Джон Бэнвилл

Апрель в Испании

Посвящается Эндрю Уайли

Великие мировые детективы

John Banville

APRIL IN SPAIN

Перевод с английского: Евгений Романин

Copyright © 2021, John Banville

All rights reserved

© Евгений Романин, перевод, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Лондон

1

Терри Тайсу нравилось убивать людей. Вот так вот просто. Ладно, может, «нравилось» – не совсем подходящее слово. Сейчас ему за это платили, и притом платили неплохо. Только интерес, на самом-то деле, был вовсе не в деньгах. Тогда в чём же? Временами он много думал над этим вопросом на протяжении многих лет. Сумасшедшим он не был, да и с сексом или какой-нибудь подобной дичью никакой связи тут не имелось – нет, он не псих, это уж точно.

Лучший ответ, до которого ему удалось додуматься, заключался в том, что ему просто нравилось наводить порядок, расставлять всё по местам. Люди, для убийства которых его нанимали, стояли у чего-нибудь на пути – у какого-то проекта или ещё какого предприятия, вот и нужно было убрать их с дороги, чтобы дело шло без сучка и задоринки. Ну, либо они просто напрасно небо коптили, что являло собой не менее вескую причину для их устранения.

Само собой разумеется, он не имел ничего личного против любой из своих «мишеней» – именно так он называл их про себя, поскольку слово «жертва» звучало бы так, будто он в чём-то виноват, – кроме тех случаев, когда они были барахлом и мешали проходу. Да, ему доставляло настоящее чувство удовлетворения делать всё аккуратно и чётко – по-флотски.

Да, по-флотски – вот оно, нужное слово. В конце концов, Терри и правда некоторое время под конец войны служил в британском флоте. Он был слишком молод, чтобы завербоваться, но приписал себе несколько лет – и был взят на борт, и «нюхнул пороху», как поговаривали высокопоставленные чины с бархатными голосами, охотящиеся за немецкими подлодками в Северной Атлантике. Впрочем, корабельная жизнь нагоняла скуку, а со скукой Терри мириться не привык. Кроме того, он оказался склонен к морской болезни. Хорошенький бы вышел моряк из человека, которого, чуть что, тянет перегнуться через леер! Поэтому, как только подвернулась возможность, он ушёл из флота и перевёлся в армию.

Несколько месяцев Терри служил в Северной Африке, ползал на четвереньках по вади, отбивался от мух и палил наугад по знаменитому Африканскому корпусу генерала Роммеля всякий раз, когда из окопов поднимались большие головы в квадратных касках, в то время как на горизонте жужжали, как жуки, танки, днём и ночью поливая друг друга огнём. После этого он некоторое время тягал лямку в Бирме, где ему довелось положить целую кучу желтых коротышек – в общем, повеселился он там на славу.

В Африке он подхватил нешуточный триппер (впрочем, а бывает ли триппер шуточным?), а в Бирме его подкосило ещё более нешуточным приступом малярии. Короче, не понос – так золотуха. Жизнь – один сплошной мухлёж.

Окончание войны приложило рядового Тайса будто обухом по темечку. В мирное время он не знал, чем себя занять, и кочевал по всему Лондону с места на место и с работы на работу. Какой-либо родни, о которой бы Терри знал, у него не водилось – воспитание он получил, или, лучше сказать, вколотили в него это самое воспитание в одном из сиротских приютов Ирландии – а со стародавними дружками по службе в пустыне или на океанской волне он никакой связи не поддерживал. Да, собственно, не так-то и много их было, этих самых дружков. Ни одного, уж если сказать по совести.

Некоторое время он пробовал серьёзно приударять за девушками, но успеха в том не возымел. Большинство тех, кого ему удавалось-таки подцепить, оказывалось проститутками в поисках клиентов – надо думать, от него исходил какой-то особый запах или что-то в этом роде, потому как ночные бабочки так и слетались к нему, словно к свету фонаря, такую вот заметил он штуку. Платить за это дело, конечно, противоречило его принципам, да и потом, об этом-то домой писать уж точно было ни к чему, по его соображениям.

Была, впрочем, одна такая, что прилепилась к нему, не будучи шлюхой. Горячая такая рыжуха, даже можно сказать, что приличная – работала конторской служащей на автомобильном заводе Морриса неподалёку от Оксфорда, хотя и была коренной лондонкой до мозга костей. Сам он машину не водил, а потому виделся с ней, только если катался туда на поезде или когда её саму заносило в Лондон в редкие выходные, чтобы немного развлечься среди ярких огней большого города.

Сапфир – так она ему представилась. О-ля-ля! Однажды ночью, сидя в пабе «Собака и косточка», порылся он у неё в сумочке, пока она пудрила носик, просто так, из праздного любопытства – да и наткнулся на старую продовольственную книжку, откуда и узнал, что по-настоящему звать её Дорис – Дорис Хаггет с переулка Степни-уэй. Той же ночью он понял, внимательно присмотревшись к своей подруге, что у неё даже волосы – и те крашеные. А ведь мог бы и раньше догадаться по неестественно яркому цвету да по этому их дешёвому металлическому блеску, каким блестит изгиб новенького крыла «Моррис-оксфорда». Продержалась Дорис-она-же-Сапфир немногим дольше всех прочих. Как-то раз в канун Нового года в одном заведении в Сохо перебрала она грушевого сидра и отвернулась, прыснув со смеху от какого-то его замечания. Сам он при этом не видел в сказанном ничего смешного. Хотя она и была пьяна, вывел Терри её в переулок за клубом да и отвесил парочку оплеух, чтобы, значит, привить хорошие манеры. На следующее утро она позвонила с воплями и угрозами, дескать, мол, разберётся с ним за нападение и побои, да только ничего из этого не вышло.

Вот уж чего Терри снести не мог, так это того, когда его не уважают и поднимают на смех. Буквально на днях он связался с какой-то компашкой из Ист-Энда и занялся весьма прибыльными делами – грабежом и тому подобным. Однако ему пришлось оттуда уйти, потому как прирезал он одного из ребят помоложе, а всё за то, что тот вздумал обезьянничать его ирландский акцент – о каковом акценте, надо сказать, Терри до той поры и ведать не ведал.

Он был ловок в обращении как с ножом, так и с огнестрелом – отслужил в армии как-никак! – да и кулаками махать по необходимости был мастак, даже при своём легчайшем весе. Один из близнецов Крэев, Ронни, что ли, нанял его на некоторое время в качестве штатного костолома, но по причине скромных габаритов пошло у Терри всё как-то не шибко. Этим-то ему и нравилась Бирма, несмотря на жару, лихорадку и всё такое прочее – шибздики, мочить которых его послали туда, были одного с ним роста, а то и мельче.

Одним словом, нелегко было заработать себе на хлеб на гражданке, и Терри почти отчаялся (он не стеснялся себе в этом признаваться) – как вдруг в его жизнь скользящей походочкой от бедра ворвался Перси Антробус.

Перси был… что ж, кем именно был Перси, не сразу и расскажешь. Грузный, с одутловатым лицом, по-бабьи широкими бёдрами, синюшными мешками под глазами и мясистой нижней губой, которая обвисала и принимала лоснящийся тёмно-фиолетовый оттенок, когда он пропускал рюмочку-другую. Излюбленным его напитком был бренди с портвейном; впрочем, начинал он день с так называемого coupe, что, как обнаружил Терри, было просто-напросто французским названием для бокала шампанского. Шампанское Перси пил охлаждённым, практически ледяным. Имелась у него и палочка для помешивания коктейлей, отлитая из чистого золота. Когда Терри спросил его, для чего она нужна, Перси вытаращился на него так, как смотрел всякий раз, когда притворялся искренне поражённым: глаза выпучил, большие и круглые, как два пенса, губы поджал махоньким морщинистым бантиком, который и смахивал-то больше не на рот, а сами знаете на что, и сказал: «Милый мой мальчик, ну не могла же к тебе прийти мысль пить шампанское до полудня вместе с пузырьками!»

Вот таким он был, этот Перси.

И надо отдать ему должное, он-то как раз и разглядел в Терри потенциал и познакомил с истинным призванием.

Забавным оказалось, что первой его оплаченной мишенью выпало стать не кому-нибудь, а престарелой мамаше Перси. Лежало у неё в банке немного деньжат, да что там говорить, довольно-таки порядочно их там лежало, а сама она грозилась вычеркнуть Перси из своего завещания за какой-то промах – то ли он что-то там сделал, то ли чего-то там не сделал. Перси потерял последний ум и решил, что единственный выход – это разделаться с ней, прежде чем она успеет позвонить своему адвокату – «полнейшему хмырю», который, по словам самого Перси, точил на него зуб, – и велеть ему принести ей вышеупомянутый документ, дабы она вымарала оттуда имя своего единственного сына, упомянутого Персиваля.

Впервые Терри столкнулся с Перси туманной ноябрьской ночью в пабе «Голова короля» в Патни. Потом ему приходило на ум, что это была вовсе не случайная встреча и что Перси выбрал его намеренно – как парня, который, скорее всего, поможет ему решить вопрос о наследстве. Когда время близилось к закрытию, а Перси завёл разговор о своей проблеме «с родительницей» – так и говорил, «с родительницей»! – да о том, как он намеревался её решить, Терри сперва было подумал, что он шутит.

Да только вот оказалось, что это ни фига не шутка.

Когда они прощались, стоя у паба, и пар от их дыхания поднимался большими плотными клубами сквозь туман, и без того густой, как гороховый суп, Перси сунул Терри в нагрудный карман две бумажки по десять фунтов и предложил завтра вечером встретиться на том же месте в то же время. Терри колебался, идти или нет, но таки пошёл. Когда Перси увидел, что тот входит в дверь, он широко улыбнулся ему, угостил пинтой светлого да блюдом заливных угрей – и прошептал на ухо, что заплатит ему сто фунтов стерлингов, чтобы тот всадил пулю старухе в башку.

Сто фунтов! О такой кругленькой сумме, да у себя в кулаке, Терри и не мечталось.

Два дня спустя он застрелил миссис Антробус на Кенсингтон-Хай-стрит – прямо средь бела дня, сперва выхватив у неё сумку, чтобы это выглядело как заурядное ограбление, совершённое каким-то запаниковавшим пацанёнком. Пистолет предоставил Перси («Не отследить никоим образом, приятель, уверяю тебя!»); он же организовал последующее избавление от улики. Так Терри обнаружил, насколько хорошие у этого жирного старого педика связи. Пушки, которые не отследишь никоим образом, на дороге не валяются.

На следующее утро в газетах тиснули большую статью о старухиной смерти, сопровождаемую портретом «бесчеловечного убийцы» в представлении художника. Ни малейшего сходства.

Через несколько дней после похорон Терри получил от нового друга приглашение на шикарный обед в «Ритце» [1]. Терри было не по себе от того, что их увидят вместе в таком публичном заведении, в особенности после столь безвременной кончины «родительницы», но Перси понимающе подмигнул и заверил, что всё в порядке, что он, дескать, часто бывает здесь «в компании симпатичных юношей вроде тебя».

Когда обед закончился, голова у Терри кружилась от вина и вони сигар, которые Перси не переставал курить даже во время еды. Они прогулялись по Сент-Джеймс-стрит и зашли в обувную лавку Джона Лобба. Там с Терри сняли мерки для пары тупоносых полуботинок – он бы предпочёл что-нибудь поострее, но через пару недель, когда получил доставку обуви да примерил её, ощутил себя настоящим лордом. Ему удалось взглянуть на счёт, и он был рад, что за полуботинки уплачено из кармана Перси. Также Перси прикупил ему тёмно-серый шлямпиньон у Локса-шляпника, всего в нескольких дверях от лавки Лобба.

– Молодой человек из твоей сферы деятельности не может позволить себе выглядеть соответственно амплуа, – сказал Перси своим хорошо поставленным председательским голосом и хихикнул. Чтобы уяснить суть, Терри потребовалась секунда, а то и две. Так и работало остроумие.

– Это из какой же такой сферы деятельности, мистер Антробус? – полюбопытствовал Терри, напуская на себя невинный вид.

А Перси только улыбнулся и попытался ущипнуть юного Терри за аккуратный зад.

* * *

Иногда Терри всё-таки носил штиблеты от Лобба, особенно когда скучал по Перси, хотя последнее случалось не так уж часто. Они, полуботинки, эффектно состарились и с каждым надеванием сидели всё плотнее. Серая шляпа сильно промокла под дождём – на скачках в Аскоте, куда его водил одетый в цилиндр Перси в качестве особого развлечения – правда, Терри это особо не беспокоило, поскольку он так и не наловчился её правильно носить. Он думал, она делает его похожим на мелкого делягу, а не на джентльмена, в которого хотел превратить его Перси. Бедный старик Перси!

Ему, Перси, в конце концов пришлось уйти – с широко распахнутыми от удивления глазами и этим своим ротиком, скукоженным в розовую гузку. На землю он шлёпнулся с глухим стуком и приглушённым треском, будто мешок с картошкой.

Доностия

2

Вход в залив был узким, так что вода, попав внутрь, растекалась в форме огромной раковины. На самом-то деле залив и назывался Ла-Конча, что по-испански означает «ракушка». Из-за узости горловины пролива и изогнутости длинного пляжа волны не бежали по косой, как на пляжах родины. Вместо этого на берег накатывалась и разбивалась о сушу с одним-единственным приглушённым всплеском только одна чрезвычайно длинная волна, тянущаяся от стрелки Старого города справа до самого мыса далеко слева, где была канатная дорога, кабинки которой весь день то медленно поднимались, то спускались по склону холма. Когда Квирк просыпался посреди ночи, а окно рядом с кроватью бывало открыто, казалось, что там, в темноте за окном, спит и тихо дышит какое-то большое миролюбивое животное.

Всё это завораживало, и он проводил много времени, сидя перед окном и просто созерцая пейзаж; его разум был пуст.

– Ты смотришь на море так, как другие мужчины смотрели бы на женщину, – с изумлением говорила его жена.

Это она, Эвелин, и предложила поехать в Сан-Себастьян – и прежде чем Квирк смог придумать убедительное возражение, сунула ему под нос рекламный буклет гостиницы Hotel de Londres y de Inglaterra.

– Честно говоря, – усмехнулся он, – что за названия они дают этим заведениям!

Эвелин оставила его слова без внимания. Однако, рассмотрев гостиницу, он вынужден был признать, что место и впрямь впечатляющее – расположенное прямо посреди набережной с видом на залив солидное, гармоничное здание.

– Это и есть отель «Лондон и Англия», верно? – сказал он, прочитав название на буклете. – Почему бы нам не остановиться в какой-нибудь испанской гостинице?

– Она и есть испанская, как ты прекрасно знаешь, – ответила жена. – Это лучший отель в городе. Мне уже как-то раз случалось в нём останавливаться, когда шла война. Тогда он был очень хорош. Уверена, там и сейчас всё прекрасно.

– Да ты на цены-то посмотри, – проворчал Квирк. Он знал: лучше не спрашивать, как она оказалась в Сан-Себастьяне во время войны. Задавать такие вопросы было verboten. Запрещено. – А ведь это даже не пик сезона, – добавил он.

Сейчас весна, сказала она, лучший сезон из всех, и они едут провести отпуск в Испанию, даже если ей придётся надеть на него наручники и затолкать в самолёт вверх по трапу.

– Северная Испания – это всё равно что Южная Ирландия, – заявила она. – Там всё время идёт дождь, повсюду зелень и все кругом католики. Тебе понравится.

– А там будет ирландское вино?

– Ха-ха! Ты такой смешной.

Она отвернулась, и он шлёпнул её по ягодицам, да с такой силой, что те затряслись – по своему обыкновению, самым изумительным образом.

Странно, подумал Квирк, что между ними по-прежнему сохраняется та же страсть, то же эротическое возбуждение. Это должно было бы вгонять их в смущение, однако не вгоняло. Они были в годах, они заключили поздний брак – для обоих он был вторым – и до сих пор не могли насытиться друг другом. Это абсурд, говорил он, и Эвелин соглашалась: – «О, йа-йа, этто йесть пезуслоффно такк!», – изображая утрированный акцент а-ля герр доктор Фрейд, чтобы рассмешить мужа, и в то же время клала его руки на свой широкий, не стянутый корсетом, тряский зад и целовала в губы лёгким, исключительно целомудренным поцелуем, от которого у Квирка неизменно вскипала кровь.

Для него было загадкой то, что эта женщина не только вышла за него замуж, но и осталась с ним, а также не выказывала никаких признаков того, что собирается его отпустить. Однако именно её постоянство и вселяло тревогу, и иногда, особенно ранним утром, он в смятении вставал, чтобы проверить, лежит ли она рядом с ним в постели, не забросила ли весь этот проект и не ускользнула ли прочь во мраке ночи. Но нет, вот она, его крупная и загадочная жена с кротким взглядом, такая же любящая и беспечная, как и всегда, пребывающая в своей извечной слегка насмешливой, слегка рассеянной манере.

Его жена. У него, у Квирка, есть жена! Да, мысль об этом никогда не переставала его удивлять. Раньше он уже бывал женат, но никогда это не было так, как сейчас; нет, никогда.

И вот они здесь, в Испании, на отдыхе.

Насчёт погоды Эвелин оказалась права – когда они приехали, шёл дождь. Ей было всё равно, да и Квирку дождь на самом-то деле нисколько не мешал, хотя вслух он об этом, пожалуй, говорить и не стал бы.

* * *

Насчёт зелени этого места она тоже оказалась права, равно как и насчёт католицизма местных жителей – в воздухе витало ощущение степенной набожности, которая ничуть не отличалась от ирландской. Это определённо была не та Испания, о которой повествовали перья испанских писателей прошлого: никакой раскалённой пыли, никаких сеньорит с горящими глазами и в громыхающих чёрных туфлях на невысоком квадратном каблуке, никаких идальго – так ведь они называются? – одетых в обтягивающие брюки и фехтующих друг с другом на ножах, никто не кричит «вива Эспанья!» и «но пасаран!» и не вонзает шпаги между лопаток неуклюжих, окровавленных и ошалелых быков.

И всё же, как бы это место ни напоминало родной дом, Квирк тем не менее был недоволен отдыхом. По его словам, тот напоминал пребывание в лечебнице для алкоголиков. В своё время он не раз бывал в подобных учреждениях и знал, о чём говорит.

– Тебе нравится быть несчастным, – говорила ему Эвелин, тихонько посмеиваясь. – Это твой личный способ радоваться жизни.

Его жена была профессиональным психиатром и относилась к многочисленным страхам и фобиям мужа с доброжелательным юмором. Бо́льшую часть его заявлений о том, что с ним что-то не так, она диагностировала как позёрство или, по её собственной формулировке, «перформативную защиту» – барьер, воздвигнутый великовозрастным ребёнком, чтобы отгородиться от мира, который, несмотря на недоверие к нему, не желает ему зла.

– Мир относится ко всем нам одинаково, – говорила она.

– Ты хотела сказать «одинаково плохо», – мрачно возражал он.

Однажды она сравнила мужа с осликом Иа, но поскольку тот никогда не слышал о меланхоличном друге Винни-Пуха – в загубленном детстве Квирка произведения А. А. Милна закономерно обошли его стороной, – то подколка не произвела должного впечатления.

– У тебя нет никаких проблем, – весело говорила она. – Зато у тебя есть я.

Затем он снова шлёпал её по ягодицам, и притом довольно сильно, а она разворачивалась, устремлялась к нему в объятия и с той же силой кусала его за мочку уха.

3

– Знаешь, что это за название, которое постоянно попадается нам здесь на глаза, – Доностия? – сказал Квирк. – Так вот, именно так называется по-баскски Сан-Себастьян.

– Ну или «Сан-Себастьян» – это то, как Доностия называется по-испански, – ответила жена.

Ей всегда удавалось оставить за собой последнее слово. Квирк никогда не понимал, как это у неё выходит. Может, она не специально? Разумеется, Эвелин делала так не из своенравности – она была наименее своенравным человеком из известных ему людей – и уж точно не для того, чтобы выставить его дураком. Она просто завершала разговор, предположил он, как бы ставила точку в конце предложения.

Наступило утро второго дня их пребывания в гостинице «Лондрес». Они находились в спальне своего многокомнатного номера (кроме неё там также была небольшая гостиная): Квирк сидел на краю незаправленной кровати у открытого окна, пил кофе из смехотворно маленькой чашечки и смотрел на набережную, на пляж и на сверкающую за ним гладь моря. В голове было пусто. Он подозревал, что именно это люди подразумевают под расслаблением. Самого его такое занятие не особенно прельщало. В обычной жизни он воспринимал себя стоящим на краю обрыва и лишь с трудом сдерживал позыв шагнуть вперёд. Вернее, так было раньше, пока Эвелин тихонько не подошла сзади, не положила руки ему на плечи, не оттащила его от края и не заключила в объятия.

А что, если однажды она его отпустит? При этой мысли он крепко зажмуривал глаза, как ребёнок ночью, который предпочитает внутреннюю темноту более густому внешнему мраку.

Кофе был нестерпимо горьким: каждый раз, когда Квирк делал глоток, внутренняя поверхность щёк вжималась до такой степени, что они едва ли не соприкасались друг с другом.

Дождь за окном прекратился, небо прояснилось, а солнце, выглянув из-за туч, решительно пыталось светить. Горстка туристов, вооружённых полотенцами, шапочками для плавания и книгами в мягкой обложке, рискнула выбраться на ещё влажный пляж. Песок был цвета высохшей карамели и такой же блестяще-гладкий. Кажется, Квирк где-то читал, что Плайя-де-ла-Конча – не природный пляж: якобы каждый год перед началом туристического сезона песок привозят сюда грузовиками откуда-то ещё. Возможно ли это? Конечно, отсюда поверхность берега выглядела подозрительно чистой и безупречной, на ней не просматривалось ни камешка, ни ракушки. Ночью, во время отлива, люди выходили на пляж и писали на песке замысловатые лозунги, причём какой-то непривычной скорописью, которую никак ни удавалось разобрать ни ему, ни жене. Вероятно, это был какой-то старинный баскский шрифт, предположила Эвелин.

Приезжих было легко узнать по светлой коже и осторожности, с которой они выбирали место на пляже. Квирк сказал, что они напоминают ему собак, ищущих, где бы справить нужду, на что Эвелин нахмурилась и укоризненно прищёлкнула языком.

Для купальщиков и загоральщиков также был актуален сложный вопрос того, как облачиться в купальные костюмы. Служащие Guardia Civil [2] в своей опереточной форме регулярно патрулировали набережную, дабы убедиться, что никто, особенно женщины, не оголяется свыше допустимого минимума. Поскольку официального определения того, какие части тела разрешается либо запрещается выставлять на всеобщее обозрение, не имелось, люди никогда не могли быть уверены, что на них внезапно не зарычат тем особым гортанным тоном, которым гвардия общалась с туристами. Впрочем, Квирк заметил, что наибольшую угрозу таил в себе голос тех, кто говорил вежливее всех.

Эвелин, сидящая в комнате у него за спиной, негромко вскрикнула от потрясения. Она читала испанскую газету. Он обернулся к жене с вопросительным взглядом.

– Генерал Франко отклонил просьбу Папы оставить в живых двух баскских националистов, – пояснила она. – Завтра на рассвете их казнят через удушение гарротой. Удушение гарротой! Как такое чудовище может до сих пор быть у власти?!

– Лучше держи вопросы такого рода при себе, моя дорогая, – мягко сказал он, – даже здесь, в Басконии, где ненавидят этого напыщенного изверга.

Настало время обеда. Квирк уже заметил, что, как бы ни тянулись часы, каким-то необъяснимым образом всегда казалось, что сейчас самое время или пообедать, или выпить бокал вина, или хлебнуть аперитива, или поужинать. Он пожаловался на это жене: «Чувствую себя младенцем в инкубаторе», – так же, как жаловался ей на многое другое. Она сделала вид, что не слышит.

Он обратил внимание, что здесь пьёт меньше, или, по крайней мере, меньше, чем пил бы в подобных условиях дома. Но разве дома возможны такие же условия? Может, подумал он, здешний образ жизни, утренняя неспешность, мягкость слегка влажного, лакированного воздуха, общая податливость и отсутствие острых углов – может, всё это изменит его характер, сделает новым человеком? Он рассмеялся про себя. Ну да, как же, держи карман шире!

Не далее как сегодня утром Квирк уже выставил себя дураком, брякнув что-то об интенсивности средиземноморского освещения.

– Но мы-то на Атлантическом океане, – сказала Эвелин. – Разве ты не знал?

Ну конечно же знал. Во время полёта сюда он изучал карту Пиренейского полуострова в журнале авиакомпании, пытаясь отвлечься от дождевых облаков, сквозь которые прокладывал свой турбулентный путь пугающе хрупкий аэроплан – алюминиевая труба с крыльями. Как он мог забыть, на каком побережье они отдыхают?

Он снова перевёл взгляд на пляж и на несчастные дрожащие привидения, тут и там распростёртые на песке. Как бы он ни плавал в вопросах географии, по крайней мере Квирк знал, что лучше не подставлять обнажённые серо-голубые голени прохладному весеннему бризу, скользящему к берегу по гребням покатых атлантических волнорезов.

Среди людей на пляже было несколько испанцев, в основном мужчин, легко узнаваемых по блестящей коже цвета красного дерева. Они охотились за бледными, как пахта, северными девушками, всё новые и новые стайки которых прибывали чартерными рейсами каждую неделю. Этих претендентов на лавры дона Хуана, похоже, не волновало, насколько девушки красивы – им была важна только белизна сочной, мясистой плоти, которая не видела солнца с прошлогодней поездки на загорелый юг.

Квирк осушил последние капли горького кофе и отставил чашку в сторону, чувствуя себя так, будто принял рвотное средство. Он предпочёл бы чай, но заказать в Испании чай без тени смущения удавалось только англичанам.

Усилием воли он вырвался из оцепенения и пошёл в ванную комнату, оснащённую незнакомыми принадлежностями. Часть его нелюбви к отпускам заключалась в том, что во время них от него требовалось останавливаться в гостиницах. Он вернулся в спальню, подтягивая пижаму. Сказал себе, что должен что-то сделать со своим пузом, хотя и знал, что не станет этим заниматься.

Как же так получается, задавался он вопросом, причём не в первый раз, что люди, похоже, не замечают того бессовестного надувательства, с помощью которого гостиницы втираются к ним в доверие? Неужели им никогда не приходило в голову, сколько грязных отпускников, течных молодожёнов, стариков с непредсказуемым мочевым пузырём и шелушащейся кожей спали ранее в той же кровати, на которой только что разлеглись они? Неужели их никогда не пронзала мысль о том, что одному господу богу известно, сколько бедолаг за эти годы испустили дух на том же матрасе, на котором так славно растянулись они по завершении очередного весёлого дня, проведённого лёжа ничком на этом пляже без единого камешка или резвясь в морских волнах, синих, как химическая краска?

Заговор начинается с самого момента въезда, указал он Эвелин, которая с головой ушла в вязание и не слушала. Вот ухмыляющийся швейцар, который рывком распахивает дверь вашего такси и бормочет дежурные любезности на ломаном английском. Вот сияющая девушка в чёрном за стойкой регистрации, которая восклицает в своей всегдашней бодрой манере, что рада приветствовать вас снова, хотя вы здесь впервые. Вот носильщик, тощий и сгорбленный, с меланхоличным взглядом и усами, явно подведёнными карандашом для бровей, который обвешивается вашими чемоданами и, пошатываясь, уходит с ними, чтобы через двадцать минут таинственно возникнуть у двери вашего номера – может, он тем временем где-то в закутке рылся в ваших вещах? – и, показав вам, как работают выключатели и как раздвигать и задёргивать шторы, выжидающе топчется на пороге, с фальшивой, заискивающей улыбочкой ожидая чаевых.

– И вообще зачем, – жалобным тоном воскликнул Квирк, когда Эвелин заняла его место в ванной, – зачем здесь нужно так много персонала?

Они были повсюду: носильщики, администраторы, официанты, бармены, горничные, коридорные, полотёры и те непонятные, властные на вид женщины средних лет в белых блузках и чёрных юбках, которые расхаживают по верхним этажам, неся в пухлых руках загадочные, но важные на вид планшеты.

Эвелин вернулась в спальню.

– Ты зачем привёз с собой этот шерстяной джемпер? – спросила она, придерживая тяжёлое коричневое вязаное изделие за рукава. – Мы же в Испании, а не в Скандинавии! – Она замолчала и рассеянно посмотрела на него. – Что ты там говорил, дорогой, по поводу гостиниц?

Когда они только поженились, Квирк развлекал себя тем, что наблюдал, как долго сможет доводить супругу, пока та не выйдет из себя. Довести её так ни разу и не получилось. На любые его подколки и поддразнивания она реагировала без малейшего признака гнева или раздражения, но с чем-то вроде клинического интереса. Это был, как он предполагал, ещё один способ оставить за собой последнее слово, только более действенный.

Несмотря ни на что, при том, что Квирк и не помышлял признаться в этом Эвелин, ему очень понравился «Лондрес». Отель был весь каким-то сдержанно уверенным в себе, с тонким и элегантным вкусом. Не надоедал, но в значительной степени предоставлял постояльцев самим себе. Ресторан был хорош, в баре имелся щедрый запас спиртного. Квирк даже отметил, что приобретает вкус к солёным оливкам, свежее блюдо которых подавалось к каждому заказанному им напитку.

Наиболее острый потаённый энтузиазм вызывал у него лифт. Он ездил – или, вернее, толчками двигался вверх и вниз – сквозь самое сердце здания, был древним и скрипучим, а также оснащённым складными железными воротами, которые содрогались при закрытии с приятным лязгом. Изнутри он был обит красным плюшем, а к задней стенке под зеркалом в раме крепилось небольшое деревянное сиденье, едва шире книжной полки, покрытое рваным куском ковра, удерживаемым на месте гвоздями с круглыми шляпками, стёртыми до блеска за многие годы упитанными филейными частями бесчисленных состоятельных гостей.

Справа, если смотреть наружу, находилось латунное колесо около фута в диаметре с заманчиво толстой латунной ручкой, приделанной к ободу. Оно напомнило Квирку колесо с задней стороны тех пожарных машин, которые можно увидеть в фильмах: это его пожарные вращают с такой поразительной скоростью, когда разматывают шланги в ярком свете горящего здания. Каждый раз, когда взгляд Квирка падал на это приспособление, у него возникал ребячий зуд схватить латунную ручку и крутануть на один или два оборота, просто посмотреть, что произойдёт. Но ему не хватало смелости. В каком-то смысле Квирк был робким человеком.

Да, ему нравился «Лондрес». Здесь было приятно жить, нельзя этого отрицать. Это, конечно, внушало ему тревогу. А как же его столь давно создаваемая репутация вечно недовольного нытика?

4

В письменном виде баскский язык, на взгляд Квирка, был вообще на язык не похож. Казалось, он составлен случайным образом из нескольких пригоршней плохо сочетающихся друг с другом символов. Слова были густо усеяны буквами K, Z и X, так что строка, написанная по-баскски, будь то в объявлении или над витриной магазина, напоминала не что иное, как отрезок колючей проволоки. Даже Эвелин, которая говорила на многих из основных европейских языков, а также и на некоторых второстепенных, – и та не могла разобрать ни строчки.

Название самого ходового местного вина, очень хорошего, слегка шипучего белого, писалось как txakoli. Это было единственное слово, произношение которого Квирк усвоил довольно быстро: «чаколи».

– Ну вот, видишь, – сказала жена, глядя на него с насмешливой торжественностью в глазах, – ты учишься говорить на местном языке. Сегодня ты сумел попросить вина, завтра выучишь, как будет «сигарета». Вот так, глядишь, и будут удовлетворены все ключевые потребности.

– Вот умора-то, – сказал он.

– Умора? Что это значит? Не понимаю…

В первые полные сутки в «Лондресе» они легли в постель в середине дня и лениво занимались любовью под ритм дыхания этого большого миролюбивого морского существа, долетающий через широко раскрытое окно.

Кстати о ритме. Для них жить здесь, на этом обращённом к северу южном побережье, значило просто подогнать свой собственный темп под определённые регулирующие предписания. Звук волн, разбивающихся о берег, звон церковных колоколов, отмеряющих время, гудение обеденного гонга – всё это были приглушённые удары метронома, которые задавали такт убаюкивающей мелодии дней и ночей, омываемых морем.

Их любимым временем суток был ранний вечер, когда сгущаются сумерки и вся окружающая жизнь замедляет ход в ожидании шумной ночной суматохи, которая вскоре охватит городские улицы. Они выходили из гостиницы и прогуливались рука об руку вдоль фасада: Квирк – в брюках, лёгком пиджаке и коричневых замшевых туфлях (не та обувь, которую он обычно для себя выбирал, хотя втайне и считал их довольно стильными), а Эвелин – в хлопковом платье в цветочек и кардигане, накинутом на плечи. В этих широтах темнело быстро, и когда на город спускалась ночь, они останавливались, облокачивались на ограждение над пляжем и смотрели на залив, чёрный и лоснящийся, как огромная чаша нефти, а также усеянный отражениями огней от домов на холме, что возвышался справа, или с маленького островка Санта-Клара в устье залива.

В такие мгновения счастье жены было для Квирка почти осязаемым, чем-то вроде едва уловимой, медленной вибрации, пробегающей по всему её телу. Она была австрийской еврейкой, и многие члены её семьи сгинули в концлагерях. Волею судьбы оказавшись в Ирландии, она сначала обручилась с бывшим коллегой Квирка и некоторое время жила счастливо, пока муж не умер. Потеряла она и ребёнка, мальчика по имени Ханно, из-за болезни, которую слишком поздно диагностировали врачи.

Ни о чём из этого она с ним не говорила.

– Я должна была умереть ещё в те годы, вместе с другими, – заявляла она со странной, застенчивой полуулыбкой. – Но не умерла. И вот теперь мы здесь – ты и я.

* * *

Так шли дни, и Квирк постепенно перестал сетовать на то, что он в отпуске и что ему приходится спать в чужой постели и бриться перед зеркалом, которое показывало его широкое мясистое лицо в более резком свете, чем на него стоило смотреть. Эвелин никак не комментировала это явно долгожданное для неё облегчение, а он, в свою очередь, никак не комментировал отсутствие комментариев с её стороны. Его жена была не из тех женщин, которые оставляют подарки судьбы без внимания, но ей хватало чуткости, чтобы подсчитывать их молча.

* * *

На площади в Старом городе располагалось кафе, в котором супруги полюбили коротать вечера. Они завели привычку сидеть там снаружи, под старой каменной аркадой, поскольку ночи становились всё теплее. За несколько дней поздняя весна сменилась ранним летом.

Одну сторону площади занимало большое уродливое здание, увенчанное часами, их стерегла пара стилизованных цементных львов, а по бокам стояли миниатюрные ржавые пушечки – по всей видимости, они вряд ли помогли бы обороне города даже в те дни, когда были ещё в состоянии стрелять.

Кафе – или бар, как упорно называл его Квирк, – пользовалось, как отметили они, популярностью не только среди туристов, но и среди жителей Доностии. Добрый знак, сказала Эвелин, кивая в своей неспешной, задумчивой манере, как будто за обыденными словами скрывались куда более глубокие мысли.

Истаял последний солнечный луч, над площадью высыпали звезды, а они, довольный муж и счастливая жена, всё сидели там, потягивали из бокалов суховато-ароматное чаколи и наблюдали за прохожими на набережной.

– А испанцы не стыдятся выставлять себя на общее обозрение, – заметил Квирк.

– А чего им стыдиться? – удивлённо спросила Эвелин. Задумалась на мгновение, затем продолжила: – Но, конечно, да, понимаю. Это то самое удовольствие, предаваться которому так и не научились ирландцы, – просто сидеть и наблюдать за обычным ходом вещей.

Квирк сказал, что она права, или предположил, что сказал. Вот оно снова – расслабление, это труднопостижимое понятие. Он попробовал осознанно расслабиться, здесь и сейчас, сидя в кафе, но безуспешно. Нужно было попрактиковаться как следует.

Среди людей вокруг были англичане, американцы, шведы – он определил их певучий акцент как шведский – и даже немцы, которые вновь выдавали себя за беспечных бродяг по свету, каковыми воображали себя до того, как годы безумия и наступившего затем горького похмелья открыли им глаза на то, каково их истинное нутро.

Только услышав где-то у себя за спиной нотки ирландского говора, Квирк понял, что именно пытается уловить с тех пор, как впервые сошёл на испанскую землю. Ирландца можно вывезти из Ирландии, подумал он уныло, но не наоборот.

Голос был женским. Его обладательница казалась молодой или, по крайней мере, моложавой. Тон её звучал до странности настойчиво, как будто ей нужно было сказать больше, чем получалось выразить словами. Произношение свидетельствовало о том, что она из южной части Дублина и принадлежит к среднему классу. Квирк пытался уловить, о чём она говорит с такой странной горячностью, но не мог. Повернул голову, оглядел толпу – и увидел её.

5

Тогда, в первый раз, Квирк не стал указывать на неё Эвелин. По правде говоря, он и сам не обратил на женщину особого внимания – только отметил знакомый акцент и поморщился в ответ на ностальгическое «дзынь!», которым отозвалось на него его внезапно затосковавшее по дому сердце. Он принял её за очередную обеспеченную туристку, катающуюся по Испании на папины денежки, а мужчину, сидящего напротив неё, элегантного седого джентльмена с небольшой бородкой и в светлом льняном костюме, – за самого папашу. Потом Квирк вспомнил, как ему показалось удивительным, что дочь обращается к отцу с таким мрачным ожесточением. Он решил, что они, должно быть, о чём-то повздорили. В конце концов, проводить отпуск с пожилым родителем – испытание для терпения любого молодого человека.

Это случилось в тот вечер, когда Квирк с Эвелин и сами… не то чтобы повздорили, но резко разошлись во мнениях.

Они никогда не ссорились, по крайней мере так, как ссорятся другие пары и как сам Квирк ссорился с другими близкими ему женщинами в прошлом. В прежние времена он никогда не гнушался затеять словесную перепалку, чтобы выяснить отношения, да и просто всколыхнуть застоявшееся однообразие жизни. Но Эвелин, как он довольно скоро понял, не умела конфликтовать, а если и умела, то предпочитала этого не делать. Их разногласия едва ли можно было назвать разногласиями, скорее они походили на диспуты, разгорячённые чуть сильнее обычного. Эвелин питала непреходящее любопытство к людям и тому, как они ведут себя при взаимодействии с миром. Сидя там, на краю этой оживлённой площади, она могла бы сойти за антрополога в полевой экспедиции, ибо так же зорко подмечала окраску, привычки и повадки местной фауны. Квирк однажды сказал ей, что из неё получился бы хороший детектив.

– Так ведь психиатр и есть детектив, – сказала она. – Фрейд был живым воплощением Шерлока Холмса.

– Да, – ответил Квирк, – и его выводы были примерно настолько же обоснованы.

Жена только улыбнулась. Фрейд, этот всеобщий «Никтоотец» [3], как любил называть его Квирк, обожающий Уильяма Блейка, был темой, втягиваться в обсуждение которой она не желала.

– Ты не проголодался? – спросила она. – Я вот да.

Квирк хотел вернуться на ужин в гостиницу, но Эвелин предложила остаться и поесть здесь. По её словам, они прекрасно обойдутся закусками на шпажках, которые баски называют «пинчос». Вот только эти пинчос, по мнению Квирка, были просто-напросто чересчур возомнившим о себе аналогом банального бутерброда. Он был в целом против идеи местных деликатесов: по его опыту, они всегда оказывались слишком уж местными и крайне редко – действительно деликатесами.

– Но здесь такая живая обстановка, – возразила Эвелин.

– Разве?

– Да, конечно. Посмотри-ка на эту пожилую пару, как они держатся за руки!

Квирка нимало не интересовали пары, ни молодые, ни пожилые, хоть держащиеся за руки, хоть нет. Он накручивал себя, доводил до очередного приступа недовольства. Этому занятию он предавался, когда становилось скучно и нужно было чем-то себя развлечь. Раздражительность помогала ему скоротать время.

Жена несколько мгновений молча смотрела на него.

У неё было широкое, сердцевидное лицо, толстоватый нос и чувственный рот с опущенными уголками и выдающейся вперёд из-за небольшого дефекта прикуса пухлой верхней губой – это маленькое вздутие блестяще-розовой плоти было одним из его любимых среди, как он выражался, «кусочков её тела». Она никогда не ходила в парикмахерскую, а стриглась сама, укладывая волосы в строгую причёску «под пажа» с чёлкой, которая заканчивалась прямой линией чуть выше бровей. Когда она смотрела на него вот так, опустив подбородок и по-детски выпятив губу, Квирк видел в ней ту девушку с торжественно-серьёзными глазами, которой Эвелин когда-то была. Его всегда возмущало то, как поздно он с ней познакомился. Казалось поразительным, что они оба пребывали в мире в одно и то же время, жили своей жизнью, были самими собой и так долго не подозревали о существовании друг друга.

– Знаешь, что мне напоминают гостиничные столовые? – сказала она тем временем.

– Нет. И что же тебе напоминают гостиничные столовые?

– Места, где проводятся поминки.

Он нахмурился, наморщив лоб.

– Поминки?

– Да. Не сам зал с покойником, ну ты понял, а комнату по соседству, где собираются скорбящие, поклёвывая из тарелок изысканные блюда и приглушёнными голосами ведя друг с другом выспренные и учтивые беседы. Слышны только всеобщее невнятное бормотание и тихий звон ножей и вилок о тарелки, да время от времени еле уловимое позвякивание, которое издают бокалы, когда по ним стучат нож или вилка…

– Да, я понял, о чём ты, – усмехнулся Квирк. – Но по мне это не так уж и плохо.

Он едва не продолжил: в конце концов, он ведь патологоанатом – вся его трудовая деятельность проходит среди мертвецов.

– Но ведь это же… unnatürlich, не так ли? Неестественно! Люди должны жить среди живых. Оглянись – вокруг так много веселья!

Квирк встряхнулся в своей всегдашней манере, передёрнув плечами под пиджаком. Он был невысокого мнения о том, что люди полагали «весельем». Тем не менее, его забавляло представлять раззолоченную столовую в «Лондресе» в роли пристройки к моргу. Эвелин недоуменно посмотрела на него – что же тут смешного?

– Ты смешная, – сказал он.

– Я смешная?

Для Эвелин не существовало риторических вопросов. Каждый вопрос требовал ответа.

– То, что ты говоришь, – объяснил он. – То, как ты смотришь на мир.

– Это смешно?

– Иногда – и очень часто – да. – Он смолк и наклонился вперёд. – Кто-то сказал о каком-то поэте, что тот стоит под небольшим углом к вселенной.[4] У тебя то же самое, моя дорогая.

Эвелин задумалась.

– Да, – рассудительно кивнула она, – это и есть моя работа – рассматривать вещи под определённым углом зрения. Считаешь, это неправильно?

– Нет-нет, я вовсе не считаю, что это неправильно. Это просто… необычно. – Он окинул взглядом переполненные столики. – А мне всё это напоминает не очень увлекательную корриду, на которой зрители потеряли интерес к действию и вместо этого болтают между собой. Столько бубнежа!

– То, что для тебя звучит как бубнёж, для людей, которые беседуют, – осмысленный разговор. Люди, знаешь ли, имеют свойство разговаривать друг с другом. – Она также оглядела посетителей за соседними столами. – Не думаешь ли ты, что ресторан – одно из наших величайших изобретений как вида?

Квирк оторопело уставился на неё, после чего улыбнулся.

– Видишь? – сказал он. – Я никогда не знаю, что ты выдашь в следующий раз.

– Посмотри, как люди развлекаются и любезничают друг с другом, ведут беседы – не бубнят – и по максимуму используют тот краткий срок, который отведён им здесь, на земле.

Квирк положил ладонь на руку жены, лежащую на столе рядом с её бокалом вина.

– Ах, ты, как обычно, уела меня самым очаровательным образом! – сказал он.

Жена наморщила свой широкий нос. Она не была красива ни в одном из общепринятых смыслов этого слова, что и делало её красивой в его глазах.

– «Уела»? – повторила она. – Что значит «уела»?

Даже теперь у неё иногда возникали трудности с английским – языком, который иногда так раздражал её своей, как она говорила, непричёсанностью и нелогичностью. Квирк часто размышлял, сколь иронично то, что Эвелин осела именно в Ирландии, более или менее англоговорящей стране, учитывая, что английский был языком, которым она владела менее всего. Она была самой странной женщиной, которую он когда-либо знал. Если, конечно, можно было сказать, что он знает её.

– «Уела», – объяснил Квирк, – значит, что ты, как всегда, оказалась права и, как всегда, доказала мне, что я неправ.

– Я не считаю, что ты всегда неправ. Да и я не всегда права. – Она снова нахмурилась, негодуя за мужа. – Конечно же нет. Ты знаешь гораздо больше, чем я. Ты знаешь всё о теле, например, о том, что там внутри.

– Я разбираюсь только в мёртвых.

– Ну вот ты же разбираешься во мне, а я-то не мертва.

Он погладил её по руке.

– Пора заказать ещё бокал вина, – предложил он. – Тебе не кажется?

Квирк огляделся в поисках официантки. Это была высокая, стройная молодая женщина – такие обыкновенно черноглазы, смуглы и вызывающе неприветливы. Он уже обратил внимание на её изящные запястья. Патологоанатом питал особую симпатию к подвижным частям женского тела – запястьям, лодыжкам в форме бабочки, лопаткам, похожим на сложенные лебяжьи крылья. В особенности он ценил колени, особенно их заднюю часть, где кожа была бледной, молочно-голубоватой, в изящных прожилках и мельчайших тонких трещинках, как на самых хрупких старинных изделиях из костяного фарфора.

Молодая женщина за столиком у него за спиной снова заговорила, и на этот раз он уловил слово «театр».

Квирк развернулся полукругом на стуле, чтобы получше её рассмотреть, не пытаясь как-то скрыть свой интерес – он был уверен, что она всё равно его не заметит. У неё была худощавая фигура, бледное узкое лицо и тощие плечи, кости которых резко выпирали под тонкой тканью платья. Она сидела сгорбившись, будто вечерний воздух вокруг неё резко похолодел, сложив руки, согнув спину и опустив подбородок на фут выше края стола.

Странное, поразительное создание.

Актриса? Вряд ли. Женщина выглядела слишком неброско, слишком сдержанно – скрытно, вот слово, которое пришло ему на ум. Однако при этом вела себя демонстративно и активно жестикулировала руками, вычерчивая в воздухе сложные формы, как будто изображала контуры некой замысловатой скульптуры, которую изваяла. Может быть, театральная художница? Впрочем, нет, тоже не то.

Сердилась ли она, раз вела себя столь оживлённо? Изливала душу о нанесённой обиде? А может, просто описывала увиденный спектакль? Оставалось только гадать.

Мужчина по другую сторону столика казался скучающим и слегка раздражённым. Вероятно, он не в первый раз выслушивал мнение спутницы по поводу того, о чём она так воодушевлённо распространялась. Квирк посочувствовал ему. У него самого была дочь. Они, дочери, иногда бывают безжалостны.

Вот молодая женщина снова произнесла это слово – «театр».

Когда-то Квирк был влюблён в актрису – ну или что-то вроде того. Её звали Изабель Гэллоуэй. Эта Изабель занозой засела в его совести, так глубоко, что её было никак оттуда не вытащить. Она была не единственной женщиной, с которой он в своё время скверно обошёлся.

Они выпили ещё по бокалу чаколи, и Квирк, чтобы угодить Эвелин, согласился съесть несколько пинчос с разнообразными начинками – ветчиной, анчоусами, нарезанной сырой рыбой, красным перцем. Маленькие сэндвичи были проколоты посередине деревянными зубочистками, которые скапливались на тарелках и сообщали пышущей затаённой злобой официантке, этой черноокой деве, сколько всего они съели и какой нужно будет выставить счёт. Местный колорит, пренебрежительно подумал Квирк, то, о чём станешь рассказывать маме и папе, когда вернёшься домой в Бирмингем, или Бернли, или Барроу-будь-он-неладен-ин-Фернесс. Здесь вообще перебор английских туристов, подумал он, и неважно, как сильно накачанные самцы с пляжа ценят попадающихся среди них самок.

После вина Квирк рискнул и заказал бренди. Это оказалось ошибкой.

Жидкость, что ему подали, причём не в коньячной рюмке, а в большом толстостенном стакане, была густой коричневатой субстанцией, вязкой, как херес, и с ароматом, навевающим мысли о микстуре от кашля. Он всё равно выпил её, хотя и знал, что она вызовет у него несварение желудка. Но она же может помочь уснуть, подумал он. С другой стороны, она могла с тем же успехом не дать ему уснуть. В последнее время его ночи слагались из промежутков кристального бодрствования и обрывков судорожных, бесцветных сновидений. У него теплилась слабая надежда, что здесь, на юге, всё будет иначе. Конечно, самое меньшее, чего можно было ожидать от отпуска, это то, что он поспособствует сонливости.

– Посмотри-ка на девушек, – сказала Эвелин, – они держат платки в рукавах, прямо как в Ирландии!

А вот жена его спала без задних ног, будто впадала в кому. Хорошо, что хоть кто-то из них способен отдыхать, хотя её сверхъестественная неподвижность его озадачивала. Как так получалось, что ужасы прошлого не поднимаются из глубин подсознания и не будят её, словно белые молнии, бьющие из темноты? Пытать её об этом, как и о многих других вещах, у Квирка не хватало смелости. Эвелин с самого начала дала понять: какие бы призраки ни гнездились у неё в памяти, это её личные наваждения, принадлежащие только ей одной. Он предполагал, что жена ему в конце концов откроется, но она этого так и не сделала, а теперь, похоже, никогда и не сделает. Втайне, в какой-то из чёрных пустот своей души, он был этому рад. Для борьбы ему с лихвой хватало собственных демонов.

И всё-таки он столь многого не ведал об этой знакомой незнакомке, на которой был женат, столь многие знания были для него под запретом! Она даже никогда не сообщала ему имён своих убитых родителей. Или того, сколько потеряла братьев и сестёр. Или того, в каких они погибли лагерях. Однажды Эвелин обмолвилась, что её старшая сестра – сколько было других, младших, она не сказала, – погибла в немецком концентрационном лагере от туберкулёза. Этот факт, о разглашении которого она явно тут же пожалела, он бережно сохранил и припрятал, как будто это был официальный документ с подписью и печатью, хотя о чём он мог свидетельствовать, Квирк в точности не знал.

Он сказал себе, что подробности её прошлого не имеют значения, и они действительно не имели значения, хотя в то же время значили очень много – именно потому, что их держали в тайне.

Фактов, которыми он всё-таки располагал, имелось немного. Был некий дядя, который служил врачом и поставлял морфин какому-то высокопоставленному лицу из окружения Гитлера; он-то и вывез Эвелин из Австрии через Францию и Испанию – это, как ему только что пришло в голову, объясняло её знакомство с Сан-Себастьяном и гостиницей «Лондрес». Дядя этот отправился потом в Америку и сделал там, как говорила она, широко распахнув глаза, «большую-большую карьеру» в клинике Мейо.

Подразумевалось, что племянница отправится в Штаты следом за ним, но она в последнюю минуту, совершенно ни с того ни с сего, сошла с парохода «Америка» в гавани города Ков и поехала в Дублин. Там, благодаря усилиям, характер которых оставался неясным, ей удалось открыть весьма успешную впоследствии частную практику в просторных апартаментах красивого здания на Фицвильям-сквер. Немалое достижение, учитывая, что психиатрия не одобрялась государством и была предана анафеме католической церковью: проникать в человеческую душу имел право лишь Господь Бог.

Успех Эвелин стал для неё самой таким же сюрпризом, как и для других. Квирк сказал ей, что это легко объяснимо. Страна остро нуждалась в ней, причём ни она, ни страна об этом не знали. Он напомнил ей, что Джонатан Свифт завещал Дублину сумасшедший дом, поскольку, как заметил мрачный настоятель собора Святого Патрика, на свете не было места, более нуждающегося в подобном заведении.

Жена выслушала его с серьёзным видом и сказала, что лучше не употреблять это слово в речи.

– Какое слово?

– «Сумасшедший».

Как и следовало ожидать, за грудиной началось жжение – всё из-за этого проклятого так называемого бренди!

– Хочешь сказать, будто на свете не бывает сумасшедших? – спросил он тогда с напускной невинностью.

– «Сумасшествие» – это бессмысленное понятие. Но, конечно, да, душевнобольные люди существуют и их много.

– Ну а ты, понятно, явилась в этот мир, чтобы их исцелить, – съязвил Квирк с презрительной улыбкой и тут же пожалел и о словах, и об улыбке.

Однако она оставила его презрение без внимания и несколько мгновений молча размышляла над вопросом.

– Как я говорила тебе уже много раз, никакого лечения не существует. То есть то, что называется сумасшествием, невозможно вылечить окончательно. Есть только – как это сказать? – снижение интенсивности симптомов. Наверняка ты читал о женщине, страдающей тяжёлым неврозом, которая пришла к Фрейду и спросила его, сможет ли он её вылечить. Фрейд сказал: нет, он не сможет этого сделать, но верит, что сможет вернуть её в состояние обычной неудовлетворённости. – Она коснулась его руки и улыбнулась. – Мудро сказано, да? Старик всегда был мудрым.

Квирку оставалось только согласиться и отвернуться. Уж он-то знал кое-что об обычной неудовлетворённости.

6

Они прошли по наклонным улочкам, ведущим вниз от Старого города, и вышли к набережной. Там были и другие пары – прогуливались бесцельно и мечтательно, как и они сами, возможно, такие же подвыпившие. Море сегодня вечером было таким же гладким и плоским, как овал из чёрного стекла, пересечённый лунной дорожкой цвета потускневшего золота. Где-то играл ресторанный или гостиничный оркестр – Квирк узнал эту старомодную, тягучую мелодию, но не мог дать ей название. Музыка колыхалась волнами туда-сюда в мягком ночном воздухе, вальсируя сама с собой.

– Полагаю, ты нервничаешь из-за того, что мы настолько свободны от забот, да? – спросила Эвелин.

Квирк рассмеялся.

– Да, конечно. – Он опустил взгляд на свои замшевые туфли. Подумал, что, возможно, обуться в них было не такой уж плохой идеей. – Но счастливы ли мы – или просто пребываем в состоянии обычной неудовлетворённости?

Как всегда, Эвелин отнеслась к вопросу серьёзно. Квирк наблюдал, как она изучает его со всех сторон, как будто это была некая вещица тонкой работы со множеством сверкающих граней, каждая из которых требует самого скрупулёзного внимания.

– Конечно, да, обычная неудовлетворённость – наш режим по умолчанию, – сказала она, – но разве ты не согласен, что бывают моменты – а на самом деле даже довольно продолжительные периоды времени, – когда каждый, включая даже таких людей, как ты, испытывает то самое знаменитое океаническое чувство единения с целым миром, до самых его глубин и до самых его высот?

Квирк начал уже отшучиваться, но осёкся, внезапно охваченный странным беспокойством.

Для него океан неизменно означал смерть.

Эвелин ждала его ответа, но он не хотел говорить – вернее, не мог. Что тут было сказать? Какое право он имел говорить о смерти не с кем-нибудь, а именно с ней? От дальнейших наводящих подсказок жена воздержалась. Иногда молчание бывает красноречивее слов. Её рука была сплетена с его рукой, и теперь она крепко прижала его локоть к своему боку.

– Бедненький ты мой, – сказала она, – дорогой ты мой.

Она произнесла «таракой», подшучивая над собственным акцентом путём его утрирования, – Эвелин часто так делала. Её иностранное происхождение – иностранное по отношению к Квирку – было одной из многих вещей, которые она находила забавными. Как можно быть собой и при этом иностранцем относительно кого-то другого? Вот одна из многочисленных загадок, над которыми ей приходилось ломать голову всю свою эмигрантскую жизнь.

Квирк наконец заговорил.

– В одном из так называемых сиротских училищ, к обучению в котором меня приговорили в детстве, была старая монахиня, – сказал он. – По крайней мере, это я полагаю, что она была монахиней. Во всяком случае, помню, что у неё было чёрное облачение.

– Чёрное влечение?

– Облачение. Одеяние, которое она носила, – объяснил он. – Её униформа.

– А-а. Чёрное облачение. Понятно. Звучит как нечто греховное.

– Она заведовала лазаретом и должна была заботиться о нас, когда мы болели. Не то чтобы нам дозволялось болеть, за исключением самых крайних случаев – когда кто-то из нас имел наглость взять да помереть, поднимался шум. Короче говоря, жизненной константой этой женщины, железным принципом, согласно которому она жила, было порицание. Всё, что отдавало терпимостью, лаской, заботой, подлежало пресечению. Лучше всего врезалось мне в память её присловье: «Всякий смех обернётся плачем». Эту фразу она твердила при малейшем признаке хорошего настроения, веселья, – он сделал паузу, – «счастья». – Квирк издал короткий горький смешок. – Вообще-то у неё не было причин говорить так часто, поскольку в этом заведении было ничтожно мало поводов для смеха. Мы приучились делать морду кирпичом, когда она оказывалась рядом. У неё имелся кожаный ремешок, прикреплённый к поясу, и, скажу тебе, пускать его в ход она умела.

Эвелин снова сжала его ладонь – крепче прежнего.

К этому времени они подошли к крыльцу гостиницы – и тут остановились, охваченные весельем и внезапным удивлением. Через большое квадратное окно справа от главного входа им открылся освещённый, словно на сцене, вид на толпу безукоризненно одетых танцующих пожилых пар. Пары всё скользили и скользили по кругу, бодро, но сдержанно, выпрямив спины и гордо подняв серебристые головы, – галантные, элегантные до мелочей и бесстрастные, как марионетки. Это и был источник вальсовой музыки, которую Квирк слышал ранее.

– «Весёлая вдова», – пробормотал он.

– Что?

– Название оперетты. Я только что узнал музыку оттуда.

– Мне всегда казалось, что это жестокое название.

– А как это будет по-немецки?

– Да почти так же. «Die lustige Witwe».

Минуту они смотрели и слушали, а затем, без дальнейших комментариев, вместе поднялись по ступенькам и вошли в отель.

– Давай посидим немного в гостиной, – предложила Эвелин. – Ночь слишком прелестна, чтобы позволить ей закончиться прямо сейчас.

Они устроились за столиком у другого большого окна, выходящего на набережную и залив, озарённый лунным светом. Эвелин заказала травяной чай, который, когда его принесли, наполнил комнату тонким благоуханием сушёных цветов апельсина.

– Это, наверно, всё равно что пить аромат, – заметил Квирк.

Она состроила ему гримасу.

В самом начале их пребывания в гостинице Квирк завязал знакомство с одним из барменов, неопрятным стариком с крупными волосатыми ушами и в скрипучих кожаных ботинках. Теперь этот человек, без всякого приглашения, принёс к столу рюмку виски «Джеймисон Крестед Тен», а рядом с ней на подносе – стакан простой воды.

– Вино, бренди, а теперь ещё и вот это, – сказала Эвелин, глядя на виски. – Сегодня ночью ты наверняка уснёшь.

– Наверняка, – согласился Квирк, отпивая из рюмки.

Это было совсем другое дело. Как он смаковал ощущение виски, медленно текущего по сложному переплетению трубок за его грудиной. Несварение желудка затрепыхалось в последний раз и угасло – старая-добрая марка «Джон Джеймисон и сын», на тебя всегда можно положиться! Он откинулся назад, и плетёное кресло затрещало под ним, как костёр. Эвелин, сидящая напротив, улыбалась в своей рассеянной манере, как обычно, без какой-либо конкретной причины. Затем подняла на него глаза. За ней водилась привычка время от времени смотреть на Квирка с выражением, напоминающим смесь удивления и подспудного восторга, как будто она не знала мужа раньше, но случайно наткнулась на него именно в этот момент и уже открывает для себя, что он представляет собой объект глубочайшего и упоительнейшего интереса.

Да, подумал Квирк с едва уловимым внутренним содроганием, ничто так не тревожит, как счастье, особенно когда оно обычного сорта.

– Помню, была в этом заведении и другая монашка, – сказал он. – Намного менее холодная – даже, можно сказать, тёплая. Сестра Роза. Моя первая любовь. Она купала нас каждую неделю, в субботу вечером, по двое за раз, по одному на каждом конце ванны лицом друг к другу. Как сейчас вижу её: засученные рукава и розовые руки, платок, чем-то завязанный сзади, полагаю, куском ленты. Она становилась на колени у края ванны и намыливала нас с головы до ног, сначала одного, потом другого, тёрла и тёрла. Я всегда в страхе и горячем возбуждении ждал мгновения, когда она опустит руку мне между ног, под воду, и начнёт энергично наяривать там, всё время, понятное дело, тщательно отводя глаза. – Он прервался. – Удовольствие наиболее сильно, когда ты не понимаешь его источника.

Эвелин снова отхлебнула ароматного варева из своей чашки.

– Ты очень… как это называется, когда одновременно спокойный и задумчивый?

– Созерцательный? – подсказал он.

– Да. Ты сегодня вечером очень созерцательный. Прямо философ.

Она снова подняла глаза, и они коротко переглянулись в молчании, значение которого не мог объяснить ни один из них. Затем Квирк хохотнул, пожал плечами и поднял рюмку виски высоко, как чашу для причастия.

– Не обращай на меня внимания, – сказал он. – Сейчас за меня думает напиток.

Последняя капля на дне стакана сверкнула крошечным драгоценным камнем янтарного света.

7

Квирк проснулся посреди ночи, настороженный и охваченный неизъяснимым страхом. Неужели в номере кто-то есть? Поднял голову с подушки и вгляделся в сумрак, но ничего там не увидел – ни узколицего усатого типа с кинжалом, ни хрупкобёдрой и черноглазой смуглой девушки в барном фартуке. Лишь тюлевая занавеска легко покачивалась на ветру у открытого окна.

Со вздохом он снова уронил голову на подушку и усилием воли прислушался к глухому звуку той самой длинной волны, которая то обрушивалась на берег, то откатывалась, а затем обрушивалась снова. Вскоре чувство тревоги рассеялось, а нервы успокоились. Он всё так же не знал, что именно его разбудило. Вероятно, какой-то эпизод уже позабытого сна.

Он опять подумал о той молодой женщине из кафе, говорившей с ирландским акцентом. Стол, за которым она сидела со своим аристократичным спутником, находился довольно далеко под каменной аркадой, и в свете позднего вечера Квирк не составил о ней чёткого впечатления, за исключением того, что она была худой и темноволосой, а также казалась чем-то взволнованной. Лет ей, навскидку, где-то двадцать пять, может, несколько больше. Его терзало смутное ощущение, будто бы он уже видел её раньше, давным-давно. Но если так, то где?

Он перевернулся на бок, молотя ногами по стеснившему движения одеялу. У него разыгралось воображение. Тьма играла с разумом злую шутку. А ещё он выпил, и выпил сверх меры, как указала Эвелин. Она была в курсе долгой истории его взаимоотношений с бутылкой. «Взаимоотношения с бутылкой» – именно от Квирка она впервые услышала эту фразу и сочла её очень забавной: «Вас всех – как это говорится? – вас всех слишком рано отняли от груди, всех ирландцев».

Полностью проснувшись, Квирк встал с кровати и тихонько, чтобы не потревожить Эвелин, пошёл в ванную. Да, он перепил. Несмотря на бодрящий эффект «Джеймисона», на языке всё ещё оставался липкий привкус испанского бренди.

У раковины он уже наполнил водой стакан для полоскания зубов, но тут вспомнил читанные им страшилки о том, как опасно пить в Испании прямо из-под крана. Прокрался обратно в спальню, ощупью принялся шарить в серебристом полумраке и наконец нашёл в прикроватной тумбочке бутылку минеральной воды. Откупорил её и отпил из горлышка. «Взаимоотношения с бутылкой», – подумал он и мрачно ухмыльнулся в мерцающую темноту. Вода была комнатной температуры и имела слегка солоноватый вкус, но, по крайней мере, увлажняла горло, и, вероятно, можно было быть уверенным, что она не подарит ему приступ дизентерии или чего похлеще.

Ещё одна причина остаться дома: возможность заболеть на каком-нибудь антисанитарном зарубежном курорте и оказаться на попечении не говорящих по-английски врачей, которые даже не поймут, на что он жалуется.

Квирк сидел в пижаме за столом у окна, снова ища утешения в созерцании залива. Было поздно, наверное, четыре часа, но в тишине слышалось, как где-то играет музыка, хотя она была такой слабой, что он подумал, будто это ему почудилось.

Однако же нет, музыка оказалась настоящей. Правда, играл не гостиничный оркестр, участники которого уже давно сложили инструменты и разошлись по домам. Может, это звучало радио в одной из комнат вдоль коридора. Голос, по-видимому, женский, пел фламенко. Квирк напрягся, чтобы уловить еле слышные далёкие, жалобные ноты, а те то поднимались, то опускались, то поднимались, то опускались. Нужно было непременно раздобыть перевод какой-нибудь из этих песен, узнать, что за ужасную трагедию они все оплакивают с таким пульсирующим жаром. Он задавался вопросом, существует ли в природе хоть одна весёлая мелодия в стиле фламенко. Если да, то он такой не слышал. Если только они не улыбались сквозь слёзы…

А далёкая музыка всё гудела и завывала. Он снова подумал, что ему почудилось. Может, в комнату налетели комары. Они издавали тот же самый тонкий, эфирный звук.

И тут внезапно, будто из ниоткуда, ему пришла в голову мысль: когда молодая женщина произносила слово «театр», говорила она не о драматическом театре или, скажем, оперном, а о том, который бывает при больницах, – то бишь о театре анатомическом.

Квирк и сам не знал, как это понял. Может, он напился сильнее, чем казалось.

В былые времена, бурные былые времена тесной дружбы со старыми приятелями – Джоном Джеймисоном, мистером Бушмиллсом и мадам Джин, а в моменты отчаянной нужды – даже и мимолётного общения с разбавленным синим метилированным спиртом (один товарищ-алкоголик научил его, как процеживать денатурат через корку хлеба, зажатую между передними зубами, чтобы избавить этанол от вредных добавок), его воспалённый мозг выдавал порой самые причудливые, самые диковинные фантазии.

Был у Квирка особенно тяжёлый период почти непрерывного запоя, длившийся чуть ли не неделю, а то и больше, когда он был убеждён, что находится под контролем полчища крошечных многоногих существ, какого-то неизвестного науке вида человекообразных пауков, которые умели мыслить, говорить и отдавать приказы резкими, однотонными голосами, доходившими до него как пронзительное жужжание, что-то вроде звука бормашины дантиста, только тоньше и пронзительнее – или вроде музыки, которую он как будто только что слышал. Днями и ночами он блуждал по фантасмагорическому миру, в котором неровный солнечный свет и светящийся дождь чередовались с длинными полосами всеобъемлющего мрака и гробовой тишины. Он то спал, то дремал в чужих кроватях, на диванах, на полу и в сточных канавах, а как-то раз целую ночь провалялся в пригородном палисаднике, воображая себя привязанным к земле паутиной шёлковых нитей, стонущим и обезумевшим Лемюэлем Гулливером. Придя в себя, Квирк твёрдо решил никогда больше не оказываться конкретно в этой кошмарной Лилипутии. Никогда больше.

Именно Эвелин перерезала тогда привязи и подняла его, шатающегося, на ноги. Нет, никогда, ни за что не заставит он её вновь испытывать на прочность свои терпение, сдержанность и стойкость.

Он встал со стула у окна и двинулся к кровати, затем остановился и замер на месте.

«…я нужна тебе не в театре, – вот что он услышал от молодой женщины, не просто одно слово, а обрывок предложения, который вспомнился ему лишь сейчас. – Ты сказал, что я нужна тебе не в театре…»

Ни один актёр никогда не скажет, что он нужен в театре, в любом театре, где бы то ни было. Так мог сказать только врач. Он знал много врачей, хотя среди них не было ни одной женщины и ни одного, живущего в Испании. То есть нет, одна женщина-врач всё же была – в Ирландии, подруга его дочери. Но она никак не могла быть той молодой женщиной из кафе, потому что давно умерла.

Лондон

8

После того как Терри Тайс обосновался в квартире Перси Антробуса на третьем этаже дома на Фицрой-сквер, первое время дела шли ровно. Квартира оказалась больше ожидаемого. В ней было пять или шесть просторных комнат и прекрасный вид на Фицрой-сквер-гарден. Трава и деревья придавали свету под высокими потолками зеленовато-золотистый оттенок, особенно по утрам. Однако обнаружилось, что почти вся мебель сломана, а комнаты завалены хламом – грязными коврами, неопорожнёнными пепельницами, неубранными постелями и замызганными стаканами, поставленными где попало и нетронутыми столь давно, что малейшая капля вина, оставшаяся на дне, кристаллизовалась и делала какую-либо попытку их отмыть дичайшим геморроем.

Не то чтобы Терри уделял много времени домоводству. Эти заботы оставил он Перси, которого душила жаба нанять уборщицу. Терри любил развалиться на каком-нибудь из диванов с откидной спинкой, слушать по радио выступления комиков вроде Теда Рэя или Артура Эски и флегматично посмеиваться, глядя, как этот старый хрен пылесосит липкие ковры или по локоть в мыльной пене возится у кухонной раковины, засучив рукава рубашки, повязав фартучек с оборками, посасывая уголком рта сигарету и щуря глаз от едкого дыма.

Тем не менее грязь и убожество стали для Терри сюрпризом. Он-то ожидал, что Перси, при его-то галстуках, лакированных туфлях и претенциозной медлительности речи, будет жить в великолепных апартаментах с кучей картин и книг, среди серебряных столовых приборов и изящных старинных позолоченных стульев, в общем, как в кино! А ведь мог бы и догадаться, что это не так, хотя бы по постоянным залежам перхоти на воротничках шикарных костюмов Перси прямиком с Сэвиль-Роу [5] да по грязи под ногтями. А ещё у него изо рта тянуло жуткой сероватой вонью – ни дать ни взять заползла к нему в брюхо какая-то пакостная тварь, да там и подохла.

Ели они, в основном, в маленьком итальянском заведении прямо за углом от квартиры. Терри не особо любил итальянскую кухню, но в «Джино» готовили отличную телятину на кости, а под видом мороженого действительно подавали мороженое, а не обычную английскую дрянь. Иногда он в одиночку ускользал в «Перья» за пинтой «Гиннеса» и упаковкой свиных шкварок. Порой к нему подруливали шалавы, которых в пабе было пруд пруди, садились рядом с ним за барной стойкой, закидывали ногу на ногу и пытались завязать с ним разговор, но он неизменно посылал их лесом. Он был не против время от времени перепихнуться с тёлкой, когда накатывало такое желание, но чтобы за бабки – ну нет, ни в жизнь!

Клеился к нему по тому же поводу и Перси, и это впрямь подбешивало. Со временем они пришли к приемлемому соглашению, то есть к такому, которое, по крайней мере, устраивало Терри. Изредка он разрешал себе отсосать, но это максимум, до чего он был готов дойти. Перси, понятно, дулся и даже предлагал Терри деньги, чтобы тот позволил ему делать с ним больше всякого-разного, но Терри провёл черту, и её было не переступить. Представьте себе, каково это – подставить зад этому вонючему старому извращенцу!

Терри частенько задавался вопросом, знает ли Перси о том, что он у него подворовывает. Он ждал, пока Перси заснёт, выуживал у него бумажник из заднего кармана затхло пахнущих, лоснящихся сзади полосатых брюк, которые висели на подтяжках на дверце шкафа, и тихой сапой доставал оттуда десятишиллинговую бумажку, а то и целый фунт или два. Этим он занимался только ради развлечения. В принципе, можно было просто брать деньги в открытую и не беспокоиться о том, что его поймают. Что мог сделать Перси, даже если бы застукал его с поличным? Терри c самого начала озаботился тем, чтобы Перси его боялся. Это не потребовало больших усилий. Твёрдости характера у Перси было немногим больше, чем у слизняка.

Впрочем, надо сказать, имелись свои правила и у мистера Антробуса, в основном негласные. Например, он не позволял Терри общаться со своими друзьями из высшего света. А было их у него довольно много, то есть так он утверждал. Однажды вечером он вернулся домой пьяным с ужина в каком-то шикарном ресторане, да и бросил между делом, что среди гостей присутствовала, дескать, сама принцесса Маргарет, а он сидел напротив неё. Терри не знал, верить ему или нет. Неужто Перси и впрямь трапезничает с королевскими особами?

Он говорил, что когда-то служил гвардейским офицером, во что Терри определённо не верил, пока этот старый жулик не вытащил в подтверждение своих слов изъеденный молью алый мундир с золотыми пуговицами, золотым кантом и рядком разноцветных медалей, приколотых на груди. Оказалось, хранится у него и палаш в богато украшенных ножнах. Порой, когда Перси не было дома, Терри забавлялся с этим палашом перед запотевшим зеркалом в полный рост, стоящим в хозяйской спальне, – рубил, делал ложные выпады, выпускал кишки мнимым противникам и выкашивал целые полчища воображаемых черномазых. Странный он вообще был фрукт, этот Перси. Ни за что не поймёшь, что у него на уме. Говорил с этим своим напыщенным говорком, словно держа во рту горячую картофелину. Пару раз выходил вечером в цилиндре и фраке. Правда, шляпа была немного помята, а на фраке виднелись какие-то подозрительного вида пятна, но в целом костюмчик определённо был что надо.

– Между джентльменом и человеком иного сорта пролегает огромная пропасть, – твердил Перси. – Строить из себя то, что тебе не пристало, есть верх вульгарности. Помни об этом, мой мальчик.

Это был один из тех «жизненных уроков», которые он «преподносил» Терри, в попытке «привить ему чуточку мудрости» и придать «крупицу хорошего вкуса».

Терри подобное ничуть не коробило. Напротив, забавляло его и даже заставляло чувствовать капельку нежности к этому понурому дряхлому педику.

* * *

Трудно было понять, откуда у Перси деньги. Наследство-то от покойной мамаши он стараниями Терри заполучил, да вот оказалось оно далеко не таким богатым, каким его пытался представить Перси. Работать он не работал, да и дела собственного явно не вёл, хотя и утверждал, что действует как своего рода посредник для ребят, которые вели. Большего он не разглашал. Хоть сколько-нибудь конкретики о чём бы то ни было из Перси было клещами не вытянуть.

Тем не менее, он предоставил Терри несколько приятных работёнок по его части – приятных работёнок, за которые платились приятные денежки.

– У меня есть для тебя небольшое заданьице, Теренс, мой мальчик, – говорил он, потирая сухие, бескровные ладошки, кашляя по обычаю всех курильщиков и багровея лицом. – Встретил в клубе одного приятеля, у которого имеется небольшая проблемка, – боже мой, как же я задыхаюсь!

Это была ещё одна вещь, о которой старик ни за что не желал распространяться: в каком клубе или клубах он состоял.

– Да ну? – невзначай бросал Терри, не отрывая взгляда от номера газеты «Осколки», которую читал. – Какого рода?

А Перси мелко хихикал и говорил:

– В смысле, какого рода проблемка или какого рода работёнка?

– И то, и другое.

Тут Терри зыркал таким взглядом, что ухмылка слетала с лица у Перси в одно мгновение.

– Проблемка-то небольшая, а вот работёнка немаленькая.

– Звучит как реклама слабительного.

Снова хихиканье, за которым следовал ещё один приступ сочного кашля.

– Хе-хе! Ну ты и юморист, Теренс!

Перси любил подобные шутливые перебранки. Ему бы выступать комиком на радио, думал Терри, вышло бы ничуть не хуже, чем у тех, кого он слушал, с их коронными фразочками, сальным балагурством – «Купите себе резинку попрочнее, сударыня!» – и замшелыми шутками, от которых зрители в зале выли от хохота, тогда как для Терри они звучали уныло и плоско, как фанера.

Работёнки, которые Перси подкидывал Терри, были несложными. В основном они просто требовали немного напрячь мышцу, чтобы нагнать страху на какого-нибудь должника Перси из числа его дружков по клубу или проредить обычно многочисленную толпу его кредиторов – а уж по части угрожающих оскалов Терри был мастак, каких поискать. Нужда в настоящей, серьёзной работе вставала редко. Изредка ему приходилось вытаскивать испытанный армейский нож или щёгольский маленький карманный кольт тридцать восьмого калибра, который он получил от одного моряка-янки – тот однажды дождливой ночью дезертировал с корабля в доках Тилбери и, будучи без гроша в кармане, отдал Терри ствол в обмен на дрочку. Впрочем, с применением силы он старался не частить, хотя бы потому, что это было напряжно.

На данный момент Терри провернул всего полдюжины устранений. Каждое из них помнил так же, как первое. Одной из его мишеней стал шестнадцатилетний шкет, который обрюхатил дочь какого-то денежного мешка. Как он заверещал, когда увидал в руке у Терри ствол! «Пожалуйста, не надо, я сделаю всё что угодно…», а затем: бах! – прямо в левое ухо. Левый глаз у бедняги тогда выскочил из глазницы, полностью вывалился наружу и повис на щеке, болтаясь на конце окровавленной нитки.

Иногда Терри беспокоился о стволе. Он знал, что рано или поздно от пистолета придётся избавиться – к настоящему моменту полиция наверняка уже отследила его по всем шести работёнкам, которые он с ним провернул, хотя там и не могли знать, что это его пушка, поскольку даже не подозревали о существовании Тайса. Однако он полюбил эту блестящую смертоносную игрушку, полюбил то, как приклад с деревянными боковинами и крестообразной насечкой ложится в ладонь, а спусковой крючок, тонкий, словно рыболовный, с затаённым рвением прижимается к мягкой подушечке согнутого указательного пальца. Он не мог вынести мысли о том, что его погремушке суждено валяться среди помоев на дне мусорного бака или ржаветь в лилово-сером иле на дне Темзы. Когда настанет время и с ней придётся расстаться, он заберёт её с собой в Ирландию и достойно похоронит где-нибудь под камнем на солнечной лужайке или в ямке между корнями куста дрока на каком-нибудь безлюдном склоне холма высоко в горах Уиклоу. Во всяком случае, таковы были его намерения.

Люди, вероятно, назвали бы Терри бесчувственным чурбаном, раз уж он берётся за работу такого пошиба, но они оказались бы глубоко неправы. Чувств у него было выше крыши. Посмотрите, как судьба, которую предрекал он оружию, столько времени служившему его надёжной опорой и верным корешем, довела его чуть ли не до слёз. Он взвешивал пушку в руке, играл с нею, вращал патронник, прищурившись, смотрел вдоль ствола и с нежностью разглядывал гарцующего пони, выбитого на значке сбоку рамки. Казалось, что волына символизирует его самого – кургузого, немного низкорослого, но твёрдого, хладнокровного, смертоносного и неудержимого.

* * *

Слёзы наворачивались Терри на глаза и тем вечером, когда он застрелил Перси Антробуса и беззвучно спихнул его грузное, резиновое тело в тёмную, блестящую, маслянистую воду Лондонского Пула, в узкую щель между нависающей громадиной нефтяного танкера и скользкой боковиной причала. Он сожалел, что пришлось так сделать, искренне сожалел, но в конце концов этого было не избежать. Перси издевался над ним, не ставил его ни в грош и вообще слишком много раз доводил до ручки, и у Терри просто лопнуло терпение.

Возможность избавиться от старика раз и навсегда довольно удачно подвернулась сама собой – всё сложилось как нужно едва ли не стихийно. Перси должен был спуститься к причалу, чтобы увидеться там с капитаном какого-то грузового судна, прибывшего из Гонконга или, может, из Сайгона, Терри не обратил на эту деталь особого внимания. Что у него было за дело к капитану, Перси не сообщил, но встреча состоялась ночью, так что он прихватил Терри с собой для охраны. Как сказал мистер Антробус, этим узкоглазым никогда доверять нельзя.

Когда они добрались до пристани, над водой стелился туман, и повсюду было темно и тихо – прямо-таки сцена из фильма категории Б. Перси поднялся на борт, а Терри велел подождать на пирсе.

Некоторое время Терри ходил взад-вперёд, наблюдал за клубящимся призрачным туманом и ни о чём особо не думал. Было холодно, и он поднял воротник своего светло-серого пальто. В такие моменты он жалел, что не курит, так как это помогло бы хоть как-то убить время. Кроме того, сигарета дополнила бы образ Джимми Кэгни [6].

На самом деле он втайне воображал себя не столько Кэгни, сколько Ричардом Уидмарком [7], особенно в роли Гарри Фабиана в фильме «Ночь и город», который смотрел четыре раза и сходил бы на него снова, если бы его показали повторно. Фильм снимали в Лондоне, в местах, очень похожих на то, где он сейчас находился, коротая холодные минуты, пока Перси не вернётся, завершив то, чем он там занят на палубе с капитаном дальнего плавания. Конечно, Терри восхищался только внешним видом Уидмарка, а не ролью мелкого мошенника, которого тот играл. Гарри Фабиан был, конечно, ловким пронырой, но, в конце концов, у него не было вкуса. А если Терри чему-то и научился у Перси, так это важности хорошего вкуса.

Мистер Антробус провёл на корабле добрых полчаса, вернулся во взвинченном настроении и окрысился на Терри, когда тот спросил, что случилось. В тоне у старика чувствовался какой-то оттенок презрения, пренебрежения – он-то и заставил Терри выйти из себя. Впервые в жизни он понял, что именно означает фраза «красная пелена в глазах». Взгляд заволокло багровым туманом, словно опустилась колышущаяся занавеска в кинотеатре, и на секунду или две спереди сдавило грудь, так что он едва мог вдохнуть.

«Ладно, Перси, – подумал он, – ладно. Порадовались, и хватит».

Они шли вдоль пристани. Перси вдруг ускорил шаг и поспешил вперёд, словно предчувствуя то, что должно было произойти. Терри подождал, пока они не нырнули в низкий кирпичный туннель над узкоколейной железнодорожной линией, по которой ходили угольные вагонетки. Долго ещё будет он видеть эти кирпичи после того, как покинет Лондон, хотя там и было темно. Точно так же будет стоять у него в носу запах прогорклого воздуха и вонь застарелой мочи, а перед глазами мелькать слабые отблески фонарей на рельсах и манжеты провисших брюк Перси, волочащиеся по грязи, пока тот сутулой походкой семенит по туннелю, – и всё это вместе так же ясно, как сейчас.

Терри ускорил шаг и, нагнав Перси, выхватил пистолет, прижал ствол к его левой лопатке, к толстой ткани пальто, и дважды выстрелил – раз-два и готово. Он всегда восхищался, как плавно, как мгновенно срабатывает его пушечка.

Пальто заглушило звук выстрела, но он всё равно оказался очень громким и отразился от кирпичных стен, так что на секунду у Терри заложило уши. Перси развернулся и уставился на него с выражением изумления и возмущения. Терри подумал, что он как будто нанёс старику горькую обиду или пошутил «непростительно безвкусно, дорогой мой мальчик», как сказал бы Перси. Корабль где-то поблизости – возможно, то самое грузовое судно, на которое только что поднимался Перси, – загудел, да так громко, что Терри подпрыгнул и чуть было не рванул искать укрытие. Секунду или две Перси держался стоймя, покачиваясь на цыпочках и исполняя что-то вроде пируэта. Затем всё внутри него вдруг как будто посыпалось вниз, и он рухнул на скользкие булыжники, окончательно испустив дух.

Перси был мёртв – вероятно, он умер ещё до того, как ударился о землю, – и Терри даже не стал проверять пульс. В его сознании, вращаясь по кругу, как в кино, всплыл кадр с первой полосой газеты – а затем картинка замерла, и вперёд выскочила строка: «Жертва скончалась на месте». Но так ли это? Терри знал, что мгновенной смерти не существует – или не был Перси жив всё то время, которое потребовалось ему, чтобы развернуться и вылупить на Терри глаза, полные шока и негодования, пусть даже и с двумя пулями в тикалке? Сколько времени это займёт? Секунду? Больше? Когда вот-вот умрёшь, может, и одна-единственная секунда способна показаться вечностью?

Странно, подумал Терри: как так может быть, что вот человек здесь, жив-живёхонек, как и все вокруг, а через минуту – раз – и нету его нигде? Он не был склонен к такого рода нездоровым размышлениям, но вот именно тогда, под сводами этого туннеля, во тьме туманной ночи, ощутил благоговение пред таинством происхождения и неизбежного конца всего сущего. Умирая, Перси преподал Терри свой последний жизненный урок.

Нешуточной работёнкой оказалось подтащить на диво тяжёлый труп старика к краю причала и скормить его Темзе, вода которой в тот миг казалась густой и блестящей, как креозот. Терри поискал вокруг, нашёл несколько отдельно лежащих кирпичей да засунул их в карманы шикарного пальто Перси в качестве грузила. Сомнительно было, что это сработает – неужто хватит всего пары кирпичей? – так что через несколько дней старина Перси как пить дать всплывёт на поверхность. Такого-то кабана фиг загрузишь, подумал Терри и рассмеялся – не только Перси умел отпускать остроумные замечания!

Ну а если тело таки всплывёт, что тогда?

Медлить, чтобы узнать, что же тогда будет, Терри не стал. В ту же ночь он вернулся прямо на Фицрой-сквер и собрал манатки. С собой Терри мог увезти немногое, потому что взял за правило всегда путешествовать налегке.

Некоторое время он обшаривал квартиру в поисках наличных денег, но не разыскал ничего кроме принадлежавшей Перси коллекции непристойных фотографий. При взгляде на некоторые карточки волосы вставали дыбом даже у Терри, отнюдь не бывшего невинным младенцем, – никаких тёлок, одни только парни со здоровенными набалдашниками, исполняющие друг с другом самые невообразимые выкрутасы. За неплотно лежащим плинтусом на кухне было местечко, где он раньше прятал кое-что из своих пожитков, и теперь засунул снимки туда, сам не совсем понимая, зачем, – ну какое ему дело, если гаденькие секреты Перси попадут в лапы мусорам? – и забил доску на место кулаком. По всей квартире, понятно, остались его отпечатки, но это не имело значения: Терри гордился тем, что его ни разу не заметали, так что пальчиков его не имелось ни в одном досье.

Утром он сел на поезд до Холихеда, а тем же вечером пробрался на почтовый пароход и отчалил в Ирландию. Даже если им удастся повесить убийство Перси на него, ирландское правительство никогда его не выдаст – уж точно не Англии, старому врагу. Он в безопасности, он был в этом уверен. Или почти уверен.

Доностия

9

В туманную осознанность Квирка силком выволокло звучание многоголосого хора инструментов: казалось – неужели так и было? – целый оркестр бродячих музыкантов играет на флейтах, барабанах и визгливых волынках. Он открыл глаза – и был ослеплён брызгами утреннего солнца. Эвелин сидела у открытого окна, курила и читала роман Сименона – в оригинале, по-французски. Она уже успела спуститься к завтраку. Квирк даже не слышал, как жена встала. Теперь она обернулась к нему:

– Доброе утро, соня!

– Где-то и правда играет оркестр? – прохрипел он. – Или мне мерещится?

– Да, по улице идёт процессия музыкантов. Все в традиционных костюмах, всё очень весело и красочно. Должно быть, сегодня у басков особенный день, какой-то праздник. Это очаровательно – иди посмотри!

– Поверю тебе на слово.

Он сел, сгрёб в кучу все подушки на кровати и сложил их за спиной. Его тут же одолел приступ кашля. Квирк кашлял каждое утро; это был своего рода ритуал, через который проходили его лёгкие, их аналог разминки.

– Господи Иисусе, – выдохнул он, молотя кулаком по груди.

Жена покачала головой:

– Ты слишком много куришь. По-хорошему тебе вообще не стоило бы курить.

– Вот уж кто бы говорил.

– Я выкуриваю ровно по шесть сигарет в сутки.

– Я тоже, – парировал он с невозмутимым видом.

– Ха!

Он одарил жену мертвецкой ухмылкой и демонстративно потянулся за пачкой «Синиор сервиса» на тумбочке у кровати. Поднёс сигарету ко рту и прикурил от серебряной зажигалки – одного из подарков Эвелин накануне их свадьбы.

Визг и грохот оркестра затихали вдали.

– Осторожно, не урони пепел на простыню, – сказала Эвелин.

Квирк смотрел мимо неё в окно.

– Вижу, снова сияет солнце, – заметил он. – Нам вроде как обещали дождь.

– Да, в небе пригревает солнышко, люди плещутся в море и лежат на песке, дети играют, мороженщики торгуют мороженым. И да, мы на отдыхе.

Некоторое время он угрюмо курил, затем сказал:

– Ночью было жарко. Я никак не мог уснуть.

– Если ты не спал, то ты – единственный известный мне человек, который храпит, когда бодрствует.

Он криво улыбнулся.

– Всё-таки я люблю тебя, либхен.

– Даже когда я тебя пилю?

– Даже когда ты меня пилишь.

Квирк никогда не мог произнести слово «люблю» так, чтобы его слегка не передёрнуло изнутри. Тем не менее он выдавливал его из себя и произносил снова и снова, словно пытаясь укрепить что-то, постоянно находившееся под угрозой обрушения. Это был кусочек раствора, который он наносил на здание, возводимое им на пару с Эвелин. Оба прекрасно понимали, насколько непрочно это сооружение, эта утлая тонкостенная постройка, все элементы которой составляли они вдвоём, прижавшиеся друг к другу под тяжестью внешнего мира.

Стоит ли рассказать ей о молодой женщине под аркадами бара и о том, как он проснулся ночью, думая о ней? Стоит ли сказать, что он убеждён, будто знает её откуда-то из своего прошлого? Стоит ли поделиться тем, как эта мысль напугала его и как ему было не по себе даже думать об этом? Как выразить словами чувства столь туманные, что их вообще едва ли можно назвать чувствами?

Он встал с кровати, небрежно поцеловал жену в бахрому волос, ниспадающую на широкий лоб, и пошёл в ванную. Посмотрелся в зеркало над раковиной и застонал.

– У меня пахнет изо рта? – окликнул он Эвелин через плечо.

– Да.

Он принялся с остервенением чистить зубы. Сигарету отложил на край фарфоровой чаши между кранами.

– Не клади сигарету в раковину, – резко сказала Эвелин. Откуда она знала, что́ он делает, не видя этого? У жены была некая зловещая сторона, в изучение которой Квирк предпочитал не вдаваться.

– Здесь нет пепельницы.

– Я потратила много минут, чтобы избавиться от жёлтого пятна, которое ты оставил там вчера. Если ты продолжишь быть таким же неряхой, нас попросят покинуть этот прекрасный отель.

Он прополоскал рот, слишком поздно осознав свою ошибку. Представил, как миллиарды микробов проникают в щели между зубами и поселяются там. «Смерть после полудня» [8].

– Но ведь это место очищается само собой, – возразил он.

– Да что ты говоришь?

– Я кафарю, – крикнул он, передразнивая её акцент, – что эти комнаты самоочищаются. Вот мы уходим, а когда возвращаемся, то чувствуем, будто бы нас здесь никогда не было. Это составная часть того всегдашнего надувательства, которому подвергают нас в гостиницах.

– Ты смешной человек. Я тебя не люблю.

– «Раз уж равенства в чувствах достичь нельзя, пусть более любящим буду я» [9].

Мгновение молчания, а затем снова раздался её голос, содержащий ту застенчивую, нерешительную нотку, которая всегда закрадывалась в него, когда жена сталкивалась с чем-то незнакомым или непонятным.

– Кто это? – спросила она.

– Уистен Хью Оден.

Снова молчание. Они не видели друг друга, но он явственно слышал, как Эвелин улыбается.

– Смешной человек, – тихо сказала она.

– Кто, я или Оден?

– Смешной человек! – повторила она громче.

– Как это будет по-немецки?

– Lächerlicher Mann.

– Ляха-лихоман? Смешной язык!

Он бросил зубную щётку в стакан и вернулся в спальню. Жена повернула голову и посмотрела на него.

– Ну ты же любишь меня, – сказал он. – К чему это отрицать?

– Ох, любовь! – сказала она. – Это маленькое словечко, которое причиняет людям столько бед.

Пастельная занавеска на окне зашевелилась. С пляжа доносились голоса детей. Она улыбнулась с тем же скромным, застенчивым выражением.

«Пусть это продлится подольше, – подумал Квирк, не уверенный, что именно имеет в виду под „этим“, просто вознося своего рода молитву в пустоту. – Пожалуйста, пусть это продлится подольше!»

10

Позже тем же утром Эвелин сказала, внезапно, как гром среди ясного неба – здесь, в безоблачной Басконии, штамп переставал быть штампом, – что ему непременно нужна шляпа, чтобы защитить кожу головы, раз дожди уже прошли и солнце с каждым днём светит всё сильнее.

– Но ведь у меня есть шляпа, – сказал он, показывая её жене.

– Не смеши меня, – сказала жена. Насмотреться на эту его шляпу она уже успела. Та была сделана из тяжёлого чёрного фетра и, как заявила Эвелин, совершенно не подходила для испанского климата. – Твоя большая ирландская голова в ней просто сварится.

– Ты же вроде обещала мне, что в северной Испании будет совсем как в Южной Ирландии…

– Да, но не летом.

– Так ведь сейчас и не лето.

– Сейчас здесь жарче, чем летом в Ирландии. Гораздо жарче. Тебе следовало взять другую.

У Квирка имелась и соломенная шляпа, но он оставил её дома. Он не ожидал, что она ему понадобится, учитывая всё, что он слышал о том, как дождливо бывает в этих краях.

– Волосами защищусь, – сказал он.

Она фыркнула:

– Их не так много, как ты думаешь.

Ей нравилось поддразнивать мужа таким образом, говоря, что его шевелюра «мигрирует с макушки». Впервые она услышала это выражение от самого Квирка. Формулировка привела Эвелин в восторг, и та никогда не упускала возможности ввернуть её в речь.

– Тебе нужна хорошая панама из ткани с плотным плетением, – сказала она, – чтобы защитить тебя от рентгеновского излучения, поскольку твои волосы мигрируют…

– От рентгеновского излучения? – усмехнулся он, прерывая её. – От какого ещё рентгеновского излучения?

– Ну, что там содержится в солнечном свете. Ты хочешь заболеть раком?

– Нет, я не хочу заполейт ъакком.

Магазин шляп обнаружился неподалёку от отеля. Он назывался «Casa Ponsol». Вывеска над дверью гордо возвещала, что он был основан в 1838 году. Возможно, здание магазина было пристройкой к «Лондресу». Квирк оробел.

К ним подошла улыбчивая молодая женщина; её длинные, тонкие руки медового цвета были сомкнуты на груди. Она была высока, стройна и одета в кремовый льняной костюм. Блестящие, чёрные как ночь волосы уложены на прямой пробор, туго затянуты назад и скручены в узел на затылке, заключённый в нечто вроде чёрного кружевного сетчатого мешочка.

– Buenas días,[10] – сказала Эвелин. – Моему мужу требуется шляпа.

Стройная молодая женщина улыбнулась ещё шире и мгновенно, с невозмутимостью фокусника, достала из коробок несколько соломенных шляп и выложила их на стеклянный прилавок. Квирк бесцеремонно примерил одну, снял и сказал, что возьмёт её.

– Не глупи, – воскликнула Эвелин. – Примерь какую-нибудь ещё. Мы никуда не торопимся, как и эта барышня. Посмотри вот на эту, с широкими полями. Или на эту – эта красная шёлковая лента очень хороша, йа? – Квирк бросил на неё грозный взгляд, однако она не подала виду. – А как насчёт этой, потемнее, тебе нравится? Выглядит очень эффектно, очень duende [11].

Девушка улыбнулась ей снова.

Квирк выхватил вторую шляпу из рук у жены и нахлобучил её на голову.

Продавщица сказала: «¿Me lo permites?» [12], протянула свои изящные руки и поправила уголок шляпы, сдвинув её книзу с одной стороны. Квирк уловил её запах, молочный и в то же время резкий – ландыш, подумал он и без всякой причины вспомнил картину Гойи «Маха обнажённая». Однако «маха» относилась к совершенно иному типажу, была коренастой, с волосами под мышками, криво посаженными грудями, плохо сидящей головой – плечи располагались под абсолютно неправильным углом – и комковатой, землистой плотью. Тогда как точёное создание, стоящее перед ним, наверняка было гладким на ощупь, как промасленная древесина оливы.

Квирк сказал, что возьмёт эту шляпу – хождение по магазинам он ненавидел почти так же сильно, как и поездки на отдых, – даже не взглянув на ценник. Увидев сумму, выбитую на кассовом аппарате, дважды моргнул и тяжко сглотнул.

– Прелестная шляпка, – твёрдо сказала Эвелин, отступая назад, чтобы полюбоваться щёгольским видом мужа в новом головном уборе. – Ты смотришься таким красавцем, – она повернулась к продавщице, – не правда ли?

– Sí, sí, ciertamente – un caballero.[13]

Это-то он понял. Кабальеро, говорите? Ну-ну… Квирк чувствовал себя нелепо. Он вспомнил день своей конфирмации и новый костюм из колючей ткани, в который его заставили вырядиться. Это был тот самый год, когда судья Гаррет Гриффин и его жена вызволили его из Каррикли и взяли к себе, чтобы он стал им вторым сыном.

Он протянул горсть хрустящих купюр. Продавщица достала вместительный бумажный пакет с соломенными ручками. Квирк изготовился опустить туда новую шляпу, но Эвелин отобрала у него старую и положила в пакет её.

– Надень панаму, – велела она. – Видишь, как на улице солнечно. Для этого и нужна шляпа, чтобы защищать тебя от солнца и чтобы ты выглядел как настоящий испанский джентльмен.

Он взял у неё шляпу и снова обеими руками нахлобучил её на голову. На этот раз уже Эвелин потянулась и наклонила её под залихватским углом.

Когда они вышли из магазина, с океана налетел озорной ветерок, задрал поля шляпы и вдавил тулью, прижав её вплотную к макушке Квирка. Этого достаточно, подумал он, чтобы превратить его в какого-нибудь из комических напарников Джона Уэйна – в этого, как его там, Чилла Уиллса или Смайли Бернетта [14]?

Эвелин смеялась над ним. Её смех был беззвучен, но он отчётливо его слышал.

– Я так рад, что веселю тебя, – сказал он.

– Так и должно быть. Юмор, как известно, является неотъемлемой частью психиатрического проекта.

– А я твой проект?

Эту ремарку она пропустила мимо ушей.

– Почитай книгу Фрейда об остроумии, – посоветовала она. – Узнаешь много нового.

– Да ну? – хмыкнул он, молниеносно перебрасывая мяч обратно жене. – Кажется, Марк Твен в своё время подметил, что немецкие шутки созданы не для смеха.

Однако жена уже дежурила у сетки, готовая отбить бросок.

– Фрейд был австрийцем, а не немцем, – возразила она. – Как и я – не забывай об этом, пожалуйста. – Указательным пальцем она отогнула вниз вздыбленные ветром поля его новой шляпы. – Не дуйся, дорогой. – Она поджала губы в умоляющей улыбке и сделала вид, будто щекочет его под подбородком. – Ты выглядишь точь-в-точь как Виктор Ласло.

– Что ещё за Виктор Ласло? – прорычал он.

– В «Касабланке», помнишь? Так звали того красавца – мужа героини. Я всегда была рада, что она осталась с ним, а не с тем другим, невысоким, с повреждённой губой и смешной манерой говорить, которого все любят.

– Бедняга Рик, – сказал Квирк. – Представь, что ты оказалась в итоге с Клодом Рейнсом, при том что тебе могла достаться Ингрид Бергман!

На этом обмен колкостями завершился со счётом ноль-ноль.

11

Они зашли в маленький бар на площади – к этому времени он стал их баром, хотя Эвелин по-прежнему настойчиво называла его «кафе». Сели за столик снаружи, под брезентовым навесом. Пили шипучее белое вино и старались не закусывать бесплатными орешками, которые к нему прилагались. Всякий раз, когда Квирк тянулся к миске, жена отталкивала его руку.

– Станешь толстым, как я, – говорила она, – и тогда я больше не буду тебя любить.

– Ты же сказала сегодня утром, что не любишь.

– Кого не люблю?

– Меня.

– Ach, du Lügner! [15]

– Ду… что?

– Ну конечно же я люблю тебя, глупенький, – ты сам так сказал! Хотя с чего бы мне тебя любить, я не знаю.

Жена коснулась его ладони, лежащей на столе. Она часто тянулась к нему так, словно хотела убедиться, что он всё ещё рядом с ней, всё ещё существует на самом деле.

Воздух уже основательно прогрелся. Квирка обуревала сонливость. Он ещё не полностью оправился от беспокойной ночи, полной тревожных пробуждений. Даже когда ему удалось снова провалиться в сон, сквозь видения, словно тонкий шлейф маслянистого, едкого дыма, продолжала липкой паутинкой тянуться мысль о молодой женщине, разговор которой он случайно подслушал здесь, в баре.

Эвелин что-то ему говорила.

– Что?

– Говорю, я так рада, что ты выбрал именно эту, – указала она подбородком на его великолепную шляпу, лежащую перед ним на столе. На взгляд Квирка, эта вещь выглядела раздражающе заносчиво и самодовольно в своей безупречно прилизанной новизне.

– Это же просто шляпа, – сказал он.

– Нет-нет, это шляпа «Понсоль», – возразила Эвелин. – «Un gorro de Ponsol es muy especial» – вот что прошептала мне девушка из магазина, когда ты отвернулся. Muy especial – значит «очень особенная».

– Всегда чувствую себя шутом гороховым, когда мне приходится надевать что-то новое, – сказал он. Прищурился на часы над зданием напротив под охраной ржавых пушек и рябых каменных львов. – А ты знала, что английский джентльмен всегда выбирает камердинера, чьи размеры совпадают с его собственными, чтобы тот разнашивал ему костюмы и башмаки?

– Разнашивал?

– В смысле, некоторое время поносил их первым, чтобы они не выглядели новыми.

– Зачем?

– Затем, что ходить в неношеных туфлях или костюме без единой складки – это дурной тон.

Эвелин неторопливо смерила его серьёзным взглядом из-под чёлки, выпятив пухлую верхнюю губу.

– Это же шутка, йа?

– Найн. Я не шучу. Это чистая правда. По крайней мере, так было раньше, когда у англичан ещё имелись камердинеры – и, если уж на то пошло, когда ещё не перевелись настоящие джентльмены.

Она медленно покачала головой из стороны в сторону.

– Такой странный народ – эти англичане, – заметила она. – Как только они выиграли войну?

– Они и не выигрывали – немцев победили русские и янки. Я думал, уж тебе-то это известно лучше всех.

– Лично при их победе я не присутствовала, – парировала она совершенно серьёзно.

Квирк криво улыбнулся – последнее слово опять осталось за ней.

Супруги прогуливались по Старому городу. На одной из площадей они наткнулись на открытый рынок. Прилавки располагались под брезентовыми навесами, которые хлопали и дребезжали, как паруса на морском ветру. У Квирка глаза разбегались от изобилия и многоцветья продуктов, заманчиво разложенных со всех сторон. Насыщенные ароматы фруктов, рыбы и птицы перекрывали друг друга. Какой после всего этого покажется родная земля? Серой и пресной. И всё же сейчас его обуяло внезапное, острое желание вернуться домой, шагать по сияющей мостовой под косым апрельским ливнем, вдыхая ноздрями запах омытой дождём лавровишни. Домой? Ну… да.

Запахи от рыбного прилавка навели его на мысль о сексе. В одну из их первых ночей, проведённых в одной постели, много лет назад, когда они лежали бок о бок, погружённые в томное послевкусие любовной страсти, Квирк изложил Эвелин свою теорию о происхождении и цели полового влечения.

– Это способ, которым природа помогает нам преодолеть наше естественное отвращение к чужой плоти.

– Что? – сонно пробормотала Эвелин.

– Подумай об этом, и ты поймёшь, что это правда, – сказал он. – Если бы не слепая похоть, наш вид вымер бы ещё много веков назад.

Эвелин сдавленно усмехнулась.

– Какая глупая мысль. – Её волосы мрачно поблёскивали в свете прикроватной лампы. У неё не было ни единого седого волоска – всякий раз, когда она замечала хоть один, он немилосердно выдёргивался. Квирк задавался вопросом, что случится в один прекрасный день, когда седины станет слишком много и ей придётся отказаться от борьбы. – Животные не испытывают отвращения друг к другу, – сказала она, – так в чём же смысл похоти у них?

– Животные – это машины.

– О, так ты картезианец?

– Что?

Он улыбнулся ей в лицо.

– Последователь философии Декарта, – пояснила она.

– А-а. Ясно. Я-то думал, это как-то связано со скважинами.

– Ну вот, теперь уже ты меня дразнишь!

– Расскажи мне о Декарте.

– Это он утверждал то же, что говоришь ты, что животные – это всего лишь одушевлённые машины. – Затем она замолчала, приложив палец к щеке. – Или это Паскаль? Не помню. Оба были одинаково глупы. Очень умны – и очень глупы. – Эвелин улыбнулась, втянув пухлую верхнюю губу и слегка прикусив её зубами. – Как и вообще многие мужчины.

Он хотел было ответить, но она заставила его замолчать, перевернувшись в постели и со смехом забравшись на него сверху.

– Mein geliebter Ignorant! [16]

Именно в ту ночь Квирк предложил ей выйти за него замуж. Или это она его попросила? Он уже и не помнил. Впрочем, это не имело никакого значения.

Теперь же, когда они стояли под испанским солнцем, осматривая прилавок с влажно блестящей рыбой, она спросила его, о чём он думает.

– А зачем тебе?

– Что – зачем?

– Зачем тебе знать, о чём я думаю?

– Потому что, полагаю, ты думаешь о сексе.

В том, как она читала его мысли, было что-то пугающе сверхъестественное.

– Тогда зачем ты спросила?

– Чтобы удостовериться.

– Разве мужчины не думают о нём всегда? – сказал Квирк со смехом.

Он вгляделся в остекленелые глаза какой-то свирепой на вид рыбы, которая, если верить этикетке, наклеенной у неё на боку, сколь бы странным это ни казалось, называлась «rape» [17].

– Да, почти всегда, – невозмутимо ответила Эвелин. – Какой-то американец даже провёл точный подсчёт. Очень высокий процент, не могу вспомнить, какой именно. Хотя загадка, как можно выяснить такую вещь, не так ли? Мужчины всегда лгут, особенно о сексе. – Квирк уже запротестовал, но она положила руку ему на запястье и сжала его, сказав: – Как и женщины, конечно.

Девушка, присматривающая за прилавком, оказалась хороша собой. Её волосы, заплетенные в толстую спираль, спускались на левое плечо. У неё были огромные глаза с такими тёмно-коричневыми радужками, что казались почти чёрными. Она улыбнулась Квирку и указала на его шляпу.

– Очень хорошо, – сказала она. – Я снаю – я ис Эквадор.

Он снял шляпу и посмотрел на этикетку на внутренней стороне тульи. Торговка была права: Hecho a mano en Ecuador [18]. Перевести это смог даже он.

– Давай купим устриц, – предложила Эвелин. – Посмотри на них, они же громадные!

* * *

Пообедать они зашли в ресторан на набережной прямо над мостом Сурриола, напротив второго, меньшего городского пляжа, в честь которого назвали мост, хотя, может, и наоборот, этого Квирк не знал. Съели блюдо, которое выглядело как бледно-жёлтое картофельное пюре, но оказалось солёной треской, взбитой до состояния однородной массы. В качестве основного блюда заказали камбалу, обжаренную в большом количестве шипящего масла, и жареный картофель со стручковой фасолью, посыпанные миндалём.

Эвелин попросила на гарнир зелёный салат. Квирк вообще редко ел продукты зелёного цвета и уж точно никогда не употреблял их в сыром виде. Надо же было иметь хоть какие-то границы.

Впрочем, рыба оказалась превосходной.

Он заказал бутылку чаколи. Хотя к названию этого вина, как заметил он, добавились буквы n и a, что, видимо следовало читать как «чаколина». Квирк задался вопросом, в чём же разница, но так и не набрался смелости спросить.

Их официант смахивал на престарелого тореадора: был невысоким, смуглым и слегка потным, с напомаженными чёрными волосами и жёстким, выгнутым позвоночником.

– Цыганская кровь, – определила Эвелин, когда он убрал со стола их тарелки.

Квирк сказал, что, по его мнению, она права.

– Почему у них у всех всё время такой злобный вид? – размышлял он.

– Ты про испанцев?

– Ну вот про таких, как этот. Про то, какие они вечно набыченные.

Он наблюдал за тем, как этот некрупный человечек спешит туда-сюда по делам. Он был грузным, с бочкообразной грудью, узкими бёдрами и изящно искривлёнными ногами, как у балерины.

– Как же им не злиться? – заметила Эвелин. – Гражданская война была ужасной. Я видела, как двух человек – как это называется? Линчевали? Да, линчевали. На фонарном столбе.

Квирк уставился на неё через стол, замерев с ножом и вилкой в воздухе.

– Где? – спросил он. – Когда?

Эвелин покачала головой и сказала:

– Ой, да прямо здесь. Тогда.

Она смотрела в свою тарелку с тем мягким, бессмысленным выражением, которое принимала, когда выбалтывала больше, чем хотела, и желала бы сменить тему. Что же она такого видела, подумал Квирк, в те военные недели, когда они с дядей прокладывали свой опасный путь вдоль этого побережья…

Учитывая всё, что произошло в её жизни, чудом было то, что жена так мирно спала по ночам. Или, по крайней мере, так глубоко. Ибо как знать, что там творится в её снах? Она никогда не расскажет, в этом он был уверен. Однако сны врача-психоаналитика, несомненно, заслуживают того, чтобы о них послушать. А может, и нет. Возможно, Эвелин снилась такая же бессмыслица, как и всем остальным, за исключением того, что для неё и почитаемого ею доктора Фрейда всё это значило нечто иное, чем казалось. Это ведь Фрейд утверждал, что ни один сон не бывает невинным?

Уходя, они забыли пакет с устрицами, и смуглому маленькому официанту пришлось бежать за ними следом. Эвелин одарила его милейшей из улыбок, но он развернулся и ушёл прочь с каменным лицом. Квирк пожалел о том, что сунул под край своей тарелки слишком щедрые, как казалось теперь, чаевые. Как же всё-таки озлоблены все эти люди!

В гостинице супруги поняли, какую ошибку совершили, не купив приспособление для вскрытия устриц. Они могли бы приобрести его в киоске, но Эвелин не знала, как зовётся этот инструмент по-испански, а просто указать на него пальцем Квирк не позволил – так они бы обнаружили себя как туристов.

– Но мы же и есть туристы, – со смехом сказала Эвелин. – Думаешь, они не видят нашу серую кожу и не знают, что мы приехали с севера?

С этими словами она вышла из ванной.

– Вот маникюрные ножницы, – сказала она. – Они подойдут.

…Вот так Квирк и оказался в больнице – и лицом к лицу столкнулся с молодой женщиной, которая была тогда в кафе и говорила что-то про театр.

12

Её, как им было сказано, звали Лоулесс. Доктор Анджела Лоулесс. Квирку она показалась даже слишком убедительной, словно актриса, играющая роль врача. На ней был белый халат и белые же туфли на плоской подошве, а на шее, как и положено, висел стетоскоп. Она оказалась старше, чем подумал Квирк, увидев её тогда в сумерках в баре «Лас-Аркадас». Сейчас он бы дал ей около двадцати восьми – двадцати девяти лет. Она была некрупной, проворной и настороженной, как птица – впечатление создавалось такое, будто при малейшем резком движении она захлопает крыльями, вспорхнёт и улетит с пронзительным криком. Женщиной она была бы хорошенькой, возможно, даже более чем хорошенькой, если бы не столь угловатые черты лица и не столь напряжённая манера держаться. Волосы её выглядели очень чёрными, а кожа – очень белой, несмотря на испанское солнце.

Она обратилась к Квирку на языке, в котором даже он опознал беглый испанский. Когда он ответил по-английски, она нахмурилась и повернулась к Эвелин.

– Вы ирландцы? – спросила она чуть ли не обвиняющим тоном.

– Я австрийка, – ответила Эвелин. – А мой муж – он ирландец, да.

Женщина быстро заморгала и перевела с одного на другого взгляд, будто враз наполнившийся подозрением.

– Вы тоже ирландка, – сказал Квирк. – Я заметил вас в баре под аркадами. Мне показался знакомым ваш выговор.

Она ничего не сказала. Даже не взглянула на его раненую руку, как будто сочла её преднамеренным и неуклюжим предлогом для чего-то ещё и не собиралась поддаваться на эту уловку.

– Мы сегодня очень заняты, – сказала женщина. Похоже, она что-то спешно подсчитывала в уме.

Появился санитар с большим комком ваты, Квирк взял его и прижал к ладони – платок, которым Эвелин обмотала ему руку в отеле, к этому времени полностью пропитался кровью. Квирк почувствовал головокружение. Стояла жара, отчего боль в руке, кажется, усиливалась. Кончик маникюрных ножниц соскользнул по связке между устричными створками и глубоко вонзился в мягкую ткань у основания большого пальца. Он тогда проклял себя за неловкость и заказал в номер двойную порцию виски.

Эвелин настояла, чтобы он обратился в больницу.

– Это Испания, – сказала она. – Помнишь, ты мне рассказывал о Хемингуэе, что он чистил зубы только коньяком, потому что в воде очень много микробов?

– А-а, так это просто очередной миф от папы Хэма, – раздражённо отмахнулся Квирк. – К тому же это ведь морская вода.

– Но она же была внутри устричной раковины! Разве ты не знаешь, насколько это опасно?

Поэтому он позволил ей вызвать консьержа и попросить его немедленно заказать такси. Машина прибыла с удивительной быстротой и значительно ускорила их путь в больницу Сан-Хуан-де-Дьос, где их ждал столь холодный приём необъяснимо напряжённого и настороженного доктора Лоулесс. Позже Квирк задавался вопросом, почему его не поразил ещё сильнее тот факт, что из всех врачей Сан-Себастьяна, коих должно быть немало, ему выпало показать свою травмированную руку именно этой женщине. Иногда жизнь столь прихотливо играет судьбами людей…

Доктор Лоулесс подвела его и Эвелин к скамейке и попросила подождать, а сама подошла к столу регистрации и поговорила с монахиней, которая за ним сидела. Монахиня в сером облачении и в чём-то вроде модифицированного, уменьшенного апостольника вопросительно посмотрела на неё. Квирк с интересом наблюдал за этим обменом репликами. Доктор Лоулесс помедлила на мгновение, затем резко развернулась и быстрым шагом ушла по коридору, не оглядываясь и скрипя туфлями на прорезиненной подошве по полированным плиткам пола.

Эвелин повернулась к мужу.

– Куда это она ушла?

Квирк пожал плечами:

– А я почём знаю?

Они ждали. Возвращения доктора Лоулесс ничто не предвещало. Зазвонил телефон на столе регистрации.

Эвелин коснулась опухшей руки Квирка.

– У тебя такой бледный вид.

– Не волнуйся, – обнадёжил он. – Я не из тех, кто легко падает в обморок.

– Но ведь ты потерял так много крови. – Она посмотрела вдоль коридора, в глубине которого исчезла доктор Лоулесс. – Это очень плохо, – сказала она. – Надо что-то сделать.

Она встала и подошла к столу регистрации, чтобы поговорить с монахиней, которая беседовала по телефону. Квирк наблюдал, как монахиня положила руку на трубку, посмотрела на Эвелин, пожала плечами, произнесла несколько слов и опустила голову, пока та не оказалась почти на уровне стола.

К этому времени комок ваты совсем пропитался кровью. Квирк чувствовал всё большее головокружение и подумал, что, возможно, всё-таки вот-вот потеряет сознание. Сбылся один из его навязчивых страхов – он получил травму и находится в зарубежной больнице, ища лечения у людей, которые настроены либо равнодушно, либо вовсе враждебно. Внезапно у него возникло детское желание вернуться домой. Может, так и сделать? Из Мадрида есть прямой рейс, но когда он вылетает? Квирк, кажется, помнил, что самолёт летает только раз в неделю. И как быстро добраться до столицы отсюда, с севера? Есть ли прямой поезд? Или, может быть, есть возможность вылететь из Барселоны или даже откуда-то во Франции, перебравшись через границу?

Возбуждение нарастало, мысли беспорядочно метались. Это следствие потери столь большого количества крови, предположил он. Почему она не сворачивается? Казалось, он растерял все свои познания в медицине.

Эвелин вернулась и села рядом с ним на скамейку.

– Придёт другой доктор, – сказала она.

Он увидел, что жена необыкновенно сердита.

– Неужели это из-за монашки та, первая, так резко ушла?

– Нет.

Он задумался.

– В ней есть что-то знакомое, – сказал он.

– В этой монахине?

– Да нет – в женщине, в докторше. Как там она сказала, как её фамилия?

– Лоулесс.

На пол между его ног упала багровая капля. Кончик ножниц, должно быть, задел кровеносный сосуд, подумал он. Есть ли в этой части руки кровеносные сосуды? Поди тут вспомни – а ведь кто, как не он, должен разбираться в этих вещах? Сколько тел препарировал он на своём веку? Квирк выругался себе под нос.

– Почему эта дрянь никак не остановится? – пробормотал он.

– Ты здесь врач, – мягко заметила Эвелин.

– Я патологоанатом, – отрезал он. – Мёртвые не истекают кровью.

– Неужели?

– Разве что иногда немного сочатся.

С секунду она молча смотрела на него.

– А иногда я жалею, что ты выбрал именно эту профессию.

– Ну и кем бы ты хотела меня видеть? – яростно прошептал он. – Знахарем вроде тебя?

Он страдал от боли, рука пульсировала, а возмущение всё нарастало. Это Эвелин вручила ему злополучные маникюрные ножницы. Это было нечестно – всё в этой истории было так нечестно! Его уговорили поехать в Испанию, фактически против воли, требовали от него вести себя так, как ведут себя «на отдыхе», а теперь у него вдобавок порез на руке, а сам он во власти больничных врачей – породы, которой Квирк не доверял и которую презирал, лично зная очень многих её представителей, одна из которых даже не нашла времени, чтобы осмотреть его руку, а развернулась и ушла, бросив его на произвол судьбы.

– Не доверяю я иностранной медицине, – сказал он.

Больничный запах вызывал у него тошноту.

– Это мы здесь иностранцы, – напомнила Эвелин.

Квирк хмыкнул. Последнее, что ему было нужно, – это чтобы его сейчас урезонивали.

Эвелин мягко прильнула всем весом к его враждебно напрягшемуся плечу.

– Мой бедный Кью, – пробормотала она.

Он уже в который раз поймал себя на мысли: как странно, что в его жизни появилась эта женщина, существо, нуждающееся в укрытии от житейских бурь, как и он сам, и ещё страннее то, что она до сих пор с ним. Покинет ли она его когда-нибудь? Если и покинет, то хотя бы не из-за утраты иллюзий, поскольку он знал, что Эвелин не питает иллюзий по поводу чего-либо, включая его самого.

Одним рыжевато-бурым осенним вечером после дождя, когда они сидели вместе в маленьком двухэтажном домике Эвелин в Дублине, жена оторвалась от толстого психиатрического трактата какого-то известного немецкого врача, фамилию которого Квирк, как ему казалось, должен был знать, но не знал. Она улыбалась – неопределённо, счастливо и смущённо, как человек, только что совершивший некое важное открытие.

– Этот мудрый герр профессор, – сказала она, постукивая пальцем по странице книги, лежащей открытой у неё на коленях, – сообщает, что люди, подобные мне, страдают от недостатка аффекта. Разве это не любопытное суждение? – Квирк не нашёл в этом ничего любопытного, но промолчал. Он не был абсолютно уверен, что понимает значение слова «аффект». – Недостаток аффекта – вдумайся в это! Но я люблю тебя, – добавила она, – а значит, это не имеет значения.

На это последнее замечание Квирк ничего не ответил. Логика её слов была ему непонятна, как и вообще многое в ней лежало далеко, чрезвычайно далеко за пределами его понимания.

13

Вскоре появился второй врач. Его имя, Jerónimo Cruz, написанное от руки заглавными буквами, красовалось на ламинированном бэйджике, прикреплённом к лацкану белого халата. Джеронимо Крус. Для Квирка это звучало как имя мексиканского бандита в каком-нибудь из тех пятнадцатиминутных сериальных эпизодов, которые в пору его молодости крутили в кинотеатрах по субботам после основного фильма. Доктор Крус переговорил с монахиней за столом для регистрации, та, в свою очередь, указала ему на супругов, и вот он подошёл к тому месту, где сидели они – крупный мужчина с кровоточащей рукой и женщина с мягким, однако явно раздражённым выражением лица.

– Я не буду предлагать вам руку для рукопожатия, – сказал доктор по-английски почти без акцента, и его губы дёрнулись в одном из уголков. Квирк хотел было указать на то, что у него травмирована левая кисть, но решил этого не делать.

Крус был высоким и худощавым мужчиной – неужели в Испании вовсе не бывает толстяков? – с бледно-голубыми глазами, тонкими бескровными губами и аккуратно подстриженной остроконечной серебристой бородкой с угольными подпалинами. Он, наверное, с юга, решил Квирк, ибо кожа на его лице и тыльной стороне ладоней была настолько загорелой, что в складках в уголках глаз и рта казалась почти чёрной. Квирк узнал в нём джентльмена, с которым доктор Лоулесс сидела на террасе «Лас-Аркадас». И тут же отчётливо осознал, что доктор Крус ей не отец, за которого он его принял в ту ночь. Откуда он это знал, сказать было сложно. Ошибся Квирк и в определении возраста мужчины, как и с возрастом молодой женщины. Доктору Крусу было за пятьдесят, а волосы его поседели – или, вернее, посеребрились – преждевременно и, вероятно, были такими ещё с юных лет. Его манеры отличались учтивостью и отчуждённостью. Он не был склонен улыбаться, будучи слишком серьёзным по натуре. Попросил Эвелин подождать у скамейки, а сам повёл Квирка в огромный, многолюдный, шумный зал с импровизированными кабинками, вход в которые задёргивался оливково-зелёными занавесками. Там стояло два стула, и двое мужчин сели лицом друг к другу, почти соприкасаясь коленями. Квирк всё ещё кипел от возмущения из-за того, что его бросила доктор Лоулесс, и чувствовал, что должен потребовать от этого человека объяснений, с чего бы это ей понадобилось уйти так внезапно и без всяких объяснений. Но он ничего не сказал. Кисть тихо пульсировала болью. Его охватывало похожее на сон ощущение, что пока он сидит здесь, беспомощный и неподвижный, весь остальной мир медленно скользит мимо. Тело, подумал он, ревностно бережёт жизненные соки и противится их потере.

Доктор Крус убрал ватный тампон и размотал подстилавший его носовой платок, на котором кровь запеклась в нечто вроде корки кирпичного цвета. Подставил под кисть обе ладони, как будто это было тельце какого-нибудь мёртвого зверька, переданное ему для осмотра.

– Как так вышло? – спросил он.

– Я открывал устрицу.

– А-а! Всегда рискованное предприятие. Я нередко наблюдаю его результаты.

Доктор встал, проскользнул за клеёнчатую занавеску и ушёл. Квирк задавался вопросом, вернётся ли он – или его бросили во второй раз. Он тупо смотрел перед собой на схему, иллюстрирующую внутренность человеческой грудной клетки: эпидермис разрезан и аккуратно раздвинут в стороны, а рёбра удалены, чтобы показать плотно упакованные внутри них органы. Что это за штука, размышлял он, человеческая туша. Патологоанатома никогда не переставало удивлять, что внутри этого мешка плоти, коим является человек, напихано такое месиво из мертвенно-гнусных, мясистых, дрожащих бурдюков и трубок.

Вскоре доктор Крус вернулся со стальным почкообразным лотком, в котором лежало несколько медицинских инструментов – от них Квирк поспешно отвёл глаза. Он был никудышным пациентом. Не переносил вида крови, во всяком случае, свежей, и уж подавно – собственной.

Доктор сел и принялся вставлять пластиковую нить в ушко тонкой изогнутой иглы. Выглядел он таким же деловитым и непринуждённым, как швея за работой. Квирк не удивился бы, оближи он указательный и большой пальцы и закрути кончик нити, перед тем как продеть его в крошечное игольное ушко.

– Вы англичанин, да? – спросил доктор Крус.

– Нет. Ирландец.

– А-а, – равнодушно буркнул доктор.

– Да, я ирландец, – повторил Квирк и помедлил. – Как и ваша коллега.

Крус ничего не ответил, только продолжил подготовку к починке раскроенной кисти Квирка.

Тому вновь пришло на ум – и вновь непонятно, откуда он это взял, – что Джеронимо Крус и Анджела Лоулесс не только не отец и дочь, но и более чем коллеги, вероятно, гораздо более. Мужчины выдают свои сексуальные секреты не тем, чтó они делают, а тем, чего не делают, размышлял Квирк. Слишком уж активно сеньор Крус игнорировал тему Анджелы Лоулесс.

Он, вероятно, годился ей в отцы. Ах, ну да. Папочкина доченька!

– Будет больно, – предупредил доктор. – Сделать вам местную анестезию?

Он сказал это с таким видом, словно предлагал аперитив. Квирк отклонил предложение, отрицательно мотнув головой, и через мгновение пожалел об этом.

* * *

В тот вечер, из уважения к страданиям, которые перенёс муж, Эвелин не стала возражать, когда он постановил, что о походе в ресторан не может идти и речи – они останутся в отеле и поужинают в местной столовой, пусть даже там и витает атмосфера морга.

– Можешь сходить куда-нибудь одна, если хочешь, – заявил он с мрачной мстительностью. Квирк жалел себя и наслаждался этой жалостью по полной.

Кисть его руки под повязкой, которую наложил Крус, пульсировала, как тамтам. Как могли маникюрные ножницы, такие маленькие и, казалось бы, безвредные, так глубоко вспороть его плоть? Впрочем, боль тоже доставляла ему удовольствие, хотя и несколько извращённого порядка.

Эвелин заметила, как ему повезло, что он повредил именно левую руку. Квирк нахмурился.

– Повезло? – переспросил он, подняв брови.

– Ты меня понял.

Понять-то он понял, но совершенно не утешился. Мозг был затуманен, как будто череп набили чем-то тёплым и мягким, как окровавленный комок ваты, который он сжимал в больнице.

Они прошли в столовую, где их усадили за угловым столиком у окна. Фирменным блюдом вечера было рагу из трески. Квирк пренебрежительно фыркнул и отверг его – они ведь уже ели треску на обед, разве нет?

– Это была солёная треска, – напомнила Эвелин.

Квирк пропустил напоминание мимо ушей и заказал хорошо прожаренный бифштекс и бутылку, как он выразился, «этой вашей мерзопакостной домашней риохи». Никакого чаколи, никаких пузырьков на ночь глядя, нет уж, спасибо.

Когда принесли бифштекс, Эвелин пришлось разрезать его для мужа на удобные для поедания ломтики. Это стало ещё одним из множества мелких унижений, мириться с которыми он не привык. Оно ещё сильнее распалило его злость на жену, на свою рану и на весь белый свет. Квирк посчитал удачей, что они сидели за угловым столиком: здесь остальной части зала не было видно, как с ним нянчатся, словно с младенцем.

– Жаль, тут не подают бекон с капустой, – сказала Эвелин, с напускной невинностью хлопая ресницами. – Уверена, ты бы предпочёл его.

Даже в такие моменты, а может, и особенно в такие моменты, когда Квирк бывал в опасно плаксивом расположении духа, она не могла устоять перед желанием поддразнить супруга.

– Очень смешно, – буркнул он, и она склонилась над тарелкой, чтобы скрыть ухмылку.

Ели молча. Кусок не лез Квирку в горло. Порезанная рука привела всю его систему в состояние вялотекущего расстройства. Тем не менее он запихивал еду в рот, хотя бы для того, чтобы насолить самому себе. Он чувствовал себя глупо – какой дурак станет пытаться вскрыть устрицу ножницами? – и страшился перспективы проходить несколько дней, как медведь с занозой в лапе. Как он будет бриться? Хотя во всём остальном Квирк был правшой, бритву он держал левой рукой. А далее шли все остальные интимные процедуры, к которым ему так или иначе придётся приноравливаться. В одном он был уверен: пусть Эвелин прислуживает ему где угодно, но он не позволит помогать ему в ванной, даже если нужно будет всего лишь остричь ему ногти. Если понадобится, он будет их грызть.

– Что-то не по нраву мне этот доктор, – сказал он, без удовольствия отправляя в рот кусок бифштекса.

– Но ты обратил внимание на то, какая она красивая, это было видно.

– Что? – Он в недоумении уставился на неё, затем покачал головой. – Я имел в виду его, а не её, – прорычал он. – Этого Джеронимо Крестителя.

– Правильно будет «Херонимо», – поправила Эвелин. – Буква J читается как «х». – Она, кажется, твёрдо решила: даже если её муж более не освоит ни слова по-испански, то пусть хотя бы научится правильно произносить буквы алфавита. – Кажется, ты очень заинтересовался этой молодой женщиной, – продолжала она. – Несмотря на то, как грубо она повела себя, так бесцеременно нас покинув.

Квирк скривился, изображая раздражение.

– Меня заинтересовал тот факт, что она ирландка. Вот и всё.

– Да уж, когда ты услышал её акцент, кончик твоего носа взметнулся, как – как это называется? – как легавая собака.

– По-твоему, так это называется, да? – он свирепо оскалился, обнажив зубы, – ляха-лихоман!

Эвелин было не спровоцировать.

– В реакции на знакомый акцент нет ничего смешного, – сказала она. – Мы все скучаем по родным местам, когда находимся вдали от них. – Она помедлила. – Знаешь, когда я впервые услышала словосочетание «тоска по дому», то подумала, что оно означает пресыщение домом, желание уехать из того места, где живёшь. И подумала: как странно, что англичане придумали такое выражение, учитывая, какие они домоседы.

Квирк почувствовал, как в нём зашевелилось знакомое беспокойство. Эвелин редко рассказывала о доме и родине, о близких и об их потере, а когда всё-таки заговаривала, между ними повисала тьма, словно тень, падающая на пустошь, покрытую грязью и пеплом. Это была зона, в которую никто из них не горел желанием заходить слишком далеко. У него, как и у неё, хватало своих потерь, хотя его потери и близко не стояли рядом с её потерями, и они оба это знали. Он осиротел рано и даже не помнил, чтобы когда-либо имел то, чего лишился. Она же, со своей стороны, утратила целый мир и живших в нём людей, которых любила и которые так и не изгладились у неё из памяти.

– Давай выпьем вина, – коротко сказал Квирк, схватив бутылку. Начал разливать риоху по бокалам, затем остановился. – Ах да, ты же ешь рыбу. Закажу тебе бокал белого.

Эвелин улыбнулась своей торжественной детской улыбкой.

– Знаешь, мой дорогой, – сказала она, – а ты гораздо любезнее, чем готов признать.

Подошёл буфетчик. Это был старый знакомый Квирка из-за барной стойки, тот самый, с волосатыми ушами и скрипучими подошвами. Он притворился, будто не знает ирландца, и Квирк последовал его примеру. Нужно было соблюдать правила этикета. Квирк попросил бокал чаколи для жены.

Старик пробормотал что-то подобострастное по-испански и, скрипя башмаками, поплёлся прочь.

Необъяснимо, но Квирк почувствовал себя немного лучше. Дело очевидно заключалось не в вине – он ведь ещё только начал пить. Он посмотрел через стол на жену и выдавил улыбку. Ей были знакомы эти его бессловесные извинения. В ответ она сложила губы бантиком как бы для поцелуя. Он вольготно откинулся на спинку стула, держа забинтованную руку вне поля зрения под краем стола.

– Стоит пригласить их на обед, – сказал он. – В смысле, доктора Круса.

– Ты сказал «их», – подняла бровь Эвелин, – ты имеешь в виду обоих?

Он пожал плечами. Заподозрил себя в том, что покраснел. Как нелепо!

– Да, почему бы и нет? – решительно ответил он. – И вождя Джеронимо, и доктора Ледышку, которая отказалась меня лечить.

– Но тебе ведь не нравится встречаться с новыми людьми, – сказала жена, вновь разыгрывая невинность.

Квирк снова пожал плечами и отвернулся.

– Ну, мы же на отдыхе, как ты мне постоянно напоминаешь, – сказал он. – Давай сделаем широкий жест.

Он услышал вдалеке слабые звуки вчерашнего гостиничного оркестра, но подумал, что, возможно, ему только чудится. Несколько лет назад Квирк пережил период страдания лёгкими галлюцинациями. В то время он боялся, что у него развивается опухоль мозга. После сдачи анализов оказалось, что его фантазии являются плодом того, что давным-давно зимней ночью на лестнице, ведущей в подвал какого-то дублинского дома, на него напали и избили два головореза. «Неужели всё начинается снова?» – тревожно подумал он сейчас. Впрочем, что с того? Его могли бы одолевать мороки куда хуже, нежели призрачная мелодия воображаемых струн. Но нет, он не ошибся. Вот он снова, вальс из «Весёлой вдовы». Видимо, оркестр где-то репетировал или, может, давал частное представление в каком-нибудь раззолоченном салоне на верхних этажах.

Квирку стало интересно, бывают ли весёлые вдовцы мужского пола. Разумеется, их не может не быть, причём их должно быть гораздо больше, чем женщин. И всё же у него дрогнуло сердце. Он потерял жену, когда-то давным-давно. И не мог, не хотел представлять, что потеряет и эту.

– Ну хорошо, – сказала Эвелин, вырывая его из раздумий. – Давай пообедаем вместе и пригласим наших новых друзей. Это хорошая идея.

Он собирался возразить, что доктор Крус и его подруга ни в коем случае не могут считаться их друзьями – ни его, ни её. Однако воздержался. Она только парирует каким-нибудь собственным аргументом и опять оставит последнее слово за собой.

14

Разумеется, организация встречи оказалась не из простых. Квирк уже проклинал себя за то, что затеял всё это мероприятие. Что вообще толкнуло его предложить устроить совместный обед? Дело в том, что в этом докторе Лоулесс имелась некая черта, которая не давала ему покоя, хотя сказать точно, что именно это за черта, он не мог. Эта женщина омрачила его разум подобно шлейфу, который остаётся после кошмарного сна, даже если пугающие подробности сюжета изгладились из памяти. На Квирка то накатывала уверенность, что он откуда-то её знает, то он твердил себе, что всё это лишь игра воображения. Но если так, то почему мысль о ней так прочно засела у него в голове? Она вертелась на уме, точно так же, как искомое слово вертится на кончике языка.

Эвелин он ничего об этом не говорил и задавался вопросом, почему так. Откуда вдруг такая скрытность, почему это, казалось бы, должно вызывать какое-то чувство стыда? Он словно чуть было не ввязался в любовную интрижку и боялся, что его раскусят. Всё это не имело никакого смысла. И тем не менее, когда Квирк представлял себе лицо этой молодой женщины, внутри как будто что-то покалывало и откуда-то веяло мрачным духом далёкого прошлого.

На следующее утро Эвелин позвонила в больницу и попросила позвать к телефону доктора Лоулесс. С женщиной на коммутаторе, той самой угрюмой монахиней, несомненно, было трудно объясниться. Эвелин подумала, что она, по всей видимости, коренная басконка, а её коверкание испанского – это такой своеобразный способ выразить презрение к языку угнетателей. Она, похоже, пыталась донести до собеседницы, что среди персонала нет никого с такой фамилией. Эвелин напомнила ей об их визите в больницу накануне, когда они лично столкнулись с доктором Лоулесс, но это не произвело никакого впечатления. В конце концов она сдалась и попросила вместо этого поговорить с доктором Крусом.

Доктора Круса пришлось ждать целых пять минут, и она уже собиралась повесить трубку, но вот он наконец подошёл к телефону. Она попросила его погодить и передала трубку Квирку. Тот специально взял её забинтованной рукой. Эвелин улыбнулась. Можно подумать, она могла забыть, как тяжело он ранен и что это отчасти её вина.

Когда Крус услышал голос Квирка, его тон стал заметно сдержаннее. Действительно, холодно сказал он, он был бы рад пообедать с ним и сеньорой Квирке – так он произнёс фамилию «Квирк», – но сейчас очень занят. Туристический сезон в самом разгаре, и отделение травматологии трудится сверхурочно – с иностранцами чрезвычайно часто происходят несчастные случаи, добавил он и издал звук, который мог бы сойти за смешок. Квирк воспринял насмешку на свой счёт. Так и подмывало ввернуть что-то о том, что испанские устрицы крепче и неподатливее, чем те, что предлагаются в других странах, но он знал, что это прозвучит по-детски. Ему совершенно не нравился доктор Крус, это точно; этот тип был слишком лощёным и самоуверенным. Но в таком случае, почему он предлагал им встретиться всем вчетвером?

– И всё же иногда у вас наверняка бывает обеденный перерыв, – сказал он с некоторой долей ненамеренной язвительности. Как там пелось в той мюзик-холльной песенке? «Я двину в его испанскую дыню, если ночью его найду…» [19] Квирк свирепо ухмыльнулся в микрофон, обнажив резцы. Эвелин укоризненно шлёпнула его по запястью.

– Конечно же, я обедаю, – сказал доктор небывало елейным голосом. – Но обычно я перекусываю бутербродом.

– Пинчо! – весело сказал Квирк, просто чтобы похвастаться тем, что знает это слово.

– Да, иногда. – До сих пор голос Круса казался скучающим; теперь он зазвучал раздражённо. – Здесь, в больнице, есть столовая. Я хожу туда.

Квирк вздохнул. Работа была не из лёгких, а всё ради чего? Его подмывало сдаться, вежливо сказать «адьос» и положить трубку. Крус ясно дал понять, что у него нет никакого желания обедать с каким-то ирландским туристом и его австрийской женой. Однако в тоне этого мужчины слышалось что-то этакое, некий иронический намёк на превосходство, а потому Квирк помимо воли стиснул зубы и продолжал.

– А как насчёт ужина? – спросил он, скручивая телефонный провод в миниатюрную петлю.

На линии воцарилась тишина. Квирк отвёл трубку от себя и состроил жене одну из своих обезьяньих гримас, почёсывая под мышкой правой рукой. Эвелин хмуро взирала на него, качая головой, но при этом беззвучно смеясь.

– Моя жена обнаружила очень приятный ресторанчик, – уговаривающим тоном сказал Квирк. – У самого моста Сурриола, если я правильно произношу название, в Старом городе. Возможно, вы знаете это место. Рыба там очень вкусная.

– У нас в Доностии рыба всегда хороша.

– Да, знаю. Но в этом заведении она особенно хороша.

Повисла новая пауза, а затем доктор Крус спросил:

– И когда же вы предлагаете нам встретиться?

К этому времени его тон стал настолько ледяным, что уже обрастал сосульками.

– Когда вам угодно, – беззаботно ответил Квирк и подмигнул жене. – Что скажете насчёт сегодняшнего вечера?

Теперь доктор словно принялся напевать себе под нос что-то тихое и лишённое всякой мелодии.

– Хорошо, пусть будет сегодня вечером, – согласился он наконец с многозначительным вздохом. – Но должен сказать вам, что я ужинаю не так поздно, как большинство испанцев, – я встаю рано утром. Скажем, в восемь часов?

– Замечательно. Я попрошу здешнего консьержа зарезервировать столик. Вы же знаете, где находится ресторан у моста Сурриола, да? – Никакого ответа. – Итак: четыре персоны, восемь часов.

– Четыре? – быстро переспросил Крус, повысив интонацию в конце предложения.

– Ну да. Мы, вы и ваша… ваша коллега, доктор Лоулесс.

Квирк поймал себя на том, что наслаждается собой. Он испытывал подлинное злорадство от того, что обставил этого чопорного сребровласого идальго. Тут он снова изобразил одну из своих обезьяньих гримас, оттянув губы как можно дальше от зубов. Эвелин, стоящая у мужа за спиной, предостерегающе ткнула его костяшкой в поясницу.

– Позвольте мне уточнить у доктора Лоулесс, свободна ли она сегодня вечером, – сказал Крус и снова вздохнул, ещё многозначительнее. – Если вы не получите от меня известий в течение следующего часа, считайте, что мы встретимся с вами и сеньорой Квирке в ресторане в восемь часов.

Затем он повесил трубку, так и не попрощавшись.

– «Квирке», – повторил Квирк. И рассмеялся.

– Они придут? – спросила Эвелин издалека – она ушла в ванную. Дверь не закрыла, и ему было видно, как жена красит губы перед зеркалом. Это был единственный вид макияжа, который она носила, и даже его жена часто забывала нанести.

– Этот бесчувственный индюк даже не поинтересовался, как там моя рука, – сказал Квирк. – О чём мы только думали, когда его приглашали?

– Это было твоё предложение.

– Да, знаю, но всё равно.

– В любом случае, ты хочешь видеть не его.

– Что? Слушай, ты правда воображаешь, будто я увлёкся этой Смуглой Розалиной [20]?

– Какой ещё Розалиной?

– Доктором Как-там-её-фамилия. Я не нахожу её ни в малейшей степени привлекательной, если ты вдруг об этом подумала.

– О нет, конечно, нет. – Он услышал её смешок. – Mein Irisch Kind, wo weilest du? [21] – пропела она, не попадая в ноты.

– Что это? – спросил он. – Что-нибудь из Гёте?

– Это «Тристан и Изольда». Та самая строка, которая цитируется в «Бесплодной земле» мистера Элиота.

– Какие мы с тобой начитанные сегодня утром!

Она вышла из ванной, прислонилась к косяку двери и улыбнулась ему, сжав навощённые алые губы и поблёскивая припухлой бусинкой в центре верхней.

– Ты такой прозрачный, – сказала она. – Я вижу тебя насквозь.

– Просвечиваешь меня своими колючими мозгоправскими глазёнками, да?

– Не называй меня так, – притворно возмутилась она, напустив на себя обиженный вид. – Не называй меня мозгоправом.

Квирк рассмеялся, а Эвелин двинулась на него с пантомимической яростью во взоре и кулаком, занесённым для удара. Он схватил её за оба запястья и повалил на кровать.

– Стой, стой! – закричала она со смехом. – Помада размажется!

Он завозился с пуговицами её блузки. Она скосила глаза и наблюдала, как он трудится, демонстрируя двойной подбородок.

– Ничего не останется от твоей помады! – прорычал он с напускной свирепостью, покачивая своей большой медвежьей головой.

* * *

Часом позже они оделись во второй раз за это утро, и Эвелин спустилась выпить кофе и почитать газету. Квирк слонялся по комнате и курил. Вышел на узкий балкон и окинул взглядом залив. Утро было безветренным. Он слушал, как каждая последующая длинная изогнутая волна издаёт приглушённый грохот, обрушиваясь на берег.

Сразу же за белёной кованой балюстрадой на краю набережной лежала, опираясь на локти, симпатичная девушка, покрытая нежным загаром, в солнечных очках и чёрном купальнике. Некоторое время Квирк разглядывал её с невинным восхищением. Она казалась такой расслабленной, такой погружённой в себя – и вместе с тем такой уверенной в себе. Молодые считают себя отдельным видом, неуязвимым и неистребимым. Эта мысль омрачила посткоитальное благодушие Квирка. Он шагнул обратно в комнату.

Они, разумеется, были любовниками, сребровласый доктор Крус и издёрганная Анджела Лоулесс; он принял это как факт. При произнесении её имени голос Круса приобретал недвусмысленно собственнические нотки. Что ж, рад за него, подумал Квирк, хотя и не был уверен, что может сказать то же самое о ней.

Это имя, Анджела Лоулесс, – Квирку почему-то казалось, что с ним что-то не так. В нём неизъяснимым образом ощущалась некая неубедительность. Человек срастается с именем, пока оно не перестанет быть именем и не превратится в синоним самого человека. Имя «Анджела Лоулесс» не вязалось с Анджелой Лоулесс. Откуда это ему известно? Он встречался с ней только раз и только дважды слышал её речь. Он ничего не знал о ней, кроме того, что она ирландка и держит себя до обидного резко.

Квирк гадал, явится ли она на ужин или же найдёт какой-нибудь предлог, чтобы не приходить. Следовало признать, что он огорчится, если она не придёт. Квирк сказал Эвелин правду, он не чувствовал физического влечения к этой узколицей молодой женщине с мелкими заострёнными чертами и глядящими исподлобья бусинками глаз. Ему было любопытно, вот и всё. Он хотел узнать, кто она такая и почему он убеждён, что у него есть с ней какая-то забытая связь. Казалось бы, всё проще простого! Но он знал, что это не так. Всё было вовсе не просто.

Он ушёл с балкона и лёг на кровать. Через некоторое время задремал, как ему показалось, всего на несколько минут, но когда проснулся и сонно посмотрел на часы, с удивлением обнаружил, что прошёл почти час.

Доктор Крус не перезвонил. Значит, ужин состоится.

Взяв сигареты и ключ от номера, Квирк пошёл по коридору к лифту. Вместо того чтобы сразу спуститься, нажал кнопку верхнего этажа. Ползя вверх, охватившая его со всех сторон железная клетка дрожала и лязгала. Он чувствовал себя одновременно возбуждённым и оробевшим. Эвелин оказалась права – в душе он навсегда останется ребёнком. По крайней мере, отчасти это была её вина, сказал он себе. Это она сделала его счастливым, или так ему казалось, а когда дело касается счастья, то казаться – то же самое, что и быть. Однако в сочетании с угрюмым и злопамятным нравом Квирка это была опасная смесь. «Всякий смех обернётся плачем», – подумал он, пытаясь припомнить имя старой монахини. Назовём её «сестра Катаклизма», подумал он и ухмыльнулся своему отражению в зеркале на задней стене лифта.

Христос никогда не смеялся. Кто же ему это говорил? Нигде, ни в одном из евангельских рассказов Мессия не позволяет себе даже усмехнуться. Впрочем, с другой стороны, Спасителю было с чего взгрустнуть. Маячащая впереди перспектива распятия едва ли способствовала веселью.

В баре он заказал себе первый бокал вина за день, в то время как Эвелин пошла и попросила консьержа забронировать столик на четверых в ресторане «Сурриола».

Её порядком озадачила нехарактерная для мужа настойчивость в желании отужинать с этими двумя докторами, но она не возражала. Эвелин была рада ужину в хорошем ресторане. Она улыбнулась про себя. Ревность, согласно большой толстой книге герра профессора Цвингли, которую она читала, являлась одним из тех самых аффектов, недостаток которых она испытывала. Втайне она считала доктора Цвингли шарлатаном. Это не имело значения. Даже мошенники помимо собственной воли подчас изрекают мудрые мысли.

А что насчёт неё самой? Была ли она искренней на сто процентов? Свою жизнь, когда Эвелин удосуживалась о ней подумать, она воспринимала в виде чего-то вроде потрёпанного стихией верблюжьего каравана с покачивающимися повозками, доверху нагруженными поклажей, с музыкой и барабанным боем, с погонщиками в тюрбанах, едущими на слонах, и дикими зверями в клетках на колесах, и… о, alle möglichen Dinge,[22] да, это был караван, который брёл из глубокой ночи прошлого к солнечному свету будущего через мягкий сумрак того, что ныне было настоящим, и что однажды, когда она состарится, станет почти забытым прошлым.

Обычно Эвелин не была склонна к таким размышлениям. Наверное, решила она, так воздействует на неё пребывание на юге.

– Да, – сказала она старательно улыбающемуся молодому человеку, сидящему за стойкой, – на четверых, в восемь часов. Будьте любезны. Грасьяс.

15

С самого начала стало ясно, что вечер будет не из лёгких. Прежде чем появился доктор Крус, Квирк и Эвелин просидели за столом добрых полчаса. Квирк увидел, что он один, и почувствовал укол досады. Доктор казался чем-то озабоченным и явно сердитым, не извинился за опоздание, но резко сел на своё место, схватил салфетку, рассёк ею воздух, как хлыстом, и положил себе на колени. Квирк и Эвелин переглянулись. О докторе Лоулесс пока никто не вспомнил. В конце концов Квирк, получив от жены два пинка под столом, прочистил горло и с видом вежливой обеспокоенности спросил, всё ли в порядке с молодой женщиной. Крус недоуменно уставился на него.

– Всё в порядке? В каком смысле «всё в порядке»?

– Ну как же, – Квирк взглянул на часы, – уже почти восемь сорок пять!

Крус пожал плечами.

– О, да она всегда опаздывает. – Он хмуро принялся разглядывать меню. – Она скоро придёт. Видимо, нам стоит сделать заказ, не дожидаясь её.

Квирк обменялся с женой ещё одним, более пристальным взглядом. К настоящему времени стало ясно, по крайней мере для Квирка, что между Крусом и его девушкой произошла ссора, причём серьёзная. Квирк предположил, что Анджела Лоулесс разозлилась на Круса за то, что тот принял приглашение Квирков, не посоветовавшись с ней. Думая об этом, он успокоился и принял решение получить от вечера максимум удовольствия. Он наслаждался неловкими ситуациями, хотя и пытался это скрыть. Стеклянный звон разбивающихся вдребезги хрупких условностей ласкал ему слух своей сладостной и изысканной музыкой. В состоянии стресса люди открываются с новой стороны, и сегодняшний вечер обещал куда больше возможностей для такого рода открытий, чем он мог бы надеяться. Ссора между влюблёнными – всегда хороший повод для развлечения, порой даже для самих влюблённых. Эвелин, от которой не укрывалось ничего, взирала на него с упрёком, хотя, как он видел, не без доли того же радостного предвкушения. В конце концов, она ведь была мозгоправом – о, это запретное слово! – а здесь, по крайней мере потенциально, в избытке хватало материала для психоанализа. Квирк потёр руки и предложил заказать бутылку шампанского. Крус, недовольно подбирающий крошки со скатерти, нахмурился ещё сильнее и быстро, пренебрежительно покачал головой, словно ирландец нарушил какое-то правило хорошего тона.

– Но вы же выпьете вина, верно? – настойчиво спросил Квирк.

– Да-да, – коротко ответил Крус, чтобы покончить с этим вопросом.

Квирк подозвал официанта – это снова оказался давешний отставной тореадор – и заказал самую дорогую бутылку в меню. Когда официант ушёл, Квирк продемонстрировал Крусу винную карту и ткнул пальцем в вино, которое заказал, как бы спрашивая его одобрения, но на самом деле для того, чтобы тот гарантированно обратил внимание на цену. Однако доктор лишь едва оторвал взгляд от пирамидки из крошек, которую соорудил рядом со своей тарелкой. Квирк ухмыльнулся. Всё складывалось как нельзя лучше. Эвелин под столом предостерегающе ткнула ему в колено кончиком пальца. Ей были знакомы эти его припадки игривого настроения и то, как часто они заканчивались не смехом, а слезами.

Принесли тарелку жареных сардин и корзину хлеба, чтобы им было чем заняться, пока они ждут запаздывающую мисс Лоулесс. За столиком воцарилось молчание, которое лишь немного развеяло появление вина. Квирк пригласил гостя провести ритуальную дегустацию, но тот резко и пренебрежительно махнул рукой и сказал, что ничего не смыслит в вине; его тон подразумевал, что те, кто что-то в нём смыслит, суть люди, непоправимо ограниченные в умственном отношении. Квирк грубовато махнул официанту, чтобы тот наполнил бокалы.

Эвелин спрашивала доктора Круса, родился ли он в Сан-Себастьяне и говорит ли на баскском языке. Доктор откинулся на спинку стула и, подняв голову, воззрился на неё вдоль своего изящно выточенного носа; брови его поползли на лоб, как будто такой вопрос граничил с оскорблением.

– Я из Кадиса, – объявил он, чеканя каждый слог. – Это на юге.

– Ах да, белый город, – пробормотала Эвелин. – Я там бывала.

Квирк поражённо покосился на жену. Для него было новостью, что она знакома и с другими местами в Испании помимо этой части северного побережья. Она никогда не перестанет его удивлять, подумал он, и по какой-то причине его мрачно-радостное настроение стало ещё веселее. Он представил себе, как Эвелин, моложе и стройнее, чем сейчас, в штанах цвета хаки и широком сомбреро преодолевает верхом на ослике извилистые перевалы какой-то далёкой горной цепи в глубине полуострова.

Он пригубил вина и украдкой оглядел стол. Разве не было чего-то забавно-комичного в их нелепом затруднительном положении: вот они сидят здесь, словно карикатуры на самих себя, с бóльшим или меньшим нетерпением ожидая прибытия бесцеремонной и не считающейся с остальными возлюбленной доктора Круса?

Вино оказалось прохладным, мягким и едва заметно пощипывало язык. Бокал Квирка уже опустел.

Темы для разговора, каким бы он ни был, быстро иссякли, и за столиком снова повисло тяжёлое, давящее молчание. Взгляд Круса всё время метался в сторону двери – как показалось Квирку, в нём читалась смесь нетерпения и опасения. Однако пришлось выдержать ещё двадцать минут, прежде чем отсутствующая гостья наконец явилась.

Доктор Лоулесс вошла в спешке, как будто спасалась бегством от чего-то или кого-то на улице и нырнула в первую попавшуюся открытую дверь. На ней были огромные тёмные очки с выпуклыми линзами, блестящие и непрозрачные – Квирку они показались увеличенными глазами какого-то чудовищно разросшегося насекомого, – и мантилья из тяжёлого чёрного кружева, полностью скрывающая волосы. Она надела серебристое шёлковое платье в обтяжку с длинными рукавами, застёгнутыми на запястьях, и обулась в туфли на четырёхдюймовых каблуках. Рот её представлял собой широкий алый разрез, на который несколько криво была нанесена помада. Эвелин потом удивлялась, почему она вырядилась как Одри Хепбёрн – не хватало только чёрного мундштука и бриллиантовой диадемы. Мантилью женщина не сняла ни разу за всё время ужина и лишь иногда приподнимала солнцезащитные очки, и то не более чем на полдюйма, когда хотела получше рассмотреть содержимое тарелки. От неё густо пахло духами. Как и Крус, она не улыбалась. Они были серьёзной парой. У Квирка сложилось впечатление, что они не полностью включены в общение, а вместо этого прислушиваются к звуку чего-то, что, как они знали, вот-вот должно было начаться где-то в другом месте.

Официант подошёл к ним с карандашом и блокнотом. На сей раз это был не тореадор, а молодой человек с ленивым взглядом, нагловато поджатыми губами и напомаженными чёрными волосами, которые гладко облегали поразительно выпуклый череп.

Квирк в некотором отчаянии просматривал меню – беспокоился, что может по ошибке заказать нечто такое, что придётся отдать на разделку Эвелин. Раненую руку он пытался скрыть под столом. Крус не спросил у него, в каком она состоянии. Квирк подозревал, что это и впрямь выветрилось у доктора из головы.

В конце концов Квирк остановил выбор на некоем блюде из риса с моллюсками и чем-то под названием «карабинерос» – это слово пробудило у него мысли об огнестрельном оружии, но оказалось, что это не более чем крупнокалиберные креветки. Он взял бутылку вина, готовясь налить, но Крус и молодая женщина дружно накрыли бокалы ладонями и с оттенком лёгкого возмущения сдвинули брови. Квирк наполнил свой до краёв и подал знак, чтобы принесли вторую бутылку. Он чувствовал, что напивается – хотя бы для того, чтобы соответствовать комичности обстановки. Усилия, направленные на то, чтобы держать себя в узде, делали голову раздутой и невесомой, как воздушный шар. Однако он не должен напиваться, правда не должен. Было бы ужасно несправедливо оставить Эвелин в одиночку руководить ими весь остаток этого жуткого вечера, хотя и не лишённого некоторой мрачной привлекательности. В конце концов, именно он затеял это фиаско.

16

Анджела Лоулесс с самого начала ясно дала понять, что не имеет никакого желания находиться здесь, в этом ресторане, с этими людьми, которые ей незнакомы и, будь на то её воля, оставались бы таковыми и далее. Она не пыталась скрыть, насколько сердита. Но было и что-то ещё, нечто более глубинное, нежели простое нетерпение от того, что она вынуждена принимать участие в событии, к организации которого ни в коей мере не причастна. Квирк уловил в ней волнение и подспудную тревогу. Он наблюдал за ней краем глаза. Почему она встревожена, почему взволнована? И к чему было устраивать этот нелепый маскарад, который никого не обманет, а наоборот, только привлечёт к себе внимание – несколько человек за столиками вокруг уставились на неё, когда она вошла, а некоторые так и вовсе до сих пор шушукались, явно обсуждая девушку. Она, должно быть, действительно думала, что её примут за какую-то международно известную кинозвезду, путешествующую инкогнито, – вроде бы здесь, в Сан-Себастьяне как раз проводится какой-то ежегодный кинофестиваль?

Эвелин, полная решимости, как пловец, пересекающий Ла-Манш, что встречает грудью ленивые морские волны, неоднократно пыталась поддержать разговор. Она говорила о красоте залива, на который у них с Квирком открывается такой замечательный вид из гостиничного номера. Выражала удивление зеленью полей, лугов и лесов на северном побережье. Упоминала прихотливые выверты баскского языка. Впрочем, любая тема, которую она с надеждой поднимала за столом, неизменно затухала.

Доктор Крус, подстёгнутый усилиями Эвелин, взвалившей на себя роль распорядительницы торжества, и сознающий своё положение влиятельного человека и коренного испанца, предпринял вялую попытку вдохнуть в застольную беседу немного жизни. Он посетовал на ежегодно растущее число туристов, приезжающих в Доностию, – число, к которому в этом году, на что было безмолвно, хотя и многозначительно указано, добавились также Квирк и его супруга, – и вызванное этим сезонное повышение цен на все товары. За этим последовал ещё один период молчания. Он предпринял новую попытку. Генерал Франко, сообщил он, держит здесь загородный дом на холмах к западу от залива. Однако дело не в том, что каудильо любит этот край, – он приезжает сюда только для того, чтобы подчеркнуть: Страна Басков такая же неотъемлемая часть Испании, как и любая другая. Доктор сухо усмехнулся.

Эвелин, воодушевившись, упомянула двух баскских повстанцев, которых отказался помиловать генералиссимус.

– Да, – проронил доктор Крус с учтивым безразличием, – их должны были казнить в воскресенье, но вмешалась Церковь, возмущённо указав на то, что это осквернит священный день отдохновения, и поэтому казнь отложили на сутки.

Он ел и не отрывал глаз от тарелки.

Анджела Лоулесс, кажется, не обращала на всё это ни малейшего внимания. Она заказала только салат, но не ела, а лишь безразлично возила вилкой по тарелке жирные листья. К этому времени она стала напоминать своим вызывающе нелюдимым поведением избалованную и своенравную дочь, застигнутую родителями врасплох в каком-то рискованном и компрометирующем положении. По отношению к Крусу женщина не проявляла ни малейших признаков привязанности или даже, как подумал Квирк, интереса. Можно было подумать, он вовсе не сидел с ними за одним столом.

Квирк спросил её, откуда она родом в Ирландии. Она обернулась к нему, недоуменно сдвинув брови; сколь искренне это недоумение, сказать было сложно. Казалось, её оскорбил не вопрос, а тот факт, что он вообще осмелился к ней обратиться.

– Ой, да из Дублина, – пренебрежительно бросила она.

– Да, я догадался, – сказал Квирк. – Но из какой именно части Дублина? С севера? С юга?

Анджела Лоулесс продолжала смотреть на него – по крайней мере, Квирк предполагал, что она смотрит на него, потому что не видел глаз за этими выпуклыми линзами, – с каким-то сосредоточенным безразличием, подобно тому как принцесса взирает на навязчивого лакея. Эвелин и доктор Крус перестали есть и повернулись к ней, ожидая, что она заговорит. Казалось, над столом что-то гудит, как натянутая струна пианино.

Наконец в молодой женщине что-то шевельнулось.

– Я давно не жила в Дублине, – сказала она и вновь принялась копаться в салате. И, похоже, на этом тема себя исчерпала. Внезапно женщина встала и, не сказав ни слова никому за столом, быстрым шагом удалилась в сторону дамской комнаты. Крус проводил её взглядом, затем вернулся к своей тарелке. Никто не произнёс ни слова. Минуты текли. Затем она снова появилась, теперь, кажется, двигаясь медленнее, села и неясно улыбнулась чему-то своему.

– Я останавливалась посмотреть на реку, – сказала она, улыбаясь, затем моргнула и нахмурилась. Квирк с интересом посмотрел на неё. Крус уловил его взгляд и тут же отвёл глаза.

Вернулся официант. Кофе? Нет, кофе они не будут. Дижестив? Все четыре стороны стола отрицательно завертели головами. Квирк бросил взгляд на Эвелин. Что теперь? С прибытия Анджелы Лоулесс не прошло и получаса, но вечер явно подходил к концу. У Квирка появилось ощущение, что он весь целиком, всем своим существом разверзается в непреодолимом, хрустящем, ломающем челюсть зевке. Забинтованная кисть ныла под столом. Он снова повернулся к Анджеле Лоулесс. Та поспешно отвернулась, затем опустила взгляд на тарелку и даже съела один лист салата.

Теперь он был как никогда убеждён, что каким-то образом откуда-то её знает. Может, какая-то его черта отозвалась эхом у неё в памяти? Не поэтому ли она устроила этот смехотворный маскарад, боясь, что он её узнает? Но с чего бы ей бояться? Какой вред, по её мнению, он может ей причинить? Она отложила вилку, пошарила в сумочке – банальной вещице из розовой кожи со сломанной застёжкой, – достала пачку испанских сигарет и закурила. Пока она курила, ей вдруг стало холодно, и она втянула плечи, словно охватив свою впалую грудь парой костлявых, замусоленных крыльев. Что-то пробормотала по-испански доктору Крусу. Тот кивнул, как показалось Квирку, с некоторым раздражением, и положил пальцы обеих рук на край столика, готовясь встать со стула. Выдавил улыбку (в реальности лишь слегка оттянув уголок губ), сказал, что им пора идти, и поблагодарил Квирка и его жену за столь расчудесный вечер.

Квирк, по-прежнему сидя, наблюдал, как молодая женщина расправляет свои тощие крылья и встаёт, прижимая сумку к груди и не глядя ни на кого из них.

На улице, в прохладной тишине ночи, никто из четверых не понимал, что делать. Казалось, в воздухе витало смутное тревожное осознание чего-то, всех незавершённых фраз и невысказанных мыслей. Анджела Лоулесс поправила мантилью, накинув один из её оборчатых краёв себе на плечи. Вместе с солнцезащитными очками, которые женщина так и не сняла, это одеяние придавало ей вид какого-то фантастически редкостного и, вероятно, ядовитого существа, завезённого сюда из далёкого и малолюдного тропического местообитания.

Квирк был рад выходу на вольный воздух из ресторана, четыре стены которого весь вечер словно неуклонно сближались. Теперь он выкрикнул наигранно радостные, громкие слова прощания и крепко прижал руку к пояснице Эвелин, готовясь к совместному побегу и твердя себе: «никогда, больше никогда». Крус, однако, похоже, запоздало почувствовал, что следовало бы соблюсти все приличия до конца, и сказал, что они с Анджелой проводят их до гостиницы. При этих словах молодая женщина вздрогнула и вроде бы собралась возразить, но ничего не сказала и снова погрузилась в угрюмое молчание.

Они перешли на другую сторону улицы. Рядом с ними тихо текла река, усеянная дрожащими огнями. Дорожка была узкой, так что обе женщины выбились вперёд и пошли бок о бок. Квирк закурил сигарету. Он устал. На ночном воздухе благотворное воздействие вина быстро выветрилось из головы, и кисть снова не на шутку разболелась.

Крус рассказывал об истории Сан-Себастьяна. Во время Наполеоновских войн город стёрли с лица земли бесчинствующие и мародёрствующие английские и португальские войска. Квирк слушал вполуха. Его взгляд был прикован к молодой женщине, которая шла впереди с Эвелин. Интересно, на какой теме для разговора сошлись они?

Анджела Лоулесс. Нет, это имя с ней не вязалось, просто-напросто не вязалось.

Когда-то в прошлом на жизненном горизонте Квирка промелькнула другая молодая женщина с такими же инициалами, А. Л. Она умерла насильственной смертью от рук собственного брата. Трагическая и отвратительная история.

Вспомнив эту, другую А. Л., Квирк внезапно вспомнил и о том, что обещал позвонить сегодня вечером дочери в Дублин, чтобы передать привет и рассказать ей, как он якобы наслаждается отдыхом.

Её бы весьма позабавил рассказ об ужасном вечере, который они с Эвелин только что пережили, и всё это по его вине, ведь он это всё и затеял!

Крус уже довёл до конца лекцию по истории и, помолчав, внезапно спросил:

– Как она вам понравилась?

Квирк опешил.

– Моя дочь? – сказал он. Крус в замешательстве посмотрел на него. – Извините, думал о своей… Думал о другом.

А думал он о том, чтобы обмолвиться о той, другой, А. Л. и том факте, что Фиби, его дочь, была когда-то её подругой.

Крус по-прежнему смотрел на него и по-прежнему хмурился.

– Ладно вам, доктор Квирк, – сказал Крус, – вы же не ждёте от нас, что мы поверим, будто вы оказались здесь, в Доностии, по чистой случайности? Неужели вы считаете нас такими наивными?

Квирк остановился. Он решительно ничего не соображал.

– Доктор Крус, должен вам сказать, я не понимаю, о чём вы говорите.

Они стояли лицом к лицу под сверкающим куполом ночного небосвода. Крус холодно улыб-нулся.

– Кто вы, собственно, такой, доктор Квирк? – спросил он.

Квирк беспомощно, прерывисто рассмеялся.

– Кто я, «собственно», такой? Этот вопрос я нередко задаю себе сам, но не получаю ответа.

Крус разом отбросил всю напускную вежливость.

– Шутки в сторону, – отчеканил он. – Скажите мне, зачем вы здесь и что вам нужно.

Квирк изобразил на лице сильное удивление и недоумение.

– Мне кажется, я вас не понимаю, доктор Крус, – ответил он. – Что значит «кто я такой и зачем я здесь»? Я врач, как и вы, приехал с женой провести отпуск в этом прекрасном городе. Что ещё нужно вам знать?

Крус отступил на шаг и выдавил улыбку.

– Простите меня, – сказал он и на мгновение замер, потупив взгляд на тротуар. – У Анджелы были некоторые проблемы в жизни. Ей пришлось бы плохо, если бы… если бы прошлое вдруг вернулось. – Он поднял глаза. – Понимаете?

На этот раз его улыбка приобрела скорбно-соучастнический вид.

Квирк пожал плечами.

– Это не моё дело, – беспечно сказал он. – Надеюсь, я не сделал ничего такого, что могло бы расстроить вашу… вашу подругу.

Через предплечье по направлению к локтю пронеслась молниеносная вспышка боли от раненого большого пальца. Он вспоминал дождливую ночь в Дублине. Какой-то отель. «Рассел», кажется? Нет, вроде «Шелбурн». Осколки света в створках вращающейся стеклянной двери, капли дождя, поблёскивающие на конических грудях двух статуй нубийских рабынь со светильниками в поднятых руках по обе стороны двери. Он был пьян, как это часто бывало в те дни. Вступил в перепалку со швейцаром в цилиндре – «Вам бы, сэр, пойти домой да проспаться». Но вот стеклянная дверь сделала оборот, и вошли две молодые женщины: одна оглядывалась и что-то говорила, а другая разворачивала зонтик. Той, что стояла спиной, была Фиби. Теперь она обернулась и увидела отца – его затуманенный взгляд, его промокшее пальто. Её улыбка погасла. Чёрный зонтик у неё за спиной раскрылся полностью. Худое бледное лицо, пара тёмных глаз, смотрящих на него…

Доктор Крус что-то говорил, но Квирк не слушал. Он смотрел вдоль тротуара. Жена остановилась, равно как и так называемая Анджела Лоулесс. Она закуривала сигарету. На мгновение пламя спички вспыхнуло в каждой из чёрных линз двумя одинаковыми желтовато-лютиковыми огоньками.

«Возможно ли?» – подумал он. Мёртвая девушка вовсе не мертва, может, она здесь, прямо здесь перед ним, постукивает ногой по тротуару и нетерпеливо глядит куда-то в сторону? Да, это казалось более чем возможно. Он знал это всё это время, не зная о том: он прав, эта Анджела Лоулесс – не та, за кого себя выдаёт, на самом деле нет никакой Анджелы Лоулесс, а если и есть, ведь должна же она где-то быть, то сейчас перед ним не она, а совсем другая А. Л.

Апрель, подумал он и чуть не рассмеялся тотальной дикости, тотальной неправдоподобности такого поворота. Апрель Латимер. Апрель в Испании.

Дублин

17

Фиби Гриффин стояла у большого зеркального окна смотровой площадки в дублинском аэропорту и беспокоилась из-за погоды. Густая призрачно-серая дымка снаружи прямо-таки вдавливала высокие стёкла. Возможно, она пыталась проникнуть внутрь, спрятаться от холода.

Когда Фиби была маленькой, отец приводил её сюда по воскресеньям после обеда посмотреть, как взлетают и приземляются самолёты. Она заворожённо наблюдала за тем, как размытые серебристые пятна замедляют вращение – и после остановки двигателей из них постепенно начинают проступать контуры пропеллеров. Странно было представлять их там, в небесной выси, час за часом прорезающими голубоватый воздух. Такая скорость, такая хрупкость! Отсюда самолёты казались крохотными – крохотными, стойкими и отважными.

В то время, в детстве, она ещё думала, что Квирк приходится ей дядей, и правду ей довелось узнать лишь через много лет. Когда они приезжали сюда вместе посмотреть на самолёты, он оставлял Фиби одну минут на двадцать, а то и больше, и возвращался с блеском в глазах и странным запахом изо рта. Она ясно помнила тот миг, когда поняла, что во время своих отлучек Квирк, конечно же, сидит в баре. Бар был открыт постоянно, потому что находился в аэропорту, а она служила ему предлогом, чтобы ездить сюда и таким образом обходить воскресные ограничения на торговлю спиртным, действующие в городе. Интересно, сколько рюмок виски успевал он опрокинуть за двадцать минут? Она думала, как отец сидит там с вороватым и взволнованным видом, поднимает стакан за стаканом и старается не пересечься взглядом со своим отражением в зеркале за стойкой. Ей было жаль его. Как предположила Фиби, он думал, что в аэропорту, в условиях текучки прибывающих и отбывающих пассажиров, никто не узнает его и не обратит на него никакого внимания. Он будет в безопасности.

Фиби не возражала против того, что отец использует её таким образом. В конце концов, это не причиняло ей никакого вреда. Из них двоих в бедственном положении находился именно Квирк.

Он всегда окружал её заботой, в своей неловкой, чересчур жизнерадостной манере. Летом покупал ей мороженое, а зимой – шоколадные батончики. Зимой самолётов было мало – туристы не рвались в холод и сырость. Иногда, когда Квирк уходил на свои тайные попойки, она спускалась и бродила по аэропорту одна, присматриваясь к людям. Однажды ей улыбнулась маленькая чернокожая девочка примерно её же возраста. Девочка была с родителями. Тогда Фиби ещё ни разу не видела чернокожих.

Сейчас она приехала сюда, чтобы встретить Пауля. Его рейс из Цюриха уже задержали на час. Интересно, разрешат ли ему вообще приземлиться? И если нет, то куда его перенаправят? Скорее всего, в Шаннон или вовсе куда-нибудь в Англию. Будь Пауль здесь, а не где-то в небе, он бы коснулся пальцами её локтя и сказал, улыбаясь, чтобы она возвращалась домой и ждала его там. Пауль был воплощением предупредительности. Этому стоило бы радоваться, но вместо этого его беспрестанная забота немного раздражала.

Да и вообще, была ли это именно забота, а не что-то другое, как будто заверявшее его в том, что он всегда контролирует ситуацию?

Фиби уже выпила три чашки чая и съела две сосиски в тесте. Первая показалась вкусной, возможно, потому, что Фиби была голодна, но съесть вторую стало серьёзной ошибкой. От неё у девушки разболелся живот, а ротовую полость заволокло противным пенистым налётом, похожим на слизь.

Металлическая цифровая строка на табло прибытия где-то высоко за спиной прогрохотала новым набором изменений. Фиби нетерпеливо обернулась, но нет, прилёт рейса из Цюриха всё ещё ожидался поздно, в полдень. Она снова устремила взгляд на дымку. Когда дымка перестала быть дымкой и превратилась в полноценный туман? За час ожидания ни один самолёт пока ещё не взлетел и не приземлился. Она разрывалась между желанием увидеть Пауля здесь и сейчас и беспокойством, что пилот не выдержит и решит рискнуть и сесть, но заблудится из-за плохой видимости – и самолёт разобьётся.

Фиби посмотрела на часы и подумала, что они, похоже, встали. Однако этого не произошло – копьевидная секундная стрелка скользила по циферблату с каким-то приводящим в ярость самодовольством. Было всего пять минут двенадцатого. Если снова будет задержка, она пойдёт в бар и выпьет, а люди, особенно женщины, пускай себе неодобрительно косятся на неё, если им так уж этого хочется. Юным леди без сопровождения не подобало сидеть, скрестив ноги, на высоких табуретах в аэропортовских барах и распивать джин. Такими вещами занимались только девушки совершенно определённого сорта.

Пауль летал на конференцию в Цюрихе, посвященную кампании по сдерживанию эпидемии оспы на Африканском Роге.

Ожидая его, Фиби испытывала слегка виноватое чувство превосходства над окружающими людьми. Здесь были и жёны бизнесменов, похожие на кукол, в белых перчатках и шляпках-таблетках, и деревенские пары, провожающие своих сыновей или дочерей в эмиграцию, и мужчины с суровыми лицами и картонными чемоданами у ног, возвращающиеся работать на английских стройплощадках, а рядом с ними – их заплаканные супруги с пятью или шестью кричащими детьми, уцепившимися за фалды пальто. Все эти люди, даже эти избалованные жёны, выглядели такими неэлегантными по сравнению с её молодым человеком!

Пауль ездил на международные конференции и выступал на всевозможные важные темы перед избранной публикой. Одевался в строгие костюмы и мягкую фетровую шляпу и носил под мышкой тонкий чёрный портфель. Кроме того, он говорил с едва уловимым австрийским акцентом, который можно было принять за шепелявость, и пускал стайки мурашек вдоль её позвоночника, заключая её в объятия, зарываясь лицом ей в волосы и без умолку бормоча ласковые слова, даже когда Фиби зажмуривала глаза от бессмысленности его речей и чувствовала себя неловко за него. Пауль был очень серьёзным молодым человеком – и тем не менее временами вёл себя удивительно глупо, сам того не желая и не отдавая себе в этом отчёта.

Вчера поздно вечером звонил отец. Воспоминание о том, что он ей сказал, висело у девушки над сердцем тёмным сгустком страха. Фиби предположила, что отец пьян, – она на это надеялась, хотя по голосу этого было сказать нельзя. То, о чём он рассказал ей по телефону, было безумием, чистой воды безумием.

Фиби села на один из исключительно неудобных трубчатых металлических стульев, которые были расставлены в ряд, лицом к смотровому окну. Она не испытывала восторга перед столь модным в наши дни скандинавским дизайном. Что-то в наклоне их спинок напоминало ей о людях, которые сидят в первом ряду кинотеатра и бессмысленно глазеют в пустой экран.

Сидя перед этим ирреально выглядящим большим пустым квадратом стекла, на который давила снаружи дымка, Фиби почувствовала лёгкое головокружение. Встала. Вспомнила про сосиски в тесте, и желудок, казалось, перевернулся кверху брюхом, как снулая рыба в мутных водах пруда.

Она услышала доносящийся с улицы слабый гул и снова взглянула на часы. Не было ещё и половины двенадцатого. Нет, это пока не его рейс. Фиби ждала, стоя у окна, и вскоре увидела самолёт, заходящий на посадку. Его силуэт, похожий на металлическую стрекозу, внезапно возник из тумана, скользнул вниз и неуклюже опустился на взлётно-посадочную полосу. Шасси выбросили за собой два облака брызг, которые были белее окружающей дымки и походили формой на парашюты.

Внизу, в баре, какой-то мужчина даже не пел, а выл, со слезой в голосе выводя: «Вернись в Эрин, Мавурнин, Мавурнин!» [23] Голос его звучал очень пьяно. Она подумала об отце. Тот, по крайней мере, не драл глотку песнями, ни в пьяном виде, ни в трезвом. Это перешло бы все границы.

Табло у неё за спиной загрохотало опять.

18

Пауль, одетый в чёрное пальто и чёрный шарф, вышел быстрым шагом из багажного отсека; в одной руке он держал шляпу, в другой – портфель. Оглядел зал прибытия, а когда увидел Фиби, та не удержалась и возбуждённо замахала ему рукой, хотя и знала, что он не одобряет публичных проявлений чувств – да и проявлений чувств любого другого рода, собственно говоря, тоже. Впрочем, юноша всё равно улыбался. А улыбался Пауль нечасто – не потому, что был угрюм или злонравен, а потому, что тщательно отмерял и дозировал всё в этой жизни, даже улыбки.

Фиби протиснулась сквозь толпу ожидающих и встала прямо у металлической перегородки. Теперь она перестала махать и неуверенно опустила руку, снедаемая дурным предчувствием. Она понимала, что это всего лишь обман зрения, однако у неё возникло странное и тревожащее впечатление: Пауль вроде бы приближался к ней, но в то же самое время каким-то чудом пятился назад. Она испытывала неизъяснимое ощущение: казалось, будто он посылает впереди себя какую-то волну, некий физически осязаемый флюид сомнения и нежелания, да такой мощный, что на мгновение девушка запнулась, неуверенно замерев на месте. Это всё, конечно, из-за сосисок в тесте или из-за трёх чашек ужасно крепкого чая. Да, всё же стоило бы глотнуть немного джина, он бы успокоил нервы…

Пауль обогнул заграждение, без промедления подошёл и обнял её, упершись жёстким полем шляпы ей в спину между лопатками. Легко поцеловал её в обе щеки. Фиби этим не удовлетворилась, и, не считаясь с возможным неодобрением, привлекла Пауля к себе и припала своими губами к его губам. Почему мужчины вечно ведут себя так сдержанно и скованно, когда возвращаются после долгого отсутствия? Может, дело в застенчивости? Она никогда этого не понимала.

– Эта штука, табло, показала, что твой рейс задерживается, – выдохнула она, смеясь. – Что случилось?

– О, вообще-то мы должны были кружить над аэродромом, пока туман не рассеется. Не было никакого объявления, просто мы вдруг начали снижаться и через минуту оказались на земле. И вот я здесь.

Они шли к выходу. Фиби взяла его под руку. Затем остановилась.

– А где твой чемодан?

– Его несёт носильщик. Он будет ждать на стоянке такси.

На миг она почувствовала себя опустошённой. Ей никогда бы не пришло в голову нанять носильщика. Пауль же привык щёлкать пальцами, подзывая носильщиков, таксистов, официантов, барменов. Он не видел ничего примечательного в том, что ему немедленно оказывали помощь. Достигнет ли она когда-нибудь такого же уровня искушённости? И всё же, как ни странно, Фиби чувствовала, что в чём-то продвинулась далее него. Продвинулась – это слово использовал бы её покойный дедушка, судья Гаррет Гриффин. С неодобрением. Девушке не подобает быть «продвинутой». Это почти так же плохо, как быть «легкомысленной».

Они оказались у выхода.

– Может, посидим где-нибудь? – спросила Фиби. Пауль обернулся к ней с хмурой улыбкой. – В смысле, выпьем чего-нибудь покрепче… – Она запнулась, увидев его взгляд. – Или, может, просто по кофейку… Я ждала целую вечность!

Его улыбка исчезла, оставив лишь кислую мину.

– Прости, дорогая, – сказал он тем любезно-снисходительным тоном, которым иногда с ней разговаривал. – Как ты понимаешь, я не управлял ни самолётом, ни туманом, если уж на то пошло.

Фиби кивнула и поджала губы. Она ненавидела, когда Пауль общался с ней, как с маленькой девочкой или полной идиоткой. Уж идиоткой-то она точно не была! Она была не глупее его, только на свой лад. Он отсутствовал всего неделю, и всё же теперь, вернувшись, как будто в чём-то изменился. Неужели случилось нечто такое, из-за чего он находит её более надоедливой и раздражающей, чем раньше? Впрочем, нет, сказала она себе, нет, ей просто чудится.

– Неважно, – беспечно сказала она. – Поехали домой, ладно? Я купила торт.

Они вышли на стоянку такси. Там уже поджидал носильщик со скромным чемоданом Пауля – как он перебивался, будучи не дома столько дней и имея при себе так мало вещей? Он сунул мужчине в руку монету, а тот отдал честь и, отворачиваясь, взглянул на Фиби, а затем на Пауля – и ухмыльнулся. У девушки имелось название для этого взгляда – «ирландская инсинуация». Захотелось показать этому типу язык. Если она это сделает, что скажет Пауль? Наверно, ничего. Он этого, вероятно, просто не заметит, а даже если и заметит, то не поймёт. А когда Пауль чего-то не понимал, то не проявлял к этому явлению никакого интереса.

Таксист, черноволосый и слегка крысомордый парень, укладывал чемоданчик в багажник. Затем подошёл и открыл для Фиби заднюю дверцу. Когда она садилась внутрь, Пауль сказал ей через крышу машины:

– Вообще-то мне сразу же нужно в институт.

Он работал – или, как сказал бы он сам, был прикреплён – к Институту передовой медицины на Меррион-сквер.

– А-а, понятно, – протянула она, влезла в такси и устроилась на сиденье, положив сумочку на колени и глядя прямо перед собой. Фиби не упустила из виду напускную небрежность, с которой он это сказал. Она чувствовала себя дурой из-за покупки этого торта.

Они направились в сторону города. Туман превратился в мелкий, тёплый дождик. Фиби показалось, будто крошечные капли что-то шепчут в окно рядом с ней. Она закусила губу. Ничего важного между ней и Паулем сейчас не произошло, ничего конкретного, во что можно было бы ткнуть пальцем, и тем не менее она боялась, что вот-вот расплачется. Ощущение было такое, как будто внезапно распахнулась дверь, и прямо ей в лицо ударил порыв холодного воздуха. Неужели он собирается её бросить, как до него бросали другие? Если так, то с его стороны не было никакого предупреждения, никакого намёка.

А может, и были, только она не заметила? Может, он не знал ничего до того, как уехал? Может, встретил кого-то в Цюрихе, на конференции, какую-то одарённую и серьёзную девушку, под стать себе?

Она крепче сжала ремешок сумочки. Нет, только не плакать! Если она расплачется, Пауль сначала испытает шок, а потом – раздражение. Рыдающая женщина, как он однажды её заверил, вызывает у него только нетерпение. Когда женщины плачут, они плачут только для себя, вот что он сказал. Похоже, он тогда забыл, что она тоже женщина. А может, и не забыл. Может, Пауль точно знал, чтó говорит и кому он это говорит.

– Вчера вечером звонил Квирк, – сказала Фиби и услышала будто со стороны, как издаёт неровный, ломкий смешок. Говоря об отце, она всегда называла его по фамилии. Эта привычка осталась с тех пор, когда она ещё не знала, что Квирк приходится ей родным отцом.

Пауль смотрел в окно со своей стороны, поглаживая подбородок указательным и большим пальцами, как делал всегда, когда погружался в свои мысли. О чём это, задавалась Фиби вопросом, он думает?

– Твой отец? – отрешённо спросил он. – Он же в Испании, с танте Эвелин?

– С кем?.. А-а, да-да. – Она часто забывала, что женщина, на которой женат Квирк, родная тётка Пауля. Вообще она в принципе часто забывала о том, что отец на ком-то женат, причём женат уже много лет, настолько маловероятным это ей казалось даже сейчас. Иногда Фиби также забывала, что когда-то работала на Паулеву «танте Эвелин» в качестве секретарши, принимавшей посетителей на Фицвильям-сквер. Как же всё изменилось с течением времени!

– Они в Сан-Себастьяне, – сказала она.

– И как им там, нравится?

– Да… думаю, да. Трудно сказать.

– Твой отец был пьян, я так понимаю?

Как можно было произнести это таким холодным и безразличным тоном? Можно подумать, он спрашивает, какая там у них в Испании сейчас погода. Пауль знал историю саморазрушительного пьянства Квирка, равно как и то, сколь сильно Фиби тревожится, что отец в любой момент снова может угодить в этот ужасный водоворот, который каждый раз затягивал его всё глубже и в котором он может однажды пропасть с концами.

– Он сказал мне, что видел Апрель.

– Апрель?

– Мою подругу, Апрель Латимер.

– Но разве она не умерла? Разве её не убил её брат?

Опять эта холодная, отстранённая манера общения – можно подумать, он отвечает на вопрос из зала на каком-нибудь из своих международных съездов! Патологоанатом Квирк – и тот не говорил с ней в такой манере.

– Да. – Она отвернулась и принялась смотреть на залитый дождём город, размыто проплывающий за окном. – Только вот её тело так и не нашли.

«Возможно ли это? – задавалась она вопросом. – Может ли быть так, что Апрель жива?» Фиби не знала, что думать, что чувствовать. Это казалось невероятным, даже самая мысль о такой возможности причиняла чуть ли не физическую боль. Она считала Апрель Латимер своей лучшей подругой, хотя никогда не была уверена, чувствовала ли Апрель то же самое по отношению к ней. После телефонного звонка Квирка Фиби не спала полночи, снова и снова прокручивая в голове то, что он ей сказал, обдумывая все следствия этой новости. Насколько она знала, её подруга была мертва, как буквально, так и – для неё – метафорически; неужели теперь придётся выкапывать её обратно, причём совсем не в переносном смысле?

Нет, нет, Квирк, наверное, ошибается. Апрель не может быть жива. Разве это возможно?

Подруга была мятежной натурой, одержимой, помимо прочего, своим старшим братом, так же, как и он был одержим ею, за исключением того, что его одержимость с годами усугублялась до такой степени, что в конце концов он почувствовал: у него нет выбора, кроме как прикончить сестру. Но так ли это? Правда ли он её убил? Он ведь признался в убийстве Квирку и ей самой в то жуткое, жуткое утро, в автомобиле высоко на Хоут-Хед…

И всё же оставался один неоспоримый факт – тела не было. Апрель исчезла, но её трупа так и не нашли.

Пауль смотрел на девушку недоверчивым взглядом. Его мягкие шелковистые волосы были цвета мокрой соломы. Прядь их спадала на лоб, придавая ему мальчишеский вид.

Ей вдруг пришло в голову, что она немного ему завидует. Возможно, так было всегда. Шокирующая мысль, но от неё не получалось просто так отмахнуться. Пауль получил квалификацию всего восемнадцать месяцев назад, а уже публиковал статьи в научных журналах, ездил по всему миру на важные съезды и конференции, давал рекомендации целым правительствам. Её гениальный мальчик, как Фиби воспринимала его когда-то. Однако он больше не был мальчиком.

Областью его интересов являлась иммунология. У Фиби имелось лишь смутное представление о том, что такое иммунология, – она специально залезала в том «Медицинского словаря Блэка», принадлежащего Квирку, но этого слова там не оказалось. Если Фиби просила его рассказать ей о своей работе, как она нередко делала раньше, молодой человек только улыбался в своей раздражающе лукавой, отрешённой манере и плавно менял тему. Сама она училась на первом курсе медицинского факультета. Разве этого недостаточно, чтобы заслужить хотя бы толику его уважения?

– Квирк хочет, чтобы я к нему туда приехала, – сказала она.

Это, по крайней мере, привлекло его внимание.

– «Туда» – это куда? – с подозрением спросил он, внимательно глядя на девушку.

– В Испанию. В Сан-Себастьян. Это в Стране Басков, на побережье.

– Я знаю, где находится Сан-Себастьян, – сухо сообщил Пауль.

– Извини. – Фиби изобразила утрированное раскаяние. – Ты, наверно, бывал там уже не раз.

– Поверь, Фиби, мне не обязательно где-то бывать, чтобы знать, где это находится. – Он прервался, а затем продолжал: – Так он хочет, чтобы ты приехала туда, как ты говоришь? Он явно не может так сильно по тебе скучать.

На это она решила не реагировать. Пауль считал, что знает Квирка вдоль и поперёк, и никогда не упускал возможности выказать своё к нему презрение. Он знал не только о пьянстве Квирка, но также и о том, что Квирк годами притворялся, будто Фиби не его дочь. А кроме того, он был патологоанатомом, что, по невысказанному мнению Пауля – по крайней мере, ей он ни разу не говорил этого в лицо, – ставило её отца где-то на один уровень с мясником.

– Он хочет, чтобы я своими глазами увидела эту женщину, которую он там встретил, и сказала ему, действительно ли это Апрель. У него есть только смутное представление о том, как она выглядит – или выглядела. Он встречался с ней всего один раз, при мне, много лет назад.

– Тогда он тоже был пьян? – Фиби ничего не ответила, и Пауль ухмыльнулся. – С чего это он взял, что эта женщина – твоя подруга? – продолжал он с возмущением. – Что навело его на эту мысль?

– Думаю, она напомнила ему Апрель. Опять же, инициалы…

– Инициалы?

– Она сказала ему, эта женщина в Испании, что её зовут Анджела Лоулесс. Понимаешь? Анджела Лоулесс – Апрель Латимер. А. Л.

Как и Квирку, ей почему-то казалось, что это имя звучит неорганично. Так же, подумала Фиби, как звучит для неё слово «отец» в применении к Квирку.

Пауль покачал головой:

– Это настолько неправдоподобно, что просто смешно.

– А ещё эта женщина работает врачом, – сказала Фиби, – как и Апрель. Два совпадения – это уже чересчур, говорит Квирк.

– Что ж, совпадений не бывает, – отрезал Пауль. – Это как верить в фей. Подобные случайности происходят постоянно, просто мы их не замечаем.

Он говорил в той высокомерной, надменной манере, к которой Фиби уже привыкла, хотя бывали моменты, и сейчас как раз наступил один из них, когда это приводило её в тихую ярость.

– Ну вот ты же веришь в атомы, правда? – резко бросила она, – Хотя никогда их не видел.

Он усмехнулся.

– Если ты пытаешься спровоцировать ссору, моя дорогая, тебя ждёт разочарование.

Именно так, «моя дорогая», хотя и без сарказма, называла её доктор Блейк – его «танте Эвелин».

– Как ни назови, – сказала Фиби, отворачиваясь от него и сердито глядя в окно такси, – всё равно странно, что он столкнулся с человеком с такими инициалами и сразу же вбил себе в голову, что это Апрель Латимер. Квирк не из выдумщиков и в фей уж точно не верит.

Пауль откинулся на спинку сиденья и скрестил руки.

– Итак, значит, ты собираешься присоединиться к отцу в его погоне за призраками, – недоверчиво и насмешливо проговорил он.

По правде говоря, Фиби не собиралась никуда ехать, но в этот миг решила, что поедет. Какое право он имел поучать её и унижать отца? Она позвонит в авиакомпанию, как только вернётся домой. Она знала, что из Дублина в Мадрид летает рейс авиакомпании «Аэр Лингус», а в Бильбао, два раза в неделю – рейс авиакомпании «Иберия», ну а от Бильбао ведь рукой подать до Сан-Себастьяна…

Несмотря на раздражение – как это Паулю вечно удаётся оставить за собой последнее слово? – она почувствовала волнение. Какая погода будет в Испании в это время года? Мысленно Фиби уже перебирала свой гардероб и решала, какие из вещей подойдут для солнечного климата. Ведь в апреле там обязательно должно быть солнечно!

19

Пауль дал таксисту указание высадить его на Меррион-сквер, возле института. Спросил у Фиби, может ли он оставить ей свой чемодан. Она могла бы отвезти его в квартиру, а вечером он его заберёт. Пауль жил в крошечном домике своей танте Эвелин на Нортумберленд-роуд. Он переехал к ней на последнем году обучения на медицинском факультете и до сих пор обитал там. Фиби предложила ему переселиться к ней и пожить в её квартире на Бэггот-стрит, но видела, что эта идея вызывает у него оторопь. Её молодой человек был весьма консервативен во многих отношениях. Впрочем, столь развитое чувство приличия не мешало ему проводить ночи с ней на её жилплощади. Всякий раз, когда Фиби намекала (разумеется, без нажима) на это противоречие – она никогда не произносила слово «лицемерие», – он уклонялся от ответа, а у неё всегда хватало благоразумия оставить эту тему.

Фиби не могла не признать, что отчасти её Пауль – бесчувственный сухарь. Любовью он занимался ловко, отточенно, подходя к её телу как исследователь, словно врач, ищущий причину неизвестной болезни. Его характеру и поведению во многих аспектах была свойственна осмотрительность. Когда он выходил из её квартиры, то всегда делал крюк мимо окна и быстрым взглядом окидывал улицу, словно думал, будто бы там может дежурить оперативная группа из «Легиона Марии» [24] или что-то в этом роде, выжидающая момента, чтобы схватить его за шиворот, а затем осудить за неподобающий моральный облик в колонке газеты «Ирландский католик».

Безусловно, Пауль был внимателен к ней – уважителен, как, вероятно, сказал бы он сам, – но его щепетильные знаки внимания всегда вызывали у Фиби недовольство и даже слегка сердили. Не то чтобы она ожидала, что её молодой человек будет вести себя как Хитклифф [25] или лорд Байрон, но всё же хотелось, чтобы он иногда отбрасывал сдержанность и давал волю чувствам, пусть даже совсем немного. Периодическое проявление беззаботной весёлости ему бы явно не повредило. Она даже не возражала бы против некоторой толики жёсткости, хотя бы в постели, хотя бы изредка. Но нет. Пауль Фиртель неизменно крепко держал себя в узде.

Когда она приехала в квартиру, дождь всё ещё лил. Он был таким мелким и неслышным, что казался не более чем разведывательным, пилотным образцом настоящего дождя.

Фиби расплатилась с таксистом, открыла ключом входную дверь и поднялась по лестнице, таща чемодан Пауля.

Внутри квартиры было так же сыро, как на улице. Она чиркнула спичкой и включила газовый обогреватель. Ей нравилось тихое гудение, с которым загорался газ, и то, как легко, словно в танце, пламя разбегалось по ещё не разогретым нитям. Удивительно, как такие, казалось бы, обычные предметы быта способны создавать уют и дарить в своей скромной, ненавязчивой манере ощущение тёплой дружеской компании.

Фиби подогрела говяжьего бульона, наполнила им кружку и села у большого окна на кухне, крепко обхватив посудину обеими руками, чтобы согреться. Всё это время она пыталась выкинуть из головы вчерашний телефонный звонок отца, но теперь, когда сидела здесь одна, мысль о нём навалилась на неё с непреодолимой силой.

Квирк не казался пьяным. Возможно, подвыпившим, но точно не пьяным. Сказать по правде, он производил впечатление маленького мальчика, который обнаружил какое-нибудь редкое насекомое или особенно отвратительную ярко-зелёную жабу – и теперь с нетерпением ждёт возможности показать находку любому, кто готов на неё посмотреть.

– Как только мне пришло в голову, что это может быть Апрель, я понял, что это она и есть.

Отец настойчиво требовал от неё описать ему Апрель во всех подробностях, но какой толк в описании, каким бы подробным оно ни было?

– А как насчёт фотографии? – не унимался он. – У тебя есть её карточка?

Фиби была уверена, что карточка где-то есть, но даже если она сможет её найти, на то, чтобы доставить её Квирку, даже авиапочтой, уйдёт неделя. Он всё равно велел дочери её отправить.

– Какой она тебе показалась, эта женщина? – спросила Фиби. – Как она себя вела? В смысле, надо полагать, не одни же только её инициалы натолкнули тебя на мысль, что это Апрель. Ты же видел её всего один раз, той ночью в «Шелбурне», да и то ведь был…

Она осеклась.

– Да, знаю, я был пьян, – буркнул отец, словно отметая этот факт в сторону. – Но я помню, как она тогда выглядела. Загвоздка в том, что я не представляю, как она выглядела бы сейчас.

– Тогда к чему тебе её фотография? Она наверняка изменилась бы.

Фиби услышала, как он закурил сигарету, не выпуская трубки из рук. Это был его талант, один из многих, которым он любил с непринуждённым видом поражать наблюдателей, когда представлялась такая возможность. В Квирке, несмотря на всю его мрачность, имелось что-то от нестареющего мальчишки. И вот теперь он в Испании – идёт по следу девушки, которая, как предполагалось, умерла. Приключение будто прямиком из «Мальчишеской газеты» [26]!

– Она вела себя очень нервозно, – говорил Квирк, – нервозно и взволнованно. Сказать по чести, казалась напуганной до смерти. И ни разу за весь ужин не сняла солнечные очки.

– Может, у неё что-то с глазами?

– Вуаль она тоже ни разу не подняла.

– Вуаль? – Фиби радостно рассмеялась. – Ты же не хочешь сказать, будто она стала монашкой? Если так, то это точно не Апрель!

– Да нет, не вуаль, а эту испанскую кружевную штуковину, как она называется?

– Мантилья?

– Вот именно. Всё время сидела в ней, прикрывая волосы. Сначала я подумал, что она, видимо, боится, что её кто-то заметит – может, муж, хотя не знаю, как можно воображать, что тебя не узнает собственный муж, пусть даже в таком наряде.

– Ты же вроде говорил, что её муж был на ужине вместе с ней?

– Да нет же, это был не муж. Так, один тип по фамилии Крус, тоже врач, она работает с ним в больнице. Такой весь из себя пижон, намного старше неё. В общем, слишком располагающий к доверию, я бы сказал.

– В каком смысле?

– Во всех сразу.

– Он её… любовник, как думаешь?

– Вроде того, полагаю, да. Без понятия, как у них там принято строить отношения. Они там все католики, но у них всё не так, как у нас.

– О да, все эти южные страсти, – сухо сказала она.

– Дело в том, – сообщил Квирк, понизив голос, и Фиби представила, как он ещё сильнее сгорбился над телефоном, – дело в том, что она пыталась спрятаться именно от нас или, во всяком случае, от меня. Боялась, что я её узнаю, если подпустить меня достаточно близко. Так или иначе, она знала, что я знаю, что это она.

– Зачем тогда приняла ваше приглашение поужинать вместе?

Повисла пауза. Фиби услышала, как Квирк затягивается сигаретой. Наконец он сказал:

– Может, чтобы понять, правда ли я её узнал.

– Но ты же сказал…

– Знаю, знаю.

Ещё одна пауза, перебиваемая лишь дыханием Квирка.

– Всё это глупости, ты же понимаешь, – сказала Фиби. – Это тебе, наверно, жара ударила в голову.

– Это она, Фиби. Я знаю, что это она.

На то, чтобы убедить отца повесить трубку, ушла целая вечность. В какой-то момент она притворилась, что приехал Пауль и ей нужно сойти вниз и впустить его в дом, но Квирк не унимался. В конце концов, пока он уговаривал дочь приехать в Испанию, она повесила трубку сама.

Теперь она смотрела на серый весенний дождь, стекающий с ещё более серого неба. По крайней мере, подумала Фиби, на юг стоит съездить хотя бы ради тамошней кухни и вина.

Она встала из-за стола и пошла в гостиную с кружкой бульона в руке. Воздух в комнате был пропитан влажными парами газового обогревателя. Она стояла у окна, потягивала отвар и вспоминала свою пропавшую подругу.

Что, если догадка Квирка – это правда, что, если Апрель не умерла? Что, если Квирк действительно по чистой случайности наткнулся на неё? Она могла находиться где угодно, в том числе и в Испании. Это было бы вполне похоже на Апрель – уехать куда-то просто так, никому ничего не сказав, и начать жизнь с чистого листа. Она была странной девушкой. Дружила с Фиби, но та не питала никаких иллюзий на её счёт. В Апрель Латимер чего-то не хватало, какой-то эмоциональной связи с другими людьми и вообще с миром.

Её брат во всём походил на сестру. Оскар Латимер был успешным акушером – лучшим повивальным дедом в городе, как со смехом, бывало, говорил о нём Квирк. Потом Апрель исчезла, а Оскар признался в её убийстве, после чего и сам покончил с собой. Всю эту жуткую историю до известной степени замяли, и даже Квирку не удалось докопаться до всех подробностей. Труп Апрель так и не нашли. Любопытно, что этот факт никогда не казался Фиби особенно важным. В то время она предположила, что его увезли и где-то тайно захоронили члены семьи. Однако со временем её сомнения возрастали. Что, если убийство Апрель – лишь фантазия, по какой-то неведомой и безумной причине выданная Оскаром Латимером за правду?

Отношения между сестрой и братом производили впечатление чего-то пугающе нездорового. В детстве оба подвергались сексуальному насилию со стороны отца, знаменитого Конора Латимера, героя восстания 1916 года, а впоследствии – самого успешного в стране кардиолога. В результате, они, конечно же, на всю жизнь остались серьёзно травмированы, причём Оскар, как выяснилось, в большей степени, чем Апрель. О бедном Оскаре можно и впрямь было сказать, что он скончался от душевных ран.

Будучи ещё практически девочкой, Апрель заработала себе в городе дурную репутацию. Поговаривали, что она нимфоманка. Конечно, она спала со многими мужчинами – во всяком случае, так гласили слухи. И всё же Фиби, несмотря на все недостатки, относилась к подруге с большой симпатией – возможно, даже неоправданной, думала она иногда с уколом беспокойства, когда вспоминала эту дружбу, всегда имевшую какой-то лихорадочный характер.

Об истории насилия она не знала вплоть до смерти Оскара, когда тот раскрыл им с Квирком самую мрачную тайну своей семьи на мысе Хоут-Хед, прежде чем съехать на машине Квирка со скалы в море.

Между тем вялый дождик на улице усилился и превратился в полноценный ливень. Маленькой девочкой Фиби любила в такие дни сидеть у окна в доме своего дедушки Гриффина в Ратгаре и наблюдать за танцем крупных капель на асфальте. Она представляла себе, что это крохотные балерины, которые очень быстро приседают в реверансе, а затем падают через миниатюрные люки, спрятанные на сцене.

Что произойдёт, если Анджела Лоулесс действительно окажется Апрель Латимер? Квирк не оставит ситуацию, Фиби была в этом уверена. Но что же он сделает? Расскажет её родным? Дядя Апрель, Уильям Латимер, был членом правительства – ему придётся отправиться в Испанию и попытаться заставить племянницу вернуться. Если он это сделает и если Апрель согласится на его уговоры, неужели все эти ужасы снова разворотят? На сей раз замять скандал такого масштаба будет куда труднее. Так или иначе, возвращение Апрель к жизни наделает больше шума, чем её предполагаемая смерть.

Размышляя над этими вопросами, Фиби чувствовала, как внутри нарастает чувство беспокойства, окрашенного, помимо всего прочего, смущением. Ей словно рассказали о том, что её подруга совершила что-то ужасное и постыдное, а затем сбежала от последствий.

И всё это при том, что она, как считалось, благополучно мертва.

Благополучно.

Придя на ум, это слово заставило Фиби виновато вздрогнуть и прервать поток рассуждений. Однако она должна была признать, что не хочет иметь дело с подругой – уж явно не сейчас, после всего, что произошло, или всего, что она считала случившимся. Апрель была слишком тесно связана с болезненным прошлым. Пусть бы в нём и оставалась…

Фиби закрыла глаза и прислонилась лбом к холодному, липкому оконному стеклу.

Бедная Апрель.

20

Фиби стала искать фотографию с Апрель. Перебрала ящики и порылась в комоде у кровати, где хранила всякую всячину. Уже собиралась прекратить поиски, как вдруг вспомнила о старой коробке из-под обуви в шкафу. В неё Фиби не заглядывала годами. Коробка стояла на верхней полке, и чтобы до неё дотянуться, девушке пришлось встать на стул.

Она сдула с крышки пыль – какой же прелестной бывает пыль, когда лежит вот так, точно гладкий слой меха, тускло-лиловый и как будто даже бархатистый на ощупь! – и села на край кровати, поставив коробку на колени. Там оказались катушки ниток и лоскуты различных тканей, а также шляпная булавка с гранатом – единственное, что она сохранила с тех времен, когда работала у миссис Кафф-Уилкс в «Maison des Chapeaux» [27] на Графтон-стрит. И вот, наконец, под всеми остальными вещами обнаружилось то, что она искала.

Это был всего лишь моментальный снимок. Карточка с фотопозитивом, отпечатанная в изысканном стиле, с зубчатыми краями, по моде прежних лет. Уголок был оторван, а поперёк карточки от верхнего правого до нижнего левого угла шла неровная, белёсая линия сгиба.

Интересно, кто сделал снимок? Она предположила, что это наверняка был Джимми Майнор. К настоящему моменту он тоже умер. Джимми работал репортёром и в своё время был причастен к одному из «дел» Квирка.

На фотографии Апрель и она сама позировали в тени дерева у утиного пруда в парке Сент-Стивенс-Грин. Дерево – вроде бы каштан? – усыпано белыми цветами, так что снимок, похоже, сделан поздней весной или в начале лета. Всё залито ярким солнечным светом, а подруга стоит на краю тени дерева, приподняв одно плечо и прижавшись к нему щекой, в той самой кошачьей манере, которую так хорошо помнила Фиби. Тёмные, коротко остриженные волосы, бледный, острый маленький носик, широкий рот с тонкими губами и выступающий подбородок. Фактурное лицо с отчуждённым и загадочным выражением. Апрель никогда не была красавицей, но никто, казалось, не обращал на это внимания, особенно те, кто её вожделел, а таковых было много.

Чего, разумеется, никак не мог уловить фотоаппарат, так это вкрадчивой, слегка зловещей ауры, которой Апрель окружала себя и которая играла на её остром личике, подобно фосфоресцирующему свечению гнилого дерева. Также на фото не отобразилось и следа её мрачного чувства юмора, склонности к проказам и, прежде всего, ощущения подспудной неизбывной боли.

Да, Апрель была несчастна, всегда несчастна, несмотря на всю хрупкую бойкость манер и живость ума. И жестока, каковыми, по опыту Фиби, часто бывают травмированные люди.

В сознании возникла внезапная мысль – возникла и застряла, как сломанный ноготь, зацепившийся за шёлк. Если Апрель жива, то кого она хотела обмануть, разыграв трюк со своей предполагаемой гибелью? Возможно, у неё не оставалось выбора, кроме как исчезнуть. Возможно, она оказалась в опасности и бежала, спасая жизнь. Но кто же мог желать ей смерти и почему? И по какой причине её брат выдал себя за её убийцу, прежде чем покончить с собой?

Всё это не имело никакого смысла. Квирк был либо пьян, либо ему всё это приснилось. Или?..

Она вернулась в переднюю, взяв с собой фотографию. Карточка вызывала у неё мысль о тех небольших поминальных открытках, которые семьи отправляют родственникам и друзьям, когда кто-то умирает.

Нет, Квирк не был пьян, когда позвонил ей посреди ночи, Фиби была в этом уверена – по горькому опыту она умела определять, когда отец пьян, – но у него имелась привычка иногда зацикливаться на определённой теме, доходящая до мании, особенно когда ему бывало скучно. А в отпуске он непременно должен был заскучать. А скучающий Квирк оказывался едва ли не хуже пьяного Квирка.

Если Апрель не умерла, то годы, прошедшие с её исчезновения, придётся прокрутить в обратном порядке, как плёнку, и скорректировать, чтобы встроить в них её незримое присутствие. От одной этой мысли у Фиби закружилась голова.

Однажды ночью, когда ей было четыре или пять лет, ей приснился кошмарный сон, настолько пугающий, что воспоминание о нём сохранялось у неё с тех пор, не теряя жуткой свежести. В том сне она бродила по кладбищу сумрачным зимним днём. Тем не менее Фиби ясно видела могилы и поросшие мхом надгробия, и стеклянные колпаки с букетами цветов, сгнившими до состояния слизи, и размытые, выцветшие фотографии людей, захороненных под плитами. Видела тисовые деревья, стоящие, как закутанные в саваны часовые, и узкие тропинки, одни – бегущие параллельно, другие – пересекающиеся друг с другом под прямым углом. Даже слышала хруст и скрип влажного гравия под ногами.

В конце концов она наткнулась на недавно вырытую могилу, рядом с которой располагались высокий холм мокрой желтоватой глины и небольшой белый крест с именем покойника. Фиби остановилась – во сне она ясно видела себя со стороны, стоящую у могилы девочку в подпоясанном пальтишке, толстых шерстяных чулках и ботиночках на шнуровке – и её охватил ползучий ужас. Из могилы под углом, словно увядшая ветка или толстый стебель засохшего цветка, торчала рука, бескровная рука с когтистыми пальцами.

Она знала, каков источник этого ужасного видения. В школе им рассказывали, что именно так кончают жизнь девочки, которые лгут: их хоронят в сырой могиле с торчащей наружу рукой, чтобы все знали, какие они обманщицы и греховодницы. И вот образ мёртвой руки вдруг снова всплыл в её сознании.

Возможно ли это? Может ли Апрель быть мертва и жива одновременно?

* * *

Дождь за окном снова сник и медленно сходил на нет. Фиби надела пальто, взяла сумочку и перчатки, нашла зонтик, прислонённый к стене за дверью, и поспешила вниз по лестнице.

В прихожей на стене над большим, исцарапанным дубовым столом, который невозмутимо стоял на четырёх толстых ножках, словно отошедшее от дел вьючное животное, был установлен телефон-автомат. Она порылась в кошельке и достала три монетки в один пенни. Ей нравился тусклый, буроватый запах монет – он напоминал о субботних утренних походах в кондитерскую и тепле зажатых в ладони карманных денег.

Она сверилась с потрёпанной телефонной книгой, прикованной цепочкой к стене, и позвонила дяде Апрель, Уильяму Латимеру, на домашний номер в Блэкрок. Ответила горничная. Фиби показалось, что она помнит её, эту пухленькую рыжеволосую девицу с надменными манерами. Горничная сказала, что доктора Латимера нет дома, он в Дойле [28]. Её тон подразумевал, что только глупец может не знать, где находится министр в разгар рабочего дня.

Фиби нашла ещё пенсов и позвонила в парламентскую приёмную доктора Латимера. На последних выборах его переизбрали большинством голосов и назначили министром обороны. Всем было известно, что именно к этой должности он стремился с тех пор, как впервые занялся политикой. Латимеры слыли воинственным кланом, который после обретения независимости нарядился в мантию буржуазной респектабельности. Билл Латимер по-прежнему славился своими бескомпромиссными республиканскими взглядами, за счёт которых, собственно, и стяжал политический успех.

– Он в Палате, – резко сказала секретарша, когда после долгой задержки Фиби наконец соединили с ней. – Идут важные дебаты.

– Пожалуйста, передайте ему сообщение, – попросила Фиби. – Это… – Девушка заколебалась. Она, вероятно, была последним человеком в мире, от которого Билл Латимер хотел бы получить какое-либо известие, учитывая, что она сидела в машине с Квирком и Оскаром Латимером тем роковым утром на Хоут-Хед, когда Оскар покончил с собой. Глубоко вздохнула. – Моя фамилия Гриффин, – представилась она, – Фиби Гриффин.

– Министр с вами знаком? – недоверчиво спросила секретарша.

– Да, знаком, это точно. Не могли бы вы передать ему, что я хочу срочно с ним поговорить?

– Вот как! – голос на другом конце провода зазвучал ещё более недоверчиво. – Могу ли я спросить, о чём вы хотите с ним поговорить?

– О его племяннице, Апрель Латимер.

Последовало молчание, после чего секретарша ответила:

– Пожалуйста, перезвоните через час.

21

Фиби вошла в чайную комнату отеля «Шелбурн», и её проводили к маленькому столику под одним из трёх широких одностворчатых окон, выходящих на ограду парка Сент-Стивенс-Грин на другой стороне улицы. Несколько других столиков были заняты. Здешняя клиентура состояла в основном из потёртых джентльменов в твиде и бережно сохранивших себя пожилых дам с кожей, похожей на выцветший нежно-розовый пергамент.

Девушка заказала чай и пирожные.

Тёплый весенний дождь собрался с силами, зарядил снова и теперь нежно окрашивал деревья за чёрной решёткой в серый цвет.

Фиби нервничала и всё время поглаживала рукой пару перчаток из телячьей кожи, которые положила рядом с собой на стол. Она чувствовала себя так, будто находится во сне, от которого не может очнуться. До исчезновения Апрель слово «инцест» было для неё просто набором звуков, само же явление казалось чем-то из Библии или старинных сказаний, но не тем, что может случиться в её время, среди людей, которых она знала. А затем наступил тот день, когда Оскар Латимер, сидя в машине у Хоут-Хеда, расстегнул кожаные застёжки и распахнул перед ней шокирующий фолиант, в котором описывались ужасы детства, пережитые им и его сестрой под жестоким гнётом отца. Теперь же Фиби не знала, что и думать.

Официантка вернулась к ней с чайным подносом. Серебряный чайник, искусно выщербленный под старину, молоко в серебряном кувшинчике, изящные щипцы для рафинада, сложенная вдвое льняная салфетка, пухлая и белая, как сугроб. Есть маленькие разноцветные пирожные оказалось невероятно неудобно. Фиби перепачкала все пальцы липким кремом и пожалела о сделанном заказе.

Министр заметил её сразу. Прошёл через весь зал, остановился у её столика и навис над девушкой.

– Куда-то собрались? – осведомился он грубовато-шутливым тоном.

На мгновение Фиби опешила, а потом поняла, что не сняла пальто и даже не расстегнула пуговицы.

– Ой, нет, вовсе нет, – смутилась девушка. Может, ей встать, чтобы снять пальто? Нет, тогда будет слишком много суеты. Она расстегнулась. – Надеюсь, вас не слишком побеспокоил мой звонок, – продолжала она, стараясь не заикаться. – Вы ведь наверняка очень заняты.

– Я всегда очень занят, – коротко сказал министр и сел напротив неё на небольшой позолоченный стул, который едва смог выдержать его тучную фигуру.

Это был крупный, энергичный, нетерпеливый мужчина с густой копной рыжеватых волос и маленькими бледно-голубыми внимательными глазками. Под кожей над скулами просматривались лопнувшие вены. Министр имел репутацию безжалостного и коварного человека, но тем не менее считался самым искусным функционером в правительстве, одним из «новых людей», которые преображали страну. Её отец считал Латимера поверхностным и эгоистичным, и Фиби была в этом с ним согласна.

– До чего же дрянная погода, – проворчал он, смахивая капли дождя с плеч своего тяжёлого чёрного пальто, которое тотчас же сбросил и, даже не обернувшись, передал официантке, стоящей у него за спиной. На нём были тёмно-синий костюм-тройка, белая рубашка и изумрудно-зелёный галстук. На лацкане красовалось «фанне» – значок в виде золотого перстня, свидетельствующий, что его владелец является носителем ирландского языка и ярым сторонником его употребления. Министр сел, разглаживая брюки на коленях. Его кустистые брови были столь бесцветны, что казались почти невидимыми.

– Что ж, юная леди, – промолвил он со свирепой ухмылкой, – чем я могу быть вам полезен?

Официантка принесла ещё одну чашку. Латимер схватил чайник с подноса Фиби и налил себе чаю, оставив без внимания пустую на три четверти чашку своей сотрапезницы.

Девушка открыла сумочку и достала пачку «Пассинг клауд».

– Ну-ка, что за курево? – пренебрежительно спросил Латимер, выбирая сигарету из пачки. – Никогда раньше таких не видел. Овальные, надо же! То ли ещё будет!

Фиби щёлкнула маленькой серебряной зажигалкой и закурила. Она ясно чувствовала неодобрение миистра: девушкам не подобало курить на публике. Он вынул пачку своих сигарет – «Плейерс нейви кат» – и затянулся.

– Сегодня ночью звонил мой отец, – сказала Фиби. – Из Испании.

– Что это он там забыл? – спросил Латимер, презрительно фыркнув, будто мысль о том, что кто-то может уехать за границу, была сама по себе нелепой. Выбрал одно из маленьких пирожных, целиком засунул его в рот и, жуя, снова продемонстрировал свою жуткую ухмылку.

Закрепившаяся за этим человеком слава грубияна и любителя помахать кулаками была хорошо известна. Нечто от его воинственной, язвительной манеры поведения было присуще всем Латимерам – даже Апрель, хотя и в менее агрессивной или, по крайней мере, в более утончённой форме. Мужчины, а также и некоторые женщины из этого рода испокон веков сражались в череде войн против англичан. Теперь англичане ушли, а Латимеры и им подобные заняли их место – и не упускали возможности напомнить об этом всем остальным.

Фиби глубоко затянулась сигаретой. Она злилась на себя и с трудом не давала злости выплеснуться наружу. Горько сожалела, что связалась с этим крупным, наглым мужчиной, который вошёл сюда с важным видом и теперь самодовольно восседал в позе триумфатора среди остатков англо-ирландского сословия, которое на протяжении веков правило его родной страной. Чувствовала себя пловчихой у края трамплина, у которой сдали нервы.

– Как мне доложили, вы хотите что-то рассказать мне о моей бедной и несчастной племяннице, – сказал Латимер, подбирая салфетку и вытирая ею с пальцев крошки от пирожного. – Какое отношение к этому имеет доктор Квирк?

– Мой отец, – выпалила Фиби, и её лёгкие сжались, ибо она, невзирая ни на что, нырнула в воду, – мой отец считает, что видел Апрель. В Испании.

Министр недоуменно уставился на неё и моргнул тяжкими веками. Затем облизнул губы и быстрым взглядом окинул зал. Фиби обескураженно вспомнила манеру Пауля Фиртеля украдкой поглядывать в окно, когда тот выходил из её квартиры.

– Господь всемогущий, – выдохнул Латимер. – Апрель – нашу Апрель?! Как он мог её увидеть? Она же четыре года как в могиле, а то и больше. – Он снова ухмыльнулся своей неприветливой ухмылкой. – Я бы сказал, девочка моя, что твоему папаше, надо полагать, всё это пригрезилось.

22

Будь политическая шкура Уильяма Латимера не такой прочной, а опора на поддержку верных партийцев – не такой надёжной, он понёс бы тяжкий ущерб от цепочки трагедий, которые обрушились на его семью. В ходе последней из них его племянник Оскар Латимер признался в убийстве собственной сестры, а затем покончил с собой. Для того чтобы разрушить карьеру менее значимой фигуры, хватило бы и этого. Но Билл Латимер был не из тех, кого можно сломить невзгодами.

Понятное дело, скандал удалось замести под ковёр; это само собой разумеется. Семья дала понять, что у бедного Оскара, несмотря на статус самого уважаемого акушера страны, всегда было не всё в порядке с головой, а в тот ужасный день он пережил своего рода умственное перенапряжение – так сказал его дядюшка – и полностью потерял рассудок. И хотя Оскар утверждал, что расправился с Апрель, её тело так и не нашли, так что у коронера не оказалось иного выбора, кроме как закрыть дело. Оно было очень печальным и прискорбным, и следовало забыть о нём как можно скорее. В стране имелись более весомые проблемы.

Похороны Оскара почтил своим присутствием сам архиепископ, что рассматривалось как знак официального очищения кончины доктора Латимера от пятен греха.

В конце концов политические советники министра с привычной хитростью и ловкостью обернули весь инцидент в пользу шефа, вызвав всеобщее сочувствие к нему как к пережившему двойную трагедию и выказавшему силу духа, достойную истинного отпрыска легендарной династии патриотов и революционеров, для многих – живого воплощения Йейтсова «неукротимого племени» [29].

И верно, размышляла Фиби, можно сказать, что министр снял с бед своей семьи неплохой навар. История Оскара была лишь последним в череде несчастий, обрушившихся на дом Латимеров. Разве брат этого человека, Конор Латимер, сам вождь клана, не покончил с собой несколько лет назад в порыве благородного отчаяния? Говорили, что родина его подвела. Ирландия, за которую он боролся, была лучезарным сном, который сменился похмельным пробуждением, и это разбило ему сердце. Так гласила легенда. Мало кто знал то, что знала Фиби: что покойный герой был тем самым человеком, чьи многолетние истязания омрачили жизни обоих его детей и привели к гибели – по меньшей мере – одного из них.

Теперь министр рассматривал её из-под прищуренных век, за которыми мелькала искра затаённого подозрения – в голове у Фиби пронеслась мысль о ласке, сжавшейся в комок в углу двора лицом к лицу со стаей охотничьих собак.

– Интересно, – сказал он, – не может ли всё дело быть в том, что доктор Квирк снова забухал? – Он улыбнулся. – Извини, что спрашиваю.

Латимер заговорил тоном, который использовал во время предвыборной агитации, – напевным, простонародным говором рубахи-парня из Коннемары, жителя гор дальнего запада. На деле же все члены его семейства в течение нескольких поколений были коренными дублинцами.

– Отец был совершенно трезв, – ответила Фиби, холодно взглянув на собеседника. – Он уверен, что женщина, которую он встретил, – ваша племянница. – Чем более пренебрежительным становился этот самодовольно улыбающийся мужчина, тем больше она убеждалась, что отец прав и Апрель жива. – Он её видел, он с ней встречался, он с ней разговаривал.

Латимер пожал плечами, двигая нижней челюстью, словно жвачное животное. Его ресницы, как и брови, были бледными до полупрозрачности, что придавало лицу министра суровый, загрубелый вид, как будто он слишком долго подвергался воздействию стихий, и солнце и ветер выжгли и выдули из него всю краску.

– Поведал ли он о своём великом открытии кому-нибудь ещё? – спросил министр.

– Нет, конечно, – отрезала Фиби.

Латимер откинулся на спинку стула и принялся холодно рассматривать девушку, по-прежнему ворочая нижней челюстью.

– Доктор Квирк, как известно, большой болтун, – заметил он. – Особенно по пьяной лавочке. – Он подал знак официантке. – «Джеймисон», – попросил он, – да стакан простой воды заодно.

Фиби протянула руку и снова коснулась прохладной гладкой кожи перчаток. Руки, что удивительно, не дрожали.

Латимер уставился на нее налитым кровью взглядом. Несмотря на всё время, проведённое в высших эшелонах общественной жизни, больше всего этот человек, как ей показалось, напоминал раздражительного школьного учителя. Он отхлебнул виски и поёрзал тяжёлыми бёдрами на маленьком кривоногом стульчике.

– Было бы очень плохо, если бы об этом… – он на секунду замолчал – … об этом, скажем так, случае наблюдения бедной Апрель, имевшему место со стороны твоего отца, услышала её матушка.

Фиби изучала его. Все политики были актёрами, в большей или меньшей степени, а Уильям Латимер являлся особенно искусным лицедеем. И всё-таки он её не убеждал. Он играл роль потрясённого дядюшки, но явно не был потрясён – или хотя бы удивлён – тем, что она ему рассказала. Внезапно девушку пронзила мысль: всё это время он знал, что Апрель жива.

– Могу заверить вас ещё раз, доктор Латимер, мой отец не стал бы говорить об этом ни с кем другим.

Латимер невнятно зарычал, снова озираясь вокруг.

– Вот и хорошо, потому что всё это в любом случае какая-то дикость, – сказал он тоном, полным необъяснимой злобы. Его внимание ослабло, но он всё ещё напряжённо думал. Она так и слышала, как в его мозгу всё ворочаются и ворочаются мысли загнанной ласки. Теперь министр искоса бросил на неё сальный взгляд, и его глаза снова сузились. – Ну дикость же, согласись!

– Нет, я бы не сказала, – ответила она. – Отец в этом убеждён.

– В любом случае, будь я на твоём месте, выкинул бы это из головы, – сказал Латимер, и она ясно расслышала в его голосе нотки угрозы. – Я побеседую с доктором Квирком, когда он вернётся.

– Да, – кивнула она, не понимая в точности, на что именно соглашается.

У неё развеялись последние сомнения. Апрель жива, и этот человек обо всём знает, несмотря на глумливые отмашки.

Что же заставило Апрель бросить всё и сбежать, внушив всем, будто она мертва? Неужели её семья вынудила её уехать из страха перед скандалом, который мог бы разразиться, если бы стало известно о ребёнке, от которого она избавилась, – ребёнке, зачатом ею от родного брата? Ибо это и была последняя, ужаснейшая из тайн, которую Оскар доверил тогда в Хоуте Фиби и её отцу, знание о ребёнке, неприемлемом плоде запретной страсти, которого Апрель сама же и абортировала. И когда всё пошло не так и Апрель оказалась при смерти, именно Оскар, отец ребёнка, нашёл её и спас, а затем, по причинам, известным лишь ему одному, инсценировал убийство сестры.

Да, должно быть, это семья заставила её бежать на новое место и начать там новую жизнь. Её дядя работал в правительстве, он мог легко это устроить, мог достать ей поддельные документы и найти в Испании место, где она могла бы жить, и больницу, где она могла бы работать.

Но как они склонили Апрель к этому поступку? Она уже отрезала себя от родных – какое влияние они могли бы на неё оказать? А её мать – согласилась бы она на изгнание дочери? Что она за мать, если допустила такое? Может, её даже не посвятили в план? Может, Билл Латимер и кто-нибудь ещё, кто был в этом замешан, внушили бедной женщине, как и всему остальному миру, что Апрель умерла и потеряна для неё навсегда?

Фиби воззрилась на сидящего напротив неё мужчину, объятая запоздалым изумлением. Неужели он настолько зол, настолько жесток? На мгновение закрыла глаза. В жизни она повидала достаточно людей и знала, на что они способны.

Однако же как всё-таки странно было думать о том, что сейчас, в этот самый миг Апрель где-то находится, что-то делает, как-то проводит время, сидит в кафе или идёт по больничному коридору, или занимается любовью в какой-нибудь операционной, её одежда перекинута через спинку стула, а сквозь жалюзи над кроватью брызжет солнце. То, во что Фиби верила годами, оказалось обманом, а прошлое, каким она его представляла, или, по крайней мере, некая его часть, обернулись ничем.

Да, она любила Апрель, даже была чуть-чуть в неё влюблена. Теперь Фиби могла себе в том признаться, что было невозможно, когда она ещё считала Апрель погибшей.

Вздрогнув, девушка пришла в себя. Латимер вертел стакан с виски в ладони и созерцал его хмурым взглядом. Всё думал, рассчитывал, строил планы. Внезапно он поднял глаза и поймал её взгляд.

– Пытаюсь сообразить, что лучше сделать, – сказал он. – Полагаю, мне придётся сообщить эту новость бедной матушке Апрель – если, конечно, Квирк прав и Апрель жива, во что я до сих пор не верю.

– Может, мне не стоило вам об этом сообщать.

– Угу, может, и не стоило.

Внезапно Фиби почувствовала укол страха. Он был прав, ей следовало молчать, или, если уж непременно нужно было кому-то об этом рассказать, то менее всего стоило делиться своим знанием с этим человеком.

Он задумался на некоторое время, глотая воздух, затем снова разразился гневом:

– Я-то думал, с этой паршивой девчонкой навсегда покончено! Всем нам, а особенно бедной своей матушке, она приносила одну только душевную боль, с того мига как вылезла из колыбели и начала доставлять нам всем неприятности. И, конечно, мораль ей читать было бесполезно – что бы ни говорили, она только сильнее упиралась. Подумать только, как ею дорожил отец… – Он замолчал, бросив на Фиби острый, оценивающий взгляд. Та видела, что он читает по глазам: она слишком хорошо знает, до какой степени отец Апрель дорожил своими детьми. – Относился к ней как к принцессе, – продолжал Латимер, подбивая её возразить, – и чем же она ему отвечала – только растравляла сердце своим скандальным поведением! Помилуй меня Господи за такие слова, но она была бесстыжей сукой!

Латимер поставил пустой бокал на стол, расправил плечи и глубоко вздохнул. Теперь он взял на себя роль человека, сожалеющего о том, что позволил скорби и праведному гневу временно лишить себя здравого смысла. К горлу у Фиби комком желчи подкатило презрение.

– Апрель была моей подругой, – сказала она, приподняв подбородок и устремив на министра холодный, ничего не выражающий взгляд. – Была – и есть.

23

Латимер заказал ещё виски. Он наблюдал за Фиби с пытливым блеском в глазах. Пытался вычислить – она ясно это видела – глубину её познаний о его семейных тайнах и то, сколько могла ей рассказать Апрель. Девушка ответила ему немигающим взглядом. Она больше не боялась этого человека. По правде говоря, даже задавалась вопросом, не испытывает ли он страха перед ней.

– Как думаешь, насколько хорошо ты знала нашу Апрель? – спросил министр, выдавливая улыбку; было видно, что это даётся ему не без труда.

Фиби пожала плечами:

– А что такое «хорошо»?

Ответ разозлил министра, и улыбка исчезла; лоб его покраснел, а руки, лежащие на коленях, сжались в кулаки. О да, он был опасен!

– Буду весьма благодарен, если ты постараешься держать себя в рамках приличия, барышня, – тихо сказал он, снова заворочав челюстью. – Я здесь не для того, чтобы выслушивать дерзости от таких, как ты.

Фиби ощутила спокойствие. Когда Латимер переставал притворяться душевным и компанейским парнем и делался хамом, каковым был в действительности, противостоять ему становилось легче.

– Апрель была моей подругой, – безыскусно повторила она. – Я думала, будто знаю её лучше всех, но потом поняла, что, видимо, ошибалась и не знала её вообще.

Латимер взорвался.

– Потом?! После того, как она умерла?

Он сгорбился, голова его втянулась в широкие плечи.

– Да, после того, как она якобы умерла, – спокойно сказала Фиби. – После того, как она исчезла и не оставила друзьям ни слова о том, что случилось, или о том, почему уехала. – Девушка не смогла сдержать горечь в голосе. – Потому что в глубине души я всегда знала, что она не умерла. Знала!

Латимер пожал плечами. Расслабился. Было видно: министр решил, что она не несёт той угрозы, которой он страшился. Что с того, если её отец увидел его племянницу живой? Она по-прежнему настолько далеко отсюда, что её фактически не существует.

– Скажи мне, кто водился с ней, кроме тебя? – спросил он. – У вас там вроде была целая банда…

– Во-первых, Джимми Майнор…

– Тот самый репортёр, которого убили?

– Ещё Изабель Гэллоуэй.

Латимер запрокинул голову назад и презрительно раздул ноздри.

– Это которая актриса, из Гейт-театра? – Теперь он ухмыльнулся. – Та, что вроде как… это самое… с твоим отцом?.. – Он картинно спохватился: – Ой, прошу прощения, как лучше сказать? Та, что некоторое время встречалась с доктором Квирком?

Фиби знала, что лучше не ловить его на слове.

– Ещё Патрик Оджукву, – продолжала она.

Это имя вызвало кислый смешок.

– Тот чернокожий парень, нигериец? Я знал о нём. Насколько помню, его депортировали. – «Тебе ли не знать, – подумала она, – ты ведь и тогда работал в правительстве». Латимер покачал головой, посмеиваясь. – Что сказать, подходящая компашка для нашей Апрель! Эстрадная актрисулька, газетный щелкопёр, черномазый хрен…

– И я.

– И ты, – сказал он, скривив рот в подобии ухмылки. Оглядел её с ног до головы с ледяной весёлостью, отметив незатейливое чёрное платье с белым кружевным воротничком, безликую причёску, потёртую чёрную сумочку и практичные туфли. – По мне так ты выбивалась бы из всей этой гоп-компании.

Латимер взял свою чашку, налил чаю в блюдце, поднёс блюдце к губам обеими руками и отпил, издавая хлюпающие звуки. Фиби с отвращением наблюдала за его действиями.

– Наверно, чай остынет, – сказала она.

– Ничего, я привык, – ответил он, отхлебнув ещё глоток. – Попробовала бы ты ту бурду, что нам подают вон там, – он дёрнул подбородком в сторону правительственных зданий, – таким и лошадь бы погнушалась.

Латимер рассмеялся. Он снова заговорил своим агитационным тоном, который обычно приберегал для «своих». Поставил блюдце на стол, оглядел зал в поисках оскорблённых взглядов утончённой публики и закурил ещё одну сигарету.

– Вообще-то мне пора идти, доктор Латимер, – сказала Фиби.

Ей вдруг стало тошно. Захотелось оказаться как можно дальше от этого ужасного человека. Утром она получила письмо от Дэвида Синклера, её бывшего парня, который расстался с ней, когда эмигрировал в Израиль. Это послужило для Фиби толчком – столь неожиданное послание из прошлого, да ещё из таких дальних краёв, даже дальше, чем из Испании. Бо́льшая часть написанного Дэвидом представляла собой скучный отчёт о повседневных делах, но заключительный абзац содержал в себе нечто более тревожное:

Тебе стоит пересмотреть своё решение и приехать сюда. В Израиле начинаешь больше ценить жизнь, каждое мгновение таит в себе и опасность, и благоприятную возможность. Мы строим страну с нуля. Тебе бы понравилось.

Прочитав эти строки, Фиби кисло улыбнулась. Уезжая, Дэвид говорил совсем иначе. О да, он предлагал ей поехать вместе с ним, но она прекрасно знала, что на деле он этого не хочет.

Письмо было подписано: «С любовью, Д.» Она прочла его дважды – сначала стоя в холле у большого квадратного стола, а затем вернулась наверх в квартиру, села у окна и перечитала заново.

«И опасность, и благоприятную возможность» – что он имел в виду? Смертельная опасность, предположила Фиби, заключается в вероятности в любой момент быть убитым – как-никак, стране со всех сторон угрожали вражеские государства и люди, бурлящие ненавистью, – но какую «благоприятную возможность» он мог предложить ей там, посреди пустыни?

Письмо Фиби сохранять не стала. Смяла его в кулаке и выбросила в мусорное ведро на кухне. Нет, она не злилась. Однако была озадачена тем, что Дэвид решил написать ей именно сейчас, спустя столько времени. С тех пор как он уехал, прошло четыре года. Он родился в Ирландии, а потому, вероятно, тосковал по дому и чувствовал жалость к себе. Однако эти слова – «опасность» и «благоприятная возможность» – засели у неё в голове. Они казались одновременно тревожными и заманчивыми, как «нечистые мысли», о которых предостерегающе твердили монахини в монастыре. В глубине её души всегда таилось желание вырваться на свободу, начать жизнь с чистого листа на новом месте. Так же, как сделала Апрель.

Она отправится в Сан-Себастьян, как и призывал Квирк, и найдёт там свою любимую пропавшую подругу, чудесным образом вернувшуюся к жизни, подобно Гермионе в пьесе Шекспира, название которой Фиби никак не могла вспомнить.[30] Несмотря на весь ужас и обман, несмотря ни на что, с историей Апрель была связана определённая доля романтики.

Латимер подозвал официантку и на этот раз заказал бокал «Гиннесса».

– Мне, конечно, уже хватит, – сказал он, лукаво подмигнув официантке, – но я испытал шок, так что можно. – Хохотнул, кашлянул и повернулся к Фиби. – «И многие тела усопших воскресли и, выйдя из гробов, явились многим» [31], а?

Латимер снова рассмеялся. Фиби смотрела на него с трепетом и отвращением. Его смех был не смехом, а каким-то безрадостным карканьем. Как такой человек уживался с самим собой?

Официантка принесла бокал «Гиннесса». Настроение Латимера снова изменилось. Он молчал, корпя над напитком. Фиби демонстративно собрала перчатки и сумочку, но мужчина, сидящий напротив, похоже, этого не заметил. Его мысли опять витали где-то далеко.

– Знаешь, я, бывало, водил её в зоопарк, когда она была маленькой, – бормотал он, потирая подбородок. – Она любила слонов. Говорила, что они словно прибыли из другого мира. Прямо вижу, как она это говорит – «словно существа из другого мира, дядя Билл», – этим своим смешным голоском, такая вся пай-девочка. Странной она была, даже тогда, в детстве. – Он прервался и вытаращился на Фиби с внезапной злобой. – Я, чтоб ты знала, сроду не слыхал обо всех этих вещах, – резко заявил он, – ни о том, как мой брат делал что-то там с ней и Оскаром, ни о том, что там после происходило между ними двоими, Оскаром и ею. Я узнал об этом только много позже. Кабы я знал, уж я бы это так не оставил… – Он выпил и вздохнул. – О Господи, какая ужасная трагедия!

Фиби окинула его взглядом, охваченная дрожью отвращения. Ей была знакома эта пришибленная сутулая поза, эти опущенные уголки глаз, это печальное покачивание головой. Её отец сделал жалость к себе своим смыслом жизни.

– Если Апрель жива, – сказала она, – а я убеждена, что она жива, то её отъезд явно связан с братом, отцом и тем, что они с ней делали, – со всей этой «ужасной трагедией», как вы это называете.

Латимер бросил на девушку быстрый, колючий взгляд. Он понял, что она видит его насквозь, и ему это не нравилось.

– Если она жива спустя столько времени, – промолвил он, – мне будет что ей сказать при встрече.

– Собираетесь отправиться туда, в Испанию? – спросила Фиби, не в силах скрыть нотку тревоги в голосе.

Министр покачал головой.

– Да у меня и тут дел по горло – выборы под угрозой, помоги нам Господи! – Он мрачно ухмыльнулся, обнажив ряд удивительно мелких ровных зубов. – Я свяжусь с послом, или с консулом, или с кем там нужно связаться по этому поводу. Думаю, какой-нибудь наш представитель у них… как же она называется? в Стране Басков?.. словом, кто-нибудь из наших у них там найдётся. Хотя о чём мне его попросить, не знаю. Думаю, для начала ему стоит связаться с доктором Квирком. Где он остановился?

Фиби сразу насторожилась.

– Думаю, в каком-нибудь довольно крупном отеле, – сказала она с намеренной неопределённостью. – Где-то на берегу моря.

– Ну да, любит твой папаша пожить на широкую ногу.

Латимер допил пиво и встал. Она уловила его пресный, слегка кисловатый запах – запах человека, который слишком много времени проводит в прокуренных помещениях различных комитетов и недостаточно часто отправляет свои костюмы в химчистку.

– Если твой отец позвонит снова, дай мне знать, – сказал он, засовывая руки в рукава пальто, которое официантка держала у него за спиной.

– Да, я сообщу, – пообещала Фиби.

Она лгала. Она не хотела больше иметь дело с Уильямом Латимером.

Когда он ушёл, официантка робко посмотрела на неё, показывая счёт.

– Мужчина забыл заплатить за выпивку, – сказала она.

24

Терри Тайс заселился в ночлежку на Гардинер-стрит, которая величественно именовалась «Герб Гардинера». Он мог бы позволить себе что-нибудь получше. Вопрос был не в деньгах – их-то у Терри, благодаря работёнкам, которые Перси успел подкинуть ему за те шесть месяцев, что они знали друг друга, имелось предостаточно. Однако остановка где-нибудь в «Грешеме» или «Шелбурне» могла бы привлечь к его персоне излишнее внимание. «Держись среди своего брата, – говаривал Реджи Крэй, – лучшей маскировки в жизни не сыщешь». Эх, прислушаться бы Реджи к собственному совету, а не хороводиться с богатеями! Большой он был сноб, этот Реджи.

Старикан за стойкой в «Гербе Гардинера» смахивал на моржа – у него были толстые плечи, покатая спина и усы с уныло обвисшими кончиками. Череп старика был почти полностью лыс, при этом воротник его засаленной униформы усыпала перхоть. Он толкнул через стол книгу регистрации жильцов и равнодушно наблюдал, как Терри расписывается в графе. С постояльцев взымается залог в пять фунтов, сказал старикан и скользнул взглядом полуприкрытых глаз в сторону дорогого чемодана Терри – «Харродс», свиная кожа, – но никак его не прокомментировал. Из уголка губ старика торчала сигарета с дюймовой головкой пепла на конце. Он не вынимал её изо рта, даже когда говорил – а говорил он мало, – и пепел не спешил опадать. Что ж, всяк хорош в каком-то деле, размышлял Терри.

Настроение у него было на высоте. Приятное и расслабленное. Впрочем, примешивалось к этому и какое-то смутное чувство – чего? Похоже, что выжидания. Но выжидания – опять-таки чего? Проваландаться несколько дней в Дублине – не сказать чтобы такая уж заманчивая перспектива.

Окно его номера на первом этаже выходило на двор, заставленный мусорными баками. На почерневшей от сажи кирпичной стене сидела, помахивая хвостом, шелудивая кошка с рыжей шерстью. Незадолго до того шёл дождь, но сейчас прекратился, и установилась ветреная погода, а по чистому голубому небу мчались высокие облака. Весна. Должно быть, поэтому Терри и обуревало это пузырящееся чувство. В такие дни всегда кажется, будто вот-вот что-то произойдёт. Да притом, как пить дать, что-нибудь хорошее.

Он умылся у крошечной раковины в углу комнаты, размышляя, сколько коммивояжёров справило в неё за все эти годы малую нужду. Затем сменил костюм на тёмно-синий пиджак с латунными пуговицами и бежевые брюки со стрелками, о которые можно было порезать палец. Чёрные туфли, которые он носил, не подходили к светлым брюкам, поэтому Терри надел пару коричневых кожаных мокасин на низком каблуке с золотыми пряжками на подъёмах. «Пенни-лоферы», как называли такую обувь в Америке. Интересно, при чём тут пенни?.. С тех пор как Терри начал зашибать настоящую деньгу и мог позволить себе приличные шмотки, он всегда старался быть на стиле. Снял с крючка на двери свое кургузое пальто, но вместо того, чтобы просунуть руки в рукава, накинул его на плечи по парижской моде. Осмотрел себя в ростовое зеркало на дверце шкафа. Кто-то сказал, что он немного смахивает на Томми Стила [32]. Сам он этого подобия не улавливал. Скорее Терри ожидал от себя сходства с Фрэнком Синатрой. Фрэнки тоже был невысоким парнишкой.

Он дошёл до О’Коннел-стрит и поглазел на колонну Нельсона. Она была вовсе не такой высокой, как та, что на Трафальгарской площади, – или, по крайней мере, так ему показалось.

Давненько всё-таки Терри не бывал в Дублине! Детский дом, в котором он провёл детство, находился далеко на западе, в местечке под названием Каррикли. Пару раз в год его и ещё с полдесятка воспитанников возили в город на поезде чем-нибудь полакомиться в сопровождении одного из братьев – как правило, Харкнесса, самого большого отморозка в приюте.

Вот это были деньки, горько подумал Терри. Да уж, деньки были незабываемые! Как-то раз ему так всё осточертело, что он попытался перерезать себе горло. Налажал, понятное дело. Кровищей всё заляпал. Промариновался неделю в лазарете с перевязкой, а в день, когда вышел, Харкнесс отвёл его за котельную и отмудохал там до полусмерти.

Он перешёл на другую сторону улицы – посмотреть, на месте ли то самое кафе-мороженое из прежних времён. Кафе оказалось на месте. Даже название осталось тем же – «Пальмовая роща». Выглядело оно, правда, меньше и неряшливее, чем он помнил. Харкнесс оставлял его и остальных там на час, а сам отправлялся через дорогу в отель «Уиннс». Там всегда имелось в достатке священников или «братьев-христиан» [33], так что было с кем пропустить по стаканчику вискаря да посудачить о том, о чём там судачили эти ублюдки. «Уиннс» был поповским заведением, их излюбленным местом для возлияний. Надо сказать, бухло вовсе не поднимало Харкнессу настроение – сказать по правде, оно делало его ещё более угрюмым и мстительным, чем…

«Хорош!» – осадил себя Терри. Хватит думать об этом – о Каррикли, о Харкнессе, о фонарях под глазами, о крови на плитке в ванной и всей прочей бодяге. Это всё дело прошлое, было да сплыло, сейчас всё иначе. В кошельке приятно похрустывали пять десяток, а ещё одна пачка ждала в отеле, зашитая в подкладку чемодана. В пиджаке и мокасинах с пряжками он выглядел просто отпадно. Он был молод, дерзок и умел профессионально мочить людей. А над ним больше не было Харкнессов, которые бы его травили и опускали.

И всё же Терри не мог отделаться от мысли, что он, Харкнесс, по-прежнему ошивается где-то рядом. Не так уж он был и стар. Здорово было бы свидеться с ним как-нибудь невзначай в тёмном переулке ночною порой. Пуля для такого дела, понятно, не годится, слишком быстра, тут не обойтись без ножа. Да, заточка – это то, что нужно, ею можно будет сработать медленно и плавно.

* * *

В городе у Терри имелись связи, и, в принципе, следовало их поискать. Был, к примеру, парень, который покупал и продавал лошадей в Смитфилде. Как его звали? Коннорс, точно! Джоуи Коннорс. Цыган, ясное дело, все Коннорсы были из цыган, но против него Терри ничего не имел. Ещё был один кореш из Лондона – сделал сюда ноги после того, как обмишулился с ограблением банка, да так и не вернулся. Держал паб под названием «Висельник» вверх по реке у железнодорожной станции Кингсбридж. Местечко было шумное и весёлое. Туда частенько забредали педики в поисках случайного перепиха. А уж охочих до такого добра в «Висельнике» хватало. Впрочем, этим Терри было не отпугнуть. Одно можно сказать в пользу педиков: они оживляли обстановку. Некоторые из них бывали забавны, порой так вообще угарны до колик – когда не слишком увлекались попытками облапать тебя за ногу или пощупать за задницу. В тот единственный раз, когда был там, Терри развлекался тем, что посылал ложные сигналы, а когда на них кто-то клевал и приближался к нему, зыркал своим фирменным взглядом, от которого люди враз бледнели и давали заднюю, словно только что увидали призрак своей бабушки.

Именно там, в «Висельнике», и собирался он прикупить себе новый ствол.

При мысли о том, что от кольта придётся избавиться, сердце обливалось кровью, но деваться было некуда. От плана привезти его сюда и достойно похоронить на каком-нибудь поросшем вереском склоне холма Терри отказался. Слишком рискованно было бы таскать оружие через таможню. Через час после Холихеда он вышел на палубу, когда вокруг никого не было, и уронил его за борт – точно так же, как сбросил бренные останки Перси в Лондонский Пул. Если пистолет и произвёл всплеск, Терри этого не услышал. Как раз в тот момент, когда он выпускал ствол из рук, из полумрака вылетела чайка и пронеслась так близко, что он почувствовал шелест её крыльев. Здоровенная оказалась тварь, крепко она его тогда напугала! Нет, Терри не был суеверным, но всё же…

Теперь он не мог выкинуть из головы образ этого милого маленького пистолетика, наполовину воткнувшегося в песок на дне Ирландского моря.

Кореш из Белфаста, с которым Терри познакомился в каком-то из клубов Сохо, дал ему имя одного парня, тот торговал как раз тем самым товаром. Звали парня Ленни или как-то так – информацию о нём Терри хранил записанной на обратной стороне конверта в гостинице, полное имя и номер телефона, по которому с ним можно было связаться. Через некоторое время он вернется и позвонит ему, договорится о встрече в «Висельнике», как в старые добрые времена, если двери заведения по-прежнему открыты. Но сначала ему хотелось выпить.

Он забрел в «Уиннс» – его путешествие превращалось в настоящую прогулку по аллее Памяти, – сел у стойки и заказал пинту биттера. Бармен был в белоснежной рубашке, галстуке-бабочке и клетчатом жилете. Терри нравилось, когда люди, обслуживающие его, одеты подобающим образом. Впрочем, гением этого парня было не назвать. Он, к примеру, не знал, что такое светлый эль.

– Светлый эль? – повторил Терри с недоверчивым смехом. – Так это же пиво! Пшеничное. «Лондон прайд» с пивоварни Фуллера.

Обалдуй за стойкой кивнул и ухмыльнулся, но так ничего и не понял. Терри начал серьёзно сомневаться в Дублине. Может, стоило отправиться на остров Мэн, или на Джерси, или ещё куда – да хоть в Канаду! У него были средства, он мог двинуть куда угодно, но его потянуло домой. Дом, милый дом… Терри усмехнулся про себя. Ну какой из этого места дом? Его дома нет нигде. Свободный и беззаботный, а весь мир перед ним на блюде – к такой жизни он привык и не собирался от неё отказываться.

В конце концов он остановил свой выбор на полупинте «Смитвикса». Напиток отдавал мыльным привкусом, но это был эль, и он был светлым. Терри закурил «Кэпстан» и оглядел бар. Много красного дерева и латуни – как обычно. В целом интерьер напомнил ему заведение возле Семи циферблатов [34], на заднем дворе которого он однажды ночью выстрелил одному фрукту в лицо. Фрукт был из конокрадского племени и имел неосторожность наехать на одного из женоподобных дружков Перси. В принципе хороший, тихий паб, с приличной публикой вместо обычной толпы мелких деляг и шлюх за пять шиллингов. Жаль, что Терри больше его не увидит, во всяком случае – изнутри. Он никогда не возвращался в места, где провернул работёнку. Это было ещё одно из его правил.

В дальнем конце бара сидели два священника, каждый с бокалом виски в руке. Значит, здесь ничего не изменилось. Священники были краснолицые, сытые и уже наполовину набравшиеся. Он снова подумал о брате Харкнессе, но усилием воли отбросил эти мысли. Не хотелось, чтобы разум вновь заволокла пелена красного тумана… За стрельбу по святым отцам здесь по головке не погладят. Да и потом, ствола-то у тебя нету, помнишь? Без пушки в кармане он чувствовал себя полуголым.

Терри оставил пиво недопитым, слез с барного табурета и надел пальто. Не успел выйти на улицу, как начался ливень: крупные капли сыпались на тротуар, словно брошенные горсти монет. Он остановился и укрылся в дверях какого-то магазина. Дождь не пошёл на пользу ни его обуви, ни лёгкому пальто, которое обошлось ему в «Хэрродсе» в двадцать гиней. Хотя чего там говорить, так-то в двадцать гиней обошлось оно Перси.

Бедный старый Перси! Находясь в настроении, старик всегда щедро отсыпал ему денежек. Натуральная фея-крёстная. Терри тихонько хохотнул. Вот это ловко сказано! В его воображении тут же всплыла картинка: Перси порхает в воздухе в маленькой красной юбочке с оборками и сверкающей диадеме да размахивает волшебной палочкой.

Затем настроение внезапно испортилось. Что он забыл здесь, в этом сером, промозглом, богом забытом городе? Терри высунул голову из дверного проёма и посмотрел наверх. Тучи рассеивались, и сквозь них рваными бледными лоскутьями проглядывало голубое небо. Он созвонится с этим парнем по поводу ствола, условится встретиться в «Висельнике», сделает дело и вернётся в Лондон. Ну и что, если тело Перси уже нашли? С убийством его ничто не связывало. Что касается мусорских бумаг, то его не существовало на свете. Он, Терри Тайс, был Человеком-невидимкой.

Он поднял воротник пальто и направился в сторону Гардинер-стрит. Чёрт с ними, со штиблетами – они и сами о себе позаботятся, ну а он может купить себе другую пару или пойти босиком.

Пойти босиком? Иногда ему в голову приходили самые дикие мысли. Терри представил себе, как шлёпает по этой городской улице в своём дорогом пальто и элегантных брюках, с мокрыми волосами – и без обуви. Ни башмаков, ни носков, только эти две бледные ласты в синих прожилках, болтающиеся на концах его ног, словно какие-то твари, выуженные из пучины морской. Но почему бы и нет? Кто его остановит? Если люди станут над ним смеяться, он прикончит их на месте, не колеблясь ни секунды.

Только вот – ну да, конечно! – ствола-то у него и не было.

Он задумался, как выглядят сейчас ноги Перси – а также его руки, а также одутловатое старческое лицо. Небось, похож сейчас на мешок с зерном, перевязанный посередине верёвкой, раздутый, лоснящийся и вот-вот готовый лопнуть. Терри видел утопленников. Терри вообще всякого насмотрелся.

В гостинице он сбросил пальто и повесил его на вешалку над ванной, затем вытер волосы полотенцем и тщательно расчесался. Попытался не встретиться взглядом с зеркалом. В зеркалах невозможно спрятаться от себя, в каком бы обличье ты перед ними ни предстал. Он думал, это как-то связано с тем, что твоё отражение как бы вывернуто наизнанку. Однажды в каком-то ресторане в Мейфэре – угощал Перси, это понятно, – его усадили лицом к стыку двух стеклянных стен под прямым углом, так что он каким-то образом смог увидеть своё лицо невывернутым. Это был сущий шок. Собственное лицо едва удалось узнать. Глаза сидели на неправильном уровне, нос искривился, а рот выглядел так, будто Терри хватил инсульт. Несколько дней после этого Терри чувствовал себя не в своей тарелке. Казалось, внутри него до сих пор таится кто-то другой, тот самый зазеркальный человек. Телефона в номере, понятно, не было, поэтому пришлось спуститься и втиснуться в деревянную кабинку напротив стойки регистрации. Воздух внутри был густым и затхлым, каким он себе представлял воздух в тюремной камере, пахло сигаретным дымом и потом. Он взял трубку и тщательно протёр микрофон платком. Они ведь кишмя кишат микробами, эти телефоны. Пенсы со звоном упали в ящик.

– Это мистер Перси, – назвал Терри первую пришедшую на ум фамилию. – Один наш общий друг дал мне ваше имя. Мне нужно заказать кое-какую штуковину. – Он прислушался в ожидании. – Что? Да, верно, модель для закрытых помещений.

Разум снова вернулся к мыслям о покойном мистере Перси Антробусе, эсквайре. Вообще Терри никогда не уделял старику особого внимания, но теперь, когда было слишком поздно, его образ прочно замел в голове.

Кем был Перси – точнее, что он был по жизни за человек? Сам он утверждал, что якобы воевал на войне в каком-то засекреченном подразделении. «Спецоперации», – говорил он, опуская одно веко, как жалюзи, и постукивая пальцем по носу. Однажды ночью, будучи под хмельком, дочиста выложил Терри историю о немецком часовом, которого якобы завалил голыми руками – так он и сказал, «голыми руками», широко пуча слезящиеся глаза и торжественно кивая. По тому, как Перси говорил, было ясно, что старый хрен заливает как дышит. Терри знал об убийстве всё: каково оно на вид, на ощупь – даже на запах. Также он знал, что Перси ни разу в жизни никого не убил. На следующий день, когда Терри надавил на старика, тот, хихикая, в этом признался. Всё оказалось гоневом: и ужас в глазах у фрица, и то, как он звал Mutti [35] и намочил штаны, – вся эта байка от начала до конца. Терри стало мерзко.

Видишь? Каждому охота быть крутым парнем, даже старому жиртресту Перси.

Тип из телефонной трубки согласился встретиться тем же вечером в «Висельнике». Сказал, что волына будет при нём. Тридцать фунтов, без лишних вопросов. Терри сбил цену до двадцати пяти.

– Нет, не для чего-либо конкретного, – сказал он. – Просто охота иметь при себе погремушку – так, на случай, ежели понадобится проделать кому-нибудь вентиляционное отверстие.

При последних словах оба гоготнули.

25

Фиби злилась на себя. Что дёрнуло её пойти не к кому-нибудь, а именно к Уильяму Латимеру и рассказать ему о телефонном звонке Квирка? Её била дрожь, а когда девушка закурила сигарету, руки так тряслись, что ей едва удалось не загасить пламя спички. Заплатив за чай и выпивку Латимера, она сбежала из «Шелбурна» и зашла в «Деревенскую лавочку», которая располагалась неподалёку, – необходимо было посидеть где-нибудь в тишине и собраться с мыслями. Фиби поспешила вниз по лестнице, что вела в кафе, и направилась прямо к своему традиционному угловому столику.

В груди что-то трепетало, словно там был заперт рой из нескольких десятков переполошившихся бабочек.

Пухленькая официантка с жировиком на носу дружелюбно улыбнулась посетительнице. Значок на лацкане гласил, что её зовут Розита, но это казалось маловероятным – она совсем не похожа на Розиту, подумала Фиби. Эта женщина работала здесь, в «Деревенской лавочке», дольше, чем помнила Фиби, – как минимум уже тогда, когда они встречались здесь с Джимми Майнором. Джимми был прирождённым газетчиком, репортёром вплоть до подмёток своих туфель-корреспондентов, как он обычно говорил. Джимми также был большим киноманом и нахватался из фильмов всяческих хлёстких выражений – хотя Фиби и подозревала, что он даже ни разу не видел ни одной пары этих самых туфель-корреспондентов. Одна из историй, которую он расследовал и в которой был замешан Квирк, в итоге привела к его собственной гибели. Фиби ясно помнила тот день, даже тот самый момент, когда услышала, что тело Джимми нашли плавающим в канале у моста на Лисон-стрит. Его избили до смерти и сбросили в воду, как собаку, подумала она тогда. Как собаку…

Тут Фиби на мгновение закрыла глаза, успокаивая себя. За свою жизнь она повидала слишком много жестокости. Всё из-за Квирка, из-за того, что она приходилась ему дочерью. Он был хорошим человеком, но носил в себе зло, как Тифозная Мэри [36].

– С вами всё в порядке? – заботливо поинтересовалась официантка.

– Что? – пробормотала Фиби, подняв глаза на доброе лицо девушки. Заставила себя улыбнуться. – А-а, да-да, всё нормально. Спасибо.

Девушка оглядела помещение. Ей доводилось заходить сюда и с Апрель, причём не один раз. Впрочем, в «Деревенской лавочке», чья клиентура состояла почти исключительно из домохозяек, на сутки приехавших в город за покупками, таким, как Апрель, было слишком скучно – если там вообще бывали такие, как Апрель, в чём Фиби скорее сомневалась.

А вот Испания – Испания Апрель вполне подошла бы. Эта страна, со всеми тамошними корридами и танцами фламенко, наверняка оказалась достаточно полна жизни даже по её меркам. Раньше люди часто говорили, что Апрель «необузданная». Неужели теперь её удалось обуздать?

В «Шелбурне» чай был бледно-жёлтым и полупрозрачным, ну а здесь он имел цвет лишь слегка разбавленной патоки. Фиби даже не была уверена, стоит ли его пить. Вроде кто-то сказал, что в чае содержится ещё больше кофеина, чем в кофе? Меньше всего ей сейчас нужен стимулятор – она и так была возбуждена донельзя. Тем не менее дрожь в руках прекратилась, а бабочки в животе начали складывать крылышки.

Ей пришла в голову мысль. Друг Квирка по фамилии Хэкетт, старший суперинтендант сыскной полиции Хэкетт – вот кому, а вовсе не Уильяму Латимеру, стоило бы ей позвонить! Почему она о нём не подумала? Это ведь он и вёл расследование исчезновения Апрель. Когда прошло несколько недель, а её тело так и не нашлось, он закрыл дело – несомненно, с облегчением. Хэкетт явно был рад избавиться от Латимеров. От людей из этой касты, могущественных и опасных, ему, простому полицейскому чиновнику, явно хотелось держаться как можно дальше.

Она выкурила сигарету, затем встала, заплатила за чай и за булочку, от которой съела только половину, и поднялась по ступенькам на дневной свет. Направилась через дорогу к телефонной будке, стоящей в тени каштана. Однако у неё больше не оставалось мелких монет, а потому пришлось вернуться в кафе и попросить у дружелюбной официантки сдачи с шестипенсовика. Официантка, отсчитывая монеты из кассы, покраснела и вдруг сказала:

– Приятно снова видеть вас здесь после столь долгого отсутствия.

Фиби опешила. Однако же да, прошло много времени с тех пор, как она бывала здесь с Джимми Майнором, с Апрель, даже с Изабель Гэллоуэй, хотя та была пташкой-полуночницей и часто не вставала до середины дня, а потому предпочитала другие заведения – «Шекспира» или «Замковый двор». Боже, как же давно это было! С высоты сегодняшних дней тогдашняя жизнь казалась такой простой, такой невинной!

– В последнее время я нечасто бываю в этих местах, – сказала она официантке, кладя пенни в сумочку.

Почему же она так сказала? Она ведь жила на Бэггот-стрит и, можно сказать, бывала в этих местах постоянно…

Официантка снова улыбнулась. Какими добрыми бывают люди – и всё же юношей забивают до смерти и избавляются от их трупов, как от собак, а девушек истязают близкие родственники, после чего принуждают их бежать за границу. Фиби улыбнулась и прикусила губу. Трудно было представить, что Апрель Латимер смогли принудить сделать что-то такое, чего она не хотела.

Фиби поспешила через дорогу, снова вошла в телефонную будку, набрала номер оператора и попросила соединить её с отделением полиции на Пирс-стрит.

Голос Хэкетта напомнил ей о чае в кафе – крепком, коричневом, тёплом и горько-сладком. Она обнаружила, что снова улыбается в трубку.

– А-а, мисс Фиби! – воскликнул детектив. – Да никак это вы? – Хэкетта забавляло общаться с ней, утрируя свой литримский говорок и изображая неотёсанного провинциала, каковым он не был. – Чем же это я могу быть вам пользителен?

Она рассказала ему о телефонном звонке Квирка и о своей встрече с Уильямом Латимером. Хэкетт молчал добрых десять секунд. Фиби практически слышала, как он думает.

– Извините, – сказала она, – надеюсь, я не…

– Приезжайте сюда, в участок, хорошо? – предложил он, переходя на официальный тон. – Я скажу ребятам на вахте, чтобы они вас ждали. Просто назовите свою фамилию, и вас пропустят.

И детектив повесил трубку, не попрощавшись. Несколько минут Фиби простояла с трубкой в руке, слушая безучастные гудки и хмуро глядя сквозь маленькие квадратные стекла телефонной будки на спутанные зелёные космы деревьев за оградой площади. Она чувствовала себя разочарованной. По тому, как изменился тон его голоса, было ясно, что Хэкетт не более чем Уильям Латимер обрадован вероятностью того, что Апрель жива и находится в Испании.

Девушке казалось, что она продирается сквозь колючие заросли. Нет, звонить Хэкетту не стоило – как и Уильяму Латимеру. Но тогда, может быть, Квирку с самого начала не стоило звонить ей? Может быть, мёртвых лучше попусту не тревожить – даже если они не мертвы, но решили казаться таковыми? В конце концов, так ли рада была семья Лазаря, когда Иисус вернул его к жизни и тот воротился домой, потирая руки и требуя накрывать на стол?

Предвечерний свет приобрёл оттенок жемчужно-серого, и над деревьями по небу плыли большие тяжёлые серебристые облака. Прежде чем выйти из телефонной будки, Фиби закрепила шляпу булавкой, чтобы та не улетела. Казалось, всё пришло в движение, и ничто не хотело оставаться на месте. Сам мир внезапно стал непостоянен и изменчив.

26

Фиби задумчиво шла мимо чёрной чугунной ограды. Она никуда не спешила. Вымотанная противостоянием с Биллом Латимером, она опасалась ещё одной возможно неприятной встречи, хотя только что сама же о ней просила. Старший суперинтендант Хэкетт, несмотря на всё своё внешнее добродушие, бывал непредсказуем.

Идя, она проводила кончиками пальцев по прутьям решётки. Слой краски, нанесённой в незапамятные времена, был шероховатым и блестел, как мокрый уголь. Весенний ветерок качал ветви платана над головой и осыпал её потоком капель, отчего на ум пришла мысль о похоронном ритуале и священнике, что окунает в сосуд со святой водой маленькую серебряную штуковину в форме барабанной палочки и встряхивает ею над гробом. Фиби давно отпала от веры и не посещала мессу с тех пор, как… о, да она даже не помнила, с каких именно пор! Всё это теперь казалось таким далёким – все эти церемонии и таинства, святое причастие, коленопреклонение, молитвы и покаяние. Единственным, во что она действительно верила в детстве, было учение об Аде. С тех пор Фиби изрядно насмотрелась на земную жизнь и поняла: для того, чтобы сполна хлебнуть из чаши ужасов, вовсе не обязательно ждать посмертия.

На Графтон-стрит её внимание привлёк худощавый, узколицый молодой человек; он стоял у книжного магазина «Эблана» [37] и с горько-презрительной полуулыбкой разглядывал выставленные в витрине книги. На нём было аккуратное маленькое пальтишко пастельных тонов, застёгнутое на все пуговицы, хорошо отглаженные бежевые брюки, штанины которых едва доходили до щиколоток, и светло-коричневые мокасины с позолоченными пряжками. Что-то в этом юноше, не совсем ясно, что именно, – возможно, эти пряжки или острые стрелки на брюках, – вызвало в ней внезапный, мимолётный прилив жалости. Стоя у витрины и чванливо ухмыляясь при виде книг, которые никогда не прочтёт, он выглядел таким напыщенным, что её сердце рванулось к нему из груди. Было совершенно ясно, что он не тот, кем себя воображает, – и даже не представляет, что окружающие способны раскусить его с одного взгляда.

Добравшись до отделения Гарды на Пирс-стрит, Фиби по обыкновению остановилась полюбоваться на миниатюрные каменные головы полицейских, вмурованные в известковый раствор над дверью. Они сохранились ещё со старых времён, с эпохи британского владычества, и грозно взирали исподлобья направо и налево, чем должны были олицетворять бдительность и суровую решимость. Если же говорить начистоту, то они были слишком малы и выглядели чересчур наивно, чтобы вселять в зрителя какое-либо иное чувство помимо умиления и лёгкой иронии.

Девушка назвала своё имя дежурному сержанту, как было велено, и он поднял откидную доску стола и махнул ей рукой, чтобы проходила.

Кабинет Хэкетта находился на верхнем этаже. Он был тесным и клиновидным с точки зрения планировки, а на узком его конце располагалось окно, из которого открывался вид на крутые скаты крыш и грязные слуховые окна.

Детектив сидел спиной к окну за своим загромождённым бумагами столом. Воздух в комнате был синим от сигаретного дыма. Его шляпа висела на вбитом в стену гвозде рядом с засиженным мухами календарём, уже лет десять как утратившим актуальность. Звание старшего суперинтенданта было результатом недавнего повышения, которое Хэкетт, к удивлению и раздражению начальства, принял неохотно и неблагосклонно. Он настаивал, что вполне доволен и прежним положением, но в конце концов согласился на новую должность, при условии, что сможет сохранить за собой свой старый, душный и утлый кабинет, где с удовольствием ютился столь много лет, как моряк в «вороньем гнезде».

Он встал в знак приветствия, одарив Фиби улыбкой своего по-лягушачьи широкого рта. На висках его она заметила седые пряди, но в остальном старший суперинтендант, казалось, совсем не изменился с тех пор, как она видела его в последний раз – четыре года назад, верно? Его потёртый до блеска синий костюм очень походил на тогдашний. Галстук тоже казался тем же самым. Через лоб так же пролегала узкая полоска младенчески бледной кожи, выдающая любителя носить шляпы. Оказалось приятно – сильнее, чем ожидала Фиби, – увидеть Хэкетта ровно таким же, каким он ей когда-то запомнился.

– Садитесь, садитесь, – пригласил старший суперинтендант, переминаясь с ноги на ногу и издавая свой гнусавый смешок. – Предложил бы вам сигарету, но, полагаю, вы всё так же курите те свои, фильдеперсовые. – Он нажал кнопку звонка на углу стола. – Не желаете ли чашечку чая? Хорошую такую чашечку нашего фирменного конторского чайку?

– Да, было бы замечательно, – улыбнулась она и застонала про себя. Опять чай!

– Не промокли по дороге? – участливо спросил он.

– Так дождя-то нет.

– Разве? Минуту назад был. – Крякнув, детектив повернулся на стуле и посмотрел в окно. – Апрель, – сказал он, и при этом слове Фиби вздрогнула, пока не поняла, что Хэкетт говорит о месяце, а не о её пропавшей подруге. Старший суперинтендант продолжал: – Нынче к погоде никакого доверия – никогда не знаешь, что она выкинет в следующую секунду, – и девушка поняла свою ошибку. Нервы были столь натянуты, что символом или предзнаменованием казалась любая мелочь. Хэкетт отвернулся от окна. – Расскажите мне, – сказал он, – как там ваш отец? А то я с ним уже не знаю, сколько не разговаривал.

– У него всё хорошо. Он женился – вы знали?

– Да, действительно, слышал нечто подобное. Он нам и приглашение на свадьбу присылал, мне и жене. Очень любезно с его стороны.

– Но вы не пошли.

– Нет-нет. Слишком много дел.

– А-а. Понятно.

Фиби пожалела о том, что спросила. Детектив принялся возиться со стопкой бумаг на столе. Он стеснялся светских мероприятий и счёл бы свадьбу Квирка слишком грандиозным событием для себе подобных. Хэкетт и его жена – сущность, известная своей неуловимостью, – всегда держались особняком.

– Имейте в виду, я скучаю по нашему отважному доктору Квирку, – продолжал детектив. – Бывало, пропускали с ним вместе по рюмочке в старые-добрые времена…

Они смолкли – каждый задумался о «старых-добрых временах». Им всегда, или почти всегда, было легко в компании друг друга. Хэкетт откинулся на спинку стула. Передвинул ноги под столом, и его ботинки заскрипели.

– Так что же, – сказал он, – говорите, доктор Квирк считает, что видел где-то в Испании покойную мисс Латимер?

– Да. В Сан-Себастьяне. Это на севере. Может, вы?..

Она осеклась и поморщилась.

– Нет, – невозмутимо сказал Хэкетт, – нет, я бывал только на юге. В Малаге. Может, вы?.. – Теперь она улыбнулась. Туше! – И что же, – продолжал он, – что она делает там, в тёплых краях, эта призрачная девушка?

Он смерил её недоверчиво блеснувшим взглядом.

– Работает в больнице, – ответила Фиби чуть громче, чем следовало, понимая, что её слова звучат так, словно она отстаивает свою позицию. – То есть, – она замялась, – женщина, которую встретил мой отец, работает врачом в больнице. Он порезал руку, и её пришлось зашивать. А лечила его она – в смысле, Апрель или кто там. То есть, на самом-то деле, она в итоге делать этого не стала – лечить его, я имею в виду. Его вылечил кто-то ещё – другой врач.

Она дотронулась до лба.

– Понятно, – сказал Хэкетт, хотя явно ничего не понимал. Вернее, не воспринимал всё это всерьёз – то есть, по крайней мере, не производил такого впечатления – о Хэкетте никогда нельзя было сказать наверняка. Внезапно уверенность покинула Фиби, и она почувствовала себя глупо.

Раздался стук в дверь, и вошёл полицейский в форменном мундире. Он был молод и неуклюж, с крупными ладонями и ещё более крупными стопами. Хэкетт окинул его хмурым взглядом.

– А вы не из торопливых, – сказал он. – Принесите нам чаю и тарелку имбирного печенья. – Молодой человек виновато покачал своей вытянутой, большеухой головой и отступил. Закрывая дверь, он бросил на Фиби быстрый взгляд и застенчиво улыбнулся. Хэкетт, пронаблюдав за ним, щёлкнул языком. – Ума не приложу, откуда их нынче набирают, – мрачно заметил он. – Кажется, прямиком из колыбели.

Фиби посмотрела мимо него за окно на вид снаружи. Солнечные отблески и тени от облаков гонялись друг за другом по крышам.

Хэккет достал пачку сигарет «Голд флейк».

– Вы не против? – спросил он.

– Пожалуйста, я не возражаю.

Детектив чиркнул спичкой, закурил и глубоко затянулся. Фиби подумала, не закурить ли и ей одну из своих «фильдеперсовых», но не стала.

– Каким он вам показался, ваш отец? – спросил детектив, приподняв брови и оглядывая различные предметы у себя на столе, притворяясь близоруким. У Фиби сложилось впечатление, что он силится не рассмеяться.

– Вы о том, не был ли он пьян? – спросила она. – Нет, не был – по крайней мере, не прямо вот откровенно пьян. Он таким больше и не бывает – с тех пор как женился.

– Стало быть, встал на путь исправления.

Она улыбнулась. Насмешки Хэкетта никогда не переходили за грань мягкого подтрунивания.

– Знаете, – сказала Фиби, – отец совершенно убеждён, что женщина, которую он встретил в больнице, – это Апрель Латимер. Он в этом уверен.

Хэкетт кивнул, всё так же глядя вниз и приподняв брови.

– Под каким именем она там живёт?

– Анджела Лоулесс. Думаю, первым делом ему бросилось в глаза совпадение инициалов.

– Инициалов?

– А. Л. – Анджела Лоулесс, Апрель Латимер.

– А-а. Понятно, – кивнул Хэкетт. – Это вполне может оказаться совпадением. – Он смял кончик сигареты о край жестяной пепельницы и прочистил горло. – На свете наверняка найдётся куча людей с такими же инициалами. Альвар Лиделл [38]. Анна Лори [39]…

Фиби понимала, что детектив её дразнит. У него за спиной, на подоконник снаружи, села чайка и, сложив крылья, дёргала головой, как это свойственно чайкам, будто у неё что-то застряло в глотке.

– Значит, доктор Квирк, очевидно, уже был знаком с вашей подругой, – сказал Хэкетт сонливо-мягким тоном, вновь ударившись в созерцание предметов, лежащих перед ним на столе.

– Да, он виделся с ней при мне, – подтвердила Фиби и тоже опустила глаза. – Как-то вечером мы с Апрель выходили из «Шелбурна». Темнело. Мой… мой отец как раз заходил внутрь. Мы не сказали друг другу ни слова. Он был…

Хэкетт помедлил, поглаживая нижнюю губу большим и указательным пальцами.

– Немного уставший? – ненавязчиво подсказал он.

– Да. – Она щёлкнула застёжкой сумочки, а потом захлопнула её обратно. – Знаете, думаю, он не ошибся. Думаю, он и правда встретил Апрель.

– Понятно, – сказал Хэкетт. Поправил неаккуратную стопку бумаг на столе, затем вытащил из пачки ещё одну сигарету, но тут же заметил недокуренную, которую отложил на край жестяной пепельницы. Вздохнул. – Ну и задачку вы мне задали, мисс Гриффин, – вздохнул он. – То, что вы мне говорите, это «домыслы чистой воды», как любят говорить адвокаты.

– Знаю, – сказала Фиби, – знаю. – Она снова расстегнула сумочку и на этот раз достала портсигар. Хэкетт протянул коробок спичек, подтолкнув его по столу кончиком пальца. – Знаете, я ведь никогда по-настоящему не верила, что она умерла, и вот, когда отец сказал, что видел её, у меня в голове словно зажглась лампочка. Ну конечно, подумала я, ну конечно это она, может ли быть иначе!

Хэкетт сидел вполоборота и смотрел на неё искоса. Его взгляд был таким же, как у птицы на подоконнике, – одновременно пустым и оценивающим.

– Но ведь её брат признался, что убил сестру…

– Да, но…

– …и закопал её тело в месте, где его никогда не найдут. Разве не так?

– Верно, он сказал именно так. Но ведь он был не в своем уме. Это всё была фантазия, разве вы не понимаете? Бедняга был болен на голову. Через минуту после признания он съехал на машине со скалы в море и утопился.

– Но раз он знал, что собирается это сделать, зачем ему было лгать вам о том, что он её убил?

– Я же говорю – он сошёл с ума.

Хэкетт стряхнул пепел с сигареты в пепельницу, но промахнулся.

– Мог ли даже сумасшедший выдумать нечто столь нелепое?

– Конечно, мог. Это ведь и значит быть сумасшедшим: вы фантазируете о всевозможных безумных вещах и думаете, что они произошли на самом деле.

В эту секунду раздался ещё один осторожный стук в дверь, и вошёл высокий молодой служащий Гарды, неся поднос с чайным прибором и тарелку с печеньем. Двинув рукой, Хэкетт отпихнул в сторону нагромождение бумаг у себя на столе, причём половина из них упала на пол. Полицейский поставил поднос и поспешно отступил, на этот раз не рискнув взглянуть на Фиби.

– Поухаживать за вами? – спросил Хэкетт.

Он разлил чай и откинулся на спинку стула, прижимая чашку и блюдце к выступу своего округлого брюшка. Фиби отпила из чашки. Чай был еле тёплый и на вкус напоминал кожу. Если Хэкетт умудрится пролить его на себя, то, по крайней мере, не обожжётся.

– Но разве она уехала бы вот так, не сказав никому ни слова? – спросил он.

Фиби снова посмотрела в окно. Оказалось, чайка уже улетела, а она этого и не заметила. По стеклу стучали капли дождя, хотя в небе светило солнце. Она никогда не понимала, с чего это все вокруг так носятся с весной. Для неё это был сезон недовольства, неутолимых волнений. В этом, как и во многом другом, Фиби узнавала в себе истинную дочь своего отца.

– Он спросил, не приеду ли я в Испанию, – сказала она.

Хэкетт дал передним ножкам своего стула упасть вперёд, а вместе с ними приземлился и сам, ухитрившись не расплескать чай. Уставился на неё.

– Зачем?

– Ну, чтобы удостовериться, что это Апрель.

Детектив неторопливо поставил чашку с блюдцем на стол перед собой.

– И вы поедете? – спросил он.

Фиби сделала вид, что раздумывает. Она уже приняла решение. Хотя Квирк предложил купить ей билет на самолёт, она заплатит за него сама. Она всегда платила за себя из своего кошелька. У неё имелись собственные деньги, доставшиеся от дедушки. Из них она не потратила и пенни. Сумма лежала в банке, увеличиваясь с каждым годом. Девушка никогда не думала о ней, иногда забывала, что эти средства вообще существуют. Всё-таки это были всего лишь деньги, причём, ко всему прочему, окрашенные тьмой времени, из которого они к ней пришли.

Фиби выпрямила спину и гордо вскинула голову.

– Да, поеду, – заявила она.

Старший суперинтендант Хэкетт засунул большие пальцы в карманы жилета и медленно закачался взад-вперёд, выпятив губы. Дождь бросил в окно последнюю горсть капель и резко прекратился. По крышам скользнула тень ещё одной тучи, быстрая, как птица. Фиби положила портсигар в сумочку и попыталась встать. Хэкетт поднял руку.

– Подождите секунду, – сказал он. Снял трубку большого чёрного телефона у себя на столе, набрал одну цифру, подождал. – Алло, Страффорд? Подойдите-ка сюда на минутку, ладно? Да, сейчас же. Что? – Он подмигнул Фиби. – Вы собираетесь съездить в небольшой отпуск. Что? – Он снова подмигнул, явно наслаждаясь собой. – За границу, дружище. За границу.

27

В кабинет вошёл детектив-инспектор сыскной полиции Страффорд и осторожно закрыл за собой дверь. Он держался отстранённо, как будто забрёл сюда случайно и ещё не совсем понял, где находится. Фиби посмотрела на него с искренним интересом. Инспектор был худ до степени измождённости, обладал бледными костлявыми запястьями и необычайно светлыми мягкими волосами. Лицо его было таким узким, что, казалось, если он повернётся боком, оно станет двухмерным и превратится в тонкую прямую линию. На Страффорде был твидовый костюм-тройка. Впалый живот петлёй пересекала цепочка карманных часов. Инспектор нисколько не походил на полицейского. Он вполне мог бы сойти за университетского профессора или священника, лишённого сана.

Хэкетт представил его девушке.

– А это мисс Фиби Гриффин.

Рукопожатие Страффорда оказалось неожиданно крепким, а его ладонь – гладкой и прохладной. Фиби не удалось даже примерно прикинуть, какого он возраста – ему могло быть сколько угодно от двадцати пяти до пятидесяти.

– Здравствуйте, мисс Гриффин, – сказал он, – как вы поживаете?

Выговор инспектора стал ещё одним небольшим сюрпризом. Протестант, тотчас же поняла Фиби, из поместного дворянства, хотя и утративший прежнее положение – с чего бы ему в противном случае записываться в Гарду? Хэкетт с нетерпеливым весельем наблюдал за ней.

– Вы, несомненно, знакомы с её отцом, – сказал он Страффорду. – Доктор Квирк, наш штатный патологоанатом – раньше он работал в больнице Святого Семейства.

– А-а, да-да, – пробормотал Страффорд, кивая. – Доктор Квирк. Ну да, конечно.

Фиби увидела, как он украдкой покосился на её левую руку – несомненно, искал кольцо на безымянном пальце. Женщины делали так очень часто, а вот мужчины – редко. Поскольку она была дочерью Квирка, то у инспектора, очевидно, возник вопрос относительно её фамилии. Интересно, дойдёт ли дело до сцены, всякий раз такой щекотливой, когда будет уместно объяснить ему, почему она носит фамилию Гриффин, а не Квирк? Фиби надеялась, что дойдёт. Ей понравился вид этого необыкновенно иссушенного, застенчивого человека, его лёгкая сутулость, худощавое лицо и бледно-серые глаза. В голове тут же нарисовалась картинка, как они сидят и выпивают вдвоём в отеле «Шелбурн» за столиком у окна в вестибюле: она говорит, он слушает, в то время как по полу медленно скользят солнечные лучи, а деревья на дальней стороне улицы склонили ветви, словно пытаясь уловить её речь…

Фиби моргнула, выпрямилась на стуле и расправила плечи. Она нечасто предавалась грёзам среди бела дня. Подумала о Пауле, и при этой мысли в голове возник образ его аккуратного лёгкого чемоданчика.

Страффорду не досталось стула, поэтому он прислонился к стене рядом с нетопленным камином, облокотившись на каминную полку, сцепив пальцы обеих рук и скрестив лодыжки. Она обратила внимание на его туфли и более пристально осмотрела костюм. Эти вещи купили явно не на зарплату детектива-инспектора. Значит, унаследовал капитал от предков; впрочем, наследство, по-видимому, было не таким уж обильным – костюм почти совсем износился.

Хэкетт всё так же раскачивался взад-вперёд на стуле и разве что не заключил пока себя-любимого в объятия, довольный, кажется, всем – и внезапной настороженностью Фиби, и этим феноменальным субъектом, прислонившимся к камину, и даже собой. Его бабушка была деревенской свахой.

– Мисс Гриффин едет в Испанию, – объявил он, – и ей нужен сопровождающий.

* * *

Впоследствии она сама удивлялась, что так легко согласилась с коварным планом Хэкетта. Старший суперинтендант излагал его так бодро и уверенно, а потому идея о том, что она и этот детектив отправятся в Испанию вместе, казалась сама собой разумеющейся. Ей могли бы прийти в голову вопросы, например, что скажет об этом Пауль Фиртель, но они не пришли. А если бы и пришли, она бы от них отмахнулась. Фиби не осознавала, как сильно жаждала, чтобы в её жизни произошли какие-то перемены.

Фиби покинула полицейский участок в состоянии приятного замешательства. Она собиралась впутаться в безрассудное и потенциально катастрофическое приключение. И всё же предстоящее событие было именно приключением. Когда в последний раз она чувствовала такой же зуд возбуждённого предвкушения?

Затем Фиби остановилась, поражённая мыслью о весьма вероятном неловком положении, которое может возникнуть. Что, если Пауль предложит поехать вместе? Она увидела, как летит в самолёте: по одну сторону сидит её молодой человек, а по другую – детектив-инспектор Страффорд. Перспектива одновременно пугающая и нелепая, просто сцена из фарса. Впрочем, разве не было капли фарса во всей этой ситуации в целом? То есть она, конечно, была бы, если бы сама ситуация не представляла собой буквально вопрос жизни и смерти – а точнее, жизни или смерти. Мысль об Апрель вызвала укол вины. О ней Фиби как-то даже и позабыла.

Тротуары на Вестморленд-стрит высыхали большими серыми пятнами. Для Фиби запах весеннего дождя всегда таил в себе чувство смутного томления. Сегодня утром она должна была пойти на лекцию о заболеваниях селезёнки, но решила её пропустить. Селезёнка как-нибудь обойдётся.

У дверей офиса авиакомпании Фиби заколебалась. Если она переступит порог, то примет окончательное решение, и пути назад уже не будет. За стеклом виднелись люди, толпящиеся у высокой стойки, продавщицы в форменной одежде и клерки, склонившиеся над столами в глубине зала. Она толкнула дверь и вошла.

28

Секретарша Уильяма Латимера задавалась вопросом, уж не захворал ли начальник, настолько он был рассеян. Трижды, не меньше, пришлось просить его подписать талон на ежемесячный фунт чая «Бьюлис» и банку разных видов печенья от фирмы «Джейкобс».[40] Также министр огрызнулся на женщину, когда она спросила его, как ответить на приглашение французского посла на торжественный обед, устраиваемый посольством в честь Дня взятия Бастилии. Она привыкла к его резкости, на самом деле даже втайне восхищалась ею как истинно мужским качеством, но не считала, что должна терпеть такое грубое обращение. То, что она ничего не могла с этим поделать, не имело значения. Секретарша прошла вместе с Уильямом Латимером через два министерства и заслуживала большего. Надо полагать, он был немного под градусом. Дыхание министра отдавало характерным запахом.

В четыре часа министр позвонил из канцелярии и рявкнул, чтобы она принесла ему пальто и шляпу. Она едва не высказала ему, куда он может идти вместе со своими пальто и шляпой впридачу, но сдержалась, удовлетворившись саркастически-медовым тоном, с которым ответила «Есть, господин министр», и грохотом, с которым бросила трубку на рычаг. Вообще-то ей полагалось сказать «Sea, a Aire», но вместо этого секретарша произнесла ту же фразу по-английски – просто чтобы продемонстрировать своё недовольство.

Латимер пропустил все сигналы мимо ушей и всё время, пока мисс О’Рейли надевала на него пальто и передавала ему шляпу, стоял, погружённый в себя, сцепив руки за спиной. Он думал о Фиби Гриффин и о том, чтó она сообщила, о том, чтó этот ублюдок Квирк рассказал ей по телефону прошлой ночью. Боже всемогущий, неужели этот фрукт так и будет каждый раз выскакивать у него на пути, как та игрушка-неваляшка, которая никак не желает лежать, с какой силой её ни опрокидывай? Квирк сунулся не в своё дело, когда бедный Оскар покончил с собой, и вот снова-здорово, он утверждает, что нашёл Апрель, при том что согласно всем бумагам её тело истлело в могиле. Квирк был той самой пресловутой фальшивой монетой, которая, как говорит поверье, всегда возвращается к тому, кто её отчеканил.

– Где мой зонтик? – прорычал он и поразился тому, что секретарша ничего не сказала, а только вышла за дверь, а затем снова вошла и бесцеремонно всучила ему зонтик с таким видом, будто предпочла бы огреть министра им по голове. Что же это, ради всего святого, на неё нашло, что она вдруг решила состроить морду кирпичом? «Женщины!» – подумал он и сделал жевательное движение нижней челюстью.

На лестнице Латимер остановился закурить. Он уже приказал мисс О’Рейли позвонить по частной линии в администрацию «тишеха» – премьер-министра. Всякий раз, когда возникала проблема, особенно такая, с которой он столкнулся сейчас, Билл Латимер мог обратиться лишь к одному человеку.

Через боковые ворота он вышел на Меррион-стрит. Дежурный полицейский почтительно приложил палец к краю фуражки, и министр коротко кивнул в знак признательности. Ветви деревьев на Меррион-сквер усыпали первые зелёные весенние почки, однако не то чтобы ему было до этого дело. Латимер повернул направо, прошёл небольшое расстояние до кабинета премьер-министра и поднялся по ступенькам. Ещё один полицейский, ещё один салют.

– Добрый день, господин министр, – сказал старик в стеклянной кабинке прямо за дверью. Розовая лысина размером с полкроны, седые усы с желтоватой кромкой, небольшое пятно на передней части жилета, похожее на засохший яичный желток. Как же его фамилия? Мэрфи? Моллой? Моран? Поди тут вспомни… Нехорошо. Всегда запоминай фамилии и на всякий случай держи их в голове – таково было одно из первых правил политики или, во всяком случае, одно из его личных первых правил.

Он направился к лифту, потом передумал и пошёл по лестнице. Сегодня утром пришлось немного ослабить ремень. «Средневозрастное ожирение», – угрюмо подумал он, а затем ему пришлось напомнить себе, ещё более угрюмо, что его возраст уже вряд ли можно назвать средним. Как долго сможет он держаться в форме, пока не начнёт сдавать? В глубине души Латимер даже надеялся, что его команда проиграет на предстоящих выборах. Необходимость откланяться слабее ударит по гордости, если партия окажется в оппозиции.

На первой же площадке он снова остановился, уронил окурок на лестничный ковёр и растоптал его каблуком. Чёртов Квирк и его сука-дочь, проклятая выскочка! Он-то думал, вся эта история с Апрель давно позади, но вот она снова здесь, всплыла со дна и готова лопнуть, как большой рыхлый пузырь, испустив облако ужасного и слишком знакомого зловония.

Секретарша Неда Галлахера сообщила ему, что мистер Галлахер на совещании.

– Да неужели? – угрожающе промурлыкал Латимер. – Мисс О’Рейли звонила вам не больше десяти минут назад, и вы сказали ей, что сейчас он будет здесь.

– Совещание затянулось.

Он посмотрел на секретаршу, скрежеща челюстями. Точная копия высохшей старой девы из его собственного офиса – они все были вылеплены из одного теста.

– Скажите ему, что министру нужно видеть его прямо сейчас, – велел он. – Не знаю, с кем он там совещается, но думаю, эти люди могут и подождать несколько минут.

Секретарша заколебалась, но он изобразил свой

всегдашний мертвенно-холодный взгляд, что неизменно пугало всех подчинённых, особенно женского пола. Женщина поджала губы, подняла трубку и что-то сказала в неё слишком тихим голосом, чтобы он смог разобрать, и повесила трубку.

– Мистер Галлахер выйдет к вам через минуту.

– Go raibh maith agat,[41] – буркнул он, хотя она не заслуживала благодарности.

Её демонстрация недовольства позабавила министра. Да, все они были одинаковы. В частности, у них имелись две общие черты. Обе были безнадёжно влюблены в своих боссов и вечно выискивали, на что бы обидеться. Он стал мерить шагами пол перед столом секретарши, зная, что это её раздражает. Она наклонилась над своей пишущей машинкой и принялась тыкать карандашом в её внутренности. Он засвистел сквозь зубы какую-то мелодию и стал отбивать ритм шляпой по бедру.

Дверь за столом секретарши открылась, и вышел невысокий бледный человек в костюме в тонкую полоску, а за ним – Нед Галлахер.

– Удачи тебе, Фрэнсис, дружок, – скороговоркой сказал Галлахер невысокому человеку, положил руку ему на плечо и подтолкнул его вперёд. – Возобновим нашу дискуссию в другой раз.

Коротышка бросил тревожный взгляд в сторону министра, кивнул секретарше и ушёл.

– Вот ведь старая перечница, а не мужик, – проворчал Галлахер, не обращаясь ни к кому конкретно, и скорчил рожу двери, за которой скрылся невысокий. Затем обернулся к министру, протягивая руку: – Ну, Билл, как дела, чем могу быть сегодня тебе полезен? – Министр не ответил на приветствие и только коротко кивнул. Ему не понравилось, что государственный служащий обращается к нему так фамильярно, тем более в присутствии секретарши. – Как погодка, не правда ли, бодрит? – невозмутимо продолжил Галлахер.

Министр хмыкнул.

Они вошли в кабинет Галлахера, и тот закрыл за ними дверь.

29

Нед Галлахер напоминал какое-то широкоплечее лесное существо, подумал Латимер, скажем, какой-то из видов обезьян с нависающими надбровными дугами и клочком белого меха на груди, тех, что ковыляют по джунглям, опираясь на вывернутые костяшки пальцев. Однако в нём не оставалось ничего обезьяньего, когда дело доходило до налаживания коммуникации с клоуном, который сейчас сидел в кресле премьера. В Палате представителей не существовало ни одного политика, на которого у Неда Галлахера не имелось бы именного досье. Нед вёл подсчёт всех трупов и мест их захоронения – и мог в любой момент заказать эксгумацию. Билл Латимер презирал его, но в то же время испытывал к нему невольное уважение. Он знал, насколько тот может быть полезен. Нед Галлахер был решалой всех решал.

Галлахер обошёл свой стол и сел, положив ногу на колено и сцепив пальцы на животе. На нём был синий саржевый костюм и жилет, белая рубашка и тёмный галстук.

– Нед, у меня проблема, – сказал Билл Латимер, не раздеваясь.

Галлахер улыбнулся, хотя его улыбка больше походила на хищный оскал.

– Оно и понятно, что бы ещё заставило тебя явиться сюда и предстать перед престолом земных владык посреди столь напряжённого рабочего дня?

Министр уловил шпильку, но оставил её без внимания. Никто не вступал в поединок с Недом Галлахером, если не был готов снять белые перчатки и пустить в ход голые руки.

– Присаживайся, мужик, присаживайся, – продолжал Галлахер, – чувствуй себя как дома. – Откинул крышку серебряного портсигара, лежащего на столе: – Вот, возьми-ка себе гвоздь в крышку гроба.

Латимер взял сигарету и достал зажигалку. Окутанный дымом, встал со стула, снял пальто, бросил его на диван и швырнул сверху шляпу. Внезапно на него навалилась усталость. Временами уход в отставку казался не таким уж плохим вариантом. Он вернулся к столу и снова сел.

Галлахер рассматривал его живым взглядом. Этот человек напитывался тихим удовлетворением от бед других людей.

– Итак, министр, что же стряслось?

Латимер колебался, формулируя просьбу, с которой сюда явился. Посмотрел на человека по другую сторону стола. Глядя на него, на его большую квадратную голову и массивные плечи, никогда не подумаешь, что он педик. Только вот однажды туманной ночью не так уж много лет назад полицейские застукали его в мужской уборной у начала набережной Бург-Ки во время того, как он стоял на коленях перед молодым парнем со спущенными по щиколотку брюками. Почему они не заперлись в какой-нибудь из кабинок, так и осталось загадкой для всех причастных лиц, включая, по-видимому, и самого Галлахера. Опасность была частью острых ощущений от безрассудного поступка, предположил министр. Тем не менее пойти на такой риск, когда ты занимаешь наивысший в стране государственный пост, было несомненным безумием.

В конце концов, однако, ему сошло это с рук. Гарда, которая поймала Галлахера за услаждением уличного бродяги, отвезла его в отделение на Пирс-стрит, где на то время ещё инспектор сыскной полиции Хэкетт решил не выдвигать никакого обвинения. Вскоре после этого Хэкетта повысили в звании до старшего суперинтенданта. Имелась ли здесь какая-то связь? Говорили, что Хэкетт честен как стёклышко. Тем не менее в то время Билл Латимер подумывал распорядиться о расследовании этого дела. Ему бы совсем не повредило раскрытие вопиющего примера коррупции в высших эшелонах Гарда-Шиханы. Впрочем, после того как бедный Оскар съехал с обрыва в Хоуте и вызвал такой переполох, он отказался от этой идеи. Дело вёл Хэкетт и держал его в тайне, так что после нескольких идущих друг за другом заметок на внутренних полосах газет шумиха вокруг всей истории сошла на нет – к великому облегчению семейства Латимеров.

Вплоть до нынешнего дня, когда казалось вполне возможным, что она разгорится вновь.

Как, во имя Христа, Квирк вышел на след Апрель? Неужели дочь Квирка всё это время откуда-то знала, что Апрель не умерла? Может быть, та с ней как-то связалась? Придя к нему сегодня днем, девушка утверждала, что ничего не знала до этого телефонного звонка от Квирка посреди ночи. Но можно ли ей верить? Может, это как раз она и упросила Квирка поехать в Испанию, поговорить с Апрель и убедить её вернуться домой?

Министр наклонился вперёд и стряхнул пепел в пепельницу. Мысли кружились в беспорядочном вихре. Он не знал, что и думать.

– Мне сообщили, – нерешительно начал он, – мне сообщили, что… что один человек, которого я считал… которого все считали умершим, на самом деле жив.

Галлахер ждал большего, но министр лишь сидел и молча смотрел на него с отчаянием в глазах. Он чувствовал себя крысой, загнанной в угол.

– А этот человек, – осторожно полюбопытствовал Галлахер, – это кто-то, кого ты знаешь или знал лично? Кто-то из близких тебе людей? Скажем, родственник?

Министр прищурился. Что знал этот тип? Неужели слышал что-нибудь про Квирка, про Испанию, про его племянницу? Слухи в этом городе разносились быстро, а когда в воздухе начинал витать малейший душок скандала, Галлахер обладал нюхом охотничьей собаки. Министр знал: мало что доставляет Галлахеру большее удовольствие, чем зрелище политика, попавшего впросак. Он вздохнул и сделал решительный шаг.

– Это моя племянница, – сказал он, – Апрель Латимер. Помнишь?..

Он дал своему голосу затихнуть. Галлахер откинулся назад, положил локти на подлокотники кресла, сцепил пальцы в замок и вальяжно, торжественно кивнул. Совсем как священник, с отвращением подумал Латимер, как долбаный священник в исповедальне!

– О, конечно же, я помню, – сказал Галлахер с елейно-искренним видом. – Ужасная история, ужасная от начала до конца. – Он опустил голову, словно собираясь вознести молчаливую молитву за усопших. Чёртов лицемер! Снова поднял глаза. – Тело бедной девушки так и не нашли, верно? Тогда мне это показалось странным. – О, да он издевается, Билл Латимер видел это как на ладони. Руки, лежащие на коленях, сами собой сжались в кулаки. – А теперь, – продолжал Галлахер, сминая в пепельнице окурок сигареты, – теперь ты говоришь мне, что она, возможно, вовсе не умирала. Правильно я понимаю?

– Это не может быть она, – резко сказал Латимер. – Кто-то совершил ошибку.

– И кем же, позволь спросить, – промурлыкал Галлахер, – этот кто-то может быть?

Теперь Латимер и сам очутился в углу, будучи загнан туда огромным и неторопливым котом, от которого не было спасения.

– Квирк, – процедил он сквозь стиснутые зубы.

Галлахер прямо-таки отпрянул на спинку стула в утрированном потрясении.

– Доктор Квирк? Патологоанатом?

– Да, – сказал министр, словно выплёвывая кость, застрявшую в горле. – Он в Испании, вроде как на отдыхе. Вчера ночью он позвонил… позвонил кое-кому сюда и утверждал, что видел мою племянницу, встречался с ней и даже разговаривал.

– А она призналась ему, кто она такая?

Латимер наклонился вперёд и сердитым движением запястья раздавил сигарету в пепельнице.

– Нет. Она назвалась другим именем. Лоулор, Лоулесс, что-то в этом роде. Не помню. Имя – Анджела. Инициалы, правда, те же самые – А. Л.

– Те же инициалы? – недоверчиво протянул Галлахер, выдавливая улыбку. – Это и убедило доктора Квирка, что перед ним твоя племянница? Того самого доктора Квирка, который, как известно, подвержен… ну, скажем так, искажениям восприятия? Полагаю, он до сих пор… – он изобразил жестом, словно подносит к губам стакан.

– Ах, да без понятия, пьёт он или нет, – бросил Латимер с ожесточённым пренебрежением. – Видит бог, он был жертвой зелёного змия и, думаю, так ею и остался. Алкоголизм не лечится.

– И всё же я слышал, что он женился, – мягко сказал Галлахер. – На какой-то иностранной докторше – и, думаю, взял перед ней обязательство исправиться.

Они обменялись взглядами, и Галлахер хохотнул.

– На основании того немногого, что я о нём знаю, – сказал министр, – я не могу представить, чтобы этот гаврик перековался, несмотря на наличие супруги.

По небу пронеслась туча, и луч солнечного света ударил под углом через большое окно в дальнем конце комнаты, яркий и быстрый, как дротик.

– И всё-таки скажи мне, – настаивал Галлахер, – как думаешь, мог ли он в самом деле наткнуться на твою племянницу?

Министр отвёл взгляд, поджав губы.

– Это могла быть и она, – тихо прошипел он сквозь стиснутые зубы. – Могла быть и она.

Он видел, что Галлахеру трудно сдержать ликование, хотя этот двуличный ублюдок, конечно же, нацепил маску обеспокоенности и сочувствия.

– Но разве не было следствия, и разве коронер не объявил бедную девушку официально скончавшейся? – спросил Галлахер с видом самой невинности. Министр ничего не ответил и продолжал сердито смотреть в сторону залитого солнцем окна. – А-а, так, значит, она не умерла, – пробормотал Галлахер, вальяжно кивая. С нетерпением подался вперёд. – Что же произошло? Неужели случилось что-то такое, что её пришлось услать подальше? Помню, была какая-то история с тем чернокожим парнем, с которым она путалась…

– Она не имеет к этому никакого отношения, – отрезал министр, поворачивая голову и пронзая Галлахера злобным взглядом. – Это случилось из-за… некоторых семейных обстоятельств.

Последовало короткое молчание. Галлахер поднял руки и снова соединил кончики пальцев, уставившись в дальний угол потолка. Явно с наслаждением размышлял об ещё недавно едва ли мыслимой перспективе окончательного падения могущественного клана Латимеров.

– Ясно, – протянул он. – Семейные обстоятельства. Ну да. – Пронаблюдал, как Билл Латимер неловко пытается закурить ещё одну сигарету. – А скажи-ка мне, министр, – продолжал он, ещё больше понизив голос и заговорив приглушённым тоном, который обычно приберегал для похоронных церемоний, – чем я здесь вообще могу помочь?

Министр пошевелился в кресле, морщась, словно от боли где-то внизу. Галлахер отвёл взгляд – меньше всего ему хотелось думать о состоянии интимных частей тела Билла Латимера.

– Что-то нужно будет сделать, Нед, во что бы то ни стало, – сказал министр. От Галлахера не укрылось обращение по имени. Похоже, всё действительно серьёзно, раз член клана Латимеров снизошёл до такого уровня близости. – Если это всё-таки моя племянница, – продолжал Латимер, – и Квирк нашёл её, то с этим придётся разобраться. Ты же знаешь, что это за человек да как он вечно суёт свой нос в чужие дела.

Повисла гнетущая тишина, как будто нечто незримое незаметно вошло в комнату и устроилось в тёмном углу.

– Разобраться каким именно образом? – мягко полюбопытствовал Галлахер.

Латимер резким движением поднялся со стула и зашагал по полу – три пружинистых шага вперёд, три пружинистых шага назад.

– Чёрт возьми, – прорычал он, – да откуда ж я знаю? Так или иначе, но с этим нужно разобраться, вот и всё. Нельзя, чтобы эта девчонка вернулась сюда. Слишком много… – Министр захлопнул рот, явственно щёлкнув челюстями. Остановился и замер; его обеспокоенный взгляд метался туда-сюда по комнате и ничего не замечал. – Я-то думал, делу конец, – выдавил он слова, которые застревали в горле. – Я-то думал, всё шито-крыто. А теперь…

Снова эта тишина, на фоне которой что-то как будто пошевелилось, потрескивая хрупкими крыльями.

– А теперь всё начинается снова, – закончил за министра Галлахер, бросив на него проникновенный взгляд.

Латимер, внезапно поникнув, издал звук, похожий на свист сдувающегося воздушного шара, выпускающего остатки воздуха. Сел, соединив руки и зажав их между коленями. Большой человек, он вдруг показался таким маленьким.

– Говорю тебе, Нед, – его голос задрожал, – это может стать моим концом.

Он покачал головой и снова с отчаянным видом оглядел комнату.

– Ой, да ладно тебе, Билл… – начал Галлахер елейным тоном, но министр повернулся к нему.

– А ещё я вот что тебе скажу, – хрипло прошептал он, – я ведь не единственный, кто пойдёт ко дну. Есть и другие – множество других.

Галлахер уставился на него немигающим взглядом. «Это что, пошли угрозы?» – явно подумал он.

– И что же я должен сделать? – спросил он, и тон его внезапно стал жёстким и деловым.

Министр отвёл взгляд.

– Как я и сказал, – повторил он. – С этим нужно будет разобраться, вот и всё.

– Да, но как именно разобраться, министр?

– Я же сказал, не знаю! Это ты должен быть в курсе подобных вопросов и того, как их решать. Предложи что-нибудь.

Галлахер нацепил ничего не выражающую маску чиновника.

– Я простой госслужащий, министр, – чопорно сказал он. – Я действую по указанию других.

Министр приложил руку ко лбу. Его верхняя губа лоснилась от пота.

– Пошли туда кого-нибудь, – сказал он. – Пошли туда кого-то, кто с ней разберётся.

– Кого-то, кто с ней разберётся? – повторил Галлахер, приподняв бровь.

– Да – уберёт её оттуда, подальше от Квирка, подальше от… кого угодно. – Латимер грузно наклонился вперёд и положил кулаки на стол, сгорбив свои широкие плечи. – Кого-то, кто отправит её, – он понизил голос до шёпота, – куда-нибудь подальше.

Нед Галлахер снова повторил его слова:

– Куда-нибудь подальше?

– Верно. В какое-нибудь другое место.

Несколько томительных секунд они молча смотрели друг на друга. Затем Галлахер сказал:

– Это задачка не из простых, министр, если я правильно тебя понял.

Билл Латимер с удовлетворением отметил выражение тревоги, мелькнувшее в лице собеседника. Наконец-то до этого болвана дошло, чего именно от него хотят!

– А ты у нас разве из простых, Нед? – быстро сказал министр, вставая со стула. – По-моему, тебе по зубам задачки любой сложности.

Затем они расстались, холодно пожав друг другу руки: Галлахер весь позеленел, а министр внезапно ощутил мрачную весёлость. Спускаясь по лестнице, Латимер снова столкнулся с бледным человечком в полосатом костюме, с которым Галлахер расстался до этого. Тот стоял в углу коридора на первом этаже, делая вид, будто читает объявления, прикреплённые к доске, обитой зелёным сукном. Взглянул на Латимера, проходящего мимо, и, как показалось, лукаво, понимающе улыбнулся. Господи, подумал министр, неужели в семейные секреты Латимеров посвящены абсолютно все?

30

Пауль Фиртель ни в коей мере не был тщеславным или эгоистичным человеком (по крайней мере, так считал он сам), но одним своим качеством тем не менее по-настоящему гордился, а именно своей терпимостью к недостаткам окружающих. Пауль вырос сиротой: его отец умер молодым, мать, сестра Эвелин Квирк, погибла в лагере Терезиенштадт – а потому ему пришлось в одиночку искать собственный путь в этом мире.

Пауль был человеком науки и, соответственно, рационалистом. Он имел полное право питать злобу против правящей верхушки нацистской Германии и её прихлебателей, да, собственно, и против всей немецкой нации, но также и против мира в целом и населяющих его людей, которые безучастно взирали на то, как зверски убивают его мать и миллионы её соплеменников-евреев. Однако он даже не помышлял о такой бессмысленной трате эмоциональной энергии. Пауль следовал девизу, по которому жила танте Эвелин: что было, то прошло, а всё, что остаётся делать сейчас, это наблюдать, размышлять, фиксировать, что происходит вокруг, и работать над облегчением страданий тех, кому повезло меньше, чем тебе.

Некоторые люди, как он знал, считали его ханжой. Однако в глубине души Пауль считал себя просто хорошим человеком. Нет, не святым или кем-то вроде того. Но поскольку он верил, что добро перевешивает зло на весах нравственности – что, конечно, было трюизмом, – постольку считал, что имеет все основания размещать себя на стороне добра.

К своей привязанности к Фиби Гриффин он относился с некоторым смущением. По формальным признакам – при том что лицо её было довольно миловидным, точнее, он считал его таковым – она, в общем-то, была не в его вкусе.

Впервые Пауль познакомился с Фиби на ужине у танте Эвелин. Он вспоминал ту дождливую ночь с большой теплотой, но также и со смутным ощущением дурного предчувствия. К настоящему времени они «гуляли», как выражаются ирландцы, уже почти четыре года. Осмысляя опыт отношений, он не мог найти ничего существенного, о чём стоило бы сожалеть и на что стоило бы держать обиду, ни в поведении Фиби, ни в своем собственном. Фиби была девушкой современной и не предъявляла ему чрезмерных требований, не высказывала претензий относительно того, что он уделяет ей мало времени или недостаточно проявляет эмоции. Описывая свои чувства к нему, она никогда не произносила слово «любовь», и он был ей за это благодарен. Что вовсе не обязательно означало, что она не любит его или что он не любит её. Однако Пауль придавал большое значение сдержанности, как на словах, так и на деле.

Сам себе он представлял это так: они были вместе, но свободны. Он предполагал, что Фиби согласится с этой формулой, и потому не считал нужным проверять, так ли это. Она была его девушкой – ещё одно слово, которое его смущало, но Пауль так и не подобрал приемлемой замены, – и он её любил. Однако работа стояла на первом месте. Он знал, что Фиби всё понимает, так как она сама заверила его в этом. Или, по крайней мере, он заверил её, что это так, а она не спорила и не возражала.

В целом Пауль был доволен отношениями и не видел причин что-либо менять. Да, в голове по-прежнему звучал давний вопрос о том, стоит ли ждать в надежде найти кого-то более подходящего ему по темпераменту. Однако молодой человек не был настолько наивен, чтобы воображать, будто где-то на белом свете существует особа, которая станет для него той самой «мисс Совершенство».

Он предполагал, что когда-нибудь они с Фиби поженятся, но пока этот день маячил где-то в туманной дали. Факт в том, что он думал о будущем не чаще, чем они с танте Эвелин думали о прошлом. Как медицинский исследователь, как учёный Пауль полагал, что живёт исключительно настоящим. В разговорах с Фиби он часто говорил об этом так: «Я существо настоящего времени» – а она обычно улыбалась в ответ. То, что улыбка эта порой казалась ему загадочной или могла, при достаточно внимательном рассмотрении, содержать след насмешки, его нимало не беспокоило. Фиби было нетрудно понять, поскольку ею двигало то, что двигало всеми остальными, да и как можно высмеивать его за то, что он характеризует себя как человека, живущего текущим моментом?

Впрочем, однажды она задала ему столь своеобразный вопрос, что тот надолго застрял в его сознании. Вопрос состоял в том, испытывал ли он когда-либо сомнения в себе.

Стояла осень, и они гуляли по Фицвильям-сквер, к воротам которой у его тёти был ключ, поскольку в одном из домов на площади находился её кабинет и она, таким образом, практически пользовалась статусом местной жительницы. Опавшие листья пребывали в наибольшем своём великолепии – Фиби высказала экстравагантное предположение, что идти по ним – всё равно что ступать по гигантским кованым пластинам драгоценных металлов, – и оба находились в настроении, которое он принял за сдержанное счастье.

Её вопрос сам по себе не был примечателен, в отличие от тона, которым она его задала. Пауль не мог точно сказать, почему это было так, но по какой-то причине этот тон придавал её словам значимость, которой сами эти слова, казалось бы, не заслуживали. На мгновение у него возникло неприятное впечатление, что Фиби смеётся над ним, достаточно мягко, но всё равно смеётся. Он уверил себя, что ему это мерещится, и попытался выбросить подобную мысль из головы. Однако вопрос въелся ему в память и поднимался из её глубин каждый раз, когда Пауль вспоминал ту прогулку по скверу в сиянии бледного осеннего солнца и среди расточительного изобилия жёлтых, красных и охристых листьев.

– То есть ты действительно намерена уехать? – спросил он теперь, устремив на Фиби удивлённо-понурый взгляд.

Они сидели за кухонным столом у неё на квартире. Только что закончили пить чай – по будням, когда Пауль приходил к ней в четыре часа после сокращённого дня в институте, вместо ужина у них было то, что Фиби в шутку прозвала «мясным чаепитием», поскольку к чаю подавались хлеб, помидоры и нарезанная кубиками ветчина из магазина «Кью-энд-Эл» на той же улице.

– Да, – как ни в чём не бывало ответила Фиби. – Я приняла решение.

– Но это же безумие… это безумная идея.

Она не ответила.

Пауль продолжал неподвижно смотреть на неё. Когда он так её разглядывает, сказала Фиби ему как-то раз, она чувствует себя микробом в чашке Петри. Теперь же она не сказала ничего и с явным безразличием продолжила есть. Он покачал головой, затем аккуратно отрезал кусок ветчины и отправил его в рот.

– Также туда поедет один сыщик, – сказала Фиби, отвернувшись и нахмурившись.

Брови Пауля взлетели вверх.

– Сыщик?

– Я зашла к старому другу Квирка, старшему суперинтенданту Хэкетту. Он решил отправить на задание своего человека.

– С какой целью?

– С целью расследования, полагаю. Это ведь то, чем обычно занимаются сыщики? Апрель убили, ты же знаешь. То есть если она жива, то её, конечно, не убили, но ты ведь понял, о чём я. Плюс, кое-кто ведь и правда умер.

– Кто?

– Брат Апрель.

Пауль уставился на Фиби. Он был подобен гипнотизёру, намеренному ввести девушку в транс.

– Но что это даст? – спросил он.

Молодой человек казался искренне озадаченным.

– Что именно?

– Отправка сыщика в Испанию.

– Не знаю. Это надо спросить у самого детектива.

Конечно, Пауль был прав – это было безумие, от начала до конца, и она сама это прекрасно понимала. Но не сдавалась.

Юноша съел последний кубик ветчины, отодвинул тарелку, вытер рот бумажной салфеткой и закурил.

– Этот детектив, – сказал он, – кто он такой?

– Его зовут Страффорд.

– Сколько ему лет?

Она пожала плечами.

– Побольше нашего. Худой как жердь, в твидовом костюме-тройке. Ой, а ещё он носит карманные часы!

– Карманные часы?

– Ну, знаешь, такие, на цепочке, – прочертила она петлю через живот. – А кроме того, он, по-моему, протестант. Ну, судя по выговору.

Пауль всё так же пристально взирал на неё немигающим взглядом гипнотизёра.

– И когда же он полетит в Испанию?

– В тот же день, что и я.

– Что? Тем же рейсом?

– Полагаю, да.

Она встала из-за стола, собрала тарелки и повернулась к раковине.

– Мне совершенно не нравится, как всё это звучит, – сказал Пауль.

– Это всего на несколько дней, – ответила Фиби, злясь на себя за оправдывающийся тон. За что ей извиняться?

Девушка открыла кран с горячей водой. Вопреки собственному желанию, она была взволнована. Она как будто наткнулась вдруг на большой, тонко сработанный и опасно хрупкий предмет, что-то вроде напольных часов или той штуки для предсказания погоды, которую вешают на стену и которая при малейшем движении грозит рухнуть на пол под торжественный звон пружин, сломанных шестерёнок и осколков стекла.

– Если я тебя правильно понял, – сказал Пауль ей в спину тем зловеще-спокойным тоном, которым заговаривал, когда пытался сдержать гнев, – вы с этим Стаффордом…

– Стр-р-раффордом. Через «р».

– …вы с этим мужчиной летите в Испанию вместе, ты – чтобы опознать женщину, которая может быть, а может и не быть твоей погибшей подругой, в то время как он должен расследовать… что именно?

Фиби закусила губу. Её охватила некое безумное веселье. Только бы не рассмеяться, право же, только бы не рассмеяться – да и что тут, в конце концов, смешного? – ведь если она рассмеётся, всё по какой-то причине действительно развалится, и исправить это будет уже невозможно.

– Не знаю, что именно он собирается расследовать, – сказала Фиби.

Она повернулась к Паулю лицом, упершись руками в край раковины. Он выпустил струю сигаретного дыма и улыбнулся краем губ.

– Возможно, ты сможешь стать его ассистенткой, – сказал он, – его – как там звали этого персонажа? – его доктором Ватсоном.

– Очень смешно.

Над его левой бровью появилась морщинка. Было видно, что Пауль и не пытался шутить. Шутки Пауль выдавал экономно, как банкноты.

– Возможно, мне тоже стоит поехать, – сказал он. – В смысле, в Испанию. Я давно не брал отпуск.

– Вряд ли это хорошая идея, – чересчур поспешно сказала Фиби. О боже, то, чего она боялась, всё-таки произошло.

– Могу ли я спросить, почему нет?

– Ты и сам прекрасно знаешь.

– Нет, не знаю. Скажи мне, пожалуйста. Объясни мне причины, по которым мне не следует ехать в Испанию с тобой и твоим детективом.

– Он не мой. – В воздухе между ними повисло напряжение, как будто кто-то резко повернул деревянный колок, вызвав дрожь туго натянутой струны. Фиби раздражённо вздохнула. – Послушай, мы же оба знаем, как сильно ты недолюбливаешь моего отца.

– Дело не в твоём отце.

– Тогда в чём?

– Иногда, – сказал он, – ты слишком похожа на него. Себе во вред. Нам во вред.

Они пристально посмотрели друг на друга, затем Фиби развернулась и вышла из комнаты. В маленьком коридоре за кухней она сняла пальто с крючка, с трудом влезла в него и открыла дверь на лестничную площадку. Пауль вышел следом за ней. Фиби заметила, что он не поленился закурить новую сигарету.

– Куда это ты собралась?

– На улицу.

– А конкретнее?

Она отвернулась и поспешила вниз по лестнице. На площадке остановилась и снова взглянула наверх. Пауль по-прежнему стоял в дверях, держа в одной руке сигарету, а другую засунув в боковой карман застёгнутого пиджака.

– Когда ты вернёшься? – спросил он.

Она не ответила, но продолжила спуск, словно чувствуя, как этот большой уравновешенный механизм, эти часы, или штука для предсказания погоды, или что там ещё, качается из стороны в сторону, а его внутренности издают зловещую какофонию щелчков, визгов и перезвонов.

31

Терри Тайс зашёл выпить в паб. В конце концов, он же в отпуске или что-то навроде того. Он сидел на высоком табурете у барной стойки, переворачивая пробковую подставку под стакан, как квадратное колесо. В голове царила полная пустота. Приятно плыть вот так по течению, ни о чём толком не задумываясь. Ему стало любопытно, осталось ли тело Перси Антробуса на дне или всплыло обратно, надувшись от трупного газа. Впрочем, на самом-то деле ему было плевать. Рано или поздно кто-нибудь поднимет тревогу. Перси пользовался популярностью в обществе, знал многих людей, посещал многие заведения. Однажды его хватятся. Кому-нибудь обязательно втемяшится в голову и мусорам о нём стукнуть…

– Слышь, братан, плесни-ка мне ещё полпинты «Смитвикса».

Пиво всё так же отдавало мылом, но ничего более пристойного Терри так и не нашёл. А кроме «Смитвикса» здесь был только крепкий стаут, который он никогда не любил, и это новомодное скандинавское пойло, которое по нынешним временам разливалось в каждой дыре и рекламировалось на каждом щите, – по его сугубому мнению, сущая моча.

– У нас здесь говорят «стакан», – сказал бармен, ставя напиток перед ним.

– В смысле? – не понял Терри.

Он не жаловал говорливых барменов. Их задачей было подавать напитки и держать варежки на замке. Этот был крупным медлительным парнем с покатым лбом и брюхом размером с бочонок – в общем, казался безобидным.

– У нас в Ирландии никаких пинт нет, мы здесь попросту говорим, «стакан», да и всё тут, – пояснил он. – Стакан стаута, стакан «Смитвикса». Улавливаешь? Такое вот различие. – Он навалился пухлым локтем на стойку. – Сам-то небось англичанин, да?

– Верно. Лондонский. Кокни до мозга костей. Колокола Сент-Мэри-ле-Боу и всё такое.[42]

Его забавляло водить людей за нос по таким мелочам. Это походило на стрельбу из пневматической винтовки. Безобидное занятие. Да и потом, он ведь и впрямь мог оказаться коренным лондонцем. Никто никогда не говорил ему, кто он такой и как оказался в приюте в Ирландии.

– У меня там брат двоюродный. На стройке работает, стрелок Макалпайна [43].

– Чего?

– Ну это такое своего рода прозвище, которое они дают сами себе, парни на стройках. Дороги. Небоскрёбы. Как закончат, от прежнего Лондона и камешка не останется, будет новый – ирландской работы.

Перси Антробус знавал какого-то Макалпайна, припомнил Терри. Как его там, Джимми Макалпайн? Джейми? Свойский парень. Коллекционировал машины, «роллс-ройсы», «элвисы» и те, с испанским названием, «Испано-что-то-там». Никогда не вылезал из клубов, тусовался до рассвета. Впрочем, парень порядочный, говорил Перси, щедрый и не прижимистый. Тут Терри представил себе ночную Оксфорд-стрит: на мокром асфальте мерцают огни, а из забегаловок Сохо доносится музыка. Почувствовал укол тоски по дому, затем рассмеялся сам себе. Всего день вдали от Лондона, а он уже роняет слёзы в пиво.

– С тебя полтора шиллинга, – сказал бармен. – Что ж ты, парень, раньше сюда не приехал, с прошлого-то года у нас пиво на два пенса дороже.

Терри отсчитал монеты на колючую поверхность резинового коврика. Какой-то пожилой тип в дальнем конце бара, в коричневом пальто с меховым воротником, бросил на него взгляд. Он уже не в первый раз задавался вопросом, что же в нём такого привлекательного именно для таких вот старых придурков со вставными челюстями, шелушащейся перхотью и отёкшими глазами.

Засунув руку во внутренний карман пиджака, он достал бумажник мистера Антробуса, который снял со старикана, прежде чем отправить его в объятия матушки-Темзы. Кожа была мягкой, тёплой и маслянистой на ощупь – можно подумать, будто это выделанный и отполированный кусок шкуры самого Перси. Содержимого там оказалось не так уж много – несколько чеков об оплате такси, квитанция из прачечной, счёт от виноторгового дома братьев Берри и Радда за ящик «Жевре-шамбертена» 1943 года. Любил всё же Перси иной раз промочить горло этакой бормотухой, что и говорить! Ну, теперь-то господа Берри и Радд смогут отработать денежки. Он отвернул кожаные клапаны бумажника и заглянул в затхло пахнущие карманы. Никаких личных вещей, даже ни одной помятой фотографии мамаши и папаши семейства Антробусов. Бедный Перси, как же ты был одинок! Терри вздохнул. Он вынужден был признать, что скучает по старому идиоту, по его неприятному дыханию и всему такому прочему.

Он расправился с напитком, кивнул бармену и вышел на тусклое апрельское солнце. Эль в желудке бурлил и просился наружу. Стоило бы что-нибудь съесть, но мысль о еде вызывала тошноту. Плавание от Холихеда было трудным, и пару раз Терри думал, что вот-вот проблюётся. Это напомнило ему о днях, когда он служил во флоте.

На переходе через улицу ему просигналил автобус, а курьер на велосипеде, которому пришлось вильнуть в сторону, чтобы не врезаться в Терри, обозвал его бараном и поехал дальше, привстав на педалях и смеясь.

Вот и снова тот книжный магазин. Он помедлил, затем проскользнул внутрь.

Столько книг – столько слов! Интересно, зачем они это делают, задавался Терри вопросом, почему никак не уймутся? – сотни, тысячи сгорбленных тел над листом бумаги и с пером в руке, всё строчат там себе что-то и строчат, прерываясь время от времени, чтобы поглазеть в пространство, поковыряться в носу или почесать яйца. Странное занятие – сочинять какие-то байки и ждать, что народ станет платить деньги за их прочтение.

Женщина у кассы наблюдала за ним, сверкая очками. Небось по облику просекла, что он не из местных, с горечью подумал Терри.

Взял с полки какую-то книжицу в мягкой обложке, пролистал её. Книжица называлась «Брайтонский леденец», хотя ни о каких леденцах речи в ней вроде не шло.[44]

В голове всплыло имя. Пинки. Так его иногда называл Перси Антробус, когда бывал под хмельком. «Здорово, Пинки!» – говорил он, шевеля отвисшей нижней губой, лоснящейся фиолетовым блеском, а слезящиеся глазки наполнялись при этом ехидным весельем. Надо полагать, отсюда-то он его и взял, из этой самой книжицы. Терри почувствовал прилив негодования. Когда тебя называют «Пинки», это уже само по себе довольно скверно – что это вообще за кличка такая? – но когда выяснилось, что Перси, оказывается, выудил её из какой-то долбаной книжонки, это перешло всякие границы.

Он пробежал глазами по странице, остановился. «…Потёртый щегольской костюм, служивший так долго, что материал его совсем износился, лицо, исполненное жадного напряжения и какой-то отталкивающей и противоестественной гордыни» [45].

Отталкивающая гордыня? Что бы это значило?

Продавщица подошла к нему. Она улыбалась, но по-прежнему сохраняла подозрительность. Спросила, чем может помочь, – в той всегдашней сахарной манере, с которой разговаривают все продавщицы. «Жеманной» – вот нужное слово. Захотелось дать ей в морду – а там и посмотрим, насколько хватит её жеманства.

– Эта книга, – сказал он, небрежно держа томик в левой руке, – сколько она стоит?

– Полтора шиллинга, – сказала женщина.

Так же, как и стакан тех помоев, которые ему подали в пабе. Это по какой-то непонятной причине позабавило Терри, и он улыбнулся магазинной сучке в ответ. Достал флорин. Ящик кассового аппарата с грохотом и звоном колокольчика открылся. Она вернула ему шестипенсовик и чек. Он одарил её последней пренебрежительной полуулыбкой и пошёл к двери. Когда та открылась, раздался звон ещё одного колокольчика, на этот раз над головой, а снаружи повеяло сырым воздухом. Терри бросил чек на коврик и переступил порог. Женщина положила книгу в пакет. Он поднёс его к носу. Ему всегда нравился блёклый, сухой запах упаковочной бумаги.

Пинки, говорите? Ну-ну…

Сидя в пабе, Терри даже начал жалеть о том, что учинил с Перси, но теперь был рад.

* * *

Свернув на Меррион-стрит, Фиби заметила, как из резиденции премьер-министра выходит дядя Апрель, Билл Латимер, в большом чёрном пальто. Он её не увидел, повернул налево, прошёл немного и вошёл в сад Ленстер-Лоун [46] через узкую чугунную калитку. Дежурный полицейский отдал ему честь, но был проигнорирован.

Фиби пошла дальше. Она в буквальном смысле вылетела из дома, разгневанная на Пауля, но теперь успокоилась. До сих пор она терзалась сомнениями по поводу Испании, но ссора с Паулем рассеяла их, как дым. Дело сделано, она поедет. Авиабилет лежал в ящике шкафа рядом с кроватью. Также там хранилось несколько испанских песет, которые ей выдали в пункте обмена валют Банка Ирландии, и приятно плотная на ощупь небольшая пачка дорожных чеков турагентства «Американ экспресс». Она даже подготовила летнее платье, чёрное, конечно, – ничего другого Фиби никогда не носила, – но лёгкое, и разыскала пару эспадрилий, которые купила во Франции, когда была там в отпуске. На верёвочных подошвах всё ещё хрустели песчинки. Французский песок двухлетней давности. Она задумчиво улыбнулась. Квирк возил её в Париж, а затем в Довиль. Он был очень мил и в основном оставался трезвым.

Фиби поравнялась с воротами Национальной галереи. Внезапно она запнулась, пронзённая мыслью: «Что же я наделала?» Испания, Апрель Латимер, безобразная сцена с Паулем – от всего этого голова шла кругом.

За годы, проведённые вместе, они с Паулем едва ли обменялись и парой грубых слов. Может, это было нелишне? Может, несколько мелких перепалок помогли бы им лучше справиться с крупной ссорой, которая между ними только что разыгралась? Не следовало ей вот так резко уходить из квартиры. Принадлежи квартира и Паулю тоже, всё выглядело бы иначе, но это было не так – это был её дом. Она должна была остаться, она должна была стоять на своём и бодаться с ним до упора. Она ненавидела, когда всё оканчивалось ничем, ненавидела незавершённость. Вечером Пауль заглянет снова, и оба сделают вид, будто ничего не произошло. Фиби презирала такое вежливое притворство. Сказанные слова не вернуть, сделанное не отменить. Притворяться, что это не так, будет предательством по отношению к себе.

Она может отказаться от поездки в Испанию, и мир будет восстановлен. Да, может. Но если она поступит так, с ней останется след её капитуляции, как фантомная боль от оторванной конечности.

Фиби пошла дальше и повернула налево на Клэр-стрит.

Между ней и Паулем всё было кончено. Она ясно это видела. О, не будет никакого драматического расставания, никаких слёз, криков и яростного хлопанья дверями! Пауль такого не допустит. Всё возобновится и будет казаться прежним, за исключением одного: оба будут знать, что это не так. И в последующие недели и месяцы напряжение между ними будет постепенно усиливаться, пока однажды они не разойдутся, как айсберг, расколовшийся надвое в ледяном безмолвии открытого океана.

Не этого ли она хотела? Не за этот ли шанс ухватилась без колебаний, когда отец позвонил ей среди ночи и попросил приехать в Испанию? Не это ли была та открытая дверь, в которую она шагнула, а точнее, прыгнула с разбегу, когда суперинтендант Хэкетт вызвал Страффорда, Страффорда-протестанта, потомка бывших господ, и она молчаливо приняла его как своего попутчика, вместе с карманными часами и всем остальным?

Фиби нечасто испытывала к себе острую неприязнь, но сейчас ощущала себя именно так. И всё же не была готова пойти на попятный и отменить принятое решение.

На Нассау-стрит она снова увидела давешнего молодого человека в бежевом пальто, который ранее стоял, глядя в окно книжного магазина. Юноша и правда оказался таким коротышкой, что его было впору пожалеть. Он шёл быстрым шагом, отведя плечи назад и выставив таз вперёд, руки в карманах пальто, локти плотно прижаты к бокам. Казалось, будто он тащит сам себя в охапке, словно каким-то образом повреждённый манекен, чуть недотягивающий до натуральной величины.

Фиби стало любопытно, кто он такой. Не турист, в этом она была уверена, но и не коренной дублинец. У него был вид человека, пришедшего из ниоткуда и направляющегося в никуда, несмотря на быстрый, упругий шаг. А ещё, в самом деле, кто-то должен обратить его внимание на эти бежевые брюки – они придавали ему вид преждевременно постаревшего и внутренне опустошённого мальчишки. Юноша прошёл мимо, даже не взглянув на неё. Он нёс бумажный пакет, в котором, видимо, лежала книга. Он не походил на типичного любителя чтения. Сказать по правде, он вообще не походил ни на какой из известных ей типажей. Вероятно, подумала Фиби с лёгкой дрожью, он такой один на всём белом свете.

32

К политикам всех мастей Нед Галлахер относился со здоровым, как ему казалось, презрением, скрыть которое было непросто. Среди них он ещё ни разу не встретил ни одного честного. Кроме того, по большей части они были тупы как пробки. Хвала богу, что чиновный аппарат, основа правительства, по-прежнему существует и работает. Без таких людей, как он, весь сложный механизм управления страной пришёл бы к бесславному стопору. Это редко кем признавалось, но было известно всем, кроме новоиспечённых безмозглых выскочек, каждый из которых, гордый, как индюк в торжественном облачении министра, навешивался грузом ему на плечи после любой перестановки в кабинете министров или всеобщих выборов.

Его коллеги по службе тоже не все были гениями – это само собой разумеется. И всё-таки они обладали некоторыми универсальными качествами и навыками. Они знали своё место – или, по крайней мере, убедительно делали вид, будто знают. Даже самые отъявленные болваны среди них держали рот на замке, когда это от них требовалось, и давали советы или высказывали своё бесценное мнение только тогда, когда без этого никак нельзя было обойтись. Даже самому неопытному новобранцу из глухой деревни требовалось не больше месяца или двух, чтобы научиться хоронить документы так, чтобы их невозможно было найти среди груды остальной документации, или, наоборот, заваливать министров лавиной этой самой документации, желательно рукописной.

А когда случалась какая-то лажа, все они, и старички, и новички, проявляли недюжинное мастерство перекладывать собственную вину на плечи кого-нибудь нижестоящего. По мнению Неда, так и следовало действовать.

В школьные годы Нед всегда был лучшим в классе знатоком латыни, так что именно он придумал девиз, который каждый на службе мог процитировать наизусть, даже если не знал, откуда тот взялся: Nunquam licentia revelat operimentum tuum in ano est – «никогда не оставляй собственную задницу неприкрытой».

Сегодняшний визит министра его потряс, этого нельзя было не признать. В своё время ему приходилось выполнять некоторые задания сомнительного свойства, но это не лезло ни в какие ворота. При мысли о возможных последствиях того, что попросил его сделать Билл Латимер, – а в том, какого именно сорта была эта просьба, сомневаться не приходилось, – воротник рубашки показался вдруг Галлахеру на два или три размера теснее. Даже сейчас, спустя добрый час после ухода министра, во рту по-прежнему ощущалась такая сухость, что было трудно глотать.

Эта задача требовала решения и стала отчасти его головной болью. Он всегда боялся, что националистический запал ранних лет когда-нибудь вернётся и начнёт его преследовать, словно призрачное наваждение. Впрочем, в опасности, с которой он внезапно столкнулся, не было ничего призрачного.

Он тяжело поднялся из-за стола, подошёл к окну и встал, глубоко погрузив кулаки в карманы пиджака. Резкая ясность апрельского дня начинала меркнуть. Он мрачно окинул взором ряд краснокирпичных домов восемнадцатого века на дальней стороне дороги. В одном из них родился герцог Веллингтон. Галлахер медленно вернулся к столу. Сколько британцев знают, что Веллингтон был ирландцем? Он был их героем, одним из членов сословия, которое на протяжении столетий стремилось сокрушить дух этой земли. Этот проект провалился, и Нед Галлахер гордился тем, что внёс свой вклад в борьбу, которая обеспечила этот провал.

Тем не менее война не закончилась, а лишь приостановилась. Отторжение Шести графств зияло открытой раной на политическом теле Ирландии. Пока они не вернутся в родную гавань, а британцы не будут изгнаны из Северной Ирландии навсегда, такие люди, как он, «фиор-гэлы», истинные ирландцы, никогда не вложат в ножны Клив-Солиш, сияющий меч свободы, и не…

Так-так, вот на этом хватит, Нед, сказал он себе, на этом хватит. Сейчас не время предаваться мятежным порывам былых времён. Он был генеральным секретарём правительства, главой чиновного аппарата и одним из самых влиятельных людей в стране – или даже просто самым влиятельным, по мнению некоторых, включая самого Галлахера, хотя у него никогда не возникало и мысли публично признаться в том, что он так думает.

То, что просил сделать Билл Латимер, могло подвести его под суд. Да, Господь свидетель, это могло как пить дать отправить его за решётку. Латимер не сказал ничего прямо, не дал никаких конкретных указаний – для этого он был слишком обходительным вертихвостом – и тем не менее у Галлахера не было никаких сомнений относительно того, что министр от него хотел. Да и какой выбор имелся у Галлахера, кроме как выполнить просьбу? Если эта чёртова племянница Латимера воскреснет из мёртвых и начнёт трепать языком – что ж, тогда в переплёт попадут они оба, и выпутаться из него будет ой как нелегко.

Галлахер уронил лицо на руки. Годы труда, которые он вложил в государственную службу, коварство и интриги, пресмыкательство у ног бездарных ублюдков, которые не годились даже завязывать шнурки на его ботинках, всё, всё это могло пойти насмарку. А из-за чего? Да из-за того, что Латимеры, эти столпы националистической нравственности, эти хранители святости Великой цели, подвергались серьёзной опасности того, что их грязные секреты вытащат на всеобщее обозрение, чтобы их видом, потирая руки и злорадствуя, наслаждалась вся страна!

Он устало поднял голову и посмотрел за окно, на место рождения Железного герцога. Не думай об этом, сказал он себе, не размышляй об этом. Просто выполни просьбу. Высоты, которых достиг Галлахер, дались ему отнюдь не благодаря нерешительности и драматическому заламыванию рук. Будь мужчиной, сказал он себе. Действуй.

Галлахер снял с вешалки за столом своё чёрное шерстяное пальто и уже наполовину надел его, как вдруг остановился, снял и снова повесил, а вместо него выбрал старый мятый макинтош, который не носил годами. Сегодня вечером не стоило выглядеть слишком респектабельно.

33

Детектив-инспектор Страффорд вошёл в коридор и остановился, по-прежнему держа в руке ключ от входной двери. Пустой дом, казалось, тоже замер, как это всегда случалось в последнее время, когда он возвращался, особенно в необычные часы. Всё выглядело слегка оскорблённым – что это он хотел сказать, являясь в такое время суток? Страффорд прекрасно понимал свой дом. Он сам был приверженцем соблюдения надлежащих процедур. Привычный распорядок дня служил двигателем, который управлял его жизнью, особенно в отсутствие жены. Инспектор подумывал снова уйти, провести пару часов в Национальной библиотеке и вернуться в обычное, подобающее время.

Дело в том, что инспектор всегда ощущал себя в своём доме скорее гостем, чем хозяином, даже когда Маргарита ещё жила здесь и жизнь сохраняла хотя бы некое подобие нормальности. Хотя, с другой стороны, где он в принципе мог чувствовать себя как дома?

В гостиной было зябко, и он включил газовый обогреватель. В нём лежали бутафорские поленья, вокруг которых мерцало и шипело бледное пламя. Ни малейшего сходства с настоящим камином. Маргарита установила его, чтобы «оживить обстановку в комнате», как она выразилась, бросив на Страффорда взгляд, который так и подмывал его возразить. Эта вещь угнетала его своей безвкусицей, своей пошлостью. У супруги имелась буржуазная жилка, которая, когда Маргарита позволяла ей проявиться, всегда застигала Страффорда врасплох. Жена питала слабость к пластиковым цветам, кружевным салфеткам и расписным каминным экранам. Даже надела на крышку унитаза чехол из искусственного меха.

Боже мой, какой же я сноб, подумал он.

Тем не менее семья Маргариты была довольно-таки благородного происхождения, хотя и обедневшей, так же, как и его собственная. Родовое её поместье представляло собой усадьбу начала восемнадцатого века и располагалось где-то под Лисмором, прямо через границу графства. Именно туда она отправилась в начале предыдущего лета, а это означало, что бо́льшую часть года он будет предоставлен сам себе. Предполагалось, что жена уехала ухаживать за тяжело больной матерью, но шли недели, а затем и месяцы, мать всё не умирала, а о возвращении Маргариты по-прежнему не шло и речи.

Отсутствие жены расстраивало Страффорда не так сильно, как следовало бы, из-за чего он чувствовал себя подлецом. Поначалу она писала регулярно, по три-четыре письма в неделю, но постепенно переписка скудела, и в конце концов сошла на нет. Один раз жена позвонила по телефону, но только для того, чтобы попросить его прислать ей кое-какую безделушку, по которой она соскучилась.

Будь Страффорд джентльменом, он бы умолял её вернуться домой, но каждый раз, когда думал об этом, его охватывала парализующая апатия. Да и потом, какой смысл в этих мольбах? Маргарита была своевольной женщиной, которую нельзя было поколебать нежными словами. Что ему следовало сделать, так это нагрянуть в Перрот-хаус, размахивая хлыстом, как сквайр из «Замка Рэкрент» [47], и, если понадобится, поволочь её домой за волосы – именно такое поведение ожидалось от истинных джентльменов, по крайней мере, в былые времена. Страффорд подумал, что, возможно, именно этого она от него и ждёт. Что ж, пусть тогда подождёт ещё. Во время одного из первых своих обратных визитов Маргарита обронила некую фразу – какую именно, он позабыл, но она до такой степени его покоробила, что инспектор вынужден был спросить в своей всегдашней застенчивой манере, не считает ли жена, что нечто столь банальное, как «возвращение домой к маме», выглядит довольно… одним словом, довольно по-мещански с её стороны. Маргарита ничего не ответила, только густо покраснела и выскочила из комнаты. По крайней мере, ничем в него не швырнула, как сделала бы в былые дни.

Он любил её и довольно сильно по ней тосковал, особенно по ночам, хотя и не по той причине, которая кажется очевидной. Просто ночи были очень долгими, а спал Страффорд плохо – и потому жаждал компании. Он полагал, что рано или поздно она вернётся. А тем временем ему надлежало как можно бережнее сосуществовать с салфетками и подставками – впрочем, розовую обивку с крышки унитаза он всё-таки снял. Могло быть и хуже. По крайней мере, жизнь уберегла его от набора летящих фарфоровых уток на стене над камином. Это переполнило бы даже его чашу терпения.

Инспектор раздобыл на кухне стакан и налил себе виски из одной из запылившихся бутылок на серванте. И стены комнаты, и вся мебель при виде такого будто потрясённо попятились. Чтобы он – да пил, да ещё и в четверг, в половине пятого? Страффорд почти никогда не употреблял алкоголь, во всяком случае – средь бела дня. Однако сегодня он был в некотором смятении. О чём думал Хэкетт, отправляя его в Испанию на безрассудные поиски молодой женщины, которая вроде как была мертва, но, по-видимому, оказалась жива? И всё это – со слов штатного патологоанатома Квирка, известного пьяницы!

Тем не менее инспектор ещё ни разу не бывал в Испании и должен был признать, что с нетерпением ждёт возможности увидеть эту страну или, по крайней мере, ту малую её часть, которую он посетит. Интересно, какая погода нынче в Сан-Себастьяне? Он не был склонен к избыточным восторгам, но одно только название «Сан-Себастьян» будило в нём что-то, чего он не испытывал с детства. Страффорд представил себе кораллово-голубые воды, рыжевато-коричневый берег и баркентину, выплывшую прямо откуда-то со страниц Роберта Льюиса Стивенсона. Рассмеялся собственным мыслям. Речь шла об Испании, а не об Испанском море. Не то чтобы он знал, где или что такое это самое Испанское море, или даже существует ли это место на самом деле.[48]

Что это нашло на него, с чего бы он вздумал тешить себя такими легкомысленными фантазиями? Наверное, всё из-за виски, решил он. Страффорд допил его и, к своему удивлению, обнаружил, что наливает ещё порцию, хотя и совсем маленькую. Он поднял бокал, иронически отсалютовав окну и открывающемуся из него виду на небольшой садик, влажный и сверкающий в ещё ярком свете позднего апрельского дня. Как будет по-испански «ваше здоровье»? Как бы то ни было, он предполагал, что перед фразой будет стоять перевёрнутый восклицательный знак. Напряг мозги, но не смог выдумать ничего, кроме «Вива Эспанья!» Когда инспектор произнёс эти слова, его ошеломила громкость собственного голоса, гулко разнёсшегося в тишине пустого дома.

Фиби Гриффин. До сих пор Страффорд старался думать о ней как можно меньше. Он знал: с тем, что она дочь Квирка, имеются некоторые проблемы. Вроде бы отец передал её во младенчестве своему сводному брату и его жене, чтобы те воспитывали девочку как собственную дочь? Поэтому-то она и носила фамилию Гриффин, а не Квирк. Эта Фиби была странно сдержанной девушкой, но в то же время в ней ощущалось что-то нерешительное и отчуждённое. Она несколько нервировала Страффорда своим чёрным платьем с кружевным воротничком и тонкими бледными руками, лежащими на коленях. На ней не было макияжа, за исключением лёгкого прикосновения неяркой помады к губам. Фиби Гриффин казалась интересной особой, этого нельзя было отрицать, хотя он со своей стороны отнюдь не был уверен, что хотел бы стать предметом её интереса. Страффорд подозревал, что рано или поздно этот интерес оставит царапину у него на сердце, хотя если она и вонзит в него коготки, то сделает это по рассеянности, непреднамеренно, как иногда бывает у кошек, когда те задумываются о чём-то своём, кошачьем.

Он прихватил напиток с собой и пошёл наверх, в спальню, где теперь спал один. Следовало бы подумать о том, чтобы собрать чемодан. У него не водилось одежды, подходящей для солнечного климата, – он был домоседом и вообще не очень любил заграницу, а в особенности избегал жарких стран. Перебрав свой гардероб, инспектор обнаружил только мешковатые штаны цвета хаки, которых не носил годами, и лёгкий бледно-серый костюм, пахнущий сыростью. Придётся докупить вещей – рубашек с короткими рукавами, свободных брюк и тому подобного. Но не сандалии. На сандалиях он провёл черту. Грань между сандалиями и стаей фарфоровых уток, летящей по обоям над каминной полкой, была чрезвычайно тонка.

Страффорд спустился на первый этаж. Хотелось выпить ещё виски, но он этого не сделал. От двух маленьких стопочек «Джеймисона» в голове уже гудело. Он стоял посреди гостиной, снова глядя в сад. Начался ливень, продлился всего несколько секунд, затем снова выглянуло солнце, и по лужайке разлилось сияние. Паутину в верхнем наружном углу окна усеивали крошечные, похожие на драгоценные камни капли. Ему нравился ирландский климат. Его кожа была бледной – испанское солнце сделает её розовой за считанные минуты. Горячее, слегка липкое ощущение обгорелой кожи вызывало у него дрожь.

Солнцезащитные очки. Кажется, где-то у него лежала пара очков, но точно он не помнил. Что ж, их можно будет купить и там, в Сан-Себастьяне. Опять это название! Интересно, куда падает ударение? Ему не давала покоя эта чёрточка над последней буквой «а». Неужели «Себастья-а-ан?»

Помимо мысли о Фиби Гриффин, было кое-что ещё – вокруг этого Страффорд кружил в нервном ожидании с тех пор, как час назад вернулся домой. Теперь инспектор сел на диван, открыл портфель, достал небольшую, простую прямоугольную картонную коробку и поставил её перед собой на почкообразный журнальный столик – скандинавская мебель была ещё одним увлечением Маргариты. Подняв крышку коробки и отогнув папиросную бумагу, он также ощутил почти телесный аромат свежего машинного масла. Страффорд отложил папиросную бумагу в сторону и пальцами обеих рук вынул из коробки короткое и блестящее грозное оружие.

Это был короткоствольный полицейский револьвер «Смит и Вессон», очень компактный и аккуратный. В ладони он сидел как влитой – такая своего рода смертоносная игрушка. Инспектор раздобыл его у парня по фамилии Балф, из отдела огнестрельного оружия на Пирс-стрит. Сделку заключили на полуофициальной основе. Страффорд по всем правилам расписался в получении, но Балф убрал расписку на дно ящика под стопку устаревшей документации.

В комплекте с пистолетом шла наплечная кобура, которая стала следующим предметом, извлечённым Страффордом из портфеля. Он снял пиджак, просунул руку в сложное переплетение кожаных ремней и застегнул пряжку сзади. Затем снова надел пиджак, вложил пистолет в кобуру, пошёл в ванную на первом этаже и осмотрел себя в ростовом зеркале на задней стороне двери. Наличие кобуры выдавала лишь еле заметная выпуклость напротив сердца. Он отвёл плечи назад, чтобы ткань натянулась, но кобура всё равно была едва различима.

Страффорд вынул пистолет и снова положил его на ладонь. Инспектор наслаждался им без всякого стеснения, отчего должен был чувствовать себя глупо, но этого не происходило.

Пистолет был не новым. Сказать по правде, даже довольно старым. Балф сказал, что его сняли с трупа члена «Каирской банды», разведывательной группы британской армии, заброшенной из Англии, чтобы разобраться с Ирландской республиканской армией в ходе Войны за независимость. Верить этому или нет, Страффорд не знал. Возможно ли, чтобы оружие столь почтенного возраста всё ещё находилось в рабочем состоянии, как заверил его Балф? Может ли быть, что из него стреляли по людям? Эта мысль вызывала у него своего рода мрачное волнение. Как-то раз он и сам убил человека – скорее по случайности, чем намеренно, много лет назад, когда только начинал службу в полиции. Страффорд едва осознал, что нажал на спуск, и всё закончилось в одно мгновение. Иногда во сне он снова посещал сцену происшествия: машины, остановившиеся на просёлочной дороге, и тела, нелепо растянувшиеся на земле в ярком свете фар, как манекены в натуральную величину. Впрочем, это его не беспокоило. Он не чувствовал угрызений совести. Успей умерший выстрелить первым, в живых не было бы самого Страффорда.

Теперь он снова подошёл к окну с револьвером, свободно болтающимся на боку. Никогда не поздно узнавать себя с новой стороны, размышлял он. Детектив не знал, какое чувство сильнее – волнение от обладания этим смертоносным предметом или абсурдность мысли о себе как о вооружённом человеке. К счастью, рядом не было Маргариты, так что она не видела, как он испытывает столь постыдное самодовольство. Страффорд чувствовал себя школьником, которому попала в руки папка с порнографическими картинками. Вспомнил, как бродил в детстве по полям вокруг Розли, размахивая деревянной игрушечной винтовкой, вырезанной для него из клюшки для хоккея на траве их родовым кузнецом. Пиф-паф, ты труп!

Самое сильное впечатление на инспектора производило то, насколько серьёзная штука досталась ему во владение. Большинство предметов, которые попадают кому-либо в руки, столь тривиальны, что их едва замечают. Весил маленький пистолетик немного, но нёс немалую символическую нагрузку. Вещица с тёмной аурой, таинственная и исполненная глубокого смысла.

Страффорд вздохнул, закрыл глаза и сильно сдавил переносицу подушечкой большого и костяшкой указательного пальца. Что это на него нашло, откуда такой восторг от обладания каким-то пистолетом? Это всё виски, снова сказал он себе, но на этот раз отговорка прозвучала не столь убедительно.

Обладание. Это было верное слово. Но кто был обладателем, а кто – одержимым? Инспектор сунул револьвер в кобуру и пошёл наверх, чтобы закончить сборы. На верхней ступеньке споткнулся и чуть не скатился обратно. Хорошенькое было бы дело, если бы его обнаружили у подножия лестницы со сломанной шеей, запахом виски изо рта и не вполне законно приобретённым пистолетом, аккуратно спрятанным под мышкой!

34

Нед Галлахер велел таксисту высадить его у моста Кингс-Бридж, на левой стороне дороги у вокзала. Подождал, пока такси не скроется из виду, и только затем перешёл через реку. Таксисты отличаются замечательной памятью и больше всего на свете обожают являться в суд для дачи свидетельских показаний.

Прошёл по северной стороне небольшой пустынной площади и свернул на мощёную улицу с кособокой церковью в дальнем конце. На полпути до церкви остановился перед пабом. Паб назывался «О’Дрисколлс», но все знали его под другим названием, «Висельник». С одной стороны располагался гараж, а с другой – обширный участок пустыря, на котором в последний раз, когда Галлахер бывал здесь, помещался склад матрасов. Вид пустого места вызвал у него невнятную тревогу. Как могло такое внушительное здание просто исчезнуть почти без следа? Теперь площадку покрывали только труднопроходимые заросли бурьяна, среди которых высились несколько невысоких куч щебня и знак, предупреждающий, что нарушители, проникшие на территорию, будут привлечены к ответственности. У него возникло стойкое желание развернуться и бежать отсюда со всех ног.

Когда Галлахер был здесь в последний раз? Три, четыре года назад? Больше? Он пожалел о том, что пришёл в это место. Вытянул шею и осмотрел фасад паба. Это было унылое на вид заведение, суровое и неприветливое. Заходящее солнце светило в верхние окна, так что за ними ничего нельзя было разобрать. Внутри они были завешены кретоновыми шторами. Зачем здесь эти шторы? Почему именно кретоновые? Дрябло свешиваясь за закопчённым стеклом, они производили впечатление чего-то призрачного. Эти комнаты, должно быть, пустовали с тех пор, как дом превратили в паб – давно, ещё до войны. Он подумал о людях, которые жили там когда-то, а теперь умерли.

В баре-салоне мерцала единственная парафиновая лампа – Галлахер чувствовал запах её сладковатого, вязкого дыма. Снял шляпу и огляделся. Ничего не изменилось. Даже бармен тот же самый: тощий, с покатыми плечами и длинным тонким носом с фиолетовым кончиком. В его облике тоже ничего не изменилось. Только долгополый чёрный фартук немного обветшал и обтрепался.

– Рюмочку односолодового.

– Воды капнуть? – с усталым безразличием прогнусавил бармен.

– И так сойдёт.

Нед Галлахер оперся локтями на стойку и как можно ниже втянул голову в плечи. Хотя его вряд ли узнал бы кто-то из старых знакомых. Представители нужного ему контингента как правило, умирали молодыми, или попадали в тюрьму, или просто пропадали неведомо куда.

И всё-таки никогда не знаешь, когда именно прошлое подкрадётся сзади и укусит тебя за мягкое место. Обстоятельства последнего визита сюда глубоко запечатлелись у него в памяти, и ожог от клейма ныл до сих пор. Это Хэкетт вызвал его тогда. После того злополучного инцидента в мужском туалете на Бург-Ки у Хэкетта имелись на него все возможные компроматы, и он не собирался позволить Галлахеру об этом забыть. В тот раз этот ушлый стервец его отпустил, но была одна загвоздка. Детектив вызывал его несколько раз, когда ему нужна была та или иная закрытая информация или когда ему нужно было провернуть что-нибудь по-тихому. Ничего серьёзного, ничего тяжёлого – уж явно не настолько, как дело, которым Нед Галлахер занимался этим вечером.

При мысли о том, в какие неприятности может он вляпаться просто потому, что находится здесь, его бросало в пот. Но когда тебя о чём-то просит Билл Латимер, нельзя ответить «нет». Министр обороны был одним из немногих членов Палаты, кто считал своим долгом ознакомиться с внутренним устройством чиновного аппарата, и не было человека, способного более ловким движением подбросить тебе под ноги банановую кожуру. Кроме того, Латимер мог знать об истории на Бург-Ки. Он никогда об этом не упоминал, никогда не делал ни малейшего намёка, но в том, как этот человек иногда смотрел на него с оттенком насмешки и лукавого презрения, всё равно чувствовалось что-то такое, отчего у Галлахера кровь стыла в жилах.

Так что вот он снова в «Висельнике», ждёт, когда же сюда вальяжной походочкой войдёт, засунув руки в карманы и посасывая сигарету, ухмыляясь во весь рот, отпуская шуточки и выпрашивая проставить ему выпивку, этот злобный мелкий урод Ленни Маркс. Как люди могли поддаваться на его слёзные жалобы, учитывая, сколько денег зашибал он на том, что называл забавы ради «торговлей скобяными изделиями»? Может, у него имелась хорошенькая такая папочка с компроматом на многих из них, вроде как у Хэкетта имелась подобная папочка на Галлахера? «Хорошенькая» – это, конечно, фигура речи, ничего хорошего в ней, разумеется, не было, да и быть не могло…

Галлахер уже заказывал вторую порцию виски, и тут Ленни наконец-то явился, самоуверенный, как и всегда.

Это был щуплый низкорослый тип с узким лицом и кривым острым носиком. Ко лбу его налипла запятая гладких чёрных волос, словно непослушный локон, оставшийся там с тех пор, как мать зализала его на лоб, обслюнявив палец, прежде чем выпустить сыночка в свет. Его отличала странная вертлявая походка, он как бы огибал сам себя по ходу движения и ставил одну ногу прямо перед другой, как балетный танцор. На нём был один из мешковатых грязно-белых льняных костюмов, которые пошили для него на какой-то потогонной фабрике где-то в Англии. Эти костюмы все как один не подходили ему по размеру, и Ленни беспрестанно корёжило в них, как будто они кишели муравьями. Голову он держал постоянно склонённой набок, так что правая щека прижималась к плечу. Это было связано с врождённым дефектом – местные остряки поговаривали, что, дескать, когда Ленни родился на свет, доктор бросил на младенчика взгляд и тут же попытался запихнуть его обратно. Кроме того, у него постоянно подёргивался уголок рта. Он был известен под разными прозвищами, например, Еврейчик или Пиджачок, но большинство людей знало его просто как Малыша Ленни. Свой жизненный путь он начал как моряк дальнего плавания и утверждал, будто бы говорит на полудюжине языков, что явно было полезным навыком для торговца скобяными изделиями.

– Недди, мальчик мой! – воскликнул он, слегка приударив Галлахера, мужчину весьма крупного, по плечу острым кулачком. – Сегодня гуляем на мои! Что? Уверен? Ну ладненько, как скажешь! – Он обратился к бармену: – Мне джина с водой, Майки.

Он развернулся, облокотился на стойку и оглядел полутёмное, обшарпанное помещение, не переставая изгибать тонкие губы в дёргающейся улыбочке. Закурил сигарету.

– Как жизнь, Ленни? – спросил Нед Галлахер, с отвращением покосившись на него.

– Лучше не бывает, – развязно ответил Ленни, – лучше не бывает! – Достал монету из кармана брюк и принялся катать её по костяшкам, подгоняя щелчком большого пальца. Это был один из фирменных трюков Малыша Ленни, предмет его гордости. – Давненько тебя не видно, – сказал он. – Каким это ветром тебя сюда занесло? – Ухмыльнулся. – Тем же, что и обычно, полагаю? – Он снова оглядел бар. – Сегодня-то, правда, симпатичных ребят что-то не видать, вернее, может, пока не видать…

– Пошли, – сказал Галлахер, взяв свой напиток и отвернувшись, – присядем вон там.

Он направился к низкому круглому столику в углу. Ленни, не переставая демонстрировать свою ловкость с помощью блестящего шиллинга, отделился от барной стойки и побрёл за ним.

Они сели на шаткие стулья с веретенообразными спинками. Бармен принёс Ленни джин.

– Ну, как говорится, вздрогнем за нас, красивых! – изрёк Ленни, поднимая бокал.

Некоторое время они сидели молча – Галлахер сгорбился над столом, приподняв плечи, а Ленни тем временем развернулся и снова оглядел помещение.

– Хорош-таки наш родной притончик, а? – нежно сказал он.

Отец Ленни, давно покойный, работал старьёвщиком в Либертисе и Кумбе. Мать же его по-прежнему держала подпольный ломбард под вывеской кондитерской на Кланбрассил-стрит, которым управляла, впрочем, без особого размаха. Судебное преследование обходило её контору благодаря Ленни и его связям. Иногда он навещал её и привозил небольшие подарки из частых путешествий по миру.

Ленни всегда был в делах – то садился на паром в Голландию или на поезд до Марселя, то отплывал на Нормандские острова с портфелем, прикованным цепочкой к запястью, то готовился к отлёту в какие-то таинственные места на берегах Азии, чтобы перетереть там с какими-то подозрительными людьми о каких-то сомнительных сделках – или, как сказал бы он сам, поручкаться с большими шишками и обкашлять выгодные контракты. Впрочем, речь всякий раз шла об оружии, именно оно было его неизменным товаром. Никто не ведал, как так получилось, что Ленни до сих пор не поймали за шкирку и не посадили – никто, кроме немногих знающих людей, включая Неда Галлахера и министра обороны доктора Уильяма Латимера. У Ленни было много друзей, нравилось им это или нет.

– Так ты скажешь мне, зачем вызвал сюда, в «Ритц», Недди? – спросил он.

Он всегда называл Галлахера этим уменьшительным именем, которое придумал сам и пользовался им единолично, что порядком раздражало самого Галлахера.

– Да есть тут одно дело, которое нужно уладить, – сказал Галлахер, понизив голос. – Вот я и подумал, что именно у тебя имеется на примете тот, кто мог бы им заняться.

– Какого рода дело?

– Весьма деликатного.

– И что же тебе нужен за человек?

– Кто-нибудь надёжный. И опытный.

Кажется, Ленни всегда катал во рту какую-нибудь мелочь, что-то вроде семечка или маленького твёрдого орешка. Это был тик сродни подёргиванию уголком рта.

– Мы говорим о таком человеке, который мог бы стать моим клиентом? – спросил он.

Несколько лет назад Ленни способствовал перемещению определённых материалов откуда-то из-за границы через Белфастский порт. Это не входило в зону его ответственности, но его попросили сделать одолжение – иммунитет перед законом, которым он пользовался в результате, того стоил. Нед Галлахер не был напрямую вовлечён в это предприятие – Боже упаси! – однако его информировали о нём по секрету, через трансграничные каналы. Ребятки с севера всегда нуждались в скобяных изделиях, хотя по получении товара почти им не пользовались. Некоторые говорили, что они продают его другим, более решительно настроенным организациям за границей, на Карибах или в каких-то южноамериканских банановых республиках. Ленни совершенно не беспокоило, где в конечном итоге оказывались поставляемые им товары.

– Речь идёт, – сказал Нед Галлахер ещё тише, – о профессиональном, испытанном исполнителе с чистой репутацией. О специалисте международного уровня, а не каком-нибудь из твоих обычных идиётов, о таком, который гарантированно не отстрелит себе ногу.

Ленни размышлял над этим, поглаживая свой острый маленький подбородок. Галлахер наблюдал за ним. Евреев он недолюбливал – немцы, вот кто правильно рассудил, чтó следует делать с распявшими Христа. Он, конечно, помалкивал о своих взглядах на данный вопрос, но, насколько ему было известно, их разделяли и некоторые другие влиятельные лица. Кое-кто из них заседал в парламенте и проявлял в данном вопросе даже бóльшую горячность.

Малыш Ленни неторопливо покачал головой из стороны в сторону.

– Вот что я скажу тебе, Недди, – сказал он, – что-то мне не очень нравится, как это звучит.

Галлахер улыбнулся, обнажив зубные протезы.

– А я должен сказать тебе, Еврейчик, – промурлыкал он, – что мне наплевать, нравится тебе это или нет.

Ленни сглотнул, дёрнув кадыком. Он не возражал против оскорблений, он к ним привык, но Галлахер умел внушить страх, когда ему этого хотелось.

– Ладно-ладно, – спохватился он, беспокойно ухмыляясь здоровяку в лицо. – Не кипятись!

Галлахер поёрзал на стуле и устроился в крыльях своего пальто.

– Это будет заграничная командировка, – сказал он. – Поэтому-то нам и нужен специалист международного уровня, который знает, что да как.

– И куда ему надо будет поехать?

– Не твоё собачье дело. – Ленни кивнул. Он был невосприимчив к таким грубым отповедям. – От тебя мне нужно только то, чтобы ты нашёл мне кого-нибудь, – рыча, продолжал Галлахер, – имя, номер телефона, какие-то контактные данные.

Ленни снова кивнул, ковыряя языком загадочный предмет у себя во рту.

– Мы говорим об уборочной работе? – спросил он.

– Есть один человек, который исчез, но объявился снова и должен исчезнуть навсегда.

Ленни надул щёки и с хлопком выпустил воздух.

– Что ж, ладненько, – сказал он. – Ладненько.

Он уже расправился со своим напитком и многозначительно поигрывал стаканом. Галлахер понял намёк, но решил не подавать вида. Ленни вздохнул, затем вспомнил, что нужно освежить ухмылку. Он натягивал её на целый день. А по ночам, подумал Галлахер, он, надо полагать, уползал в берлогу, в которой жил, и снимал её перед зеркалом, стягивал, как резиновую маску, и убирал до завтра.

– Забавная штука, – сказал Ленни, всё так же вращая пустой стакан.

– Какая? – подозрительно спросил Галлахер.

– Совпадение. Как раз сегодня, здесь, вот в этом самом месте, имел я разговор с одним пареньком, который может быть как раз тем исполнителем, которого ты ищешь.

– Что за парень?

– Один ирландец или бывший ирландец, осевший в Англии.

– Полагаю, звучит достаточно международно. Имя?

Ленни ухмыльнулся.

– Ишь ты какой шустрый, здоровяк, – сказал он. – Сначала нужно обсудить гонорар!

– Гонора-а-ар? – переспросил Галлахер, крупно бросив на него недоверчивый взгляд. – Кем ты себя возомнил, консультантом или кем-то вроде этого? – Он приблизил губы к уху Ленни. – Имя, Ленни. Номер телефона. Твоим гонораром станет радость от осознания того, что ты подлил каплю масла в государственный аппарат.

Ленни пожал плечами. Его улыбка стала натянутой. Механизм государственного аппарата мог и зажевать, если зазеваешься, а уж этого он позволить себе никак не мог. Галлахер достал из кармана пальто прокомпостированный автобусный билет, и Ленни написал на его обороте имя Терри Тайса и название ночлежки, где тот остановился на Гардинер-стрит.

Галлахер просмотрел информацию и спрятал билет в бумажник. Взял со стола пустой стакан Ленни.

– Закажу тебе ещё один, – сказал он. – Только выпьешь ты его уже без меня.

35

Терри Тайс лежал на комковатом матрасе в своём номере в «Гербе Гардинера» и читал купленную книгу. Ручка на радиаторе была сломана, в комнате стояла жара – Терри пожаловался старикашке на стойке регистрации, но, естественно, ничего не изменилось, – и он разделся до жилета и панталон. Впрочем, туфли и носки Терри снимать не стал, так как не любил ходить босиком по ковру. Он всегда был разборчив в том, куда ставил ноги. Чистюля и аккуратист – он всегда был таким, даже в дни своего пребывания в приюте. Это была его отличительная черта.

Книга была неплохой, хотя он прочёл за свою жизнь не так уж много книг, а потому не мог судить. Люди, о которых в ней рассказывалось, принадлежали к известной ему породе, хотя и были описаны в утрированном виде. Они были шумными и яркими, как персонажи пантомимы. Кьюбита и остальных членов банды Терри узнал на раз, но не мог поверить, что они позволили, чтобы их возглавил семнадцатилетний шкет, пусть даже тот и проявил себя как безбашенный головорез. Писатель именовал его только «Малышом», хотя все остальные называли его Пинки, что, конечно, не могло быть его настоящим именем. У этого Пинки сидела в груди лютая обида размером с мировой океан на весь человеческий род. А ещё он беспрестанно затирал что-то о Боге, Аде, вечных муках и всякой подобной бодя-

ге. Через несколько страниц Терри понял, в чём состояла настоящая проблема Пинки – он был педиком, но не признавался в этом не только другим, но и сам себе. Забавно, но писатель, который его придумал, похоже, тоже этого не заметил. Слишком отвлёкся на рассуждения о смерти и загробной жизни. Братья в приюте вечно вдалбливали им в головы всю эту чушь – когда не были заняты долбёжкой Терри и половины других парней, находящихся под их опекой.

Девчонка из книги – вот она вообще не убедила. Настоящий Пинки не притронулся бы к ней и в сварочных рукавицах. Мог бы пялить её время от времени, но это был бы предел.

Он был тем ещё лихачом, этот Пинки. Что такого увидел в нём Перси, что нашёл его похожим на Терри? Они ведь вовсе не походили друг на друга! Для начала, Пинки был скорее любителем ножей, чем обычным стволистом. Стволист – это слово Терри позаимствовал из какого-то старого фильма, но не мог вспомнить из какого. Звучное словечко. Терри-стволист. Ветвист и смолист… Хе-хе! Ловко сказано!

Зазвонил телефон, и Терри вздрогнул. Он к этому времени задремал, книга упала ему на грудь. С трудом поднялся на кровати; сердце в груди колотилось как бешеное. Надо думать, у него сдали нервы. Вот что делает с людьми пребывание вдали от дома. Впрочем, не то чтобы этот дом у него когда-либо был.

– Чего? – сказал он в трубку и тут же закашлялся. – Кто это? – Его голос превратился в хриплый стон. – Ленни? – Ленни Маркс. Еврейчик. Это у

него имелась раздражающая манера шептать в трубку, как будто он думал, что все вокруг подслушивают разговор. – Чего тебе, Ленни?

Работёнка. За границей.

– Приятная поездка на юг, – шептал Ленни сахарным голоском, – солнце, песок и всякая другая ерунда, о которой ты только можешь мечтать. Что скажешь?

– Да хрен его знает, – сказал Терри, пытаясь создать впечатление, будто поездка в Испанию – это последнее, чего ему хочется, хотя это было не так. Дело в том, что он немного беспокоился о том, каким будет его следующий шаг. Это даст ему время расслабиться и помозговать. Ещё одно словцо, которое ему нравилось, «помозговать». Оно означало «подумать», но звучало как-то внушительнее, весомее.

– Все расходы оплачены, – проворковал Ленни. – А впереди ждёт кругленькая сумма в триста фунтов: стольник с полтиной на руки прямо сейчас, новёхонькими купюрами, другая половина по завершении. – Он замолчал. Несколько секунд они слушали дыхание друг друга. – Давай, Теренс, не ломайся, скажи «да». – Ленни издал противный смешок. – Работа проспонсирована правительством – белый нал, просто конфетка!

Терри напевал себе под нос пришедшую на ум мелодию:

О, как люблю я бывать у моря…[49]

Да, палочка настоящего брайтонского леденца сейчас пришлась бы очень кстати.

Доностия

36

Первым, что бросилось Фиби в глаза, стала одежда инспектора. Его куртка для игры в крикет, когда-то белая, а теперь серая, явно видала лучшие дни, как и мешковатые брюки цвета хаки. Обут он был в пару плотных туфель примечательного желтовато-коричневого оттенка с растрескавшимися передками и носками, подбитыми металлом. Не хватало только пробкового шлема. В руке у него была замусоленная книга, переплетённая в выцветшую зелёную ткань. Он держал её близко к лицу. Ему стоило бы надеть очки для чтения.

Когда девушка с ним заговорила, он резко подпрыгнул и вскочил на ноги, закрыв книгу, но зажав пальцем место, на котором остановился. Его плащ начал соскальзывать на пол, оба наклонились вперёд, чтобы его подхватить, и чуть не столкнулись лбами.

К зоне вылета двинулись уже вместе.

– Что читаете? – спросила Фиби.

Он посмотрел на книгу, которую держал в руках, как будто видел её впервые в жизни.

– Тацит, – ответил он. – «Анналы».

– И как, хорошая?

– Хорошая? Полагаю, да. Написано немного суховато. Впрочем, здесь пока про Тиберия. – Он указал пальцем на зажатую ранее страницу. – Я всё ещё на нём.

– А-а, – протянула Фиби. – Тиберий. Ну да. Ясно.

Он не носил обручального кольца. Может быть, он, как изящно выразилась бы её подруга Изабель Гэллоуэй, держит курс к подветренной стороне Промежножного мыса? – Фиби потребовалось мгновение или два, чтобы уразуметь суть этого речевого оборота. Изабель была актрисой и разбиралась в таких вещах. Фиби надеялась, что он не «из этих».

Казалось, полёт будет длиться целую вечность. Над Бискайским заливом они попали в турбулентность, и Фиби с опаской подумала, что придётся воспользоваться бумажным пакетом для рвоты. Всё, о чем девушка могла думать, пока самолёт то взмывал, то ухал вниз, было яйцо всмятку, которое она съела на завтрак, и морщинистый слой молочной пенки на поверхности кофе, за чашку которого она заплатила в баре аэропорта, да так и не выпила. Как только они достигли побережья Испании – как же далеко внизу была земля! – самолёт сделал крутой вираж, и её внутренности виражировали вместе с ним. Страффорда полностью поглотили ужасы правления Тиберия.

В поезде стало получше, хотя и шума там было побольше. Грохоча со страшной силой, он полз, извиваясь, по выжженным склонам холмов, то и дело ныряя в глубокие зеленеющие долины. Она часами не могла оторвать взгляда от окна, очарованная знакомой чужеродностью пейзажа. В вагоне крепко разило чесноком, пóтом и ещё чем-то, чему она так и не смогла подобрать название. Фиби предположила, что это просто запах Заграницы.

* * *

На место назначения они прибыли поздно ночью. Её поразила мягкость ночного воздуха. Город лежал в тиши под куполом звёзд. В воздухе пахло морем. Дома так не пахло.

Квирк встретил их на вокзале с уже заказанным такси. Подошёл к Фиби, поцеловал. Она уловила лишь еле различимый запах спиртного. Видимо, он держал себя в руках. До сих пор Эвелин оказывала отрезвляющее влияние на его образ жизни, но то дома. Фиби надеялась, что отец не использует нахождение за границей как предлог для возврата к старым привычкам.

На голове у Квирка было надето не что-нибудь, а панама. Купленная, надо полагать, по настоянию Эвелин. Фиби твердила себе, что смеяться ни в коем случае нельзя.

– Это чудесно! – воскликнула она.

Он пожал плечами:

– Это же просто шляпа.

– Да, но ты в ней такой красивый! – Это была ложь. Теперь она заметила, что у Квирка перебинтована рука. – А что это с тобой случилось?

– Устрица покусала.

Страффорд отступил назад, и теперь Фиби повернулась и протянула руку, чтобы вытолкать его вперёд, чем на мгновение живо напомнила Квирку свою покойную мать.

– Это инспектор Страффорд, – бодро сказала девушка, как будто он был выставлен на продажу, а она рекламировала его покупателю. – Мы летели вместе в самолёте, а потом ехали на поезде. Он читает Тацита!

Двое мужчин осторожно пожали друг другу руки. Квирк холодно принялся разглядывать детектива. В прошлом им несколько раз доводилось взаимодействовать друг с другом, в силу профессиональных нужд, но близко они не сходились.

– Приветствую вас, Страффорд. Вот ведь неожиданная встреча!

– Долго пришлось ждать? – спросила Фиби.

– Мне сообщили, что ты опоздаешь, – сказал Квирк. – Я велел таксисту не уезжать.

Он выглядел сердитым. Бывали моменты – впрочем, не такие уж и многочисленные, – когда Фиби побаивалась отца. В нём таилась свёрнутая пружина, что при малейшем предлоге могла распрямиться и нанести удар. Его прошлое было змеёй, и эта змея всегда была готова выползти из норы.

– Пошли, – коротко сказал он, разворачиваясь.

Таксист, смуглый, толстый и слегка попахивающий, принял у Фиби и Страффорда чемоданы и засунул их в багажник. Инспектор придержал заднюю дверь, и Фиби, сверкнув лёгкой улыбкой благодарности, проскользнула мимо него и села. Он закрыл дверь и обошёл машину с другой стороны. Квирк сидел спереди, рядом с водителем, держа шляпу на коленях. Сзади он казался монолитной глыбой – большой, квадратной, молчаливой. Водитель завёл двигатель, и такси, визжа шинами, умчалось в ночь.

Фиби пожалела, что приехала. Она злилась на Квирка. Он уговорил её сюда прилететь, а теперь пребывал в одном из своих припадков уныния и не нашёл для дочери ни одного ласкового слова. Нога Страффорда касалась её ноги. Фиби не была уверена, насколько он отдаёт себе в этом отчёт. Сдвинулась на свою сторону и стала смотреть в окно. Некоторое время они на большой скорости ехали вдоль реки, затем резко свернули, прокатились по мосту и въехали на узкую мощёную улочку.

– Это Старый город, – сказал Квирк, не оборачиваясь. – А вон там набережная.

Бары всё ещё были открыты, мигали разноцветными огнями, звенели еле слышной гитарной музыкой.

«Ох, зачем я только поддалась на уговоры, зачем только приехала?» – с беззвучным стоном подумала Фиби.

37

Отель оказался приятным сюрпризом. Она ожидала увидеть нечто унылое и выцветшее, но уж точно не это элегантное заведение. Квирк согласился, что гостиница и впрямь неплоха, и даже выдавил улыбку.

Когда они вошли в вестибюль, Фиби поискала глазами Эвелин, но Квирк сказал, что та, вероятно, устала от столь долгого ожидания и пошла спать. Фиби подумала, что поезд вообще-то опоздал не по её вине.

– О, а мне так не терпелось с ней увидеться – сказала она.

В обычной ситуации не дождаться их приезда означало бы проявить невежливость, но Эвелин – случай особый. А всё-таки жаль, что её здесь нет. Она оказывала смягчающее воздействие на мужа, который, как подозревала Фиби, немного её побаивался.

Страффорд отступил, опасаясь вставать между отцом и дочерью. О бурном нраве Квирка ходили легенды.

– Как насчёт рюмочки на сон грядущий, – сказал Квирк. Это был не вопрос.

Чемоданы ушли вместе с носильщиком. Администратор, до нелепости красивый, оказался высоким и худощавым мужчиной с напомаженными смоляными волосами, гладко зачёсанными назад, и аккуратными чёрными усиками. На лице его застыло выражение презрения.

Фиби и Страффорд расписались в книге регистрации жильцов, отдали свои паспорта, и Квирк повёл их в бар. Они были там одни. На полке за стеклом стояла большая, искусно детализированная модель парусника. Они сели за низкий столик. Снаружи доносился слабый звук мягко падающей волны. Также Фиби почему-то ощущала, что всё вокруг залито лунным светом, хотя она и не заметила луны по дороге. От чужеродности всего окружающего голова шла кругом, но в то же время в поле зрения не было ничего такого, чего бы девушка не узнала: пепельница на столе, мягкий ковёр под ногами, глянцевая темнота в окнах – всё было как дома.

Из сумрака вынырнул, кланяясь и улыбаясь, пожилой официант. Фиби попросила бокал вина.

– Тут есть местное белое вино, которое тебе понравится, – посоветовал Квирк. Сказал официанту что-то, чего она не расслышала. Страффорд взял только минеральную воду, и Квирк не смог скрыть презрения. Себе он заказал «Джеймисон».

Страффорд побарабанил пальцами по подлокотнику кресла и равнодушно огляделся. Фиби подумала, что ни разу в жизни не встречала столь бесстрастного человека. Это в нём наверняка говорит его протестантское происхождение, сказала она себе и тут же ощутила укол вины.

Официант подошёл с напитками, маленькими стеклянными пиалами с крекерами и оливками, а также рулетиками из сырой ветчины на зубочистках.

Фиби пригубила глоток вина. Оно играло крошечными пузырьками. Они попали Фиби в нос, и ей пришлось сдержать чихание.

Она обернулась к Квирку:

– Итак – Апрель жива, и ты её видел.

Лишь сейчас она впервые упомянула в разговоре подругу. Квирк возмущённо вскинулся.

– Я думаю, что это она, – сказал он, защищаясь. – За этим ты здесь и нужна – подтвердить, что я прав, или наоборот.

– Ты же вроде говорил, что ужинал с ней вместе с Эвелин? Ты сказал ей, что знаешь, кто она такая?

Квирк не ответил, только поджал губы и отвернулся, как будто она обвинила его в какой-то детской оплошности.

Фиби сделала всего несколько глотков вина, но внезапно почувствовала головокружение. Поставила свой бокал и не особо уверенно поднялась на ноги.

– Я себя нехорошо чувствую, – пожаловалась она. Квирк нахмурился, как будто с неодобрением. Теперь уже её можно было уподобить непослушному ребёнку. – Это всё перелёт. Думаю, мне пора спать.

Страффорд, благовоспитанный до рези в зубах, тоже встал, выпутываясь из объятий кресла так, словно разматывал отрезок особенно гибкой верёвки. Фиби прошла мимо него и направилась к лифту.

Опять словно из ниоткуда возник старый официант. Опередил девушку, открыл дверь лифта, с улыбкой проводил её внутрь и вошёл следом. В кабинке им двоим едва хватало места. От старика несло пылью и кухонными полотенцами. Он стоял, наклонившись к ней с застывшей улыбкой, и что-то быстро говорил, как она предположила, на испанском – или у басков свой собственный язык? Его голос походил на шелест сухих листьев, скользящих по тротуару. Пока древний лифт с лязгом поднимался, они мельком видели следующие друг за другом этажи – каждый с идентичным коридором, ведущим вдаль. Голова закружилась ещё сильнее.

У официанта был ключ от её двери, так что старик поспешил вперёд и открыл её номер. Снова двинулся следом, почти наступая на пятки. Она нашла кошелёк, сунула ему не глядя какую-то монету – неизвестно какого номинала – и, к её облегчению, официант удалился, покачивая головой и что-то подобострастно бормоча. Последним, что увидела Фиби, когда он медленно закрыл за собой дверь, стала его улыбка, зависшая в воздухе, как у Чеширского кота.

С секунду она стояла посреди комнаты, приложив руку ко лбу. Подумала, что у неё, возможно, начинается лихорадка. В голове по-прежнему стучали колёса поезда. Она была плохой путешественницей. Снова раскаялась в том, что приехала сюда, – почти с надрывом.

Фиби выключила свет и отдёрнула занавеску. Фонари вдоль набережной светились серым, как головки одуванчиков. За ними тёмным блестящим пятном разливалось море, вспыхивая то и дело фосфоресцирующим барашком на гребне волны. Окна домов на окружающих холмах сияли жёлтым. Странно было думать, что за каждым из этих окон есть люди, с которыми она никогда не встретится, никогда их не узнает, сотни, тысячи, бесчисленное множество людей. Её обуревала непроницаемая загадка чужих жизней. То, что она приняла за окно, на деле оказалось толстой стеклянной дверью длиной до пола в тяжёлой деревянной раме. Она открыла её, вышла на узкий балкон и положила руки на кованые перила. Ночной воздух был прохладен, но приятен. Фиби глубоко втянула в лёгкие запах моря.

Если Апрель не умерла, то ведь она где-то есть, сейчас, в этот самый миг, что-то делает, о чём-то думает, живёт своей жизнью…

Внезапно, к своему ужасу, Фиби расплакалась.

* * *

Внизу же Квирк подозвал скрипучего официанта и заказал ещё виски. У Страффорда ёкнуло сердце. Этот день, такой долгий и полный испытаний, вычерпал из него все силы. Он подумал о номере, ожидающем его наверху, – обезличенном, нетребовательном, о пространстве, которое ничего о нём не знало. Подумал о высокой широкой кровати, о гладких простынях и прохладной бочине подушки под щекой.

– Не уверен, что понимаю, зачем вы здесь, – сказал ему Квирк, закуривая ещё одну сигарету. – А вы?

– Меня попросил приехать главный суперинтендант Хэкетт.

Квирк холодно ухмыльнулся.

– Попросил? Он же ваш шеф, нет?

Он раскраснелся и вспотел, сидя в своём мятом льняном сюртуке и замшевых туфлях, сгорбившись в кресле с бокалом в одной руке и сигаретой в другой, а ткань рубашки натянулась на пуговицах на животе… Как-то раз Страффорда загнал в угол сенокосного участка разъярённый бык. Тогда он тоже не чувствовал страха.

– Вы же встречались с мисс Латимер ранее, не так ли? – спросил он, чтобы не молчать.

Квирк внимательно изучал пепельную головку своей сигареты.

– Однажды, в Дублине, много лет назад. Она была с Фиби. Стояла ночь, шёл дождь. – Он пожал плечами. – Может, я ошибаюсь, может, это вообще не она и ваше путешествие пропало даром. Ну что ж, по крайней мере, – он кисло усмехнулся, – хоть позагораете.

Страффорд вежливо улыбнулся.

– Вы сказали, что помните её, что знаете, кто она такая?

Квирк покачал головой.

– Вряд ли это то, о чём станешь говорить за ужином в шикарном ресторане. «Кстати, я знаю, что это вы, и вижу, что вы не умерли».

Он отхлебнул виски. Страффорд почувствовал запах алкоголя – его дуновение доносилось до него через стол, резкое и в то же время тошнотворно-сладкое.

– Вы знаете, почему она сбежала и переехала сюда?

– Может, ей было скучно?

Страффорд откинул прядь волос с глаз, затем сложил руки ладонью к ладони и зажал их между коленями. Квирк пристально посмотрел на него.

– Вы же в курсе о Латимерах, правда? – спросил он.

Конечно же, Страффорд знал о Латимерах. История этого скандала на регулярной основе передавалась из уст в уста вверх и вниз по коридорам каждой редакции газеты, суда и полицейского участка в Ирландии.

– Конор Латимер, отец, застрелился, – продолжал Квирк. – Это было в сорок седьмом. Большой был скандал, и его, конечно, замяли – трагическая случайность, ужасная потеря, как обычно. Оказалось, Конор много лет посягал на собственных детей – на обоих, на Апрель и на брата. Что, вероятно, объясняет, почему они оба так повели себя после смерти отца. – Он поднял стакан и всмотрелся в оставшуюся четверть дюйма виски, в котором дрожал янтарный огонёк. – Апрель забеременела от брата – вы знали об этом? Постаралась прервать беременность, чуть не истекла кровью в процессе. – Он скривился. – Хорошенькая история семейной жизни, а? А вы ещё спрашиваете, с чего бы это девушка сбежала за границу!

Страффорд остро осознавал, что вокруг находится огромное тёмное пространство спящего отеля, а снаружи – ночь и тёмное море. Он действительно очень устал. Квирку очевидным образом не терпелось затеять ссору. Инспектор прекрасно понимал, каков источник его злобы. Патологоанатом боялся, что выставил себя дураком. Даже если женщина, которую он встретил, действительно Апрель Латимер, не лучше ли было промолчать? Вероятно, он был как минимум слегка нетрезв, когда звонил дочери, и вот теперь ему пришлось столкнуться с последствиями. Он сказал:

– А вы меня недолюбливаете, не правда ли, Страффорд?

Страффорд вздохнул.

– Вы мне безразличны. Да и вообще, какая разница?

Он задумался, сколько Квирк выпил сегодня вечером перед тем, как отправиться на вокзал. Глаза патологоанатома заволокло туманом, белки вращались медленно, веки набухли.

– Как вам моя дочь? – спросил он.

Страффорд хотел что-то сказать, но помедлил. Он завидовал пьющим. Это, наверно, похоже на то, когда надеваешь маску. В маске, которая прикрывает лицо, ты можешь говорить всё, что хочешь.

– Доктор Квирк, мне приказали – не попросили, нет, – приказали сопровождать вашу дочь в этой поездке. Точно не знаю зачем, как я уже сказал. Как вам прекрасно известно, пути старшего суперинтенданта Хэкетта неисповедимы. И вот я здесь.

Наступила тишина, затем Квирк допил остатки виски и встал. Страффорд удивился, увидев, как твёрдо он держится на ногах. Возможно, он вовсе не был пьян, возможно, просто притворялся. Это, надо думать, была маска иного рода.

– Извините, – коротко сказал он, застёгивая среднюю пуговицу летнего пиджака. – Не хотел вас провоцировать.

Страффорд улыбнулся.

– Вы меня ни на что не спровоцировали.

– Ну тогда ладно.

Квирк повернулся и пошёл через вестибюль. Инспектор подождал секунду, затем последовал за ним. Дверь лифта открылась, загрохотав, словно груда костей. Они вошли в клетку и встали бок о бок, сцепив руки перед собой, как пара скорбящих по пути на похороны. Лифт дёрнулся и пришёл в движение.

– Это она, – сказал Квирк, устремив взгляд прямо перед собой. – Это Апрель Латимер.

– Уверен, что вы правы. А вот и мой этаж. Спокойной ночи, доктор Квирк.

Он вышел в коридор. Начал закрывать створки, но Квирк остановил его, подняв руку.

– Вы вооружены?

– Что?

– Вы при оружии? У вас есть пистолет?

– Нет, – сказал Страффорд. – Зачем он мне?

– У меня дурное предчувствие. Хотел бы я, чтобы мне никогда не попадалась на глаза эта чёртова девка…

Страффорд улыбнулся и пожал плечами.

– Ясно.

…А посреди ночи он проснулся и долго задавался вопросом, для чего солгал про пистолет.

38

Терри Тайс ни разу в жизни не летал на самолёте. Ему и в голову не приходило бояться, пока он не оказался пристёгнут к сиденью, а земля в маленьком иллюминаторе рядом с ним не начала набирать скорость, когда они помчались по взлётной полосе. Теперь же он внезапно – и основательно – присел на очко. Эта штуковина с пропеллерами, прикреплёнными к крыльям, эта безумная многотонная металлическая машина, до отказа набитая людьми, на полном серьёзе собиралась оторваться от земли и подняться в воздух.

Это было неправильно. Это было противоестественно.

Пистолет лежал в чемодане в багажном отделении. Это была ещё одна причина для беспокойства. А что, если чемодан придётся открыть на таможне, когда он прибудет в Испанию? Он разрезал подкладку и спрятал кобуру с пушкой под ней. Найти её там будет легче лёгкого.

Колёса самолёта стучали по стыкам взлётной полосы всё быстрее и быстрее, тук-тук-тук-тук-тук!

Хотелось отстегнуть ремень безопасности, вскочить и крикнуть, чтобы мотор остановили и дали ему сойти. Вместо этого он сидел, остолбенев, не в силах открыть рот или поднять руку, чтобы позвать на помощь, хотя помочь тут было нечем. Примерно такое же ощущение, надо полагать, испытывает человек, выведенный на расстрел: напротив тебя строй солдат с винтовками у плеча, а твой мозг силится переварить тот удивительный факт, что через мгновение они не отбросят оружие и не разразятся хохотом над шуткой, которую всё это время над тобой разыгрывали, а наоборот, по крику командира в крагах и фуражке с блестящим козырьком нажмут на спуск и прошьют тебе грудь дюжиной рваных дыр. Или, во всяком случае, одиннадцатью дырами – вроде как один из патронов всегда холостой?

Затем последовал рывок и толчок, мир наклонился, и они оказались в воздухе.

Терри закрыл глаза и с усилием выдохнул. Откинул голову на спинку сиденья. Он всё ещё очковал, но животный ужас последних нескольких минут начал утихать. Может, он и выживет. Может, эта фиговина всё же не рухнет на землю.

Позже, когда они достигли отметки, которую пилот назвал в объявлении из кабины «крейсерской высотой», самолёт мягко опустил нос, а затем будто неподвижно завис в воздухе. Ему предложили выпить. В ассортименте были чай или кофе, вино или крепкий алкоголь. Терри предпочёл бы пиво. Попросил чаю. Ему дали поднос с бутербродами на пластиковой тарелке, кусок пирожного, стаканчик воды и конфету, завёрнутую в хрустящий фантик. Эти предметы, такие домашние и знакомые, вернули ему спокойствие. Они служили связью с землёй, страховочным канатом к жизни.

Он съел пирожное, выпил чай. Выглянул в окно и увидел ровное, неподвижное море, которое казалось покрывалом из бесчисленных крошечных хлопьев блестящего олова. Всё выглядело каким-то нереальным – и побережье, медленно убегающее вдаль позади, и гряда пушистых белых облаков, неподвижно плывущая на горизонте, и солнце, неуклонно сияющее где-то за пределами видимости. Ещё одним успокаивающим фактором оказалась неподвижность. На этой высоте всё будто зависало, и скорость полёта не чувствовалась никак. Его просто несло.

У стюардессы был курносый нос, а пахло от неё духами «Вечер в Париже». Когда она проскользнула мимо него по проходу, Терри залюбовался её лодыжками и аккуратно сбитыми булочками. Шов на одном из её чулок был кривым, и при виде этого что-то внутри него, последние полчаса парализованное испугом, вдруг шевельнулось, подняло голову и издало неуверенный тихий писк. Плоть, духи, девичьи чулки. Жизнь!

Через некоторое время стюардесса вернулась и предложила ещё чаю. Он подумал, не спросить ли её, останется ли она на ночь в Мадриде. Но что толку, если даже и да? Когда они приземлятся, ему придётся ехать прямо в город, на железнодорожный вокзал – название было записано на пустой странице в конце книги, которую Терри по-прежнему читал, – и найти поезд, который отвезёт его на север, к побережью, к тому самому побережью, над которым они вскоре пролетят.

Это будет состав со спальными вагонами. Он забронировал себе купе первого класса. Провести ночь с двумя или тремя кукарачами, уложенными на койках над ним и под ним, среди запаха потных подмышек и нестиранных носков? Нет уж, спасибо, сеньоры! Терри ценил своё личное пространство.

После долгого снижения самолёт приземлился. Таможню Терри миновал на одном дыхании, поймал такси, дал указания, как добраться до вокзала. Воздух был плотен от незнакомой духоты. Всё пахло по-иноземному. Что ж, так ведь и должно пахнуть на чужой земле?

В поезде выспаться не удалось. Слишком шумно и слишком жарко. В пункт назначения он прибыл, когда уже приближался рассвет. Солнце, тусклое, как серебряная монетка, было окутано туманом и ещё не давало тепла. Терри стоял посреди оживлённого перрона с чемоданом в руке, ошеломлённый и потерянный. Ему было нехорошо. Накануне вечером он съел на ужин в вагоне-ресторане какую-то рыбу с рисом, и его желудок решил взбунтоваться. Где-то в предрассветные часы его разбудило урчание в животе. Всё тело била дрожь, на коже выступил пот. Когда Терри добрался до сортира в конце покачивающегося коридора, там оказалось занято. Он стоял у двери, босиком, в брюках и куртке поверх пижамы, опасаясь возвращаться в купе, потому что тогда придёт кто-то другой и прошмыгнёт в кабинку раньше него. К этому времени ему уже конкретно так поплохело. Кишки ходили ходуном, о том, что происходит у него внутри, думать и вовсе не хотелось, к тому же он вовсе не был уверен, с какой стороны содержимое его брюха полезет наружу первым.

Наконец он услышал журчание сливного бачка, и из сортира появилась толстая старуха в шёлковом халате. Терри проскользвнул мимо неё, и она смерила его недовольным взглядом. Он захлопнул за собой дверь пинком каблука.

Рухнул на ещё тёплое сиденье, дыша ртом, чтобы не чувствовать амбрэ, которое оставила после себя старая сука. Должно быть, имела неосторожность поужинать тем же самым блюдом.

Кишки опорожнились. О, крестные муки Христовы!

Теперь, здесь, стоя в свете утренней зари на вокзале, Терри пытался собраться с мыслями, стараясь не думать о рыбе, жирном рисе и толстых старухах. Он так глубоко задумался, что застыл на месте. Проклинал себя за то, что не забронировал номер в гостинице заранее. Где бы остановиться? Он огляделся, нет ли поблизости какой-нибудь стойки или киоска – можно было бы обратиться к продавцу, а тот позвонил бы куда-нибудь и снял ему номер. Однако в поле зрения были только кафе, тумба для газет и бар, который уже был открыт: несколько старичков в рубашках с короткими рукавами сидело на плетёных креслах за круглыми металлическими столиками, попивая кофе из небольших чашек и, судя по всему, какой-то спиртной напиток из крошечных стаканчиков. Может, ему тоже стоит сесть и заказать себе рюмочку того же самого? Это могло бы успокоить желудок… Впрочем, нет, от мысли о выпивке его тут же начало мутить.

Терри вышел наружу, на дымный свет – теперь солнце жарило сквозь туман не на шутку, так что его яркие лучи слепили глаза – и направился к стоянке такси. Очереди не было, что пришлось очень кстати, так как такси на стоянке оказалось только одно. Водитель сидел, скрестив руки, запрокинув голову на спинку сиденья и разинув рот, и дрых крепким сном. Терри постучал костяшками пальцев по стеклу, и парень проснулся, словно от толчка – можно было подумать, что кто-то выстрелил из пистолета у него над ухом. Выкарабкался из машины, ухмыляясь, взял чемодан Терри, закинул его на заднее сиденье и снова сел за руль.

– О’кей, мистер, – сказал он, – куда ехать?

Терри довольно быстро удалось втолковать таксисту, что ему нужно где-то остановиться.

– Не вопрос, мистер, не вопрос. Я вам найду, нет проблем.

Они поехали по городу подозрительно окольным путём – Терри догадался, что водитель наворачивает круги, чтобы накрутить плату за проезд, но у него не было сил протестовать, – и наконец резко остановились в каком-то узком проулке. Было много шума, кричали люди, гудели машины, а из открытого окна где-то наверху ревела музыка из радиоприёмника или граммофона. На балконах первого этажа было развешано бельё. На одном из них какой-то карапуз в грязной майке вытянул шею за металлические перила и лыбился ему сверху.

Так называемый отель оказался высоким и узким, втиснутым клином в пространство между соседними зданиями по обе стороны. В тусклом и вонючем коридоре на очень низком стуле за чем-то вроде стойки сидел толстяк со шрамом. Ему явно пора было побриться, а из-под треугольного выреза расстёгнутой на груди рубашки торчал большой клок блестящих чёрных волос. Под мышками у него виднелись большие круглые пятна пота. Он назвал сумму оплаты в испанских деньгах, заставил Терри расписаться в гроссбухе, вручил ключ и маленькое сложенное вдвое полотенце для рук и вновь уткнулся носом в газету.

Терри поднялся по крутой лестнице, при каждом шаге колотясь коленями о чемодан. Когда он добрался до первой площадки, открылась одна из дверей, и появилась парочка: женщина в блузке и парень в обтягивающем костюме, который отвернулся и бочком спустился по лестнице, в то время как женщина прислонилась к дверному проёму, скалясь ему вслед. Когда Терри проходил мимо, она состроила ему глазки.

Позже он сказал себе: какой же он идиот, не сразу понял, что заселился вовсе не в отель, а в публичный дом. Эх, как бы смеялся Перси! Впрочем, на дне Темзы Перси было давно уже не до смеха.

Сказать по правде, заведение оказалось вовсе даже не плохим. Девочки были дружелюбны, а ещё имелся мальчик, или, может, карлик, который за несколько песет сгонял в соседний ресторан и принёс порцию горячей еды, завёрнутую в газету. Еда тоже была вполне годной, хотя и немного жирноватой. Там были штучки, похожие на миниатюрные сэндвичи, скреплённые зубочистками, – вот они и правда пришлись Терри по вкусу. Он спросил у недомерка, как они называются, но слово было непроизносимым. В любом случае, они были вкусными. Короче, с голоду он явно не околеет.

Тем же вечером, когда он лежал на кровати, курил и читал свою книгу – Пинки, похоже, попал в переплёт, все расспрашивали об убийстве, которое он совершил с бандой, а полиция вынюхивала его след, – в дверь тихо постучали. Терри был в трусах, рубашке и носках.

Её звали Пепита – вернее, так она представилась. Росточку крохотного, по его прикидкам – не выше полуметра, но выглядела так, что глаз не оторвать: густые, чёрные как вороново крыло волосы, блестящие чёрные глаза и махонькие кофейные ручки, которые вызвали у него мысли о каком-то маленьком мохнатом зверьке вроде белки или какой-нибудь из тех луговых собачек, что он видел как-то в журнале в приёмной у дантиста.

С первой попытки у Терри ничего не получилось. Малышка не возражала, удовлетворённо прижалась к нему и принялась поигрывать короткими светлыми волосками у него на затылке. Он уже мысленно называл её не Пепитой, а «Малышкой», так же, как Пинки из книги был «Малышом». Правда, она, эта бедная неудачница, вовсе не походила на Пинки. Она была проворной и весёлой, широко улыбалась и выказывала своеобразный ум. От неё исходил прекрасный запах, мускусный и пикантный, как будто её кто-то приправил, как приправляют пищу. Терри был очень чувствителен к запахам.

Свет в окне над ними сгустился и стал тёмно-синим – или нет, не тёмно-синим, а скорее густо, жгуче-синим. Он принялся водить пальцами вверх и вниз по спине Малышки, пока та не попросила его остановиться, потому что ей стало щекотно. Он прислушался к звукам на улице и через некоторое время задремал.

…Когда он проснулся, Малышка спала, положив голову ему на грудь. Из уголка её рта вытекла струйка слюны, упала на его кожу и уже успела засохнуть. В номере наверху снова заиграл давешний радиоприемник, или граммофон, или что там ещё. Терри показалось, что он узнал мелодию, хотя до сих пор вся местная музыка звучала для него одинаково.

Он разбудил Малышку, и на этот раз всё прошло в лучшем виде. Она дала ему понять, жестами, а не словами, что не будет брать с него плату. Он всё равно сунул немного денег в её сухой маленький кулачок. Для шлюхи она была на высоте. Малышка назвала его «Тирри» и сказала, что у него красивые глаза. Глаза? Да чего там, глаза как глаза, не лучше, чем у других. Странные существа эти женщины, сказал он себе, причём не в первый раз. Встал и посмотрел на своё отражение в куске замызганного зеркала, висящего на крючке у окна. Однажды ночью, нажравшись в сопли и пребывая в скверном расположении духа, Перси сказал Терри, что у него глаза, как у хорька. Он не знал, как удержался от того, чтобы не устроить этому старому жирному алкашу хорошую взбучку, которую тот вполне заслуживал.

Они остались с Малышкой на всю ночь и съели еду, которую доставил шкет. У Малышки была рабочая смена, но она закончила пораньше и вернулась в комнату. Он был готов ко второму акту, но она улыбнулась, заявила, что устала, и слегка коснулась пальцами его щеки.

Утром Терри немного прошвырнулся по городу. Райончик, в котором он остановился, был не из самых презентабельных, но имелись там и приятные глазу места, особенно на набережной и вдоль реки. В полдень Терри вышел на площадь, на одной стороне которой стояло здание с пушками и безобидным на вид каменным львом. Заглянул в какой-то бар, сел за столик под каменной аркой и заказал пива. Светило солнце, и воздух прогрелся ровно до нужной степени, был тёплым, но не слишком. Весна…

У него почти выветрилось из головы, за что ему заплатили денег и с какой целью он сюда приехал.

* * *

Терри допил пиво, бросил несколько монет на стол и направился обратно в «лупанар» – так по-испански назывался бордель, как его научила Малышка, хихикая и краснея. В номере переоделся в свои бежевые брюки и мокасины с золотыми пряжками. Ещё в Дублине он прикупил специально для поездки новую рубашку – в красно-синюю полоску и со свободными рукавами. Он не был в ней уверен, особенно в полосках. Боялся, что она сделает его похожим на испанского танцора или, того хуже, на педика. Снял её, потом передумал и снова надел. Какая, в сущности, разница? Уж если на то пошло, все испанские мужчины выглядят немного мутно благодаря своим узким брюкам, удлинённым каблукам и подведённым усам!

Сегодня на улице было ещё шумнее, чем вчера вечером. Казалось, на гулянье высыпал весь народ. Эти люди не останавливались ни на минуту, сновали повсюду и тараторили друг с другом, как попугаи. Двигаясь среди них, Терри чувствовал, что его несёт вниз по речной стремнине между отвесными высокими скалами.

Внезапно, к своему облегчению, он вышел к реке. План города сообщил, что она называется Урумеа, если только это не было просто испанское или баскское слово, означающее реку вообще. Она петляла через весь Сан-Себастьян, пронизывала его везде и всюду, словно кишечный тракт этого города.

До стоянки такси идти пришлось довольно долго. Он показал водителю смятую квитанцию о сделанной ставке, на обратной стороне которой написал печатными буквами название больницы. Такси рвануло с обочины так внезапно, что Терри отбросило прямо на сиденье. Он выругался. Водитель, должно быть, услышал знакомое слово, потому что весело покосился на него в зеркало заднего вида и рассмеялся.

Больница находилась на склоне невысокого холма. У неё была черная крыша, увенчанная рядом куполов, и терракотовые стены, а с фасада – белые колонны и балкончики. Некоторое время Терри ходил взад-вперёд перед воротами. Думал, что где-нибудь поблизости наверняка найдётся бар, но такового, похоже, не имелось. Выше по дороге был отель, но он выглядел слишком пафосно. Такие места нервировали его.

У него не было плана. Он никогда не строил планов. В этом смысле Терри был суеверен. Всё всегда складывалось само собой – или, может быть, у него была фартовая рука? Однако его знаний хватало, чтобы понимать: удачи не существует, это просто слово. Если верить в удачу, то придётся верить и во всё то, во что верил Пинки, – в Бога, Деву Марию, святых, ад, вечные муки и прочую лабудистику. Нет, нету на свете никакой удачи, никаких совпадений, никаких фартовых рук, только сила воли и решимость. Плюс – нужно сохранять хладнокровие. Что бы ни происходило, следует сохранять хладнокровие и не суетиться. Той ночью на причале с Перси он проявил суетливость – ну вот и сами видите, что случилось.

На повороте дороги он заметил старомодную кованую скамейку и присел отдохнуть. Жара утомляла. Отсюда Терри ясно видел ворота больницы. Он не ожидал, что мишень вот так просто возьмёт и выйдет на улицу. А даже если и выйдет, он, вероятно, не узнает её на таком расстоянии. Сказать по правде, он не был уверен, что узнает её, даже если встретится с ней лицом к лицу. У него была только её фотография, переданная вместе с пачкой денег тем же самым жидёнком, у которого он прикупил в Дублине пистолет. Студийный снимок, дело рук профессионала. Она стояла в бутафорском подобии беседки рядом с бутафорской колонной и на фоне рисованной декорации. Худосочная дамочка с тонким лицом, маленьким ртом и костлявыми плечами, туго обтянутыми тканью дорогого на вид платья. Фотография, надо думать, была сделана в день её рождения или по какому-то другому поводу, повод же имел место как минимум лет шесть или семь назад, и за это время она наверняка изменилась. Женщине достаточно сделать новую причёску и нанести другой макияж, и она будет выглядеть как совершенно другой человек.

Терри решил, что нужно позвонить в больницу и спросить о ней. Можно было бы сказать, что он приехал сюда на отдых и что кто-то сказал ему разыскать её. Ухмыльнулся про себя. «Здравствуйте, мисс Латимер, вы меня не знаете, но один парень в Дублине попросил меня передать вам вот это…»

Стоял погожий день, солнце грело лицо и тыльную сторону ладоней. Небо просветлело и приобрело нежный оттенок голубизны, подобный цвету скорлупы птичьего яйца, а в воздухе витал аромат какого-то цветка или кустарника, который напомнил ему об остром, смуглом, маслянистом запахе Малышки.

Да, в пользу Испании можно было сказать многое. Он не прочь пробыть здесь несколько месяцев. Может, стоило бы подыскать тут какого-нибудь решалу с кое-какими деньжатами в кармане, вроде Перси Антробуса. Насколько он слышал, здесь жило много англичан. Это было место, куда можно отправиться, когда дома становится слишком жарко. Был один парень, тоже еврей, который устроил налёт на ювелирную лавку в Хаттон-Гардене. Кто-то на него стукнул, ему пришлось смыться, и он выбрал Испанию в качестве укрытия. Звали его Соломонс, но все называли его Солли. У Реджи Крея имелась по этому поводу шутка, что-то там про Коста-дель-Солли. Вокруг полно ребят вроде него. Да, можно будет и так. В случае чего…

Подъехал автобус, он остановил его и сел. Возникла накладка из-за того, что у него не оказалось нужной суммы за проезд, и в конце концов Терри просто швырнул горсть монет водителю на колени и зыркнул на него взглядом, который заткнул ему рот. Шины гудели, катясь по извилистой дороге. К счастью, автобус направлялся в центр города, и вскоре Терри узнал площадь со зданием с двумя пушками, где останавливался ранее, чтобы выпить пива. Можно было снова вернуться в прежнее заведение и пропустить ещё стаканчик. Спешить некуда. Времени было завались. В работе, которую он выполняет, нет места спешке. Спешка может оказаться фатальной.

Фатальной! Ловко сказано. Встреча с ним тоже теперь может в любой прекрасный день стать кое для кого фатальной. Терри усмехнулся и неторопливо пошёл через площадь, залитую утренним светом.

39

Утренний завтрак в «Лондресе» показался Фиби некой нелепой пародией на нормальную жизнь, хотя при других обстоятельствах фарсовые аспекты этого события доставили бы ей удовольствие. Все вчетвером – Квирк и Эвелин, Страффорд и она сама – чинно сидели за столиком у окна в столовой, словно актёры какой-нибудь комедийной пьески о состоятельной семье из среднего класса, отдыхающей за границей. Даже свет из окна бил в глаза с какой-то неправдоподобной силой, как будто его источником являлось не солнце, а целая батарея продуманно расставленных дуговых ламп на софитах. Когда они только вошли и официант принялся рассаживать их по местам, Фиби заметила, что многие другие гости подняли на неё глаза и расплылись в тёплых и, кажется, одобрительных улыбках, словно отдавая дань покрою сценических костюмов квартета и убедительной манере игры. Её и Страффорда можно было бы принять за недавно поженившуюся пару – в ней всё ещё сохранялось нечто от молодой невесты, он вполне сошёл бы за любящего мужа постарше, в то время как Квирк и Эвелин, по-видимому, приходились родителями кому-то из них, скорее всего, ей.

Уже накануне вечером она убедилась, что между Страффордом и её отцом не наблюдается никакой симпатии. Этим утром Квирк был подавлен, опустил голову над тарелкой и говорил мало. Эвелин же, словно в попытке уравновесить его угрюмость, трещала без умолку.

– Дорогая моя, – сказала она Фиби, – сразу после завтрака надо обязательно сходить подобрать тебе платье.

– Правда? – с улыбкой ответила Фиби. – А с этим что не так, позвольте спросить?

– Здесь это твоё чёрное облачение совершенно не к месту. – Эвелин взглянула на Квирка, улыбнулась, и не получив от него ответа, вновь обернулась к падчерице. – В нём тебя примут либо за молодую вдову, либо за дуэнью. На тебе должно быть что-то солнечное и яркое. Я присмотрела неподалёку один магазинчик, там-то мы и выберем для тебя что-нибудь такое, что идеально подойдёт для Испании.

Страффорд словно не слушал. Он пил кофе и рассеянно смотрел на набережную и проходящих мимо людей. Стояло свежее, ясное утро, ночная роса высыхала на земле большими бесформенными пятнами. Воздух будто чем-то промыли, так что дома на Санта-Кларе у устья залива казались гораздо ближе, чем были на самом деле, а каждая их архитектурная деталь резко бросалась в глаза.

Детектив тоже осознавал нелепость положения, в которое попал, хоть и не по своей вине. Квирк, насколько было видно, либо страдал от похмелья, либо силился довести себя до очередного приступа ярости – а вероятнее всего, и то, и другое. Как его жена терпела такого мужа? Она была такой спокойной, такой приятной, такой забавно-ироничной. Инспектор пересёкся с нею взглядом, когда они входили в столовую, и был убеждён, что она ему подмигнула.

Страффорд предполагал, что ему нужно будет встретиться с женщиной, которую Квирк считал Апрель Латимер. Что ей сказать? Как он должен себя вести? Хорошие манеры, образцом которых служил его отец, были для Страффорда отнюдь не пустым звуком. Умение держать себя в обществе – один из признаков истинного джентльмена, а он – никто иной как джентльмен, как по замыслу, так и по природе. Он знал, что люди считают его педантом. Что ж, ну и пусть.

Кофе остыл. Детектив снова посмотрел за окно – открывающийся за ним утренний пейзаж мог вполне сойти за акварель Рауля Дюфи. Ну вот кому, кроме людей вроде Квирка, придёт в голову сидеть с такой мрачной миной посреди столь райского многоцветья бежевых, белых и прозрачно-голубых оттенков?

Страффорд остро ощущал присутствие Фиби. Набрал в лёгкие побольше воздуха и уловил запах её тщательно вымытой кожи. Согласно его опыту, который, как первым признал бы он сам, был невелик, все легковозбудимые девушки пахли одинаково. Было ясно, что она, со своей стороны, не слишком много думает о нём.

Теперь Фиби отложила салфетку и встала.

– Я собираюсь позвонить в больницу, – объявила она.

Квирк поднял голову и уставился на дочь. Она уставилась на него в ответ. Зачем она здесь, если не для того, чтобы встретиться с женщиной, которую он считал Апрель Латимер?

– Ах, а как же наша экспедиция по магазинам? – воскликнула Эвелин.

У Фиби имелась небольшая, но, похоже, неразрешимая проблема: она не знала, как обращаться к жене своего отца. Когда-то она работала у Эвелин в качестве секретарши – именно так Квирк впервые познакомился с Эвелин, – и тогда та была для Фиби просто «доктором Блейк». Однако теперь доктор Блейк стала её мачехой. Почему-то Фиби никак не могла заставить себя называть эту сдержанную, немного пугающую, благодушную женщину средних лет по имени, даже если она вышла замуж за её отца. Это была форменная головоломка.

Страффорд тоже поднялся на ноги. Фиби вопросительно посмотрела на него. Неужели он собирается сопровождать её по пути к телефону и ждать, пока она сделает звонок? Она снова задалась вопросом, почему старший суперинтендант Хэкетт настоял на том, чтобы отправить его с ней. Вряд ли ей был нужен телохранитель, да и Страффорд в любом случае едва ли подходил на эту роль.

– Я позвоню у себя из номера, – сказала она, развернулась и собралась уходить.

– Подожди, – сказал Квирк. – Куда это ты намылилась?

– Я же говорю – позвоню в больницу и попрошу позвать доктора… как ты там сказал её зовут?

– Лоулесс. Доктор Анджела Лоулесс. Ну и что ты ей скажешь?

– Не знаю. Предоставлю слово ей.

Квирк отвёл глаза. Она увидела, что у него позеленевший вид человека, который решил в необдуманный момент устроить некий сложный розыгрыш, а потом обнаружил, что сам же стал его жертвой.

Фиби ушла.

– Интересно, дорогой, – мягко сказала Эвелин мужу, – ты когда-нибудь прислушивался к тому, как разговариваешь с людьми?

Страффорд прочистил горло.

– Думаю, мне, пожалуй, стоит прогуляться.

Он с трудом выбрался из кресла, встал и направился к залитой солнцем входной двери. Квирк посмотрел инспектору вслед, заметив его странно неровную, извилистую походку, и нахмурился. Ему бы не помешало выпить, но даже для него было ещё слишком рано. Эвелин тоже наблюдала за Страффордом, который остановился и обернулся взглянуть на Фиби, поднимающуюся в лифте.

– Боже мой, они так одиноки! – воскликнула она. – И так тщательно стараются не замечать того, что находится на самом виду!

– Да ладно? – подозрительно спросил Квирк. – И что же это?

Пепел от его сигареты упал ему на колени, и патологоанатом раздражённо стряхнул его на пол.

– Ох, Квирк, дорогой! Для такого умного человека ты так мало знаешь. Они же, как…

– Как небо и земля, вот насколько они похожи.

– Нет-нет. Они как те штуки, как же они называються, предметы, которые притягивают металл.

– Магниты.

– Да-да, вот именно! Они как два магнита, повёрнутые не той стороной и отталкивающиеся друг от друга. – Она продемонстрировала это руками. – Всего один небольшой поворот, и…

Эвелин хлопнула в ладоши и рассмеялась. Квирк нахмурился ещё сильнее. Ему совсем не понравилось, как это прозвучало. Фиби – и этот светский хлыщ?

– А как же насчёт твоего племянника? – спросил он. – Разве они с Фиби не…

– На самом деле нет. Пауль – хороший молодой человек, очень смышлёный и амбициозный. Он способен совершить выдающееся мировое открытие. Но Фиби – не для него, а он – не для Фиби.

– Господи Иисусе, – сказал Квирк и откинулся на спинку стула. Не в последнюю очередь его смятение было вызвано тем фактом, что именно благодаря его посредничеству дочь и этот чёртов инспектор сыскной-мать-её-полиции Страффорд вообще познакомились друг с другом.

* * *

В коридоре по пути в номер Фиби испытала ощущение невесомости, как будто земное притяжение вдруг ослабило хватку. Это длилось всего секунду или две, а затем она без явных усилий прошла сквозь слой какой-то вязкой субстанции и снова заземлилась, снова стала сама собой. Но даже когда она добралась до двери в комнату и вставила ключ в замок, это своеобразное ощущение подвешенности не покинуло её полностью. Это было одновременно тревожно и слегка волнующе. Девушка чувствовала себя так, как чувствуешь, когда ваза выскальзывает из рук и прежде, чем упасть на пол и разбиться на тысячу осколков, на мгновение словно зависает в воздухе.

В номере Фиби неподвижно встала посреди комнаты, пытаясь восстановить равновесие. За открытым окном виднелось бледно-голубое дневное небо. Тюлевая занавеска шевелилась, и её край со слабым скребущим звуком скользил взад и вперёд по ковру.

Телефон стоял на тумбе рядом с кроватью.

Его приземистый, самодовольный чёрный корпус словно бросал ей вызов: «А ну-ка попробуй подойди!» К телефонам она испытывала ту же антипатию, что и к отелям. «У меня так много общего с отцом», – сокрушённо подумала Фиби. Подняла трубку. Мужчина-оператор, бодрый и бойкий, бегло заговорил с ней по-английски, и это по какой-то причине её возмутило. Он попросил повесить трубку, сказав, что перезвонит позже. Фиби положила трубку. Прикосновение к бакелиту, тяжёлому, гладкому и холодному, заставило её вздрогнуть.

По дороге сюда ей пришло в голову, что вся эта суета вокруг «доктора Анджелы Лоулесс» и того, кем она является или не является на самом деле, может быть не более чем тщательно просчитанной уловкой отца, призванной разлучить её с Паулем Фиртелем. Она вполне допускала, что Квирк на такое способен, так как он бывал весьма коварен, когда задумывал какой-то план. Он всегда относился к Паулю с неодобрением, хотя тот был племянником его жены – а может, как раз-таки по этой причине? Его недоверие не имело никакого отношения к тому, что Пауль еврей, это Фиби знала наверняка. Нет, в случае с Квирком дело всегда коренилось исключительно в личной неприязни.

Она упала на кровать, крепко прижав руки к матрасу по обе стороны от себя, и задумалась. Затем снова схватилась за телефонную трубку, намереваясь отменить звонок в больницу. Однако на этот раз Фиби попала на другого оператора, чей английский оставлял желать лучшего, так что ей не удалось толком объясниться, и в конце концов она повесила трубку. Она была взбудоражена. Напомнила самой себе птицу, бьющуюся в сети, бесцветной, как воздух.

Телефон зазвонил, да так резко, что Фиби подпрыгнула, а пружины матраса под ней откликнулись собственным дребезжанием. Она сняла трубку. Это был первый оператор, сообщивший, что соединяет её с больницей. Затем женский голос заговорил с ней по-испански. Запинаясь, Фиби ответила по-английски: «Будьте добры, я хочу поговорить с доктором Анджелой Лоулесс».

Она ждала, закусив губу. Чувствовала каждое биение собственного сердца.

На линии раздалось шипение, а на заднем плане – звуки разговоров. Где-то вдалеке зазвонил электрический звонок. Затем она услышала приближающиеся шаги. Резиновые подошвы двигались по резиновым плиткам пола.

– ¿Sí? – раздался другой женский голос. – ¿Quién es este, por favor? [50]

– Простите, – сказала она, – я не говорю по-испански. Меня зовут Фиби Гриффин. Я хочу…

Линия оборвалась.

40

Терри Тайс, отдыхая на пляже неподалёку от «Лондреса», закуривал сигарету. Спичку он держал в сложенных чашечкой ладонях, потому что с моря дул бриз. Терри сидел на большом полосатом полотенце, положив локти на колени, и лениво щурился на залив. На нём были бежевые брюки и всё та же полосатая рубашка с большими рукавами, в которой он до сих пор не был уверен на все сто процентов. Он не видел смысла в пляжах и даже не снял штиблет, не говоря уже о носках.

Терри чувствовал, что привлекает излишнее внимание своими белыми руками и ещё более белыми голенями. Даже ребёнком он избегал побережья, а когда всё-таки оказывался там, единственным удовольствием для него было рушить песочные замки, которые строили другие дети.

Люди здесь казались такими глупыми, особенно туристы – толстые женщины, бледные как куски сала, и мужчины с засученными манжетами брюк и косынками из платков на головах для защиты от солнцепёка. А ещё были настоящие мужики, все как один напрягающие мускулы, словно считали себя Джонни Вайсмюллерами. Что же до плавания, то вот уж натурально занятие для лохов. Представьте себе, каково барахтаться там по шею, когда все вокруг орут и брызгаются водой друг другу в лицо, или стоять, уперев руки в бёдра, да с тем самым отсутствующим выражением на лице, которое моментально выдаёт, что человек мочится в море!

Малышка валялась рядом с ним, одетая в блестящий чёрный купальник, который делал её немного похожей на белька. Она лежала на животе, повернув лицо набок, а щеку уронив на тыльную сторону ладоней, – спала или, по крайней мере, дремала, прикрыв глаза.

Она была красоткой, не признать этого Терри не мог. Кожа её отливала тёмным золотом, была тёплой и слегка шершавой на ощупь. Особенно же его завораживали Малышкины волосы – такие чёрные, такие матово-блестящие. Ни у кого прежде не видал он таких волос, разве только у некоторых цыганок с запада Ирландии, когда жил там, в Каррикли. Они приходили каждый сентябрь, продавали самодельные жестяные банки для сбора ежевики.

Одна из них как-то раз с ним заговорила – крупная костлявая женщина, закутанная в шаль. Он едва понимал, что она говорит, такой у неё был сильный акцент: «Бла-аслови тя Бох, сынок, дай те щасья и долгих лет жизни!» А затем будто бы из ниоткуда нарисовался кто-то из братьев и сказал ей, чтобы она убиралась туда, откуда пришла, пока он не вызвал полицию. Самому же Терри отвесил подзатыльник – просто за то, что тот слушал её речи. Терри оглянулся на женщину, которая шла по прибрежной тропке, босиком, ярко сверкая и громыхая жестяными банками, нанизанными на руку, и охватила его вдруг по ней такая тоска, будто она украдкой привязала его к себе огрызком резинки, а та всё тянулась да тянулась, истончалась да истончалась, покуда цыганка не свернула за поворот и не скрылась из виду, а резинка не оборвалась.

Может, у него у самого текла в жилах цыганская кровь? Если да, то Терри был бы вовсе не против. Это были суровые ребята, крепкие и жёсткие, такие не позволят катить на себя бочку. Однажды они заявились в Каррикли целым табором и выкрали оттуда молодого парнишку, одного из своих, которому не стало житья от брата Харкнесса. Они кричали Харкнессу, чтобы тот вышел, снял свой белоснежный воротничок и встретился с ними лицом к лицу, но тот благоразумно не высунул носа на улицу. В конце концов вызвали полицию, и цыгане разбежались, умыкнув под шумок и своего парнишку. Всё училище ликовало, а на следующий день за завтраком, обедом и чаем на столах в трапезной не появлялось ничего, кроме чёрствого хлеба и ржавой воды. Это должно было преподать им всем урок, да только урок этот пропал даром. Они уже усвоили более важный урок, который заключался в том, что путь к свободе возможен.

Вот и Малышка немного смахивала на цыганку, особенно синеватыми кругами под глазами и жилистыми тыльными сторонами своих проворных маленьких ручек.

Она была родом из селения откуда-то в середине полуострова, где, как предполагал Терри, земля выжжена солнцем и окрашена в жёлто-бурый цвет. Вот почему она так любила бывать у моря. При любой возможности выбиралась на пляж и растягивалась на своём одеяле, зажмурив глаза и изогнув уголки губ в никому не видимой улыбке. Терри ни разу в жизни не видал никого столь счастливого, столь довольного. Она никогда ни на что не жаловалась, даже когда кто-то из её клиентов закатывал скандал или какая-нибудь из других девчонок в доме ввязывалась с ней в драку и дёргала её за волосы. Малышка и сама была грозным бойцом, и все знали, что от её острых кулачков следует держаться подальше.

Одна из особенностей отдыха у моря состояла в том, что курить там было куда вкуснее. Наверное, это как-то связано с содержащимся в воздухе озоном. Что такое озон, точно сказать он не мог, но люди постоянно о нём говорили, так что это явно было что-то хорошее.

Он думал. Терри любил думать, любил решать задачи, разрабатывать планы. Сейчас вопрос заключался в том, как попасть в больницу, чтобы найти доктора Как-её-там да рассмотреть её хорошенько. Нужно было убедиться, что перед ним тот, кто надо. Перси Антробус однажды дал ему неточное описание мишени, одного черномазого из Бермондси, и в итоге Терри прирезал не того парня. Сработал неаккуратно и, хуже того, непрофессионально. Стоило тогда двинуть Перси по морде, но на морду Перси, такую всю дряблую, щекастую и вообще, отчего-то просто-напросто не поднималась рука. Для выстрела-то она поднялась прекрасно – но не для того, чтобы двинуть по морде…

Терри вновь направил мысли на решение главной проблемы. Верно, можно было внаглую зайти в больницу и спросить её в регистратуре. Что его остановит? Но какую назвать причину, зачем бы ему понадобилось её увидеть? Да и регистратор запомнит его лицо. Это не будет иметь большого значения, так как к тому времени, как его начнут искать, он уже давно смажет лыжи. И всё равно, это было слишком рискованно. Не говоря уже о неряшливости. Он гордился тем, что никогда не оставлял следов, когда делал свою работу. «Таинственный убийца вновь наносит удар» – вот это как раз про него. Ему ещё раз представился образ раздутого трупа Перси, покачивающегося в маслянистых водах Лондонского Пула. К этому времени он уже по-любому всплыл. Терри понимал, что его не следовало кончать. Он позволил горячности взять верх над собой, а это всегда означало неприятности.

Он затушил сигарету в песке. Внизу, у кромки волн, маленький смуглый ребёнок визжал по какому-то своему поводу и в ярости молотил ножками по воде. Мамаша – по крайней мере, Терри догадывался, что это его мамаша, – схватила его за руку и встряхнула, от чего тот только завизжал ещё громче. Надо бы издать закон, согласно которому люди смогут заводить детей только по специальной лицензии. На кой они им вообще сдались? Миллионы этих мелких захребетников повсюду, куда ни ткни, – писаются, вопят как резаные свиньи, а их колотят мамаши с папашами, которые изначально вовсе не хотели их заводить, или, по крайней мере, не хотели заводить детей, когда их делали, да только уже поздняк метаться. Много вообще было изменений, которые ввёл бы Терри, дай только ему волю. Да, многое было бы по-другому, окажись он у руля…

К морю шла девушка в полосатом купальнике. У неё был красивый задок, высокий и округлый. Она нырнула в волны плавно и уверенно, как… да, именно, как тюлень! Не будь на свете детей, не было бы и таких милых девушек, как она, вот так подумал Терри. Он наблюдал, как она плывёт строго по прямой, едва оставляя рябь на гладкой поверхности моря.

Сам он так и не выучился плавать. Ни разу не выпало возможности. Как и со многими другими вещами. Таков уж один из недостатков сиротства – тебя никто ничему не учит. Приходится осваивать всё самому. Что ж, он не так уж плохо справился. Нашёл себе профессию, нет? Кто-то однажды спросил его, чем он зарабатывает на жизнь, и он ответил: уборкой хлама. Воспоминание это вызвало у него ухмылку. Это ведь какая-то девчонка поинтересовалась у него в клубе на Грик-стрит. Когда он ответил ей так, она как-то странно на него посмотрела и через минуту отодвинулась. Видать, подумала, что он мусорщик.

Книгу Терри взял с собой на пляж. Он почти добрался до конца. Пинки собирался грохнуть Малышку, но до этого не дойдёт, это было ясно как день. Даже в таких книгах, как эта, девчонок никогда не мочили – писатели были слишком брезгливы. Скорее всего, такая участь выпадет самому Пинки. В кармане у него по-прежнему лежал пузырёк с кислотой. Эта деталь звучала неправдоподобно. Если всю дорогу таскать кислоту с собой, она обязательно прольётся.

Мужчины из книги называли женщин двумя словами: «выдергами» и «фляндрами». Терри где только ни бывал, но ни разу не слышал, чтобы кто-то назвал женщину какой-либо из этих кличек. Может, писатель этот и сам их выдумал. Тип из пафосных кругов, пытающийся показаться своим в доску простым парнем. Нет, приятель, не выгорело!

Свет на пляже был слишком ярок для чтения – страница сверкала на солнце, как лист белого металла с ползущими по нему муравьями. Он снова посмотрел на море. Девушка в полосатом купальнике куда-то подевалась. Развернулась и вышла из воды незаметно для него – или заплыла так далеко, что скрылась из виду? Всё на пляже казалось каким-то сплющенным. Звуки тоже были другими – либо очень резкими, либо очень глухими. Чуть левее собака облаивала волны. Лай доносился до него словно звук хлопков по воздуху каким-то плоским предметом или выстрелов из пистолета.

Что и вернуло его к его проблеме: как попасть в больницу и убедиться, что Как-её-там – действительно та, кто ему нужен. Как же её звать-то? Что-то на букву «Л». Терри записал имя у себя в блокноте, но забыл его в гостинице. Взял книгу и открыл внутреннюю заднюю сторону обложки, где кусочками скотча вклеил её фотографию – ту, где она опиралась на бутафорскую колонну, одетая в это своё кружевное платье.

Лоулесс – вот оно, вот как её зовут! Анджела Лоулесс. Или, по крайней мере, под таким именем она здесь жила.

Он оперся подбородком на руки и рассеянно посмотрел на залив. Сегодня море окрасилось в приятные глазу цвета, синий, какой-то сине-зелёный, а ещё блестяще-серебристый оттенок, похожий на окрас рыбьей чешуи. Малышка рядом с ним за последние десять минут ни разу не пошевелилась. Терри посмотрел на неё. Она явно уснула. Спала она вообще часто. Трудилась много – Малышка была востребована среди клиентов. Странно, но он не возражал против того, что она делает это самое со всеми этими парнями. Терри презирал их, но в то же время жалел какой-то странной жалостью. Правда была в том, что он не получал особого кайфа от того, что сам предавался с ней этим утехам. В этом было что-то механическое. Она занималась этим с двенадцати лет, и в ней не осталось никакой воли к борьбе. Она была – как бы сказать? – пассивной. Тогда как ему нравилось ощутить немного сопротивления. Впрочем, он проникся к ней симпатией. Она была жесткошёрстной, как терьер. Выращенной в суровых условиях, как и он сам. Терри и его малышка-терьерочка.

Интересно, сколько ей лет? Она сказала, что ей двадцать один, но ведь они всегда врут как дышат. Он дал бы ей меньше, восемнадцать или около того. Не то чтобы это имело значение. Он не знал собственного возраста. Однажды в приюте ему показали какую-то бумагу, как утверждалось – его свидетельство о рождении, но документ был явно чужой, на нём и имя-то стояло другое. Если кто-то об этом спрашивал, он отвечал, что родился 12 декабря, в тот же день, что и Фрэнки Синатра, Синеглазый Старик собственной персоной. Не знать настоящей даты было стыдно. Это как бы подытоживало всё, в чём его обделили по жизни, всё, что у него отняли. Если бы он когда-нибудь выяснил, кто его родители, уж он бы знал, что делать. «Привет, мам, привет, пап». А потом – бах! бах!

Он вздохнул. Было скучно – ну да и фиг с ним. Этот пляж не походил на те, что дома. Здесь можно было часами сидеть, ничего не делая, а тебя так и не начинал колотить озноб.

Простейший способ попасть в больницу – заболеть. Терри не болел ни дня за всю свою жизнь. Конечно, мог бы притвориться, но врачей-то ведь так запросто на арапа не возьмёшь! У них там какие-то анализы, тесты. Надо бы заиметь хотя бы температуру, или пятна на коже, или сломать что-нибудь. Так что этот вариант отпадал. Другой способ – чтобы там оказался кто-то, кого Терри мог бы навестить. Никто не обратит на него внимания, пока он будет ходить по коридорам с букетом цветов в одной руке и коробкой шоколадных конфет в другой: «Как ты себя чувствуешь сегодня, милая? Тебе не больно?»

Он снова окинул взглядом Малышку – её тонкие загорелые руки, её хрупкие, ломкие запястья…

41

Квирк сказал Фиби, что поедет в больницу с ней, но она ответила «нет», будет лучше, если она отправится туда одна. Затем он предложил, чтобы её сопроводила Эвелин. Это предложение она тоже отвергла.

– Хотя бы позвони заранее и скажи ей, что придёшь, – посоветовал Квирк.

– Один раз я уже позвонила, и она повесила трубку. С чего бы ей поступить как-то по-другому, если я позвоню ей снова?

Они сидели в гостиничном баре, который она уже считала центральной штаб-квартирой команды искателей Апрель. Квирк заказал выпивку, хотя была ещё только середина утра. По крайней мере, он пил вино, а не что-то покрепче, – белое вино он считал даже не настоящим напитком, а всего лишь чем-то вроде прохладительного, тонизирующего средства, чтобы взбодриться после завтрака.

– Но что ты подумала, судя по звуку её голоса? – спросил он. – Ты определила, что это она? В смысле, Апрель?

Квирка невозможно было не пожалеть. Он смотрел на Фиби встревоженным, просительным взглядом маленького мальчика, который серьёзно наврал и теперь умоляет старшую сестру прикрыть ему спину. Неуклюже повязанный комок бинта на левой руке делал его ещё более уязвимым.

– Не знаю, она это была или нет, – сказала Фиби, смягчая тон. – Она произнесла всего несколько слов по-испански, полагаю, спросила, кто я такая. Я назвала своё имя, и линия оборвалась.

Эвелин была там же – сидела с ними за столом и не обращала на них никакого внимания. Она вязала что-то бесформенное из серой шерсти. Страффорд спустился раньше и некоторое время слонялся по первому этажу, после чего вышел наружу и сел за столик под навесом в обнимку со своей книгой. Его Фиби тоже стало жалко. У него не было реальной причины находиться здесь, и он, очевидно, сознавал свою удручающую ненужность.

Фиби вздохнула. Она сердилась. Чувствовала себя обманутой, одураченной, помимо воли втянутой в какой-то мутный проект. После того как женщина из больницы так бесцеремонно повесила трубку, девушка долго сидела на краю кровати, уставившись на раздражающе неразговорчивый телефон. Она по-прежнему не могла отделаться от мысли, что отец подстроил всё это, лишь бы отдалить её от Пауля, хотя чем больше она об этом думала, тем менее вероятным это казалось. Квирк был кем угодно, но уж точно не ревнивым папашей.

– И что же ты будешь делать? – допытывался он теперь.

– Просто приду в больницу и потребую встречи с ней.

– А с чего ты взяла, что она согласится на встречу с тобой, если даже не пожелала говорить с тобой по телефону?

– Скажу, что не уйду, пока она не выйдет ко мне. Скажу… скажу, что к тебе в руку попала инфекция и мне нужно проконсультироваться с ней.

– Так меня лечила не она, – возразил Квирк.

– Ладно, я что-нибудь придумаю. Просто посижу там столько, сколько потребуется. В конце концов они сдадутся и скажут, что ей придётся выйти и поговорить со мной, хотя бы для того, чтобы от меня избавиться.

Тут Эвелин вдруг подала голос, напугав их обоих – они почти забыли, что она тоже здесь.

– Дорогая моя, мне изначально не стоило позволять твоему отцу звонить тебе, но то, что ты здесь, – это так приятно! Почему бы вам с мистером Страффордом не выйти прогуляться по набережной? Сегодня такой чудесный день. Можешь сходить в больницу и поискать эту женщину в другой раз.

Фиби не ответила и раздражённо отвернулась. Она уловила искру надежды, загоревшуюся в глазах у Квирка, – он явно тоже предпочёл бы, чтобы она «вышла прогуляться» с этим дылдой, который, как было видно через окно, развалился снаружи в тени с этой своей книгой, каковую похоже, никогда не выпускал из рук.

– А ведь ещё нужно присмотреть тебе платье, – продолжала Эвелин, не прекращая вязать. – Как раз вдвоём можем и отправиться на поиски!

Непоколебимое спокойствие Эвелин способно было вывести из себя. Казалось, она живёт внутри изоляционной капсулы, сделанной из какого-то прозрачного, но гораздо более тонкого, чем стекло, и совершенно непроницаемого вещества.

Фиби поднялась на ноги, сжимая сумочку в руках с таким решительным видом, словно это была перчатка, которую она собиралась бросить.

– Я еду в больницу, – объявила она.

Подошла к стойке, отдала ключ и попросила администратора вызвать такси. Затем вышла на залитую солнцем улицу, подняв руку, чтобы прикрыть глаза от яркого света. Квирк вышел следом за ней. Он выглядел взволнованным. Так ему и надо, подумала Фиби.

– Прости меня… – начал он.

– За что ты извиняешься? – резко спросила она. – Я же здесь – ты добился своего.

– Слушай, я просто…

– Ой, хватит об этом, а?

У Фиби разболелась голова. Квирк протянул руку, чтобы коснуться дочери, но она сделала вид, что не заметила, и отодвинулась подальше.

Чёрт, сказала она себе. Чёрт, чёрт, чёрт!

Где же это такси?

Она отделилась от Квирка и подошла к Страффорду, который сидел под навесом, сосредоточенно корпя над книгой.

– Знаете, вам и правда стоило бы отправиться домой, – сказала она.

Детектив поднял на неё глаза, изображая удивление. Откинул свесившуюся прядь волос со лба, и в этот момент стал один в один как Пауль. Захотелось дать ему пинка по голени.

– Почему вы так говорите? – спросил он.

– Ну вообще-то от вас здесь не особенно много толку.

С секунду он обдумывал эту мысль, глядя куда-то мимо неё в сторону моря. Затем снова посмотрел на Фиби и улыбнулся.

– Но ведь сказано, что кто-то должен быть на страже. Бодрствовать кто-то должен.

Фиби моргнула. Они ожидала от Страффорда совсем другого ответа, да и вообще не ждала ничего похожего. К своему ужасу, девушка почувствовала, что её лицо заливается краской.

– Это… это цитата? – пробормотала она.

– Да. Из Кафки.[51]

– О-о…

Совершено внезапно она увидела инспектора в новом свете, одновременно мрачном и ярком. Потрясённая, не совсем понимая причину своих действий, отвернулась и быстро пошла прочь от него, как ей самой показалось – нетвёрдым шагом.

Кто-то должен быть на страже. Именно этого она так жаждала!

Через дорогу по ступенькам, ведущим с пляжа, поднималась молодая пара. Девушка – хорошенькая, с губами, накрашенными кричаще-алой помадой, была одета в свободное льняное платье и шла босиком. Молодой человек, идущий за ней, нёс пляжное полотенце и соломенную корзину. У него также имелась книга, заметила Фиби, в мягкой оранжевой обложке. На нём были бежевые брюки и туфли с пряжками. Она нахмурилась и принялась наблюдать за ним.

Подошёл Квирк и встал рядом с ней.

– Ты что, его знаешь? – спросил он.

– Странно, кажется, я его уже где-то видела.

– Он не из этих мест. – Квирк замолк. – Парень из приюта.

Фиби повернулась к отцу:

– Что? Откуда ты знаешь?

Он пожал плечами.

– Мы своего брата на раз отличим.

Наконец подъехало такси. Швейцар поспешно шагнул вперёд и открыл Фиби дверь. Она села. Такси уехало.

Теперь Квирк приблизился к тому месту, где сидел Страффорд.

– Вам стоит отправиться следом за ней, – сказал он.

Страффорд посмотрел на него с притворным удивлением.

– Что?

– Отправиться следом за ней, – повторил Квирк и издал нечто вроде смешка. – Вам надо будет сказать: «Следуйте за этим такси», прямо как в настоящем детективе.

Страффорд захлопнул книгу и встал.

– Чего именно вы от меня ожидаете?

– Не знаю. Присмотрите за ней.

– Послушайте, доктор Квирк, я и правда думаю…

Квирк жестом велел ему замолчать.

– Просто не спускайте с неё глаз, хорошо? Я же говорил вам, у меня дурное предчувствие. Вот и такси, смотрите-ка – ловите его!

Страффорд поднял руку, и такси резко выехало из полосы движения, вильнуло через дорогу и остановилось, дымя выхлопной трубой. Инспектор замешкался – он чувствовал себя так, будто подол его пальто угодил в шестерёнки некоего неумолимого и быстро движущегося механизма. Забрался на пассажирское сиденье. Окно было опущено. Квирк положил руку на дверную коробку.

– Послушайте, – тихо сказал он, – я на вас рассчитываю.

Страффорд кивнул, хотя и не совсем понимал, в чём именно заключается его задача.

Квирк отступил. Таксист крутанул руль. Девушка в пляжном платье двинулась дальше, а за ней тронулся и молодой человек с полотенцем и соломенной корзиной. Они шли в сторону Старого города.

* * *

Квирк вернулся в отель. Эвелин, сидя за столом, как ни в чём не бывало продолжала вязать. Улыбнулась мужу. Он сел и вздохнул. Вино, оставшееся в его бокале, было прохладным. Жена наблюдала за ним.

– Я и ещё выпью, если захочу, – сказал он.

Она подняла бровь.

– Я что-то сказала?

– Да тебе и не нужно ничего говорить.

– Заказывай всё что хочешь, дорогой мой. Я не стану пытаться тебе помешать. Разве я хоть раз так делала?

Он откинулся на спинку стула и положил раненую руку на колени. Повязка придавала ему отдалённое сходство с боксёром на излёте изнурительного боя.

– Ты обеспокоен, – сказала Эвелин. – Ты боишься, что эта молодая женщина не та, за кого ты её принимаешь?

– Конечно же та, – отрезал он. Затем отвернулся и снова вздохнул. – Не знаю. Сначала-то я был твёрдо уверен, но теперь…

Эвелин высвободила нить шерсти из клубка, лежащего на полу у её ног.

– Как хорошо, что Фиби здесь, – заметила она, сосредоточившись на вязании.

– Думаешь, я всё это выдумал только для того, чтобы заманить её сюда, так? – сказал он. – Может, так оно и есть. Как ты любишь говорить, я ничего не знаю ни о себе, ни о том, что я делаю.

Эвелин щёлкнула языком.

– Нет-нет, – возразила она, качая головой, – я такого не говорю. Я не люблю строить догадки, так как сама знаю очень мало.

Квирк посмотрел на залив. Каким невинным казалось море при взгляде издали, своего рода огромным игрушечным бассейном, в котором можно было безбоязненно плескаться, плавать или ходить под парусами. Он предположил, что зимой здесь наверняка бывают штормы. Трудно поверить, в такой-то погожий день. Фигуры проходящих снаружи людей по пояс скрывались подоконником. Они напомнили ему картину Сёра, на которой изображена воскресная толпа, чинно предающаяся всевозможным увеселениям на поросшем травой острове посреди Сены. В этой сцене было что-то неизъяснимо зловещее – как и в этих кукольных половинах фигур, скользящих мимо окна. Квирк почувствовал, как в животе пузырём вздулось и зашевелилось беспокойство.

– Зачем ей понадобилось приезжать сюда и скрываться, этой Апрель Латимер? – спросила Эвелин.

Квирк всё ещё следил за окном и проходящими мимо людьми. Можно подумать, они скачут на деревянных лошадках, мелькнула у него мысль.

– Её родня – опасные люди, – сказал он.

– А-а, этот несчастный молодой человек, её брат, который покончил с собой! Я была бы рада узнать, что он её не убивал. – На горизонте, за Санта-Кларой, появился корабль – белый с синей полосой. – Знаешь ли, у разума есть свой собственный разум. Он делает вещи, которых мы не осознаём. Он устанавливает связи, порождает фантазии. Это тайный мир, в который мы погружаемся, когда видим сны.

– Это не фантазия, – упрямо сказал Квирк.

Он огляделся в поисках бармена, своего старого приятеля.

– Ты обеспокоен, – снова сказала Эвелин.

Опять она со своими фокусами, опять читает его мысли… Эвелин приостановилась, чтобы пересчитать ряд стежков, проговаривая числа себе под нос. Считала она всегда по-немецки: «Зибцен, ахтцен…» Затем снова взялась за спицы.

– В приюте, в котором я жил, был один старый брат-христианин, – сказал Квирк (он никогда не произносил названия «Каррикли», если мог этого избежать). – У него шатались зубные протезы.

– Да ты что?

– Так вот, они издавали такой же звук, как ты, когда вяжешь. – Спицы замерли. Жена посмотрела на него. Квирк отвёл глаза. – Нет, зря я совершил этот звонок, – сказал он. – Зря вызвал сюда Фиби. Не стоило втягивать её в это дело.

– Почему? Почему ты так думаешь?

Он снова посмотрел за окно, на весенний приморский день, лучащийся ярким светом. Где-то далеко играл духовой оркестр: едва слышимая музыка доносилась колеблющимися волнами.

– Не знаю.

Он заметил официанта и подал ему знак.

– Этот детектив, – сказала Эвелин, – как его, ещё раз, зовут? Я забыла.

– Страффорд.

– Страффорд. Он защитит Фиби. Я ему доверяю.

Подошёл официант, улыбаясь и что-то бормоча. С ним заговорила Эвелин:

– Мой муж желает очень большой бокал белого вина. А я буду травяной чай.

Квирк проследил, как старик шаркает прочь. На нём были красный жилет, белая рубашка с явно засаленным воротом и тёмные брюки, провисшие мешком на заду.

– Этот инспектор Страффорд не очень-то меня впечатлил.

Эвелин отсчитала ещё один ряд.

– У него есть оружие, – сказала она и перекусила нить.

– Оружие?

– Да, пистолет. Я видела его у него под пиджаком.

– Какой у тебя острый глаз, моя дорогая!

Он подумал о молодом человеке и его миниатюрной подруге, похожей на куклу, что поднимались по ступенькам, ведущим с пляжа. Берегись ребят из приютов!

– Нет, – повторил он, встревоженно нахмурившись, – не стоило мне совершать этот звонок.

Эвелин снова считала стежки – «…цвай, драй…» Тут она прервалась и сказала:

– Однако ты это сделал, дорогой.

42

Хлопнув дверью такси, Фиби развернулась и остановилась, чтобы рассмотреть фасад больницы с белыми колоннами. В целом здание выглядело слишком радостным и ярким, чтобы служить пристанищем для хворых. Оно напомнило ей игрушку, которая была у неё в детстве и состояла из набора разноцветных деревянных кубиков, переставляя которые на разные лады, можно было собрать бесконечное множество разнообразных миниатюрных дворцов. Квирк подарил его на Рождество, насколько помнила Фиби, – тогда он ещё выдавал себя за любящего дядюшку. За этот и другие обманы она его давно простила. Приходилось довольствоваться кубиками жизни – непрошеным подарком, который нельзя вернуть в магазин и обменять на что-нибудь получше.

Она поднялась по ступенькам и толкнула высокую двустворчатую дверь.

Монашка за стойкой регистрации была одета в бледно-серую рясу с целлулоидными манжетами и жёстким воротничком, а также в смешную маленькую белую шапочку, увенчанную парой накрахмаленных белых крылышек, словно у бабочки.

– Я к доктору Анджеле Лоулесс.

Монашка, словно отвечая на вызов, энергично покачала головой и исторгла из себя поток испанских слов. Фиби, опешив, попыталась снова заговорить. Прежде чем она успела выдавить хоть слог, зазвонил телефон на столе, и монашка ответила. Где-то в дальних уголках больницы задребезжал электрический звонок – Фиби узнала тот самый звук, который слышала ранее на заднем плане во время телефонного разговора. Монашка оставила его без внимания, только повысила голос вплоть до того, что начала прямо-таки кричать в трубку. Тем временем Фиби достала блокнот для записей, нацарапала на пустой странице в конце «ДОКТОР АНДЖЕЛА ЛОУЛЕСС» и показала монахине. Звонок всё не умолкал. Монашка положила руку на трубку и нетерпеливо сказала, указывая за плечо Фиби:

– Ahí está ella.[52]

Та обернулась. В дальнем конце приёмного отделения, у входа в длинный, залитый светом коридор, стояла молодая женщина в белом халате, очевидно врач, и разговаривала с ещё более юной медсестрой, повёрнутой спиной к Фиби. Стройная, узкоплечая, с тёмными, коротко подстриженными волосами. Её лодыжки казались слишком хрупкими, чтобы поддерживать даже такое невесомое тело.

Медсестра увидела, что Фиби смотрит на неё, и что-то сказала женщине, стоящей перед ней. Звонок прекратился, оставив после себя слабый, затухающий в воздухе металлический отголосок. Монашка положила трубку и снова обратилась к Фиби – как и прежде, по-испански. Фиби не уделила ей внимания.

Через стекло дверных створок она увидела, как к зданию больницы подъехало такси и из него вышел Страффорд. Девушку охватило головокружительное чувство, будто всё вокруг стремительно движется к безмолвному гигантскому столкновению, похожему на события, происходящие в межзвёздном пространстве.

Женщина в белом халате оглянулась через плечо. На мгновение показалось, что она сейчас развернётся, поспешит по коридору и растает в его ослепительном, ледяном сиянии. Однако она улыбнулась – печально, криво; на лице отразились воспоминания.

* * *

Они отправились в отель дальше по склону холма – уродливый белый многооконный куб, окружённый деревьями. По дороге они молчали. Фиби подумалось о том, как Лот уводил жену из Содома – один взгляд назад, и всё рухнет.

Внутри отель оказался обширным, светлым и кричаще-современным, наполненным необычайно стерильным воздухом – можно было подумать, будто это другая, обновлённая версия больницы ниже по дороге. Они сидели в баре на высоких табуретах у длинного и низкого панорамного окна. Место вгоняло в трепет своей просторностью, стальными стульями и столами на стальных ножках. Из самого центра потолка подобно застывшей лавине низвергалась футуристическая люстра, сделанная из бесчисленных осколков матового стекла. Девушки были единственными посетительницами. Глядя вниз через окно, они видели кроны деревьев, исчерна-зелёные в ярком солнечном свете, и, дальше по склону, чёрную крышу больницы.

– Твой папаша узнал меня в тот раз, – сказала Апрель Латимер. – Я это сразу поняла. – Она тихонько и невесело рассмеялась. – Вот надо же было ему из всех приморских городов во всем мире приехать именно сюда!

Фиби хотелось рассказать столь многое, задать так много вопросов, что она не знала, с чего начать.

– Он позвонил мне той ночью, когда вы встретились с ним за ужином в ресторане, – сказала она. – Сначала я не поверила, что это ты.

– А потом, значит, поверила?

– Не знаю. Я так хотела, чтобы это правда оказалась ты, что решила, будто этого не может быть.

Апрель посмотрела куда-то за верхушки деревьев. На ней были белая блузка с застёгнутыми на запястьях рукавами, узкая чёрная юбка и чёрные же туфли на плоском каблуке. Она почти не изменилась. Менее всего изменилось её лицо, оставшись таким же, каким его помнила Фиби, – бескровным и узким, с острым подбородком и большими, живыми тёмными и блестящими глазами. Однако в её пластике читалось что-то новое, некая прежде невиданная изломанность. Фиби всегда немного побаивалась подруги, в том смысле, что та вгоняла её в трепет. Никогда не знаешь, что выкинет Апрель в следующую секунду.

Пружинная дверь за стойкой открылась, и воз-

ник бармен, вытирая руки кухонным полотенцем. Он был молод, смугл и гибок, как танцор. Увидев Апрель, обменялся с нею кривой, заговорщической улыбкой. Апрель заказала джина.

В поле зрения, поднимаясь в гору, появился Страффорд. Увидев его, Фиби залилась краской. Стоит ли рассказать Апрель, кто он такой? Однако она ничего не сказала, только пронаблюдала, как детектив свернул к воротам отеля. Ну вот чего он за ней увязался? Его присутствие только всё усложнит!

Бармен поставил перед Апрель заказанный напиток. Она что-то сказала ему по-испански, и он лениво пожал плечами и вернулся за дверь. Из бокала торчал миниатюрный зонтик из гофрированной бумаги, прикреплённой к зубочистке.

– Расскажи мне, что случилось, – попросила Фиби. – Пожалуйста.

Апрель достала из кармана юбки тюбик помады и начала наносить её на губы, с прищуром глядя на своё отражение в зеркале за стойкой. Кроваво-малиновая помада превратила её бледное лицо в дикарскую маску. Затем зажала между губами салфетку, оставив на бумаге их идеальный отпечаток.

– В каком смысле «что случилось?» – спросила она.

– Почему ты сбежала и разыграла собственную смерть?

Апрель рассмеялась.

– Сбежала?

– Ну а что, разве нет? Все думали, что ты умерла. Оскар…

– Что ж, как видишь, я жива и здорова.

Это было сказано так резко, что не оставляло пространства для возражений. Апрель убрала помаду, выудила зонтик из стакана и прицельно метнула его на барную стойку. Выпила.

– Неужели ты ничего не хочешь? – удивилась она. – Выпей сангрии – её пьют все туристы.

– Нет, спасибо, – отказалась Фиби. – Я только что позавтракала.

– Вот как? Боже мой, а вот я никогда не завтракаю.

Бармен снова появился в дверях. Увидел бумажную салфетку с отпечатком губ, лежащую на стойке. Апрель заметила, что он смотрит на неё, подняла её и бросила ему с очередным сухим смешком. Та упала на пол, и он наклонился, чтобы её поднять. Апрель отвернулась. С секунду бармен с каменным лицом рассматривал её профиль, а затем снова ушёл, захлопнув за собой дверь пинком каблука.

– Почему ты так ужасно с ним обращаешься? – спросила Фиби.

– С Гонсалем? Так он не против – время от времени я с ним сплю. – Апрель задумалась на мгновение, затем сказала: – В какой же я выпала осадок, когда увидела в больнице твоего старика. Глазам своим не поверила! Кстати, где я с ним познакомилась?

– Однажды ночью мы выходили из «Шелбурна», а он как раз заходил. Чуть не сбил нас с ног. Я представила тебя, а он сморозил какую-то глупость.

– Вот оно что! И какую же?

– Не помню. Какую-то из своих пьяных любезностей.

Апрель заливисто рассмеялась.

– Чудненько! – воскликнула она. – Что, пытался меня закадрить?

– Ну, ты же была со мной, знаешь ли.

– Разве это его остановило бы? Насколько помню, в то время у него была весьма неоднозначная репутация. – Апрель опустила палец в свой напиток и размешала его, звеня кубиками льда. – А ведь он вполне себе ничего, – задумчиво произнесла она и пососала палец. – Во всяком случае, для мужчины своих лет.

Она сделала ещё один глоток и посмотрела на себя и Фиби в зеркало, стоящее перед ними.

– Мне нравится твоё платье, – сказала она. – Для Испании – самая тема.

Фиби улыбнулась.

– Да, знаю. А моя мачеха говорит, что мне надо купить что-нибудь яркое.

– Яркое? Тебе?! – Апрель состроила одну из своих улыбчивых гримас, приподняв уголок рта. – Не представляю тебя в таком виде. – Она опустила голову – ну вылитый зяблик, подумала Фиби, этот некрупный острый носик, эти бледные, суженные ноздри! – и снова отпила из бокала. Он был почти пуст. – Что она за человек, эта женщина?

– Кто?..

– Доктор Как-её-там – твоя мачеха. – Она смолкла и рассмеялась. – Разве мачехи существуют на самом деле? Я думала, они только в сказках бывают…

– Эвелин – так её зовут.

– Она напомнила мне какую-то из тех больших каменных голов на горе Рашмор. Не могу вспомнить, какую именно. А она злая? Считается ведь, что мачехи всегда злые…

– Это только в сказках. Она очень милая.

– Они пригласили меня на ужин. Тебе рассказали, да? Было кошмарно – поблагодари бога, что ты пропустила это мероприятие.

Грудь Фиби сдавило неизъяснимым горем.

– Апрель, я не знаю, что и сказать, – выдавила она. Девушка чувствовала, что сейчас расплачется. Делать этого было нельзя – Апрель только посмеётся над ней. – Я тебя не забыла. Я думала о тебе всё время.

– Хотя я и умерла?

– Для меня ты не умирала. В глубине души я всегда откуда-то знала, что ты жива. – Фиби почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. – Хорошо тебе тут? В смысле, здесь, в Испании?

Апрель пожала плечами.

– Ты же знаешь меня, Фибс. Мне нигде не нравится. А работа в больнице меня устраивает, я делаю что-то полезное.

– Отец сказал, что ты пришла на ужин с… с каким-то другом.

– А-а, с Джерри! Да-да. Херонимо Крус. Мой папик. Это он меня сюда и устроил.

– Как ты с ним познакомилась?

– Много лет назад он приехал в Ирландию выступать с докладом в хирургическом колледже. Потом я его захомутала, и мы переспали у него в отеле. В «Расселе». Тем вечером он организовал мне там чудесный ужин и поклялся в вечной любви. Я поддерживала с ним связь. Как выяснилось, мне в этом смысле крупно повезло. Он, конечно, древний, но мне нравятся мужчины постарше. Если бы всё сложилось иначе, я бы, наверно, попыталась замутить с твоим папашей за ужином в тот вечер. – Она искоса взглянула на Фиби и усмехнулась. – Жуть, правда? Бывших нимфоманок не бывает.

– А этот доктор Крус – он хороший человек? – спросила Фиби.

Она ожидала, что Апрель только посмеётся над таким неловким вопросом, но смеха не последовало.

– Он очень возвышенный и высокоморальный, – сказала та после минутного раздумья. – Думаю, отчасти эта возвышенность передается и мне – вернее, надеюсь. Он делает меня лучше, чем я есть. Чего ещё можно желать?

– А ты… в смысле, вы?..

– Живём ли мы вместе? Полагаю, да. – Её лицо на мгновение помрачнело. – Он окружает меня заботой. Видит бог, мне это нужно. – Она замолчала и вытянула шею, чтобы рассмотреть что-то через круглое окошко в двери за стойкой. Крикнула что-то по-испански, подождала немного, затем зачерпнула горсть арахиса из миски на стойке и начала бросать орешки один за другим в дверь. Появился Гонсаль. Арахис на полу хрустнул под его туфлями. Бармен хмуро уставился на Апрель, его и без того смуглое лицо потемнело от гнева. Апрель не обратила на это внимания, только покачала бокалом на подставке, показывая, что его нужно наполнить повторно. Фиби неуверенно улыбнулась бармену, но тот даже не обернулся в её сторону. Схватил бутылку с полки за стойкой и наполовину наполнил бокал джином. Апрель снова заговорила с ним, на этот раз медовым голоском, хлопая ресницами и изображая роковую красотку. Он ничего не ответил и снова ушёл.

– Не надо было мне пить, – сказала Апрель и рассмеялась. – Вот унюхают перегар в моём дыхании да уволят из больницы, и всё, придётся искать другого папика, чтобы он устроил меня на новую работу!

Фиби и не заметила, как Страффорд просочился в бар. Теперь она увидела, что он сидит за столиком в дальнем углу с чашкой кофе и листает свою книгу в зелёном переплёте. А Апрель преуспела бы во времена Тиберия, подумала она.

– Ты когда-нибудь думаешь вернуться домой? – спросила она у подруги.

Апрель уставилась на неё.

– В Ирландию? Шутишь! В любом случае, я бы не смогла, даже если бы захотела.

– Почему?

Бармен снова вышел из дверей, положил на стойку небольшой сложенный бумажный пакет и подтолкнул его вперёд кончиком пальца. Апрель поспешно забрала его и спрятала под блузкой.

– Gracias, cariño, te amo,[53] – вкрадчиво проворковала она и послала бармену воздушный поцелуй. Он взглянул на Фиби и иронично вздохнул. Когда он удалился, Апрель повернулась к Фиби и подмигнула. – Моя маленькая любовная записка, – прошептала она.

– Объясни мне, почему ты не можешь вернуться домой, – сказала Фиби.

Апрель приняла рассеянный вид и пожала плечами.

– Не могу, вот и всё. – Она отпила из бокала и поморщилась. – Боже мой, это чистый джин! – воскликнула она и хихикнула. – Да меня же разнесёт! – Она переглянулась с Фиби через зеркало. – Кстати, извини, что повесила тогда трубку, – сказала она, вовсе не выказывая раскаяния. – Ты ведь меня шокировала. Голос из прошлого. – Она озорно улыбнулась – и на секунду перед Фиби предстала более юная Апрель, та, которую она знала в стародавние времена. Которые были не такими уж и стародавними – сколько же лет прошло с тех пор, как они виделись в последний раз, четыре года? Казалось, впрочем, что утекло гораздо больше.

– Объясни мне, почему ты не можешь вернуться, – настаивала Фиби. – Сделай для меня хотя бы это.

Апрель снова угрюмо уставилась на дно бокала.

– Ты не знаешь, что за люди моя родня, – сказала она. – Наш дом, наш так называемый дом – Боже! Оскар называл его «Шато Дезеспуар» [54]. Я узнала, что это значит, только когда начала изучать французский в школе. Он был старше, понимаешь, и знал, что происходит, гораздо лучше меня. То есть я и сама знала, что происходит, – господи, да ведь отец делал это с нами обоими, со мной и Оскаром по очереди. Потом, когда папа умер, мы с Оскаром, так сказать, продолжили великую семейную традицию уже вдвоём.

– Он тебя насиловал? – спросила Фиби.

Апрель посмотрела на неё с жалостью.

– Оскар? О-о-оскар?! Ха! Уж если на то пошло, дело обстояло ровно наоборот. Не то чтобы я желала его, понимаешь. Это была… одержимость. Однажды я пыталась тебе это объяснить, но ты, конечно, не смогла понять, о чём речь. В нашей безумной семейке всякий был чем-нибудь да одержим. Насколько я знаю, Оскар и моя мать, возможно, тоже предавались утехам. Прямо жизнь в кроличьей норе! Мне всё это, конечно, казалось совершенно обычным делом. Можешь себе представить, я никогда не знала ничего другого. Единственное, что меня действительно беспокоило, так это секретность – нам строго-настрого запретили что-либо кому-либо рассказывать, а не то, сказал папа, мы с Оскаром оба окажемся в исправительном учреждении.

Фиби оглядела зал. Страффорд сидел, с головой погрузившись в чтение – или казался таковым.

Апрель осушила напиток и поставила бокал на стойку.

– Бедняга Оскар, – сказала она.

– Да, – согласилась Фиби. – Бедняга Оскар. Ты же знаешь, я была там в тот день, когда он…

Апрель внезапно просияла, вскинула голову и ухмыльнулась.

– Он сделал это на машине твоего отца, верно? Съехал с Хоут-Хеда? На «элвисе», так? Боже, как же я смеялась, когда об этом услышала. – Рассмеялась она и теперь, тряся головой. – Он всегда был дрянным водителем, наш Оскар.

– Ох, Апрель… – пробормотала Фиби.

– Ну а чего тут охать? На том свете моему брату куда лучше, чем на этом. Его земная жизнь была сущим адом. К тому же, папа ведь подал ему пример, не так ли? А после этого стало ещё хуже. Когда отец семейства вышиб себе мозги и этот источник мучений иссяк, Оскару пришлось иметь дело со мной.

– Чувствуешь ли ты себя… я имею в виду…

– Виноватой? Это с чего бы мне чувствовать себя виноватой? Он сделал всё сам, я не имела к этому никакого отношения. – Она замолчала. – Такие люди, как ты, вы все никакого понятия не имеете… Мир, этот мир… – Она осеклась и медленно покачала головой из стороны в сторону. Затем нахмурилась. – О, господи, – сказала она, – кажется, меня немного повело.

– Объясни мне, почему ты не можешь вернуться. Пожалуйста.

Апрель негромко рыгнула.

– Упс, – хихикнула она, прикрывая рот пальцами. Затем помрачнела. – Что ты сказала?

– Я просила тебя рассказать мне, почему ты не можешь вернуться домой.

– Ладно, – вздохнула Апрель, облокотившись на стойку. – Ладно, Фибс, дорогая, так и быть, расскажу.

43

Не так уж много имелось на свете вещей, которых боялся Терри Тайс, но одной из них была скука. А скучно ему становилось, к несчастью, быстро. Возвращаясь с пляжа, Терри едва успел переступить порог лупанария, как ощутил смутное нетерпение. Затылок у него пульсировал – светлая кожа легко обгорала под испанским солнцем, – а между пальцами ног забился песок, что было необъяснимо, так как Терри всё время, пока был на пляже, не снимал носков.

Малышка с порога набросилась на него, принялась тереться и всё пыталась залезть рукой ему в брюки, но он её оттолкнул.

– Отвянь, – прорычал он. – Я тебе что – долбильный станок?

Чертовски ненасытной она была, эта девка, – неужто не упахивалась за рабочий день? Впрочем, «долбильный станок» – это было ловко сказано! Звучало как «рубильный станок», а потому было смешно. Ей-то, конечно, что одно, что другое, один фиг ведь не поняла из сказанного ни бельмеса.

Он закурил сигарету, отошёл и угрюмо сел у открытого окна. Улица внизу, как обычно, была полна суеты и трескотни. У него уже голова раскалывалась от местного солнца. Малышка что-то сказала ему по-испански, задала ему какой-то вопрос, а когда он не повёл и ухом, впала в ярость и напустилась на него с криком. Такой Терри видел её впервые, и было это то ещё зрелище. Он откинулся на спинку стула, скрестил руки и ухмылялся, не говоря ни слова. Это уже завело её не на шутку, она бросилась на Терри и попыталась его ударить, что было грубой ошибкой.

* * *

Забавная штука – человеческая кость. Однажды Терри видел рентгеновский снимок своей руки – случилось ему как-то её повредить, когда он работал на Джека Камера. Джек, которого прозвали Кляксой за родинку на левой щеке, держал после войны в Ист-Энде букмекерскую контору. Крепким он был евреем, этот старый Клякса. Работёнка, которая пошла не по плану, оказалась последней, которую Терри выполнил для «Сорок третьих», Кляксиной группировки – в день, когда его выписали из больницы, по телефону сообщили, что мистер Камер в его услугах более не нуждается. Нечестно вышло – получить перелом руки, можно сказать, производственную травму, а затем оказаться уволенным. Да только с Кляксой рамсить не станешь, если только не хочешь оказаться сидящим на полу в сыром подвале с распоротым брюхом да подбирать руками вывалившиеся кишки.

На рентгеновском снимке его рука выглядела призрачной: кость выделялась серой тенью на глянцево-чёрном негативе, или как он там называется, а переломы были видны как маленькие тонкие паутинные линии. Врач отдал ему рентгеновскую пластинку на хранение, но Терри её где-то посеял.

Это оказалось так же просто, как сломать сухую палку – крутанул разок хорошенько, да и дело с концом.

Малышка в крик, но Терри зажал ей рот рукой, повалил навзничь на кровать и придавил грудь коленом. По правде говоря, он и сам диву дался не меньше её. Ему не нравилось действовать импульсивно, но такая уж штука этот импульс, сначала сделал, потом подумал – видали, что сталось с Перси на пристани той памятной ночью? Да и потом, разве она не спровоцировала его, завизжав вот так, а затем напустившись на него с кулаками?

Теперь она держалась за запястье и издавала из-под его руки хнычущие звуки, как кошка или новорождённый младенец, глаза её были плотно закрыты, а из-под век сочились крупные блестящие слёзы.

– Утихни, милая, – сказал он, обнажая зубы и сильнее прижимая колено к её груди. – Утихни, сейчас же!

Впоследствии Терри понял, что действовал вовсе не импульсивно, что, сам того не зная, подстрекал Малышку, пока она не вышла из себя и не дала ему повод сделать то, что он сделал. Удивительно, как иногда мозги работают сами по себе. Можно сказать, у разума есть свой собственный разум. Хе-хе! Надо запомнить! Не то чтобы на свете был кто-то, кто бы это оценил…

Деде, волосатый парень, который вручил ему ключ и маленькое полотенце в первый день и который оказался владельцем притона, поднял шум и пригрозил, что позовёт своих «амигос» и сломает Терри пару запястий, просто чтобы тот знал, каково это. О Малышке Деде не особенно-то и пёкся, но он и так был в стеснённом положении: одна из шлюшек на днях подхватила триппер и ушла на больничный, а двух других он отправил в отпуск до тех пор, пока туристический сезон не разыграется на полную катушку.

Терри божился, что это был несчастный случай, что Малышка споткнулась и упала на запястье. Знал, что она не станет ему противоречить. Он убедился: хоть она и говорит только по-испански, а сечёт, чтó он с ней сделает, если она его сдаст, – сломанное запястье ей тогда покажется сущей мелочью. Насчёт несчастного случая Деде явно не поверил, но решил забить и пошёл вызывать скорую.

Малышка плакала не переставая, ревела и ревела всю дорогу до больницы. Что ж, за это её винить явно не стоило. Терри живо помнил, каково было ему со сломанной костью, когда работа на Камера пошла не по плану. Водитель то и дело косился на него в зеркало, но ничего не сказал. В таком состоянии Терри был не тем человеком, с которым хотелось бы связываться.

В больнице медсестра увела Малышку, чтобы обработать ей запястье, в то время как Терри устроил допрос с пристрастием какой-то не в меру любопытный седой врач по фамилии Крус. Терри закосил под беспомощного иностранца, притворившись, будто не знает, что именно произошло, поскольку Малышка не говорила по-английски, а он не говорил по-испански. Это несчастный случай, сказал он. Она споткнулась и упала. Он помогает ей только потому, что ему её жалко. Крус был очень подозрителен. Он, вероятно, знал, что в месте, адрес которого дал ему Терри, располагался лупанарий. Однако он не мог доказать, что Терри в чём-либо провинился, и в конце концов ушёл, сказав, что Малышка будет находиться «под наблюдением», а Терри может позвонить позже и справиться об её состоянии.

Вот так просто всё оказалось.

* * *

А могло бы выйти даже проще, потому что, как выяснилось, вовсе не было нужды ломать бедной мелкой сучке запястье. В загруженной больнице тебя никто не заметит, если ты не врач или не выглядишь так, будто тебе нужна медицинская помощь. Он обошёл здание, стараясь не торопиться, но и не казаться слишком расслабленным. Поднялся на лифте на второй и третий этажи и побродил по коридорам, пахнущим антисептиком и готовой едой. Даже заглянул в некоторые из палат – в одной из них медсестра в форменном халате сидела рядом со стариком, лежащим в постели, и Терри готов был поклясться, что она дрочит ему под одеялом.

Тем не менее он знал, что таким способом до мишени ему не добраться. Она могла быть где угодно – у неё мог быть выходной. Придётся всё же пойти в регистратуру и спросить её по имени. Что он и сделал.

Монашка, или кто там сидел у них за регистрационным столом, вылупилась на него так, словно он прилетел по меньшей мере с Марса. Она не могла понять, что он говорит. Интересно, она и правда была такой тупой или притворялась? В конце концов, он ведь просто назвал нужную фамилию.

– Лоу-лесс, – снова произнёс Терри, говоря очень медленно и изо всех сил стараясь держать себя в руках, – док-тор Ан-дже-ла Лоу…

И тут он увидел её. Через стекло входной двери было видно, что она стоит на улице с двумя другими людьми. Одна была фляндрой примерно того же возраста, другой – долговязым типом со светлыми волосами. Сегодня утром Терри их обоих уже где-то видел, но не помнил, где именно. Затем оба развернулись, и она вошла в больницу. Он живо отошёл от стола, а монашка так и осталась сидеть, таращась на него, как на инопланетянина. Дотопал до зелёной доски из гипсокартона, висящей на стене, и сделал вид, что читает прикреплённые к ней объявления. Вошедшая женщина была одета не как врач, но по её уверенному виду Терри понял, что она и не пациентка. Она остановилась у стола и расписалась в какой-то книге или чём-то вроде того. Кажется, женщина немного нестойко держалась на ногах. Может, выпила? При такой бледной коже она явно не была испанкой. Точно она! Мишень выглядела не так, как на фотографии, но Терри всё равно узнал её по тёмным волосам, узкому лицу и острому подбородку.

Теперь она повернулась к столу спиной и двинулась по длинному побеленному коридору, в конце которого через большое матовое стекло окна ярко бил солнечный свет. Она была немного кривоногой, что ему нравилось в выдергах. Это словечко, «выдерга», он взял на вооружение, да и «фляндру» тоже. Он вообще интересовался словами и завёл привычку собирать новые. Перси как-то сказал ему, что он «немного коннессёр». Старик, как обычно, говорил с сарказмом, но в его шутке крылось больше правды, чем ему казалось. Терри и впрямь был коннессёром, в определённых вещах, особенно теперь, когда узнал от Перси, как правильно произносится это слово и что оно значит.

Выдерга и фляндра отличались друг от друга, представляли собой два разных типажа. Первая была бой-девкой, острой на язык, лёгкой на подъём и вообще готовой на любой кипиш. Другая скорее походила на леди. Забавная штука. Как узнать, кто из них кто? У него вроде получалось. Эта вот, к примеру, явная выдерга, а другая, та, с которой он видел её снаружи, в чёрном платье с белым воротничком – та, по ходу дела, фляндра.

Терри размышлял, что же делать. Изнутри его обуревало то самое трепетное чувство, которое возникало всегда, когда мишень попадала в поле зрения. Он двинулся за ней. Проходя мимо регистратуры, заприметил на стойке папку с зажимом, которую кто-то, должно быть, оставил там и забыл. Монашка по-прежнему висела на телефоне и не обратила на него внимания. Он плавным движением взял папку и пошёл дальше, глядя в неё исподлобья и изображая врача. Увидел, как женщина остановилась в дальнем конце коридора и вошла в дверной проём.

К нему приближалась мужская фигура, одетая в белый халат, – надо полагать, настоящий врач. Терри прошёл мимо, не взглянув на него, сосредоточенно уставившись в папку и хмуря брови, словно читал результаты анализов – и новости были скверными. Подошёл к двери, за которую вошла женщина, толкнул её и проскользнул внутрь.

Это была кладовая. От пола до потолка высились полки, а на полках громоздились коробки с таблетками и прочим, и склянки с какими-то лекарствами, и рулоны бинтов, и корпия, и лейкопластырь.

Ствол! Чёрт возьми – Терри забыл захватить его с собой!

Выдерга полусидела на краю металлического стола, повернувшись к нему задом. Он молча стоял спиной к двери. Похоже, она не услышала, как он вошёл. Что она делала? На столе лежал развёрнутый листок сложенной папиросной бумаги. Левый рукав её блузки был закатан, а вокруг её руки выше локтя была туго обмотана резиновая трубка. На глазах у него она поднесла к свету шприц, постучала по его цилиндру ногтём, а затем ввела иглу под углом во вздувшуюся вену на внутренней стороне локтевого сгиба.

Терри ощутил досаду. Почему? Какое ему дело до того, что она торчуха? Ну это же было совершенно неважно. И всё же он разочаровался. Почувствовал себя охотником, выследившим наконец зверя, за которым крался по пятам, и обнаружившим, что тот уже подбит.

Она вытащила иглу, закрыла глаза и медленно запрокинула голову назад, открыв гладкую белую шею. Терри услышал её вздох. Затем, хотя он не двигался и не издал ни звука, она внезапно открыла глаза, повернула голову и посмотрела прямо на него.

Почему, ну почему он не взял пистолет? Все было бы кончено за секунду, и она, вероятно, даже ничего бы не почувствовала. Две пули в грудь и одна в голову, бах-бах-бах, таково было правило, которому следовали все профессионалы.

Он всё ещё сжимал в руках папку. Та была сделана из какого-то жёсткого, тонкого металлического листа с острыми краями. Терри взвесил его в руке. Годится. Он был хорош в импровизации. Двинулся вперёд.

Женщина сказала что-то по-испански, а затем, сообразив, что он не понял, перешла на английский.

– Кто тебя прислал?

Дурман начинал действовать, и её голос прозвучал смазано, но по глазам было видно, что она по-прежнему на стрёме. И она была зла. Глаза блестели. Зрачки сжались до размеров булавочных головок.

Он улыбнулся.

– Всё путём, Апрель, – тихо сказал он. – Я прибыл передать тебе кое-что от ребят из Дублина.

Она наблюдала за ним, но при этом становилась всё более окосевшей, и её глаза начали терять фокус. Нужно было всего-то подождать несколько секунд, пока её не покинет боевой дух.

– Вот уроды, – пробормотала она.

Она двигалась так быстро, что застигла Терри врасплох. Он колебался не больше полусекунды, но этого времени хватило, чтобы она протянула руку, схватила с полки перед собой мензурку с широким горлом и одним движением запястья – на мгновение он подумал о Малышке – выплеснула её содержимое ему в лицо. Жидкость была бесцветной и имела знакомый, слегка смолистый запах. Терри увернулся, но оказался недостаточно проворен, и вещество обрызгало ему подбородок и шею.

Сперва он почувствовал только влажность и прохладу, которая вскоре превратилась в тепло. Он пошатнулся вперёд, занеся папку, словно клинок. Отвёл руку назад, готовый обрушить на женщину рубящий удар. Она зашла за стол, упёрлась руками в его край и толкнула его на Терри по полу, выложенному резиновой плиткой.

Капля жидкости, которой она в него плеснула, упала на мягкую ткань чуть ниже левого глаза. Вот тут-то и зародилась боль. Затем его подбородок и шею будто охватило пламя. Он издал вопль, мощь которого удивила даже его самого.

Глаз. Неужели вещество попало в глаз? Сколько Терри себя помнил, он боялся ослепнуть. Часто видел это во сне и всегда просыпался, дрожа в холодном поту.

Мишень сгорбилась за столом, по-прежнему держась за его край, и смотрела на него, как на дикое животное. Почему наркотик не срабатывает?

Он бросил папку, поднёс руки к лицу и почувствовал ладонями ужасный жар. Кислота разъедала кожу. Он собрался нанести жертве сильный удар, но та отпрянула, оказавшись вне его досягаемости.

Господи, какая боль!

Он выругался, развернулся, побежал к двери и рывком распахнул её.

Вода.

Терри побрёл по коридору. Его преследовал запах собственной ошпаренной плоти. Что это за кислота? Явно не серная, всё не настолько плохо… Фенол, подумал он. Да, эта вонь ему знакома.

Нашёл туалет. Толкнул дверь, а та ударилась о стену и отрикошетила с такой силой, что он чуть не упал. Наклонился над раковиной и открыл кран с холодной водой. Сначала вода усилила боль, затем наступило охлаждение. Фенол. Могло быть и хуже. Он видел, на что способна настоящая кислота. Одной из девчонок Реджи Крэя плеснули как-то целую бутыль соляной кислоты прямо в рожу. Он наткнулся на неё пару лет спустя. Она смахивала на Чарльза Лотона в роли Квазимодо в «Горбуне из Нотр-Дама», только хуже.

Ствол. Он возьмёт ствол и найдёт её. О да, он её найдёт!

44

Терри думал, что Малышка упадёт в обморок, когда увидит его. Она встала с кровати, на которой лежала на боку, поглаживая перевязанное запястье. Лицо её было серым от боли, а на лбу и верхней губе выступили капли пота. Она начала что-то ему втирать, но он оттолкнул её и подошёл к зеркалу, висящему у окна. Выглядело всё хуже, чем в больнице. Кожа на подбородке и шее приобрела синюшный оттенок, а на ней пестрели пятна порошкообразной белой субстанции, которую не удалось смыть.

Он налил в раковину воды, намочил одну из своих рубашек и прижал мокрую ткань к лицу. Сел на край кровати. Дышалось тяжело, а время от времени воздух и вовсе застревал в горле и выходил наружу с каким-то сдавленным всхлипом. Малышка всё причитала и причитала, плакала и рвала на себе волосы пальцами здоровой руки. Что-то похожее, наверно, можно было увидеть в кино. Терри бы её отдубасил, если бы чувствовал себя не таким выбитым из колеи. Однако он берёг энергию для Латимеровской сучки.

Вопрос был в том, где её искать. Будет ли она всё там же, в больнице? В какой-то момент ей наверняка нужно будет домой. Город невелик. Он дождётся темноты, затем обмотает лицо шарфом или чем-то ещё и выйдет на охоту. Конечно, она может жить за много миль от города, но Терри почему-то так не думал. Эта выдерга явно не из тех дамочек, какие обитают в увитых розами загородных коттеджах.

Обратится ли она в полицию? Очевидно, не сразу – уж явно не на хмельную голову да со следами от уколов вдоль обеих рук. А может, и вовсе связываться не станет. Торчки – они ведь, как правило, обходят мусоров стороной.

Он снова подумал о паре, с которой видел её возле больницы. Её дружки, по крайней мере, та фляндра в чёрном платье, это уж точняк. Может, она двинет к ним. Только кто они такие? На вид – туристы. По-любому остановились в каком-нибудь фильдеперсовом отеле. А таких здесь не так уж много…

Рубашка согрелась на его горящей коже. Он подошёл к раковине и снова намочил её под краном. Малышка сидела на стуле у окна, баюкая перевязанное запястье на коленях, точно младенца. Терри сгрёб её в охапку, подцепил за костлявое плечо и поднял на ноги. Она испуганно отшатнулась, сверкнула белками глаз и принялась бормотать какую-то тарабарщину, похожую на молитву.

– Заткнись! – крикнул он. Сунул горсть банкнот в её маленькую коричневую лапку и сделал вид, что пьёт из стакана. – Виски, – сказал он. – Понимаешь? Виски! Пить! Spirito!

Она торопливо кивнула и выбежала из комнаты. Ему было всё равно, вернётся она или нет. Впрочем, выпить очень хотелось. Крепкие напитки он употреблял только тогда, когда у него что-то болело, или когда не спалось, или когда призраки прошлого поднимались из бездны и пытались его напугать.

Терри снова сел на кровать, закинул ноги на одеяла, прижал пару подушек к изголовью, откинулся на них и закрыл глаза.

Подбородок пульсировал. Ему было плохо, но не то чтобы нестерпимо. В Каррикли ему случалось получать куда более серьёзные травмы, однако он выжил.

Он стиснул зубы и крепился, словно под пыткой.

* * *

Малышка всё же вернулась и принесла ему бутылку, завёрнутую в бумажный пакет. Он не смог разобрать этикетку. Это было не виски, а какое-то сладкое, липкое пойло. Не важно, Терри всё равно выпил – прямо из бутылки. Он уже начал чувствовать себя лучше. Всё будет путём.

Алкоголь заструился по жилам, делая свою работу. Терри сделал ещё несколько глотков из бутылки, затем закупорил её и поставил на дальнюю сторону маленького столика, стоящего у кровати. Ему нужна была ясная голова.

Сильнее боли, в некотором смысле, Терри жгло чувство, что его оскорбили. Да, оскорбили. Не только она, обдолбанная сука, плеснувшая ему в лицо веществом из мензурки. Все они были в деле – и торчуха, и та тощая в чёрном платье, и тот сонный на вид длинноногий доходяга с растрёпанными волосами, и другие, ибо Терри знал, что непременно должны быть и другие, с которыми он ещё не сталкивался. Все они плюнули ему в душу, это был один большой коллективный плевок, который жёг его самоощущение так же, как кислота жгла тело.

Малышка принесла эмалированный таз, чистую тряпку и начала мыть его обожжённую кожу. Они сидели рядом на кровати, а таз стоял между ними. Забавно, правда, подумал он, оба сидят здесь и страдают от боли, у него горит лицо, а у неё ноет запястье. Она насыпала в воду колотого люда, и холодок ощущался приятно, почти как анестезия. Лицо всё ещё сводило болью, но та либо утихала, либо он постепенно учился с ней справляться.

Ожогов и ошпариваний Терри всегда боялся. Однажды ночью в одном кабаке на Грик-стрит он оказался в гуще потасовки, переросшей в перестрелку, и поймал пулю, которая прошла навылет через мясистую часть руки чуть ниже левого локтя. Он даже не понял, что в него стреляли, пока всё не закончилось, а трупы не выволокли в переулок и не запихнули в фургон пивовара, чтобы увезти и закопать. На следующий день он не мог пошевелить рукой и беспокоился, что маслина могла повредить нерв или что-нибудь ещё. Один из врачей из компании Ронни, алкаш с вечной каплей на кончике носа, подлатал его, велел держать руку на перевязи и неделю или две избегать нагрузок. Три ночи подряд Терри не мог уснуть из-за боли, но его это не волновало. Дыра в руке заживёт, никто и не заметит, а вот ожог на лице оставит след на всю жизнь.

Малышка снова набросилась на него с мокрой тряпкой, но он оттолкнул её руку и встал с кровати. Настроение изменилось. Он был зол. Рубашка на спине пропиталась влагой. Он снова посмотрел на себя в зеркало у окна, повернувшись боком, чтобы лучше разглядеть подбородок. В нескольких местах коснулся кончиками пальцев вздувшейся и раздражённой кожи. Может, она затянется, может, не оставит шрамов. В крайнем случае, можно будет сделать пересадку кожи – в наше время пластические хирурги способны творить чудеса…

Терри сел в плетёное кресло у открытого окна. Улица внизу, как всегда, полнилась людьми. Неужели этим долбаным кукарачам никогда не надоедает носиться по всему городу как угорелые и кричать друг на друга?

Малышка что-то говорила ему из-за спины, задавала какой-то вопрос, судя по интонации, но он оставил его без внимания.

Закурил сигарету. От горячего дыма запершило в горле. Он подумал о том, не отпить ли ещё из бутылки, но не стал. Оставайся трезвым. Оставайся начеку.

Чёрное платье, белый воротничок, бледное северное лицо. Где же он её видел, где же?

Терри достал пистолет из тайника, где спрятал его сбоку под матрасом. Немецкая модель тридцать второго калибра, не шедевр, но достаточно точная и мощная. Конечно, не идёт ни в какое сравнение с той красоткой, которая канула на дно Ирландского моря…

Он принялся застёгивать кобуру под левой рукой, но тут Малышка положила ладошку ему на плечо и что-то нараспев зашептала на ухо. Так, она же не пытается снова уломать его на перепих? Пару часов назад Терри намеренно сломал ей запястье, а теперь у неё опять зачесалось? Он повернул голову вбок и посмотрел на Малышку. Наклонившись над ним, она одарила его лукавой, влажной улыбкой, взяла сигарету у него из пальцев, поднесла её к своим блестящим, набухшим губам, медленно затянулась дымом и выпустила его обратно через уголок рта. Терри покачал головой. Нет, она и впрямь была ненасытна.

– Смотри, милая, сотрётся у тебя эта твоя штука между ног от такого частого использования, – сказал он ей и снова попытался оттолкнуть от себя. Затем замер и сосредоточенно сдвинул брови.

Лестница с пляжа, залитая солнцем набережная, высокий белый фасад отеля – и фляндра в чёрном платье с белым воротничком, ожидающая такси.

Ну да.

45

Квирк, разувшись, лежал на кровати, пытался читать Кальдерона – в английском переводе, конечно, – и не получал от этого процесса особого удовольствия. Зачем, интересно, испанскому драматургу понадобилось помещать действие пьесы в Польшу? «Жизнь есть сон», что верно, то верно. Зазвонил телефон на тумбочке, и он схватил трубку ещё до того, как закончилась первая трель. Эвелин спала на боку, повернувшись к нему спиной, и шёлк её платья туго обтягивал лопатки. Квирк боялся, что она проснётся – её сон был для него магическим состоянием, которое надлежало блюсти и оберегать от любых помех, – но ему не стоило беспокоиться. Чтобы разбудить эту женщину, требовалось гораздо больше, чем какой-то звонок телефона.

Раздался голос Фиби.

– Она здесь, – сообщила девушка. – Спускайся и встреть нас в баре.

Он повесил трубку и сел неподвижно, слушая тихое, медленное похрапывание жены. Надевая туфли, увидел её спящее лицо, отражённое в зеркале на задней стороне открытой двери ванной комнаты. Повернулся и наклонился к ней, втайне надеясь, что она проснётся ровно настолько, чтобы он смог её поцеловать. Платье, надетое на ней, было его любимым – бледно-кремовое, крепдешиновое, усыпанное крупными алыми цветами пионовидных роз. Он внимательно рассмотрел бисеринку плоти в центре её верхней губы, гладкую плоскость лба, пергаментно-бледные веки, испещрённые крошечными фиолетовыми прожилками. Последним, что увидел Квирк, когда вышел в коридор и осторожно закрывал за собой дверь, стала тюлевая занавеска, лениво вздымающаяся под дуновением ветра, точно парус украшенного гербом галеона.

Дверь с резким щелчком закрылась у него за спиной.

Воспоминание об этом мгновении, уже ускользающем от него вкупе со вздутой занавеской, солнцем в окне и морем цвета индиго, простирающимся до размытого горизонта, никогда не изгладится у него из памяти.

* * *

Они сидели втроём, сбившись в кучу за столиком в дальнем углу бара. Проходя мимо модели трёхмачтового судна под стеклянным колпаком, Квирк провёл пальцем по верхнему краю деревянной рамы, как бы на удачу. Вероятно, модель тоже воображала, что вот-вот отправится в плавание…

Когда он приблизился, Фиби тупо взглянула на него, словно не узнав родного отца. Страффорд тоже, подняв глаза, кажется, привык к его присутствию лишь через некоторое время. Что с ними? Они выглядели так, словно у них на глазах произошла автокатастрофа.

Где-то играла музыка – тихо, негромко.

– Что ж, доктор Лоулесс, – сказал Квирк, пытаясь придать тону каплю непринуждённости, – вот мы и встретились вновь, при других обстоятельствах.

Апрель Латимер сидела в той же позе, в которой он увидел её в тот, самый первый раз, в баре под аркадой, – ссутулив худые плечи, сдвинув колени и соприкасаясь костяшками пальцев сжатых на груди кулаков. Однако она уже не была тем же самым человеком. Как будто животное, давно пропавшее и наполовину одичалое, ползком вернулось домой в поисках пропитания и убежища, злясь на себя и на мир за то, что его так унизили.

Она пробормотала что-то невнятное и отвернулась. Лицо её было напряжено, а кожа приобрела пепельный оттенок. Квирк заметил, что у неё мелко и часто дрожат руки. Увидел, что рукава её блузки плотно застёгнуты на запястьях. Посмотрел в глаза и обратил внимание на зрачки, похожие на две крохотные чёрные звёзды. Всё стало ясно.

– Кто-то напал на неё в больнице, – поспешно сказала Фиби. – Она плеснула ему в лицо кислотой.

Квирк медленно сел. Голос в голове, показавшийся чужим, резко спросил: «Что ты наделал?» Но почему?

– Кто это был?

Он адресовал вопрос Апрель Латимер, но за неё ответила Фиби.

– Тот тип, которого мы недавно видели вон там, – указала она на окно. – Он тогда поднимался с пляжа. «Парень из приюта». Он собирался её убить – верно, Апрель?

Апрель отрешённо обернулась к ней, глядя словно сквозь завесу слипшейся паутины. Действие наркотика, что бы уж там она не приняла, выветривалось, Квирк видел это вполне отчётливо. Её узкие плечи поникли.

– Его явно кто-то прислал, – сказала она. – Кто-то явно приказал ему…

В этот миг произошло одновременно две вещи. Страффорд внезапно встал, бросил через вестибюль взгляд на вход и сунул руку в карман пиджака. Позади них раздался голос.

– Ой, смотрите-ка, – весело воскликнула Эвелин, – ну что за счастливая семейка!

Она шла к ним от лифта в своём платье в пионовых розах.

– Ложись! – крикнул Страффорд, и все недоуменно уставились на него.

Детектив вытянул правую руку и сжимал что-то в кулаке. Возникло ощущение, что он на сцене, а невидимая публика сидит, затаив дыхание.

Выстрел прозвучал оглушительно, как удар грома.

Через вестибюль двигался худенький, похожий на куклу молодой человек в полосатой рубашке и бежевых брюках, которые были ему слишком коротки; на полпути он вдруг остановился и теперь медленно опускался на колени. У него в руке тоже был пистолет.

На мгновение Фиби подумала, что это действительно некое представление – какое-то глупое реалистичное шоу, которое персонал отеля устроил для развлечения гостей.

– Стоять! – громко сказал Квирк, не понимая, на кого именно он кричит. Он всё ещё сидел, раненая рука была занесена, как дубинка, а другая так сильно сжимала подлокотник кресла, что костяшки пальцев побелели как мел.

Человечек, стоящий на коленях на полу, пытался заговорить. Лицо его выражало изумление, смешанное с яростью. Левую половину подбородка и ту же сторону горла покрывала синевато-багровая сыпь. Его щека с другой стороны была разорвана, обнажая кровавое месиво из выбитых зубов и раздробленной кости. Пуля влетела туда и пошла вверх, прошив мягкое нёбо и застряв у основания мозга. Правый глаз выпячивался в глазнице, а теперь медленно выскользнул наружу, свесившись на блестяще-фиолетовой ниточке ткани.

Эвелин сделала шаг к нему.

– Бедное дитя, – сказала она странно мягким, приглушённым голосом, – моё бедное дитя!

Она протянула ему руку. Его единственный глаз смотрел на неё с чем-то вроде недоумения. Как будто юноша знал её или кого-то похожего на неё. Он поднял пистолет и выстрелил, а затем рухнул ничком.

Эвелин вопросительно повернулась к Квирку, как будто он её окликнул, чего тот не делал. Затем опустила взгляд на кровавое пятно, что растекалось по передней части её платья, подобно головке цветка, раскрывающейся среди других алых цветов, напечатанных на шёлке. Веки её затрепетали, и она, разведя руки в стороны в изящном, томном жесте, осела на пол.

Крики, беготня; старик в ярко-жёлтом галстуке за дальним столиком всплеснул руками и произнёс: «Ох! Ох!»

Квирк опустился на одно колено. Эвелин лежала на боку, положив щеку на руку. Именно такой он видел жену в постели наверху, когда бросил взгляд на неё и движущуюся занавеску. Её глаза были закрыты, но теперь она их открыла – открыла и, кажется, улыбнулась.

– Вот видишь, любовь моя, – прошептала Эвелин, – она была права, эта твоя монахиня. Всякий смех обернётся плачем.

Квирк попытался что-то сказать, но она слабо махнула рукой. И в последний раз ей удалось оставить последнее слово за собой.

Дублин

46

Над городом разразилась весенняя гроза. Дождь, гонимый ветром, хлестал волнистыми серыми струями, и Ленстер-Лоун скрылся под водой. Нед Галлахер остановился на повороте лестницы у окна и постоял немного, переводя дух. В последнее время он испытывал приступы удушья, а иногда просыпался ночью со стеснением в груди. Он слишком много работал. Стрессы сделались слишком велики.

Генеральный секретарь мрачно выглянул за окно на дождь. Вот вам и апрельские ливни. По пути из резиденции премьер-министра он наступил в лужу и промочил ногу. Кабинет главного парламентского организатора находился на верхнем этаже. Лучший вид во всей Палате, согласно древней шутке.

Нед Галлахер продолжил восхождение. Зачем его вызвали сюда сегодня утром? Какое дело могло быть к нему у Дика Фицмориса? Он был государственным служащим – а государственные служащие не подведомствены «главному кнуту». Чувствовал он и более глубинное беспокойство. Никаких вестей из Испании. Дай бог, чтобы там всё прошло как надо… Едва он произнес молитву, как понял, сразу же понял, что небеса на неё не ответят.

Секретарша парторга провела его в помещение, известное в народе как «Пыточная». Дик Фицморис поднялся из-за стола и поприветствовал его в достаточно дружелюбной манере: «Доброе утро, Нед, большое спасибо, что пришли, полагаю, вы промокли», – что воодушевляло. Дик Фиц отнюдь не славился теплотой.

Мужчины пожали друг другу руки, и вот теперь Галлахер заметил министра. Тот стоял в тени у высокого окна в дальнем конце комнаты, повернувшись спиной и засунув руки в карманы брюк. При виде его натруженное сердце Галлахера замерло.

– Садитесь, садитесь, – пригласил Дик Фиц. На столе стоял серебряный портсигар, и Фиц повернул его к себе, открыв крышку: – Не желаете?

– Нет, спасибо, – сказал Галлахер, прочищая горло. Сел. Носок внутри туфли был мокрым и тёплым. Омерзительное ощущение. Он чувствовал, как колотится сердце.

Билл Латимер отвернулся от окна и пересёк комнату. Взял сигарету из портсигара, лежащего на столе, и прикурил её от тонкой зажигалки «Колибри». С Недом Галлахером он не поздоровался, даже не взглянул в его сторону. Дурной знак. Схватился за спинку стула, стоящего рядом с тем, на котором сидел Галлахер, отодвинул его на добрых три фута влево и сел там. «Санитарный кордон», – подумал Галлахер.

Дик Фиц вернулся на своё место за столом и зашуршал пачкой каких-то бумаг – вероятно, телеграмм.

– Я подумал, что лучше будет встретиться с вами двоими одновременно, – сказал он, не отрывая взгляда от лежащих перед ним оливково-зелёных полосок бумаги.

Это был гибкий, подтянутый мужчина лет сорока с небольшим. Он казался белым и пушистым, но лишь до тех пор, пока не попадёшь под прицел игольчатого луча ледяного взгляда его бледно-голубых глаз. На нём были твидовый костюм-тройка, белая рубашка в тонкую синюю полоску и галстук-бабочка в сине-белый горошек – настоящий, завязанный собственноручно. Это был его фирменный аксессуар. Так его и прозвали – Дикки-Бабочка. Образование Дик получил сначала у иезуитов в Клонгоузе, а затем – у протестоидов в Тринити-колледже. Разносторонняя личность!

Он поднял глаза и улыбнулся – сначала Неду Галлахеру, затем министру. Это была не совсем улыбка, а лишь её видимость. Оба смотрели на него со смесью презрения, попытки предугадать его действия и предчувствия, что их не ожидает ничего хорошего. Дик Фицморис был воистину редчайшим явлением – честным политиком.

– С нами связались из посольства в Мадриде, – сказал он. Телеграммы хрустнули в его руках. – Письма приходили всю ночь.

– Сам знаю, – буркнул Билл Латимер. – Франко телесно вознёсся на небеса.

Дик Фицморис отреагировал на эту формулировку ледяной улыбкой. У него были плохие зубы – кривые, пожелтевшие, местами даже сколотые. Говорили, что он панически боится стоматологов.

– Произошёл некий… инцидент – на севере страны, в Сан-Себастьяне. Приятное местечко, я там бывал – чтобы не соврать, ездил в свадебное путешествие. Морепродукты там – моё почтение. – Он нахмурился. – Всё немного запутано, но определённо плохо, очень плохо. Вчера там убили женщину, застрелили в вестибюле гостиницы, – он всмотрелся в одну из телеграмм, – отель «Лондрес». Доктор Эвелин Квирк. – Он посмотрел на Неда Галлахера. – Знаете, кто это такая?

– Жена Квирка, патологоанатома?

Повисла пауза.

– Верно, – сказал Дик Фиц. – Вы знали, что они находятся там, не так ли?

Как мягко был задан вопрос, как невинно он прозвучал! Галлахер поёрзал на стуле.

– Нет, – сказал он, – я только… знал, что Квирк женат на каком-то враче.

– Она психиатр, верно.

В комнате воцарилась тиишина. Билл Латимер по-прежнему не замечал Галлахера. «Я стал нелицом», – подумал Галлахер и чуть было не рассмеялся. Стало любопытно узнать, какими средствами министр попытается выпутаться из этого переплёта. Что ж, может вертеться сколько угодно – он только ещё туже затянет петлю на своей бычьей шее. Ко дну они пойдут вместе, вдвоём, уж об этом он, Галлахер, позаботится!

Дик Фиц вздохнул, поднялся со стула, медленно прошёлся по всей комнате и остановился у окна, на том месте, где раньше стоял Билл Латимер, всё также держа в руке телеграммы.

– Как я уже сказал, всё очень запутано. Весь последний час я ломал голову, пытаясь понять, что произошло. Я поговорил с послом в Мадриде. Доктора Блейк – то есть жену Квирка – застрелил некий пока неопознанный преступник. Кто он такой, никто не знает – при себе никаких документов, вообще ничего.

– А что, он отказывается говорить? – спросил Билл Латимер бесцветным и ровным голосом.

– Он мёртв, – ответил Дик Фиц, не отрываясь от окна. – Его застрелил один из наших ребят, парень по имени Стаффорд, детектив.

– Что же там делал ирландский детектив? – спросил Нед Галлахер, изображая саму невинность.

– Старший суперинтендант Хэкетт с Пирс-стрит послал его туда вместе с дочерью Квирка.

«Вот ведь мелкая сучка!» – подумал Билл Латимер.

Дик Фиц развернулся, но остался у окна.

– Квирк был убеждён, что встретил там одну знакомую ему особу, и попросил свою дочь приехать к нему на юг и сказать, прав ли он. Она обратилась к Хэкетту, а Хэкетт отправил этого своего Стаффорда, чтобы тот… не знаю. Полагаю, чтобы тот за ней присматривал.

Порыв дождя застучал в оконное стекло, и из трубы над камином, где горели угли, вырвался клуб дыма. Галлахер уловил его едкий запах и подумал об адском пламени.

– Что это за особа, которая показалась Квирку знакомой? – спросил Билл Латимер тем же мертвецким тоном, что и раньше.

Дик Фиц набрал в лёгкие воздуха.

– Ваша племянница, министр, – ответил он. – Апрель Латимер.

* * *

Велели принести чай. Нед Галлахер, мрачно усмехнувшись, поинтересовался вслух, не найдётся ли, принимая во внимание обстоятельства, чего-нибудь покрепче:

– Слышал, в ящике своего прекрасного большого стола вы держите бутылку «Крестед Тен».

Дик Фиц, теперь уже снова сидя, посмотрел на него с каменным выражением лица. Значит, никакой выпивки. Галлахер кашлянул в кулак и посмотрел в окно, где всё так же лил дождь. Ветер, похоже, с востока, подумал он. Галлахер чувствовал себя странно – так, словно был где-то в другом месте либо совершенно не принимал участия в происходящем. Вроде бы говорят, что иногда пациент, перенёсший операцию, якобы чувствует, как поднимается к потолку и зависает там в воздухе, наблюдая за процедурой на операционном столе. Вот именно так он себя и ощущал. Висел где-то в вышине, хирург работал над ним, но операция шла совершенно не так, как следует.

Дик Фиц откинулся на спинку стула и соединил кончики пальцев.

– Посол рассказал мне, что имел продолжительную беседу с детективом Стаффордом… или Страффордом, как его там? Тот, в свою очередь, поговорил с молодой женщиной – вашей племянницей, министр, хотя она живёт под другим именем, которое на данный момент вылетело у меня из головы. Она уже несколько лет работает там врачом. У неё странная, если не сказать шокирующая, история.

– Да, она та ещё фантазёрка, – сказал Билл Латимер, наклонился вперёд, взял новую сигарету из коробки на столе и опять достал зажигалку. Дик Фиц смерил его холодным взглядом.

Раздался лёгкий стук в дверь, и появилась секретарша с подносом, на котором стояли чайные принадлежности. Дик Фиц указал ей, куда его поставить. Она не произнесла ни слова и вскоре ушла.

– Кажется, вы ничуть не удивлены, узнав, что ваша племянница жива, – сказал Дик Фиц, обращаясь к Латимеру.

Тот ответил ему тем же взглядом и презрительно выпустил струю дыма через стол в его сторону. Нед Галлахер физически ощущал, как в груди у этого человека клокочет гнев; хотя он сидел в добром ярде от министра, его обдавало жаром, как порывом опалённого воздуха.

– Меня не удивить ничем, на что способна эта девица, – сказал он.

Дик Фиц снова зарылся в телеграммы. Тянет время, понимал Нед Галлахер. Или же играет с ними, как кошка с парой мышей.

– История, которую она рассказала, – сказал Дик Фиц, всё ещё притворяясь, будто увлечён своими бумагами, – повествует о бурной семейной жизни и о давних преступлениях… некоторых из её родственников.

Билл Латимер издал некий звук, своего рода хрюканье, которое могло бы сойти за смех.

– Преступления, вот как? – резко сказал он. – Преступление одного человека – долг другого.

Дик Фиц уперся руками в край стола.

– Есть долг, а есть подстрекательство к мятежу, министр, – сказал он. – Ваша племянница рассказала Страффорду, как вы ввозили в страну оружие и боеприпасы и поставляли их ячейке ИРА в Белфасте…

– Подстрекательство к мятежу? – практически выкрикнул Латимер. – Шесть ольстерских графств – это недогосударство, вернее, были бы таковым, если бы вообще заслуживали называться государством! Я действовал как патриот…

Дик Фиц поднялся на ноги и наклонился вперёд через стол.

– Не пойте мне песен о патриотизме, – сказал он Латимеру, и его голос напрягся от внезапного прилива ярости. – Я такой же патриот, как и вы, министр, но я действую в рамках закона. Вы совершили преступление, вооружив банду гангстеров…

– Гангстеров, говорит он! – расхохотался Латимер, наконец повернувшись к Галлахеру. – Гангстеров!

– …и когда ваш племянник, Оскар Латимер, узнал, что вы затеяли, и рассказал своей сестре, его сестра пришла к вам и потребовала объяснений – что же вы тогда сделали? Вы выгнали её из страны под бог знает какими угрозами и выставили дело так, будто она мертва, убита собственным братом.

Латимер запрокинул голову и посмотрел на него с широкой, наглой улыбкой.

– В каждой семье свои неурядицы, – сказал он. – И каждая семья решает их по-своему. То, как я решил починить то, что сломалось, не ваше дело и не чьё-либо ещё, кроме меня.

Дик Фиц, сдерживая гнев, медленно сел и откинулся на спинку стула. Повернулся к Неду Галлахеру.

– Это вы, я так понимаю, состряпали для неё поддельный паспорт? – поинтересовался он почти что будничным тоном.

Галлахер ничего не ответил, а только сидел с несчастным видом, положив руки на колени. Пока молчи, сказал он себе. Потом ещё найдётся способ вонзить нож в широкую спину Билла Латимера! Будь он проклят, если возьмёт на себя вину за грехи этого человека. Только, пожалуйста, Боже, молился он, пожалуйста, не дай этому ублюдку узнать, что это я нанял того парня, велев ему поехать на юг и навсегда заткнуть этой молодчице её болтливую пасть!

– Мы закончили? – спросил Билл Латимер, собираясь встать.

– Не совсем, – ответил Дик Фиц.

Латимер, ворочая желваками, опустился обратно на сиденье.

– Если какой-то сумасшедший застрелил жену Квирка, то я не имею к этому никакого отношения, – пробормотал он.

– Как сообщил мне посол, – сказал Фиц, – детектив убеждён, что миссис Квирк не была предполагаемой целью нападения.

– Тогда кто же был? – резко бросил Латимер.

Дик Фиц взял пачку телеграмм и постучал ими по столу по краям, выравнивая их. Его замашки изменились, он стал бодрым и деловитым.

– Я переговорил с тишехом, – сказал он. – Мы договорились, что, пока расследуются трагические события в Испании, будут приняты определенные меры. Вы, – он посмотрел на Латимера, – немедленно подадите в отставку, указав любую причину по вашему выбору. А вы, мистер Галлахер, возьмёте отпуск на неопределённый срок. Когда там вы должны уйти на покой? – Галлахер, застывший на месте, ничего не ответил. – Мы можем ускорить процесс. Пенсия ваша, конечно, пострадает, но, боюсь, с этим ничего не поделать. А теперь, джентльмены, желаю вам доброго дня.

Он встал. Билл Латимер остался сидеть; сигарета в его пальцах выпустила тонкую струйку дыма.

– Я тебя уничтожу, Дикки-Бабочка, – процедил он. – Твою вшивую башку подадут мне на блюде…

– Нет, доктор Латимер, – спокойно сказал Дик Фиц, – голова, которая покатится с плеч, будет не моей. Я же сказал вам, я переговорил с тишехом. Замести под ковёр ничего не выйдет. Времена изменились. Если выяснится, что вы причастны к событиям в Испании, вас экстрадируют…

– Клянусь Христом! – воскликнул Латимер, пытаясь встать на ноги.

– …или же, – неумолимо продолжал Дик Фиц, – будут судить здесь за покушение на убийство вашей племянницы и убийство доктора Эвелин Квирк. Это всё, что я должен сказать. – Он нажал кнопку на своём столе. – Моя секретарша вас проводит.

Латимер несколько мгновений стоял столбом и пожирал Дика зверским взглядом, затем повернулся и вышел из комнаты. Нед Галлахер по-прежнему сидел на месте, застыв как истукан, моргая и сжав кулаки на коленях. Лицо его внезапно показалось старческим.

– Если я узнаю, что вы вовлечены в это дело настолько глубоко, насколько я думаю, – сказал ему Дик Фиц, – вы проведёте пенсию за решеткой. А теперь убирайтесь с глаз моих!

Однако Нед Галлахер так и не смог пошевелиться. Он чувствовал, что никогда больше не сможет двигаться, так и останется парализованным здесь навсегда, заблудившись внутри самого себя.

Дождь стучал в окно. В Испании ярко светило солнце.

Об авторе

Джон Бэнвилл родился в 1945 году в Ирландии, в городе Уэксфорд. Является автором семнадцати романов, в числе которых «Улики» (The Book of Evidence), «Море» (The Sea), получившее Букеровскую премию 2005 года, серия криминальных романов о патологоанатоме Квирке, написанная под псевдонимом «Бенджамин Блэк», а также недавно вышедший бестселлер «Снег» (Snow), его первый роман, в котором фигурирует инспектор сыскной полиции Сент-Джон Страффорд. Среди других крупных наград, которые он получил, – премия Франца Кафки, премия ирландского ПЕН-клуба за выдающиеся достижения в ирландской литературе и премия принца Астурийского. Проживает в Дублине.

Примечания

1

«Ритц» – пятизвёздочный отель в Лондоне на Пикадилли, ставший своего рода символом принадлежности к высшему обществу и роскошного образа жизни. (Здесь и далее – примечания переводчика.)

2

Гражданской гвардии (исп.).

3

Упомянутый в оригинале Nobodaddy – это отсылка к стихотворению Уильяма Блейка «To Nobodaddy», пародирующему Father of AU, эпитет Бога-отца. В переводе В. Л. Топорова он звучит как «Отец, не породивший сына», но в контексте «Апреля в Испании» важно и то, что Nobodaddy есть и в «Улиссе» Джеймса Джойса, и в русском переводе В. Хинкиса и С. Хоружего он передан как «Никтоотец».

4

Слова Э. Дикинсон о К. Кавафисе.

5

Сэвиль-Роу – улица в центре Лондона, на которой с XIX века сконцентрированы наиболее престижные швейные ателье, изготовляющие одежду на заказ.

6

Джеймс Фрэнсис Кэгни-младший – американский актёр театра и кино первых лет звукового кинематографа и «Золотого века Голливуда». В 1930-х и 1940-х годах прославился ролями гангстеров и головорезов, внеся большой вклад в развитие жанра гангстерского фильма.

7

Ричард Уидмарк – американский актёр, снявшийся более чем в шестидесяти фильмах, в том числе нуарных.

8

«Смерть после полудня» – один из романов Эрнеста Хемингуэя о жизни в Испании.

9

Цитата из стихотворения «Тот, кто любит больше» (The More Loving One) Уистона Хью Одена, перевод с англ. Е. Тверской.

10

Добрый день (исп.).

11

Очаровательно (исп.).

12

Разрешите? (Исп.)

13

Да, да, конечно – настоящий кабальеро (исп.).

14

Джон Уэйн, Чилл Уиллс, Смайли Бернетт – американские актёры 30–50-х годов, играли в основном в вестернах.

15

Ах ты врунишка! (Нем.)

16

Мой любимый невежда! (Нем.)

17

Rape (исп.) – морской чёрт. Одновременно по-английски это слово переводится как изнасилование, что и бросается в глаза Квирку.

18

Сделано ручным способом в Эквадоре (исп.).

19

Отрывок из шуточной песни Билли Мерсона «Испанец, который испортил мне жизнь». Лирический герой грозится прикончить тореадора, который увёл у него жену.

20

Ирландская народная песня «Roisin Dubh» («Чёрная роза» или «Смуглая Розалина») в аллегорической форме выражает надежды ирландцев на помощь из Испании в борьбе за независимость. По её мотивам дублинский поэт Джеймс Кларенс Манган (1803–1849) написал одноимённое стихотворение на английском языке. «Чёрная роза» считается одним из поэтических имён Ирландии.

21

Моё ирландское дитя, где ты сейчас? (Нем.)

22

Со всевозможными вещами (нем.).

23

«Вернись в Эрин» – сентиментальная англ. песня на слова Карлотты А. Барнард (1830–1869). Мавурнин – моя любимая (ирл.).

24

«Легион Марии» – католическая апостольская организация, занимающаяся миссионерской деятельностью. Основана 7 сентября 1921 года в Дублине.

25

Хитклифф – один из центральных персонажей романа Э. Бронте «Грозовой перевал», типичный байронический герой, жёсткий и нелюдимый.

26

«Мальчишеская газета» (англ. The Boy’s Own Paper) – английская газета для мальчиков-подростков, издавалась с 1879 по 1967 г.

27

«Дом шляп» (фр.).

28

Дойл Эрен (ирл.) – нижняя палата ирландского парламента.

29

Цитата из одноимённого стихотворения У. Б. Йейтса в переводе Г. Кружкова.

30

Имеется в виду «Зимняя сказка».

31

Видоизменённая цитата из Библии (Мф. 27:52–53).

32

Томми Стил – британский певец, считающийся первым британским кумиром подростков и звездой рок-н-ролла.

33

«Братья-христиане» – всемирная религиозная организация в составе католической церкви, основанная в Ирландии.

34

Семь циферблатов (англ. Seven Dials) – площадь в районе Сент-Джайлс лондонского округа Кэмден в Вест-Энде. Семь улиц сходятся на примерно круговом перекрёстке, в центре которого находится колонна с шестью солнечными часами: колонна была введена в эксплуатацию до позднейшего изменения плана с первоначальных шести улиц на семь, но, как считается, сама исполняет роль седьмых солнечных часов.

35

Мамочку (нем.).

36

Мэри Маллон, также известная как «Тифозная Мэри», – первый человек в США, признанный бессимптомным носителем брюшного тифа. Работала кухаркой в штате Нью-Йорк с 1900 по 1907 год, в разные периоды побывав в восьми семьях, в семи из которых произошли массовые заражения тифом.

37

Эблана – название древнего города, располагавшегося на месте Дублина.

38

Торд Альвар Куон Лиделл (1908–1981) – известный британский радиоведущий.

39

Анна (Энни) Лори (1924–2006) – известная американская блюзовая певица.

40

Стоит отметить, что все это марки ирландских производителей, на что и делается акцент.

41

Спасибо (ирл.).

42

Имеется в виду популярная точка зрения, согласно которой истинным кокни может считаться лишь тот, кто родился в пределах слышимости колоколов лондонской церкви Сент-Мэри-ле-Боу в Сити.

43

«Стрелки Макалпайна» (англ. McAlpine’s Fusiliers) – ирландская баллада на традиционную мелодию начала 1960-х годов. Песня повествует о миграции ирландских рабочих из Ирландии в Великобританию в XX веке. Название баллады отсылает к одноименной строительной компании сэра Роберта Макалпайна, на то время – крупного работодателя ирландских рабочих.

44

«Брайтонский леденец» (англ. Brighton Rock) – роман Грэма Грина опубликованный в 1938 году. Непростая история ненавидящего весь белый свет уличного мальчишки Пинки Брауна, главаря молодежной шайки Брайтона. Пинки вызывающе порочен и осмеливается подвергать сомнениям моральные нормы общества.

45

Перевод Е. Петровой и А. Тетеревниковой.

46

Ленстер-Лоун – сад перед Ленстер-хаусом, одним из зданий ирландского парламента.

47

«Замок Рэкрент» (англ. Castle Rackrent) – роман британской писательницы Марии Эджуорт, опубликованный в 1800 году. Считается первым ирландским романом. В центре сюжета – история трёх поколений аристократической семьи, жившей в замке Рэкрент в течение всего XVIII века.

48

«Испанским морем» когда-то условно называлось Карибское море и примыкающая к нему часть Америки, где располагались испанские колонии.

49

I Do Like to Be Beside the Seaside – популярная британская мюзик-холльная песенка, написанная в 1907 году.

50

Да? Кто говорит? (Исп.)

51

«Ночью», пер. В. Станевича.

52

Вот она (исп.).

53

Спасибо, милый, люблю тебя (исп.).

54

Château Désespoir – Замок отчаяния (фр.).

Content

Джон Бэнвилл
Апрель в Испании

Лондон

Доностия

Лондон

Доностия

Дублин

Доностия

Дублин

Об авторе

Примечания