебе их спасение!

Но счастливые глухи к добру…

Не страшат тебя громы небесные,

А земные ты держишь в руках,

И несут эти люди безвестные

Неисходное горе в сердцах.

Что тебе эта скорбь вопиющая,

Что тебе этот бедный народ?

Вечным праздником быстро бегущая

Жизнь очнуться тебе не даёт.

И к чему? Щелкопёров забавою

Ты народное благо зовёшь;

Без него проживёшь ты со славою

И со славой умрёшь!

Безмятежней аркадской идиллии

Закатятся преклонные дни:

Под пленительным небом Сицилии,

В благовонной древесной тени,

Созерцая, как солнце пурпурное

Погружается в море лазурное,

Полосами его золотя, —

Убаюканный ласковым пением

Средиземной волны, – как дитя

Ты уснёшь, окружён попечением

Дорогой и любимой семьи

(Ждущей смерти твоей с нетерпением);

Привезут к нам останки твои,

Чтоб почтить похоронною тризною,

И сойдёшь ты в могилу… герой,

Втихомолку проклятый отчизною,

Возвеличенный громкой хвалой!..

Впрочем, что ж мы такую особу

Беспокоим для мелких людей?

Не на них ли нам выместить злобу? —

Безопасней… Ещё веселей

В чём-нибудь приискать утешенье…

Не беда, что потерпит мужик;

Так ведущее нас провиденье

Указало… да он же привык!

За заставой, в харчевне убогой

Всё пропьют бедняки до рубля

И пойдут, побираясь дорогой,

И застонут… Родная земля!

Назови мне такую обитель,

Я такого угла не видал,

Где бы сеятель твой и хранитель,

Где бы русский мужик не стонал?

Стонет он по полям, по дорогам,

Стонет он по тюрьмам, по острогам,

В рудниках, на железной цепи;

Стонет он под овином, под стогом,

Под телегой, ночуя в степи;

Стонет в собственном бедном домишке,

Свету божьего солнца не рад;

Стонет в каждом глухом городишке,

У подъезда судов и палат.

Выдь на Волгу: чей стон раздаётся

Над великою русской рекой?

Этот стон у нас песней зовётся —

То бурлаки идут бечевой!..

Волга! Волга!.. Весной многоводной

Ты не так заливаешь поля,

Как великою скорбью народной

Переполнилась наша земля, —

Где народ, там и стон… Эх, сердечный!

Что же значит твой стон бесконечный?

Ты проснёшься ль, исполненный сил,

Иль, судеб повинуясь закону,

Всё, что мог, ты уже совершил, —

Создал песню, подобную стону,

И духовно навеки почил?..

И. С. Тургенев: личный враг – крепостное право

Помнишь, мы рассказывали о жестокости и деспотизме отца Н. А. Некрасова? К сожалению, многие дворяне-помещики того времени были заражены этой жестокостью и самодурством: такой была и мать писателя Ивана Сергеевича Тургенева. Властная и импульсивная, она держала в кулаке всех – и крепостных, и семью. Писатель вспоминал: «Драли меня за всякие пустяки чуть ли не каждый день». Варвара Петровна – богатая деспотичная помещица – стала прототипом барыни в рассказе «Муму» да и многих других образов, олицетворяющих жестокость, своеволие и самодурство.

Удивительно, но крепостнические привычки уживались в ней с начитанностью и образованностью. Она и детям обеспечила прекрасное образование: сначала Ивана учили французские и немецкие гувернёры, потом он стал студентом историко-филологического факультета Московского университета, затем – Императорского Санкт-Петербургского университета; был слушателем лекций в Берлинском университете.

Отметим, что в будущем И. С. Тургенев станет членом-корреспондентом императорской Академии наук в области русского языка и словесности, а также почётным доктором Оксфордского университета и почётным членом Московского университета.

А пока он юн, ставит первые литературные опыты. В 25 лет он уже имеет несколько публикаций, а в 27 лет становится важной фигурой в журнале «Современник» (помнишь, им руководил Н. А. Некрасов?). Там он и публикует свои знаменитые «Записки охотника», которые ты прочитаешь в хрестоматии.

Расцвет творчества писателя начнётся после смерти Николая I и падения власти цензуры: одно за другим будут опубликованы четыре из наиболее значительных произведений: романы «Рудин», «Дворянское гнездо», «Накануне», «Отцы и дети».

Отметим, что бо́льшую часть жизни писатель проживёт за границей – преимущественно во Франции и Германии (там будет жить и его возлюбленная Полина Виардо, союз с которой был невозможен – к моменту знакомства с Тургеневым она была замужем).

Писатель несколько раз попадал в немилость властей, когда публиковал статьи, посвящённые гибели А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова, смерти Н. В. Гоголя. На страницах своих произведений он отстаивал права простого человека, выступал за отмену крепостного права и смертной казни.

Живя вдали от родины, писатель не прерывал связи ни с Россией, ни с русским искусством. Он чётко осознавал главную проблему российского общества:

«Я не мог дышать одним воздухом, оставаться рядом с тем, что я возненавидел ‹…› В моих глазах враг этот имел определённый образ, носил известное имя: враг этот был – крепостное право. Под этим именем я собрал и сосредоточил всё, против чего я решился бороться до конца, с чем я поклялся никогда не примиряться… Это была моя аннибаловская клятва; и не я один дал её себе тогда».

Об этом мы и поговорим в следующем разделе.

Узнай больше здесь.

О цикле «Записки охотника»

И. С. Тургенев был заядлым охотником: он исходил с ружьём за плечами Орловскую, Тульскую, Тамбовскую, Курскую, Калужскую губернии. Охотился он и за границей – в Англии, Франции, Германии. А ещё написал три специализированные работы, посвящённые своему увлечению. По воспоминаниям современников, в конце жизни писатель каялся в убийстве животных и сожалел, что не понял преступности своих действий раньше.

Но именно благодаря охоте и родился на свет выдающийся сборник рассказов – тот, который повлиял на умы современников, показал реальную жизнь крепостных крестьян, их беды, нужды и душевные качества. Произведение стало важным шагом в борьбе против крепостного права, привлекая внимание общества к необходимости реформ.

Считается, что «Записки охотника» оказали влияние на самого императора Александра II, который через время после выхода «Записок» начал подготовку к отмене крепостного права.

Однажды Тургенев познакомился с крестьянином Афанасием Алифановым, тот стал его частым спутником на охоте. Афанасий был отличным рассказчиком и стал прототипом героя рассказа «Ермолай и мельничиха». Писатель выкупил крестьянина за тысячу рублей, а тот поселился в лесу и часто приглашал своего спасителя на чай и истории.

Цикл очерков печатался в 1847–1851 годах в журнале «Современник». Отдельно был издан в 1852 году. Всего в цикл вошло 25 рассказов. Князя Владимира Львова, цензора сборника, уволили со службы по личному распоряжению Николая I. Предлагаем тебе прочитать три рассказа из «Записок охотника».

И.С. Тургенев

Бирюк

Я ехал с охоты вечером один, на беговых дрожках. До дому ещё было вёрст восемь; моя добрая рысистая кобыла бодро бежала по пыльной дороге, изредка похрапывая и шевеля ушами; усталая собака, словно привязанная, ни на шаг не отставала от задних колёс. Гроза надвигалась. Впереди огромная лиловая туча медленно поднималась из-за леса; надо мною и мне навстречу неслись длинные серые облака; ракиты тревожно шевелились и лепетали. Душный жар внезапно сменился влажным холодом; тени быстро густели. Я ударил вожжой по лошади, спустился в овраг, перебрался через сухой ручей, весь заросший лозинками, поднялся в гору и въехал в лес. Дорога вилась передо мною между густыми кустами орешника, уже залитыми мраком; я подвигался вперёд с трудом. Дрожки прыгали по твёрдым корням столетних дубов и лип, беспрестанно пересекавшим глубокие продольные рытвины – следы тележных колёс; лошадь моя начала спотыкаться. Сильный ветер внезапно загудел в вышине, деревья забушевали, крупные капли дождя резко застучали, зашлёпали по листьям, сверкнула молния, и гроза разразилась. Дождь полил ручьями. Я поехал шагом и скоро принуждён был остановиться: лошадь моя вязла, я не видел ни зги. Кое-как приютился я к широкому кусту. Сгорбившись и закутавши лицо, ожидал я терпеливо конца ненастья, как вдруг, при блеске молнии, на дороге почудилась мне высокая фигура. Я стал пристально глядеть в ту сторону – та же фигура словно выросла из земли подле моих дрожек.

– Кто это? – спросил звучный голос.

– А ты кто сам?

– Я здешний лесник.

Я назвал себя.

– А, знаю! Вы домой едете?

– Домой. Да видишь, какая гроза…

– Да, гроза, – отвечал голос.

Белая молния озарила лесника с головы до ног; трескучий и короткий удар грома раздался тотчас вслед за нею. Дождик хлынул с удвоенной силой.

– Не скоро пройдёт, – продолжал лесник.

– Что делать!

– Я вас, пожалуй, в свою избу проведу, – отрывисто проговорил он.

– Сделай одолжение.

– Извольте сидеть.

Он подошёл к голове лошади, взял её за узду и сдёрнул с места. Мы тронулись. Я держался за подушку дрожек, которые колыхались, «как в море челнок», и кликал собаку. Бедная моя кобыла тяжко шлёпала ногами по грязи, скользила, спотыкалась; лесник покачивался перед оглоблями направо и налево, словно привиденье. Мы ехали довольно долго; наконец мой проводник остановился. «Вот мы и дома, барин», – промолвил он спокойным голосом. Калитка заскрыпела, несколько щенков дружно залаяло. Я поднял голову и при свете молнии увидал небольшую избушку посреди обширного двора, обнесённого плетнём. Из одного окошечка тускло светил огонёк. Лесник довёл лошадь до крыльца и застучал в дверь. «Сичас, сичас!» – раздался тоненький голосок, послышался топот босых ног, засов заскрыпел, и девочка лет двенадцати, в рубашонке, подпоясанная покромкой, с фонарём в руке, показалась на пороге.

– Посвети барину, – сказал он ей, – а я ваши дрожки под навес поставлю.

Девочка глянула на меня и пошла в избу. Я отправился вслед за ней.

Изба лесника состояла из одной комнаты, закоптелой, низкой и пустой, без полатей и перегородок. Изорванный тулуп висел на стене. На лавке лежало одноствольное ружьё, в углу валялась груда тряпок; два больших горшка стояли возле печки. Лучина горела на столе, печально вспыхивая и погасая. На самой середине избы висела люлька, привязанная к концу длинного шеста. Девочка погасила фонарь, присела на крошечную скамейку и начала правой рукой качать люльку, левой поправлять лучину. Я посмотрел кругом – сердце во мне заныло: не весело войти ночью в мужицкую избу. Ребёнок в люльке дышал тяжело и скоро.

– Ты разве одна здесь? – спросил я девочку.

– Одна, – произнесла она едва внятно.

– Ты лесникова дочь?

– Лесникова, – прошептала она.

Дверь заскрыпела, и лесник шагнул, нагнув голову, через порог. Он поднял фонарь с полу, подошёл к столу и зажёг светильню.

– Чай, не привыкли к лучине? – проговорил он и тряхнул кудрями.

Я посмотрел на него. Редко мне случалось видеть такого молодца. Он был высокого роста, плечист и сложён на славу. Из-под мокрой замашной рубашки выпукло выставлялись его могучие мышцы. Чёрная курчавая борода закрывала до половины его суровое и мужественное лицо; из-под сросшихся широких бровей смело глядели небольшие карие глаза. Он слегка упёрся руками в бока и остановился передо мною.

Я поблагодарил его и спросил его имя.

– Меня зовут Фомой, – отвечал он, – а по прозвищу Бирюк[3].

– А, ты Бирюк?

Я с удвоенным любопытством посмотрел на него. От моего Ермолая и от других я часто слышал рассказы о леснике Бирюке, которого все окрестные мужики боялись как огня. По их словам, не бывало ещё на свете такого мастера своего дела: «Вязанки хворосту не даст утащить; в какую бы ни было пору, хоть в самую полночь, нагрянет, как снег на голову, и ты не думай сопротивляться, – силён, дескать, и ловок как бес… И ничем его взять нельзя: ни вином, ни деньгами; ни на какую приманку не идёт. Уж не раз добрые люди его сжить со свету собирались, да нет – не даётся».

Вот как отзывались соседние мужики о Бирюке.

– Так ты Бирюк, – повторил я, – я, брат, слыхал про тебя. Говорят, ты никому спуску не даёшь.

– Должность свою справляю, – отвечал он угрюмо, – даром господский хлеб есть не приходится.

Он достал из-за пояса топор, присел на пол и начал колоть лучину.

– Аль у тебя хозяйки нет? – спросил я его.

– Нет, – отвечал он и сильно махнул топором.

– Умерла, знать?

– Нет… да… умерла, – прибавил он и отвернулся.

Я замолчал; он поднял глаза и посмотрел на меня.

– С прохожим мещанином сбежала, – произнёс он с жестокой улыбкой. Девочка потупилась; ребёнок проснулся и закричал; девочка подошла к люльке. – На, дай ему, – проговорил Бирюк, сунув ей в руку запачканный рожок. – Вот и его бросила, – продолжал он вполголоса, указывая на ребёнка. Он подошёл к двери, остановился и обернулся.

– Вы, чай, барин, – начал он, – нашего хлеба есть не станете, а у меня окромя хлеба…

– Я не голоден.

– Ну, как знаете. Самовар бы я вам поставил, да чаю у меня нету… Пойду посмотрю, что ваша лошадь.

Он вышел и хлопнул дверью. Я в другой раз осмотрелся. Изба показалась мне ещё печальнее прежнего. Горький запах остывшего дыма неприятно стеснял мне дыхание. Девочка не трогалась с места и не поднимала глаз; изредка поталкивала она люльку, робко наводила на плечо спускавшуюся рубашку; её голые ноги висели, не шевелясь.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– Улитой, – проговорила она, ещё более понурив своё печальное личико.

Лесник вошёл и сел на лавку.

– Гроза проходит, – заметил он после небольшого молчанья, – коли прикажете, я вас из лесу провожу.

Я встал. Бирюк взял ружьё и осмотрел полку.

– Это зачем? – спросил я.

– А в лесу шалят… У Кобыльего Верху[4] дерево рубят, – прибавил он в ответ на мой вопрошающий взор.

– Будто отсюда слышно?

– Со двора слышно.

Мы вышли вместе. Дождик перестал. В отдалении ещё толпились тяжёлые громады туч, изредка вспыхивали длинные молнии; но над нашими головами уже виднелось кое-где тёмно-синее небо, звёздочки мерцали сквозь жидкие, быстро летевшие облака. Очерки деревьев, обрызганных дождём и взволнованных ветром, начинали выступать из мрака. Мы стали прислушиваться. Лесник снял шапку и потупился. «Во… вот, – проговорил он вдруг и протянул руку, – вишь какую ночку выбрал». Я ничего не слышал, кроме шума листьев. Бирюк вывел лошадь из-под навеса. «А этак я, пожалуй, – прибавил он вслух, – и прозеваю его». – «Я с тобой пойду… хочешь?» – «Ладно, – отвечал он и попятил лошадь назад, – мы его духом поймаем, а там я вас провожу. Пойдёмте».

Мы пошли: Бирюк впереди, я за ним. Бог его знает, как он узнавал дорогу, но он останавливался только изредка, и то для того, чтобы прислушиваться к стуку топора. «Вишь, – бормотал он сквозь зубы, – слышите? слышите?» – «Да где?» Бирюк пожимал плечами. Мы спустились в овраг, ветер затих на мгновенье – мерные удары ясно достигли до моего слуха. Бирюк глянул на меня и качнул головой. Мы пошли далее по мокрому папоротнику и крапиве. Глухой и продолжительный гул раздался…

– Повалил… – пробормотал Бирюк.

Между тем небо продолжало расчищаться; в лесу чуть-чуть светлело. Мы выбрались, наконец, из оврага. «Подождите здесь», – шепнул мне лесник, нагнулся и, подняв ружьё кверху, исчез между кустами. Я стал прислушиваться с напряжением. Сквозь постоянный шум ветра чудились мне невдалеке слабые звуки: топор осторожно стучал по сучьям, колёса скрыпели, лошадь фыркала… «Куда? стой!» – загремел вдруг железный голос Бирюка. Другой голос закричал жалобно, по-заячьи… Началась борьба. «Врё-ёшь, врё-ёшь, – твердил, задыхаясь, Бирюк, – не уйдёшь…» Я бросился в направлении шума и прибежал, спотыкаясь на каждом шагу, на место битвы. У срубленного дерева, на земле, копошился лесник; он держал под собою вора и закручивал ему кушаком руки на спину. Я подошёл. Бирюк поднялся и поставил его на ноги. Я увидал мужика, мокрого, в лохмотьях, с длинной растрёпанной бородой. Дрянная лошадёнка, до половины закрытая угловатой рогожкой, стояла тут же вместе с тележным ходом. Лесник не говорил ни слова; мужик тоже молчал и только головой потряхивал.

– Отпусти его, – шепнул я на ухо Бирюку, – я заплачу за дерево.

Бирюк молча взял лошадь за холку левой рукой: правой он держал вора за пояс. «Ну, поворачивайся, ворона!» – промолвил он сурово. «Топорик-то вон возьмите», – пробормотал мужик. «Зачем ему пропадать!» – сказал лесник и поднял топор. Мы отправились. Я шёл позади… Дождик начал опять накрапывать и скоро полил ручьями. С трудом добрались мы до избы. Бирюк бросил пойманную лошадёнку посреди двора, ввёл мужика в комнату, ослабил узел кушака и посадил его в угол. Девочка, которая заснула было возле печки, вскочила и с молчаливым испугом стала глядеть на нас. Я сел на лавку.

– Эк его, какой полил, – заметил лесник, – переждать придётся. Не хотите ли прилечь?

– Спасибо.

– Я бы его, для вашей милости, в чуланчик запер, – продолжал он, указывая на мужика, – да вишь, засов…

– Оставь его тут, не трогай, – перебил я Бирюка.

Мужик глянул на меня исподлобья. Я внутренно дал себе слово во что бы то ни стало освободить бедняка. Он сидел неподвижно на лавке. При свете фонаря я мог разглядеть его испитое, морщинистое лицо, нависшие жёлтые брови, беспокойные глаза, худые члены… Девочка улеглась на полу у самых его ног и опять заснула. Бирюк сидел возле стола, опершись головою на руки. Кузнечик кричал в углу… дождик стучал по крыше и скользил по окнам; мы все молчали.

– Фома Кузьмич, – заговорил вдруг мужик голосом глухим и разбитым, – а Фома Кузьмич.

– Чего тебе?

– Отпусти.

Бирюк не отвечал.

– Отпусти… с голодухи… отпусти.

– Знаю я вас, – угрюмо возразил лесник, – ваша вся слобода такая – вор на воре.

– Отпусти, – твердил мужик, – приказчик… разорены, во как… отпусти!

– Разорены!.. Воровать никому не след.

– Отпусти, Фома Кузьмич… не погуби. Ваш-то, сам знаешь, заест, во как.

Бирюк отвернулся. Мужика подёргивало, словно лихорадка его колотила. Он встряхивал головой и дышал неровно.

– Отпусти, – повторял он с унылым отчаяньем, – отпусти, ей-богу, отпусти! Я заплачу, во как, ей-богу. Ей-богу, с голодухи… детки пищат, сам знаешь. Круто, во как, приходится.

– А ты всё-таки воровать не ходи.

– Лошадёнку, – продолжал мужик, – лошадёнку-то, хоть её-то… один живот и есть… отпусти!

– Говорят, нельзя. Я тоже человек подневольный: с меня взыщут. Вас баловать тоже не приходится.

– Отпусти! Нужда, Фома Кузьмич, нужда, как есть того… отпусти!

– Знаю я вас!

– Да отпусти!

– Э, да что с тобой толковать; сиди смирно, а то у меня, знаешь? Не видишь, что ли, барина?

Бедняк потупился… Бирюк зевнул и положил голову на стол. Дождик всё не переставал. Я ждал, что будет.

Мужик внезапно выпрямился. Глаза у него загорелись, и на лице выступила краска. «Ну на, ешь, на, подавись, на, – начал он, прищурив глаза и опустив углы губ, – на, душегубец окаянный: пей христианскую кровь, пей…»

Лесник обернулся.

– Тебе говорю, тебе, азиат, кровопийца, тебе!

– Пьян ты, что ли, что ругаться вздумал? – заговорил с изумлением лесник. – С ума сошёл, что ли?

– Пьян!.. не на твои ли деньги, душегубец окаянный, зверь, зверь, зверь!

– Ах ты… да я тебя!..

– А мне что? Всё едино – пропадать; куда я без лошади пойду? Пришиби – один конец; что с голоду, что так – всё едино. Пропадай всё: жена, дети – околевай всё… А до тебя, погоди, доберёмся!

Бирюк приподнялся.

– Бей, бей, – подхватил мужик свирепым голосом, – бей, на, на, бей… (Девочка торопливо вскочила с полу и уставилась на него.) Бей! бей!

– Молчать! – загремел лесник и шагнул два раза.

– Полно, полно, Фома, – закричал я, – оставь его… бог с ним.

– Не стану я молчать, – продолжал несчастный. – Всё едино – околевать-то. Душегубец ты, зверь, погибели на тебя нету… Да постой, недолго тебе царствовать! затянут тебе глотку, постой!

Бирюк схватил его за плечо… Я бросился на помощь мужику…

– Не троньте, барин! – крикнул на меня лесник.

Я бы не побоялся его угрозы и уже протянул было руку; но, к крайнему моему изумлению, он одним поворотом сдёрнул с локтей мужика кушак, схватил его за шиворот, нахлобучил ему шапку на глаза, растворил дверь и вытолкнул его вон.

– Убирайся к чёрту с своей лошадью! – закричал он ему вслед, – да смотри, в другой раз у меня…

Он вернулся в избу и стал копаться в углу.

– Ну, Бирюк, – промолвил я наконец, – удивил ты меня: ты, я вижу, славный малый.

– Э, полноте, барин, – перебил он меня с досадой, – не извольте только сказывать. Да уж я лучше вас провожу, – прибавил он, – знать, дождика-то вам не переждать…

На дворе застучали колёса мужицкой телеги.

– Вишь, поплёлся! – пробормотал он, – да я его!..

Через полчаса он простился со мной на опушке леса.

Ермолай и мельничиха

Вечером мы с охотником Ермолаем отправились на «тягу»… Но, может быть, не все мои читатели знают, что такое тяга. Слушайте же, господа.

За четверть часа до захождения солнца, весной, вы входите в рощу, с ружьём, без собаки. Вы отыскиваете себе место где-нибудь подле опушки, оглядываетесь, осматриваете пистон, перемигиваетесь с товарищем. Четверть часа прошло. Солнце село, но в лесу ещё светло; воздух чист и прозрачен; птицы болтливо лепечут; молодая трава блестит весёлым блеском изумруда… Вы ждёте. Внутренность леса постепенно темнеет; алый свет вечерней зари медленно скользит по корням и стволам деревьев, поднимается всё выше и выше, переходит от нижних, почти ещё голых, веток к неподвижным, засыпающим верхушкам… Вот и самые верхушки потускнели; румяное небо синеет. Лесной запах усиливается, слегка повеяло тёплой сыростью; влетевший ветер около вас замирает. Птицы засыпают – не все вдруг – по породам: вот затихли зяблики, через несколько мгновений малиновки, за ними овсянки. В лесу всё темней да темней. Деревья сливаются в большие чернеющие массы; на синем небе робко выступают первые звёздочки. Все птицы спят. Горихвостки, маленькие дятлы одни ещё сонливо посвистывают… Вот и они умолкли. Ещё раз прозвенел над вами звонкий голос пеночки; где-то печально прокричала иволга, соловей щёлкнул в первый раз. Сердце ваше томится ожиданьем, и вдруг – но одни охотники поймут меня, – вдруг в глубокой тишине раздаётся особого рода карканье и шипенье, слышится мерный взмах проворных крыл, – и вальдшнеп, красиво наклонив свой длинный нос, плавно вылетает из-за тёмной берёзы навстречу вашему выстрелу.

Вот что значит «стоять на тяге».

Итак, мы с Ермолаем отправились на тягу; но извините, господа: я должен вас сперва познакомить с Ермолаем.

Вообразите себе человека лет сорока пяти, высокого, худого, с длинным и тонким носом, узким лбом, серыми глазками, взъерошенными волосами и широкими насмешливыми губами. Этот человек ходил и зиму и лето в желтоватом нанковом кафтане немецкого покроя, но подпоясывался кушаком; носил синие шаровары и шапку со смушками, подаренную ему, в весёлый час, разорившимся помещиком. К кушаку привязывались два мешка, один спереди, искусно перекрученный на две половины, для пороху и для дроби, другой сзади – для дичи; хлопки же Ермолай доставал из собственной, по-видимому неистощимой, шапки. Он бы легко мог на деньги, вырученные им за проданную дичь, купить себе патронташ и суму, но ни разу даже не подумал о подобной покупке и продолжал заряжать своё ружьё по-прежнему, возбуждая изумление зрителей искусством, с каким он избегал опасности просыпать или смешать дробь и порох. Ружьё у него было одноствольное, с кремнём, одарённое притом скверной привычкой жестоко «отдавать», отчего у Ермолая правая щека всегда была пухлее левой. Как он попадал из этого ружья – и хитрому человеку не придумать, но попадал. Была у него и легавая собака, по прозванью Валетка, преудивительное созданье. Ермолай никогда её не кормил. «Стану я пса кормить, – рассуждал он, – притом пёс – животное умное, сам найдёт себе пропитанье». И действительно: хотя Валетка поражал даже равнодушного прохожего своей чрезмерной худобой, но жил, и долго жил; даже, несмотря на своё бедственное положенье, ни разу не пропадал и не изъявлял желанья покинуть своего хозяина. Раз как-то, в юные годы, он отлучился на два дня, увлечённый любовью; но эта дурь скоро с него соскочила. Замечательнейшим свойством Валетки было его непостижимое равнодушие ко всему на свете… Если б речь шла не о собаке, я бы употребил слово: разочарованность. Он обыкновенно сидел, подвернувши под себя свой куцый хвост, хмурился, вздрагивал по временам и никогда не улыбался. (Известно, что собаки имеют способность улыбаться, и даже очень мило улыбаться.) Он был крайне безобразен, и ни один праздный дворовый человек не упускал случая ядовито насмеяться над его наружностью; но все эти насмешки и даже удары Валетка переносил с удивительным хладнокровием. Особенное удовольствие доставлял он поварам, которые тотчас отрывались от дела и с криком и бранью пускались за ним в погоню, когда он, по слабости, свойственной не одним собакам, просовывал своё голодное рыло в полурастворенную дверь соблазнительно тёплой и благовонной кухни. На охоте он отличался неутомимостью и чутьё имел порядочное; но если случайно догонял подраненного зайца, то уж и съедал его с наслажденьем всего, до последней косточки, где-нибудь в прохладной тени, под зелёным кустом, в почтительном отдалении от Ермолая, ругавшегося на всех известных и неизвестных диалектах.

Ермолай принадлежал одному из моих соседей, помещику старинного покроя. Помещики старинного покроя не любят «куликов» и придерживаются домашней живности. Разве только в необыкновенных случаях, как-то: во дни рождений, именин и выборов повара старинных помещиков приступают к изготовлению долгоносых птиц и, войдя в азарт, свойственный русскому человеку, когда он сам хорошенько не знает, что делает, придумывают к ним такие мудрёные приправы, что гости большей частью с любопытством и вниманием рассматривают поданные яства, но отведать их никак не решаются. Ермолаю было приказано доставлять на господскую кухню раз в месяц пары две тетеревей и куропаток, а в прочем позволялось ему жить где хочет и чем хочет. От него отказались, как от человека ни на какую работу не годного – «лядащего», как говорится у нас в Орле. Пороху и дроби, разумеется, ему не выдавали, следуя точно тем же правилам, в силу которых и он не кормил своей собаки. Ермолай был человек престранного рода: беззаботен, как птица, довольно говорлив, рассеян и неловок с виду; сильно любил выпить, не уживался на месте, на ходу шмыгал ногами и переваливался с боку на бок – и, шмыгая и переваливаясь, улепётывал вёрст шестьдесят в сутки. Он подвергался самым разнообразным приключениям: ночевал в болотах, на деревьях, на крышах, под мостами, сиживал не раз взаперти на чердаках, в погребах и сараях, лишался ружья, собаки, самых необходимых одеяний, бывал бит сильно и долго – и всё-таки, через несколько времени, возвращался домой, одетый, с ружьём и с собакой. Нельзя было назвать его человеком весёлым, хотя он почти всегда находился в довольно изрядном расположении духа; он вообще смотрел чудаком. Ермолай любил покалякать с хорошим человеком, особенно за чаркой, но и то недолго: встанет, бывало, и пойдёт. «Да куда ты, чёрт, идёшь? Ночь на дворе». – «А в Чаплино». – «Да на что тебе тащиться в Чаплино, за десять вёрст?» – «А там у Софрона-мужичка переночевать». – «Да ночуй здесь». – «Нет уж, нельзя». И пойдёт Ермолай с своим Валеткой в тёмную ночь, через кусты да водомоины, а мужичок Софрон его, пожалуй, к себе на двор не пустит, да ещё, чего доброго, шею ему намнёт: не беспокой-де честных людей. Зато никто не мог сравниться с Ермолаем в искусстве ловить весной, в полую воду, рыбу, доставать руками раков, отыскивать по чутью дичь, подманивать перепелов, вынашивать ястребов, добывать соловьёв с «лешевой дудкой», с «кукушкиным перелётом»[5]…Одного он не умел: дрессировать собак; терпенья недоставало. Была у него и жена. Он ходил к ней раз в неделю. Жила она в дрянной, полуразвалившейся избёнке, перебивалась кое-как и кое-чем, никогда не знала накануне, будет ли сыта завтра, и вообще терпела участь горькую. Ермолай, этот беззаботный и добродушный человек, обходился с ней жёстко и грубо, принимал у себя дома грозный и суровый вид, – и бедная его жена не знала, чем угодить ему, трепетала от его взгляда, на последнюю копейку покупала ему вина и подобострастно покрывала его своим тулупом, когда он, величественно развалясь на печи, засыпал богатырским сном. Мне самому не раз случалось подмечать в нём невольные проявления какой-то угрюмой свирепости: мне не нравилось выражение его лица, когда он прикусывал подстреленную птицу. Но Ермолай никогда больше дня не оставался дома; а на чужой стороне превращался опять в «Ермолку», как его прозвали на сто вёрст кругом и как он сам себя называл подчас. Последний дворовый человек чувствовал своё превосходство над этим бродягой – и, может быть, потому именно и обращался с ним дружелюбно; а мужики сначала с удовольствием загоняли и ловили его, как зайца в поле, но потом отпускали с Богом и, раз узнавши чудака, уже не трогали его, даже давали ему хлеба и вступали с ним в разговоры… Этого-то человека я взял к себе в охотники, и с ним-то я отправился на тягу в большую берёзовую рощу, на берегу Исты.

У многих русских рек, наподобие Волги, один берег горный, другой луговой; у Исты тоже. Эта небольшая речка вьётся чрезвычайно прихотливо, ползёт змеёй, ни на полверсты не течёт прямо, и в ином месте, с высоты крутого холма, видна вёрст на десять с своими плотинами, прудами, мельницами, огородами, окружёнными ракитником и гусиными стадами. Рыбы в Исте бездна, особливо головлей (мужики достают их в жар из-под кустов руками). Маленькие кулички-песочники со свистом перелётывают вдоль каменистых берегов, испещрённых холодными и светлыми ключами; дикие утки выплывают на середину прудов и осторожно озираются; цапли торчат в тени, в заливах, под обрывами… Мы стояли на тяге около часу, убили две пары вальдшнепов и, желая до восхода солнца опять попытать нашего счастия (на тягу можно также ходить поутру), решились переночевать в ближайшей мельнице. Мы вышли из рощи, спустились с холма. Река катила тёмно-синие волны; воздух густел, отягчённый ночной влагой. Мы постучались в ворота. Собаки залились на дворе. «Кто тут?» – раздался сиплый и заспанный голос. «Охотники: пусти переночевать». Ответа не было. «Мы заплатим». – «Пойду скажу хозяину… Цыц, проклятые!.. Эк на вас погибели нет!» Мы слышали, как работник вошёл в избу; он скоро вернулся к воротам. «Нет, – говорит, – хозяин не велит пускать». – «Отчего не велит?» – «Да боится; вы охотники: чего доброго, мельницу зажжёте; вишь, у вас снаряды какие». – «Да что за вздор!» – «У нас и так в запрошлом году мельница сгорела: прасолы переночевали, да, знать, как-нибудь и подожгли». – «Да как же, брат, не ночевать же нам на дворе!» – «Как знаете…» Он ушёл, стуча сапогами.

Ермолай посулил ему разных неприятностей. «Пойдёмте в деревню», – произнёс он, наконец, со вздохом. Но до деревни было версты две… «Ночуем здесь, – сказал я, – на дворе ночь тёплая; мельник за деньги нам вышлет соломы». Ермолай беспрекословно согласился. Мы опять стали стучаться. «Да что вам надобно? – раздался снова голос работника, – сказано, нельзя». Мы растолковали ему, чего мы хотели. Он пошёл посоветоваться с хозяином и вместе с ним вернулся. Калитка заскрипела. Появился мельник, человек высокого роста, с жирным лицом, бычачьим затылком, круглым и большим животом. Он согласился на моё предложение. Во ста шагах от мельницы находился маленький, со всех сторон открытый, навес. Нам принесли туда соломы, сена; работник на траве подле реки наставил самовар и, присев на корточки, начал усердно дуть в трубу… Уголья, вспыхивая, ярко освещали его молодое лицо. Мельник побежал будить жену, предложил мне сам, наконец, переночевать в избе; но я предпочёл остаться на открытом воздухе. Мельничиха принесла нам молока, яиц, картофелю, хлеба. Скоро закипел самовар, и мы принялись пить чай. С реки поднимались пары, ветру не было; кругом кричали коростели; около мельничных колёс раздавались слабые звуки: то капли падали с лопат, сочилась вода сквозь засовы плотины. Мы разложили небольшой огонёк. Пока Ермолай жарил в золе картофель, я успел задремать… Лёгкий сдержанный шёпот разбудил меня. Я поднял голову: перед огнём, на опрокинутой кадке, сидела мельничиха и разговаривала с моим охотником. Я уже прежде, по её платью, телодвижениям и выговору, узнал в ней дворовую женщину – не бабу и не мещанку; но только теперь я рассмотрел хорошенько её черты. Ей было на вид лет тридцать; худое и бледное лицо ещё хранило следы красоты замечательной; особенно понравились мне глаза, большие и грустные. Она опёрла локти на колени, положила лицо на руки. Ермолай сидел ко мне спиною и подкладывал щепки в огонь.

– В Желтухиной опять падёж, – говорила мельничиха, – у отца Ивана обе коровы свалились… Господи помилуй!

– А что ваши свиньи? – спросил, помолчав, Ермолай.

– Живут.

– Хоть бы поросёночка мне подарили.

Мельничиха помолчала, потом вздохнула.

– С кем вы это? – спросила она.

– С барином – с костомаровским.

Ермолай бросил несколько еловых веток на огонь; ветки тотчас дружно затрещали, густой белый дым повалил ему прямо в лицо.

– Чего твой муж нас в избу не пустил?

– Боится.

– Вишь, толстый брюхач… Голубушка, Арина Тимофеевна, вынеси мне стаканчик винца!

Мельничиха встала и исчезла во мраке. Ермолай запел вполголоса:

Как к любезной я ходил,

Все сапожки обносил…

Арина вернулась с небольшим графинчиком и стаканом. Ермолай привстал, перекрестился и выпил духом. «Люблю!» – прибавил он.

Мельничиха опять присела на кадку.

– А что, Арина Тимофеевна, чай, всё хвораешь?

– Хвораю.

– Что так?

– Кашель по ночам мучит.

– Барин-то, кажется, заснул, – промолвил Ермолай после небольшого молчания. – Ты к лекарю не ходи, Арина: хуже будет.

– Я и то не хожу.

– А ко мне зайди погостить.

Арина потупила голову.

– Я свою-то, жену-то, прогоню на тот случай, – продолжал Ермолай… – Право-ся.

– Вы бы лучше барина разбудили, Ермолай Петрович: видите, картофель испёкся.

– А пусть дрыхнет, – равнодушно заметил мой верный слуга, – набегался, так и спит.

Я заворочался на сене. Ермолай встал и подошёл ко мне.

– Картофель готов-с, извольте кушать.

Я вышел из-под навеса; мельничиха поднялась с кадки и хотела уйти. Я заговорил с нею:

– Давно вы эту мельницу сняли?

– Второй год пошёл с Троицына дня.

– А твой муж откуда?

Арина не расслушала моего вопроса.

– Откелева твой муж? – повторил Ермолай, возвыся голос.

– Из Белёва. Он белёвский мещанин.

– А ты тоже из Белёва?

– Нет, я господская… была господская.

– Чья?

– Зверкова господина. Теперь я вольная.

– Какого Зверкова?

– Александра Силыча.

– Не была ли ты у его жены горничной?

– А вы почему знаете? Была.

Я с удвоенным любопытством и участьем посмотрел на Арину.

– И твоего барина знаю, – продолжал я.

– Знаете? – отвечала она вполголоса – и потупилась.

Надобно сказать читателю, почему я с таким участьем посмотрел на Арину. Во время моего пребывания в Петербурге я случайным образом познакомился с г-м Зверковым. Он занимал довольно важное место, слыл человеком знающим и дельным. У него была жена, пухлая, чувствительная, слезливая и злая – дюжинное и тяжёлое созданье; был и сынок, настоящий барчонок, избалованный и глупый. Наружность самого г. Зверкова мало располагала в его пользу: из широкого, почти четвероугольного лица лукаво выглядывали мышиные глазки, торчал нос, большой и острый, с открытыми ноздрями; стриженые седые волосы поднимались щетиной над морщинистым лбом, тонкие губы беспрестанно шевелились и приторно улыбались. Г-н Зверков стоял обыкновенно, растопырив ножки и заложив толстые ручки в карманы. Раз как-то пришлось мне ехать с ним вдвоём в карете за город. Мы разговорились. Как человек опытный, дельный, г. Зверков начал наставлять меня на «путь истины».

– Позвольте мне вам заметить, – пропищал он наконец, – вы все, молодые люди, судите и толкуете обо всех вещах наобум; вы мало знаете собственное своё отечество; Россия вам, господа, незнакома, вот что!.. Вы всё только немецкие книги читаете. Вот, например, вы мне говорите теперь и то, и то насчёт того, ну, то есть, насчёт дворовых людей… Хорошо, я не спорю, всё это хорошо; но вы их не знаете, не знаете, что это за народ. (Г-н Зверков громко высморкался и понюхал табаку.) Позвольте мне вам рассказать, например, один маленький анекдотец: вас это может заинтересовать. (Г-н Зверков откашлянулся.) Вы ведь знаете, что у меня за жена; кажется, женщину добрее её найти трудно, согласитесь сами. Горничным её девушкам не житьё, – просто рай воочию совершается… Но моя жена положила себе за правило: замужних горничных не держать. Оно и точно не годится: пойдут дети, то, сё, – ну, где ж тут горничной присмотреть за барыней как следует, наблюдать за её привычками: ей уж не до того, у ней уж не то на уме. Надо по человечеству судить. Вот-с проезжаем мы раз через нашу деревню, лет тому будет – как бы вам сказать, не солгать, – лет пятнадцать. Смотрим, у старосты девочка, дочь, прехорошенькая; такое даже, знаете, подобострастное что-то в манерах. Жена моя и говорит мне: «Коко, – то есть, вы понимаете, она меня так называет, – возьмём эту девочку в Петербург; она мне нравится, Коко…» Я говорю: «Возьмём, с удовольствием». Староста, разумеется, нам в ноги; он такого счастья, вы понимаете, и ожидать не мог… Ну, девочка, конечно, поплакала сдуру. Оно действительно жутко сначала: родительский дом… вообще… удивительного тут ничего нет. Однако она скоро к нам привыкла; сперва её отдали в девичью; учили её, конечно. Что ж вы думаете?.. Девочка оказывает удивительные успехи; жена моя просто к ней пристращивается, жалует её, наконец, помимо других, в горничные к своей особе… замечайте!.. И надобно было отдать ей справедливость: не было ещё такой горничной у моей жены, решительно не было; услужлива, скромна, послушна – просто всё, что требуется. Зато уж и жена её даже, признаться, слишком баловала; одевала отлично, кормила с господского стола, чаем поила… ну, что только можно себе представить! Вот этак она лет десять у моей жены служила. Вдруг, в одно прекрасное утро, вообразите себе, входит Арина – её Ариной звали – без доклада ко мне в кабинет – и бух мне в ноги… Я этого, скажу вам откровенно, терпеть не могу. Человек никогда не должен забывать своё достоинство, не правда ли? «Чего тебе?» – «Батюшка, Александр Силыч, милости прошу». – «Какой?» – «Позвольте выйти замуж». Я, признаюсь вам, изумился. «Да ты знаешь, дура, что у барыни другой горничной нету?» – «Я буду служить барыне по-прежнему». – «Вздор! вздор! барыня замужних горничных не держит». – «Маланья на моё место поступить может». – «Прошу не рассуждать!» – «Воля ваша…» Я, признаюсь, так и обомлел. Доложу вам, я такой человек: ничто меня так не оскорбляет, смею сказать, так сильно не оскорбляет, как неблагодарность… Ведь вам говорить нечего, – вы знаете, что у меня за жена: ангел во плоти, доброта неизъяснимая… Кажется, злодей – и тот бы её пожалел. Я прогнал Арину. Думаю, авось опомнится; не хочется, знаете ли, верить злу, чёрной неблагодарности в человеке. Что ж вы думаете? Через полгода опять она изволит жаловать ко мне с тою же самою просьбой. Тут я, признаюсь, её с сердцем прогнал и погрозил ей, и сказать жене обещался. Я был возмущён… Но представьте себе моё изумление: несколько времени спустя приходит ко мне жена, в слезах, взволнована так, что я даже испугался. «Что такое случилось?» – «Арина…» Вы понимаете… я стыжусь выговорить. «Быть не может!.. кто же» – «Петрушка лакей». Меня взорвало. Я такой человек… полумер не люблю!.. Петрушка… не виноват. Наказать его можно, но он, по-моему, не виноват. Арина… ну, что ж, ну, ну, что ж тут ещё говорить? Я, разумеется, тотчас же приказал её остричь, одеть в затрапез и сослать в деревню. Жена моя лишилась отличной горничной, но делать было нечего: беспорядок в доме терпеть, однако же, нельзя. Больной член лучше отсечь разом… Ну, ну, теперь посудите сами, – ну, ведь вы знаете мою жену, ведь это, это, это… наконец, ангел!.. Ведь она привязалась к Арине, – и Арина это знала и не постыдилась… А? нет, скажите… а? Да что тут толковать! Во всяком случае, делать было нечего. Меня же, собственно меня, надолго огорчила, обидела неблагодарность этой девушки. Что ни говорите… сердца, чувства – в этих людях не ищите! Как волка ни корми, он всё в лес смотрит… Вперёд наука! Но я желал только доказать вам…

И г. Зверков, не докончив речи, отворотил голову и завернулся плотнее в свой плащ, мужественно подавляя невольное волнение.

Читатель теперь, вероятно, понимает, почему я с участием посмотрел на Арину.

– Давно ты замужем за мельником? – спросил я её наконец.

– Два года.

– Что ж, разве тебе барин позволил?

– Меня откупили.

– Кто?

– Савелий Алексеевич.

– Кто такой?

– Муж мой. (Ермолай улыбнулся про себя.) А разве вам барин говорил обо мне? – прибавила Арина после небольшого молчанья.

Я не знал, что отвечать на её вопрос. «Арина!» – закричал издали мельник. Она встала и ушла.

– Хороший человек её муж? – спросил я Ермолая.

– Ништо.

– А дети у них есть?

– Был один, да помер.

– Что ж, она понравилась мельнику, что ли. Много ли он за неё дал выкупу?

– А не знаю. Она грамоте разумеет; в их деле оно… того… хорошо бывает. Стало быть, понравилась.

– А ты с ней давно знаком?

– Давно. Я к её господам прежде хаживал. Их усадьба отселева недалече.

– И Петрушку лакея знаешь?

– Петра Васильевича? Как же, знал.

– Где он теперь?

– А в солдаты поступил.

Мы помолчали.

– Что она, кажется, нездорова? – спросил я, наконец, Ермолая.

– Какое здоровье!.. А завтра, чай, тяга хороша будет. Вам теперь соснуть не худо.

Стадо диких уток со свистом промчалось над нами, и мы слышали, как оно спустилось на реку недалеко от нас. Уже совсем стемнело и начинало холодать; в роще звучно щёлкал соловей. Мы зарылись в сено и заснули.

Хорь и Калиныч

Кому случалось из Болховского уезда перебираться в Жиздринский, того, вероятно, поражала резкая разница между породой людей в Орловской губернии и калужской породой. Орловский мужик невелик ростом, сутуловат, угрюм, глядит исподлобья, живёт в дрянных осиновых избёнках, ходит на барщину, торговлей не занимается, ест плохо, носит лапти; калужский оброчный мужик обитает в просторных сосновых избах, высок ростом, глядит смело и весело, лицом чист и бел, торгует маслом и дёгтем и по праздникам ходит в сапогах. Орловская деревня (мы говорим о восточной части Орловской губернии) обыкновенно расположена среди распаханных полей, близ оврага, кое-как превращённого в грязный пруд. Кроме немногих ракит, всегда готовых к услугам, да двух-трёх тощих берёз, деревца на версту кругом не увидишь; изба лепится к избе, крыши закиданы гнилой соломой… Калужская деревня, напротив, большею частью окружена лесом; избы стоят вольней и прямей, крыты тёсом; ворота плотно запираются, плетень на задворке не размётан и не вывалился наружу, не зовёт в гости всякую прохожую свинью… И для охотника в Калужской губернии лучше. В Орловской губернии последние леса и площадя[6] исчезнут лет через пять, а болот и в помине нет; в Калужской, напротив, засеки тянутся на сотни, болота на десятки вёрст, и не перевелась ещё благородная птица тетерев, водится добродушный дупель, и хлопотунья куропатка своим порывистым взлётом веселит и пугает стрелка и собаку.

В качестве охотника посещая Жиздринский уезд, сошёлся я в поле и познакомился с одним калужским мелким помещиком, Полутыкиным, страстным охотником и, следовательно, отличным человеком. Водились за ним, правда, некоторые слабости: он, например, сватался за всех богатых невест в губернии и, получив отказ от руки и от дому, с сокрушённым сердцем доверял своё горе всем друзьям и знакомым, а родителям невест продолжал посылать в подарок кислые персики и другие сырые произведения своего сада; любил повторять один и тот же анекдот, который, несмотря на уважение г-на Полутыкина к его достоинствам, решительно никогда никого не смешил; хвалил сочинения Акима Нахимова и повесть «Пинну»; заикался; называл свою собаку Астрономом; вместо однако говорил одначе и завёл у себя в доме французскую кухню, тайна которой, по понятиям его повара, состояла в полном изменении естественного вкуса каждого кушанья: мясо у этого искусника отзывалось рыбой, рыба – грибами, макароны – порохом; зато ни одна морковка не попадала в суп, не приняв вида ромба или трапеции. Но, за исключением этих немногих и незначительных недостатков, г-н Полутыкин был, как уже сказано, отличный человек.

В первый же день моего знакомства с г. Полутыкиным он пригласил меня на ночь к себе.

– До меня вёрст пять будет, – прибавил он, – пешком идти далеко; зайдёмте сперва к Хорю. (Читатель позволит мне не передавать его заиканья.)

– А кто такой Хорь?

– А мой мужик… Он отсюда близёхонько.

Мы отправились к нему. Посреди леса, на расчищенной и разработанной поляне, возвышалась одинокая усадьба Хоря. Она состояла из нескольких сосновых срубов, соединённых заборами; перед главной избой тянулся навес, подпёртый тоненькими столбиками. Мы вошли. Нас встретил молодой парень, лет двадцати, высокий и красивый.

– А, Федя! Дома Хорь? – спросил его г-н Полутыкин.

– Нет, Хорь в город уехал, – отвечал парень, улыбаясь и показывая ряд белых как снег зубов. – Тележку заложить прикажете?

– Да, брат, тележку. Да принеси нам квасу.

Мы вошли в избу. Ни одна суздальская картина не залепляла чистых бревенчатых стен; в углу, перед тяжёлым образом в серебряном окладе, теплилась лампадка; липовый стол недавно был выскоблен и вымыт; между брёвнами и по косякам окон не скиталось резвых прусаков, не скрывалось задумчивых тараканов. Молодой парень скоро появился с большой белой кружкой, наполненной хорошим квасом, с огромным ломтём пшеничного хлеба и с дюжиной солёных огурцов в деревянной миске. Он поставил все эти припасы на стол, прислонился к двери и начал с улыбкой на нас поглядывать. Не успели мы доесть нашей закуски, как уже телега застучала перед крыльцом. Мы вышли. Мальчик лет пятнадцати, кудрявый и краснощёкий, сидел кучером и с трудом удерживал сытого пегого жеребца. Кругом телеги стояло человек шесть молодых великанов, очень похожих друг на друга и на Федю. «Всё дети Хоря!» – заметил Полутыкин. «Всё Хорьки, – подхватил Федя, который вышел вслед за нами на крыльцо, – да ещё не все: Потап в лесу, а Сидор уехал со старым Хорём в город… Смотри же, Вася, – продолжал он, обращаясь к кучеру, – духом сомчи: барина везёшь. Только на толчках-то, смотри, потише: и телегу-то попортишь, да и барское черево обеспокоишь!» Остальные Хорьки усмехнулись от выходки Феди. «Подсадить Астронома!» – торжественно воскликнул г-н Полутыкин. Федя, не без удовольствия, поднял на воздух принуждённо улыбавшуюся собаку и положил её на дно телеги. Вася дал вожжи лошади. Мы покатили. «А вот это моя контора, – сказал мне вдруг г-н Полутыкин, указывая на небольшой низенький домик, – хотите зайти?» – «Извольте». – «Она теперь упразднена, – заметил он, слезая, – а всё посмотреть стоит». Контора состояла из двух пустых комнат. Сторож, кривой старик, прибежал с задворья. «Здравствуй, Миняич, – проговорил г-н Полутыкин, – а где же вода?» Кривой старик исчез и тотчас вернулся с бутылкой воды и двумя стаканами. «Отведайте, – сказал мне Полутыкин, – это у меня хорошая, ключевая вода». Мы выпили по стакану, причём старик нам кланялся в пояс. «Ну, теперь, кажется, мы можем ехать, – заметил мой новый приятель. – В этой конторе я продал купцу Аллилуеву четыре десятины лесу за выгодную цену». Мы сели в телегу и через полчаса уже въезжали на двор господского дома.

– Скажите, пожалуйста, – спросил я Полутыкина за ужином, – отчего у вас Хорь живёт отдельно от прочих ваших мужиков?

– А вот отчего: он у меня мужик умный. Лет двадцать пять тому назад изба у него сгорела; вот и пришёл он к моему покойному батюшке и говорит: дескать, позвольте мне, Николай Кузьмич, поселиться у вас в лесу на болоте. Я вам стану оброк платить хороший. – «Да зачем тебе селиться на болоте?» – «Да уж так; только вы, батюшка, Николай Кузьмич, ни в какую работу употреблять меня уж не извольте, а оброк положите, какой сами знаете». – «Пятьдесят рублёв в год!» – «Извольте». – «Да без недоимок у меня, смотри!» – «Известно, без недоимок…» Вот он и поселился на болоте. С тех пор Хорём его и прозвали.

– Ну, и разбогател? – спросил я.

– Разбогател. Теперь он мне сто целковых оброка платит, да ещё я, пожалуй, накину. Я уж ему не раз говорил: «Откупись, Хорь, эй, откупись!..» А он, бестия, меня уверяет, что нечем; денег, дескать, нету… Да, как бы не так!..

На другой день мы тотчас после чаю опять отправились на охоту. Проезжая через деревню, г-н Полутыкин велел кучеру остановиться у низенькой избы и звучно воскликнул: «Калиныч!» – «Сейчас, батюшка, сейчас, – раздался голос со двора, – лапоть подвязываю». Мы поехали шагом; за деревней догнал нас человек лет сорока, высокого роста, худой, с небольшой загнутой назад головкой. Это был Калиныч. Его добродушное смуглое лицо, кое-где отмеченное рябинами, мне понравилось с первого взгляда. Калиныч (как узнал я после) каждый день ходил с барином на охоту, носил его сумку, иногда и ружьё, замечал, где садится птица, доставал воды, набирал земляники, устроивал шалаши, бегал за дрожками; без него г-н Полутыкин шагу ступить не мог. Калиныч был человек самого весёлого, самого кроткого нрава, беспрестанно попевал вполголоса, беззаботно поглядывал во все стороны, говорил немного в нос, улыбаясь, прищуривал свои светло-голубые глаза и часто брался рукою за свою жидкую, клиновидную бороду. Ходил он нескоро, но большими шагами, слегка подпираясь длинной и тонкой палкой. В течение дня он не раз заговаривал со мною, услуживал мне без раболепства, но за барином наблюдал, как за ребёнком. Когда невыносимый полуденный зной заставил нас искать убежища, он свёл нас на свою пасеку, в самую глушь леса. Калиныч отворил нам избушку, увешанную пучками сухих душистых трав, уложил нас на свежем сене, а сам надел на голову род мешка с сеткой, взял нож, горшок и головешку и отправился на пасеку вырезать нам сот. Мы запили прозрачный тёплый мёд ключевой водой и заснули под однообразное жужжанье пчёл и болтливый лепет листьев.

Лёгкий порыв ветерка разбудил меня… Я открыл глаза и увидел Калиныча: он сидел на пороге полураскрытой двери и ножом вырезывал ложку. Я долго любовался его лицом, кротким и ясным, как вечернее небо. Г-н Полутыкин тоже проснулся. Мы не тотчас встали. Приятно после долгой ходьбы и глубокого сна лежать неподвижно на сене: тело нежится и томится, лёгким жаром пышет лицо, сладкая лень смыкает глаза. Наконец мы встали и опять пошли бродить до вечера. За ужином я заговорил опять о Хоре да о Калиныче. «Калиныч – добрый мужик, – сказал мне г. Полутыкин, – усердный и услужливый мужик; хозяйство в исправности, одначе, содержать не может: я его всё оттягиваю. Каждый день со мной на охоту ходит… Какое уж тут хозяйство, – посудите сами». Я с ним согласился, и мы легли спать.

На другой день г-н Полутыкин принуждён был отправиться в город по делу с соседом Пичуковым. Сосед Пичуков запахал у него землю и на запаханной земле высек его же бабу. На охоту поехал я один и перед вечером завернул к Хорю. На пороге избы встретил меня старик – лысый, низкого роста, плечистый и плотный – сам Хорь. Я с любопытством посмотрел на этого Хоря. Склад его лица напоминал Сократа: такой же высокий, шишковатый лоб, такие же маленькие глазки, такой же курносый нос. Мы вошли вместе в избу. Тот же Федя принёс мне молока с чёрным хлебом. Хорь присел на скамью и, преспокойно поглаживая свою курчавую бороду, вступил со мною в разговор. Он, казалось, чувствовал своё достоинство, говорил и двигался медленно, изредка посмеивался из-под длинных своих усов.

Мы с ним толковали о посеве, об урожае, о крестьянском быте… Он со мной всё как будто соглашался; только потом мне становилось совестно, и я чувствовал, что говорю не то… Так оно как-то странно выходило. Хорь выражался иногда мудрёно, должно быть, из осторожности… Вот вам образчик нашего разговора:

– Послушай-ка, Хорь, – говорил я ему, – отчего ты не откупишься от своего барина?

– А для чего мне откупаться? Теперь я своего барина знаю и оброк свой знаю… барин у нас хороший.

– Всё же лучше на свободе, – заметил я.

Хорь посмотрел на меня сбоку.

– Вестимо, – проговорил он.

– Ну, так отчего же ты не откупаешься?

Хорь покрутил головой.

– Чем, батюшка, откупиться прикажешь?

– Ну, полно, старина…

– Попал Хорь в вольные люди, – продолжал он вполголоса, как будто про себя, – кто без бороды живёт, тот Хорю и на́больший.

– А ты сам бороду сбрей.

– Что борода? борода – трава: скосить можно.

– Ну, так что ж?

– А, знать, Хорь прямо в купцы попадёт; купцам-то жизнь хорошая, да и те в бородах.

– А что, ведь ты тоже торговлей занимаешься? – спросил я его.

– Торгуем помаленьку маслишком да дёгтишком… Что же, тележку, батюшка, прикажешь заложить?

«Крепок ты на язык и человек себе на уме», – подумал я.

– Нет, – сказал я вслух, – тележки мне не надо; я завтра около твоей усадьбы похожу и, если позволишь, останусь ночевать у тебя в сенном сарае.

– Милости просим. Да покойно ли тебе будет в сарае? Я прикажу бабам постлать тебе простыню и положить подушку. Эй, бабы! – вскричал он, поднимаясь с места, – сюда, бабы!.. А ты, Федя, поди с ними. Бабы ведь народ глупый.

Четверть часа спустя Федя с фонарём проводил меня в сарай. Я бросился на душистое сено, собака свернулась у ног моих; Федя пожелал мне доброй ночи, дверь заскрипела и захлопнулась. Я довольно долго не мог заснуть. Корова подошла к двери, шумно дохнула раза два; собака с достоинством на неё зарычала; свинья прошла мимо, задумчиво хрюкая; лошадь где-то в близости стала жевать сено и фыркать… Я, наконец, задремал.

На заре Федя разбудил меня. Этот весёлый, бойкий парень очень мне нравился; да и, сколько я мог заметить, у старого Хоря он тоже был любимцем. Они оба весьма любезно друг над другом подтрунивали. Старик вышел ко мне навстречу. Оттого ли, что я провёл ночь под его кровом, по другой ли какой причине, только Хорь гораздо ласковее вчерашнего обошёлся со мной.

– Самовар тебе готов, – сказал он мне с улыбкой, – пойдём чай пить.

Мы уселись около стола. Здоровая баба, одна из его невесток, принесла горшок с молоком. Все его сыновья поочерёдно входили в избу.

– Что у тебя за рослый народ! – заметил я старику.

– Да, – промолвил он, откусывая крошечный кусок сахару, – на меня да на мою старуху жаловаться, кажись, им нечего.

– И все с тобой живут?

– Все. Сами хотят, так и живут.

– И все женаты?

– Вон один, пострел, не женится, – отвечал он, указывая на Федю, который по-прежнему прислонился к двери. – Васька, тот ещё молод, тому погодить можно.

– А что мне жениться? – возразил Федя, – мне и так хорошо. На что мне жена? Лаяться с ней, что ли?

– Ну, уж ты… уж я тебя знаю! кольца серебряные носишь… Тебе бы всё с дворовыми девками нюхаться… «Полноте, бесстыдники!» – продолжал старик, передразнивая горничных. – Уж я тебя знаю, белоручка ты этакой!

– А в бабе-то что хорошего?

– Баба – работница, – важно заметил Хорь. – Баба мужику слуга.

– Да на что мне работница?

– То-то, чужими руками жар загребать любишь. Знаем мы вашего брата.

– Ну, жени меня, коли так. А? что! Что ж ты молчишь?

– Ну, полно, полно, балагур. Вишь, барина мы с тобой беспокоим. Женю, небось… А ты, батюшка, не гневись: дитятко, видишь, малое, разуму не успело набраться.

Федя покачал головой…

– Дома Хорь? – раздался за дверью знакомый голос, – и Калиныч вошёл в избу с пучком полевой земляники в руках, которую нарвал он для своего друга, Хоря. Старик радушно его приветствовал. Я с изумлением поглядел на Калиныча: признаюсь, я не ожидал таких «нежностей» от мужика.

Я в этот день пошёл на охоту часами четырьмя позднее обыкновенного и следующие три дня провёл у Хоря. Меня занимали новые мои знакомцы. Не знаю, чем я заслужил их доверие, но они непринуждённо разговаривали со мной. Я с удовольствием слушал их и наблюдал за ними. Оба приятеля нисколько не походили друг на друга. Хорь был человек положительный, практический, административная голова, рационалист; Калиныч, напротив, принадлежал к числу идеалистов, романтиков, людей восторженных и мечтательных. Хорь понимал действительность, то есть: обстроился, накопил деньжонку, ладил с барином и с прочими властями; Калиныч ходил в лаптях и перебивался кое-как. Хорь расплодил большое семейство, покорное и единодушное; у Калиныча была когда-то жена, которой он боялся, а детей и не бывало вовсе. Хорь насквозь видел г-на Полутыкина; Калиныч благоговел перед своим господином. Хорь любил Калиныча и оказывал ему покровительство; Калиныч любил и уважал Хоря. Хорь говорил мало, посмеивался и разумел про себя; Калиныч объяснялся с жаром, хотя и не пел соловьём, как бойкий фабричный человек… Но Калиныч был одарён преимуществами, которые признавал сам Хорь, например: он заговаривал кровь, испуг, бешенство, выгонял червей; пчёлы ему дались, рука у него была лёгкая. Хорь при мне попросил его ввести в конюшню новокупленную лошадь, и Калиныч с добросовестною важностью исполнил просьбу старого скептика. Калиныч стоял ближе к природе; Хорь же – к людям, к обществу; Калиныч не любил рассуждать и всему верил слепо; Хорь возвышался даже до иронической точки зрения на жизнь. Он много видел, много знал, и от него я многому научился. Например, из его рассказов узнал я, что каждое лето, перед покосом, появляется в деревнях небольшая тележка особенного вида. В этой тележке сидит человек в кафтане и продаёт косы. На наличные деньги он берёт рубль двадцать пять копеек – полтора рубля ассигнациями; в долг – три рубля и целковый. Все мужики, разумеется, берут у него в долг. Через две-три недели он появляется снова и требует денег. У мужика овёс только что скошен, стало быть, заплатить есть чем; он идёт с купцом в кабак и там уже расплачивается. Иные помещики вздумали было покупать сами косы на наличные деньги и раздавать в долг мужикам по той же цене; но мужики оказались недовольными и даже впали в уныние; их лишали удовольствия щёлкать по косе, прислушиваться, перевёртывать её в руках и раз двадцать спросить у плутоватого мещанина-продавца: «А что, малый, коса-то не больно того?» Те же самые проделки происходят и при покупке серпов, с тою только разницей, что тут бабы вмешиваются в дело и доводят иногда самого продавца до необходимости, для их же пользы, поколотить их. Но более всего страдают бабы вот при каком случае. Поставщики материала на бумажные фабрики поручают закупку тряпья особенного рода людям, которые в иных уездах называются «орлами». Такой «орёл» получает от купца рублей двести ассигнациями и отправляется на добычу. Но, в противность благородной птице, от которой он получил своё имя, он не нападает открыто и смело: напротив, «орёл» прибегает к хитрости и лукавству. Он оставляет свою тележку где-нибудь в кустах около деревни, а сам отправляется по задворьям да по задам, словно прохожий какой-нибудь или просто праздношатающийся. Бабы чутьём угадывают его приближенье и крадутся к нему навстречу. Второпях совершается торговая сделка. За несколько медных грошей баба отдаёт «орлу» не только всякую ненужную тряпицу, но часто даже мужнину рубаху и собственную понёву. В последнее время бабы нашли выгодным красть у самих себя и сбывать таким образом пеньку, в особенности «замашки», – важное распространение и усовершенствование промышленности «орлов»! Но зато мужики, в свою очередь, навострились и при малейшем подозрении, при одном отдалённом слухе о появлении «орла» быстро и живо приступают к исправительным и предохранительным мерам. И в самом деле, не обидно ли? Пеньку продавать их дело, и они её точно продают, не в городе, – в город надо самим тащиться, – а приезжим торгашам, которые, за неимением безмена, считают пуд в сорок горстей – а вы знаете, что за горсть и что за ладонь у русского человека, особенно когда он «усердствует»!

Таких рассказов я, человек неопытный и в деревне не «живалый» (как у нас в Орле говорится), наслушался вдоволь. Но Хорь не всё рассказывал, он сам меня расспрашивал о многом. Узнал он, что я бывал за границей, и любопытство его разгорелось… Калиныч от него не отставал; но Калиныча более трогали описания природы, гор, водопадов, необыкновенных зданий, больших городов; Хоря занимали вопросы административные и государственные. Он перебирал всё по порядку: «Что, у них это там есть так же, как у нас, аль иначе?.. Ну, говори, батюшка, – как же?..» – «А! ах, Господи, твоя воля!» – восклицал Калиныч во время моего рассказа; Хорь молчал, хмурил густые брови и лишь изредка замечал, что, «дескать, это у нас не шло бы, а вот это хорошо – это порядок». Всех его расспросов я передать вам не могу, да и незачем; но из наших разговоров я вынес одно убежденье, которого, вероятно, никак не ожидают читатели, – убежденье, что Пётр Великий был по преимуществу русский человек, русский именно в своих преобразованиях. Русский человек так уверен в своей силе и крепости, что он не прочь и поломать себя: он мало занимается своим прошедшим и смело глядит вперёд. Что хорошо – то ему и нравится, что разумно – того ему и подавай, а откуда оно идёт, – ему всё равно. Его здравый смысл охотно подтрунит над сухопарым немецким рассудком; но немцы, по словам Хоря, любопытный народец, и поучиться у них он готов. Благодаря исключительности своего положенья, своей фактической независимости, Хорь говорил со мной о многом, чего из другого рычагом не выворотишь, как выражаются мужики, жёрновом не вымелешь. Он действительно понимал своё положенье. Толкуя с Хорём, я в первый раз услышал простую, умную речь русского мужика. Его познанья были довольно, по-своему, обширны, но читать он не умел; Калиныч – умел. «Этому шалопаю грамота далась, – заметил Хорь, – у него и пчёлы отродясь не мёрли». – «А детей ты своих выучил грамоте?» Хорь помолчал. «Федя знает». – «А другие?» – «Другие не знают». – «А что́?» Старик не отвечал и переменил разговор. Впрочем, как он умён ни был, водились и за ним многие предрассудки и предубеждения. Баб он, например, презирал от глубины души, а в весёлый час тешился и издевался над ними. Жена его, старая и сварливая, целый день не сходила с печи и беспрестанно ворчала и бранилась; сыновья не обращали на неё внимания, но невесток она содержала в страхе божием. Недаром в русской песенке свекровь поёт: «Какой ты мне сын, какой семьянин! Не бьёшь ты жены, не бьёшь молодой…» Я раз было вздумал заступиться за невесток, попытался возбудить сострадание Хоря; но он спокойно возразил мне, что «охота-де вам такими… пустяками заниматься, – пускай бабы ссорятся… Их что разнимать – то хуже, да и рук марать не стоит». Иногда злая старуха слезала с печи, вызывала из сеней дворовую собаку, приговаривая: «Сюды, сюды, собачка!» – и била её по худой спине кочергой или становилась под навес и «лаялась», как выражался Хорь, со всеми проходящими. Мужа своего она, однако же, боялась и, по его приказанию, убиралась к себе на печь. Но особенно любопытно было послушать спор Калиныча с Хорём, когда дело доходило до г-на Полутыкина. «Уж ты, Хорь, у меня его не трогай», – говорил Калиныч. «А что ж он тебе сапогов не сошьёт?» – возражал тот. «Эка, сапоги!.. на что мне сапоги? Я мужик…» – «Да вот и я мужик, а вишь…» При этом слове Хорь поднимал свою ногу и показывал Калинычу сапог, скроенный, вероятно, из мамонтовой кожи. «Эх, да ты разве наш брат!» – отвечал Калиныч. «Ну, хоть бы на лапти дал: ведь ты с ним на охоту ходишь; чай, что день, то лапти». – «Он мне даёт на лапти». – «Да, в прошлом году гривенник пожаловал». Калиныч с досадой отворачивался, а Хорь заливался смехом, причём его маленькие глазки исчезали совершенно.

Калиныч пел довольно приятно и поигрывал на балалайке. Хорь слушал, слушал его, загибал вдруг голову набок и начинал подтягивать жалобным голосом. Особенно любил он песню: «Доля ты моя, доля!» Федя не упускал случая подтрунить над отцом. «Чего, старик, разжалобился?» Но Хорь подпирал щёку рукой, закрывал глаза и продолжал жаловаться на свою долю… Зато в другое время не было человека деятельнее его: вечно над чем-нибудь копается – телегу чинит, забор подпирает, сбрую пересматривает. Особенной чистоты он, однако, не придерживался и на мои замечания отвечал мне однажды, что «надо-де избе жильём пахнуть».

– Посмотри-ка, – возразил я ему, – как у Калиныча на пасеке чисто.

– Пчёлы бы жить не стали, батюшка, – сказал он со вздохом.

«А что, – спросил он меня в другой раз, – у тебя своя вотчина есть?» – «Есть». – «Далеко отсюда?» – «Вёрст сто». – «Что же ты, батюшка, живёшь в своей вотчине?» – «Живу». – «А больше, чай, ружьём пробавляешься?» – «Признаться, да». – «И хорошо, батюшка, делаешь; стреляй себе на здоровье тетеревов да старосту меняй почаще».

На четвёртый день, вечером, г. Полутыкин прислал за мной. Жаль мне было расставаться с стариком. Вместе с Калинычем сел я в телегу. «Ну, прощай, Хорь, будь здоров, – сказал я… – Прощай, Федя». – «Прощай, батюшка, прощай, не забывай нас». Мы поехали; заря только что разгоралась. «Славная погода завтра будет», – заметил я, глядя на светлое небо. «Нет, дождь пойдёт, – возразил мне Калиныч, – утки вон плещутся, да и трава больно сильно пахнет». Мы въехали в кусты. Калиныч запел вполголоса, подпрыгивая на облучке, и всё глядел да глядел на зарю…

На другой день я покинул гостеприимный кров г-на Полутыкина.

М. Е. Салтыков-Щедрин: бескомпромиссный критик самодержавия и крепостничества

Михаил Салтыков (а именно такой была его настоящая фамилия) родился в семье потомственного дворянина в 1826 году. Он был очень способным ребёнком, поэтому без труда поступил в Московский дворянский институт. В этом закрытом учебном заведении ранее воспитывались Михаил Лермонтов и Александр Грибоедов. За отличную учёбу Михаила Салтыкова перевели в одно из престижных учебных заведений того времени – Царскосельский лицей (именно в нём несколько лет назад учился Пушкин!).

Фамилия Щедрин появилась много позже. По одной из версий, взять такой псевдоним предложила ему жена, поскольку в своих произведениях он был очень щедр «на всякого рода сарказмы».

Зачем же ему понадобился псевдоним? Дело в том, что бо́льшую часть жизни Михаил Евграфович посвятил государственной службе. Смена фамилии подчёркивала разные сферы деятельности: Салтыков – чиновник, Щедрин – писатель.

В самом начале своего творческого пути в 1848 году он был выслан в Вятку за вольнодумие в своих произведениях «Противоречия» и «Запутанное дело». Цензоры увидели в них поддержку февральской революции во Франции и идеи разрушения самодержавно-крепостнического строя в России.

Отметим, что даже в ссылке Салтыков-Щедрин показал себя как ответственный работник губернского управления и дослужился до советника. Он несколько раз писал императору и просил освободить его за хорошую службу. Но это случилось лишь после смерти императора Николая I. Вступивший на престол в 1855 году Александр II приказал «дозволить Салтыкову проживать и служить, где пожелает».

Он вернулся в Санкт-Петербург и с тех пор, по его словам, «писал и служил, служил и писал». Некоторое время он был вице-губернатором Рязани, а через два года его перевели в Тверь, потом возглавлял Казённые палаты в Пензе, Рязани и Туле. На службе он боролся со взяточничеством и воровством.

Его литературная жизнь была тоже очень активна. За десять с небольшим лет он создал «Губернские очерки», романы «История одного города», «Пошехонская старина», «Господа Головлёвы». По приглашению Николая Некрасова работал редактором журнала «Отечественные записки».

О чём писал Михаил Евграфович? Его тексты – это бескомпромиссная критика самодержавия и крепостничества, это острая социальная и политическая сатира. Силой художественного слова он разоблачал лицемерие власти, глупость и жестокость правящих классов и пытался пробудить в читателях чувство самосознания.

Особенный период творчества писателя – время создания сказок. О них и поговорим в следующей статье.

Узнай больше здесь.

Сказки для детей изрядного возраста

Кто любит читать сказки? «Конечно, дети!» – подумаешь ты. А Салтыков-Щедрин решил иначе и к своим сказкам написал пометку: «Для детей изрядного возраста. От 7 до 70».

Выбор такого жанра – ухищрение автора и попытка избежать внимания цензуры. А ещё это возможность говорить о сложном простыми словами, яркими образами, знакомыми всем с детства. За внешней наивностью и простотой сюжета автор скрывает метафоры и аллегории, расшифровка которых требует от читателя зрелости и понимания контекста. Ты уже знаком с контекстом, знаешь особенности исторических событий того времени, поэтому легко расшифруешь ответ на вопрос: «Что хотел сказать автор?»

Сказки Салтыкова-Щедрина – это острые сатирические миниатюры, обличающие пороки общества, власти и человеческой природы. Это мощное оружие сатиры, которое вскрывает глубинные проблемы общества. Попробуй разгадать метафоры великого сатирика.

ИНТЕРЕСНО!

В 1965 году был снят мультфильм «Как один мужик двух генералов прокормил» (режиссёр И. П. Иванов-Вано). Однако последняя сцена в нём изменена. После прочтения и просмотра подумай, с какой целью режиссёр это сделал.

М. Е. Салтыков-Щедрин

Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил

Жили да были два генерала, и так как оба были легкомысленны, то в скором времени, по щучьему велению, по моему хотению, очутились на необитаемом острове.

Служили генералы всю жизнь в какой-то регистратуре[7]; там родились, воспитались и состарились, следовательно, ничего не понимали. Даже слов никаких не знали, кроме: «Примите уверение в совершенном моём почтении и преданности».

Упразднили регистратуру за ненадобностью и выпустили генералов на волю. Оставшись за штатом, поселились они в Петербурге, в Подьяческой улице, на разных квартирах; имели каждый свою кухарку и получали пенсию. Только вдруг очутились на необитаемом острове, проснулись и видят: оба под одним одеялом лежат. Разумеется, сначала ничего не поняли и стали разговаривать, как будто ничего с ними и не случилось.

– Странный, ваше превосходительство, мне нынче сон снился, – сказал один генерал, – вижу, будто живу я на необитаемом острове…

Сказал это, да вдруг как вскочит! Вскочил и другой генерал.

– Господи! да что ж это такое! где мы! – вскрикнули оба не своим голосом.

И стали друг друга ощупывать, точно ли не во сне, а наяву с ними случилась такая оказия. Однако, как ни старались уверить себя, что всё это не больше как сновидение, пришлось убедиться в печальной действительности.

Перед ними с одной стороны расстилалось море, с другой стороны лежал небольшой клочок земли, за которым стлалось всё то же безграничное море. Заплакали генералы в первый раз после того, как закрыли регистратуру.

Стали они друг друга рассматривать и увидели, что они в ночных рубашках, а на шеях у них висит по ордену.

– Теперь бы кофейку испить хорошо! – молвил один генерал, но вспомнил, какая с ним неслыханная штука случилась, и во второй раз заплакал.

– Что́ же мы будем, однако, делать? – продолжал он сквозь слёзы, – ежели теперича доклад написать – какая польза из этого выйдет?

– Вот что, – отвечал другой генерал, – подите вы, ваше превосходительство, на восток, а я пойду на запад, а к вечеру опять на этом месте сойдёмся; может быть, что-нибудь и найдём.

Стали искать, где восток и где запад. Вспомнили, как начальник однажды говорил: «Если хочешь сыскать восток, то встань глазами на север, и в правой руке получишь искомое». Начали искать севера, становились так и сяк, перепробовали все страны света, но так как всю жизнь служили в регистратуре, то ничего не нашли.

– Вот что, ваше превосходительство: вы пойдите направо, а я налево; этак-то лучше будет! – сказал один генерал, который, кроме регистратуры, служил ещё в школе военных кантонистов учителем каллиграфии и, следовательно, был поумнее.

Сказано – сделано. Пошёл один генерал направо и видит – растут деревья, а на деревьях всякие плоды. Хочет генерал достать хоть одно яблоко, да все так высоко висят, что надобно лезть. Попробовал полезть – ничего не вышло, только рубашку изорвал. Пришёл генерал к ручью, видит: рыба там, словно в садке на Фонтанке, так и кишит, и кишит.

«Вот кабы этакой-то рыбки да на Подьяческую!» – подумал генерал и даже в лице изменился от аппетита.

Зашёл генерал в лес – а там рябчики свищут, тетерева токуют, зайцы бегают.

– Господи! еды-то! еды-то! – сказал генерал, почувствовав, что его уже начинает тошнить.

Делать нечего, пришлось возвращаться на условленное место с пустыми руками. Приходит, а другой генерал уж дожидается.

– Ну что, ваше превосходительство, промыслил что-нибудь?

– Да вот нашёл старый нумер «Московских ведомостей», и больше ничего!

Легли опять спать генералы, да не спится им натощак. То беспокоит их мысль, кто за них будет пенсию получать, то припоминаются виденные днём плоды, рыбы, рябчики, тетерева, зайцы.

– Кто бы мог думать, ваше превосходительство, что человеческая пища, в первоначальном виде, летает, плавает и на деревьях растёт? – сказал один генерал.

– Да, – отвечал другой генерал, – признаться, и я до сих пор думал, что булки в том самом виде родятся, как их утром к кофею подают!

– Стало быть, если, например, кто хочет куропатку съесть, то должен сначала её изловить, убить, ощипать, изжарить… Только как всё это сделать?

– Как всё это сделать? – словно эхо, повторил другой генерал.

Замолчали и стали стараться заснуть; но голод решительно отгонял сон. Рябчики, индейки, поросята так и мелькали перед глазами, сочные, слегка подрумяненные, с огурцами, пикулями и другим салатом.

– Теперь я бы, кажется, свой собственный сапог съел! – сказал один генерал.

– Хороши тоже перчатки бывают, когда долго ношены! – вздохнул другой генерал.

Вдруг оба генерала взглянули друг на друга: в глазах их светился зловещий огонь, зубы стучали, из груди вылетало глухое рычание. Они начали медленно подползать друг к другу и в одно мгновение ока остервенились. Полетели клочья, раздался визг и оханье; генерал, который был учителем каллиграфии, откусил у своего товарища орден и немедленно проглотил. Но вид текущей крови как будто образумил их.

– С нами крестная сила! – сказали они оба разом, – ведь этак мы друг друга съедим! И как мы попали сюда! кто тот злодей, который над нами такую штуку сыграл!

– Надо, ваше превосходительство, каким-нибудь разговором развлечься, а то у нас тут убийство будет! – проговорил один генерал.

– Начинайте! – отвечал другой генерал.

– Как, например, думаете вы, отчего солнце прежде восходит, а потом заходит, а не наоборот?

– Странный вы человек, ваше превосходительство: но ведь и вы прежде встаёте, идёте в департамент, там пишете, а потом ложитесь спать?

– Но отчего же не допустить такую перестановку: сперва ложусь спать, вижу различные сновидения, а потом встаю?

– Гм… да… А я, признаться, как служил в департаменте, всегда так думал: «Вот теперь утро, а потом будет день, а потом подадут ужинать – и спать пора!»

Но упоминовение об ужине обоих повергло в уныние и пресекло разговор в самом начале.

– Слышал я от одного доктора, что человек может долгое время своими собственными соками питаться, – начал опять один генерал.

– Как так?

– Да так-с. Собственные свои соки будто бы производят другие соки, эти, в свою очередь, ещё производят соки, и так далее, покуда, наконец, соки совсем не прекратятся…

– Тогда что ж?

– Тогда надобно пищу какую-нибудь принять…

– Тьфу!

Одним словом, о чём ни начинали генералы разговор, он постоянно сводился на воспоминание об еде, и это ещё более раздражало аппетит. Положили: разговоры прекратить, и, вспомнив о найденном нумере «Московских ведомостей», жадно принялись читать его.

«Вчера, – читал взволнованным голосом один генерал, – у почтенного начальника нашей древней столицы был парадный обед. Стол сервирован был на сто персон с роскошью изумительною. Дары всех стран назначили себе как бы рандеву на этом волшебном празднике. Тут была и „шекспинска стерлядь золотая“, и питомец лесов кавказских, – фазан, и, столь редкая в нашем севере в феврале месяце, земляника…»

– Тьфу ты, господи! да неужто ж, ваше превосходительство, не можете найти другого предмета? – воскликнул в отчаянии другой генерал и, взяв у товарища газету, прочёл следующее:

«Из Тулы пишут: вчерашнего числа, по случаю поимки в реке Упе осетра (происшествие, которого не запомнят даже старожилы, тем более что в осетре был опознан частный пристав Б.), был в здешнем клубе фестиваль. Виновника торжества внесли на громадном деревянном блюде, обложенного огурчиками и держащего в пасти кусок зелени. Доктор П., бывший в тот же день дежурным старшиною, заботливо наблюдал, дабы все гости получили по куску. Подливка была самая разнообразная и даже почти прихотливая…»

– Позвольте, ваше превосходительство, и вы, кажется, не слишком осторожны в выборе чтения! – прервал первый генерал и, взяв, в свою очередь, газету, прочёл:

«Из Вятки пишут: один из здешних старожилов изобрёл следующий оригинальный способ приготовления ухи: взяв живого налима, предварительно его высечь; когда же, от огорчения, печень его увеличится…»

Генералы поникли головами. Всё, на что бы они ни обратили взоры, – всё свидетельствовало об еде. Собственные их мысли злоумышляли против них, ибо как они ни старались отгонять представления о бифштексах, но представления эти пробивали себе путь насильственным образом.

И вдруг генерала, который был учителем каллиграфии, озарило вдохновение…

– А что, ваше превосходительство, – сказал он радостно, – если бы нам найти мужика?

– То есть как же… мужика?

– Ну, да, простого мужика… какие обыкновенно бывают мужики! Он бы нам сейчас и булок бы подал, и рябчиков бы наловил, и рыбы!

– Гм… мужика… но где же его взять, этого мужика, когда его нет?

– Ка́к нет мужика – мужик везде есть, стоит только поискать его! Наверное, он где-нибудь спрятался, от работы отлынивает!

Мысль эта до того ободрила генералов, что они вскочили как встрёпанные и пустились отыскивать мужика.

Долго они бродили по острову без всякого успеха, но, наконец, острый запах мякинного хлеба и кислой овчины навёл их на след. Под деревом, брюхом кверху и подложив под голову кулак, спал громаднейший мужичина и самым нахальным образом уклонялся от работы. Негодованию генералов предела не было.

– Спишь, лежебок! – накинулись они на него, – небось и ухом не ведёшь, что тут два генерала вторые сутки с голода умирают! сейчас марш работать!

Встал мужичина: видит, что генералы строгие. Хотел было дать от них стречка, но они так и закоченели, вцепившись в него.

И зачал он перед ними действовать.

Полез сперва-наперво на дерево и нарвал генералам по десятку самых спелых яблоков, а себе взял одно, кислое. Потом покопался в земле – и добыл оттуда картофелю; потом взял два куска дерева, потёр их друг об дружку – и извлёк огонь. Потом из собственных волос сделал силок и поймал рябчика. Наконец, развёл огонь и напёк столько разной провизии, что генералам пришло даже на мысль: «Не дать ли и тунеядцу частичку?»

Смотрели генералы на эти мужицкие старания, и сердца у них весело играли. Они уже забыли, что вчера чуть не умерли с голоду, а думали: «Вот как оно хорошо быть генералами – нигде не пропадёшь!»

– Довольны ли вы, господа генералы? – спрашивал между тем мужичина-лежебок.

– Довольны, любезный друг, видим твоё усердие! – отвечали генералы.

– Не позволите ли теперь отдохнуть?

– Отдохни, дружок, только свей прежде верёвочку.

Набрал сейчас мужичина дикой конопли, размочил в воде, поколотил, помял – и к вечеру верёвка была готова. Этою верёвкою генералы привязали мужичину к дереву, чтоб не убёг, а сами легли спать.

Прошёл день, прошёл другой; мужичина до того изловчился, что стал даже в пригоршне суп варить. Сделались наши генералы весёлые, рыхлые, сытые, белые. Стали говорить, что вот они здесь на всём готовом живут, а в Петербурге между тем пенсии ихние всё накапливаются да накапливаются.

– А как вы думаете, ваше превосходительство, в самом ли деле было вавилонское столпотворение, или это только так, одно иносказание? – говорит, бывало, один генерал другому, позавтракавши.

– Думаю, ваше превосходительство, что было в самом деле, потому что иначе как же объяснить, что на свете существуют разные языки!

– Стало быть, и потоп был?

– И потоп был, потому что, в противном случае, как же было бы объяснить существование допотопных зверей? Тем более, что в «Московских ведомостях» повествуют…

– А не почитать ли нам «Московских ведомостей»?

Сыщут нумер, усядутся под тенью, прочтут от доски до доски, как ели в Москве, ели в Туле, ели в Пензе, ели в Рязани – и ничего, не тошнит!

Долго ли, коротко ли, однако генералы соскучились. Чаще и чаще стали они припоминать об оставленных ими в Петербурге кухарках и втихомолку даже поплакивали.

– Что-то теперь делается в Подьяческой, ваше превосходительство? – спрашивал один генерал другого.

– И не говорите, ваше превосходительство! всё сердце изныло! – отвечал другой генерал.

– Хорошо-то оно хорошо здесь – слова нет! а всё, знаете, как-то неловко барашку без ярочки! да и мундира тоже жалко!

– Ещё как жалко-то! Особливо, как четвёртого класса, так на одно шитьё посмотреть, голова закружится!

И начали они нудить мужика: представь да представь их в Подьяческую! И что ж! оказалось, что мужик знает даже Подьяческую, что он там был, мёд-пиво пил, по усам текло, в рот не попало!

– А ведь мы с Подьяческой генералы! – обрадовались генералы.

– А я, коли видели: висит человек снаружи дома, в ящике на верёвке, и стену краской мажет, или по крыше словно муха ходит – это он самый я и есть! – отвечал мужик.

И начал мужик на бобах разводить, как бы ему своих генералов порадовать за то, что они его, тунеядца, жаловали и мужицким его трудом не гнушалися! И выстроил он корабль – не корабль, а такую посудину, чтоб можно было океан-море переплыть вплоть до самой Подьяческой.

– Ты смотри, однако, каналья, не утопи нас! – сказали генералы, увидев покачивавшуюся на волнах ладью.

– Будьте покойны, господа генералы, не впервой! – отвечал мужик и стал готовиться к отъезду.

Набрал мужик пуху лебяжьего мягкого и устлал им дно лодочки. Устлавши, уложил на дно генералов и, перекрестившись, поплыл. Сколько набрались страху генералы во время пути от бурь да от ветров разных, сколько они ругали мужичину за его тунеядство – этого ни пером описать, ни в сказке сказать. А мужик всё гребёт да гребёт, да кормит генералов селёдками.

Вот, наконец, и Нева-матушка, вот и Екатерининский славный канал, вот и Большая Подьяческая! Всплеснули кухарки руками, увидевши, какие у них генералы стали сытые, белые да весёлые! Напились генералы кофею, наелись сдобных булок и надели мундиры. Поехали они в казначейство, и сколько тут денег загребли – того ни в сказке сказать, ни пером описать!

Однако, и об мужике не забыли; выслали ему рюмку водки да пятак серебра: веселись, мужичина!

Дикий помещик

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был помещик, жил и на свет глядючи радовался. Всего у него было довольно: и крестьян, и хлеба, и скота, и земли, и садов. И был тот помещик глупый, читал газету «Весть» и тело имел мягкое, белое и рассыпчатое.

Только и взмолился однажды Богу этот помещик:

– Господи! всем я от тебя доволен, всем награждён! Одно только сердцу моему непереносно: очень уж много развелось в нашем царстве мужика!

Но Бог знал, что помещик тот глупый, и прошению его не внял.

Видит помещик, что мужика с каждым днём не убывает, а всё прибывает, – видит и опасается: «А ну, как он у меня всё добро приест?»

Заглянет помещик в газету «Весть», ка́к в сём случае поступать должно, и прочитает: «Старайся!»

– Одно только слово написано, – молвит глупый помещик, – а золотое это слово!

И начал он стараться, и не то чтоб как-нибудь, а всё по правилу. Курица ли крестьянская в господские овсы забредёт – сейчас её, по правилу, в суп; дровец ли крестьянин нарубить по секрету в господском лесу соберётся – сейчас эти самые дрова на господский двор, а с порубщика, по правилу, штраф.

– Больше я нынче этими штрафами на них действую! – говорит помещик соседям своим, – потому что для них это понятнее.

Видят мужики: хоть и глупый у них помещик, а разум ему дан большой. Сократил он их так, что некуда носа высунуть: куда ни глянут – всё нельзя, да не позволено, да не ваше! Скотинка на водопой выйдет – помещик кричит: «Моя вода!», курица за околицу выбредет – помещик кричит: «Моя земля!» И земля, и вода, и воздух – всё его стало! Лучины не стало мужику в светец зажечь, прута не стало, чем избу вымести. Вот и взмолились крестьяне всем миром к Господу Богу:

– Господи! легче нам пропа́сть и с детьми с малыми, нежели всю жизнь так маяться!

Услышал милостивый Бог слёзную молитву сиротскую, и не стало мужика на всём пространстве владений глупого помещика. Куда девался мужик – никто того не заметил, а только видели люди, как вдруг поднялся мякинный вихрь и, словно туча чёрная, пронеслись в воздухе посконные мужицкие портки. Вышел помещик на балкон, потянул носом и чует: чистый-пречистый во всех его владениях воздух сделался. Натурально, остался доволен. Думает: «Теперь-то я понежу своё тело белое, тело белое, рыхлое, рассыпчатое!»

И начал он жить да поживать и стал думать, чем бы ему свою душу утешить.

«Заведу, думает, театр у себя! напишу к актёру Садовскому: приезжай, мол, любезный друг! и актёрок с собой привози!»

Послушался его актёр Садовский: сам приехал и актёрок привёз. Только видит, что в доме у помещика пусто и ставить театр и занавес поднимать некому.

– Куда же ты крестьян своих девал? – спрашивает Садовский у помещика.

– А вот Бог, по молитве моей, все мои владения от мужика очистил!

– Однако, брат, глупый ты помещик! кто же тебе, глупому, умываться подаёт?

– Да я уж и то сколько дней немытый хожу!

– Стало быть, шампиньоны на лице ро́стить собрался? – сказал Садовский, и с этим словом и сам уехал, и актёрок увёз.

Вспомнил помещик, что есть у него поблизости четыре генерала знакомых; думает: «Что это я всё гранпасьянс да гранпасьянс раскладываю! Попробую-ко я с генералами впятером пульку-другую сыграть!»

Сказано – сделано: написал приглашения, назначил день и отправил письма по адресу. Генералы были хоть и настоящие, но голодные, а потому очень скоро приехали. Приехали – и не могут надивиться, отчего такой у помещика чистый воздух стал.

– А оттого это, – хвастается помещик, – что Бог, по молитве моей, все владения мои от мужика очистил!

– Ах, как это хорошо! – хвалят помещика генералы, – стало быть, теперь у вас этого холопьего запаху нисколько не будет?

– Нисколько, – отвечает помещик.

Сыграли пульку, сыграли другую; чувствуют генералы, что пришёл их час водку пить, приходят в беспокойство, озираются.

– Должно быть, вам, господа генералы, закусить захотелось? – спрашивает помещик.

– Не худо бы, господин помещик!

Встал он из-за стола, подошёл к шкапу и вынимает оттуда по леденцу да по печатному прянику на каждого человека.

– Что́ ж это такое? – спрашивают генералы, вытаращив на него глаза.

– А вот, закусите, чем бог послал!

– Да нам бы говядинки! говядинки бы нам!

– Ну, говядинки у меня про вас нет, господа генералы, потому что с тех пор, как меня Бог от мужика избавил, и печка на кухне стоит нетоплена!

Рассердились на него генералы, так что даже зубы у них застучали.

– Да ведь жрёшь же ты что-нибудь сам-то? – накинулись они на него.

– Сырьём кой-каким питаюсь, да вот пряники ещё покуда есть…

– Однако, брат, глупый же ты помещик! – сказали генералы и, не докончив пульки, разбрелись по домам.

Видит помещик, что его уж в другой раз дураком чествуют, и хотел было уж задуматься, но так как в это время на глаза попалась колода карт, то махнул на всё рукою и начал раскладывать гранпасьянс.

– Посмотрим, – говорит, – господа либералы, кто кого одолеет! Докажу я вам, что́ может сделать истинная твёрдость души!

Раскладывает он «дамский каприз» и думает: «Ежели сряду три раза выйдет, стало быть, надо не взирать». И как назло, сколько раз ни разложит – всё у него выходит, всё выходит! Не осталось в нём даже сомнения никакого.

– Уж если, – говорит, – сама фортуна указывает, стало быть, надо оставаться твёрдым до конца. А теперь, покуда, довольно гранпасьянс раскладывать, пойду, позаймусь!

И вот ходит он, ходит по комнатам, потом сядет и посидит. И всё думает. Думает, какие он машины из Англии выпишет, чтоб все па́ром да па́ром, а холопского духу чтоб нисколько не было. Думает, какой он плодовый сад разведёт: «Вот тут будут груши, сливы; вот тут – персики, тут – грецкий орех!» Посмотрит в окошко – ан там всё, как он задумал, всё точно так уж и есть! Ломятся, по щучьему велению, под грузом плодов деревья грушевые, персиковые, абрикосовые, а он только знай фрукты машинами собирает да в рот кладёт! Думает, каких он коров разведёт, что ни кожи, ни мяса, а всё одно молоко, всё молоко! Думает, какой он клубники насадит, всё двойной да тройной, по пяти ягод на фунт, и сколько он этой клубники в Москве продаст. Наконец устанет думать, пойдёт к зеркалу посмотреться – ан там уж пыли на вершок насело…

– Сенька! – крикнет он вдруг, забывшись, но потом спохватится и скажет, – ну, пускай себе до поры, до времени так постоит! а уж докажу же я этим либералам, что́ может сделать твёрдость души!

Промаячит таким манером, покуда стемнеет, – и спать!

А во сне сны ещё веселее, нежели наяву, снятся. Снится ему, что сам губернатор о такой его помещичьей непреклонности узнал и спрашивает у исправника: «Какой такой твёрдый курицын сын у вас в уезде завёлся?» Потом снится, что его за эту самую непреклонность министром сделали, и ходит он в лентах, и пишет циркуляры: «Быть твёрдым и не взирать!» Потом снится, что он ходит по берегам Евфрата и Тигра…

– Ева, мой друг![8] – говорит он.

Но вот и сны все пересмотрел: надо вставать.

– Сенька! – опять кричит он, забывшись, но вдруг вспомнит… и поникнет головою.

– Чем бы, однако, заняться? – спрашивает он себя, – хоть бы лешего какого-нибудь нелёгкая принесла!

И вот по этому его слову вдруг приезжает сам капитан-исправник. Обрадовался ему глупый помещик несказанно; побежал в шкап, вынул два печатных пряника и думает: «Ну, этот, кажется, останется доволен!»

– Скажите, пожалуйста, господин помещик, каким это чудом все ваши временнообязанные вдруг исчезли? – спрашивает исправник.

– А вот так и так, Бог, по молитве моей, все владения мои от мужика совершенно очистил!

– Так-с; а не известно ли вам, господин помещик, кто подати за них платить будет?

– Подати?.. это они! это они сами! это их священнейший долг и обязанность!

– Так-с; а каким манером эту подать с них взыскать можно, коли они, по вашей молитве, по лицу земли рассеяны?

– Уж это… не знаю… я, с своей стороны, платить не согласен!

– А известно ли вам, господин помещик, что казначейство без податей и повинностей, а тем паче без винной и соляной регалий[9], существовать не может?

– Я что ж… я готов! рюмку водки… я заплачу!

– Да вы знаете ли, что, по милости вашей, у нас на базаре ни куска мяса, ни фунта хлеба купить нельзя? знаете ли вы, чем это пахнет?

– Помилуйте! я, с своей стороны, готов пожертвовать! вот целых два пряника!

– Глупый же вы, господин помещик! – молвил исправник, повернулся и уехал, не взглянув даже на печатные пряники.

Задумался на этот раз помещик не на шутку. Вот уж третий человек его дураком чествует, третий человек посмотрит-посмотрит на него, плюнет и отойдёт. Неужто он в самом деле дурак? неужто та непреклонность, которую он так лелеял в душе своей, в переводе на обыкновенный язык означает только глупость и безумие? и неужто, вследствие одной его непреклонности, остановились и подати, и регалии, и не стало возможности достать на базаре ни фунта муки, ни куска мяса?

И как был он помещик глупый, то сначала даже фыркнул от удовольствия при мысли, какую он штуку сыграл, но потом вспомнил слова исправника: «А знаете ли, чем это пахнет?» – и струсил не на шутку.

Стал он, по обыкновению, ходить взад да вперёд по комнатам и всё думает: «Чем же это пахнет? уж не пахнет ли водворением каким? например, Чебоксарами? или, быть может, Варнавиным?»

– Хоть бы в Чебоксары, что ли! по крайней мере, убедился бы мир, что значит твёрдость души! – говорит помещик, а сам по секрету от себя уж думает: «В Чебоксарах-то, я, может быть, мужика бы моего милого увидал!»

Походит помещик, и посидит, и опять походит. К чему ни подойдёт, всё, кажется, так и говорит: «А глупый ты, господин помещик!» Видит он, бежит чрез комнату мышонок, крадётся к картам, которыми он гранпасьянс делал и достаточно уже замаслил, чтоб возбудить ими мышиный аппетит.

– Кшш… – бросился он на мышонка.

Но мышонок был умный и понимал, что помещик без Сеньки никакого вреда ему сделать не может. Он только хвостом вильнул в ответ на грозное восклицание помещика и чрез мгновение уже выглядывал на него из-под дивана, как будто говоря: «Погоди, глупый помещик! то ли ещё будет! я не только карты, а и халат твой съем, как ты его позамаслишь как следует!»

Много ли, мало ли времени прошло, только видит помещик, что в саду у него дорожки репейником поросли, в кустах змеи да гады всякие кишмя кишат, а в парке звери дикие воют. Однажды к самой усадьбе подошёл медведь, сел на корточках, поглядывает в окошки на помещика и облизывается.

– Сенька! – вскрикнул помещик, но вдруг спохватился… и заплакал.

Однако твёрдость души всё ещё не покидала его. Несколько раз он ослабевал, но как только почувствует, что сердце у него начнёт растворяться, сейчас бросится к газете «Весть» и в одну минуту ожесточится опять.

– Нет, лучше совсем одичаю, лучше пусть буду с дикими зверьми по лесам скитаться, но да не скажет никто, что российский дворянин, князь Урус-Кучум-Кильдибаев, от принципов отступил!

И вот он одичал. Хоть в это время наступила уже осень, и морозцы стояли порядочные, но он не чувствовал даже холода. Весь он, с головы до ног, оброс волосами, словно древний Исав, а ногти у него сделались, как железные. Сморкаться уж он давно перестал, ходил же всё больше на четвереньках и даже удивлялся, как он прежде не замечал, что такой способ прогулки есть самый приличный и самый удобный. Утратил даже способность произносить членораздельные звуки и усвоил себе какой-то особенный победный клик, среднее между свистом, шипеньем и рявканьем. Но хвоста ещё не приобрёл.

Выйдет он в свой парк, в котором он когда-то нежил своё тело рыхлое, белое, рассыпчатое, как кошка, в один миг, взлезет на самую вершину дерева и стережёт оттуда. Прибежит, это, заяц, встанет на задние лапки и прислушивается, нет ли откуда опасности, – а он уж тут как тут. Словно стрела соскочит с дерева, вцепится в свою добычу, разорвёт её ногтями, да так со всеми внутренностями, даже со шкурой, и съест.

И сделался он силён ужасно, до того силён, что даже счёл себя вправе войти в дружеские сношения с тем самым медведем, который некогда посматривал на него в окошко.

– Хочешь, Михайло Иваныч, походы вместе на зайцев будем делать? – сказал он медведю.

– Хотеть – отчего не хотеть! – отвечал медведь, – только, брат, ты напрасно мужика этого уничтожил!

– А почему так?

– А потому, что мужика этого есть не в пример способнее было, нежели вашего брата дворянина. И потому скажу тебе прямо: глупый ты помещик, хоть мне и друг!

Между тем капитан-исправник хоть и покровительствовал помещикам, но ввиду такого факта, как исчезновение с лица земли мужика, смолчать не посмел. Встревожилось его донесением и губернское начальство, пишет к нему: «А как вы думаете, кто теперь подати будет вносить? кто будет вино по кабакам пить? кто будет невинными занятиями заниматься?» Отвечает капитан-исправник: казначейство-де теперь упразднить следует, а невинные-де занятия и сами собой упразднились, вместо же них распространились в уезде грабежи, разбой и убийства. На днях-де и его, исправника, какой-то медведь не медведь, человек не человек едва не задрал, в каковом человеко-медведе и подозревает он того самого глупого помещика, который всей смуте зачинщик.

Обеспокоились начальники и собрали совет. Решили: мужика изловить и водворить, а глупому помещику, который всей смуте зачинщик, наиделикатнейше внушить, дабы он фанфаронства свои прекратил и поступлению в казначейство податей препятствия не чинил.

Как нарочно, в это время чрез губернский город летел отроившийся рой мужиков и осыпал всю базарную площадь. Сейчас эту благодать обрали, посадили в плетушку и послали в уезд.

И вдруг опять запахло в том уезде мякиной и овчинами; но в то же время на базаре появились и мука, и мясо, и живность всякая, а податей в один день поступило столько, что казначей, увидав такую груду денег, только всплеснул руками от удивления и вскрикнул:

– И откуда вы, шельмы, берёте!!

«Что же сделалось, однако, с помещиком?» – спросят меня читатели. На это я могу сказать, что хотя и с большим трудом, но и его изловили. Изловивши, сейчас же высморкали, вымыли и обстригли ногти. Затем капитан-исправник сделал ему надлежащее внушение, отобрал газету «Весть» и, поручив его надзору Сеньки, уехал.

Он жив и доныне. Раскладывает гранпасьянс, тоскует по прежней своей жизни в лесах, умывается лишь по принуждению и по временам мычит.

Великая победа

Литература ХХ века

XX век – это время больших надежд, больших трагедий и больших перемен. Давай разберёмся, что происходило в России того периода.

Историческая справка

В 1894 году после смерти Александра III на престол взошёл его старший сын Николай II. Ему было суждено стать последним русским императором. Какие события привели к свержению самодержавной власти? Постараемся кратко рассказать об этих причинах и ключевых событиях ХХ века.

1. Революция 1905 года.

Крестьяне были освобождены от крепостной зависимости в 1861 году. Но недовольство своим положением росло из-за низкой оплаты труда, продолжительного рабочего дня на фабриках и заводах, противостояния власти и общества. Начались массовые протесты, крестьянские волнения и военные мятежи. Они заставили Николая II пойти на уступки: самодержавное правление было ослаблено, а у власти появились новые органы государственного управления – Государственная дума и Государственный совет, куда вошли различные политические партии.

2. Первая мировая война (1914–1918).

Начало века стало временем перемен не только для России. Новое столетие началось со страшной войны, в которую были вовлечены более 30 государств. Россия пришла на помощь Сербии, а затем – своим союзникам Англии и Франции. Их противниками были Австро-Венгрия, Италия и Германия.

Война привела к колоссальным потерям и экономическому кризису. Недовольство народа росло, в сложившейся ситуации винили царя, неспособного управлять страной.

3. Февральская и октябрьская революции 1917 года.

Всё это привело к массовым забастовкам рабочих. Ситуация выходила из-под контроля. И 15 марта 1917 года Николай II подписал Манифест об отречении от престола. Власть перешла в руки организованного Временного правительства.

Истосковавшись по спокойной жизни, люди с надеждой приветствовали революцию. Однако лучшие времена так и не наступали, продовольствия было крайне мало, солдаты отказывались участвовать в войне.

«Землю – крестьянам, фабрики – рабочим!» – так звучали обещания партии большевиков, которая в это время стала набирать популярность. 25 октября 1917 года партия большевиков свергла Временное правительство. А у власти оказался Совет народных комиссаров во главе с Владимиром Ильичом Лениным. Россия объявила о выходе из Первой мировой войны. Октябрьская революция 1917 года завершилась.

4. Последствия.

Эти события привели к большим потрясениям – к Гражданской войне между красными (большевиками) и белыми (контрреволюционными силами). Братоубийственная война разорила страну и привела к массовым жертвам и разрушениям.

Только в 1922 году победа большевиков ознаменовала создание нового государства – Советского Союза, которое объединило множество национальных республик и провозгласило своей целью построение социализма.

Страна была ослаблена. Требовались серьёзные изменения. В 1920–1930-е годы в СССР проводились масштабные реформы: индустриализация, которая превратила страну в мощную промышленную державу, и коллективизация, которая привела к созданию колхозов и раскулачиванию крестьян. Эти процессы сопровождались репрессиями и голодом, но заложили основы советской экономики.

5. Великая Отечественная война (1941–1945).

В 1941 году СССР вступил во Вторую мировую войну, известную в России как Великая Отечественная война. Страна понесла огромные потери, но в 1945 году Советский Союз одержал победу над нацистской Германией, закрепив за собой статус одной из мировых сверхдержав.

Литература

Рассказать в одной статье о литературном процессе ХХ века – значит объять необъятное. Мы предлагаем остановиться только на некоторых важных этапах.

Последнее десятилетие XIX века и первые два десятилетия XX века принято называть Серебряным веком. Это время расцвета поэзии, появления новых направлений (символизм, акмеизм, футуризм и другие) и выдающихся поэтов (А. А. Блок, В. В. Маяковский, С. А. Есенин, М. И. Цветаева, Н. С. Гумилёв и многие другие). Авторы искали новые темы, новые формы, новые смыслы.

Революция и Гражданская война породили произведения, описывающие драматические события, разрушение старого мира, надежды на построение нового. Здесь важно вспомнить имена таких писателей, как М. А. Булгаков, М. А. Шолохов, И. Э. Бабель.

В 1930-е годы в СССР появился новый художественный метод литературы и искусства – социалистический реализм. Писатели должны были создавать произведения, прославляющие достижения социалистического строя и воспитывающие новых людей в духе коммунизма. Основоположником соцреализма был Максим Горький, о котором пойдёт речь в хрестоматии.

Последний этап, о котором мы будем говорить, это период Великой Отечественной войны (1941–1945), когда литература стала отражением героической борьбы народа с фашистскими захватчиками. Писатели изображали героизм солдат, тяжесть боевых будней и страдания мирного населения. Наверняка ты знаешь многих авторов того периода: А. Т. Твардовского, К. М. Симонова, Б. Л. Васильева, В. В. Быкова.

Впереди ещё период «оттепели», диссидентской и постсоветской литературы. Но об этом ты узнаешь в старшей школе.

Максим Горький: «В мир пришёл, чтобы не соглашаться»

В отличие от писателей, о которых мы говорили ранее на страницах этой книги, Алексей Максимович Пешков (Максим Горький – это псевдоним) родился в семье человека рабочего, а не дворянина, поэтому его можно назвать «писателем из народа». Его отец Максим Савватьевич Пешков работал столяром и управляющим в теплоходной компании. Родители рано умерли, поэтому мальчик воспитывался в семье деда со стороны матери – Василия Каширина. Ещё ребёнком он столкнулся с нищетой и жестокостью окружающего мира. Трудности повлияли на его мировоззрение, закалив характер и пробудив интерес к жизни народа. Об этом периоде Горький рассказал в повести «Детство».

Юношей он работал посыльным, буфетчиком, помощником пекаря, иконописца и сапожника, посудомойщиком, сторожем на железной дороге. А в 1892 году начал работать журналистом в «Самарской газете», в этом же году вышел его первый рассказ «Макар Чудра». В рассказах о сильных и волевых людях из народа он воспевал стремление к свободе и независимости. Наверняка ты читал легенду о Данко (входит в рассказ «Старуха Изергиль»), который вырвал из груди сердце и осветил им дорогу людям. Писатель создавал активных, деятельных героев, способных изменить и свою жизнь, и судьбу страны. Отрицательные черты личности, по его мнению, – это слабохарактерность и нищета духа.

Горький с радостью и воодушевлением принял революцию: он искренне верил в возможность строительства нового мира, где не будет угнетённых и несчастных людей. Писатель боролся за права рабочих и крестьян, собирал деньги на нужды революции. Своё отношение к переменам он выражал и в литературе. Максим Горький стал основоположником социалистического реализма – литературного направления, цель которого изображение жизни в свете коммунистических идеалов. Пример такого произведения – роман «Мать», прославляющий борьбу рабочего класса за свои права.

Однако мировоззрение Горького отличалось от политики большевиков, и в 1921 году он покинул Советскую Россию, разочарованный жестокостью и репрессиями. Вернулся в СССР он только в 1932 году по приглашению Сталина. Последний называл М. Горького одним из ведущих писателей СССР и одним из главных «инженеров человеческих душ».

Узнай больше здесь.

О поэме «Песня о Буревестнике»

Кто такой буревестник? Это смелая и гордая птица, которая не боится шторма, а, наоборот, радостно встречает его. Таким был и сам писатель! Не боялся бури-революции, а встречал гордо, с готовностью к вызовам времени. Не случайно после выхода «Песни о Буревестнике» Горького стали называть «буревестником» и «буреглашатаем», а саму поэму – манифестом, вдохновляющим на борьбу за свои идеалы и права.

Поэма была написана в 1901 году, когда Россия находилась на пороге больших перемен. На страницах поэмы ты прочитаешь о бесстрашном и непреклонном Буревестнике, который предчувствует наступление новых, справедливых времён, и о других птицах, которые боятся надвигающейся грозы и прячутся от неё.

М. Горький

Песня о Буревестнике

Над седой равниной моря ветер тучи собирает. Между тучами и морем гордо реет Буревестник, чёрной молнии подобный.

То крылом волны касаясь, то стрелой взмывая к тучам, он кричит, и – тучи слышат радость в смелом крике птицы.

В этом крике – жажда бури! Силу гнева, пламя страсти и уверенность в победе слышат тучи в этом крике.

Чайки стонут перед бурей, – стонут, мечутся над морем и на дно его готовы спрятать ужас свой пред бурей.

И гагары тоже стонут, – им, гагарам, недоступно наслажденье битвой жизни: гром ударов их пугает.

Глупый пингвин робко прячет тело жирное в утёсах… Только гордый Буревестник реет смело и свободно над седым от пены морем!

Всё мрачней и ниже тучи опускаются над морем, и поют, и рвутся волны к высоте навстречу грому.

Гром грохочет. В пене гнева стонут волны, с ветром споря. Вот охватывает ветер стаи волн объятьем крепким и бросает их с размаху в дикой злобе на утёсы, разбивая в пыль и брызги изумрудные громады.

Буревестник с криком реет, чёрной молнии подобный, как стрела пронзает тучи, пену волн крылом срывает.

Вот он носится, как демон, – гордый, чёрный демон бури, – и смеётся, и рыдает… Он над тучами смеётся, он от радости рыдает!

В гневе грома, – чуткий демон, – он давно усталость слышит, он уверен, что не скроют тучи солнца, – нет, не скроют!

Ветер воет… Гром грохочет…

Синим пламенем пылают стаи туч над бездной моря. Море ловит стрелы молний и в своей пучине гасит. Точно огненные змеи, вьются в море, исчезая, отраженья этих молний.

– Буря! Скоро грянет буря!

Это смелый Буревестник гордо реет между молний над ревущим гневно морем; то кричит пророк победы:

– Пусть сильнее грянет буря!..

Александр Блок: «О, я хочу безумно жить…»

Александру Александровичу Блоку (1880–1921) суждено было жить и творить в невероятно стремительное, яркое, трагичное время глобальных перемен. Молодость Блока проходила в период царствования Николая II. Первую русскую революцию 1905 года и революцию 1917 года он встретил с энтузиазмом в надежде на долгожданное обновление мира. Вся жизнь поэта и есть история. Особое влияние на формирование Блока как поэта оказали философия Владимира Соловьёва и, конечно, идеи символизма. Воодушевлённый этими идеями, он издаёт первый поэтический сборник «Стихи о Прекрасной Даме».

Революцию Блок принял как историческую необходимость. Мотивы ожидания и предчувствие глобальных перемен заметны во многих стихотворениях и особенно ярко выражены в поэме «Двенадцать». Однако со временем воодушевление поэта сменилось разочарованием. Вместо светлого будущего он увидел жестокость и разрушение, охватившие страну. Ему становилось тяжелее примиряться с реальностью, где прекрасные идеалы растворялись в крови и насилии. В 1921 году, измученный болезнями и внутренними противоречиями, поэт ушёл из жизни, не дождавшись публикации своих последних произведений.

ИНТЕРЕСНО!

Символизм – это модернистское течение конца XIX – начала ХХ века, зародившееся во Франции. Характерные черты символизма: воплощение образа посредством символа, интуитивное познание мира, интерес к иррациональному миру.

А. А. Блок

«Ещё прекрасно серое небо…»

Ещё прекрасно серое небо,

Ещё безнадёжна серая даль.

Ещё несчастных, просящих хлеба,

Никому не жаль, никому не жаль!

И над заливами голос черни

Пропал, развеялся в невском сне.

И дикие вопли: «Свергни! О, свергни!»

Не будят жалости в сонной волне…

И в небе сером холодные светы

Одели Зимний дворец царя,

И латник в чёрном не даст ответа,

Статуя на кровле Зимнего дворца

Пока не застигнет его заря.

Тогда, алея над водной бездной,

Пусть он угрюмей опустит меч,

Чтоб с дикой чернью в борьбе бесполезной

За древнюю сказку мёртвым лечь…

Проклятый колокол

Вёсны и зимы меняли убранство.

Месяц по небу катился – зловещий фонарь.

Вы, люди, рождались с желаньем скорей умереть,

Страхом ночным обессилены.

А над болотом – проклятый звонарь

Бил и будил колокольную медь.

Звуки летели, как филины,

В ночное пространство.

Колокол самый блаженный,

Самый большой и святой,

Тот, что утром скликал прихожан,

По ночам расточал эти звуки.

Кто рассеет болотный туман,

Хоронясь за ночной темнотой?

Чьи качают проклятые руки

Этот колокол пленный?

В час угрюмого звона я был

Под стеной, средь болотной травы,

Я узнал тебя, чёрный звонарь,

Но не мне укротить твою медь!

Я в туманах бродил.

Люди спали. О, люди! Пока не пробудитесь вы, —

Месяц будет вам – красный, зловещий фонарь,

Страшный колокол будет вам петь!

Узнай больше здесь и здесь.

Михаил Шолохов: «В «Донских рассказах» я старался писать правду жизни…»

В декабре 1965 года в Стокгольме произошло важное событие: «за художественную силу и цельность эпоса о донском казачестве в переломное для России время» Нобелевской премией по литературе был награждён советский писатель. Это был Михаил Александрович Шолохов. Сложно было представить, что мальчишка из станицы Вешенская, что на Дону, сын зажиточного скупщика скота войдёт в историю мировой литературы.

Михаил Шолохов – ровесник первой русской революции, 1905 года рождения. Он окончил только четыре класса начальной школы. Это не помешало ему заниматься самообразованием и рано заявить о себе в литературе. Человек в водовороте исторических событий – вот что стало главной темой произведений Шолохова.

О художественном своеобразии цикла «Донские рассказы»

Цикл из 8 повестей (позже 27) о страшных последствиях гражданской войны. В предисловии к изданию 1926 года А. Серафимович отмечал: «Как степной цветок, живым пятном встают рассказы товарища Шолохова. Просто, ярко и рассказываемое чувствуешь – перед глазами стоит. Образный язык, тот цветной язык, которым говорит казачество. Сжато, и эта сжатость полна жизни, напряжения и правды…» «Донские рассказы» можно считать историческим документом эпохи. Так, в рассказе «Родинка», который ты прочитаешь в хрестоматии, показана трагическая судьба 18-летнего красноармейского командира Николки. Вся его жизнь – это братоубийственная война. И умирает он от руки своего отца.

М. А. Шолохов

Донские рассказы

РОДИНКА

I

На столе гильзы патронные, пахнущие сгоревшим порохом, баранья кость, полевая карта, сводка, уздечка наборная с душком лошадиного пота, краюха хлеба. Всё это на столе, а на лавке тёсаной, заплесневевшей от сырой стены, спиной плотно к подоконнику прижавшись, Николка Кошевой, командир эскадрона сидит. Карандаш в пальцах его иззябших, недвижимых. Рядом с давнишними плакатами, распластанными на столе, – анкета, наполовину заполненная. Шершавый лист скупо рассказывает: Кошевой Николай. Командир эскадрона. Землероб. Член РКСМ.

Против графы «возраст» карандаш медленно выводит: 18 лет.

Плечист Николка, не по летам выглядит. Старят его глаза в морщинках лучистых и спина, по-стариковски сутулая, – мальчишка ведь, пацанёнок, куга зелёная, говорят шутя в эскадроне, – а подыщи другого, кто бы сумел почти без урона ликвидировать две банды и полгода водить эскадрон в бои и схватки не хуже любого старого командира!

Стыдится Николка своих восемнадцати годов. Всегда против ненавистной графы «возраст» карандаш ползёт, замедляя бег, а Николкины скулы полыхают досадным румянцем. Казак Николкин отец, а по отцу и он – казак. Помнит, будто в полусне, когда ему было лет пять-шесть, сажал его отец на коня своего служивского.

– За гриву держись, сынок! – кричал он, а мать из дверей стряпки улыбалась Николке, бледнея, и глазами широко раскрытыми глядела на ножонки, окарачившие острую хребтину коня, и на отца, державшего повод.

Давно это было. Пропал в германскую войну Николкин отец, как в воду канул. Ни слуху о нём, ни духу. Мать померла. От отца Николка унаследовал любовь к лошадям, неизмеримую отвагу и родинку, такую же, как у отца, величиной с голубиное яйцо, на левой ноге, выше щиколотки. До пятнадцати лет мыкался по работникам, а потом шинель длинную выпросил и с проходившим через станицу красным полком ушёл на Врангеля. Летом нонешним купался Николка в Дону с военкомом. Тот, заикаясь и кривя контуженную голову, сказал, хлопая Николку по сутулой и чёрной от загара спине:

– Ты того… того… Ты счастли… счастливый! Ну да, счастливый! Родинка – это, говорят, счастье.

Николка ощерил зубы кипенные, нырнул и, отфыркиваясь, крикнул из воды:

– Брешешь ты, чудак! Я с мальства сирота, в работниках всю жизнь гибнул, а он – счастье!..

И поплыл на жёлтую косу, обнимавшую Дон.

II

Хата, где квартирует Николка, стоит на яру над Доном. Из окон видно зелёное расплескавшееся Обдонье и воронёную сталь воды. По ночам в бурю волны стучатся под яром, ставни тоскуют, захлёбываясь, и чудится Николке, что вода вкрадчиво ползёт в щели пола и, прибывая, трясёт хату.

Хотел он на другую квартиру перейти, да так и не перешёл, остался до осени. Утром морозным на крыльцо вышел Николка, хрупкую тишину ломая перезвоном подкованных сапог. Спустился в вишнёвый садик и лёг на траву, заплаканную, седую от росы. Слышно, как в сарае уговаривает хозяйка корову стоять спокойно, телок мычит требовательно и басовито, а о стенки цибарки вызванивают струи молока.

Во дворе скрипнула калитка, собака забрехала. Голос взводного:

– Командир дома?

Приподнялся на локтях Николка.

– Вот он я! Ну, чего там ещё?

– Нарочный приехал из станицы. Говорит, банда пробилась из Сальского округа, совхоз Грушинский заняла…

– Веди его сюда.

Тянет нарочный к конюшне лошадь, потом горячим облитую. Посреди двора упала та на передние ноги, потом – на бок, захрипела отрывисто и коротко и издохла, глядя стекленеющими глазами на цепную собаку, захлебнувшуюся злобным лаем. Потому издохла, что на пакете, привезённом нарочным, стояло три креста и с пакетом этим скакал сорок вёрст, не передыхая, нарочный.

Прочитал Николка, что председатель просит его выступить с эскадроном на подмогу, и в горницу пошёл, шашку цепляя, думал устало: «Учиться бы поехать куда-нибудь, а тут банда… Военком стыдит: мол, слова правильно не напишешь, а ещё эскадронный… Я-то при чём, что не успел приходскую школу окончить? Чудак он… А тут банда… Опять кровь, а я уж умерялся так жить… Опостылело всё…»

Вышел на крыльцо, заряжая на ходу карабин, а мысли, как лошади по утоптанному шляху, мчались: «В город бы уехать… Учиться б»

Мимо издохшей лошади шёл в конюшню, глянул на чёрную ленту крови, точившуюся из пыльных ноздрей, и отвернулся.

III

По кочковатому летнику, по колеям, ветрами облизанным, мышастый придорожник кучерявится, лебеда и пышатки густо и махровито лопушатся. По летнику сено когда-то возили к гумнам, застывшим в степи янтарными брызгами, а торный шлях улёгся бугром у столбов телеграфных. Бегут столбы в муть осеннюю, белёсую, через лога и балки перешагивают, а мимо столбов шляхом глянцевитым ведёт атаман банду – полсотни казаков донских и кубанских, властью Советской недовольных. Трое суток, как набелившийся волк от овечьей отары, уходят дорогами и целиною бездорожно, а за ним вназирку – отряд Николки Кошевого.

Отъявленный народ в банде, служивский, бывалый, а всё же крепко призадумывается атаман: на стременах привстаёт, степь глазами излапывает, вёрсты считает до голубенькой каёмки лесов, протянутой по ту сторону Дона.

Так и уходят по-волчьи, а за ними эскадрон Николая Кошевого следы топчет.

Днями летними, погожими в степях донских, под небом густым и прозрачным звоном серебряным вызванивает и колышется хлебный колос. Это перед покосом, когда у ядрёной пшеницы-гарновки ус чернеет на колосе, будто у семнадцатилетнего парня, а жито дует вверх и норовит человека перерасти.

Бородатые станичники на суглинке, по песчаным буграм, возле левад засевают клинышками жито. Сроду не родится оно, издавна десятина не даёт больше тридцати мер, а сеют потому, что из жита самогон гонят, яснее слезы девичьей; потому, что исстари так заведено, деды и прадеды пили, а на гербе казаков Области Войска Донского, должно, недаром изображён был пьяный казак, телешом сидящий на бочке винной. Хмелем густым и ярым бродят по осени хутора и станицы, нетрезво качаются красноверхие папахи над плетнями из краснотала.

По тому самому и атаман дня не бывает трезвым, потому-то все кучера и пулемётчики пьяно кособочатся на рессорных тачанках.

Семь лет не видал атаман родных куреней. Плен германский, потом Врангель, в солнце расплавленный Константинополь, лагерь в колючей проволоке, турецкая фелюга со смолистым солёным крылом, камыши кубанские, султанистые, и – банда.

Вот она, атаманова жизнь, коли назад через плечо оглянуться. Зачерствела душа у него, как летом в жарынь черствеют следы раздвоенных бычачьих копыт возле музги[10] степной. Боль, чудная и непонятная, точит изнутри, тошнотой наливает мускулы, и чувствует атаман: не забыть её и не залить лихоманку никаким самогоном. А пьёт – дня трезвым не бывает потому, что пахуче и сладко цветёт жито в степях донских, опрокинутых под солнцем жадной чернозёмной утробой, и смуглощёкие жалмерки по хуторам и станицам такой самогон вываривают, что с водой родниковой текучей не различить.

IV

Зарёю стукнули первые заморозки. Серебряной проседью брызнуло на разлапистые листья кувшинок, а на мельничном колесе поутру заприметил Лукич тонкие разноцветные, как слюда, льдинки.

С утра прихворнул Лукич: покалывало в поясницу, от боли глухой ноги сделались чугунными, к земле липли. Шаркал по мельнице, с трудом передвигая несуразное, от костей отстающее тело. Из просорушки шмыгнул мышиный выводок; поглядел кверху глазами слезливо-мокрыми: под потолком с перекладины голубь сыпал скороговоркой дробное и деловитое бормотание. Ноздрями, словно из суглинка вылепленными, втянул дед вязкий душок водяной плесени и запах перемолотого жита, прислушался, как нехорошо, захлёбываясь, сосала и облизывала сваи вода, и бороду мочалистую помял задумчиво.

На пчельнике прилёг отдохнуть Лукич. Под тулупом спал наискось, распахнувши рот, в углах губ бороду слюнявил слюной, клейкой и тёплой. Сумерки густо измазали дедову хатёнку, в молочных лоскутьях тумана застряла мельница…

А когда проснулся – из лесу выехало двое конных. Один из них крикнул деду, шагавшему по пчельнику:

– Иди сюда, дед!

Глянул Лукич подозрительно, остановился. Много перевидал он за смутные года таких вот вооружённых людей, бравших не спрошаючи корм и муку, и всех их огулом, не различая, крепко недолюбливал.

– Живей ходи, старый хрен!

Промеж ульев долблёных двинулся Лукич, тихонько губами вылинявшими беззвучно зашамкал, стал поодаль от гостей, наблюдая искоса.

– Мы – красные, дедок… Ты нас не бойся, – миролюбиво просипел атаман – Мы за бандой гоняемся, от своих отбились… Може, видел вчера отряд тут проходил?

– Были какие-то.

– Куда они пошли, дедушка?

– А холера их ведает!

– У тебя на мельнице никто из них не остался?

– Нетути, – сказал Лукич коротко и повернулся спиной.

– Погоди, старик. – Атаман с седла соскочил, качнулся на дуговатых ногах пьяно и, крепко дохнув самогоном, сказал: – Мы, дед, коммунистов ликвидируем… Так-то!.. А кто мы есть, не твоего ума дело! – Споткнулся, повод роняя из рук. – Твоё дело зерна на семьдесят коней приготовить и молчать… Чтобы в два счёта!.. Понял? Где у тебя зерно?

– Нетути, – сказал Лукич, поглядывая в сторону.

– А в энтом амбаре что?

– Хлам, стало быть, разный… Нетути зерна!

– А ну, пойдём!

Ухватил старика за шиворот и коленом потянул к амбару кособокому, в землю вросшему. Двери распахнул. В закромах пшеница и чернобылый ячмень.

– Это тебе что, не зерно, старая сволочуга?

– Зерно, кормилец… Отмол это… Год я его по зернушку собирал, а ты конями потравить норовишь…

– По-твоему, нехай наши кони с голоду дохнут? Ты что же это – за красных стоишь, смерть выпрашиваешь?

– Помилуй, жалкенький мой! За что ты меня? – Шапчонку сдёрнул Лукич, на колени шмякнулся, руки волосатые атамановы хватал, целуя…

– Говори: красные тебе любы?

– Прости, болезный!.. Извиняй на слове глупом. Ой, прости, не казни ты меня, – голосил старик, ноги атамановы обнимая.

– Божись, что ты не за красных стоишь… Да ты не крестись, а землю ешь!..

Ртом беззубым жуёт песок из пригоршней дед и слезами его подмачивает.

– Ну, теперь верю. Вставай, старый!

И смеётся атаман, глядя, как не встанет на занемевшие ноги старик. А из закромов тянут наехавшие конные ячмень и пшеницу, под ноги лошадям сыплют и двор устилают золотистым зерном.

V

Заря в тумане, в мокрети мглистой.

Миновал Лукич часового и не дорогой, а стёжкой лесной, одному ему ведомой, затрусил к хутору через буераки, через лес, насторожившийся в предутренней чуткой дрёме.

До ветряка дотюпал, хотел через прогон завернуть в улочку, но перед глазами сразу вспухли неясные очертания всадников.

– Кто идёт? – окрик тревожный в тишине.

– Я это… – шамкнул Лукич, а сам весь обмяк, затрясся.

– Кто такой? Что – пропуск? По каким делам шляешься?

– Мельник я… С водянки тутошней. По надобностям в хутор иду.

– Каки-таки надобности? А ну, пойдём к командиру! Вперёд иди… – крикнул один, наезжая лошадью.

На шее почуял Лукич парные лошадиные губы и, прихрамывая, засеменил в хутор.

На площади у хатёнки, черепицей крытой, остановились. Провожатый, кряхтя, слез с седла, лошадь привязал к забору и, громыхая шашкой, взошёл на крыльцо.

– За мной иди!..

В окнах огонёк маячит. Вошли.

Лукич чихнул от табачного дыма, шапку снял и торопливо перекрестился на передний угол.

– Старика вот задержали. В хутор правился.

Николка со стола приподнял лохматую голову, в пуху и перьях, спросил сонно, но строго:

– Куда шёл?

Лукич вперёд шагнул и радостью поперхнулся.

– Родимый, свои это, а я думал – опять супостатники энти… Заробел дюже и спросить побоялся… Мельник я. Как шли вы через Митрохин лес и ко мне заезжали, ещё молоком я тебя, касатик, поил… Аль запамятовал?..

– Ну, что скажешь?

– А то скажу, любезный мой: вчерась затемно наехали ко мне банды эти самые и зерно начисто стравили коням!.. Смывались надо мною… Старший ихний говорят: присягай нам, в одну душу, и землю заставил есть.

– А сейчас они где?

– Тамотко и есть. Водки с собой навезли, лакают, нечистые, в моей горнице, а я сюда прибёг доложить вашей милости, может, хоть вы на них какую управу сыщете.

– Скажи, чтоб седлали!.. – С лавки привстал, улыбаясь деду, Николка и шинель потянул за рукав устало.

VI

Рассвело.

Николка, от ночей бессонных зелёненький, подскакал к пулемётной двуколке.

– Как пойдём в атаку – лупи по правому флангу. Нам надо крыло ихнее заломить!

И поскакал к развёрнутому эскадрону.

За кучей чахлых дубков на шляху показались конные – по четыре в ряд, тачанки в середине.

– Намётом! – крикнул Николка и, чуя за спиной нарастающий грохот копыт, вытянул своего жеребца плетью.

У опушки отчаянно застучал пулемёт, а те, на шляху, быстро, как на учении, лавой рассыпалась.

* * *

Из бурелома на бугор выскочил волк, репьями увешанный. Прислушался, утнув голову вперёд. Невдалеке барабанили выстрелы, и тягучей волной колыхался разноголосый вой.

Тук! – падал в ольшанике выстрел, а где-то за бугром, за пахотой эхо скороговоркой бормотало: так!

И опять часто: тук, тук, тук!.. А за бугром отвечало: так! так! так!..

Постоял волк и не спеша, вперевалку, потянув в лог, в заросли пожелтевшей нескошенной куги…

– Держись!.. Тачанок не кидать!.. К перелеску… К перелеску, в кровину мать! – кричал атаман, привстав на стременах.

А возле тачанок уж суетились кучера и пулемётчики, обрубая постромки, и цепь, изломанная беспрестанным огнём пулемётов, уже захлестнулась в неудержимом бегстве.

Повернул атаман коня, а на него, раскрылатившись, скачет один и шашкой помахивает. По биноклю, метавшемуся на груди, по бурке догадался атаман, что не простой красноармеец скачет, и поводья натянул. Издалека увидел молодое безусое лицо, злобой перекошенное, и сузившиеся от ветра глаза. Конь под атаманом заплясал, приседая на задние ноги, а он, дёргая иэ-за пояса зацепившийся за кушак маузер, крикнул:

– Щенок белогубый!.. Махай, махай, я тебе намахаю!..

Атаман выстрелил в нараставшую чёрную бурку. Лошадь, проскакав саженей восемь, упала, а Николка бурку сбросил, стреляя, перебегал к атаману ближе, ближе…

За перелеском кто-то взвыл по-звериному и осёкся. Солнце закрылось тучей, и на степь, на шлях, на лес, ветрами и осенью отерханный, упали плывущие тени.

«Неук, сосун, горяч, через это и смерть его тут налапает», – обрывками думал атаман и, выждав, когда у того кончилась обойма, поводья пустил и налетел коршуном.

С седла перевесившись, шашкой махнул, на миг ощутил, как обмякло под ударом тело и послушно сползло наземь. Соскочил атаман, бинокль с убитого сдёрнул, глянул на ноги, дрожавшие мелким ознобом, оглянулся и присел сапоги снять хромовые с мертвяка. Ногой упираясь в хрустящее колено, снял один сапог быстро и ловко. Под другим, видно, чулок закатился: не скидается. Дёрнул, злобно выругавшись, с чулком сорвал сапог и на ноге, повыше щиколотки, родинку увидел с голубиное яйцо. Медленно, словно боясь разбудить, вверх лицом повернул холодеющую голову, руки измазал в крови, выползавшей изо рта широким бугристым валом, всмотрелся и только тогда плечи угловатые обнял неловко и сказал глухо:

– Сынок!.. Николушка!.. Родной!.. Кровинушка моя…

Чернея, крикнул:

– Да скажи же хоть слово! Как же это, а?

Упал, заглядывая в меркнущие глаза; веки, кровью залитые, приподымая, тряс безвольное, податливое тело… Но накрепко закусил Николка посинелый кончик языка, будто боялся проговориться о чём-то неизмеримо большом и важном.

К груди прижимая, поцеловал атаман стынущие руки сына и, стиснув зубами запотевшую сталь маузера, выстрелил себе в рот…

* * *

А вечером, когда за перелеском замаячили конные, ветер донёс голоса, лошадиное фырканье и звон стремян, с лохматой головы атамана нехотя сорвался коршун-стервятник. Сорвался и растаял в сереньком, по-осеннему бесцветном небе.

Н. К. Чуковский: чтобы помнили

«Айболит», «Тараканище», «Мойдодыр», «Муха-цокотуха» – все эти детские произведения знакомы нам с пелёнок. Как и имя автора – Корнея Ивановича Чуковского (это псевдоним, настоящее имя писателя – Николай Корнейчуков). Имя его сына – Николая Чуковского – менее известно, но нам очень хочется, чтобы ты обязательно узнал об этом защитнике осаждённого Ленинграда и авторе бессмертного романа «Балтийское небо».

Родившись в 1904 году в литературной семье, Николай с ранних лет находился в атмосфере творчества: их дом посещали многие выдающиеся писатели и поэты того времени. Дружеские отношения у писателя сложились с Н. А. Заболоцким, В. А. Кавериным, М. М. Зощенко. Именно Николай рассказал Михаилу Зощенко историю про пирожные и стал героем будущего рассказа сатирика – «Аристократка».

С первого дня Великой Отечественной войны Николай стал работать военным корреспондентом газеты «Красный Балтийский флот», во время блокады Ленинграда оставался в городе. Награждён медалью «За победу над Германией в Великой Отечественной войне».

Конечно, тема войны надолго стала центральной в творчестве писателя: одним из его самых известных произведений стал роман «Балтийское небо», посвящённый обороне Ленинграда и героизму советских лётчиков. Отрывки из этого романа ты прочитаешь в хрестоматии. Той же теме посвящён рассказ «Девочка-жизнь», написанный в конце жизни писателя.

Чуковский также писал сценарии для кино и театральных постановок, переводил на русский язык зарубежных авторов – Э. Сетон-Томпсона, Р. Стивенсона, Марка Твена.

О романе «Балтийское небо»

Блокада Ленинграда – одно из самых трагичных и героических событий войны, блокада продолжалась с 8 сентября 1941 по 27 января 1944 года. Наверняка ты читал знаменитые выдержки из дневника одиннадцатилетней Тани Савичевой, потерявшей в блокадное время всех близких. Эти горькие строки – свидетели бесконечных дней холода, голода, страха и смерти.

За период блокады от голода и бомбардировок погибло до 1,5 млн человек, но люди не сдавались. Как только на Ладожском озере замёрз лёд, по нему в город отправились грузовики с припасами. «Дорога жизни» – так стали называть эти переправы. На обратном пути транспорт эвакуировал жителей, оборудование и культурные ценности. Жители продолжали работать: производили танки, орудия и миномёты, боеприпасы и стрелковое вооружение, строили подводные лодки и малые боевые катера, ремонтировали и переоборудовали суда. Ленинград стал образцом беспримерного мужества: в нечеловеческих условиях город не только не сдался врагу, но и остался важным промышленным центром, помогая делу победы.

Именно этой странице истории и посвятил свой роман «Балтийское небо» Николай Чуковский. Его герои – лётчики авиации Балтийского флота, защищавшие Дорогу жизни и небо великого города от бомбёжек: Лунин, Рассохин, Кабанок, Серов, Чепелкин. Их ждут тяжёлые военные испытания, а кого-то и трагическая судьба.

Некоторые из героев имеют прототипы: для Константина Лунина им стал герой Советского Союза Георгий Дмитриевич Костылев, а для Игоря Кабанкова – участник обороны Ленинграда, лётчик 3-го гвардейского истребительного авиационного полка ВВС Балтфлота, герой Советского Союза Игорь Александрович Каберов.

Пусть «Балтийское небо» напоминает нам, читателям, о человеческой стойкости, свободе, непокорённости и не даёт забыть великий подвиг великих людей.

Узнай больше здесь.

ИНТЕРЕСНО!

Роман стал основой для одноимённого фильма, который считается лучшим кинематографическим произведением о блокаде и битве за Ленинград.

Н. К. Чуковский

Балтийское небо

(Отрывок)

Глава 6

ДОРОГА

4

Штабом полка называли избу, в которой жили Проскуряков, Ермаков и начальник штаба Шахбазьян, а командным пунктом полка – землянку, в которой днём и ночью находился оперативный дежурный старший лейтенант Тарараксин. Как известно, должности оперативного дежурного не существует, дежурство это несёт группа лиц из командного состава полка, поочерёдно сменяя друг друга. Но старший лейтенант Тарараксин был прирождённый оперативный дежурный, настолько лучше, чем все остальные, исполнявший свои обязанности, что с первого дня он дежурил постоянно, и его не сменяли, а только «подменяли» на несколько часов в сутки, пока он спал или ел.

Это был очень долговязый, сутуловатый малый лет двадцати трёх, с робкой улыбкой и добрыми глазами. Цвет лица у него был землистый, вероятно, оттого, что его жизнь проходила под землёй. Он первый узнавал о всех воздушных боях, но по неделям не видел неба. Раз сорок в сутки он в разные концы сообщал по телефону о состоянии погоды, но сам про погоду знал только из метеосводок. Сгорбился он, вероятно, тоже оттого, что низкий потолок землянки никогда не давал ему вытянуться во весь рост. В огромной, мешковатой чёрной флотской шинели с коричневыми пятнами на боках от частого прикосновения к раскалённой жестяной трубе печурки сидел он перед шестью телефонными аппаратами, кричал разом в две трубки и держал связь с эскадрильями, с дивизией, со штабом ВВС КБФ, со всеми аэродромами, с флотом, с тремя фронтами – Ленинградским, Волховским и Карельским. Его знали тысячи людей на огромном пространстве от Кронштадта до Вологды и от реки Свири до станции Будогощь – не его самого, а голос его и фамилию. Он слегка заикался, и поэтому его называли Тарарараксиным и даже Тарарарарараксиным. Он тоже знал всех и всё. Ни один самолёт в районе Ладоги – ни наш, ни вражеский – не мог подняться так, чтобы об этом не знал Тарараксин. Да что самолёт – он знал каждый рейс каждой машины автопарка тыла дивизии! Вот почему Лунин, собравшись ехать через озеро в Ленинград, засел со всей своей поклажей на командном пункте полка и ждал, пока Тарараксин, звоня по телефонам; найдёт машину, которая может его захватить.

Поклажа у него оказалась неожиданно тяжёлой, потому что, когда два дня назад в полку стало известно, что майор Лунин собирается в Ленинград, ему со всех сторон стали приносить хлеб, банки консервов, кульки с пшеном, концентраты:

– Вот, товарищ майор, отвезите вашим родным…

– Да у меня нет там родных…

– Ну всё равно, кому-нибудь отдайте…

Все эти принесённые ему остатки пайков да свой собственный паёк за четыре дня вперёд Лунин сложил в два мешка, а мешки связал так, чтобы один висел на груди, другой на спине, и поклажа получилась такая увесистая, что даже он с трудом взваливал её на плечо. На командном пункте полка засел он с вечера, потому что Тарараксин сказал ему, что машины из тыла дивизии обычно проходят здесь на рассвете. Ложиться ему не хотелось, и он продремал всю ночь на скамейке возле жаркой печурки под звон телефонов, под раскатистый голос Тарараксина.

– Температура всё падает, майор, – говорил Тарараксин Лунину. – Ветер северо-восточной четверти, небо ясно. Вас на озере поморозит.

И действительно, когда часа за два до рассвета Лунин вышел из землянки поглядеть на звёзды, холодный воздух обжёг ему горло. Млечный Путь был отчётливо виден, каждая звёздочка мерцала отдельно. Снег звонко хрустел под ногами, треск деревьев в лесу можно было принять за винтовочные выстрелы. Лунин вернулся в землянку и сразу заснул, присев возле печки. Проснулся он, услышав громкий голос Тарараксина, спрашивающий:

– Ну как, майор, вы на этой поедете или будете ждать следующей?

Лунин вскочил.

– Конечно, на этой, – сказал он. – Она уже здесь? А чем она нехороша?

– Да тяжела очень, – сказал Тарараксин. – Снаряды везёт.

– Не всё ли равно! Мне лишь бы ехать.

Ему надоели все эти сборы и ожидания. Взвалив на плечо свои мешки, он торопливо вышел из землянки.

Холодное солнце только что встало над лесом, и снег так ярко сверкал разноцветными огнями, что Лунин зажмурился. Огромный «ЗИС» с невыключенным мотором стоял перед землянкой, дрожал и фыркал. Деревянные ящики заполняли весь его кузов. Радиатор его был укрыт и увязан тряпками, рогожами, рваным ватником. Маленький шофёр в громадных валенках нетерпеливо похаживал рядом и ёжился, весь в клубах пара. Круглое, очень юное лицо его было черно от мороза, мазута и копоти.

– Скорей, скорей, товарищ командир, – сказал он Лунину без особой почтительности. – Нет, мешки с хлебом в кузов нельзя, – стащат ещё. Давайте их сюда, в кабину. Уж как-нибудь поместимся…

Он насмешливо и с чувством превосходства смотрел на Лунина, который казался неуклюжим в своём светлом, чистом тулупе и в новеньких, необношенных валенках, только что со склада. Однако охотно и расторопно помог ему освободиться от мешков и расположить их в кабине.

– Нет, так нельзя их класть, – сказал он. – Так вы дверцу мешком загородили. А если прыгать придётся, как же вы дверцу откроете?

– Прыгать? – спросил Лунин.

– Ну да, если под обстрел попадём. Вот мы их здесь положим. Вы в эту дверцу прыгать будете, а я в эту…

Они уселись и сразу поехали. С грохотом покатили они по улице деревни. Над трубами изб уже стояли прямые, золотые от солнца столбы дыма, казавшиеся неподвижными. Вот и крыльцо столовой. Деревня кончилась. Потянулась узкая, извилистая лесная дорога между двумя рядами ёлок. Машина ходко шла по хорошо укатанному снегу, наполняя застывший в морозном воздухе лес лязгом и грохотом. Но сидеть было не совсем удобно: мешки мешали выпрямить ноги.

– Это и лучше, что неудобно, – сказал шофёр. – Не уснёшь. Некоторые шофёры подвешивают котелки в кабинах, чтобы стукали по затылку и не давали уснуть. Или винтовку за спиной приладят, чтобы врезалась в лопатки… На таком морозе всегда в сон клонит. На озере бело, ничего, кроме белого, не видишь, морозом прихватит – и засыпаешь. Словно колдовство.

– Вы с самого начала видели, как строили дорогу через озеро? – спросил Лунин.

– С самого начала никто здесь не видал. Самое начало в Москве было. Рассказывают, в Москву осенью затребовали все труды про наше озеро.

– Труды?

– Учёные. Всё, что написано. Ведь лёд у нас хитрый, подлый лёд, с ним без науки нельзя. В Центральном Комитете партии прочитали и сказали: строить. А уж дальше я всё сам видел – с ноября, когда озеро покрылось первым льдом. Провод через озеро перетянули, вешки на льду поставили – вот и вся дорога. Стали продовольствие в Ленинград перебрасывать – впряжётся красноармеец в салазки и волочит их на другой берег перед самым носом у немцев. За день перейти не успеют, куда там… так на голом льду и ночуют. Много ли на салазках перевезёшь!.. Вот как эта дорога начиналась.

– А когда же машины пошли?

– До машин ещё лошади ходили. В Кобону с железной дороги разными тропками непроезжими, потому что настоящих путей тогда не было, навезли продовольствия и пригнали лошадей. Стали лошадьми продовольствие на тот берег перевозить – машины ещё проваливались. Двинулись через лёд обозы. Я сам этих лошадей видел, когда в первый раз через озеро ехал. Прямо скажу, рисковое это тогда было дело – на машине по льду. Одна машина ничего, а плохо, когда получалась пробка и машины скоплялись. Лёд лопнет, и пока через трещину мост наладят, машин сорок наберётся. И вдруг весь лёд под всеми начинает оседать, и вода выступает и плещет по колёсам, и гружёные машины сами собой боком ползут к трещине, переворачиваются и проваливаются. А тут ещё немец заметит – и давай крыть! Вот когда страшно…

Они въехали в Кобону. Над старинным Круголадожским каналом стояла церковь, вокруг неё десятка полтора изб. Церковь была деревянная, старорусская, с зелёными луковками куполов. Избы из мохнатых от старости брёвен были большие, как строят на русском Севере, на высоких подклетях, в которых хранится рыболовная снасть, сбруя, картошка. Машина по мосту переползла через канал, и Лунин вдруг увидел груды ящиков и мешков, кое-как прикрытые брезентом и щедро посыпанные снегом. Они были очень высоки, эти груды, – выше изб и чуть пониже церкви. Никаких складских помещений в Кобоне, конечно, не было, и продовольствие, свезённое сюда для отправки через озеро, лежало пока под открытым небом. «Вот что немцы будут бомбить, когда подтянут сюда авиацию», – подумал Лунин.

Машина свернула за угол, вползла на последний бугор, и Лунин увидел перед собой всю ширь озера и бегущую по льду дорогу. Он невольно прищурился – так озеро сияло, сверкало, блестело на солнце нестерпимой своей белизной. Дорогу узнал он по веренице машин, тянувшейся до горизонта. Машина, в которой ехал Лунин, скатилась вниз по пологому склону, бревно шлагбаума проплыло над ними, и они покатили по льду.

Дорога имела в ширину метров пятьдесят, была хорошо укатана, вычищена и с двух сторон ограждена от заносов метровыми стенками, сложенными из снежных кирпичей. Пока они ехали лесом, погода казалась Лунину безветренной, тихой, но здесь, на озере, видимо, всегда был ветер, и огромные сугробы, наметённые вдоль дороги, дымились на ветру. Этот снежный кристаллический дым горел на солнце тысячами огоньков, перелетал через ограды, искрящимися бегущими струйками стлался по дороге и накапливался белой рыхлой трухой, в которой вязли шины. И всюду, где трухи этой набиралось много, стояли красноармейцы в тулупах и лопатами расчищали путь.

Вообще людей, обслуживающих дорогу, было много.

Через каждые два-три километра стоял регулировщик, совсем как на каком-нибудь городском перекрёстке. У выкрашенных в белый цвет зенитных орудий бродили зенитчики. Сапёры поправляли стены из снежных кирпичей. Автоматчики в белых халатах гуськом пересекали дорогу и двигались по нерасчищенному льду куда-то к югу. Где живут все эти люди, где они спят, едят, отдыхают от мороза и ветра? Неужели вот здесь, на льду?

– А вон палатки, – сказал шофёр.

Лунин, вероятно, так и не заметил бы этих палаток, если бы ему не показали их. Белые, низкие, почти плоские, занесённые снегом, они сливались со снежной равниной. Но после того как ему показали, он быстро научился различать их сам – по коротким теням, которые они бросали на снег, по бегущим к ним по снегу тропинкам, по дымкам над ними.

– Землянок на льду не выроешь, вот так и зимуют, – сказал шофёр.

– А где же спят? Прямо на льду?

– Нет, зачем на льду. На еловых ветках. Там, в каждой палатке, весь пол поверх снега еловыми ветками выложен. Пока печка горит, в палатке тепло. Иногда даже просто жарко бывает, если ветер не очень сильный.

– А лёд под палаткой от печки не тает?

– Вот для этого ельник и кладётся, а то там всегда была бы мокрота. Я сам в этих палатках ночевал, когда пурга на озере заставала. Тут такие палатки есть, где тебя горючим заправят, и такие, где тебе машину подремонтируют. Всё продумано. А самые лучшие палатки – санитарные. Они первые на льду появились, когда ещё никаких других не было. В них замёрзших пешеходов отогревали.

– Пешеходов?

– Ну да, вначале, когда многие из Ленинграда пешком шли. Дорога тогда ещё едва намечена была, метелью её заметало, время года тёмное, рассветает на три часа в сутки – ну как тут не заблудиться! Вот заблудятся, разбредутся во все концы поодиночке, выбьются из сил, лягут – и конец. Санитары по ночам выходили на поиски, искали их по озеру и таскали в палатки обогревать. Я одну девушку знал, санитарку, здоровенную, она бывало за ночь человек двенадцать к себе в палатку приволочит. Принесёт на спине, положит возле печки – и, опять в темноту, в буран, шагать по льду, пока на другого не наткнётся. До сих пор на льду живёт. Я её недавно видел, хорошая девушка! Роста не очень большого, но такая широкая, крепкая…

Прямо перед собой Лунин всё время видел машину, гружённую морожеными бараньими тушами. Ничем не покрытые, лилово-рыжие, туши эти казались удивительно яркими среди белизны снегов. Машина с тушами то уходила вперёд метров на триста, то оказывалась совсем близко, и, глядя на неё, Лунин почему-то чувствовал сонливость. Шофёр давно замолчал и неподвижно смотрел перед собой. У Лунина слипались глаза, он с усилием открывал их, но через минуту они слипались снова. Правая нога его начала мёрзнуть, – вероятно, оттого, что мешки с хлебом мешали ему поставить её удобно. Он чувствовал, что надо передвинуть мешки и переставить ногу, но не хотелось двигаться, он всё откладывал и терпел.

Вдруг хрустнула, открываясь, дверца, и струя холода ворвалась в кабину. Мгновенно очнувшись от дремоты, Лунин увидел, что шофёр, не выпуская из рук руля и не останавливая машину, глядит через полуотворённую дверцу на небо. И сейчас же услышал певучее жужжанье самолётов.

– Наши, – сказал шофёр, не отрывая глаз от неба.

Лунин и сам уже по звуку моторов знал, что это наши.

Тени самолётов пересекли дорогу, побежали по снегу. Лунин приоткрыл свою дверцу и тоже глянул вверх. Шесть истребителей, сверкающих на солнце, двигались строем в морозной синеве, оставляя за собой длинные полосы белого пара. Это шёл Проскуряков со всем своим полком. И вдруг Лунин почувствовал нестерпимое желание быть там, вверху, в ветре, вместе с ними. Он огорчённо отвернулся и захлопнул дверцу.

– А немцы бомбят дорогу? – спросил он.

– А как же, – ответил шофёр. – Вон воронка, посмотрите.

Лунин увидел маленькую лунку во льду, огороженную деревянными козелками, и вспомнил, что они проехали уже несколько таких козелков. Он удивился. Ему казалось, что даже те мелкие бомбы, которые сбрасывают «Мессершмитты-110», должны были оставлять воронки куда больше.

– Мы их не особенно боимся, когда они бомбят, – сказал шофёр. – На льду бомбёжки совсем не такие получаются, как на суше. Здесь бомба пробивает лёд и уходит на дно. Видите, дырочка какая маленькая. Если она и взорвётся, так осколков совсем немного. Вот страшно, когда «Мессершмитт» начинает из пулемётов обстреливать. Он летит над дорогой и выглядывает, где несколько машин гуськом идут. Выглядит – и давай стрелять по передней машине. Ему главное – остановить переднюю машину: подожжёт её, или убьёт водителя, или заставит его из кабины выскочить. Чуть первую машину он остановит, все остальные собьются в кучу и тоже остановятся. Вот тут ему тогда раздолье: кружит и бьёт, кружит и бьёт. Шофёры бегут, но на льду всё плоско – куда спрячешься?

– Спрятаться тут мудрено, – сказал Лунин. – А часто немецкие самолёты стреляют по машинам?

– Раньше часто, а теперь реже. Стали сильно опасаться нашей авиации. Вот артиллерией бьют по дороге часто. В ясную погоду им с берега хорошо в трубу видно, что на дороге делается. Если пурги нет, редко спокойно проедешь, всякий раз под обстрел попадёшь.

– Значит, нам сегодня повезло, – сказал Лунин. – Пурги нет, а никто не стреляет.

– Нехорошо так говорить, – проговорил шофёр хмуро. – У нас ещё полдороги впереди.

Машина с бараньими тушами была легче и всё стремилась уйти вперёд, но мосты через трещины во льду мешали ей разогнаться, и они всякий раз заново догоняли её. Этих трещин, пересекавших дорогу, было довольно много, и Лунин всегда издали замечал их по клубам пара, крутившимся над открытой водой. Странно было видеть открытую воду в такой мороз; странно, что такой мощный ледяной слой внезапно лопался. Озеро продолжало жить подо льдом неспокойной, изменчивой жизнью, словно ледяной панцирь был слишком тесен для него и оно раздражённо разрывало его на себе. Через трещины были наскоро переброшены мосты из толстых, необтёсанных брёвен.

Лунин с любопытством разглядывал устройство этих мостов. На одной стороне трещины концы брёвен твёрдо вмораживались в лёд, а противоположные концы на другой стороне трещины лежали на льду свободно. Сделано это было, очевидно, для того, чтобы трещина могла суживаться и расширяться, не ломая моста. Медленно и осторожно проходили машины по шаткому бревенчатому настилу над чёрной дымящейся водой.

Лунина больше не клонило в сон. Ноги его замёрзли и болели, он всё время пошевеливал ими, ежеминутно меняя положение. Впрочем, не так уж они болели, чтобы по-настоящему досаждать, а просто ему теперь хотелось поскорее доехать. Как обычно бывает с путниками, перевалившими за половину пути, Лунин вдруг потерял любопытство к дороге и всей душой перенёсся к цели своего путешествия. Ему впервые с необычной ясностью представилось, что через несколько часов случится то, чего он так не желал и так желал, что он опять, после стольких лет, поднимется по той лестнице, войдёт в ту самую дверь и, может быть, узнает, наверное, даже узнает то, чего он так не желал и так желал узнать.

И когда он вдруг услыхал знакомый, унылый, противный визг летящего снаряда, он ничего не испытал, кроме досады, что обстрел может задержать их.

Шофёр, несмотря на всю свою бывалость, отнёсся к обстрелу далеко не равнодушно. Лицо его несколько побледнело, и пятна грязи на щеках стали заметнее.

– Если к нам в кузов попадёт, в Ленинграде услышат, – сказал он, нервно усмехаясь. – Вот будет музыка! До самого неба.

Он теперь старался ехать как можно скорее, и они полетели. Снаряды взвизгивали не слишком часто и как бы лениво. Взрывы были гулкие, словно лопался весь просторный воздушный океан под синим куполом неба.

– Вот, чёрт, как разыгрался сегодня! – сказал шофёр сдавленным голосом. – Перелёт – недолёт, перелёт – недолёт. На вилку нас берёт, проклятый!

Слово «вилка» – техническое артиллерийское слово – казалось ему, видимо, зловещим. Действительно, разрывы стали ложиться ближе, греметь громче. Он ещё ускорил ход. Как назло, дорога, до сих пор такая гладкая и накатанная, теперь сделалась шершавой – так и пошли рытвины да колдобины. Машина подскакивала, звенела, сотрясалась всем телом при каждом обороте колеса. Ящики в кузове глухо гремели. Шедшая впереди машина тоже неслась во всю мочь, и было видно, как отчаянно подскакивает она на ухабах и как болтаются и скачут в ней бараньи туши.

– Вот где накрыл нас, перед самым девятым километром! – сказал шофёр. – Здесь, того и гляди, ещё застрянем.

– Что за девятый километр? – спросил Лунин.

– А тут самые главные трещины. На всём озере нет другого такого места.

Действительно, вокруг себя Лунин всюду видел следы борьбы с разрывами льда и водой, залившей лёд. Вся эта тряска происходила оттого, что на льду буграми намёрзла не раз разливавшаяся здесь вода. Дорога тут, видимо, особенно часто меняла направление, потому что во все стороны расходился целый лабиринт брошенных путей и объездов.

Снаряды продолжали падать всё ближе и ближе к дороге, а между тем машина их двигалась теперь совсем медленно. Бараньи туши ползли еле-еле, торчали перед самым радиатором и загораживали путь. Шофёр попытался их объехать, но оказалось, что впереди всё уже забито сгрудившимися, едва ползущими машинами. Их всех задерживали узкие бревенчатые мосты, проложенные через многочисленные разветвления длинной, сложной и извилистой трещины. Пока одна машина, раскачиваясь над водой, осторожно ползла по шатающемуся мосту, все остальные ждали.

Иногда вся колонна совсем останавливалась, шофёры, не выключая моторов, выходили из кабин, перекрикивались, разминали ноги, прислушивались к вою снарядов. На людях шофёр Лунина всем своим видом показывал, что он совершенно равнодушен к обстрелу; он даже сонливо позёвывал, когда снаряд разрывался где-нибудь неподалёку. Потом машины опять начинали ползти друг за дружкой, медленно одолевая мосты.

Лунин уже думал, что все препятствия остались позади, как вдруг прямо перед собой увидел густые и чёрные клубы дыма.

– Попал! – сказал шофёр, побледнев. Дым, тяжёлый, жирный, мотаясь на ветру, огромным конским хвостом разлёгся по снегу справа налево, заслонив впереди весь горизонт. Так могла гореть только нефть.

– Автоцистерна, – сказал шофёр. – Вот ведь угодил!

Машины не решались приблизиться к пылающей на льду автоцистерне и сначала остановились, а потом одна за другой стали съезжать с дороги и, буксуя в сухом снегу, объезжать её. Объезд этот совершался медленно, и тем временем не менее пяти снарядов разорвалось где-то совсем близко. Но мало-помалу снова выбрались на дорогу. Здесь лёд был гладкий, без заструг и трещин, и машина понеслась.

Немцы не то прекратили обстрел, не то перенесли его на другую часть дороги. Впереди Лунин уже различал синюю полосу леса, которая расширялась приближаясь. Скоро он заметил и Осиновецкий маяк, возвышавшийся над лесом, тот самый, который он видел, когда летел через озеро. Замёрзшие ноги Лунина ныли, и он усердно постукивал ими, но обращал на них мало внимания. Скорей! Скорей!

Наконец они вползли на берег и поехали по колеблющимся синим теням, падавшим от сосен на снег. На берегу раскинулся небольшой и нестройный посёлок из каких-то ободранных бараков. С удивлением Лунин услышал свист паровоза. Товарный состав стоял на железнодорожной ветке. Как и в Кобоне, здесь на снегу громоздились мешки и ящики, прикрытые брезентом. Это было продовольствие, перевезённое через озеро на машинах. Отсюда его по железнодорожной ветке везли в Ленинград на Финляндский вокзал. До Ленинграда оставалось сорок километров, но шофёр внезапно остановил машину.

– Сейчас мы обогреемся, – сказал он.

Перед дощатым, наскоро сколоченным бараком, на размолотом колёсами снегу стояло уже штук десять гружёных машин. Из всех жестяных труб на крыше барака валил дым. При мысли о задержке Лунину стало досадно. Но уж слишком было заманчиво немного погреться.

– Только недолго, – сказал он.

И вслед за шофёром вошёл в барак. Барак был разделён не доходившей до потолка перегородкой на две комнаты. В той первой комнате, длинной и просторной, куда вошёл Лунин, пылали разом три железные печки. Благодатным жаром дохнуло Лунину в лицо, блаженнейшее тепло охватило его со всех сторон. Несколько шофёров с разомлевшими, счастливыми лицами уже стояли и сидели вокруг печек. Они грели воду в вёдрах и в больших чайниках, вода кипела, и горячий пар клубился под потолком. Они с наслаждением пили горячую воду из кружек, держа в чёрных пальцах куски мёрзлого хлеба.

– Вот и мы сейчас закусим, – сказал шофёр Лунина. – Садитесь, товарищ начальник.

Он, видимо, хорошо был знаком со всеми этими шофёрами и приятельски с ними переговаривался. Из кармана ватных штанов вытащил он большую копчёную рыбину, завёрнутую в газету, разложил её на скамейке и принялся чистить.

Вдруг из второй комнаты барака вышел какой-то человек, тоже, вероятно, шофёр, и что-то негромко сказал. Слов его Лунин не расслышал, но шофёры сразу умолкли. Один за другим все потянулись во вторую комнату, за перегородку. Шофёр Лунина покинул свою рыбину на скамье, ушёл туда же. Лунин остался один.

От тепла замёрзшие ноги его разболелись ещё сильнее. Он снял валенки, по-новому перемотал портянки, опять надел валенки. Ногам стало легче. Он в одиночестве похаживал вокруг печек, ожидая.

Шофёр его вышел наконец из-за перегородки и сказал вполголоса:

– Умерла.

– Кто умерла? – спросил Лунин.

– Женщина. Жена капитана. Тут капитан один, с Волховского фронта, ездил в Ленинград в командировку, вывез оттуда жену. Довёз до озера, а она здесь стала умирать. Он двое суток с нею в этом бараке промучился, кормил её, кормил, но организм уже не принимает. Всё равно умерла.

– Сейчас?

Шофёр кивнул. Он нерешительно смотрел на свою рыбу.

– Вы будете кушать, товарищ начальник?.. – спросил он Лунина. – Я тоже не буду. Не могу я на этом берегу кушать. Как перееду через озеро, ничего не кушаю.

Он завернул рыбу в газету и сунул в карман.

– Поедем, что ли?

– Едем! Едем! – сказал Лунин и вышел из барака.

5

Лунин въехал в город через Ржевку, Охту, Выборгскую сторону, мимо металлургического завода и Финляндского вокзала и переехал через Неву по Литейному мосту. Солнце ещё не зашло, и громады зданий были залиты красноватым сиянием его последних лучей. Лунин насторожённо и жадно смотрел на заметённые снегом улицы с еле заметными пешеходными тропинками, на ярусы и арки разбомблённых зданий. Ни автомобилей, ни лошадей, ни ворон, ни трамваев. Ему вспомнились какие-то рассказы о городах, погружённых на дно моря. Очень редкие пешеходы придавали этому впечатлению особую реальность они брели так медленно и с таким трудом, словно двигались сквозь плотную воду.

Переехав через Литейный мост, Лунин очутился в той части города, которую знал лучше всего. Лиза девушкой жила недалеко отсюда, на Моховой. Сколько раз когда-то Лунин провожал её по этим улицам до дверей! И, увидев внезапно с Литейного моста весь Литейный проспект, Лунин совсем разволновался. Сколько раз проходил он здесь в то лето, смотрел на эти дома, на эту прямую, уходящую вдаль улицу! Нет, он вовсе не ожидал, что будет так волноваться… Машина шла меж двумя рядами высоких сугробов по направлению к Невскому. Лунин считал перекрёстки, он всё хорошо помнил. На углу улицы Пестеля он попросил шофёра остановиться.

Шофёр вместе с ним вышел из кабины, помог ему взвалить мешки на плечо и распрощался по-приятельски. Озябшие ноги Лунина затекли от долгого сидения в кабине и вначале плохо его слушались. Неуверенно ступая, раскачиваясь под тяжестью мешков, медленно побрёл он по улице Пестеля, по узкой тропинке вдоль стены. Встречая прохожих – всё больше женщин, еле бредущих, сгорбленных, в разрезанных валенках, с закутанными в шерстяные платки лицами, – он робко сторонился, уступая им тропинку и заходя в глубокий снег. Вот за этой витриной был прежде цветочный магазин. «Аптека им. Тува»… Как он помнит эту вывеску! Сердце его стучало оглушительно, и он даже приостановился, чтобы дать ему поутихнуть.

Он подходил к тому месту, где улицу Пестеля пересекает Моховая, и вдруг увидел, что один из четырёх углов на перекрёстке сметён бомбой, словно отрезан. Все квартиры всех пяти этажей углового дома были видны снаружи – комнаты, оклеенные разноцветными обоями, столы, заваленные снегом, шкафы, зеркала. «Как близко от них упала бомба», – подумал он с тревогой. Действительно, они когда-то жили совсем близко – не то в третьем, не то в четвёртом доме от угла. Он свернул за угол и сразу увидел этот дом.

Сначала ему показалось, что дом их не изменился. Шестиэтажная угрюмая тёмно-серая стена с какими-то мрачными лепными украшениями. Вон их парадное. Он вспомнил кислый, пыльный запах этого парадного и грязноватые его окна, на которых из множества цветных стёкол складывались изображения рыцарей, очень занимавшие его, провинциала.

Он сделал ещё несколько шагов и остановился, потрясённый. Как это он сразу не заметил, что все окна во всех этажах этого дома выбиты!

Уже всё поняв, но всё ещё надеясь, он поспешно подошёл к дому. Нет, от дома осталась только коробка, только фасад, а крыши нет, ни одного междуэтажного перекрытия нет, весь дом как пустой орех. Сквозь впадины выбитых окон видел он переплетение сорванных, изогнутых взрывом балок.

Только теперь, когда стало совершенно ясно, что Лизиной матери здесь нет, он впервые понял, как ему хотелось с ней повидаться. Он боялся этой встречи, но очень ждал… Только от неё одной он мог узнать что-нибудь о Лизе… Когда он ехал сюда, у него была надежда, в которой он ни разу себе не признался: что Лиза тоже здесь, что старуха и Лиза опять живут вместе, как раньше…

Он стоял перед разрушенным домом, придавленный мешками, и думал. Нельзя ли спросить кого-нибудь о старухе, узнать о ней что-нибудь? Но кого тут спросишь? Дом разрушен, конечно, давно, – вероятно, ещё в сентябре. Ну и досталось же этой Моховой! Куда ни глянешь – ни одного уцелевшего окна. Здесь никто не живёт… И ни одного человека на улице… Ох, как тихо!..

Солнце уже зашло, и между домами клубились голубые морозные сумерки, хотя небо ещё сияло, Лунин медленно побрёл назад, к углу. Он не знал, куда пойдёт теперь. Ему было всё равно, куда идти. Один-единственный раз сделал он попытку узнать о Лизе, и ничего не вышло. Теперь он больше никогда о ней не услышит…

Он дошёл до улицы Пестеля и машинально свернул в сторону Фонтанки. По узкой тропочке между сугробами дошёл он до набережной Фонтанки и остановился.

Мешки давили его, но он не замечал их. Перед ним, на другой стороне Фонтанки, был Летний сад. Несмотря на сгущавшиеся сумерки, между голыми редкими деревьями видны были зенитки.

Он стоял и неподвижно смотрел перед собой, как вдруг какая-то маленькая женщина вынырнула из-за угла и прошла мимо него. Несмотря на мороз, пальто на ней было расстёгнуто, и шерстяной платок не завязан, а только накинут на волосы.

Её лицо он видел не больше мгновения. Это было исхудавшее личико, обтянутое синеватой кожей, с бледными, плотно сжатыми губами. Страшнее всего показались ему её глаза. В глазах её было столько боли, что всё перевернулось в нём.

Она пошла прочь от него по набережной Фонтанки, а он стоял и смотрел ей вслед. Она, видимо, очень торопилась, словно хотела убежать от чего-то как можно дальше, но ноги в тёмных валенках едва повиновались ей, волочились, заплетались. Она старалась держаться поближе к стене и часто хваталась за неё рукой, чтобы не упасть. Но всё же упала в снег. Сразу поднялась, сделала два-три шага и упала опять. И снова поднялась.

Тогда, не в силах забыть выражения её глаз, Лунин побежал догонять её. Он слегка задыхался под тяжестью своих мешков.

– Постойте!.. Постойте!..

Но она, вероятно, не слышала его и продолжала идти не оборачиваясь. Однако расстояние между ними быстро уменьшалось.

– Извините… – сказал он над самым её ухом. Она качнулась, остановилась и взглянула прямо ему в лицо невидящими глазами. И сейчас же опять пошла…

– Да постойте же! – сказал он, хватая её за рукав.

Когда она снова остановилась, он сбросил свои мешки в снег и, полный внезапной решимости, начал поспешно развязывать их, боясь, как бы она опять не ушла.

– Вы, верно, очень есть хотите… Вы давно не ели… – бормотал он, стараясь справиться закоченевшими, негнущимися пальцами с замёрзшим узлом.

Она стояла, не понимая, и безучастно глядела на него невидящими, полными страдания глазами.

Наконец узел поддался, он засунул обе руки в мешок и вытащил первое, что попалось, – буханку хлеба.

– Вот, – сказал он и протянул ей буханку.

При виде хлеба лицо её вздрогнуло, губы разжались, в глазах появилось что-то вроде испуга. Она слегка отпрянула.

– Возьмите… Да берите же.

Он положил буханку ей в руки.

– Это вы мне? – спросила она, не веря.

– Ну вам, конечно, – сказал он, переполненный жалостью и нежностью к её тонким рукам.

Она смотрела то на хлеб, то на него.

– Почему мне? – спросила она.

– А мне не надо… – забормотал он поспешно. – Я приезжий и опять уезжаю… У меня есть, и мне не надо.

И вдруг он увидел, что слёзы брызнули у неё из глаз на хлеб. И прежде чем он успел что-нибудь сообразить, она упала перед ним на колени.

Этого он уж никак не мог перенести. Он испуганно схватил её и поднял.

– Я дам вам ещё, ещё! – говорил он, засовывая банку консервов в карман её пальто. – Ешьте! Отчего вы не едите? – Он весь дрожал от волнения. – Съешьте кусочек хлеба – вам сразу станет лучше. Я вам дам ещё, у меня много…

Ему ужасно хотелось, чтобы она тут же, при нём, начала есть. Но она спрятала буханку под пальто и замотала головой.

– Почему? – спросил он.

– Дети, – сказала она.

– У вас есть дети?

Она кивнула.

– Много?

– Двое.

– Где они?

– Дома.

– А куда же вы шли?

– Я убежала… Мне нечего было им дать…

Лунин нагнулся, связал свои мешки и поднял их на плечо.

– Пойдёмте, – сказал он. – Покажите, где вы живёте.

Он торопился, и она не поспевала за ним. Она старалась даже бежать. Он останавливался, чтобы подождать её, потому что не знал, куда идти. Когда ему казалось, что она вот-вот упадёт, он хватал её за локоть. Они вернулись на улицу Пестеля, прошли по ней до Литейного и перешли через Литейный. Быстро темнело. По узкой хрусткой тропочке пересекли они пустынную площадь, позади которой смутно белела большая церковь в чугунной ограде. Они прошли мимо церкви и свернули направо, на улицу Маяковского.

– Скоро? – спросил Лунин.

– Сейчас, – сказала она еле слышно.

«Дети…» – думал Лунин. Всё он мог перенести, смерть и мучения взрослых он мог перенести, но мучения детей перенести нельзя. Они вошли во двор. «Однако она далеко успела уйти… – думал он. – Живы ли они ещё?..»

– Здесь?.. Выше? – спрашивал он её, поднимаясь в темноте по незнакомой лестнице.

Обессиленная, она уже не могла отвечать ему. Он остановился на площадке и ждал её. Еле заметная во мраке, она, прижимая хлеб к груди, одолела наконец лестницу, поравнялась с ним и толкнула дверь квартиры. Дверь была не заперта.

Он вошёл в квартиру вслед за нею. Тут тьма была полная, – занавешены окна. В квартире оказалось ничуть не теплее, чем на лестнице. Он двигался в темноте только по слуху: слышал её шаги и шёл за нею. Они вошли ещё в какую-то дверь. И тут не теплее. Он с грохотом наткнулся на железную печурку и ушиб колено. Вероятно, пришли. Он опустил свои мешки на пол и полез в карман за электрическим фонариком.

Когда жёлтый кружок света побежал по стенам, ему показалось, что комната пуста. Ни стола, ни стула, ни шкафа, – ничего. Где же она? Он услышал шелест, повернул фонарик и увидел её, стоявшую перед большой кроватью.

Две обвёрнутые платками головки лежали на подушке. Она легла плашмя поперёк кровати, прикрыв детей своим телом.

Он стоял и, не дыша, рассматривал их лица. Живы? Всё завязано, только носики торчат. И всё же видно, что вот эта, постарше, девочка, а это мальчик. Неужели не дышат? И вдруг девочка поморщилась от падавшего ей на лицо света и открыла глаза.

Через минуту она уже сидела и ела хлеб, тоненькими, скорченными пальчиками отрывая куски мёрзлого мякиша от разломанной буханки. В углу, на полу – потому что никакой мебели, кроме кровати, в комнате не было, – уже сиял огонёк на фитильке, вставленном в скляночку, и неподвижно отражался в больших глазах девочки. Мальчик тоже был ещё жив, однако разбудить его не удавалось. Мать набила ему рот хлебом, но он, видимо, был совершенно к этому равнодушен. Хлеб так и лежал во рту. Прошло несколько страшных мгновений, когда казалось, что его уже невозможно заставить есть. Вдруг ротик его задвигался.

– Жуёт, жуёт! – закричал Лунин. – Смотрите, глотает!

Он нашёл несколько старых газет и расстелил их на полу возле огонька. Торопливо он вытаскивал всё, что у него было в мешках, и раскладывал на газетах. Вот ещё буханка хлеба, вот ещё полбуханки, обрезки, ломти, сухари. Жестянки, жестянки. Копчёная рыба, пакетики с сахаром, пакетики с крупой… Он словно боялся, как бы в мешках чего-нибудь не осталось, он тряс их и выворачивал наизнанку.

– Детям не хлеба одного нужно, а супа, каши, – говорил он. – Вот мы сейчас сварим…

Вдруг он заметил, что женщина так до сих пор ни кусочка и не съела. Он рассердился. Он накинулся на неё, накричал, и она села на край кровати, испуганно и послушно взяла ломоть и стала жевать. Съев ломоть, она спросила:

– А можно кусочек на кухню снести? Одной старушке?.. У нас там на кухне старушка одна лежит…

– Ваша мамаша?

– Нет, просто старушка… Можно?

– Конечно, можно! Это всё, всё ваше! – сказал он в восторге. – Распоряжайтесь, как хотите…

Она ушла на кухню, а он, осмотревшись, увидел на полу, рядом со швейной машинкой, топор. Теперь главное – сделать, чтобы было тепло. Он схватил топор и, освещая себе дорогу фонариком, вышел из квартиры. Он не знал ещё, где он достанет дров, но не сомневался, что достанет. Он чувствовал неодолимую потребность трудиться и совершать подвиги ради этой женщины и её детей. Накормить их, согреть их, заставить их жить – высшее счастье, которое может выпасть на долю человека…

Ночью спать ему не хотелось, и он сидел на полу возле печурки, поджав колени к подбородку. Вся комната была полна блаженным теплом, а накалённая печурка всё ещё раскрывала свою пасть, полную золота углей, и глотала щепки, которые он бросал в неё. Он уже сделал всё, что можно было сделать: нашёл в какой-то пустой, брошенной квартире скамейки и полки, принёс их и наколол на дрова, наварил полную большую кастрюлю странного кушанья, не то супа, не то каши – из круп и сала, – заставил всех съесть это варево, а мальчика, так и не проснувшегося, даже сам кормил с ложки. И теперь женщина и дети спали на кровати, а он сидел на полу, подстелив под себя свой тулуп, и с наслаждением прислушивался к их сонному дыханию.

Он был слишком возбуждён и взволнован, чтобы спать. Ему не хотелось пропустить ни мгновения вот этой радости – сидеть здесь и слушать, как они, накормленные им, дышат. Завтра он уедет. Того, что он оставит им, хватит на несколько дней. А что потом?

– Как вас зовут? – услышал он вдруг и вздрогнул.

Женщина, оказывается, проснулась. Озарённый светом, падавшим из раскрытой дверцы печурки, он повернул голову в сторону кровати. Может быть, она уже давно не спит? Но кровать стояла во мраке, и он ничего не увидел.

– Константин Игнатьич, – ответил он.

Помолчал немного и спросил:

– А вас как?

– Маша, – сказала она.

Она замолчала; он подумал, что она снова заснула, и не осмелился больше ни о чём спрашивать.

Как он завтра уедет? Как он бросит их здесь одних?

6

Он сам не заметил, как в конце концов заснул, свернувшись на своём тулупе. Утомлённый дорогой, морозом, он спал крепко, без снов, и проснулся очень не скоро.

За замёрзшим окном был уже белый день, и зимний дневной свет наполнял комнату. Печурка уже опять топилась, на ней, тоненько звеня, закипал чайник. Лунин не сразу вспомнил, как сюда попал, а вспомнив, смутился, потому что лежал на самой середине комнаты и со всех сторон смотрели, как он потягивается, просыпаясь.

Дети смотрели на него с кровати, – теперь уже и мальчик не спал. Все платки с них были сняты, потому что в комнате стало тепло, и оба они не лежали, а сидели среди подушек, как птенцы в гнезде, и видны были их голые, неправдоподобно тонкие ручки. Мать их стояла у окна и тоже молча смотрела на него. Из раскрытой двери смотрела какая-то старуха, которую он в первый раз видел. Впрочем, старуха почти сразу исчезла, закрыв за собой дверь.

Они все, очевидно, давно уже ждали, когда он проснётся. Он сразу заметил, что, пока он спал, они не притронулись к еде.

– Завтракать! Завтракать! – закричал он, улыбаясь.

Через минуту они уже пили кипяток с сахаром, заедая хлебом. Каша варилась в котелке. Лунину доставляло наслаждение кормить их, смотреть, как они едят.

Женщина разговаривала с Луниным просто, словно со старым знакомым. Она рассказала ему, что мальчик её вот уже несколько дней как совсем разучился говорить, а сегодня заговорил опять.

– Серёжа, тебе нравится этот дядя? – спросила она сына.

Мальчик, с полным ртом, застеснялся, улыбнулся, отвёл глаза и ничего не ответил. Какая тощая у него шейка!

– А кто я такой? – спросил Лунин.

– Моряк! – ответил мальчик, с восхищением глядя на золотые нашивки у него на рукавах.

Проглотив несколько ложек каши, дети снова заснули. Они были так слабы, что насыщение немедленно вызывало в них сонливость. Их мать и Лунин продолжали пить кипяток; он – сидя на своём тулупе, она – присев на край кровати.

– А я вчера не рассмотрела, что вы во флоте служите, – сказала она. – На вас был тулуп…

Она, кажется, что-то хотела спросить, но передумала и умолкла.

Однако ему показалось, что он догадался, о чём она хотела узнать.

– А где их отец? – негромко спросил он, кивнув в сторону детей.

– Умер, – сказала она.

– Убит?

– Нет. Умер до войны. От болезни.

Он, конечно, ошибся. А ему было подумалось, что она хочет спросить, не встречал ли он её мужа…

Он узнал от неё, что она учительница, что школа её эвакуировалась летом, а она застряла, потому что копала противотанковые рвы. Она рассказала ему, как пошла работать в мастерскую, где шили тёплые шапки для бойцов. Она показала Лунину несколько десятков готовых шапок, но из слов её он понял, что в мастерскую она не заходила уже давненько, потому что у неё не было сил крутить машину.

– Но сегодня непременно схожу, – сказала она. – Вы мне только помогите, пожалуйста, машину на подоконник поставить. Вот поела немного и опять могу шить. Я к ним схожу, эти шапки снесу, новых заготовок возьму…

– Если есть ещё эта мастерская, – проговорил он с сомнением. – Если они там ещё работают…

– Ну, они-то работают, – сказала она уверенно.

– Неизвестно, – продолжал он сомневаться. – Ведь вы вот не могли машину крутить. А они, наверно, не больше вашего хлеба получают.

– Не больше, – сказала она. – Да остались там почти только бездетные…

– Какая же разница… – начал было он, но вдруг осёкся, потому что внезапно понял, какая разница: бездетная женщина сама съедала свой хлеб, как бы мало его ни было, а мать всё отдавала детям.

«Как же её тут оставить?» – подумал он. Он продлил им жизнь на несколько дней, – вот и всё, чего он достиг. Но он уедет, и она умрёт, и дети её умрут. «Как же её оставить?..»

Глядя на её маленькое, измождённое, бледное лицо, ставшее для него необыкновенно дорогим, он мог думать только о неизбежности её смерти, и это было так тяжело для него, что он вдруг заторопился и стал натягивать свой тулуп.

– Вы уже уходите? – спросила она и робко, доверчиво, грустно положила руку на рукав его тулупа.

– Ухожу.

– Но вы ведь ещё не уезжаете? Вы ещё придёте?

– Я не знаю, когда поеду… Не позже чем завтра… Когда попутная машина будет. Послезавтра я уже должен быть у себя в части…

– А где ваша часть? Далеко?

– По ту сторону кольца…

– Я так и думала… Но ведь вы ещё зайдёте перед отъездом? Зайдёте?

– Зайду.

– Непременно?

– Непременно зайду, – сказал он. Он уже надел шапку, но она всё ещё держала руку на рукаве, и он не решался отодвинуться от неё.

– Я не благодарю вас, потому что всё равно никакой благодарности не хватит, вы сами знаете, – сказала она. – Я понимаю, что вы это не для меня сделали, и мне легко принять от вас…

«Нет, я не могу её тут оставить», – думал он, глядя на её ровный, чистый лоб.

– Маша… – начал было он.

Она подняла на него глаза, но он, так ничего и не сказав, повернулся и вышел.

Ему нужно было разыскать на Васильевском острове какого-то товарища Шарапова, работника политотдела дивизии. Этот Шарапов должен помочь ему устроиться на машину, идущую в полк. Обратиться к Шарапову посоветовал ему перед отъездом Тарараксин. Вот если бы и её посадить на машину вместе с детьми и перевезти через озеро…

К. М. Симонов: голос войны

Жди меня, и я вернусь.

Только очень жди,

Жди, когда наводят грусть

Жёлтые дожди.

Жди, когда снега метут,

Жди, когда жара.

Жди, когда других не ждут,

Позабыв вчера.

Эти строчки, как культурный код, передаются из поколения в поколение. Память об их авторе, Константине Михайловиче Симонове, продолжает жить в каждом, кто повторяет эти проникновенные слова.

Стихотворение «Жди меня, и я вернусь…» написано в 1941 году и посвящено возлюбленной поэта, актрисе Валентине Серовой, которая осталась в тылу. Редактор «Красной звезды» Давид Ортенберг сначала отказал в публикации и сказал: «Эти стихи не для военной газеты. Нечего растравлять душу солдата…» А Константин прочитал стихотворение военным товарищам – никто не остался равнодушным. Его начали распространять в рукописном варианте, оно разлетелось в письмах по всей стране, а позже стало одним из символов Великой Отечественной войны. Удивительно, но интимное послание одной женщине превратилось в достояние всей страны! И сейчас оно обращено ко всем, кто ждёт – любимого или любимую – и дарит надежду на обязательную встречу.

Константин Симонов (настоящее имя – Кирилл, изменил его писатель из-за того, что плохо выговаривал звуки «р» и «л») родился в 1915 году в Петрограде. После Гражданской войны семья переехала в Москву. Юноша поступил в Литературный институт имени А. М. Горького, где он начал писать стихи и прозу.

Великая Отечественная война – ключевое событие в жизни Симонова и навсегда останется главной темой его творчества. Он был военным корреспондентом газет «Красная звезда», «Правда», «Комсомольская правда», «Боевое знамя». Прошёл всю войну от Чёрного до Баренцева моря, побывал на всех фронтах, ходил на подводной лодке в румынский тыл, с разведчиками – в норвежские фьорды, закончил войну в Берлине и присутствовал при подписании акта капитуляции гитлеровской Германии.

В 1942 году ему было присвоено звание старшего батальонного комиссара, в 1943 году – звание подполковника, а после войны – полковника.

Все его произведения – стихи, романы, повести – написаны на военную тему: фронтовая жизнь, мужество солдат и офицеров, подвиги и трагедии военного времени. Кроме литературы, его увлекал кинематограф. Он написал сценарии для фильмов: «Живые и мёртвые», «Парень из нашего города», «Жди меня», «Двадцать дней без войны».

К. М. Симонов

«Жди меня, и я вернусь…»

Жди меня, и я вернусь.

Только очень жди,

Жди, когда наводят грусть

Жёлтые дожди.

Жди, когда снега метут,

Жди, когда жара.

Жди, когда других не ждут,

Позабыв вчера.

Жди, когда из дальних мест

Писем не придёт,

Жди, когда уж надоест

Всем, кто вместе ждёт.

Жди меня, и я вернусь,

Не желай добра

Всем, кто знает наизусть,

Что забыть пора.

Пусть поверят сын и мать

В то, что нет меня,

Пусть друзья устанут ждать,

Сядут у огня,

Выпьют горькое вино

На помин души…

Жди. И с ними заодно

Выпить не спеши.

Жди меня, и я вернусь,

Всем смертям назло.

Кто не ждал меня, тот пусть

Скажет: – Повезло.

Не понять, не ждавшим им,

Как среди огня

Ожиданием своим

Ты спасла меня.

Как я выжил, будем знать

Только мы с тобой, —

Просто ты умела ждать,

Как никто другой.

«Ты помнишь, Алёша, дороги Смоленщины…»

Ты помнишь, Алёша, дороги Смоленщины,

Как шли бесконечные, злые дожди,

Как кринки несли нам усталые женщины,

Прижав, как детей, от дождя их к груди,

Как слёзы они вытирали украдкою,

Как вслед нам шептали: – Господь вас спаси! —

И снова себя называли солдатками,

Как встарь повелось на великой Руси.

Слезами измеренный чаще, чем вёрстами,

Шёл тракт, на пригорках скрываясь из глаз:

Деревни, деревни, деревни с погостами,

Как будто на них вся Россия сошлась,

Как будто за каждою русской околицей,

Крестом своих рук ограждая живых,

Всем миром сойдясь, наши прадеды молятся

За в бога не верящих внуков своих.

Ты знаешь, наверное, всё-таки Родина —

Не дом городской, где я празднично жил,

А эти просёлки, что дедами пройдены,

С простыми крестами их русских могил.

Не знаю, как ты, а меня с деревенскою

Дорожной тоской от села до села,

Со вдовьей слезою и с песнею женскою

Впервые война на просёлках свела.

Ты помнишь, Алёша: изба под Борисовом,

По мёртвому плачущий девичий крик,

Седая старуха в салопчике плисовом,

Весь в белом, как на смерть одетый, старик.

Ну что им сказать, чем утешить могли мы их?

Но, горе поняв своим бабьим чутьём,

Ты помнишь, старуха сказала: – Родимые,

Покуда идите, мы вас подождём.

«Мы вас подождём!» – говорили нам пажити.

«Мы вас подождём!» – говорили леса.

Ты знаешь, Алёша, ночами мне кажется,

Что следом за мной их идут голоса.

По русским обычаям, только пожарища

На русской земле раскидав позади,

На наших глазах умирали товарищи,

По-русски рубаху рванув на груди.

Нас пули с тобою пока ещё милуют.

Но, трижды поверив, что жизнь уже вся,

Я всё-таки горд был за самую милую,

За горькую землю, где я родился,

За то, что на ней умереть мне завещано,

Что русская мать нас на свет родила,

Что, в бой провожая нас, русская женщина

По-русски три раза меня обняла.

«Майор привёз мальчишку на лафете…»

Майор привёз мальчишку на лафете.

Погибла мать. Сын не простился с ней.

За десять лет на том и этом свете

Ему зачтутся эти десять дней.

Его везли из крепости, из Бреста.

Был исцарапан пулями лафет.

Отцу казалось, что надёжней места

Отныне в мире для ребёнка нет.

Отец был ранен, и разбита пушка.

Привязанный к щиту, чтоб не упал,

Прижав к груди заснувшую игрушку,

Седой мальчишка на лафете спал.

Мы шли ему навстречу из России.

Проснувшись, он махал войскам рукой…

Ты говоришь, что есть ещё другие,

Что я там был и мне пора домой…

Ты это горе знаешь понаслышке,

А нам оно оборвало сердца.

Кто раз увидел этого мальчишку,

Домой прийти не сможет до конца.

Я должен видеть теми же глазами,

Которыми я плакал там, в пыли,

Как тот мальчишка возвратится с нами

И поцелует горсть своей земли.

За всё, чем мы с тобою дорожили,

Призвал нас к бою воинский закон.

Теперь мой дом не там, где прежде жили,

А там, где отнят у мальчишки он.

«Тот самый длинный день в году…»

Тот самый длинный день в году

С его безоблачной погодой

Нам выдал общую беду

На всех, на все четыре года.

Она такой вдавила след

И стольких наземь положила,

Что двадцать лет и тридцать лет

Живым не верится, что живы.

А к мёртвым, выправив билет,

Всё едет кто-нибудь из близких,

И время добавляет в списки

Ещё кого-то, кого нет…

И ставит,

ставит

обелиски.

Сын артиллериста

Был у майора Деева

Товарищ – майор Петров,

Дружили ещё с гражданской,

Ещё с двадцатых годов.

Вместе рубали белых

Шашками на скаку,

Вместе потом служили

В артиллерийском полку.

А у майора Петрова

Был Лёнька, любимый сын,

Без матери, при казарме,

Рос мальчишка один.

И если Петров в отъезде, —

Бывало, вместо отца

Друг его оставался

Для этого сорванца.

Вызовет Деев Лёньку:

– А ну, поедем гулять:

Сыну артиллериста

Пора к коню привыкать! —

С Лёнькой вдвоём поедет

В рысь, а потом в карьер.

Бывало, Лёнька спасует,

Взять не сможет барьер,

Свалится и захнычет.

– Понятно, ещё малец! —

Деев его поднимет,

Словно второй отец.

Подсадит снова на лошадь:

– Учись, брат, барьеры брать!

Держись, мой мальчик: на свете

Два раза не умирать.

Ничто нас в жизни не может

Вышибить из седла! —

Такая уж поговорка

У майора была.

Прошло ещё два-три года,

И в стороны унесло

Деева и Петрова

Военное ремесло.

Уехал Деев на Север

И даже адрес забыл.

Увидеться – это б здорово!

А писем он не любил.

Но оттого, должно быть,

Что сам уж детей не ждал,

О Лёньке с какой-то грустью

Часто он вспоминал.

Десять лет пролетело.

Кончилась тишина,

Громом загрохотала

Над родиною война.

Деев дрался на Севере;

В полярной глуши своей

Иногда по газетам

Искал имена друзей.

Однажды нашёл Петрова:

«Значит, жив и здоров!»

В газете его хвалили,

На Юге дрался Петров.

Потом, приехавши с Юга,

Кто-то сказал ему,

Что Петров, Николай Егорыч,

Геройски погиб в Крыму.

Деев вынул газету,

Спросил: «Какого числа?» —

И с грустью понял, что почта

Сюда слишком долго шла…

А вскоре в один из пасмурных

Северных вечеров

К Дееву в полк назначен

Был лейтенант Петров.

Деев сидел над картой

При двух чадящих свечах.

Вошёл высокий военный,

Косая сажень в плечах.

В первые две минуты

Майор его не узнал.

Лишь басок лейтенанта

О чём-то напоминал.

– А ну, повернитесь к свету, —

И свечку к нему поднёс.

Всё те же детские губы,

Тот же курносый нос.

А что усы – так ведь это

Сбрить! – и весь разговор.

– Лёнька? – Так точно, Лёнька,

Он самый, товарищ майор!

– Значит, окончил школу,

Будем вместе служить.

Жаль, до такого счастья

Отцу не пришлось дожить. —

У Лёньки в глазах блеснула

Непрошеная слеза.

Он, скрипнув зубами, молча

Отёр рукавом глаза.

И снова пришлось майору,

Как в детстве, ему сказать:

– Держись, мой мальчик: на свете

Два раза не умирать.

Ничто нас в жизни не может

Вышибить из седла! —

Такая уж поговорка

У майора была.

А через две недели

Шёл в скалах тяжёлый бой,

Чтоб выручить всех, обязан

Кто-то рискнуть собой.

Майор к себе вызвал Лёньку,

Взглянул на него в упор.

– По вашему приказанью

Явился, товарищ майор.

– Ну что ж, хорошо, что явился.

Оставь документы мне.

Пойдёшь один, без радиста,

Рация на спине.

И через фронт, по скалам,

Ночью в немецкий тыл

Пройдёшь по такой тропинке,

Где никто не ходил.

Будешь оттуда по радио

Вести огонь батарей.

Ясно? – Так точно, ясно.

– Ну, так иди скорей.

Нет, погоди немножко. —

Майор на секунду встал,

Как в детстве, двумя руками

Лёньку к себе прижал: —

Идёшь на такое дело,

Что трудно прийти назад.

Как командир, тебя я

Туда посылать не рад.

Но как отец… Ответь мне:

Отец я тебе иль нет?

– Отец, – сказал ему Лёнька

И обнял его в ответ.

– Так вот, как отец, раз вышло

На жизнь и смерть воевать,

Отцовский мой долг и право

Сыном своим рисковать,

Раньше других я должен

Сына вперёд посылать.

Держись, мой мальчик: на свете

Два раза не умирать.

Ничто нас в жизни не может

Вышибить из седла! —

Такая уж поговорка

У майора была.

– Понял меня? – Всё понял.

Разрешите идти? – Иди! —

Майор остался в землянке,

Снаряды рвались впереди.

Где-то гремело и ухало.

Майор следил по часам.

В сто раз ему было б легче,

Если бы шёл он сам.

Двенадцать… Сейчас, наверно,

Прошёл он через посты.

Час… Сейчас он добрался

К подножию высоты.

Два… Он теперь, должно быть,

Ползёт на самый хребет.

Три… Поскорей бы, чтобы

Его не застал рассвет.

Деев вышел на воздух —

Как ярко светит луна,

Не могла подождать до завтра,

Проклята будь она!

Всю ночь, шагая как маятник,

Глаз майор не смыкал,

Пока по радио утром

Донёсся первый сигнал:

– Всё в порядке, добрался.

Немцы левей меня,

Координаты три, десять,

Скорей давайте огня! —

Орудия зарядили,

Майор рассчитал всё сам,

И с рёвом первые залпы

Ударили по горам.

И снова сигнал по радио:

– Немцы правей меня,

Координаты пять, десять,

Скорее ещё огня!

Летели земля и скалы,

Столбом поднимался дым,

Казалось, теперь оттуда

Никто не уйдёт живым.

Третий сигнал по радио:

– Немцы вокруг меня,

Бейте четыре, десять,

Не жалейте огня!

Майор побледнел, услышав:

Четыре, десять – как раз

То место, где его Лёнька

Должен сидеть сейчас.

Но, не подавши виду,

Забыв, что он был отцом,

Майор продолжал командовать

Со спокойным лицом:

«Огонь!» – летели снаряды.

«Огонь!» – заряжай скорей!

По квадрату четыре, десять

Било шесть батарей.

Радио час молчало,

Потом донёсся сигнал:

– Молчал: оглушило взрывом.

Бейте, как я сказал.

Я верю, свои снаряды

Не могут тронуть меня.

Немцы бегут, нажмите,

Дайте море огня!

И на командном пункте,

Приняв последний сигнал,

Майор в оглохшее радио,

Не выдержав, закричал:

– Ты слышишь меня, я верю:

Смертью таких не взять.

Держись, мой мальчик: на свете

Два раза не умирать.

Никто нас в жизни не может

Вышибить из седла! —

Такая уж поговорка

У майора была.

В атаку пошла пехота —

К полудню была чиста

От убегавших немцев

Скалистая высота.

Всюду валялись трупы,

Раненый, но живой

Был найден в ущелье Лёнька

С обвязанной головой.

Когда размотали повязку,

Что наспех он завязал,

Майор поглядел на Лёньку

И вдруг его не узнал:

Был он как будто прежний,

Спокойный и молодой,

Всё те же глаза мальчишки,

Но только… совсем седой.

Он обнял майора, прежде

Чем в госпиталь уезжать:

– Держись, отец: на свете

Два раза не умирать.

Ничто нас в жизни не может

Вышибить из седла! —

Такая уж поговорка

Теперь у Лёньки была…

Вот какая история

Про славные эти дела

На полуострове Среднем

Рассказана мне была.

А вверху, над горами,

Всё так же плыла луна,

Близко грохали взрывы,

Продолжалась война.

Трещал телефон, и, волнуясь,

Командир по землянке ходил,

И кто-то так же, как Лёнька,

Шёл к немцам сегодня в тыл.

Словно смотришь в бинокль перевёрнутый

Словно смотришь в бинокль перевёрнутый —

Всё, что сзади осталось, уменьшено,

На вокзале, метелью подёрнутом,

Где-то плачет далёкая женщина.

Снежный ком, обращённый в горошину, —

Её горе отсюда невидимо;

Как и всем нам, войною непрошено

Мне жестокое зрение выдано.

Что-то очень большое и страшное,

На штыках принесённое временем,

Не даёт нам увидеть вчерашнего

Нашим гневным сегодняшним зрением.

Мы, пройдя через кровь и страдания,

Снова к прошлому взглядом приблизимся,

Но на этом далёком свидании

До былой слепоты не унизимся.

Слишком много друзей не докличется

Повидавшее смерть поколение,

И обратно не всё увеличится

В нашем горем испытанном зрении.

Notes

1

Мощь и слава войны.

Как и люди, их суетные поклонники.

Перешли на сторону торжествующего царя.

Байрон (англ.)

2

Бунчук и булава – знаки гетманского достоинства.

3

Бирюком называется в Орловской губернии человек одинокий и угрюмый.

4

«Верхом» называется в Орловской губернии овраг.

5

Охотникам до соловьёв эти названья знакомы: ими обозначаются лучшие «колена» в соловьином пенье. (Прим. автора.)

6

«Площадями» называются в Орловской губернии большие сплошные массы кустов; орловское наречие отличается вообще множеством своебытных, иногда весьма метких, иногда довольно безобразных, слов и оборотов. (Прим. автора.)

7

Регистратура – канцелярия в правительственном учреждении.

8

Реминисценция из Библии (Бытие).

9

Регалия – здесь: монопольное право на получение определённых доходов с продажи.

10

Музга – озерко, болотце.

Content

Хрестоматия по литературе. 7 класс
Сост. М. Бастрыгина

От составителя

Погружение в прошлое Древнерусская литература

Историческая справка

О литературе

Образ Александра Невского

Исторический контекст «Слова о полку Игореве»

Слово о полку Игореве

Сказание о житии Александра Невского (Повесть о житии и о храбрости благоверного и великого князя Александра)

Золотой век Первая половина XIX века

Историческая справка

О литературе

Пушкин: писатель или историк?

Исторический контекст поэмы «Полтава»

А. С. Пушкин Полтава

Исторический контекст драмы «Борис Годунов»

А. С. Пушкин Борис Годунов (Отрывок)

Лермонтов: герой всех времён

Исторический контекст «Песни про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова»

М. Ю. Лермонтов Песнь про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова

Гоголь: мистический и исторический

О повести «Тарас Бульба»

Н. В. Гоголь Тарас Бульба (Отрывок)

Время перемен Вторая половина XIX века

Историческая справка

Н. А. Некрасов: «Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан!»

О поэме «Русские женщины»

Н. А. Некрасов Русские женщины (Отрывок)

Исторический контекст стихотворения «Железная дорога»

Н. А. Некрасов Железная дорога

О стихотворении «Размышления у парадного подъезда»

Н. А. Некрасов Размышления у парадного подъезда

И. С. Тургенев: личный враг – крепостное право

О цикле «Записки охотника»

И.С. Тургенев Бирюк

Ермолай и мельничиха

Хорь и Калиныч

М. Е. Салтыков-Щедрин: бескомпромиссный критик самодержавия и крепостничества

Сказки для детей изрядного возраста

М. Е. Салтыков-Щедрин Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил

Дикий помещик

Великая победа Литература ХХ века

Историческая справка

Литература

Максим Горький: «В мир пришёл, чтобы не соглашаться»

О поэме «Песня о Буревестнике»

М. Горький Песня о Буревестнике

Александр Блок: «О, я хочу безумно жить…»

А. А. Блок «Ещё прекрасно серое небо…»

Проклятый колокол

Михаил Шолохов: «В «Донских рассказах» я старался писать правду жизни…»

О художественном своеобразии цикла «Донские рассказы»

М. А. Шолохов Донские рассказы

Н. К. Чуковский: чтобы помнили

О романе «Балтийское небо»

Н. К. Чуковский Балтийское небо (Отрывок)

К. М. Симонов: голос войны

К. М. Симонов «Жди меня, и я вернусь…»

«Ты помнишь, Алёша, дороги Смоленщины…»

«Майор привёз мальчишку на лафете…»

«Тот самый длинный день в году…»

Сын артиллериста

Словно смотришь в бинокль перевёрнутый

Notes