Александра Ручьева

Заводские настройки. Роман в рассказах

Рябина: новые РЕШения

© Ручьева А.А.

© ООО «Издательство АСТ»

Капёж

Таисия пришла на металлургический завод сразу после окончания университета. Она целенаправленно выбрала для изучения металловедение. Её старшая сестра Мария тоже училась на этой же специальности – она легко поделилась своими старыми тетрадями с лекциями и практиками. Мария всегда помогала младшей. Правда, Таисия задумывалась о поступлении на факультет иностранных языков – она любила немецкий, с удовольствием участвовала в городских олимпиадах, даже занимала призовые места. К сожалению, хорошо подготовиться к экзаменам не удалось. В Чебаркуле начала восьмидесятых о репетиторах даже не слышали да и просто опытных людей рядом не нашлось. Но Таисия уверенно шагала по выбранному пути, хоть порой и жалела, что с изучением языков не сложилось.

Каждая лабораторная работа в университете пробуждала в ней азарт исследователя, а каждая пара показывала дорогу к цифрам и процессам. Конечно, конспекты сестры здорово выручали. Но она и сама могла многое рассказать о любимых предметах.

Таисия нетерпеливо ждала, когда же наконец погрузится в реальный мир структур металлов на заводе – не во время практики, а уже на работе, где нет смоделированных случаев и ситуаций. Устроиться до выпуска казалось идеальным, но неосуществимым решением. С неоконченным высшим брали со скрипом, да и совмещение учёбы на технической специальности с работой – задача со звёздочкой. Она не рискнула.

Таисия дождалась. Она вернулась в Чебаркуль и устроилась на тот же завод, что и Маша. Их папа помог. Работать в лаборатории вместе с сестрой проще и веселее. Рядом родное плечо, невзгоды пережить легче. Заводская династия продолжилась. При этом Таисия чувствовала и ответственность тоже. Всегда же будут сравнивать со старшими, проверять: как работает, похожа ли, старается ли… Вообще, к блатным отношение особое. Их отца на заводе ценили и уважали. Но от дочерей неизвестно чего ждать. Хорошо они работают или плохо, папа же прикроет, ежели что. А люди любят чужое бельё полоскать. Неважно, грязное оно или чистое. Но Таисия верила в себя и знала: у неё получится. Она готова ко всему.

Кипы бумаг, горы железок, крики начальства и робкие попытки приструнить цеховиков… Рабочие дни превратились в братьев-близнецов. Таисия много раз успела пожалеть о поспешном выборе профессии. Она не предполагала, что после университета её распределят именно на этот завод. Никто не спрашивал. Отправили – работай. А тут хочешь не хочешь – привыкнешь. Полгода сомнения мучали Таисию, пока однажды не случилось одно происшествие.

21 июля

11:30

По сложившейся традиции перед обедом Таисия собиралась в дамскую комнату. Поправила перед зеркалом копну волос. Посетовала на свежий прыщ на носу. Вздохнула, подмигнула своему отражению и, скинув тёмно-синий форменный халат, направилась в коридор.

Ей всегда казалось, что противный скрип двери кабинета в душной тишине слышали все коллеги в лаборатории. Но они прятались по рабочим местам или сбега́ли в столовую в надежде урвать что-нибудь вкусненькое. Быстрее всего улетали котлеты с подливой – кузнецы с удовольствием обедали мясом после тяжёлой работы. Таисия любила предобеденную тишину.

Сегодня дневная смена. Потом ночная, через день или через два. Лаборант с высшим техническим образованием, или посменный инженер. Таисия мечтала о стандартной пятидневке. Начальник обещал, обещал, но оставлял Таисию работать в прежнем графике. Ей неловко было доставать его вопросами. Не так много времени прошло с момента устройства на работу. Постоянные недосыпы сказывались на настроении да и на здоровье тоже. Но кого это волновало?

Гулкие шаги Таисии эхом разносились по лаборатории. До обеда оставалось полчаса. А это значило, что на столе скоро появятся любимые тефтельки в томатном соусе с рисом. Прохлада коридора приятно обволакивала после раскалённых кабинетов. Хорошо.

Думая об обеде, Таисия так ушла в себя, что ничего не замечала. Июльская жара высушила её мысли о происходящем. В реальность Таисию вернуло одно маленькое обстоятельство. Она обнаружила, что на полу перед одной из дверей лежал кусок металла на бумажке. Маленький железный кубик. Бесхозный. Таисия медленно приблизилась, чтобы получше рассмотреть находку. На бумажке она прочла: «Термическая обработка». Перевернула листок и сложила его, не увидев там ничего, что могло бы пролить свет хоть на что-нибудь. При том, что режимы, расписанные там, были стандартными. Сам кубик (а это был образец из стали 40Х) был покрыт тонким слоем застывшей окалины. Таисии сразу стало понятно, что он уже побывал в печи и теперь лежал возле шлифовальной комнаты.

Таисия замерла. Ей очень захотелось разузнать, почему кубик здесь. Она снова медленно наклонилась к нему, словно собака, идущая по следу. «Возможно, нам его просто не донесли, – рассуждала Таисия. – Наверное, пришёл человек, который не знает, куда отдавать образцы. Или кто-то из местных его положил».

Если с образцом что-нибудь случится, то его посчитают утерянным. А это скандал. Запланированные испытания не проведут в срок. Придётся изготавливать новые образцы. И работу всю переделывать. Ой-ой! Таисия не хотела никого подводить. Ведь она работала в лаборатории всего несколько месяцев и очень дорожила своим местом. А ещё боялась подвести отца. Он легко мог отчитать её за проступок даже во взрослом возрасте. Никак не мог привыкнуть, что его младшенькая-то выросла.

Первым хозяином кубика мог оказаться термист Юра. Он подготавливал образцы для испытаний, размещая их в печи при заданной температуре. А шлифовальная комната находилась как раз по соседству с его кабинетом.

Таисия схватила кубик и побежала к термисту. Она дёрнула за ручку двери, но та оказалась заперта. «Дак у них же обед!» – Таисия порывисто ударила себя ладонью по лбу.

Визит в дамскую комнату отменился, и Таисия отправилась к следующему потенциальному владельцу кубика. В конце длинного коридора располагалась слесарная мастерская. Там обитали станочник Саша с напарницей Ниной. А ещё туда иногда захаживал симпатичный токарь Артём из ремонтно-механического цеха, Юрин друг. А Таисия втайне мечтала как-нибудь поболтать с Артёмом. Она никому об этом не говорила, даже сестре.

Таисия толкнула дверь, и та открылась. В просторной мастерской всегда было пыльно и тесно, несмотря на размеры. Повсюду валялась стружка, а стеллажи вечно заваливали образцами и инструментами. Наждак, шлифовальный и фрезерный станки стояли у стены. Саша, центр этого хаоса, сосредоточенно вытачивал заготовку на токарном. На нём были бессменная тёмно-синяя спецовочная куртка, заставшая ещё Советский Союз, маленькая шапочка, готовая в любой момент обнять правое ухо. Венчали его образ очки с прямоугольными стёклами без оправы.

«Хорошо, что Нина ушла на обед», – с облегчением подумала Таисия. Ей не хотелось, чтобы лишние люди узнали о находке. А лишние люди – это лишние разговоры.

– Саш, спасай! Нужна твоя помощь! – выпалила она.

– О, Тася! Ты чего такая растрёпанная? – Саша оторвался от работы. – Случилось что?

– Я сейчас шла по коридору и возле двери шлифовальной комнаты нашла вот это. – Таисия протянула руку с кубиком в бумажке. – Ты в курсе? Может, твоё? Тебе задание на пробы не приносили?

– Не-е-ет. Давай сюда, поглядим.

Саша взял кубик, развернул бумагу и принялся читать.

– Так-с, термическая обработка… Сталь 40Х… Режим… Угу, – кивнул он. – М-м-м… Ладно, заберу твой подарочек себе, а там разберёмся.

– Саша, ты чудо! – Таисия послала воздушный поцелуй и унеслась к себе в кабинет, надеясь на решение проблемы. Неужели всё закончилось так быстро?

11:45

До обеда оставалось всего пятнадцать минут, но зыбкое чувство тревоги не покидало Таисию. Она решила позвонить в цех, который изготавливает образцы для испытаний. Они могли что-то перепутать, занести, не встретив никого из лаборантов. Производство не стоит: им некогда ждать. Таисия разволновалась. Вдруг она не права? Вдруг кубик предназначен для чего-то другого? Дрожащие пальцы потянулись к телефонному диску и набрали номер бригадира участка проб. Пять цифр – и цех на связи.

– Термический, – грубо рявкнули в трубке.

– Любовь Петровна, вы? Это Тася из лаборатории, – залепетала Таисия. – Нам тут в коридор образец подбросили. Вы не заносили? Для кого? Что делать-то с ним?

– Привет, Тася, не узнала… Это вообще прошлая смена, они могли! – гаркнула бригадир. – А какая марка?

– Сталь 40Х.

– Погоди, в журнале посмотрю. – В трубке зашуршало. – А марочки-то этой нет уж давно. Не поступала. В последний раз в январе делали.

– Ладно, Любовь Петровна, разберёмся. Спасибо. – Она положила трубку.

Таисия позвонила начальнице лаборатории. Кто, как не она, может помочь найти владельца?

– Наталь Сергевна, тут кусочек лежал в коридоре. Чей? Вы не в курсе?

– Не знаю, – протянула Наталья Сергеевна. – Но приду после обеда, посмотрю.

Начальница никогда ничего не знала. Она бы никогда не прервала свои дела из-за просьбы нового сотрудника. Ей главное, чтобы её не трогали лишний раз. Помогать сотрудникам… зачем? Сами справятся. Им же хочется здесь задержаться. Наталья Сергеевна умела только раздавать задания и проверять их выполнение. И всегда напоминала, что она главная.

Таисия положила трубку, устало откинулась на спинку кресла и накрылась халатом. Тёмная ткань успокаивала. Сон потихоньку наступал. Усталость уговаривала остаться в кресле на весь день. Только голос разума пробивался сквозь пелену: никому, что ли, не нужен этот образец?

15:40

Юра нёсся по коридору в направлении кабинета Таисии. Эта новенькая перебаламутила ползавода. «И чего ей на месте не сиделось? Работник года, мать её!»

Он без стука ворвался в её кабинет. «Опять дверь верещит, надо бы смазать», – подумал Юра. А Таисия-то, на его взгляд, работала, горя не знала. Счастливая. Наивная. Но вздрогнула от визга открывшейся двери и подняла на него глаза.

– Ты что?! – крикнул Юра.

– А что? – Таисия непонимающе на него уставилась. Испугалась, кажется. Глазёнки-то забегали. «Может, не надо было наседать?»

– Кипиш навела – что! Этот образец я положил для эксперимента! Определение капёжа.

Таисия удивлённо вскинула брови. Не поняла…

– Чего? Что за эксперимент такой? Что вообще за слово «капёж»? Никогда не слышала…

Юра тяжело вздохнул и принялся объяснять незадачливой новенькой суть тщательно спланированного опыта. «Возись с новенькими потом… И бегай от начальства к лаборантам и обратно. Как будто своих дел нет!»

– Наталья Сергеевна решила, что я сантехник, понимаешь? Тоже мне, кадровичка. Сказала, что в коридоре вроде течёт труба, которая поверху идёт. И надо проверить. Я ещё удивился. Помнится, слесаря́ ремонтировали… – начал Юра. – И я решил провести эксперимент. Бумажку положил под место, где течь нашли.

– И-и? – вытянулась Таисия.

«Совсем, что ли, не въезжает?»

– Что «и»? Сквозняки у нас, сама знаешь. Сдувало бумажку. Я нашёл образец из металлолома и прижал её.

– Ничего не поняла. Бумажка, образец, эксперимент. Смысл-то в чём?

– Да как в чём! Чтобы посмотреть, течёт или нет. Появятся капли на бумажке или нет, – всплеснул руками Юра. Пора в отпуск, иначе в гроб вгонят.

– Так капёж – течь! Что ж ты сразу не сказал? А если бы это был образец для испытаний? Потеряли, и опять переделывать? – напустилась Таисия на Юру. – Подписал бы бумажку, что ль.

– Ладно-ладно, всё хорошо. – Юра примирительно улыбнулся, подняв ладони. – Выяснили же всё. Проверим завтра, ничего страшного. Мне пора, вот-вот образцы из печки выйдут.

И Юра выбежал из комнаты. «Точно пора отдыхать».

17:10

Таисия устала. Суматошный, тяжёлый день позади. Дома её ждала маленькая уютная комната с мягкими подушками. Столько беготни, и ради чего? Ради металлолома. Вот как нормально работать в таких условиях? Смена закончилась, и это единственное, что её радовало.

Трудно новеньким. Коллеги с лёгкостью скидывали лишнюю работу Таисии. Подай и принеси, принеси и подай. Должность вроде бы обязывала, а вроде и нет. Она бы тянула поручительную телегу вечно, не случись история с образцом. Вместо бесконечных одинаковых задач – расследование. Дальше будет интереснее, уж она-то постарается. Теперь Таисия точно знала, что больше не позволит на себе ездить. Пора уже показывать, что она всё-таки инженер, а не девочка на побегушках.

Июльское солнце пекло нещадно. Жара стояла страшная. Люди прятались в тени деревьев. Плавился асфальт. Недолго и с ума сойти. Какая уж тут работа! Скорей бы настали выходные. Пойдёт Таисия с подружками на Мелкие пески, там мало камней на дне. Не то что на главном чебаркульском пляже: заходишь в воду на цыпочках, боясь напороться на острый край. Накупаются всласть… Какая водичка… Таисия и вечером бы сходила, да только надо ужин готовить и обед на завтра.

Поток размышлений резко прервали хриплым окриком:

– Тася! Стой, погоди.

Она, вздрогнув, обернулась. К ней спешил Валерий Александрович, электрик кузнечно-прессового цеха[1]. Таисия опасливо наблюдала за тем, как огромное пузо электрика тяжело вздымается от бега. Она побаивалась этого грубого большого мужика. Но электрик частенько приходил к Саше пить чай, потому-то Таисия и старалась поддерживать с ним общение.

– Наконец-то услышала. Ну и баламутка же ты! – хитро улыбнулся Василий Александрович. – Весь завод на уши поставила.

– Никого я не ставила, – насупилась Таисия сжавшись. «Опять какие-то обвинения…»

– Я чего звал-то. Сегодня с Саньком сидели, чаи гоняли. Прибежал Юрец. Санёк достаёт кубик и говорит: «Юр, тут вот заготовка есть, там марка, режим написаны. Вроде надо термообрабатывать».

– А Юра что?

– Он схватил куб, забегал: «Я щас пойду печки включать»! И тут развернул бумажку и взревел. Он же её для опыта какого-то положил. Не помню, правда, для какого. Что-то его там Наталь Сергевна запрягла. С утра рассказывал. Только убежал потом куда-то.

– Он ко мне побежал, – пробормотала Тася краснея. – Это ж я образец Саше принесла.

– Во-во. – Валерий Александрович закивал. – Ох, баламутка! Пойду я, Тась. Бывай.

Электрик свернул в ближайший переулок. И что это было? Какое ему-то до неё дело? Таисия следила за тем, как кудрявая пелена деревьев скрывает его грузную фигуру. Голова разболелась от жары и работы. Казалось, что Валерий Александрович просто растворился в зелени. Пускай, лишь бы подальше.

Бесконечная рутина едва не приняла Таисию в свои волны, закрутив в водовороте событий, когда один жаркий июльский день бросил спасательный круг. Но при этом на борту корабля памяти оставалось одно слово: «капёж!».

Звезда во лбу

«Кто придумал этот чёртов график?» Неделя в дневную, с утра. Неделя в вечернюю, до полуночи. Стандартная такая смена в восемь часов. «И никакого режима, мать его!» – мысленно возмущался Артём, токарь пятого разряда. За двадцать лет трудового стажа на заводе он успел повидать разные комбинации рабочего графика. То пятидневка в сорок часов, то двенадцатичасовые смены.

А ещё порой зарплату задерживали. Или выдавали талоны, которые можно было обменять на товары в специальном магазине. Не завод, а сказка! Артём даже уходил в газовую службу, надеясь нормально зарабатывать, но там не сложилось и пришлось вернуться.

Цеховые рабочие всегда трудились посменно – так заведено испокон веков. Нормы времени смен рассчитаны по Трудовому кодексу. В стародавние времена вообще работали от зари до зари и как-то жили без норм этих. Но сейчас хотя бы есть выходные. Это чудесное сладкое слово. Артём любил в выходные выйти на пробежку или сходить в маленький поход, побыть на природе. День за днём, смена за сменой он ждал, когда же наконец придёт суббота.

Серый март плавно катился к финалу. Артём с коллегами подтягивались на смену. Они будто проходили полосу препятствий: то перескакивали, то обходили многочисленные лужи. Львы с ограды стадиона следили за прохожими, мечтая когда-нибудь так же прогуляться. Они бы приветственно зарычали, но голоса их переплавили в олимпийские кольца, висящие рядом. А на небе за рабочими следовали ватные облака.

Производство работало как часы. Детали крутились на станках, документы составлялись и подписывались. Планы писались, корректировались, утверждались. Заводчане, словно муравьи, сновали туда-сюда между цехами. Только управление со стороны выглядело спокойно и монументально. Этот вид обманчив: именно там решались судьбы рабочих.

Что делать, если сменное задание неподъёмное? В прямом смысле слова. Детали крупные, изготовить необходимо внушительную партию. И вроде действия повторяются, а руки-ноги болят. Стоять у станка несколько часов. Иногда тело может подводить. А если хочется спать?

Артёму спать хотелось каждую смену. Ни опыт, ни правильный режим дня не помогали. Шутка ли: неделя в дневную, неделя в вечернюю. Тут не только спать захочешь, но и здоровье потеряешь.

А со здоровьем у Артёма сложности. На пробежках стало тяжело поддерживать заданный темп, иногда немели руки. И сходить бы к врачу, только всё времени не находилось: то работа, то сад, то вылазка в лес.

Наверное, отпуск спас бы его от неминуемого переутомления. Артёму полагались двадцать восемь дней, и он всегда старался брать их летом целиком, чтобы успеть пройти поход. Поначалу всё получалось: Артём приносил руководству письма из областной Федерации туризма – его отпускали. Но потом начались конфликты с начальством, и отдыхать в желаемое время с каждым годом становилось труднее. Сальников, начальник ремонтно-механического цеха, считал, что летом в отпуск должны сходить все сотрудники. Ещё ему не нравилось, что месяц хорошего работника нет на месте. Артём пытался выбить желанные дни, шёл напролом, но с руководством шутки плохи.

В их цехе касок не выдавали. Не положено, ведь местные краны перевозили небольшие грузы. Время от времени попадались детали покрупнее, как из кузнечно-прессового. Там и прохладнее было, чем в КПЦ. Печей нет, горячего металла нет. Тихо, спокойно, никто не стучит. Только краны скрипят под потолком.

Станки, высотой по пояс рабочему, стояли на полу. Но всё равно простым посетителям цеха лучше ходить по дорожкам, специально размеченным между оборудованием. Технику безопасности никто не отменял. Она написана кровью. За инструктаж по охране труда рабочие расписывались в специальных книжечках. А вот читал ли кто сами правила?

Любой токарь всегда руководствовался чертежом и технологическим процессом, а также сменным заданием. Важно было не только уметь читать чертежи, но и правильно их составлять. Здесь необходим диалог производства и инженеров. Справлялись. Конструктор деталь рассчитал, нарисовал. Технолог техпроцесс расписал. Мастер распределил задания. Оставалось сделать, а уж как – не их забота. Только контроль. Всё по технологии.

Артём застегнул тёмно-синюю спецовочную куртку на все пуговицы, чтобы ни одна стружка не попала на кожу. «Надо бы спецовку забрать постирать, совсем грязная», – думал токарь, поправляя кепку. В спецодежде для токарей никаких головных уборов предусмотрено не было, но в последние годы Артём полюбил работать в кепке с коротким козырьком, пряча под неё копну жёстких волнистых волос. Так он готовился вытачивать очередную деталь. Длинные такие цилиндры, крупные, ставились на станок при помощи крана. Их уже обточили до Артёма, требовалось только оторцевать. То есть торцы сделать плоскими и гладкими.

На торцах оставалась бобышка – маленький выступ в центре, чтобы крепить детали во время других операций. Артём уже срезал несколько бобышек. Движения отрабатывались до автоматизма годами, рабочий ритм найден. Раз, два, три, четыре…

Артём закрепил очередную заготовку в станке. Привычно запустив машину, задав необходимые параметры, продолжил работу. Вернее, попытался.

Зажимавшие заготовку кулачки станка не выдержали. Цилиндр на огромной скорости вылетел оттуда прямиком Артёму в переносицу. Артём попятился и врезался в угол стеллажа с инструментами. По голове будто ударил многотонный молот. А по лицу текло что-то вязкое. Кажется, нос разбит. Мир покачнулся и поплыл, закручиваясь воронкой. Заготовка же отлетела метра на три от станка.

Оторвавшись от стеллажа, Артём медленно побрёл в здравпункт. Там он был частым гостем: стружка нередко прилетала ему то в лицо, то под спецовку. Артём не унывал: подумаешь, очередная царапина или шрам, заживёт. И не он один. Коллеги так свыклись с ежедневной опасностью, что просто принимали её как данность в профессии.

В вечернюю смену народу в цехе мало: начальство уже спит дома, коллеги работают каждый за своим станком. Странную Артёмову прогулку вряд ли кто-нибудь видел. А даже если бы и увидел, то не удивился. Завод – место травмоопасное. Молоты стучат, станки жужжат, летят стружки и окалина. Легко запнуться или наткнуться на что-нибудь. Оборудование старое, непредсказуемое.

В здравпункте Артёму обработали рану и отправили на скорой в больницу. Он потом даже не вспомнил, как туда попал. Час жизни, а то и два просто исчезли из памяти. Время и пространство растворились в вязком тумане боли. В голове каша из обломков мыслей.

В приёмном покое было темно, резкий запах лекарств свербел в носу. Артём встретил своего старого знакомого – врача Москалёва. Едва взглянув на этого лысеющего пухловатого мужчину, он недовольно скривился. Пятнадцать лет назад токарь сломал безымянный палец на работе, неудачно закрепив инструмент. Именно Москалёв тогда отнял у него пострадавшую фалангу, хотя можно было обойтись лечением: срастить кости. Но нет. По мнению Артёма, врач считал людей надоедливыми насекомыми и, судя по всему, ничуть не изменился с тех пор. В глубине души Артём так и не простил Москалёву отнятый палец. Ведь после этого, чтобы поиграть на гитаре, Артём надевал на короткую фалангу специальный колпачок. Мелочь, но неприятно. Казалось бы забытые досада и злость на врача вспыхнули вновь. Теперь снова слабо закрепил инструмент, и снова Москалёв. Круг замкнулся. Не к добру.

Артём переживал, что после удара о стеллаж у него может быть что-то со спиной, и пытался это выяснить:

– Сергей Иванович, у меня спина болит. Может, сломалось чего? Рёбра, например? Мне бы на рентген…

– Я не обязан всё знать, – цедил Москалёв сквозь зубы, стуча пальцем по столу. – Симптомов нет. Всё в порядке. Лечись, как сказал!

– На две недели отпустите?

– Нет! Нормально у тебя всё! Иди уже!

Побурчав ещё немного для острастки, Москалёв отправил Артёма на больничный, восстанавливаться. Всего на неделю. Жаль. Артём бы с радостью повалялся в постели подольше. Выйдя из кабинета, он размышлял, не слишком ли блестела лысина врача?

* * *

На плите кипел борщ. Его аромат приглашал к столу. Тася, напевая, отрезала от свежей булки белого аккуратные ломтики. Она так закрутилась на кухне, что цветастая косынка уже почти скатилась до плеч. Тася работала на том же заводе, что и Артём, только в день. Муж должен был вернуться со смены ночью. Поэтому Тасю ждал очередной ужин в одиночестве. Она привыкла к недельному графику Артёма и всегда ждала его после вечерней смены.

Они познакомились лет двадцать назад на танцевальном вечере. Тася давно обратила внимание на Артёма и была счастлива, когда он пригласил её на медленный танец. С тех пор они расставались только во время работы и горных походов Артёма.

В ту среду Тася не работала. Написала заявление на день без оплаты: ждала электрика. Мастер пришёл вовремя, установил дополнительные розетки, проверил на исправность. Как хорошо!

Настроение было прекрасным, пока не позвонил Артём. Он объявил ей, что скоро придёт. Тася, конечно, удивилась, и никак не могла предположить, почему вдруг муж явится домой в середине вечерней смены. «Не пугайся», – в трубке голос Артёма звучал как обычно. Но как тут не волноваться? Что-то в разговоре насторожило её.

Тася уже наливала в тарелку суп, когда в замке повернулся ключ. Хорошо, что ничего не расплескала. Она медленно подходила к двери, сердце затрепетало от волнения.

Внешний вид Артёма пугал: обвязанная голова, синяки под глазами. Слава богу, живой, на своих ногах дошёл.

– Артём… Что случилось?

– Да деталька в лоб прилетела. Разденусь, полежу, ладно? – Муж стягивал куртку.

– Как… как ты себя чувствуешь? – Тася немного растерялась.

Конечно, Артём и раньше травмировался на работе. Но чтобы так!..

– Голова болит. Москалёв на неделю дома посадил.

– Так мало?

– Ну, он… – Артём замялся. – Сама знаешь, вредный, противный.

– Кто? Москалёв? Это ж лучший травматолог в городе. Мне Ирка говорила, что…

– Да что твоя Ирка знает! – вспылил Артём, с силой тряхнув курткой. – Люди для него – мешки с костями, от которых спокойно можно отрезать куски мяса.

– А Саше когда сказать?.. – спросила Тася уже в пустоту: Артём хлопнул дверью ванной. Послышались звуки включённой воды. Она не могла себе представить, как отреагирует дочь на грустные новости.

Тася проводила мужа изумлённым взглядом. Она всегда поражалась его отношению к своим травмам и болячкам. То стружка за шиворот прилетит, то щёку обожжёт – муж только посмеивался и доставал йод. Обычное дело.

Токарь – профессия рискованная. Потому им и полагаются защитные очки и спецодежда. Даже талоны на молоко за вредность. Артём же периодически от очков отказывался: неудобно, да и стёкла запотевали. Однажды стружка умудрилась проникнуть под защитные очки мужа. Тася тяжело привыкала к последствиям его работы: шрамам, царапинам, ожогам. Да и как к ним можно привыкнуть?

* * *

На больничном Артём надеялся посидеть недельки две, но врач всё-таки выписал его через одну, как и обещал. Жаль. На переносице заживал шрам. Через несколько дней после снятия повязки и заменивших её тягучих и воняющих скипидаром мазей, рубец превратился в клеймо. «Царевна-лебедь, блин. Со звездой во лбу!» – думал Артём, рассматривая себя в зеркало.

Жёсткие тёмные волосы торчком, испещрённый морщинами лоб, зелёные глаза, нос, переносица… Вглядываясь в своё обновлённое отражение, Артём представил, что случилось бы с ним, не успей он среагировать. Его всего передёрнуло будто от электрического разряда. А что, если бы деталь прилетела в глаз?

Раньше он не особо об этом задумывался: работал спокойно, копил шрамы и царапины. А теперь… всё будет по-другому, наверное… Артём снова провёл по волосам старым розовым гребнем без пары зубцов. И выбросить бы, но жена отдала, когда не смогла расчесать свои густые кудри. Жаль заменять.

И Тася испугалась. Она всегда переживала, когда Артём приходил со следами от стружек. Часто молчала, но он всегда чувствовал её волнение. И не мог обещать, что подобное не повторится. Невозможно всё предусмотреть.

А что будет с Сашей? Тася ведь ей ещё не сказала. Она всегда волновалась, когда видела даже мелкие царапины на его лице после смены… Саша много работала и так редко приезжала. Артём надеялся, что рана успеет зажить до её возвращения. Однажды, когда дочь увидела очередной ожог на лице, он ответил:

– Стружка летит… Её надо точить. Я точу, она летит.

Всегда так было. И будет. Неизвестно, помогут ли защитные очки в следующий раз. От бешеной болванки они точно не спасут.

Отдел охраны труда расследовал несчастный случай, произошедший с Артёмом. Тася передала ему, что один из инженеров просил его подойти подписать какие-то документы. И вроде бы Артёма признали виновным, а наказания он не почувствовал. Странно. Хотя жена говорила ему о лишении премии. Откуда она могла знать? Она ж не работала в расчётном. Что с премией, что без неё – невелика разница. А охране труда Артём вообще не доверял: они появлялись только тогда, когда случалось что-то нехорошее.

Когда он вышел на службу, пришлось доделывать те самые злополучные детали. По-хорошему, пусть бы те заготовки доработал другой токарь. Техпроцесс застопорился на неделю без Артёма. Он даже удивился: «Неужели они не так нужны? А если дальнейшая работа встанет?» Артём предполагал, что Сальников с Москалёвым легко подружились, если бы были знакомы. Он считал, что их объединяло одно: нелюбовь к людям.

Артём никогда не обращал внимания на травмы, но удар по голове как будто переключил в нём тумблер на новый режим. Бах – и коллеги уже не так добры, как хотелось бы. Бах – а начальнику-то, оказывается, наплевать на проблемы подчинённых (это не новость, но всё же). Бах – а ты и вовсе не спортсмен, каким привык себя считать. Может быть, пора искать другую работу? Или вовсе попрощаться с промышленностью? Артём впервые в жизни по-настоящему задумался о карьере токаря и своём предназначении.

Трудишься на благо общества и себя, никого не трогаешь. А тут вдруг прилетает по голове. И никогда не знаешь, повторится ли. Артём выпросил себе у кладовщицы защитные очки впервые за всю карьеру. А ещё пожалел, что каски токарям по инструкции не полагались. Тогда никаких летающих болванок можно не бояться.

Лёгкий труд

Артём считал себя сильным и здоровым мужиком. Зимой он ходил на лыжах, летом – бегал, а ещё постоянно участвовал в туристических походах. В общем, вёл здоровый образ жизни. Прямо как в рекламе. Он гордился тем, сколько километров преодолевал на каждой тренировке. Артём очень любил природу: она вдохновляла его на новые свершения.

Только представьте. Тихий вечер в лесу. Небольшую полянку освещает пламя уютно потрескивающего костра. Возле него разбит лагерь из трёх палаток, обитатели которых наслаждаются ароматным чаем из котла, глядя на огонь. Завтра снова в путь, а сейчас есть время погреться и отдохнуть.

Или вот. Наконец-то вершина. Стодвадцатилитровый рюкзак за восхождение превратился в двухсотлитровый. Чем выше, тем труднее дышать. Команда вымоталась. Но достижение вершины – ни с чем не сравнимое счастье. Повезёт с погодой – увидишь волшебные серебристые пики соседних гор. Горы в сердце навсегда.

Сколько походов, больших и маленьких, горных и пеших, прошёл Артём. Успел он и поруководить, а однажды стал вице-чемпионом России. Даже имел корочки кандидата в мастера спорта по горному туризму. Но всё это мишура по сравнению с возможностью узнавать новые маршруты и общением с природой. И Артём никак не мог предугадать, что вскоре откроет для себя новый маршрут, но не в леса и горы.

Вернувшись из очередного похода в районе северного Тянь-Шаня, Артём постепенно переходил в свой стандартный режим: работа – дом – пробежки несколько раз в неделю. На одной из пробежек он почувствовал тупую боль в груди, которая стихала только при переходе на шаг. Неожиданно.

Бег – шаг, бег – шаг. А сердце вдогонку. То летело со скоростью света, то ползло черепахой вровень с дыханием. Так повторялось каждую пробежку, пока наконец Артём не перестал на них выходить. Как бы он ни любил спорт, собственное здоровье диктовало новые условия игры. Нож в спину, ей-богу. Неужели и спорт калечит?

Не откладывая на потом, Артём обратился к знакомому кардиологу Равинскому, который держал частную практику. Настолько частную, что официальные направления выдавать не мог. При этом Равинского считали отличным диагностом, Артём с женой доверяли его мнению. Врач со всех сторон обследовал Артёма, крутил-вертел как хотел, не ставя диагноз. Никак не определялся с назначениями. В итоге Равинский всё-таки расписал план дальнейших действий.

– Готовься, Тёма, к операции. Иди в поликлинику, бери направление и вперёд.

– Куда вперёд? – не понял Артём.

– На о-пе-ра-ци-ю. Стеноз у тебя, ну, закупорка коронарных сосудов. А сосуды эти питают сердце. Нет питания – участок отмирает. Дело серьёзное, но поправимое. – Равинский пригладил чубчик непослушных волос на макушке. – Время есть.

Делать нечего, пришлось Артёму отправиться в Чебаркульскую городскую больницу к родному участковому терапевту. Набившие оскомину тёмные грязно-зелёные коридоры с отваливающейся со стен краской, толпы призраков-больных, кочующих из одного кабинета в другой. Мигающие лампы, нарастающий гул безумных семичасовых очередей… Тоска и безысходность. Никто даже и не помнил, когда в больнице в последний раз работал кардиолог. Вот где его искать теперь? Все спились, поди.

Не так просто попасть к узким специалистам, как хотелось бы. Сначала терапевт, потом – желанный врач. Больница – непредсказуемый квест. Первое задание: пережить очередь в регистратуру. Вопрос «кто последний?» за час Артём услышал миллион раз. Кто-то орал, кто-то лез вперёд сквозь толпу. Главное – выжить. Заполучив желанный талон к терапевту, он погрузился в пучину бесконечного ожидания. Злое время не щадило никого. И если на приёме оно летело быстрее ракеты, то в очереди медленно капало на темечки собравшихся, как в известной китайской пытке.

Артём вспомнил старую песенку, которую напевала дочь про Чебаркульскую больницу. «Чебаркульская больница – хуже места в мире нет. Ты, кирпичная убийца, где вонючий туалет…»

Второе задание: анализы. Не думал Артём, что ему назначат так много исследований. Тут и анализ крови, и ЭКГ, и, самое противное, ФГС. Вот зачем человеку с болезнью сердца совать трубку в рот? Чтобы исключить язву желудка; если её нет – можно спокойно оперировать. Пережить, перетерпеть, раз ввязался.

Третье задание: попасть на операцию. Терапевт выдал направление в челябинский кардиоцентр. Артём поехал с женой Тасей в качестве группы поддержки. Она бережно хранила необходимые документы в папках, решала вопросы с проездом туда и обратно. Да и просто была рядом: поддерживала добрым словом, обнимала при случае. Артём не справился бы без неё.

Они не сразу нашли вход в кардиоцентр. Как тут найти, ведь здание, выстроенное в форме звезды, с ловкостью заправского фокусника водило посетителей за нос по архитектурным лабиринтам. На приёме серьёзная дама, кандидат наук, придирчиво разглядывала карту Артёма и, не ответив ни на один его вопрос, отправила заселяться в палату. Сумбурно прошептав несколько тёплых слов Тасе, Артём отправился в новую для себя жизнь.

Операцию Артём перенёс отлично, по крайней мере, он сам так думал. На специальном велотренажёре, велоэргометре, без усилий крутил педали, спортсмен же. «Наверняка медсёстры давно таких пациентов не видали», – гордился он про себя. Ему очень повезло с лечащим врачом, им оказалась сестра его друга, Марина. Знакомство ли или просто профессионализм врача, но пребывание в больнице Артёма было комфортным, насколько это вообще возможно.

Шунтирование – стандартная операция для кардиоцентра. Брали кусок сосуда с одного места (чаще всего – с ноги) и обводной трубкой вшивали его в место закупорки. Перед операцией Артём радовался и веселился, даже зачем-то сходил в палату: мало ли – книгу взять почитать, вдруг скучно станет. Волшебные пофигистские таблеточки действовали, красота. И всё равно, что вчера был день рождения, а его поздравили только по телефону. Конец марта на дворе, весна, жизнь прекрасна. Артём принял неизбежное.

И снова ему повезло: шрамы после операции тонкими ветвями проросли на груди и на ногах. Заживут, совсем скроются из виду. Артём просто потерял сутки в реанимации: проспал. Когда ещё удастся столько времени «отдохнуть»? Уже в палате Артём простыл. Разве можно заболеть ещё больше, когда ты в больнице? Но он ухитрился. Всему виной кондиционеры, охлаждавшие палаты. Его старичкам-соседям вечно было жарко, вот и попросили так настроить. А он заработал насморк.

«Так странно, – думал Артём, – вот я вроде всю жизнь занимаюсь спортом. И что? Лежу в больничке с дедами… Ничего, вот выйду, вернусь к тренировкам, всё будет хорошо». Раньше ему казалось, что если ведёшь здоровый образ жизни, занимаешься спортом, то болезни обходят стороной. Как же он заблуждался! Никто от этого не застрахован. Осознание гулкой болью отдавалось в сердце, которое необходимо беречь.

Постоперационные дни сливались. Ежедневные звонки жены хоть как-то разбавляли больничный быт Артёма. Приезжали челябинские родственники, даже друзья-туристы разок заглянули. Дочь Саша навещала как получалось. После операции она пришла поздравить его с днём рождения и принесла необычный подарок.

– Смотри, отец, это – мандала, – она протянула плетёную снежинку. – Я сделала её для твоего здоровья. Когда плела, пропевала специальные мантры.

– Мантры? – не понял Артём.

Саша часто изъяснялась странно.

– Набор звуков, имеющих воздействие на тело или душу. Поёшь, а тебе легче становится. А мандала – это специальный символ, проводник. С каким намерением или настроением плетёшь, то и получится. Ты не парься, просто смотри на неё иногда, держи в руках, и всё будет.

– Даёшь ты, Сашка, спасибо! Какая штука классная!

В университете Саша увлекалась восточными практиками: йогой и цигуном. Ходила на них вместо ненавистной физкультуры. Как-то со школы она её невзлюбила, несмотря на то, что посещала лыжную секцию. Артём по первости водил дочь туда, пока она не привыкла к дороге. Спустя пару лет с удивлением узнал, что она больше ходить туда не хочет. Грустно это было, но заставить её вернуться он не мог. Наверное, йога и цигун нравились ей больше.

Обняв дочь на прощание, Артём отправился к себе в палату изучать подарок. Восемь бамбуковых палочек, соединённых причудливым узором из разноцветных ниток в снежинку. Ярко-синие, жёлтые, зелёные, белые линии – они словно гипнотизировали и в то же время придавали сил. Артём сомневался, работает ли эта штука вообще, но ему действительно стало легче. Сила заботы и любви.

Что бы ни говорили про систему здравоохранения, Артёму всё, можно сказать, понравилось: и отношение, и процедуры. Увы, подобные вмешательства в организм не проходят даром, и ему прописали пожизненный курс таблеток. А восстанавливаться после операции Артёма отправили в санаторий «Кисегач» под родным Чебаркулем. Свежий воздух, озеро, сосны, берёзы и никаких больничных коек. Счастливый Артём гулял вокруг озера Теренкуль ежедневно. Дорвался! Друзья-туристы принесли трекинговые палки, и Артём наматывал с ними по двенадцать – пятнадцать километров в день. Будто не было никакой операции. Кра-со-та!

Кровь легко бежала по восстановленным сосудам. Организм словно перезапустился после затяжного сна. Артём без проблем контролировал любое движение, скорость, чёткость. Власть над своим телом опьяняла и дарила счастье. А ведь скоро можно будет выходить на пробежки, а в следующем году вообще в поход! Неужели всё получилось?

Как хорошо отдыхалось, так тяжело возвращалось. После санатория Артёма на работе ждал «лёгкий труд», который на поверку оказался совсем не лёгким. Медицинская комиссия выдала Артёму заключение, что он не может исполнять свои прямые обязанности: работать токарем. Он, конечно, знал, что его ждёт, но даже подумать не мог, насколько это окажется невыносимо. А трудиться «легко» ему до середины октября – целых полгода!

С начальником Сальниковым отношения у Артёма складывались своеобразные. Он считал, что тот боится его высказываний об атмосфере в цехе и зарплате рабочих, но при этом заявление на месячный отпуск в середине лета Артём исправно просил его подписать. Поход же. Эпизод, когда они с начальником разошлись во взглядах на жизнь, память услужливо прикрыла тёмно-синими занавесками. Артём подозревал, что легко после больничного не будет.

Для начала Сальников поручил ему навести порядок на складе инструментов. Поправив рабочую кепку, Артём отправился в хранилище резцов и фрез. Аккуратно, методично он разбирал железки, сваленные кучами на полках. Не авгиевы конюшни, но попотеть пришлось. Полученным результатом можно было гордиться: резец к резцу, фреза к фрезе, ключи и прочий скарб – всё отсортировано по размерам и назначению.

Следующим «подвигом» Артёму назначили вытирание пыли с отопительных батарей. А туда поди залезь, не расшибившись. Высоко. Но ничего, справился.

Параллельно с «трудами» Артём пытался освоить новый для себя станок – круглошлифовальный – и новые возможности, да и всяко лучше, чем без дела болтаться. Не тут-то было!

– Ты такую операцию перенёс, – возмущалась сменная мастерица Венера Ралифовна. – Сейчас упадёшь возле станка, и что мы с тобой делать будем? Нет уж, Тёма, ты давай без глупостей этих.

«А если бы я с батареи свалился, то как бы она голосила? – мысленно возмущался Артём. – Тут хотя бы станок посмотрел, глядишь, и прибавку к зарплате бы выпросил. Эх… Нашли мальчика на побегушках!»

Но самый памятный «подвиг» Артёма за время «лёгкого труда» – мытьё листьев фикуса. Две потёртые кадки с растениями стояли у окна, но это не мешало маслу с крана пачкать их. И кому-то приходилось их протирать. Эта миссия выпала Артёму. Раз в смену токарь (а в трудовой книжке записано именно так), вооружившись ведром и тряпкой, шёл очищать фикусы от масла. Вообще жизненный путь цеховых животных и растений так или иначе приводил их к маслу. В КПЦ вон все коты в нём.

Вся тяжесть «лёгкого труда» ощущалась, казалось, только начальником. Ведь он постоянно придумывал для Артёма «подвиги», чтобы с пользой и не надорваться. Сложная задача. Ведь парню уже попадало в цехе болванкой по голове, а потому необходимо беречь себя. Сальников не хотел новых проблем.

Но зачастую Артём просто слонялся по цеху, приставал к знакомым мужикам с расспросами: «Какая у тебя технологическая операция?», «А глубина резания какая?», «А какой инструмент?» Доставалось от Артёма и нестаночникам, ведь жить же как-то нужно. Не мог он без работы, скучал. Уж лучше, чем в смартфоне сидеть, который Артём так и не удосужился купить: незачем. Голова в порядке, руки-ноги целы, а нормально работать нельзя. Почему так?

Уже забылась та история с болванкой. Сколько стружек награждало ожогами и шрамами – не сосчитать. А сколько ещё будет… Тело жаждало труда. Спортсмен стоял на старте и рвался бежать. Размять мышцы, и вперёд к станку. Загрузить заготовку, запустить машину. Первый круг, второй, третий… Снова и снова, как заведено. Но нет. Пока нет.

Ответственней сотрудника Сальникову в те полгода было не сыскать. Всё делал, что ни скажут. Удобно. Артём играл в эту игру, он хорошо знал правила: зарплату платили, пусть и поменьше, чем обычно, но всё же. Поэтому чего рыпаться? Но так хочется!

Но чем меньше работаешь, тем больше думаешь. Регулярные занятия спортом не уберегли Артёма от больничной койки. Обидно, ведь он сделал всё для своего здоровья. Что это: стечение обстоятельств, генетика, судьба или ещё какая-нибудь чушь, – он не понимал. Это надо пережить. Точно так же, как и удар болванкой. И тогда, он надеялся, что-нибудь поменяется. Может, у него в мыслях, может, в мыслях Сальникова.

Пятнадцатое октября – дата официального выхода на «тяжёлый», вернее, вполне обычный токарский труд. В ночь перед знаменательным понедельником Артём так активно и беспокойно ворочался в кровати, что Тася чуть не отправила его спать в другую комнату. Сколько она переживала, он даже не представлял и старался, как мог, радовать её. Готовил любимую жареную картошку, встречал с работы. Но в ту ночь как будто кто-то открыл портал в его голову: туда лезли мысли, идеи, проекты, планы… Нужно выстраивать маршрут для похода… В общем, не до сна.

Утром пятнадцатого числа бодрый и весёлый Артём спешил на работу. Наконец-то, наконец-то он встанет к станку. Любой резец, метчик или ключ он с лёгкостью мог найти с закрытыми глазами. Благо собственную тумбочку за эти полгода он изучил вдоль и поперёк. Там он хранил не только инструменты, но и обед.

А что ещё оставалось делать? «Здорово, Тёма, с выходом тебя!» – не те слова, что токарь ожидал услышать, но они всё равно заставили его сердце потеплеть. Ведь он был в цехе вместе со всеми. Так странно. Непривычно.

– Так-с, Артём, вернулся! – Венера Ралифовна заметно обрадовалась. – Держи сменное задание. И втягивайся, втягивайся.

– А я и не уходил никуда! Будет сделано, – Артём почти улыбался мастерице.

Так странно. Он же вроде работал, разве что по персональной программе. А вот, «вернулся». За полгода цеховые женщины успели разузнать все её подробности. Где лежал, как туда попал, как восстанавливался. Сочувствовали, жалели – Артёму это было в новинку. Даже после удара болванкой коллеги так не интересовались его здоровьем. Артём привык к постоянному равнодушию, потому выход из комфортной раковины ему давался непросто.

Оттарабанив положенные полгода после операции, Артём так и не смирился с формальным подходом начальства к его положению. Деятельная натура требовала выхода, который нашёлся в спорте.

Артём потихоньку увеличивал количество тренировок по скандинавской ходьбе. Однажды он попробовал выйти на пробежку. Ноги мягко пружинили по асфальту, унося его вперёд, к здоровью. Свежий лесной воздух заряжал на новые свершения. В тот раз он преодолел совсем немного, но зато в нормальном для себя темпе.

А уж после завершения «лёгкого» труда Артём оторвался: полноценные тренировки, походы выходного дня. «Здравствуй, природа-мать, принимай блудного сына!» Он понемногу планировал маршрут большого похода на следующий год. Собирался в восточный Тянь-Шань. Жизнь налаживалась – и это самое главное.

Игрушки

В детстве я любила придумывать и собирать истории. В моей комнате жило много мягких игрушек, и они приглашали меня в свои миры. Вот семейство медведей обустроилось на нижней полке по соседству с моей любимицей, розововолосой лошадкой. Рядом болтали малиновый бычок, слон в колпаке и белая обезьянка. Вот жёлтый заяц прячет морковку от резиновой овечки. Тут же поросёнок хвастается костюмом перед серым псом с длинными ушами. Жили они дружно.

Куклы сидели отдельно. Они мало кого пускали в свой круг. Мне нравилось их наряжать, но больше я любила играть со зверями. И с железками, которые мне приносили родители с работы.

Они трудились на заводе, и я ежедневно слушала разговоры о нём. Что это такое, я не могла вообразить. Всякие Бочкарёвы, Зорины и прочие товарищи превращались для меня в таинственных сказочных персонажей. Мама с папой играли с ними в другом, заколдованном, мире, пока я скользила и падала с ледяных горок в дурацком детском садике «Солнышко». Одно из падений обернулось ниткой шрама на лице и сделанной после фотографией для выпускного альбома. На ней я, насупленная, сердитая, всем своим видом показывала: «Нечего меня со шрамом фотографировать!» Бордовая молния красовалась под правой бровью, не желая исчезать. Правда, тональником её почему-то не замазали, может, и не было у мамы. Шрам превратился в невидимку только спустя пару недель. Но было уже поздно.

Иногда мама приносила мне что-нибудь с работы. В основном обломки образцов из лаборатории. Сначала просто для развлечения, а потом уже объясняла мне назначение каждой фигурки. Я так вошла во вкус, что вскоре начала выпрашивать железные штучки. Сама того не ведая, мама открыла для меня новый мир. Мир железок. И я даже не могла вообразить, насколько они изменят мою жизнь в будущем.

Первыми железными игрушками стали половинки гантельки. Маленькие блестящие фигурки весело перекатывались у меня на ладони. Если поставить их на основания, получатся башни с изломанными шпилями или мачты кораблей. Возможно, половинки могли превратиться в шахматные фигуры, но я не знала, как ими играть.

Следующими мама подарила мне два гладких кирпичика с бороздами на гранях. Вот с ними можно было смело возводить что-нибудь серьёзное. Подставку из них соорудить, например, или вытянуть в башенку.

Однажды мама привела меня к себе на работу в лабораторию. Тогда ещё было можно. Мы миновали огромное здание с белыми колоннами, на котором широкими, выстроенными по линейке буквами было высечено «ЛАБОРАТОРИЯ» и какие-то цифры. Позже мне объяснили, что это год постройки. Мы зашли в проходную в соседнем от лаборатории здании. Как меня, ещё школьницу, пустили на завод, я совсем не понимала. Какие-то вертушки, охранники. Мама им что-то показала, и мы зашагали дальше.

Мама вела меня широкими коридорами того огромного здания с колоннами, и мне не терпелось всё-всё рассмотреть. Где-то там, на потолке, висели пыльные старые белые плафоны с красными цветами. А что творилось за деревянными дверями кабинетов, я не представляла. Только силуэты за матовыми стёклами могли подсказать. Но они молчали. Я безостановочно вертела головой. Хотелось заглянуть в каждый угол, узнать всё об этом заколдованном мире, где работали родители.

Мамина лаборатория была большая. И там стояло много странных железных машин. Некоторые из них прятались в больших коробах. Об их назначении мне никто не рассказывал. Что мне хотела показать мама, я не понимала.

Тем временем её коллеги с любопытством меня рассматривали. С кем-то мы были знакомы заочно, по маминым историям, а кто-то уже видел нас вместе. Город Чебаркуль – это же большая деревня: кто-нибудь кого-нибудь да знал. Со мной здоровались, спрашивали про семью, я чего-то невпопад отвечала, совершенно не понимая кому… Некоторые возмущались, что я не здороваюсь. Уже во взрослом возрасте я сталкивалась с теми же людьми, но моя память коварно утаивала их имена. Зачем здороваться с незнакомцами? И как я могу узнать человека и поприветствовать его, если видела раз или два в детстве?

Дверь заграждения одной из машин уже была открыта: наверное, готовились к испытанию.

– Сейчас, Саша, проверим, при какой силе сломается этот образец, – мама протянула мне руку с железной штангой. Жаль, я не успела её потрогать.

Мама исчезла за дверью. Машина медленно проснулась, словно потягиваясь, закряхтела и заскрипела. Только вместо рук у машины – маятник.

Раз – и маятник со скрипом описал дугу. Два – новая дуга. Три, четыре, пять… и бум! Всё закончилось. Я даже не поняла, что произошло. Что-то упало, кажется.

Мама вышла с двумя серебристыми брусочками в руках.

– Смотри, Саша. Это остатки образца после испытания. Копёр ударил по нему несколько раз и сломал.

– А зачем? – спросила я, жадно глядя на половинки штанги. Как бы хотелось забрать себе, покатать гладкие бочонки! Расставить их среди зверья…

– Чтобы измерить силу удара, при которой образец сломается. Это нужно для изучения свойств металла, – объяснила мама, крутя брусочки в руках. – А потом мы определяем, проходят ли они по документам.

– Ого! А ты меня ещё сюда приведёшь? Хочу ещё экскурсию! – я молитвенно сложила руки и чуть подалась вперёд.

– Если захочешь, что-нибудь придумаем. А образцы можешь забрать. Я тебе потом другие принесу.

Надо ли говорить, что после приключений на заводе я берегла блестящие половинки, которым отвела особое место в своей комнате, больше остальных сокровищ.

Я назвала его «Тайная комната». Начитавшись книг о Гарри Поттере, я впустила тайну к себе в комнату. Возле книжного шкафа на широко расставленных ножках стоял рыжий стол в разводах. А на нём громоздился круглый аквариум, который поддерживали изогнутые зелёные железные листья. Красно-синие гуппи и алые меченосцы проплывали среди мерно покачивающихся светло-зелёных водорослей. Рыбам, казалось, не было ни до кого дела. Они переливались в магическом свете люстры, растворяясь в своём водном мире. А мне так хотелось с кем-нибудь поиграть. Вот я и обустроила себе местечко под рыбьим домом.

Вначале я занавесила подстолье старыми жёлтыми шторами. То ли мама выделила из своих запасов, то ли я где-то раздобыла сама из закромов в шкафах. Внутри творилось волшебство. Я поставила туда комодик из спичечных коробков, оклеенный жёлтой, голубой, розовой и зелёной бумагой. На его ящичках и стенках сверкали звёзды. Затем я положила туда маленький, переливающийся рубиновым камешек (самый любимый) и много-много разных бусин.

Ещё я принесла в «комнату» маленькую пирамидку из бумаги: нужно было склеить для школы, но в итоге фигурка осталась у меня. Её я сделала постаментом. Какие-то мягкие игрушки из многочисленного семейства медвежьих тоже переехали туда. И куда ж я без моих любимых железяк? Бережно хранимые мной бруски и бочонки заняли почётное место возле комода. Там же отлично разместилось «зеркало», которое мама принесла с завода. «Тайная комната» в нём казалась ещё волшебнее и загадочнее. Хотя это был просто очередной гладкий кусок кварца с маминой работы.

Хранителями комнаты я назначила медвежье семейство. Только старший оставался сторожить вход: он попросту не влезал под стол.

Каждый вечер я приходила играть в «комнату», придумывала разные квесты. Уставшим родителям после работы было просто не до меня. Завод, словно подъём к горной вершине, высасывал из них последние силы. А я придумывала свои новые миры.

Однажды папа отдал мне маленький железный шарик, блестящий и холодный. Его хотелось держать в руках и медленно перекатывать, как яблочко в сказках, благо для этого у меня имелось «блюдечко» – жестяная, расписанная цветами крышка от конфетной коробки. Катать – не перекатать. Я представляла, как после пары-тройки полных кругов шарика на серебристой поверхности появляется картинка с морем и пальмами.

Уже потом я узнала, что мой шарик совсем не простой: это часть от подшипника, где с ним рядом толкались железные собратья. Там они дружной кучкой катались между кольцами. Забавно, что в университете со мной приключились две истории, связанные с подшипниками.

Первая случилась на самом страшном и сложном для нас предмете под названием «Детали машин». Нетрудно догадаться, что там изучали. У нас началась большая тема «Подшипники. Опоры валов и осей». Рисовали много схем, записывали формулы. Рисовать да и чертить у меня получалось так себе.

Самым классным занятием оказалась лабораторная работа, там-то первая история и закрутилась. Наш преподаватель Евгений Петрович принёс две связки подшипников, велев изучать. Не учишь – публичная порка. И это помимо двоек! Мы честно старались работать на каждой паре и радовались, что в этот раз можем прикоснуться к предмету изучения. Какое богатство нам доверили: и огромные шариковые, и маленькие роликовые. Но всеобщим успехом пользовался двухрядный сферический. Его кольца крутились не только по кругу, но и по сфере вокруг друг друга. Мы с одногруппниками чуть не подрались. Учебная медитация: крути себе колечки на паре, никто и слова против не скажет. Ту лабораторную мы защитили на «отлично». Евгений Петрович любил сначала опрашивать девушек, считая: хуже разбираются – больше спрос. Вероятно, он хотел, чтобы мы понимали и запоминали материал. Мы трудились изо всех сил. Раньше я тормозила, когда отвечала на лабораторных. Одногруппники то и дело называли меня «слабым звеном». Но теперь всё изменилось.

Друг даже обещал подарить мне сферический подшипник на день рождения, но не смог купить из-за космической цены. Зато принёс игрушечную соломенную сову.

Сов я любила с детства. Первая появилась у меня после Бажовского фестиваля. Каждый год там собирались творцы: гончары, ювелиры, модельеры, певцы, танцоры… всех и не упомнишь. Я нашла и не выпускала из рук маленький глиняный колокольчик в виде совы, и родители купили мне его. Она свила гнездо на бра над кроватью. Уже потом мне надарили столько сов, что я собрала приличную разномастную стаю.

Вторая история предложила мне новый способ медитации. Однажды на четвёртом курсе мы с одногруппниками пришли на свою кафедру встретиться с куратором. Мы сидели за столом, на котором почему-то лежал обычный шариковый подшипник. Я взяла его и всё собрание крутила внешнее кольцо. Это успокаивало и расслабляло. Вокруг меня о чём-то говорили, но мне было всё равно. В итоге я осмелилась задать вопрос:

– Василий Александрович, можно я возьму? – и показала подшипник.

– Берите, Александра, – пожал он плечами.

Кто знает, что он обо мне подумал? Может, у него студенты пачками выпрашивают разные железки?

Зато я приспособила подшипник вместо чёток и часто крутила его во время просмотра фильмов и сериалов в общаге. Кайфовала и радовалась.

Я продолжала собирать железную коллекцию, не прикладывая к этому дополнительных усилий. Магнит, как есть магнит.

Ещё один мой друг, Серёга, вокалист глэм-рок-группы, носил кучу цепей и, конечно же, кожаную куртку с заклёпками. У него была объёмная причёска: длинные волосы, стриженные лесенкой, чёлка. К слову, заклёпки имелись и у меня: отдала одноклассница. Агата первая в классе начала краситься, позже – приходила в школу то панком, то готом. Она придумывала классные образы не только себе, но и нам. Я в чём-то пыталась ей подражать, придумывая собственный стиль. Вдохновившись Агатой, я украсила подаренными ею заклёпками свой рюкзак. Ходила довольная, сверкала крутой обновкой.

И однажды, придя в гости к Серёге, я обнаружила у него батарею висящих цепей. Первый раз в жизни увидела столько украшений у парня. Серёга заметил мой интерес и снял одну цепь, чтобы я рассмотрела поближе. Я взяла её и пропала. Крутила и никак не хотела отпускать: настроилась на медитацию. Из гостей я ушла со звенящим подарком. Потом прикрепила эту цепь на джинсы и на парах в университете часто её перебирала. Цепь болталась с левой стороны, оттягивала пояс и приятно позвякивала при ходьбе.

На третьем курсе, в год «Деталей машин» подруга подарила мне болт с гайкой. Она работала в закупках, отдала лишнее. Я не просила – так получилось. Как там могло появиться «лишнее», я даже не подозревала. Как-то не планировала собирать коллекцию, но она складывалась сама.

Единственная вещь, которую я выпросила, – ещё один шарик. Металлических шариков много не бывает! А мне бы хотелось украшение в духе моей будущей работы.

Мой папа – токарь. На своём станке он точил не только заготовки согласно сменному заданию, но иногда и детали для походной экипировки. Идеально.

– Ну, па-а-ап, сделай мне шарик!

– Да зачем он тебе?

– Я его носить буду, красиво же. Сделай, пожалуйста. Ну пожа-а-алуйста!

Ныть я умею, когда надо и не надо. Уговорила. Папа сделал. И я носила. Маленький, но тяжёлый шарик удобно устроился между ключицами. Мне нравилось, как он медленно перекатывался по коже. Холод металла освежал и заряжал меня. Я чувствовала себя уверенно и спокойно, будто меня хранил талисман. Иногда я катала шарик в ладонях, чтобы вновь насладиться его гладкостью и настроиться на нужный лад.

Только через неделю я его потеряла. Наверняка плохо завязала нитку, вот он и укатился, колобок. Ничего не заметила. Небольшая часть души пропала вместе с шариком.

Когда папа узнал об этом, прочитал занудную лекцию о моей безалаберности и небрежности. Но я обнаглела и попросила его сделать ещё один. Ничего с собой сделать не могла. Мечтала о новом талисмане. Папа не соглашался, как бы я ни уговаривала. Я доставала его практически каждый день. В этот раз нытьё не прокатило…

И я уже смирилась с поражением, но наступил Новый год, праздник сбывающихся желаний. Каждый раз я очень его ждала. Наряжала ёлку, у меня даже был именной шарик тёмно-синего цвета с нарисованной белочкой. Развешивала мишуру и снежинки по квартире.

Под нашей ёлочкой я нашла маленький свёрток, а там… вы не поверите – шарик! Счастливая, я скакала по комнате, по очереди обнимая папу и маму.

– А-а-а! Ура! Ура! Ура!

– Это он специально тебе на Новый год сделал, – с улыбкой сказала мама. Она радовалась вместе со мной.

Папа – кремень, не сдался мне, решил всё по-своему.

Всё происходило само собой. Как будто кто-то вёл меня по неизвестному мне пути. Возможно потому, что я дочь работников металлургического завода. Или потому, что обожала хеви-метал. Мне интересно, куда занесёт на очередном повороте.

Меня привели снова на Бажовский фестиваль. Лес, деревня, речка, солнце и много-много народу. Я расслабленно бродила между рассыпанными среди деревьев палатками, с наслаждением вдыхала свежий воздух. В загазованном Челябинске, где я на тот момент уже жила несколько лет, его так не хватало. Ели надо мной качали лапами в такт ветру. Я купила себе пару серёжек и зелёный керамический набор: мисочку на ножках и тарелку в форме листка. Позже мне было очень приятно обедать из красивой посуды, а серёжки идеально подходили к моему розовому платью.

А потом я набрела на кузнеца. Он вместе с дочерью что-то ковал. Их слаженные движения завораживали. Удар, ещё удар. Кузнец не забывал подогревать участки металлической полосы, из которой постепенно появлялось кольцо. И мне захотелось попробовать! Почувствовать, как грубое железо меняет форму с каждым ударом.

Оказалось, что это возможно. На меня надели длинный тяжёлый тёмно-серый фартук, чтобы я не запачкалась, дали рукавицы. Кузнец тем временем нагрел новую полоску на открытом огне. И мы начали. Я пыталась подстроиться под его ритм, и, кажется, у меня получалось. Каждый удар давался мне с трудом. Кузнец успевал переворачивать и нагревать заготовку вовремя. Маленькая полоска, а столько работы! Мы выковали маленький ножик, который я забрала с собой.

Ещё один талисман, как шарик. Только мой. Я его выковала. Сама. Пусть мне помогали, но теперь я настоящий кузнец. Не только на бумаге.

Позже я притащила его на работу, чтобы похвастаться перед коллегами. Они оценили мою поделку, с удивлением рассматривая её. Некоторые предлагали зарезать Стаса из нашего отдела, но я добрый человек. Я убрала ножик, чтобы не «прозвенеть» на проходной, и совсем забыла куда.

Когда спохватилась, перерыла абсолютно всё, чуть не плача. Вспомнились папины слова о моей безалаберности. Я уже смирилась с потерей, как вдруг, спустя три месяца, ножик нашёлся! Он мирно лежал в кошельке, куда я его и упрятала. Не нашла я его только потому, что выкладывала кошелёк при прохождении через рамку металлоискателя. Так ножик жил, путешествовал со мной и, наверное, радовался. Какое счастье, что талисман остался при мне, оберегая и помогая.

Договор подряда

Получая паспорт в четырнадцать лет, мнишь себя очень важным человеком. Я вообще считала, что паспорт – это очень серьёзно. Как волнующе было расписываться в таком значимом документе! И сразу такая взрослая, всё сама. Ага-ага. Сама ходила по налоговым и пенсионным фондам, оформляла новые бумаги. Что-то решала.

А сколько приготовлений я совершила ради бордовой книжечки. И заявление заполнила, отстояв огромную очередь в узком тёмном коридоре паспортной конторы. В то время никаких многофункциональных центров и сайтов для получения не было. До маленького Чебаркуля полезные новшества всегда добирались с некоторым опозданием.

Так и с цветной фотографией на паспорт. К моему дню рождения в городе не успели подстроиться под новые стандарты. Поэтому снималась я в чёрно-белой кофте, иначе на чёрно-белом фото совсем ничего не будет видно. Даром что причёсывалась и красилась, всё равно в кадре было удивлённое лицо. Мне уже потом рассказали, что в паспорте все постоянно получались не очень. Так что мне ещё повезло.

С заявлением у меня случился затык. Всё дело в восхитительной фамилии, которую я нежно люблю. В детстве мама дала мне посмотреть свидетельство о рождении. Возмущённая неверным начертанием фамилии «Ручьева», я решила поставить точки над «е» шариковой ручкой. Меня отругали, но быстро забыли об этом случае. Так я спокойно и жила до четырнадцати лет.

При подаче заявления на паспорт выяснилась суровая юридическая правда: точек в фамилии быть не должно, иначе своим родителям я не дочь! В итоге мне всё же выдали исправленное свидетельство о рождении, и я накрепко затвердила расклад с «е» и «ё». Но, к сожалению, я встречала множество людей, которые писали мою фамилию, как хотели именно они. И ещё спорили со мной! Это никогда не закончится.

Когда я получила паспорт, мама предложила мне подработать. Летом на их заводе детям сотрудников можно было устроиться по договору подряда на месяц: полоть грядки, стричь кусты, поливать цветы и всё в таком духе. Я загорелась: первая работа, первые собственные деньги! Хочу!

И вот я, взрослая и серьёзная четырнадцатилетняя девушка, в отделе кадров. Высокая разделяющая стойка с прозрачным стеклом в верхней части напоминала мне кассу из советских фильмов, где деньги выдавали через маленькое окошко. Словно парты в классе, в кабинете стояли несколько столов. Только вместо учеников приглашали соискателей.

Передо мной лежал первый в жизни договор – договор подряда. Всё по-взрослому. Мама учила внимательно читать документы. Я старалась вникнуть в каждое слово, пыталась разобраться в тонкостях. Права, обязанности, заказчик, подрядчик, количество рабочих часов, условия расторжения… Как всё сложно! Если бы в школе учили вдумчиво читать и понимать документы, то людям, возможно, жилось бы гораздо проще. Как в четырнадцать можно понять жёсткий договор или мягкий? Договор был составлен на загадочном юридическом языке. Я едва его расшифровала. Я ничего не знала о подобных документах – и это пугало. Всех школьников закрепили за административно-хозяйственным отделом. Я думала, что буду стричь кусты и полоть грядки, но начальник АХО распорядился отправить меня и ещё одну девочку в химчистку. Настя в прошлом году там уже работала, поэтому знала дорогу.

Я крутила головой, как на экскурсии: справа – здание лаборатории, где работали мама и её сестра Маша, слева – кузнечно-прессовый цех, где круглосуточно стучали молоты. Возле него спал старый каменный фонтан. Его осушили много лет назад, поэтому никто не надеялся, что фонтан когда-нибудь проснётся. Над нами, раскачиваясь, шелестели тополя и ясени. Стройные ряды кустов тянулись вдоль тротуара. А на клумбах жили яркие цветы. Розы встречали рабочих перед проходной, а фиалки и виолы безмолвно провожали их до цехов. Почти парк, за которым предстояло ухаживать нашим коллегам по подрядным делам.

Я опасалась, что в химчистке нам придётся работать с вредными или токсичными веществами или стирать руками. Но нас определили в цех чистого белья, где стирали постельное бельё для баз отдыха и здравпункта.

Нас привели в узкую комнату без дверей, в конце которой находились две огромные блестящие стиральные машины. Вдоль стены неопределённого серо-бежево-розового цвета стоял гладильный стан. Мы должны были научиться на нём работать.

Стан поделил помещение пополам, создав узкий проход к стиральным машинкам. Он противно пищал каждые пять секунд: в программе произошёл сбой, который долго не могли исправить. Пи-и – пауза – пи-и – пауза – пи-и… Так до выключения. А ещё и температура, при которой гладились вещи, составляла сто пятьдесят градусов. Я не понимала, как трудились с ним наши прекрасные наставницы Татьяна Сергеевна и Валентина Ивановна. Но они привыкли как-то, и мы сможем.

– Вот, девочки, здесь наше хозяйство, будете нам помогать, – с улыбкой произнесла Татьяна Сергеевна. – Летом сезон, много белья пойдёт.

«Оператор гладильного станка» – звучит гордо. Я осваивала новую профессию. Например, брала простыню и, если она была со штампом «Минздрав» и с базы отдыха «Миассовое», сворачивала ее по короткой стороне и клала на широкие ленты стана. При этом важно было вытягивать её, чтобы она распрямилась. Если везло, после прокатки в нижний лоток падала идеально ровная простыня. Если нет – мы отправляли её повторно гладиться. Казалось бы: стан с заданными программами, но сбои всё равно случались. Да и его возраст давал о себе знать. Стан своим ежедневным писком жаловался на старость.

Выглаженное бельё сворачивали по особой технике: пополам и ещё раз пополам, и в стопочку к другим простыням, уголок к уголку.

Бельё базы отдыха «Металлург» в стан заезжало одним слоем. На «Металлурге» отдыхали большие начальники, поэтому для них всё должно было быть ровно проглажено и свёрнуто. Там стелили огромные двуспальные комплекты. Я широко распахивала руки, укладывая очередную простыню. Со стороны могло показаться, что я обнимаю гладильный стан. Иногда мне помогал кто-нибудь из наставниц. Пододеяльники заныривали на ленту тем же способом, иначе сохли бы до конца смены.

Жара в химчистке, жара за окном. Струи пота медленно стекали по лицу, а я мечтала об отдыхе. Хорошо, что только четыре часа работали. Иначе точно бы сварились. Как же с жарой справлялись кузнецы? У них-то в цехах высокие температуры постоянно. Вышедшая из печи заготовка нагревала пространство вокруг. А ещё её нужно было успеть отковать, пока горячая. Не зря кузнецам по законодательству полагался «горячий стаж» – высокие температуры влияли на их здоровье.

В час дня нас отпускали домой. Иногда я, пользуясь возможностью остаться на заводе на пару часов, отправлялась обедать к маме. Она водила меня в местную столовую. Я наравне со взрослыми заводчанами наполняла поднос. Мама советовала брать бифштекс, если он был в меню. Я медленно прожёвывала очередной кусок мяса, наслаждаясь его сочностью. Когда я ходила в столовую, обязательно старалась его брать. Дома мама такой не делала, а мне иногда хотелось съесть что-нибудь вкусненькое.

Когда у мамы выдавалась свободная минутка, она водила меня на экскурсии. Первым делом мы сходили к папе в ремонтно-механический цех. Огромный ангар, заполненный десятками станков. Под потолком парили краны, волочившие детали с места на место. И люди, люди, люди… Зато теперь я знала, куда ходили работать родители.

Потеряться в цехе, да и вообще на заводе, легче лёгкого. Заходишь куда-нибудь, а там высоченные потолки, широченные пролёты. Всё жужжит, скрипит, стучит, гудит, орёт. Над головой летают железки. Народ снуёт туда-сюда, даже неловко спрашивать дорогу. Никаких указателей, только надписи на самих корпусах, которые я не сразу находила.

Чтобы папа меня заметил, я встала напротив него с другой стороны станка. Папа что-то настраивал, ничего замечая, поэтому очень удивился, обнаружив нас возле своего станка. Я даже не знала, что на работе он носил кепку. Да и вообще никогда не видела папу в спецодежде, только сам костюм, который он приносил домой, чтобы постирать. Бывшие когда-то тёмно-синими штаны и серая куртка на пуговицах. Ещё у него было несколько комплектов чёрного цвета. Я не считала.

Папа стирал спецовки в старой советской стиральной машине «Фея-2». Бледно-жёлтый куб со шлангом устанавливали на ванну. Как только папа несколько раз проворачивал чёрный регулятор, куб издавал звуки, напоминающие отсчёт времени. Машинка гремела на всю квартиру, но стирала хорошо: папа был доволен.

* * *

Папа работал то в дневную, то в вечернюю смену, и когда наши графики совпадали, я заглядывала к нему. Я удивлялась, как можно одну неделю возвращаться домой днём, а другую – ночью: организм же страдал. Но мой папа – сильный и выносливый, он выдерживал всё. Вот я жаворонок: привыкла вставать каждый день с утра. Я не могу работать в разное время дня. Но папа мог потому, что вынужден был в этом существовать.

Однажды тётя Маша забрала меня на экскурсию в КПЦ. Там было шумно и жарко: стучали молоты (их мы часто слышали в городе), топились печи. Мне выдали старый лабораторный халат и каску, которая так и норовила съехать на нос. Не представляю, как рабочие носили в цехе каски постоянно. Всё время казалось, что она свалится с головы и укатится куда-нибудь. Остаться без защиты очень страшно: мало ли что прилетит в голову. На потолке масса вариантов: от кранов до молотов и других приспособлений.

Мы медленно шли по широкому пролёту, и я оглядывалась по сторонам, пытаясь хоть что-нибудь понять. Вокруг было много оборудования гигантских размеров неизвестного мне назначения. Я почувствовала себя очень маленькой девочкой в огромном, жарком, тёмном и шумном мире. Маша подвела меня к одной из машин. Мы поднялись в кабину оператора.

– Саша, это кольцераскатная машина. – сказала она. – Вообще, сюда нельзя заходить, но мне, как инженеру, можно. Сейчас посмотрим, как будут делать кольцо из поковок.

В кабине уже сидел оператор. Он колдовал над огромным пультом с россыпью светящихся кнопок. Тем временем за бортом на плиту поставили сверкающий кусок металла. Сверху на него опустился широкий столб и, кажется, начал давить на металл. Столб медленно давил и кружил, пока не превратил цилиндр в кольцо. Невероятно! Как появилось кольцо, я не поняла. Не успела ничего толком рассмотреть. Ходила бы на такие экскурсии почаще – всё бы выучила.

Каждое утро я вставала вместе с родителями, пила с ними чай и потом отправлялась на работу. Одна, потому что тех, у кого временные пропуски, служба режима контролировала не так сильно.

На карте мой путь до завода напоминал бы небольшую гиперболу с отрицательным знаком или длинные лопасти какого-нибудь двигателя. Улица 9 Мая устремлялась вверх вдоль ветви гиперболы. Я миновала родную школу, радуясь, что туда мне только в сентябре. Прошла мимо высоких арок суда, выросшего из детского садика. Обернулась на высокое крыльцо почты, пытаясь припомнить, не пришла ли посылка. Показалась площадь Ленина. Однажды летом, на городском празднике, я танцевала там на сцене. Владимир Ильич пожелал мне удачного дня. Я шла вдоль второй ветви гиперболы, осталась только прямая дорога.

Лёгкий запах свежескошенной травы приятно щекотал нос и настраивал на грядущий день. Со стадионной ограды скалились львы с роскошными гривами. Львы чередовались с олимпийскими кольцами. К сожалению, на такой высокий уровень никто из чебаркульцев не забирался. Разве что Валерий Харламов когда-то играл в нашей «Звезде», но он же не местный.

Завод же стоял в конце улицы Ленина. Выделялись колонны лаборатории и кольцо памятника первой поковке. Администрация грандиозной архитектурой похвастаться не могла: обычное белое четырёхэтажное здание с широким крыльцом, на котором при желании можно уместить пару коллективов цехов. А уж трубы виднелись отовсюду и служили ориентиром для путешественников.

Лето выдалось жарким, но дождливым. Тем утром я не могла придумать, как же мне обуться. В сумочке нашлось место для зонта, но что делать с ногами? Я взглянула на термометр и решила: хожу я быстро, и так все лужи мои, пусть будут босоножки. А что: вода зальётся и выльется, в химчистке жарко – быстро высохну. В кедах противно – моментально бы намокли. Жаль, летать я ещё не научилась.

Мой родной Чебаркуль – город маленький. Его легко обойти минут за сорок. На восток пойдёшь – на завод попадёшь, на запад – в озеро нырнёшь. На севере звенят поезда и в глубине лесов долгими зимами мчат лыжники. На юг от города тянутся аллеи расцветших деревьев и цветы садов. Не знаю, было ли это модно, но у каждого третьего дома имелась обязательная мансарда с пятиугольной крышей.

В самом же Чебаркуле деревянные постройки недалеко от озера уступали место кирпичным пятиэтажкам и, как их называл папа, «панельным убожествам» – десятиэтажкам.

Конечно же, у нас все друг друга знали. Большая деревня. Мамины знакомые считали себя вправе указывать мне как жить. Именно эти добрые люди донесли маме, что я гуляла в дождь босиком. Но мама – кремень: заявляла всем, что так решила я и она меня отпустила. Ведь ничего страшного не случилось. На улице тепло, хоть дождь обильно поливал улицы. Горячий чай в химчистке перед началом смены, вторая обувь, горячий стан – и всё отлично. Ведь дождь когда-нибудь закончился бы.

После работы мне предстояла прогулка в другой конец города: получать в больнице справку для лагеря. К вечеру дождь накрапывал, поэтому я, убрав зонт в сумку, бодро вышагивала, обходя лужи. В какой-то момент их стало так много, что я шла прямо по ним, не заботясь об обуви. Мимо меня на велосипеде проехал садовод: из корзинки на руле выглядывали бордовые пионы. Он был одет в лёгкую куртку, спортивные штаны и сапоги. Ехал быстро, явно торопился. И не заметил, как чуть не окатил меня грязной водой из лужи. Я едва успела отскочить. Несколько капель долетело. Но ногам в босоножках уже ничего не было страшно.

И снова простыни, пододеяльники, наволочки. Изредка полотенца, скатерти и салфетки. По понедельникам и средам новый привоз. Бодрые грузчики таскали огромные тюки на склад, где Валентина Ивановна распоряжалась, как их расставлять, чтобы хватило места. Стиральные машинки жужжали без перерыва, но и они не могли заглушить писк гладильного стана. Иногда Татьяна Сергеевна, сжалившись, отпускала нас на перерыв:

– Идите, девочки, чаю попейте! Совсем с ума сойдёте тут. А мы пока бельё разберём.

Пили чай и переодевались в одной большой комнате, где свободно размещались пара плательных шкафов, письменный стол, два потёртых красных кресла и несколько стульев и тумбочек. На окне колыхались лёгкие белые занавески с висячими тесёмками, а за ними на подоконнике притаились кактус, герань и денежное дерево.

Для перерывов, помимо чая, я обычно брала с собой что-нибудь почитать из школьной программы. В рабочий месяц я наслаждалась «Бесами» Достоевского. Книга в прямом смысле довольно тяжёлая: едва умещалась в рюкзак. За «Бесов» я взялась, узнав, что моя любимая группа «Ария» спела песню, вдохновившись сюжетом.

Мне нравилось работать в химчистке. Чисто, светло. Старшие коллеги тепло относились к нам. Никакого лишнего контроля: всё на доверии. Кто бы мог подумать, что серьёзное отношение наставниц – это так важно. Ведь мне было всего четырнадцать и я многого не умела.

Единственное, что несколько омрачало картину, – это проходная. При устройстве на работу мне выдали временный пропуск – картонную книжечку с фотографией и всеми данными. Я показывала её охраннику вместе с паспортом, он нажимал на кнопку, и возле вертушки загоралась зелёная стрелка разрешения. Потом металлоискатель – и я на территории. Когда я снова вышла на работу, на проходной работал любитель пообщаться.

– Девушка, что-то вы не похожи на эту фотографию, – недоумевал он, рассматривая пропуск. – Так и быть, проходите.

И в конце дня:

– Что-то вы сегодня рано. Уже отработали?

И так далее. И не сказать ему ничего. Его фразочки выбивали из колеи. Я не понимала, чего он ко мне прицепился. Что я могла? Оставалось только терпеть и преодолевать рамку раз за разом, как олимпийский барьер. Страшно, что чужие странные мужики хотят от меня неизвестно чего.

Когда я пришла на работу ещё через год, Александр Михайлович, наш руководитель, неожиданно перевёл меня в бухгалтерию. Не успела я и недели проработать в родимой химчистке, как за мной пришли. Я совершенно не понимала, что мне делать в бухгалтерии.

– Собирайся, Александра, идёшь в бухгалтерию. Там секретарь в отпуске, надо помочь.

– Но чем я там заниматься буду?

– На месте разберёшься.

Вот так легко и просто я сменила занятие. Посадили меня в приёмную главного бухгалтера, велели отвечать на звонки, приносить кофе, раскладывать документы по разным папкам… Из этого списка я более-менее умела только варить кофе: главный бухгалтер Ирина Петровна вызывала меня к себе, протягивала чашку с уже насыпанным растворимым порошком. Я шла к кулеру и наливала кипяток.

К слову, главного бухгалтера боялся весь завод. Она легко отчитывала любого начальника при малейшем несогласии. Орала она так, что я в приёмной могла разобрать каждое слово. Эта грузная женщина с короткими рыжими волосами при желании могла бы съесть кого-нибудь из своих жертв.

А ещё она курила в окно у себя в кабинете. И её за это не наказывали. Запах сигарет проникал в приёмную, некоторые сотрудники даже удивлялись, как я выдерживала в такой токсичной атмосфере:

– А родители тебе ничего не говорят про запах? – интересовались любопытные. Я лишь отрицательно мотала головой. Родители-то знали, где и с кем я работала.

Мне повезло, что Ирина Петровна ни разу на меня не наорала: то ли понимала, что я ничего не знаю, то ли её всё устраивало. Они с заместительницей приезжали на работу на служебной машине из Челябинска. Я даже познакомилась с водителем Сергеем, который их возил.

– Где там мои дюймовочки? – спросил он, однажды появившись в приёмной в конце дня. Сергей любил начальниц, иначе объяснить, почему он называл их «дюймовочками», я не могу.

Я потихоньку общалась с бухгалтерами, и мне даже поручили ответственное задание: проставить печати на талонах на молоко. Кипа листов. Поначалу дело спорилось: я живо шлёпала печати. Но руки уставали, чернила заканчивались, появлялись другие дела… Заправить печать, не извозиться в чернилах самой и не запачкать всё вокруг – великое искусство для меня, чьи руки постоянно пестрели синими пятнами от шариковых ручек. И, кажется, я его постигла. Чернильные капли медленно перетекали из бутылочки в печать. Важно налить опредёленное количество, иначе вместо букв по бумаге разольётся синяя клякса. Черновики мне в помощь для тренировки. Раз за разом, и нужный объём найден.

Страшнее было составлять приказы и носить их на подпись. Где лежали старые документы, мне никто не показал, потому приходилось с нуля набивать фамилии, должности, даты, общаться с табельщиками на тему правильности заполнения. И всё бы ничего, если бы не заторможенный компьютер. Он мог зависнуть в любой момент так надолго, что приходилось его перезагружать. Это повторялось почти каждый день. И ведь никто не подсказал, что имеются специалисты, которые могли бы поколдовать над ним. Иногда было страшно пройти по коридору. Казалось, что все смотрели на меня. Я не знала, в какую дверь постучать, на каком этаже сидят компьютерщики, а на каком – безопасники и снабженцы. Когда можно заходить в приёмную генерального директора, а когда – нет. Подписывать ли сразу документы у Ирины Петровны или оставить до вечера… И мама работала в другом здании. Но чем она могла помочь? Благо мучиться оставалось недолго.

Через приёмную проходило множество людей. Порой я пыталась угадать характер того или иного человека. Вот, например, зашёл начальник папиного цеха с железными передними зубами и маньячной улыбкой.

Но больше всего радовалась, когда приходил Яков Дионисович. Низенький, сухопарый, загорелый старичок с доброй улыбкой. «Здравствуйте, девушки!» – приветствовал он нас, когда я ещё трудилась в химчистке. Чем он только ни занимался: носил газеты и воду для кулера, ремонтировал двери и окна… Человек-оркестр, человек-вдохновение. Я даже не могла предположить, что он работал везде, когда увидела его впервые.

Однажды я спустилась в подвал за газетами для бухгалтерии и встретила там Якова Дионисовича. Тогда я ещё не знала, что он их разносит. Каждый раз, когда мы виделись, я думала о его имени-отчестве. Такого сочетания я нигде не слышала.

– Так что ж вы, девушка, спустились-то, – сказал он. – Я бы принёс сколько нужно.

– Да мне нетрудно…

– Вы в следующий раз просто звоните, и я уже лечу, – подмигнул Яков Дионисович. Моя грусть растворилась в его озорной улыбке.

И вроде загружали меня хорошо, но часто я скучала на рабочем месте. Ходила бесконечными серыми коридорами за подписями серых пиджаков и белых воротничков, ворошила кипы бумаг… А время тянулось и закручивалось так, что я не заметила, как сама переоделась в костюм взрослой девушки. На меня, кажется, перестали коситься в заводоуправлении. Но при этом было скучно. Без общения с ровесниками, без физического труда. Пялилась в монитор целый день, на час меньше стандартной восьмичасовой смены. Не такой я представляла взрослую рабочую жизнь. Когда я устроюсь на официальную работу после университета, тоже так будет? Наверное, мне надо привыкать…

Чтобы совсем не скучать, когда не закидывали задачами, я брала на работу учебник физики за десятый класс: готовилась поступать на техническую специальность, подтягивала хвосты. В последний рабочий день я была счастлива, покидая бухгалтерию и надеясь, что навсегда.

В следующем году, когда я в последний раз подписала договор, Александр Михайлович, не мудрствуя лукаво, оставил меня в отделе кадров. А ведь я так мечтала о химчистке! Если честно, то я побоялась с ним спорить. Мне тогда казалось, что начальнику виднее. Наверное, стоило попробовать.

Самым прекрасным в отделе кадров было отсутствие проходной – он располагался как раз над фойе с вертушкой. Мне всего лишь нужно было повернуть направо и подняться на второй этаж, не заходя на территорию. Пропуск мне, как и всем ребятам, выдали, только пользовалась я им редко, потому что…

Меня снова посадили разбирать бумаги: раскладывать дополнительные соглашения по конвертам. Это было всяко веселее, чем в бухгалтерии. Каждый день приходили новые люди, появлялись новые впечатления. И было как-то спокойно. Мои новые наставницы могли отпустить меня то к зубному, то на почту, чтобы отправить документы в университеты.

Так, через конверты и архивы, я заочно познакомилась со всем нашим заводом, а значит, и всем Чебаркулем. Целые династии годами пересекали проходную, и я тоже была частью одной из них. Особенно приятно было находить в архиве личные дела дедушки, мамы, папы и тёти. Я радовалась, когда встречала знакомые фамилии.

Работа в отделе кадров никак не мешала поступлению. ЕГЭ я уже сдала, аттестат получила. Оставался только мучительный выбор вуза и ожидание результата. Хорошо, что я не стала сдавать обществознание. Я бы бездельничала, учась на гуманитарной специальности. Ведь мне очень легко давались русский язык, литература и история. При этом я немного понимала физику и математику. Ведь мне хотелось бы всё-таки узнать что-то новое для себя. Инженер – профессия сложная и многогранная. Мама рассказывала, что нужно иметь пространственное воображение и уметь считать. Я твёрдо решила поступать на техническую специальность – а переучиться всегда успею.

«Циркуль»

Самым страшным предметом для меня в университете стала начертательная геометрия. Ну не было у меня пространственного воображения. Не «видела» я пересечения прямых, плоскостей и фигур. Каждое занятие я внимательно слушала преподавательницу и всё записывала. И каждый раз будто что-то ускользало от меня. Обидно. Я мечтала о том времени, когда нас научат чертить на компьютере. Но по учебному плану до этого было ой как далеко.

Я пообещала себе, что если сдам экзамен по начерталке, то больше ничего бояться не буду. Весьма опрометчиво для человека, который и линию-то по линейке чертил со второго раза. Чтобы хоть как-то разобраться с пересечениями плоскостей, я выреза́ла из бумаги фигуры и соединяла их. И шестерёнки в моей голове крутились в нужном направлении, я видела. К сожалению, с объёмными фигурами эта фишка не прокатывала, но там уже я ходила к преподавательнице на консультации.

Бывает так: учишь-учишь, а ничего не понимаешь. Так я готовилась к экзамену. Мы с однокурсниками как могли помогали друг другу. Моей одногруппнице Стасе повезло больше всех: она обладала пространственным воображением и «видела» таинственные пересечения линий и плоскостей. И, естественно, она первая справилась с экзаменом. Пока остальные плутали в трёх координатах, Стася успела сходить покурить и ожидала нас в коридоре.

Я решила две задачи из трёх, вернее полторы. Дурацкие линии никак не хотели чертиться правильно и сходиться в нужной точке. А ещё я очень хотела в туалет, а преподавательница никому не разрешала выходить, ну совсем. Считала, что мы там спишем (да, но не всегда…). Естественно, моё желание мешало думать, металось между мозгом и мочевым пузырём. Я решила рискнуть и попробовать отпроситься. Подняла руку – и будь что будет.

– Нина Александровна, можно выйти?

– Ручьева, я же ясно выразилась: все во время экзамена сидят на своих местах.

– Ну пожалуйста, мне правда очень-очень нужно. – И я действительно была готова озвучить насколько сильно мне хочется в туалет. Жаль, её этим было не пронять.

Нина Александровна, покачав головой, отпустила меня. Я вылетела из аудитории, как ракета на старте. Каким-то чудом наткнулась в коридоре на свою одногруппницу Асю. Она обладала техническим складом ума, отлично и быстро считала, с лёгкостью читала любые чертежи. Вот, вот кто мне поможет!

– Ася, спаси! У меня одна задача не получается. Только мне в туалет надо, – я переминалась с ноги на ногу. – Еле отпросилась.

– Ладно, пошли, – вздохнула Ася.

Мы не пошли, а побежали. Обсуждение начертательной геометрии на ходу – занятие весьма сомнительное. Что нехватка времени, что естественные процессы – слабые помощники в этом деле. Но тем не менее в аудиторию я вернулась заряженная на борьбу. И выбила-таки себе четвёрку. Поныла, если честно. Не горжусь, конечно, но стипендия – сильный мотиватор. Правда, с ней пришлось попрощаться после математики: единственный обидный трояк за сессию лишал меня дополнительных денег на семестр. Стипендию за тройки не платили. Обидно. Зато сдала начерталку, и теперь мне было ничего не страшно. В следующем семестре отыграюсь.

И, казалось бы, пришло время для компьютерной графики в новом семестре. Но нет, у нас стояла обычная инженерная. И, согласно учебному плану, она длилась два семестра. Вот куда нам столько? Сейчас все чертят на компьютерах, а когда будем мы? Нас никто не спрашивал.

Несколько раз в неделю в сумку отправлялись готовальня, пара линеек, карандаши разной твёрдости и ластик. Ещё иногда я брала с собой маленький чёрный тубус, в котором бережно хранились чертежи формата А3.

Нет, на инженерке мне нравилось больше. Мы срисовывали железные детали, учились гостовскому шрифту, заполнять штампы – специальные таблички на специальных листах – и узнали, что у каждого размера листа есть собственное название. Но как я не умела нормально писать от руки, так и не научилась гостовским шрифтом. Почему-то преподаватель очень этому удивлялся:

– Ручьева, у вас же сто девяносто восемь баллов за ЕГЭ, почему вы не удосужились научиться писать?

Как были связаны ЕГЭ и мои таланты в черчении, история умалчивала. Высокое нервное напряжение не позволило набрать столько баллов, сколько я действительно могла. И выбор специальностей для поступления на бюджет для меня ограничился. Что ж, случилось так, как и должно было. Оставалось только принимать и делать всё возможное, чтобы справиться с текущей учёбой. Вот и рисовала детали, чтобы научиться нормально читать чертежи.

В третьем семестре у нас сменился преподаватель. Он был противоположностью предыдущему не только манерой преподавания, но даже внешне. Высокий статный мужчина с усами и в очках спокойным голосом объяснял нам очередную тему. Его предшественник, напротив, походил на гнома: низкий рост, бородка. Он ревностно относился к своему предмету и не терпел ленивых студентов. Когда мы только познакомились с преподавателями, наши однокурсники из соседней группы пошутили:

– Это у вас короткий или у нас Короткий?

Наш тогдашний преподаватель носил фамилию Барский, а их – Короткий. Именно Короткий сменил Барского в третьем семестре. Тогда нам предстояло нарисовать сборочный чертёж. Эскизы детали давались, оставалось только собрать. У меня не складывалось: длина пружины не совпадала с заданной длиной паза. Я подошла к преподавателю, чтобы разобраться:

– Василий Сергеевич, у меня деталь не встаёт в паз. Она длиннее его. Как быть?

– Вот тут ты не права, – сказал Короткий.

– Но смотрите: здесь длина тридцать миллиметров, а здесь – двадцать.

– Хорошо, давай проверим, – он взял линейку и измерил оба чертежа. – Ты права, там ошибка. Делай по длине паза.

Так, под «ты права» и «ты не права», я и научилась «видеть». Пока мы точили карандаши, наши однокурсники со специальности «Безопасность жизнедеятельности» сидели в компьютерных классах и осваивали «Циркуль», специальную чертёжную программу. К сожалению, дополнительных курсов по ней у нас в университете не было. Иначе я бы пошла. Не получалось у меня красивых чертежей, как бы старательно ни выводила линии.

Удача улыбнулась мне только в четвёртом семестре, когда у нас началась теория машин и механизмов. Нам необходимо было сделать схему механизма на формате А1. Никто не уточнял, в каком виде её сдавать: в распечатанном из программы или начерченном от руки. Я решила не ждать, пока нас научат чертить на компьютере в университете, и обратилась к Маше за помощью, она уже работала в «Циркуле». Маша показала мне программу, ткнула носом в основные кнопки. И я села рисовать.

Когда передо мной оказался белый лист с непонятными кнопками и линиями, стало страшно. А если нажму не то и всё удалится? Мне и надо-то было всего пару отрезков соединить и подписать что где.

Синяя линия в одну сторону, в другую. Здесь пересечение. Вот нужно отметить и подписать, где там кнопка «Текст»? Панель к тому же такая мелкая. Не совпали, как удалить?.. Или «Усечь кривую». А, вот же оно! Что это за хрень получается? Так и должно быть? Что ж, попробуем сдать, зря, что ли, провела шесть часов у компьютера. Дальше ведь будет проще, правда?

Курсовой проект я умудрилась сдать на четыре. А мне больше и не надо. Некоторые однокурсники, измучившись, как и я, чертить вручную, тоже сдавали распечатанные из «Циркуля» кинематические схемы. На третьем курсе мы познакомились со стандартными изделиями: болтами, гайками, винтами и прочим. На наше счастье, прорисовывать их отдельно в «Циркуле» было не нужно: там имелись обширные библиотеки этого добра. Выбираешь ГОСТ, задаёшь размеры, и вуаля: болт готов вставать на место. Какая радость! Ведь я так и не подружилась с карандашом и линейкой.

Предмет «Детали машин» открывал в нас суперспособности. Помимо вникания в хитросплетения зубчатых, болтовых и прочих соединений, мы ещё учились правильно распределять их на чертежах. Редуктор, зубчатое колесо, вал – новые задачи. Как я ни надеялась ускорить процесс, но чертить получалось пока только по три часа. А хотелось бы меньше.

И только на четвёртом курсе в нашем расписании наконец-то появилась компьютерная графика! Как ответственная студентка я ходила на все пары. И на компьютерную графику тоже. С заданиями на практике я справлялась быстрее одногруппников, поэтому Инна Алексеевна спокойно отпускала меня, проверив сделанное. Пока все пыхтели, пытаясь разобраться с «Циркулем», я отдыхала в общаге.

Естественно, зачёт я получила автоматом. Труды не прошли даром. Я всегда старалась максимально упростить себе сессию: ходила на пары, отвечала на семинарах, вовремя сдавала все лабораторки и контрольные. Зимой и летом в новый семестр отправлялась без долгов, если удастся – со стипендией. Вообще, стипендия сильно мотивировала меня учиться. Для студентки, приехавшей из маленького городка, пара тысяч к еженедельному пайку от родителей могла стать отличной поддержкой. Мне было сложно понять одногруппников, тянувших до последнего.

На пятом курсе я впервые чертила ночью. Я старалась делать всё вовремя и всё бы успела, если бы не Новый год. Очень надеялась поехать к родне на праздники в Чебаркуль на недельку пораньше. В декабре хотелось творить волшебство. Хотя предмет – «Кузнечно-штамповочное оборудование» – и жёсткий преподаватель совершенно не вдохновляли.

Мне изначально не повезло с техническим заданием: я болела, когда их выдавали, потому мне достался самый сложный штамповочный пресс. Забавно, что даже расчёты к нему – страшные дифференциальные уравнения, которые я с трудом решала на втором курсе. Но мне не нужно было ничего считать – преподаватель разрешил:

– Такие расчёты делают только на заводах. Убирай, не майся дурью.

Придя работать на завод, никаких дифференциальных уравнений я не встретила. Наверное, их применяли только в научно-исследовательских институтах.

А я ещё боялась преподавателя. Однокурсники рассказывали, как он докапывался до каждой цифры и линии в чертеже. А ещё он, как и Евгений Петрович, предвзято относился к девушкам. Но к нашей группе почему-то был более лоялен, наверное, потому, что изначально у нас не вёл. Осталось самое сложное: схема пресса. В наследстве от старшекурсников аналогичных чертежей не нашлось. Я придумала хитрое решение: отсканировала выданный чертёж и обвела его в «Циркуле». Халтура, конечно, но как-то выкручиваться надо было. Вряд ли кто-то замерял соответствие.

Если вставить картинку на поле чертежа – плёвое дело, то обвести – квест для самых внимательных и терпеливых студентов. Даже масштаб не подогнать, только собственные руки в помощь. Осторожно, линия за линией, я обводила картинку. Стоило ткнуть мышкой не туда, и мой рисунок прятался за сканом. Каждый такой тычок почти приводил к маленькому сердечному приступу. Дня мне было мало – впереди ждала наполненная линиями ночь.

Пятница. Закрытая комната. Половина зашторена: соседки спали. И только лампа над ноутбуком освещала мне дорогу к зачёту. Кофе я себе не заваривала, пока ещё держалась. Бодрый хеви-метал в наушниках заряжал.

К середине ночи, устав от борьбы с прессом и музыки, я прошлась по комнате. Когда села за стол и снова принялась чертить, меня посетили дурацкие мысли. «А что, если я зря всё делаю? Нарисовать с нуля проще. Вот нормальные девчонки по свиданиям ходят, а я закопалась в этой учёбе. И кому я такая буду нужна? Все спят, а я тут шуршу…». Под утро я легла подремать на пару часов, чтобы хоть чуть-чуть подкопить энергии, а в ночь с субботы на воскресенье отоспалась. Как потом выяснилось, не зря.

В воскресенье вечером в общаге врубили пожарную тревогу. Я думала, что опять, как на учениях, придётся пилить по морозу в соседнее седьмое общежитие. Но нет.

– Саша, там дымом пахнет, – соседка Олеся вернулась из кухни. – Пошли отсюда.

Непростые у нас с Олесей сложились отношения. Когда они с подругой, третьей соседкой, находились вместе в комнате, то имели один мозг на двоих. Это мешало им услышать мои бесконечные доводы о том, что если не убираться по очереди, тараканы придут к нам с полчищами друзей. Ведь соседки сидели в комнате чаще, чем я, мусорили. Но понимать меня отказывались. При этом в важные моменты мы старались друг друга поддерживать. Инженер и менеджер – по разные стороны баррикад. Но если постараются, всегда могут найти общий язык.

Через минуту в комнату громко постучала какая-то женщина с криками: «Пожар! Выходим!» Мы быстро накинули пуховики и ринулись на улицу. Та же женщина продолжала бегать по коридору и предупреждать остальных. Интересно, кто запустил тревогу?

Уже на улице от однокурсниц я узнала, что в комнате на третьем этаже замкнуло проводку около холодильника. И остались ребята без комнаты. Надеюсь, они успели спасти самое ценное. Кто-то прибежал на вахту, и только тогда врубили сирену и вызвали пожарку. Мимо нас медленно проходили пожарные со специальным рукавом в руках. Уже всё произошло, чего торопиться. Вторая ночь без сна пролетела быстрее и легче, чем первая. Я сделала всё.

На следующий день я внаглую сунула курсовую с нарисованным прессом старосте нашей группы и побежала по делам. Но я таки всё сдала. Декабрьское волшебство сработало!

Финал учёбы – и куча чертежей разных форматов. Для дипломного проекта необходимо подготовить восемь листов формата А1, одного из самых больших. К счастью, нам необязательно было расчерчивать именно восемь «простыней»: в требованиях указывалась лишь суммарная величина. А1 делился на два листа формата А2; А2 – на два А3, и так далее. Поэтому, наметив количество чертежей и схем, я легко уложилась в обязательные восемь листов.

Из больших чертежей у меня планировался только штамп для детали «Переход». Там и дел-то немного: части штампа и деталь между ними – нетрудно. Только штриховку разную подобрать для частей. Ещё пара плакатов по экономике, автоматизации и план цеха. Для детали «Коллектор» я рисовала небольшой чер-тёж, где показывала инструмент для изготовления его отводов.

Практика работы с реальными объектами на нашей кафедре растворилась вместе с советским прошлым. Да, мы проектировали целый цех, который всё равно никогда бы не построили. Существовал даже целый ГОСТ, который определял, где в цехе и на каком расстоянии должно стоять оборудование. Не просто так, по уставу. И всё это надо было уместить на одной схеме. Я крутила и вертела квадратики и кружки́. Считала длины отрезков, множила на масштаб. Помню, как удивлялась, увидев в университетской библиотеке ГОСТы на сахар, молоко и воду. Так я и узнала, что стандартизировали практически всё что можно.

Ещё требования безопасности в дипломе учесть… Синие «циркулевские» линии преследовали меня ещё полгода после защиты диплома! В кошмарах, которые снились во время работы над курсовой по кузнечно-штамповочному оборудованию, я никак не могла соединить две линии – они принципиально не хотели совпадать. Мне потом чудилось, что статичных конструкций нет. Никакого отдыха – перед глазами мельтешило и рябило.

Зато детали для диплома выбрали реальные. Переходы можно увидеть и в ванной, и на улице, где серебрились трубы газопровода. Они соединяли трубы разных диаметров. Маленький коллектор помогал в поливе пионов в нашем саду. Чертежи делала, расчёты, схемы автоматизации. Комиссии нужно показать всё.

Но у меня было всего две «простыни» формата А1. А вот у подруги штамп в этот формат не влез, и ей пришлось взять лист в два раза больше: формата А0. Зашла я к ней как-то раз в комнату в общаге и увидела любопытную картину: Карина ползала по красному ковру со скотчем и склеивала лежащие рядом листы бумаги.

– Карин, это чё? – спросила я.

– Да штамп распечатала на черновиках. Конев разрешил пока так. Сама знаешь, А0 печатать дорого.

Карина была права. Мы с моей дипломной руководительницей Инной Алексеевной договорились, чтобы я ей скидывала схемы и чертежи на электронную почту. И дешевле, и проще.

За Кариной я тянулась. Она училась лучше всех девчонок на потоке и ответственно выполняла все задания. А ещё мы вместе проходили преддипломную практику, поэтому детали в наших темах были похожи.

Я тоже раскладывала рулоны чертежей и схем на полу и кровати, когда готовилась к защите. Листы так и норовили свернуться. Но нормоконтролёр, следящий, чтобы мы соблюдали все ГОСТы, подложил мне ма-а-аленькую свинку. Начеркал ручкой на готовом и подписанном чертеже. Он чего-то не понял. Хорошо, что я эту деталь нарисовала на формате А3 – перепечатывать недорого. На чертеже всё было правильно. Я уточнила у Инны Алексеевны, спросила у одногруппницы… Всё нормально.

* * *

Наша кафедра всё ещё продолжала жить в Советском Союзе. Ничем иным потёртые деревянные стойки для демонстрации наших выстраданных рулонов-чертежей я объяснить не могла. Предшественники оставили отверстия в некоторых местах в дереве, через них можно было разглядеть стену. Но ничего, как-то да пристроили чертежи и защитились без троек. В нашей группе же осталось всего четверо студентов.

К сожалению, Ася не дошла с нами до диплома. При всех своих талантах она слишком несерьёзно относилась к учёбе, пропускала пары. Накопила кучу долгов. Она надеялась, что способности помогут, но просто критическая масса задач накопилась. Ася опоздала на распределение дипломных руководителей, и ей достался самый равнодушный. Что-то у них не задалось, и ей пришлось переводиться в Миасский филиал на курс младше.

Учёба закончилась, черчение продолжилось. На работе, правда, поначалу чертить даже малюсенькую детальку не приходилось.

Только на четвёртый год работы начальник лаборатории ковки Лёша попросил меня сделать эскизы валов. Но вот незадача: моего любимого «Циркуля» под рукой не оказалось. И установить его на мой компьютер никто не мог – наверное, не купили лицензию. Работодатели мои забыли, что программы нужно обновлять и докупать для новых сотрудников. Здравствуй, «Paint», старый друг! Пора рисовать. Всё просто: прямоугольник, к нему ещё парочка разной длины и ширины, плюсом стрелочки с размерами. Всё.

Самое интересное началось, когда Лёша начал менять размеры заготовок, предлагая мне перечертить. «Paint» ведь сохраняет только картинки, а значит, мне либо рисовать с нуля, либо колдовать с готовой картинкой.

Делать в «Paint» эскизы – особое удовольствие. Эти дурацкие кнопки, всякие там карандаши, ластики… Не для черчения эта программа! Я терпела издевательства над собственным рабочим процессом дня два. Но количество требуемых эскизов увеличивалось, и я не успевала. Ворчала на всех и доворчалась до того, что Лёша не только сам впрягся в рисовальный марафон, но и подтянул нашего коллегу Ваню.

Мне же всё это надоело, и я заявила:

– Я хочу «Циркуль»! Это невозможно! Я устала.

– Хорошо, я узнаю, можно ли поставить, – устало вздохнул Лёша.

Достала я всех своим нытьём. Я считала, что работодатель обязан предоставить необходимые инструменты. И нет, стыдно не было. Благодаря мне всё установили.

Поставили мне «Циркуль», но не простой, а с дополнением. Саму программу-то установили легко, а вот разрешение для работы было у пяти человек одновременно. И все копии программы оставались только на включённом компьютере у одного цехового мастера. Компьютер выключили, «Циркуль» перешёл в деморежим, из которого ничего не сохранить. Дело пошло быстрее. Валы рисовались, правились, печатались. Я потеряла счёт эскизам, часам, дням. Самое забавное, что эскизировали-то мы их не для производства, а то ли для продажников, то ли для отдела сбыта.

Здесь куют металл

Бом-бом, бом-бом, бом-бом-бом! Идёшь, бывало, в детстве по Чебаркулю и слышишь стук. Стучит так ритмично. Откуда? Что за звуки? Почему так громко? Поди весь город слышит. «Это, Саша, кузня стучит, – отвечают, – есть металл: город живёт». Думаю: «Хорошо, что спать не мешают».

* * *

– Здравствуйте, первокурсники! Поздравляем вас с началом учебного года! Скоро вы приступите к освоению древнейшей профессии…

Приехали. Кузнецы, что ль, – древнейшая профессия? Завкафедрой, конечно, нашёл о чём шутить. Вот тебе и собрание первокурсников! К слову, кафедральных преподавателей и самого заведующего мы увидели вновь только через три года. Всё это время они нами совершенно не интересовались. И я немного завидовала однокурсникам с других специальностей: им-то кураторы помогали, а мы всё сами.

Мне всё говорили: «Мужская профессия! Да куда ты пойдёшь работать?» Что за дурацкие вопросы семнадцатилетней девушке, которая только-только выбирает свой путь. Выбрать сложно. Особенно если нет страсти к чему-то одному. Я из вредности ткнула пальцем в первое симпатичное название. «Машины и технологии обработки металлов давлением»… Почему бы нет? Решила идти до конца: доучиться и попробовать устроиться по специальности.

О, я узнала про давление всё, ещё не начав учиться. Поступление в университет превратилось для меня в ад. Конечно, я примерно представляла, куда хочу, и даже подала туда документы. Но выяснилось, что ракетные двигатели, о которых я с самого начала мечтала, «не для девочек». Мама с тётей Машей вместе работали в лаборатории. Они хотели, чтобы я поступала на металловедение.

– Я надеялась, что ты после института придёшь к нам работать. Мы тебя всему научим, – твердила мама.

– Ты не бойся, мы договоримся, – вторила тётя Маша.

– А вам не кажется, что три металловеда на одну семью – это много? – недоумевала я. – Я сама выберу специальность. И в лабораторию я не хочу.

На меня уставились два недовольных лица. Это была их мечта, не моя. Свою я ещё не успела отыскать.

Подруга Оля подбила меня подать документы в вузы Санкт-Петербурга. Она уже год там училась в Университете растительных полимеров и радовалась жизни. И я, отстояв длиннющую очередь на почте, отправила свои бумаги в два университета. Оказывается, чтобы копии документов дошли, нужно их сначала завизировать у нотариуса, а уже потом посылать отправлением первого класса с уведомлением о вручении. И всё это для того, чтобы приёмная комиссия их получила. И ведь нигде об этом ни слова не было написано.

А ведь я поступила. Боже, я поступила в два вуза Северной столицы! Я ежедневно обновляла рейтинги абитуриентов на университетских сайтах. Мне было сложно поверить, что я пройду. Простая девчонка из Чебаркуля – в Питере! С ума сойти! Из Университета растительных полимеров мне даже звонили, приглашали. И мы с мамой купили билеты… Я так и не поняла, как мама согласилась на эту авантюру. То ли действительно порадовалась моему успеху, то ли решила на время уступить мне, чтобы потом продавить свою линию. Я сильно её не уговаривала – просто скакала по квартире и радовалась.

Но мы никуда не поехали. Ведь я до последнего сомневалась в выборе. Как же я в тот момент хотела быть на месте одноклассников, которые уже поступили. Кое с кем мы переписывались в соцсетях. Один одноклассник уже уехал на будущее место учёбы в Новосибирск – он гордился, что поступил в местный вуз по результатам олимпиады, без неё выдержать конкурс было бы сложнее. Девчонки наслаждались жаркими летними деньками – они планировали учиться платно и уже всё оформили. Казалось, только я никак не могу решиться. Всё сомневалась: Челябинск или Петербург, Петербург или Челябинск. Каждое утро просыпалась с мыслями о выборе. Мама, видя мои терзания, подталкивала меня к нужному ей решению.

– Поступай в Челябинск, – предложила она, – поедем на Миассовое отдыхать.

Я сразу представила блестящие на солнце волны, шумный пляж с играющими детьми, лёгкий ветерок… Можно будет плавать до буйков или на матрасе вдоль берега. В прошлый раз нам повезло: дали домик со своим маленьким понтоном. Никаких посторонних…

– Давай договоримся, – строго сказала мама. – После поступления ты меня не обвиняешь в своём выборе, будто я тебя не останавливала.

– Хорошо, – вздохнула я, понимая, что другой ответ не примут.

В тот момент я чувствовала себя пленницей собственной комнаты. Проход между диваном и книжным шкафом в ширину – всего пара шагов, а уже казалось, что некуда идти.

– И что ты в Питере делать будешь? – постоянно спрашивала мама. – Вот чем метрологи занимаются?

– Да чем-чем, – я зарыла пальцы в волосы. – Измеряют что-то…

Так продолжалось каждый день, пока я не психанула и не ткнула в эту несчастную специальность с «давлением» в челябинском вузе. Билеты в Питер мы сдали. Мне резко стало всё равно: я сделала выбор, отстаньте от меня. Я устала. Оля немного расстроилась, что я не приеду. Но мы решили, что я навещу её позже.

Оле не нравилась погода в Питере: она часто жаловалась на унылые тучи, каждый день скрывающие небо. Она любила тепло, но поехать учиться на юг почему-то не догадалась. Спустя несколько лет я даже порадовалась, что не уехала в Питер. Всё же родная уральская зима с температурой минус тридцать и сугробами высотой в два метра мне милее. Я привыкла, что зима – это зима, а лето – это лето, а не серое слякотное нечто. Да, Питер – это не только красивая архитектура, но и большие возможности. Но кто сказал, что на Урале совсем ничего нет?

Когда я увидела расписание пар нашей группы в первом семестре, подумала: почему все с восьми утра? Это для того, чтобы сразу приучаться вставать на работу пораньше и в будущем не шокироваться. И до кучи шесть зачётов и пять экзаменов. У однокурсников с кафедры «Безопасность жизнедеятельности» было всего четыре зачёта и четыре экзамена. Мы завидовали расписанию бэжэдэшников, надеясь, что на старших курсах будет легче.

А нас загружали по полной. И работы больше, и учиться сложнее. Жаль только, что спецпредметы пойдут лишь на третьем курсе. А пока нам предстояло пройти испытания высшей математикой, теоретической механикой, сопроматом…

Каждое моё утро в общежитии начиналось одинаково. Будильник звенел в шесть утра, пока я отскребалась от кровати, часы показывали и все семь. Слава богу, спальная зона пряталась за тяжёлыми бархатными бордовыми шторами: мне не нужно было красться с фонариком, чтобы никого не разбудить. Всего лишь зажечь свет на второй половине, оградив спящих соседок от утренних скачек. Потом дождаться, пока разбегутся тараканы. И только тогда приступить к нехитрому утреннему ритуалу. Сгонять в другой конец коридора умыться, потом замазать синяки под глазами, выпить чаю с вафлей, почитать что-нибудь и одеться.

Часто мы ходили в универ с однокурсницами с потока. Галя и Карина жили в нашей общаге. Они учились в одной группе, и у нас с ними были общие лекции. Вместе веселее ходить на пары, готовиться к зачётам и экзаменам. Карина училась на отлично, а мы тянулись за ней, частенько списывали. Она активно влилась в учёбу с первого курса. Мы с Галей такими скоростями похвастаться не могли. Галя училась похуже Карины, зато плела классные косы. Девчонки с нашего этажа постоянно бегали к ней за красивыми причёсками.

Мы с Галей периодически вместе сидели в общажной учебке ночью, пытались прийти к нулю в задачах. На первом курсе в математике, на втором – в сопромате. Целый год мудрёных лекций и сложных практических занятий. А нуль мы должны были получить при проверке решения некоторых задач. Плюс-минус-минус-плюс… Голова кружилась от формул и графиков. Я путалась в них, плакала и считала. Всё должно было прийти к равновесию. Звучало и выглядело красиво, но на практике шло со скрипом.

Уже на третьем курсе мы с общажными девчонками поняли, что становиться инженерами не хотим: не наше это. Всё шутили, что нужно было идти на БЖД – вышли бы замуж. Там учиться легче, значит, времени на личную жизнь больше. Или в менеджеры: ведь наши однокурсницы с этой специальности почти ничего не делали по учёбе. Например, чтобы сделать курсовую, им всего лишь нужен был доступ в интернет, а нам – методичка, которую там не найти и в библиотеке забрали последнюю. Что-то в интернете мы так или иначе отыскивали, но не для всей же работы. У нас слёзы над сопроматом, огромными «простынями» чертежей, расчётами…

А замуж пока никто из нас не хотел. Четыре-пять пар каждый день. Курсовые проекты, для которых необходимо было осваивать новые программы. Жалеть нас не собирались: пахали мы по полной программе. Я радовалась зачётам автоматом. Валились задачи, упражнения, лабораторные работы – конца и края им не было. Бесконечный круговорот цифр, формул, определений, графиков, докладов, семинаров. Не хотелось в нём блуждать, поэтому только учёба. Методично, шаг за шагом, к новому семестру. Какие уж тут развлечения? Хотя иногда мы с девчонками выбирались потанцевать в клуб. Но всё равно казалось, что настоящая жизнь проплывала за окном.

Наш преподаватель по деталям машин всё время отправлял девушек в кулинарное училище. Пока не докажешь ему, что понимаешь, именно понимаешь, смотреть на тебя будут косо. Нам с девчонками частенько доставалось от него на лабораторных работах: нас всегда опрашивали первыми. Показательная порка, не иначе.

«Теперь мы знаем, кто из нас – слабое звено», – шептались одногруппники. Приятного мало.

Я пыхтела над лекционной тетрадью, пока эти придурки ждали моего ответа, перемигиваясь. Зато, если сами не подготовились, отдувалась я, цитируя свои конспекты. Плакаты со схемами в аудитории враз расплылись в глазах. Будто подписи к ним сделали на иностранном языке. А его я понимала с трудом.

Не всегда знания помогали в учёбе. Евгений Петрович менял отношение в лучшую сторону, если видел понимание предмета в твоих глазах. А это дорогого стоило. Однажды я пришла к нему с вопросами по курсовому проекту. Мне было сложно рассчитывать зубчатые соединения. Евгений Петрович так долго объяснял мне про передаточное число и количество зубьев в колесе, что голова пошла кругом.

– Поняла? – внезапно спросил он. – По глазам вижу, что поняла. Иди.

Я не успела ничего сообразить, только кивнула и побежала в общагу. И как он что-то умудрился разглядеть?

Я приноровилась. Перед каждой парой открывала тетрадь с лекциями и учила-учила-учила. Зато назначение муфты настолько прочно засело в моей голове, что я легко расскажу о нём, если меня разбудят среди ночи.

Каждый раз, читая свои конспекты, рассматривая схемы, я терялась.

Отвратительный почерк у меня с детства. Заслуженные пятёрки с лёгкой руки учителя превращались в четвёрки или тройки только из-за того, что слова на строчках спорили друг с другом или прятались за пятнами от ручки. Поначалу я пыталась переписывать домашние задания чисто и аккуратно, но вскоре это надоело. Меня бесило делать одно и то же по два раза, поэтому пришлось смириться. Тем более что оценки потом выправились.

В университете почерк стал ещё хуже, видимо, было куда. Но я уже привыкла. Правда, если спешила выучить или волновалась, то смысл написанного ускользал. Зато мои конспекты – только мои: никто из одногруппников не мог их разобрать. И хорошо: я не любила одалживать свои тетради, боялась, что не вернут.

Как мы готовились к экзамену по деталям машин – отдельная песня. Мы боялись Евгения Петровича, боялись экзамена, но выхода не было. Мы с Галей пришли с конспектами к Карине. Весь день мы провели в её комнате. Даже обедали там.

Уставая находиться в одном положении, мы менялись местами. Сначала Карина сидела за компьютером, а мы – на её кровати. Потом Карина пересела на пол. После чего на полу оказалась я. Нравилось мне свободно вытягивать ноги. Галя же перешла за обеденный стол. Так и кружили с тетрадями и учебниками по комнате.

– Назначение муфты…

– Виды передач…

– Какие бывают подшипники…

И так до бесконечности. За весь день можно выучить тетрадь наизусть. Цифры, формулы, определения, схемы…

– Девочки, пойдёмте чай пить! – звала Каринина соседка.

– Сейчас-сейчас, – отвечала Галя. Но мы не пошли.

Всё ради экзамена. Всё ради дальнейшей учёбы. И мы смогли, сдюжили.

Мне не очень повезло с билетом: попалась тема, которую изучали недавно, и я не успела нормально вникнуть. Но Евгений Петрович со словами «Четвёрку хочешь? Борись!» дал мне дополнительный вопрос. Я поборолась и взяла четвёрку. Карина тоже заработала свою. Только у Гали – тройка.

* * *

– Саша, Саша, не спите! Лекция идёт! – требовательный голос Бориса Георгиевича вырвал меня из полудрёмы.

Медленно подняла голову, похлопала глазами, изображая внимание. Надо же было так спалиться! Хотя неудивительно, ведь я единственная из девушек группы ходила на все пары. Пристальное внимание преподавателей напрягало. Я просто хотела спокойно учиться. Мне многие вещи давались с трудом: всё же я не чистый технарь. Больше времени за учебниками и тетрадями, и я готова отвечать не хуже парней. Зато одногруппники и рады были прятаться за моей спиной. Они не выучили – с них спрос меньше, чем с меня.

Продолжив лекцию, Борис Георгиевич внезапно удивил:

– Что такое обжатые болванки? Это грубый подкат…

Жаль только, что такие перлы – редкость. Хотя однажды преподавательница по порошковой металлургии выдала: «Шаровые шары разной формы и размера». Эта восхитительная фраза настолько понравилась нашему старосте, что до конца учёбы он повторял её при каждом удобном случае.

Никогда не думала, что основной специальный предмет – «Технология ковки и объёмной штамповки» – окажется таким скучным. Лекции мы не писали, а слушали, глядя в распечатанный Борисом Георгиевичем конспект. Его тихий монотонный голос и пространные объяснения расслабляли и убаюкивали. Естественно, я задремала.

Спать хотелось даже на лабораторных работах. Ну как, как можно превратить практическое занятие на оборудовании в скучнейшую на свете пару? На одной такой я даже хрюкнула, чтобы взбодриться. Только стоявшая рядом одногруппница и поржала. Жаль, Борис Георгиевич ограничился только замечанием. Но это всяко лучше, чем засыпать на ногах. А ещё он потом намекал, что хочет, чтобы я писала у него диплом. Не из-за поведения – из-за ответственного отношения к учёбе: все курсовые, зачёты и экзамены я сдавала вовремя. Но на пятом курсе я предпочла поработать с другим преподавателем – Инной Алексеевной. Она учила чертить в «Циркуле» на четвёртом, и у нас сложились добрые отношения. Поэтому я решила, что проще будет защитить диплом у преподавателя, с которым комфортно, а не скучно.

И если бы мне раньше хоть кто-нибудь сказал, что эти знания сильно повлияют на мою будущую деятельность, то я бы не спала на лекциях. Всё же механическая память у меня развита лучше – переписывала бы себе конспекты. Мне казалось, что в университете готовят специалистов для производства и, по идее, должны уделять внимание практике.

На старших курсах я всё чаще задумывалась о том, куда устраиваться на работу. На четвёртом нам предложили пойти на полставки на завод. Я отказалась, поскольку не справлялась с учебными нагрузками и параллельно получала второе высшее. Тогда я увлекалась цигуном и вела его у студентов вместо физкультуры. В университете практиковали зачёт через посещения секций, а не занятий.

Я не любила физкультуру в школе, всеми силами стараясь игнорить её в старших классах. Наша учительница считала, что важнее её предмета нет ничего, даже ЕГЭ. Вот и гоняла нас по стадиону. Поэтому я была счастлива, что в университете у меня появился выбор, и пошла на йогу. Позже к ней добавился цигун, там меньше движений и больше образов. То, что нужно. Заворачиваясь в очередную асану или сидя в медитации, я замедлялась. После безумного дня, наполненного беготнёй по этажам, рулонами чертежей и ворохом тетрадей, островок спокойствия был необходим.

Все три года вместо физкультуры я отходила в зал восточных практик. Я настолько втянулась, что решила попробовать преподавать цигун. Меня завораживали плавные движения и образы в медитациях. Тогда же поступила на второе высшее по профилю «Инструктор физической культуры и оздоровительных практик». Поэтому на пятом курсе я писала два диплома вместо одного.

Основной диплом я делала спокойно. Ничего похожего на истории старшекурсников про «написал за ночь до защиты» со мной не случилось. Благодаря Карине и Инне Алексеевне.

Вместе с Кариной мы попали на преддипломную практику на один завод. Она практически с первого дня начала писать свой диплом. Раскладывала чертежи и кипы листов с вычислениями в комнате. Я же только втягивалась, собирая материалы. Но, насмотревшись на однокурсницу, тоже начала работу. Её пример вдохновлял в течение всей учёбы. Мне нужно было за кем-то тянуться, чтобы идти вперёд, и Карина идеально подошла.

Инна Алексеевна, с которой мы договорились, что я буду высылать ей черновики на электронную почту, очень обрадовалась, узнав, что я приступила к диплому. Это удобно – никаких лишних трат на печать. И так печать одного листа формата А1 стоила сорок рублей. А если что-то неправильно и будет нужен новый лист? И не один. А стипендия всего тысяча девятьсот рублей. Родители помогали, но я всё равно старалась экономить.

В памяти защита диплома оставалась нарисованной лёгкими штрихами. Здесь я стою в коридоре с одногруппниками, ожидая своей очереди. Вот я прикрепляю форматы на кнопки к стендам, в которых поколения студентов до меня проковыряли дырки. В аудитории что-то рассказываю и показываю комиссии. И мы стоим у доски, выслушивая вердикт. Всё.

* * *

– А вы имеете понятие о проектировании штампов? – с издёвкой спросил начальник технологического отдела Кораблёв, потенциальный работодатель. Первое серьёзное собеседование после окончания университета – это не шутки.

– Да, конечно. У нас были специальные дисциплины, – ответила я, не понимая, зачем принесла с собой диплом. Ведь Кораблёв даже не удосужился в него заглянуть.

– Какие штампы вы проектировали?

– У нас были курсовые проекты для горячей и листовой штамповки. Для горячей штамповки я проектировала молотовый штамп, а для листовой – для вырубки-пробивки.

– Понятно-понятно… – разочарованно протянул Кораблёв. – Что ж, на этом предлагаю закончить. О результатах вам сообщат, – сказал он и отвернулся к компьютеру. Он явно не ожидал, что я разбираюсь в теме.

И будто бы не было допроса о моей личной жизни и месте жительства в начале собеседования. Не хочешь брать девушку на работу – не приглашай. Зачем тогда задавать такие вопросы недавней выпускнице?

Неделю спустя мне позвонили из отдела кадров и сообщили об отказе. Причин, разумеется, не назвали, только пожелали успехов в трудоустройстве. Это не стало неожиданностью. Интервьюер общался саркастично, почему-то удивлялся, как много я знаю, зато его поведение всё объясняло. Лишь полгода спустя, устраиваясь на новую работу, я смогла почувствовать себя серьёзным специалистом, а не девушкой-пришедшей-работать-на-завод.

После общаги мне повезло с жильём. Мой челябинский дядя Коля предложил первое время пожить в квартире умершей родственницы. После её смерти они с женой не хотели сдавать квартиру, а тут я, свой родной человек. Мы с мамой разгребли завалы вещей, оставшиеся от родственницы, когда я въехала. Оплачивала только коммуналку. Две комнаты – хоромы. Будет где разгуляться, особенно после общаги. Красота.

На предыдущей неофициальной работе, куда я умудрилась устроиться по знакомству, начальник через месяц заявил, что у меня нет таланта конструктора. И как в свежеиспечённой вузовской выпускнице его можно распознать, мне неясно. В течение месяца начальник постоянно выискивал в моих чертежах косяки. Долгие годы после этой работы я всё делала неправильно. Вернее, думала, что неправильно. Я просто забыла, что ошибаются все, и не смогла постоять за себя.

Итак. Прихожу я, такая зелёная, после университета, на завод. Вокруг всё жужжит, свистит. Люди носятся. Назначенный наставник откровенно гнобит, тыча в непонятную железку и спрашивая: «Что это? Почему не знаешь? А подумать?» Как тут догадаться? Любой ответ неправильный. Где здесь взяться уверенности? А ещё спецодежду отдали с чужого плеча. Инструмент тоже откопали где-то в закромах. Никаких прав – одни обязанности. По цехам пробегись, где какое оборудование запиши, потом на схему нанеси. Эскизы заготовок нарисуй-распечатай, чтобы потом изготовили. И при этом не забудь выслушать горы наставлений со всех сторон, соединить их в одном чертеже и выдать светлым очам начальства. Попутно ходи и спрашивай рабочих: чего это они тут делают, а?

А тот начальник сослал меня в ОТК: ходить с контролёрами, замерять заготовки штангенциркулем. Я покорно следовала за наставницами. Каждая из них терпеливо объясняла, как правильно прикладывать штангель, гладить детали, выискивая трещины… Я внимательно слушала, повторяла и думала: «Ради этого я сидела пять лет в университете? Может быть, это просто посвящение в инженеры?» Перспектива провести несколько лет в обнимку с разными железками в цехе пугала.

И всё бы ничего, но никаких гарантий никто не давал. Каждый раз, когда я приходила к новой начальнице Ирине Александровне узнать, что с моим трудоустройством, она выдавала новый ответ. То забыла с директором поговорить, то не могла к нему попасть. Однажды её осенило:

– А сходи-ка ты, Саша, сама. Скажи Дмитрию Олеговичу, что хочешь работать официально. Он и направит куда нужно.

Почему мне вообще надо гоняться за директором завода, чтобы официально устроили? Не решалось ничего без него. Неужели каждому простому работяге нужно уговаривать директора? Разве начальники или отдел кадров это не решают? Ирине Александровне было всё равно, она очень удобно свесила эту задачу на меня. Так я узнала, что никому там не нужна.

Ещё большим разочарованием для меня было узнать, что на больничный лучше не ходить. Заодно хотела написать заявление на отгул без оплаты, так как на горизонте замаячила новая работа.

– Не приветствуется у нас, да и не оплачивается, – покачала головой Ирина Александровна… – И отгулы тоже не самая лучшая идея. Работать надо.

С явным недовольством она подписала заявление, а мне стало всё равно. Эта работа заполонила всю жизнь, вытеснила книги, музыку, фильмы, даже проникла в сны. Мне же хотелось жить нормальную жизнь.

Внезапно с трудоустройством мне решил помочь давний мамин знакомый, большой начальник. Причём он спрашивал маму о моей работе ещё тогда, когда я оканчивала университет. Причина такого интереса так и осталась для меня загадкой. Аркадий Васильевич Бочкарёв пришёл работать на завод одновременно с моей мамой в одно подразделение – лабораторию. Его карьера как-то сразу стала развиваться, а мамина буксовала.

Моё резюме улетело на почту Бочкарёва. Сразу после этого мне выдали номер руководителя нового завода – Ильи Евгеньевича, заместителя начальника технического управления. Мы договорились о собеседовании. Он сразу же ввёл меня в курс и отправил оформляться в отдел кадров. Там меня приняли сразу, выдали соответствующие бумажки. Впервые я держала в руках такую стопку: бланк заявления на трудоустройство, бланк для заполнения автобиографии, направление на платный медосмотр. Велели сохранять чеки, чтобы потом компенсировать расходы. Главное, что мне дали список с порядком действий. Голова шла кругом от обилия информации, а тут важная бумажка под рукой.

И всё бы ничего, но ездить на работу мне предстояло через весь город на промзону. Я и не предполагала, каким кошмаром обернутся для меня эти поездки. Два трамвая с утра, два трамвая вечером. Подъёмы в пять утра. К такому ритму мой организм оказался не готов.

* * *

Что чувствуешь, когда впервые оказываешься в цехе одна? Без коллег-наставников? Страх. Что потеряешься в этом огромном шумном ангаре. Что скажут работяги при первой встрече. Что даже не поймёшь, что делать. Я стояла и оглядывалась, боясь к кому-нибудь подойти. Казалось, что все мимо проходящие изучали меня. Чувствовала себя инородным элементом.

Помню, как пыталась поспеть за своим новым наставником Лёхой. Ещё лихорадочно на весу зарисовывать схему расположения молотов. Блокнот новый, неудобный. И так я не художник и не писарь… Конечно, схема получилась кривая, но относительно понятная. Номера молотов и их массы падающих частей да и расположения, записать я успела. На первый взгляд они казались одинаковыми.

Лёха говорил, что на первую самостоятельную ковку я пойду через полгода работы. А пока – инструкции, исследования дефектов, распоряжения, планы и прочие документы. Но продолжительная болезнь начальника нашего подразделения Андрея Александровича изменила все планы по моей адаптации. Череда замещений, и Лёха теперь сидит в тёпленьком кабинетике. Можно сказать, большой начальник. Теперь предстояло вникать в техпроцессы самой, без наставника. И в цех ходить тоже. Интересно и страшно.

Потому я и уволилась с предыдущего места. Я хотела работать официально. Болезни и травмы на заводе, к сожалению, дело обычное. Здесь можно было спокойно болеть, не переживая, что уволят или оставят без денег. Даже спецодежду выдадут без вопросов. И не надо ни за кем бегать.

Оставалась бы на старом месте – играла бы с начальством в игру «уволят – не уволят». А мне хотелось уверенно строить новую жизнь.

Здесь по договорённости Бочкарёва меня ждали. И как-то сразу приняли в коллектив: поведали славную историю завода, познакомили с другими подразделениями.

Лёха был мудрым наставником. Тогда он ещё работал ведущим инженером кузнечной лаборатории. Он терпеливо доносил до меня прописные истины кузнечного дела, учил описывать технологические процессы для различных исследований. Я быстро начала доверять ему. Ещё бы: Лёха не тыкал меня носом в ошибки, а спокойно объяснял, что поправить. И при этом я больше не чувствовала себя виноватой во всём, как бывало раньше. Ко мне отнеслись просто как к молодому специалисту. И я, наконец, смогла нормально сосредоточиться на работе. При этом мне не терпелось проявить себя.

И я такой возможности дождалась. Лёха из кабинетика поручил мне сходить на ковку самостоятельно. Мероприятие планировалось в ПКМ – производстве ковки металла, или «молотовке» по-нашему.

Официально на ковку цеховики приглашали нас письмами на рабочую почту. В этот раз звали на быстрорежущую сталь Р18. Из неё делали свёрла, резцы, ножи и режущие инструменты. Сталь достаточно прочная, но в производстве сложная. «Посмотришь, как слитки порвутся, и всё. Ну запишешь, может быть», – объяснял Лёха. Он же ещё при поступлении на работу обещал, что самостоятельно на ковку я пойду только через полгода, а прошло всего три месяца. И боюсь. До этого мне доверяли только работать с технологическими инструкциями и прочими документами. «Она пока по мелким поручениям», – как сказал Маслов, начальник кузнечно-прессовой лаборатории, в телефонном разговоре.

Возможно, кому-то могло показаться, что между мной и Лёшей что-то есть, но это не так. Во-первых, на работе я работаю, и амурные дела – последнее, что меня интересует. Во-вторых, он счастливо женат. Я девушка воспитанная, и занятыми мужчинами не интересуюсь. «Какой сюжет пропадает!» – могли бы мне сказать на одном из литературных семинаров, на которых я иногда занималась.

Я впервые шла на ковку одна. Боялась заблудиться и опоздать. Казалось, что все цеховики смотрели на меня. Но обошлось: я пришла вовремя.

Добралась спокойно. В молотовке всегда шумно. Молоты стучат. И неважно, что они по производственным меркам не самые большие. Шумят так, что закладывает уши. Поэтому кузнецам вместе со спецодеждой выдают беруши.

А ещё в молотовке холодно. Цех спроектирован так, что тепло вырабатывают нагревательные печи. Отопление не предусмотрено. В светлые стародавние времена, когда всё было в порядке и заказы лились рекой, там было жарко. А сейчас работало от силы несколько печей. Вот и ходил народ в телогрейках.

На моё счастье, оборудование в цехе располагалось по всей его длине. Здесь-то мне и пригодилась криво зарисованная схема. Там я успела записать номера молотов: хорошо, что их можно разглядеть и на месте. А то как бывает: дадут адрес, придёшь, а номер дома найти не можешь, хоть десять кругов обойди. Всё же смогла опознать нужный молот.

Рабочие очень удивились моему появлению, постоянно косились. Я набралась смелости и поинтересовалась, когда же всё начнётся. Мне ответили, что вот-вот выдадут металл из печи. Пришла контролёр ОТК с пирометром для замера температуры металла в начале и в конце ковки.

Старший мастер дал отмашку, и члены бригады разошлись по местам. Заслонка печи открылась, выдвинулся поддон, и на воздух выкатился небольшой слиток. Оператор поставил его манипулятором в кузнечные бойки, закреплённые на молоте.

Как быстро молот начал стучать, так же быстро и закончил: весь слиток покрылся настолько глубокими рванинами, что туда легко бы поместилась ладонь во всю длину. То же самое произошло и с двумя другими слитками. Вы спросите, почему рванины, а не трещины? Внешне они выглядят одинаково. В словарях и статьях пишут, что рванина – это дефект при обработке металлов давлением.

Почему слитки рвались? Может быть, перемудрили с химией, засыпали лишнего при выплавке. Или отковали не так. Лёха учил меня разбираться в таких вещах. Пока своими подозрениями не делился. Пока я заносила свои наблюдения в специальный блокнотик. Там я расписывала, где и когда была, марку стали или сплава, номер плавки и результаты. А ещё удобно отчитываться Лёхе, что я и сделала, когда вернулась из цеха.

Несколько месяцев спустя после ковки Р18 металловеды прислали запрос на описание технологического процесса. Так всегда делали, если появлялся брак. Потом выпускалось исследование с анализами причин. Пока моя задача сводилась к описаниям кузнечных переделов по запросам. Блокнотик очень помог. Гораздо лучше, если пишешь, о чём знаешь.

Однажды летом, в первый день после отпуска, я пришла в ПКМ в платье и кардигане. Тогда у меня не было спецовки. Когда я дефилировала по цеховому пролёту, оборачивались все мужики. Было неловко и некомфортно. Но я же не знала, что пригласят на ковку! Мне потом Елена Ивановна из нашего отдела, смеясь, рассказывала какое впечатление я произвела на кузнецов. Она, хоть и занималась сталеплавильным переделом, иногда ходила контролировать ковку своих марок сталей. Как бы кузнецы чего не напортачили! Не испортили любовно выплавленный сталеварами металл.

Не знаю, совпадение или мой внешний вид так подействовал, но мы всем отделом получили новые комплекты спецодежды. Коллеги – новые, я – новый, первый в жизни. Мне нереально повезло. Размер был мой, только ростовка досталась чуть больше: сто семьдесят сантиметров против моих ста шестидесяти пяти. Ничего, всегда можно закатать рукава и штанины.

Серый с ярко-синими вставками костюм. Куртка на кнопках с карманами на груди и резинкой на поясе. Серые штаны с четырьмя карманами: традиционными двумя на бедрах и ещё парочкой дополнительных ниже колен. А ещё дали огромную ватную тёмно-синюю телогрейку, в которую с лёгкостью влезли бы две меня. В комплект к ней шли штаны, но я не взяла, так как всё равно носить не собиралась. Я примерила костюм и довольная щеголяла в нём перед коллегами, аж Андрей Анатольевич заценил:

– Ну, Александра, идёт тебе! Таких размерчиков больше не было.

Приятно, что уж тут скрывать.

После Р18 меня стали посылать на ковки постоянно. Хорошо, что им было всё равно, что я девушка. Ты инженер – иди работай.

В ПКМ было интересно. Молот стучал по заготовке, отбивая чёткий ритм. Чем чётче, тем лучше: металл проработается равномерно, а это важно, чтобы ни один дефект не всплыл на следующих переделах. Часто мы с мастерами и другими технологами застывали около молота, слушая ударный концерт и качая головами в такт. Кивали, соглашаясь с действиями кузнеца и оператора.

Слушать молотовые симфонии много лет подряд – попрощаться со слухом, поэтому у всех работников были беруши. Инженерам они не полагались по списку: в цехе не всё время проводят, нечего выдавать. Но в этот раз добрый сменный мастер Дмитрий Петрович выдал нам по парочке, чтобы не оглохли. Я потом хранила их в верхнем ящике тумбочки. Вообще, Дмитрий Петрович – единственный из мастеров молотовки заботился о нашем слухе. А ещё мне поручили еженедельные обходы по технологии. Это дисциплинировало и меня, и цеховиков. Заместитель начальника кузнечно-прессового цеха Владислав Алексеевич по технологии жёстко воспитывал своих подчинённых, а ещё ругался, когда те матерились при девушках. «Система должна работать!» – его коронная фраза, объяснявшая заводское устройство. Мне захотелось её записать, чтобы вспоминать при случае. Когда он курил, всегда шёл сзади, чтобы мы не дышали дымом.

Так постепенно знакомилась я с КПЦ. Цех располагался на удалении от нашего здания, идти приходилось долго. Иногда нам, сотрудникам кузнечной лаборатории, надо было присутствовать в двух местах одновременно, поэтому кто-то один шёл в молотовку, а другой – в КПЦ.

А там – своя вселенная. Два отделения: прессовое и отделки металла. Я чаще обитала в первом, когда ходила смотреть ковку. Во втором же поковки приводили в товарный вид: снимали лишние слои металла, обрезали по длине. Лежали готовые круглые прутки с разноцветными торцами на участке готовой продукции, ждали отгрузки.

В прессовом отделении тепло. И печей много, и отопление проведено, в отличие от молотовки. Краны со слитками летали высоко. Одни печи нагревали металл для ковки, другие – после ковки для получения необходимых свойств по документам.

Пресса́ разные. Есть для больших слитков, есть для маленьких. Всем работы хватало.

* * *

Однажды я выложила в социальных сетях фото цеховой кошки. Хорошая такая, серо-жёлтая, лоснящаяся от масла, добрая. Сидела себе на перилах, не мешала никому.

Написали мне комментарий: «Кошки, наверное, тут глухие?» Как глухие? Всё слышат. Зовёшь – прибегают, ластятся, если не боятся. Да и не шумно в прессовом вовсе. Иногда только пресс верещит, когда заготовка большая, да диспетчеры объявления делают.

Вот в молотовке – да. Там громко. Котики в молотовке обитали на дальних участках, где зачистка, отгрузка. Там было тихо, народу немного, а значит, безопасно.

Николай Николаевич, начальник прессового отделения КПЦ, роста был небольшого, крепкий. Говорили, он любил орать, если что не по его. Думаю, что орал за дело. Слышала, что по его приказу цеховых котиков подкармливали отходами из столовой. Однажды видела в цехе, как котята играли под лавкой, где сидел Николай Николаевич. Рабочие посмеивались, не боятся, мол, они начальника отделения.

Однажды пришла я на ковку сплава ЧС129. «ЧС», к слову, переводилось как «челябинская сталь». Так вот, раньше заготовки из этого сплава разваливались, стоило только прессу надавить. Носились с этим сплавом всем миром: технологи, кузнецы, сталевары… Металл стоил дорого, и готовые поковки тоже, поэтому каждый шаг важен. Всегда собиралась толпа: начальник цеха, его зам по технологии, начальник отделения, старший мастер, начальник смены, мы – технологи… И это не считая рабочих.

В тот день мы собрались на ЧС129 и надеялись, что всё получится. Металл вынули из печи, поставили в бойки пресса, и процесс пошёл. Ковкой руководил сам Николай Николаевич. Он стоял между прессом и кабиной оператора и жестами показывал, куда двигать рельсы и насколько сильно давить на слиток. Отточенные движения выдавали в нём не только опытного кузнеца, но и дирижёра. Он точно знал кому, как и что показать. Концерт металлической музыки в исполнении кузнечной бригады был сыгран на отлично.

Я всё думала о том, как же я изменилась. Как из слитка жаропрочного сплава из меня выковали что-то большое и серьёзное. Было горячо, тяжело, непросто.

* * *

Однажды мы с подругой решили сходить на фестиваль кузнечного мастерства, устроенный в честь дня города на Кировке, челябинской пешеходной улице, вдоль которой выстроились мастера. Дымящие печи, звон металла и куча народу. Рядом – палатка с выставленными коваными изделиями. Чего там только не было: птицы, деревья, даже скипетр и держава! Символы царской власти мы не ожидали увидеть.

Но больше всего меня впечатлил небольшой кованый дом. Тонкая работа. Брёвнышко к брёвнышку – идеальный сруб, избушка сказочного героя. Я прикасалась к холодному металлу, восхищаясь мастерством его создателя и думала о том, кого же получилось выковать из меня.

Нам стало интересно, из какой марки стали откованы произведения искусства. Наташа предположила, что из стали 45. Марка распространённая, дешёвая. У нас на заводе постоянно из неё ковали. И мы пристали к одному из смотрителей. Мужик сильно удивился нашим вопросам.

– Вам действительно интересно? – недоумевал он.

– Конечно! Так из чего изготавливаете-то? – настаивала я.

– Из сорокпятки. Бывает, что из тройки. Вы поспорили, что ли?

– Да нет, любопытно стало.

– Могли бы и поспорить, – ухмыльнулся мужик.

Да, могли бы. И да, нам действительно интересно. Мы любили поговорить о разных вещах и о том, как они были сделаны.

Я снова беседовала о ковке с незаводским кузнецом. До этого только на Бажовском фестивале. Это так непривычно и удивительно. Поначалу стеснялась говорить, что я инженер по ковке, но потом спокойно расспрашивала их о работе. Я встречала своих, и это прекрасно!

Сюжет

Однажды я проводила среди коллег опрос «Любят ли они свою работу?». К моему удивлению, большинство ответило положительно. Они действительно любят своё дело. И выяснилось, что я, с нелюбовью к нынешнему рабочему месту, оказалась в меньшинстве. Это печально. Я всегда мечтала найти занятие по душе, и в идеале, чтобы за него ещё платили. Желательно, много. Пока я не уверена, что это возможно, но моя надежда всегда со мной.

И вроде бы трудиться интересно: цех, общение, исследования. Но бесконечно долгая дорога на работу, маленькая зарплата и отсутствие каких-либо перспектив разъедали мой энтузиазм кислотой. Радость сменилась равнодушием. Взрослая жизнь ударила меня о землю. К такому никогда нельзя подготовиться.

Даже эти деньги доставались тяжело. Чего стоили ранние подъёмы в пять утра, чтобы успевать на первый трамвай. Мне постоянно казалось, что всех всё устраивает, и только я вечно недовольная ноющая бабка. Я считала каждый рубль. Порой до дня выплаты еле дотягивала: транжирила заработанное или невнимательно читала ценники. Или я не научилась считать и рассчитывать бюджет.

Была одна статья расходов, которая превращала меня в счастливую девочку, – вокал. Я так давно мечтала петь и очень радовалась, когда нашла педагога. Вместо пятисот рублей за одно занятие я платила триста пятьдесят, но занималась два раза в неделю. И всегда платила наличными. Я как раз начала записывать доходы и расходы в специальном приложении. Зарплата маленькая – любая копеечка на счету.

После очередного урока вокала я полезла в кошелёк и не обнаружила там пятисот рублей. Я заглянула в одно отделение, в другое: только пара сотен и пятидесяток. Я полезла в сумку, обшаривая каждый угол. Сумка-то у меня – ого-го: легко вмещала альбомные листы. Ничего никуда не завалилось, ведь дырок в карманах, как в университетской, там не было.

На первом курсе, во время пар по начертательной геометрии, я неосмотрительно носила в своей алой университетской сумке циркуль без футляра. Вот он и завалился под подклад. А я ходила и недоумевала: что меня царапает? Забыла положить в футляр.

Пятисотка не находилась. Мне стало неловко, что не могу сразу оплатить занятие, не люблю долги. Наверняка забыла снять. Преподавательница просила только наличные. А у меня осталась сотка на дорогу. Больше денег с собой не было. Они… пропали? И что же мне теперь делать? Разве что попросить отсрочку.

– Нина Геннадьевна, я сегодня забыла наличку, – стыдливо опустила глаза я. – Извините, пожалуйста…

– Ничего страшного, Саша, в следующий раз отдашь сразу за два урока, – успокоила она меня.

– Большое спасибо! – От сердца отлегло. – Я обязательно принесу.

И вроде бы ничего непоправимого не случилось, а неприятно. Вообще, последние пару лет я никак не могла подружиться с собственной памятью. Кто-то рассказывал мне историю, а я забывала её через пять минут вне зависимости от личности собеседника. Или наоборот: я два раза делилась одной и той же историей с одним и тем же человеком, о чём он обязательно мне сообщал. Мама постоянно ругалась, что мне ничего нельзя поручить из-за того, что я сразу же забывала о просьбах. Причём моя дурацкая память хранила воспоминания избирательно: что-то стиралось практически сразу, а что-то намертво впаивалось. То ли мозг уставал от катастрофических объёмов информации, то ли действительно надо было тренироваться запоминать.

Пока ехала домой, мысленно прокручивала в голове прошедший день, надеясь найти хоть одну зацепку. Сложно было продираться сквозь череду одинаковых автоматических событий и выбирать среди них нужное. Они просто слились у меня в одно.

Начала вспоминать с утра. Примчалась к восьми на трамвае. Шла с остановки до проходной – недалеко. Идущие впереди коллеги выбрасывали трамвайные билеты прямо на землю. Не утерпели, не смогли донести до урны. Я аж застыла, раскрыв глаза от удивления. Не каждый день увидишь подобное. И потом эти люди жалуются, что везде грязно…

На проходной я подошла к банкомату, стоящему перед рамкой, чтобы снять деньги… Я же сняла деньги! Я точно клала их в кошелёк. После банкомата я пришла на работу и отлучалась только в туалет, благо, в тот день меня не посылали в цех. И выходила, когда в нашей комнате уборщица мыла полы.

И всё. Никаких поводов для трат этой несчастной пятисотки не нашлось. В магазин я не заходила, из сумки ничего не выкладывала. Так куда же я могла её деть? Или не я? А что если деньги вытащили из кошелька? Но когда? Я снова разиня? Слишком много вопросов, от которых разболелась голова.

Я привыкла слушать свою интуицию – и если она кричит, надо действовать. В последнее время деньги с карты я снимала чаще, чем обычно, хотя особых причин не было. Куда ж я их тратила-то?!

Чтобы хоть как-то упорядочить крутящиеся в голове мысли, я решила поговорить со старшей коллегой Еленой Ивановной. Она женщина опытная, хорошо разбиралась в заводской подноготной. Всё и всех знала.

Мне повезло, что Стаса, который сидел с ней в одной комнате, не было на месте. Он был старше меня лет на десять. Высокий короткостриженый брюнет со смуглыми лицом, носил очки в квадратной оправе. По многим жизненно важным вопросам имел собственное мнение и периодически высказывал его Лёше или Ване. Особенно Елене Ивановне, своей начальнице. Она – дама с характером, кого хочешь переорёт. За желание влезать туда, куда не просят, Стас частенько получал от неё. Пару раз она даже гонялась за ним по нашим комнатам, чтобы стукнуть.

Иногда он пытался читать мне нотации, что мне совершенно не нравилось. Я спорила, защищалась. «Невоспитанная молодёжь», – недовольно жаловался на меня начальнице Стас, насколько я знала. А вообще, они были похожи: оба высокие, в очках и с короткими стрижками. Разве что Елена Ивановна носила волосы чуть длиннее, высветляя «перья». Дай бог мне иметь хотя бы половину её уверенности в себе. И научиться чётко отдавать приказы. Она ловко управлялась и с жёсткими цеховиками, и с хитрым вышестоящим начальством.

Однажды за обедом, а ела я в их комнате (там стоял удобный стол), мне надоело выслушивать очередную тираду о своих дурных делах. Я настолько погрузилась в мысли, что не сразу услышала реплику в свой адрес.

– Вот, Саша, ты же носишь своих кошек? – неожиданный вопрос Стаса застиг меня врасплох.

– Ношу, конечно, – я недоумевала, к чему он клонит. Все в отделе знали, что у меня дома живут две кошки и я их очень люблю. Я частенько показывала фото и видео с ними Елене Ивановне. Наверное, поэтому я с особенной теплотой относилась к цеховым кошкам.

– А почему воду сюда не носишь? – наши коллеги из кабинетов на верхних этажах получали несколько двадцатилитровок на отдел, а ребята приносили их к нам. Иногда Елена Ивановна набирала пятилитровую бутылку из большой. Я бы не справилась даже с этим: с такими объёмами тяжело. Но, видимо, Стаса беспокоило, что только я одна из нашего отдела уклонялась от обязанностей водоноса. Не раз говорила ему, что не могу, но ничего. Мои кошки – это члены семьи. Я готова носить их везде, сколько понадобится. А Стас и остальные коллеги – это только коллеги. Рвать живот ради них я не хотела. И меня так достали его дурацкие вопросы, что я сматерилась. Намекнула на его предсказуемость. Стас, наверное, не ожидал такого и только смог выдавить:

– Какая же ты, Саша, хамоватая!

И всё. С тех пор мы почти не общались, даже по рабочим вопросам. Именно поэтому мне не хотелось обсуждать щепетильные вопросы при нём.

– Елена Ивановна, – неловко начала я, – у меня, кажется, деньги стали пропадать. На той неделе не досчиталась пятисот рублей. Может, ворует кто?

– Так, – задумалась Елена Ивановна, сняв очки и потерев переносицу, – из наших точно никто. Сколько работаю, ни разу никто не крал. Вон у Нины Викторовны тоже деньги пропали, вчера жаловалась.

Елена Ивановна надела очки и выглянула в коридор.

– Знаешь, – понизила она голос, наклонившись ко мне, – я думаю, это уборщица. Она мне сразу не понравилась: ходит, что-то высматривает. Видно, что она какая-то нехорошая. Ты смотри, будь аккуратнее с ней.

– Спасибо. А что можно сделать?

– Тут подумать надо. Ты вот что: посоветуйся с Лёшей, Ваней. Они ребята башковитые, что-нибудь да придумают.

Лёша с Ваней, наши кандидаты наук, всё время что-нибудь придумывали, то писали вместе очередную статью, то собирали телефонный аппарат из двух других.

С телефоном вообще любопытная история вышла. С аппаратами у нас в отделе туговато, и ребята взяли со склада два подержанных телефона. Отвинтив трубку одного из приборов, они соединили её с другим аппаратом. Крутили, вертели, подбирали, и всё заработало! Все наши парни были высокими. Я часто смотрела на них снизу вверх. И у каждого были особенности. Ваня, например, шутил, разряжая обстановку. Лёша же, напротив, был сдержан. Выглядел интеллигентно: всегда в аккуратных рубашках и свитерах. Ребята составляли серьёзный тандем профессионалов, накидывая друг другу идеи для статей. Но в их паре главным был именно Лёша. Я бы никогда не догадалась, что они кандидаты технических наук, настолько просто мы общались. Предубеждения в моей голове разрушились. Конечно, мне было неловко обсуждать предполагаемую кражу. Помощь бы не помешала, но и в личные дела посторонних впускать не хотелось. Мы же не друзья – просто работаем вместе. Но раз уж я рассказала Елене Ивановне, то скоро о воре узнали бы и остальные коллеги. Вдруг у кого-нибудь из них тоже деньги пропадали?

Елена Ивановна вообще любила делиться новостями с коллегами о других коллегах. Именно она ввела меня в курс дела, когда я только устроилась. Познакомила с историей завода, рассказала о том, как всё начиналось и как пришло к нынешнему состоянию. Но я не хотела бы знать об отношениях между незнакомыми людьми. Это никак не помогало в работе.

Когда я вернулась из соседнего помещения, подсела к Лёше, чтобы не кричать, объясняя:

– Лёш, тут такое дело… Я обнаружила, что у меня деньги стали пропадать. Елена Ивановна думает на уборщицу. А я даже не знаю, кто бы это мог быть. Что делать, тоже не знаю… Ты что думаешь? Надо же, наверное, как-то её поймать.

– Ничего себе! Не ожидал, – он удивлённо поднял брови. – Значит, будем ловить. Можно заснять, как она убирает. А там дальше – к безопасникам.

Лёша встал и подошёл к книжному шкафу возле стены.

– Смотри, можно камеру сюда поставить. У кого бы попросить маленькую?

– Так она заметить может, – засомневалась я. – Открытое пространство.

– А что это вы делаете? – вклинился Ваня. Он любил участвовать в разных приключениях на работе. – Какие камеры?

– Да мы уборщицу хотим поймать, – отозвался Лёша. – У Саши деньги пропали.

– У Нины Викторовны тоже, кстати. Ребят, проверьте свои кошельки, мало ли, – сказала я.

За час ни у кого не появилось ни одной дельной идеи, где взять камеру. И если занести её на территорию завода вполне возможно, то вынести обратно – целое дело. Пропускной режим заставлял строго документировать оборудование, которое мы выносили за пределы проходной. Разрешение мы запрашивали у безопасников – писали им служебные записки, прилагая необходимые документы. Или подключали начальника, который мог договориться о проносе под свою ответственность. И вопрос, куда ставить камеру, тоже оставался открытым.

– А что, если снять её на мой телефон? – предложила я. – Поставлю его на тумбочку под столом и направлю камеру на стул, где лежит сумка. Только надо успеть зарядить.

– Точно! – воскликнул Лёша. – Под столом-то она точно не заметит. Сегодня уже убирала, а завтра всё и узнаем.

А Ваня в предвкушении потирал руки.

Я чувствовала себя героиней шпионского фильма, где устанавливали камеры, чтобы следить за врагами, ловили преступников. Честно говоря, я не верила ни кино, ни тому, что у нас что-нибудь получится. У кого вообще получалось? Мы же не полицейские, а обычные инженеры. Спала я плохо: снились руки, тянувшиеся ко мне со всех сторон. Казалось, у меня хотели забрать всё самое ценное… Спала, не спала – не знаю. Хорошо, что теперь я живу не в общаге, а в квартире. И не надо ни от кого зависеть, разве что от своих кошек. Слышу, как они зашуршали, почуяв, что скоро завтрак. Но я всё ещё там, во сне. Будильник в пять утра снова меня спас.

Такое ощущение, будто всю ночь разгружала мешки с картошкой и спускала их в подвал. Всё болит. Голову наполнили ватой и включили жужжалку на низких частотах. Зачем мне куда-то идти?

* * *

Я ловила вора на живца: сняла с карты ещё пятьсот рублей, их пропажу легко было обнаружить. К моменту «операции» в моём кошельке было восемьсот рублей бумажными деньгами и тридцать мелочью.

Подготовилась я основательно: зарядила телефон, а ещё проверила, как виден из-под стола стул с сумкой. Идеально. Мой рабочий стол располагался так, что полуденное солнце ярко светило в монитор компьютера, поэтому часть стёкол мы заклеили бумагой. Иначе я бы совсем ничего не увидела. Прямо под окном стоял тот злополучный стул, на который я беспечно кидала свою сумку в начале дня.

Всю первую половину дня я провела как на иголках. Работала на автопилоте. До прихода уборщицы времени оставалось всё меньше. Зато отлично пообедала: борщ я сварила вкусный. В меру солёный, да и специи чувствовались. Перец, хмели-сунели и базилик в сочетании с капустой и свёклой – божественно!

Нашему отделу повезло с расположением. Когда я пришла работать, мы сидели в здании, находившемся на конечной остановке трамваев. Старый четырёхэтажный сталинский дом с высокими потолками и широкими коридорами. И никакой пропускной системы. Красота.

На территории завода нас перевезли в кабинеты с отдельным входом, свежим ремонтом и собственным туалетом. Просторные комнаты, в которых легко помещались не только мы со всеми вещами, но и все наши архивы. Под них выделили отдельную комнату без окон и без мебели: на неё, как обычно, не хватило денег.

Много, много книг по металлургии и машиностроению не втискивалось в шкафы, поэтому часть их ждала своего часа в тёмной комнате. В наши кабинеты же въехали научные журналы, папки с документами, какие-то железки. В общем, всё, что бережно копилось и хранилось в отделе десятилетиями.

Впятером: Ваня, Лёша, Евгений Карлович, Виктор Кириллович и я – сидели в комнате, с окнами, смотрящими на трамвайные пути. В смежном кабинетике уютно расположился наш босс Андрей Александрович. Елена Ивановна, Нина Викторовна и Стас ютились в комнатке поменьше. Зато в наших отдельных комнатах никакое начальство лишний раз не беспокоило.

* * *

Мы планировали отправить уборщицу сначала в нашу комнату, а дальше – по обстоятельствам. Так как Лёшин стол находился напротив входа в кабинет, Лёша и следил. Едва уборщица вкатила своё ведро на тележке в наш коридор, Лёша кивнул мне. К тому моменту я уже успела проверить ракурс камеры и уверенно включила её. Теперь с помощью телефона мы всё и узнаем.

Мы ушли в соседний кабинет и затаились там. Только мы – за справедливость. Я как раз сидела ближе всех к выходу и следила за коридором. Поочерёдно смотрела то на Елену Ивановну, то на Лёшу с Ваней, ища поддержки.

Из нашей комнаты не доносилось ни звука. Сердце колотилось, будто что-то предчувствовало. И вроде не одна, и правда на моей стороне, но почему же так страшно?

Вот из двери нашей комнаты показалось ведро на тележке, и я поняла: развязка близка. На ватных ногах я направилась к рабочему столу, под которым меня ожидал (я надеялась) телефон с записью. И как тут сохранять спокойствие?

– Давай доставай! Показывай, что там, – Ваня извёлся в нетерпении.

Телефон стоял на тумбочке. «Фух, хотя бы он на месте», – порадовалась я. Отключив запись, я запустила двадцатиминутное видео.

Поначалу ничего не происходило: сумка так и стояла на стуле. Я медленно сдвигала бегунок на дисплее до тех пор, пока картинка не поменялась. Вот уборщица провела шваброй рядом со стулом. В кадре мелькнула рука с татуировкой. Уже потом я рассмотрела, что татуировок было много и выглядели они некрасиво. Привычным движением уборщица открыла сумку и достала из неё кошелёк. Взяв пару купюр, она ловко убрала его в сумку и, как ни в чём не бывало, продолжила мыть пол.

Я поставила видео на паузу и посмотрела на сумку, которая вмиг превратилась в чёрный мешок. Как мне теперь с ней ходить? Так противно: эта бабища залезла в мои вещи. Я, конечно, тоже хороша: оставила сумку на видном месте. Но я ведь доверяла коллегам, и они не подвели.

Я видела, как меня обокрали. С ума сойти! И ещё неизвестно, сколько у неё таких же, как мы.

– Шести сотен нет, – констатировала я, пересчитав деньги в кошельке.

– Надо показать это Волосникову, – первым пришёл в себя Лёша. – А потом уже и безопасникам.

Андрей Анатольевич Волосников, наш начальник, как раз вернулся с совещания. Он всегда стоял за нас горой: защищал от большого начальства с дурацкими заданиями. А однажды даже спас меня от перехода под начало к Илье Евгеньевичу, который принимал меня на работу. Он искал людей в свой новый отдел. Уж очень я не хотела заниматься «1С»-кой, а тот просил ему отдать меня без моего согласия. В «1С» рассчитывали нормы расходов материалов – это приклеивание к стулу и бесконечные скучные строчки с цифрами. Всё же я любила нынешнюю работу за разнообразие задач и возможность побывать в разных цехах. Андрей Анатольевич отказал, и я спокойно осталась.

Мы показали ему шокировавшее его так же, как нас, кино.

– И давно, интересно, она орудует? Надо бы кошелёк проверить. А вы дуйте к безопасникам, я позвоню Ткаченко, – велел он. Ткаченко был начальником службы безопасности.

Служба безопасности филиала, в отличие от службы режима, высоко сидела, на четвёртом этаже. Чтобы успеть поймать воровку, Лёша и Ваня припустили как на олимпийской стометровке. Я еле поспевала за ними. Взмыленные, запыхавшиеся, мы ввалились в кабинет начальника службы безопасности.

– Антон Сергеевич, у нас воровство, – начал Лёша. – Вот видео есть. Саш, покажи.

– Та-а-ак, – медленно протянул Ткаченко, – показывайте.

Я промотала видео до нужной минуты и протянула телефон Ткаченко. Он совершенно не походил на главного безопасника в моём представлении. Мне казалось, что они высокие и квадратные, как шкафы. А Ткаченко – крепкий, низкорослый, с густыми чёрными кудрями и смуглой кожей. Наверняка Ткаченко пользовался успехом у женщин: я ощущала его харизму, но не боялась. Всё же к другим безопасникам я относилась с опаской. Он внимательно смотрел, лишь изредка глубоко вздыхая. После окончания он кому-то позвонил:

– Начальницу уборщиц быстро ко мне!

«Быстро» – слишком простое слово для описания последующих событий. Начальница явилась минут через пять.

– У вас тут сотрудники воруют, – сказал Ткаченко, показывая ей видео, которое к этому моменту мы уже успели перекинуть на его компьютер. – Назовите фамилию и имя. Иначе будет разбираться полиция.

– Конечно, конечно, – засуетилась начальница. – Екимова Алина Игоревна. Но с ней я проведу беседу…

– Достаточно, – отрезал Ткаченко. – Приведите её сюда. Пропуск ей заблокируют.

Я сидела, погрузившись в свои мысли настолько, что пропустила появление ещё одного безопасника, Золотова. Мы с ним пару раз встречались на испытаниях абразивных кругов. Из всей их серьёзной команды его я совсем не боялась. Где-то на заднем плане Ткаченко распоряжался насчёт блокировки пропуска, а я пыталась прийти в себя.

Очную ставку проводили в кабинете Золотова. Меньше всего кабинет указывал на профессию его хозяина. Возле стены стояли витрины с минералами и отходами металлургического производства. Не офис службы безопасности – музей какой-то.

Меня усадили за стол, а ребята сделали вид, что интересуются содержимым витрин. Их никто не выгонял, и я не просила ходить со мной. Они сами. Золотов прохаживался по кабинету, будто разминаясь.

– А сколько всего у вас пропало, Александра?

– Суммарно тысяча сто. Но ещё и у Нины Викторовны тысяча пропала.

– Мда, разберёмся, – отвечал Золотов. – А вот и главная героиня.

Уборщица выглядела раздражённой. Странно, что макияж ещё не размазался, видно же, что ревела. На её красном лице отражалось презрение: мол, зачем меня привели, всё равно ничего не докажут. Их с начальницей тоже усадили за стол, а Золотов так и остался стоять.

– Так, Алина Игоревна. Воруете, значит?

– Я ничего не крала, – с вызовом произнесла она.

«Вот сука», – едва успела я подумать, как Золотов внезапно рявкнул:

– А у нас есть доказательства! Или в полицию хочешь? Выбирай: или здесь составляем акт, или вызываем полицию. Пропуск твой уже заблокировали. Доигралась.

Он так гаркнул, что я чуть не соскочила с места. Но осталась сидеть только потому, что посмотрела на ребят.

– Она всё вернёт, – заговорила начальница. – И заявление напишет. Сколько она должна?

– Мне – тысячу сто, коллеге – тысячу. Сегодня пропало шестьсот, – с трудом произнесла я, едва успев оправиться от рыка Золотова.

– Доставай! – велела её начальница.

Уборщица с видом оскорбленного достоинства вынула деньги из передника. «Какая наглость! Поймали с поличным, ещё и выпендривается!» – размышляла я, убирая деньги.

– Александра, вы свободны. Спасибо за содействие, – произнёс Золотов. – А с дамами мы ещё побеседуем.

* * *

На рабочее место мы возвращались триумфаторами. Ещё бы: добро победило зло. Мы поймали вора. Неделю спустя заходила их начальница вернуть оставшиеся деньги.

– Вы ещё раз простите нас, пожалуйста. Недоглядели. Я вам оставлю свой телефон, звоните, если что.

– Спасибо вам.

Жалко, конечно, что нашли только двух жертв. Кто знал, сколько ещё денег пропало. Но ещё долго перед глазами мелькали кадры того злополучного видео. Вроде на закрытой территории сидим, а всё равно на виду. Снова мой маленький мир рушился, как цепь из косточек домино, выставленных друг за другом. Только фигура выходила некрасивая.

У меня постепенно вошло в привычку снимать наличные только на проезд и мелкие траты. Сумку я теперь убирала в шкаф, а то мало ли. Становиться героиней сюжета для детективного сериала мне больше не хотелось. Дорого стоило. Очень дорого.

Рамки

Завод напоминал тюрьму: тот же забор по периметру, колючая проволока. Были даже дозорные башни в современном исполнении. Заводчане проникали туда через проходную. По их пропускам служба режима отслеживала перемещения. Фиксировалось всё: ранние приходы, поздние выходы, опоздания, отгулы. Шаг влево, шаг вправо – объяснительная. Всё строго. «Система должна работать», – любил повторять замначальника КПЦ по технологии Владислав Алексеевич. И он был прав.

Это в советское время стояла вертушка и охранник следил за порядком. Сейчас – электронная проходная, металлоискатели и камеры. Враг не то чтобы не прошёл – не просочился бы нигде. На моём первом месте работы всех просто пропускали по специальной карточке, следя, чтобы человек не «прозвенел», проходя через рамку. Небольшой завод по производству шаровых кранов только набирал обороты, потому не так пристально следил за сотрудниками. Просто клали сумку на стол за рамкой и проходили. Никаких досмотров, всё спокойно.

А вот на втором месте всё было иначе. Предприятие старое, с историей, повидало всякое и всяких: и сотрудников, и руководство. Последние вечно выдумывали новые условия работы, а проходную реформировали в первую очередь. Когда я устраивалась, мне выдали карточку размером с банковскую с моими фотографией, фамилией и инициалами, подразделением, должностью и табельным (порядковым) номером. Её я должна была прикладывать к специальной коробке и заходить на территорию. Но это ещё не всё.

На входе охранники настоятельно просили раскрыть сумки и показать их содержимое. И только потом разрешали пройти через рамку. На выходе процедура повторялась с той лишь разницей, что сумки мы клали на стол и рамку пересекали без вещей.

Первые дни я путалась в последовательностях: показать-пройти, положить-показать-пройти или наоборот… Так постоянно, одинаково, рутинно – затягивало, засасывало. Почему вообще я была обязана показывать чужим людям, что у меня в сумке? Но официальные документы предписывали – сотрудники выполняли, и я тоже. Это потом уже узнала, что показывать мы могли только по требованию, а не самостоятельно. В узком пространстве между вертушкой и рамкой всегда висело напряжение, оно тянулось в разные стороны тонкими прозрачными электрическими нитями. Пара охранников размахивали ручными металлоискателями, словно дубинками. Сотрудники, мечтающие то о работе, то о доме, сновали в обоих направлениях. И, конечно, скрытые камеры бездушными лупами стерегли в углах. Где здесь безопасность? Проход – две минуты. Я считала время, чтобы успеть на трамвай или автобус, увозившие к цивилизации. Домой хотелось очень. Любое промедление оборачивалось для меня непредсказуемыми приключениями.

Так как я работала технологом, мне оформили «бродячий» пропуск – разрешение на проход в любое время дня и ночи. Да-да, ночи. Например, коллеги из нашего отдела могли работать в ночную смену, чтобы контролировать выплавку ответственного, очень сложного и дорогого в производстве, металла. А вот большинству сотрудников пропуск программировали согласно графику работы. Выйти во внеурочное время с территории они могли только по заявлению. Наличие «бродячего» пропуска зависело только от исполняемых обязанностей, и никаких привилегий тут не предполагалось.

Ещё мне выписали карточку с разрешением на пронос документов. Бланк будто отпечатали ещё в Советском Союзе: хороший такой толстый картон бледно-жёлто-коричневого цвета, чёткий шрифт, всё по ГОСТу. Этот пропуск надлежало брать с собой, если несёшь документы, например, в другой цех. Охранники очень внимательно следили за перемещением бумаг и всегда проверяли совпадение имён и должностей на основном и «документальном» пропусках.

К этому процессу я привыкла, спокойно ходила через проходную туда-обратно. Однажды там появились очень любопытные охранники – возможно где-то решили, что заводчане живут слишком легко. Охранники работали на вахте и жили прямо на территории. Я бы не хотела жить за колючей проволокой. Но видела, что у них на этаже висел плазменный телевизор и стоял теннисный стол болотно-зелёного цвета. Любопытных было двое.

Первая – Зинаида, любительница активных возлияний. Весёлый образ жизни оставлял следы на её настроении на следующий день после загула, а также обдавал эксклюзивным ароматом, пугая опаздывающих. Понимая, что за отличным вечером наступает штрафное утро, Зинаида принималась размахивать металлоискателем в надежде добыть премиальные монеты, чтобы свести баланс к концу месяца. Её вид мог отпугнуть любого, кто посмел сунуться на проходную. Высокая, с коротким ёжиком на макушке и длинными тонкими волосками у шеи. Бегающие глаза, беззубая улыбка. Длинный нос Зинаиды залезал в недра сумок, а некстати ловкие пальцы выискивали контрабанду. Нина Викторовна, бывшая коллега, потом рассказывала, что Зинаида с особым усердием досматривала её в последний рабочий день. Нине Викторовне как пенсионерке пришлось покинуть родной завод по настоянию большого начальства. «Обшманала меня всю, будто весь завод выношу! Противная тётка!» – жаловалась она мне по телефону. При всём этом Нина Викторовна как-то умудрилась пронести на себе зимний спецовочный костюм: телогрейку и ватные штаны. Ловко, ничего не скажешь!

Второй же любопытствующий, Валерий, был безобиднее Зинаиды. Но только на первый взгляд. Лысеющий и стареющий мужчина с тёмными, зализанными на правую сторону волосами, ростом чуть выше меня. Мне казалось, он где-то вёл учёт особо понравившихся сотрудников, иначе не объяснить его феноменальную память и интерес. Это настораживало.

По средам с утра я ходила на обход по технологии в КПЦ, который располагался через дорогу от основной территории. На обходе мы проверяли, насколько реальность соответствует документам, и следили за перемещениями металла в цехе. Так Валерий меня и запомнил, даже умудрился разглядеть имя на пропуске. И началось…

– Александра, что сегодня такая грустная?

– Что, опять идёшь трудиться? Давай-давай!

– Александра, а что это у тебя за книга такая большая? Толстой? – Валерий увидел книгу, которую я брала с собой почитать в обед.

– Толстой.

– Александра, я же пошутил, – попытался оправдаться охранник. Наверняка он заметил моё сердитое лицо. Не любила я, когда чужие лезли ко мне без спроса.

– Я тоже, – быстро бросила я, уходя домой.

И хорошо ещё, что вахты у охранников менялись, иначе бы нас вообще перестали пускать на завод. А так ли мы нужны вообще? Столько препятствий и проблем, чтобы просто попасть на рабочее место и покинуть его… Вечные подозрения в самом страшном. Но ведь настоящие преступники либо очень изобретательны, либо очень влиятельны. А на нас, видимо, можно отыгрываться. Работяги же ничего не смогут сделать.

Однажды я сильно торопилась попасть в КПЦ на обход, с собой у меня была папка с документами. Охранница долго сличала имена на обоих моих пропусках. Я опаздывала и решила поторопить её:

– Можно побыстрее, мне работать нужно.

– Постоите, ничего. И вообще, что у вас с лицом? Не надо так ходить, – произнесла она, протягивая мне документы.

– Я опаздываю. Не надо меня учить, – внутри поднималась злость из-за задержки.

Жаль, я не выругалась. К сожалению или к счастью, эмоции на моём лице довольно часто становились предметом обсуждения совершенно разных людей. Однажды на семинаре по поэзии мастер заявил: «Вот я наблюдал за ней, пока шло обсуждение. У неё так менялось лицо. Да она такая же, как её стихи. Я там, конечно, отметил разные места. Но это не имеет значения, если она такая». Грустно, что профессиональный разбор отошёл на второй план. Я только зря потратила время и нервы. Если уж писатели не церемонились, то что говорить о службе режима? Хотя от них можно было этого ожидать.

О какой безопасности могла идти речь, если охранники элементарно мешали работать? Я всегда наивно полагала, что раз мы трудимся на одном предприятии, то у нас одна общая цель. Разумеется, я ошибалась. Начальство другого цеха нашего филиала сидело в здании неподалёку от заводоуправления, где работали мы. В этом здании со столовой, складом спецодежды и другими кабинетами поставили рамку металлоискателя на входе. Заходить стало труднее. Однажды мои коллеги поругались там с охраной, «прозвенев» в рамке. Перепалка закончилась жалобой.

И только через эту рамку можно было теперь попасть в примыкающие здания. В каждом отделении цеха для удобства и безопасности предусмотрено несколько ворот и дверей, чтобы и вагоны, и машины, и люди могли свободно перемещаться, а в случае чего покинуть цех. Ворота открывались только одни и под контролем охраны, а в цех народ попадал исключительно через металлоискатель.

Здание администрации цеха – рамка… а дальше два варианта. Первый: вниз, через подвал во внутренний двор, а потом уже в цех. Второй посложнее: через второй этаж по закованному в стальные панели переходу, но прямо в цех. И кому пришло в голову всё перекрыть? Если что-то случится, никто не успеет помочь. Молотовка – горячий цех: куча печей, раскалённый металл. А если пожар? Видимо, руководство завода не обучалось охране труда. Или как все: только расписывались, что прослушали инструктаж. Все горячие цеха проектировались по специальным стандартам, там должны быть доступные выходы для непредвиденных ситуаций.

Я переживала, что и в КПЦ поставят рамки в каждом подразделении. А там было где разгуляться: административный корпус, прессовое отделение, отделение отделки металла… Нет, ничего не внедрили. Другая территория – свои порядки. А ведь перемещение между корпусами могло здорово усложнить текущую работу.

Но жизнь распорядилась иначе.

Летом я носила с собой на работу маленькую белую круглую сумку, а обед – в отдельном пакете. В жару я не только одевалась в лёгкие сарафаны, но и брала с собой минимум вещей. В сумочку легко помещались телефон, кошелёк, ключи, пропуск и плеер с наушниками. В тот день я отпросилась пораньше, чтобы увидеться с папой, возвращавшимся через Челябинск из алтайского похода. Как обычно, пересекала рамку металлоискателя, но мне не повезло: на смену заступила новая дотошная тётка. Попросив меня показать вещи, охранница бесцеремонно сунула свои длинные пальцы в сумочку, оттянув её край.

– А что это у вас там? Доставайте! – велела она. – Вон ту коробочку.

Это был плеер.

– Там мои личные вещи.

– Показывайте.

Я достала плеер, охранница выхватила его и крикнула:

– Запрещено для проноса! Пишите объяснительную!

– Вы сами полезли в мою сумку, а я ещё должна что-то писать? – я просто обалдела от наглости. И даже оцепенела на мгновение.

– Быстро, быстро! Иначе не выпущу!

– Это мои личные вещи, вы не имеете права…

– Носители информации к проносу запрещены. Умная нашлась! Тут камеры везде, там всё видно.

Я на ватных ногах поплелась за вредной тёткой в кабину. Там мне выдали листок и ручку для объяснительной. Она даже соизволила продиктовать мне текст. Меня задержали и досматривали как преступницу. Безумное сердце колотилось очень быстро. Я же ничего не сделала!

– Когда мне вернут плеер? – с трудом произнесла я.

– Завтра в службе режима по заявлению, подписанному вашим начальством, – недовольно процедила тётка.

Дорогу на вокзал я не помнила, уже там рыдала у папы на груди. Я умудрилась продержаться весь час дороги до него, не проронив ни единой слезинки. А потом прорвало. Папа меня понимал, ведь сам ежедневно пересекал рамку, сталкивался с охраной. На следующий день, когда я рассказала о задержании начальнику, он не ругался. Андрей Александрович в свойственной ему манере пошутил:

– Вот же злостная нарушительница! Поймали они… Тут металл вагонами вывозят, а они людей шмонают.

Я благодарила начальника за понимание. Ему самому осточертело это давление, постоянные звонки, контроль высокого начальства.

– Позвонил мне вчера в девять вечера управдир, – жаловался Андрей Александрович. – Всё спрашивал, почему я не отчитываюсь по ЧС129. В девять вечера! И всё жаловался какой-то Надежде, мол, Волосников ему про ЧС129 не докладывает! Бухой, что ли, был?

Хорошо, что во внеурочное время мне никто не звонил. Я бы сходила с ума от переживаний, если наоборот. Например, мой челябинский дядя Коля работал на цинковом заводе энергетиком цеха. Должность серьёзная, ответственная и нервная. Ему постоянно звонили, даже в выходные и по вечерам. Копал ли он грядки в огороде или пил чай у матери. Цех не волновало, что у человека законный отдых. Конечно, за годы работы он привык. Начальник службы режима Семёнов был седым мужчиной с серыми глазами. Наверное, такая внешность идеальна для безопасников: не запомнить с первого раза, а вспоминать, лишь содрогаясь от ужаса пережитых мгновений беседы. Не его лицо, а свои чувства. Шла я к нему, как та уборщица, что воровала у нас деньги.

– Верните мне, пожалуйста, плеер, там ничего нет.

– Как нет? Это ж носитель информации! Не вы одна такая, – Семёнов поочерёдно открывал ящики стола. – Тут и с планшетами приходили, и с жёсткими дисками. Всё одно.

– Так на смартфоне же тоже информация…

– Смартфон – это телефон! – резко оборвал меня Семёнов, достав плеер. – Идите уже, не мешайте работать.

Жаль, что Семёнов не такой, как его босс Ткаченко. Тот хотя бы выслушал, когда мы пришли с жалобой на уборщицу.

Даже интересно, что случилось бы, если бы кто-то из конкурентов заглянул в мой телефон. А там хранились фотографии рабочих карт, видео ковки… Чем не информация?

Я девушка вредная, потому и продолжала таскать освобождённый плеер с собой, только прятала получше. Без музыки сложно жить. Я могла бы проспать остановку для пересадки на другой трамвай. Когда мне становилось тяжело, я слушала «I want to break free» группы Queen, и жизнь налаживалась: в голове мысли раскладывались по полочкам, за спиной вырастали крылья. В одной композиции я нашла личный гимн увольнению и успокоительную песню.

* * *

На новой работе приключения с рамкой тоже не обошли меня стороной. Зато сумки мы не показывали, только выкладывали «звенящие» предметы на полку. Я даже завела пакетик для этого: я медлительная, вдруг замешкаюсь, задержу людей. И мне тоже завели «бродячий» пропуск, но кое о чем забыли.

Послали меня однажды забрать извещение об изменении в конструкторскую документацию у коллеги, а потом сдать его в архив. Очень срочно. Извещение хотели провести до конца дня. И всё бы ничего, только вот извещение оказалось со схемами на форматах А1 и А2, они не вмещались в мою папочку. И если проходную третьего корпуса я преодолела без проблем, то в моём, десятом, меня задержали.

– Что несём? Разрешение на пронос документов есть?

– Нет, – отвечала я, недоумевая, о чём говорит охранница. – Это срочное извещение. Мне нужно пройти.

– Подождите, как это вы прошли? Я вас никуда не пущу. Нужно оформляться.

– Как же? Мне надо отнести! – я не знала, что сказать. – Я ведь ничего не сделала. Я же в третьем корпусе вышла…

– Вот с третьим мы разберёмся, почему пропустили. Не сделала! А кто документы пронёс? Давай их сюда.

– Я не отдам. Это наши документы.

– Быстро отдала! Повозмущайся мне тут! – Мне пришлось протянуть охраннице свёрнутое рулоном извещение. –  Это надо же, кричит она ещё. Умная нашлась.

Кричала не я, а на меня. И от этого мне хотелось сжаться и спрятаться. Я еле сдерживала слёзы: их не должны были увидеть. Лицо немело. Мимо меня проходили коллеги, кто-то спрашивал, почему я стою. Я позвонила Оксане Витальевне, которая отправила меня с извещением, попросила вызволить меня. Она пришла через десять минут моего позора. Эля из соседнего отдела потом рассказывала, что видела грустный смайлик на моём лице. Она одна из тех коллег, кто помогал мне освоиться на новом месте. И подобные ситуации с ней тоже случались.

– Я звонила вашему начальнику, объяснила ситуацию, – сказала Оксана Витальевна. – Извещение срочное, надо сегодня сдать. Он разрешил. Пойдём, Саша, ещё дела есть.

Как выяснилось, в моём пропуске не прописали разрешение на пронос документов. Для этого требовалось написать служебную записку на имя начальника службы режима. Оксана Витальевна забыла, а я и не знала.

Пятидесятитонник

Я смотрела на него и недоумевала: и это хвалёный пятидесятитонник? А чего такой маленький? Или это у меня уже профдеформация – ждала большего.

В нашем отделе уже давно говорили об изготовлении поковок из слитков массой пятьдесят тонн. Они очень большие. А там и до новых рынков сбыта недалеко. А престиж-то какой, по соцсетям и газетам вмиг разлетится. Новая технология на челябинском заводе! Как будет чудесно, если у нас всё получится. Это же новые заказы – и много. И зарплаты поднимут, заживём… Но не на этом заводе, не с таким начальством и не в этой жизни. Хорошо, если поблагодарят, а не наоборот.

Первую ковку почему-то назначили на выходные. В это время никто путаться под ногами не будет. Мало ли что произойдёт. Пригласили, кажется, чуть ли не самого губернатора. Но не случилось: никто не приехал. И слава богу. Поэтому ковали цеховики, как обычно. Стандартная смена, ничего выдающегося, кроме слитка.

Почему-то никого из нас, технологов, на первую ковку не пригласили. Пока я собственными глазами не увидела пятидесятитонник, считала его существом мифическим. Так странно и необычно. Те люди, которых я представляла сказочными персонажами, воплотились в моей новой металлической реальности. Собственный певческий голос из мифологического стал живым, звонким и мелодичным. Неужели я выросла? Неужели я могу воплощать мечты в реальность? Исследовательского восторга я не испытывала. Вот у Лёхи, моего непосредственного начальника, горели глаза. Сколько статей написать можно! Он ещё в университете начал их писать и с тех пор искал новые темы. А я всё о работе думала. Догадывалась, что мне этими большими слитками заниматься. Лёха, конечно, будет рулить процессом, и да, Маслов, начальник кузнечной лаборатории, на подхвате. Но вся чёрная работа – моя.

И вот я на ковке очередного пятидесятитонника. Снова толпа технологов, мастеров и начальников всех мастей. Никогда не понимала, зачем столько народу ходит на ковку. Но металл ответственный – значит, надо. Начали, как всегда, с опозданием. Я уже успела поболтать и с ОТК, и с остальной бригадой, ожидавшей команды, и с начальством.

Тут и оба моих начальника, и начальник КПЦ, и начальник производственного управления. Чем занималось производственное управление на нашем заводе, я никогда толком не могла понять. То ли заказы распределяли, то ли графики производства строили. Но в цехе я никого из них никогда не видела, а тут – на тебе, Киров собственной персоной. Интересно же поглядеть на пятидесятитонник. На первый взгляд, Киров – добродушный пухловатый усач. Тяжело я согласовывала с начальством заключения по испытаниям инструмента. На испытания из их отдела никто никогда не являлся, зато замечания строчили.

Мы подошли поближе к печи, чтобы получше рассмотреть процесс ковки нового слитка.

Первым действием нагревальщик запустил все механизмы, и процесс пошёл. Поднялась печная заслонка. Медленно, аккуратно начала выезжать подставка с главным предметом – пятидесятитонным слитком. Раскалённый металл сиял в цеховой полутьме. Луч света, вдохновляющий на свершения.

Кран с огромными клещами наготове уже подъехал к печи. Кузнецы засуетились: слиток нужно хорошо закрепить, чтобы довезти до пресса. Они ловко орудовали тонкими ломиками, защёлкивая замки на инструменте. Не представляю, какими сильными и ловкими были эти люди, раз управлялись со всем этим при высоких температурах.

Наконец крановщица начала поднимать тросы. Внизу её коллеги по бригаде направляли и как могли удерживали слиток железными прутьями. Несколько прутьев с разных сторон – и громадина медленно разворачивалась в нужную сторону. Как только его подняли на достаточную высоту, кран плавно заскользил к прессу.

«Невероятно! – думала я. – Такие маленькие рабочие справляются с огромной махиной. Вот что значит – слаженная бригада. Настоящая команда».

Никогда не предполагала, что металл можно так медленно передавать на пресс. Если раньше кран довольно быстро переносил слитки к месту ковки, то здесь непривычно огромная масса ограничивала пространство для манёвра. Возможно, дело в грузоподъёмности крана, и масса в пятьдесят тонн стремится к верхнему пределу. Самый большой слиток из всех, что я видела, – семнадцатитонник. Он и легче, и меньше пятидесятитонника. Не зря цеха построены с высокими потолками, чтобы для всего хватало места. Интересно, слиток какой массы станет самым большим? Шестьдесят, семьдесят, сто тонн?

Что может заставить человека освоить профессию кузнеца? Одни, как и я, выходцы из заводских династий, чьи традиции тесно вплетены в историю промышленности. Другим нужно хоть куда-то устроиться. Третьи же мечтали о привилегиях работы по «горячему стажу» – он же «вредные условия труда». За это хорошо платили, давали дополнительные дни к отпуску, молоко, кефир, в конце концов. Плюс кузнецы раньше уходили на пенсию… Ценой своего здоровья, о котором задумывались в последнюю очередь. Просто принимали свою работу как есть.

За размышлениями я не заметила, как ко мне подкрался Киров.

– Отойди-ка лучше подальше от печи. Иначе будет красивый труп.

– Спасибо, Пётр Семёнович, я знаю, где мне стоять.

Я отошла подальше, только от него. Технику безопасности изучала. Знала, где примерно поедет кран со слитком. «Обожаю» Кирова. Знает ведь, что не первый год работаю, и надо обязательно что-нибудь да ляпнуть. Не люблю, когда старшие коллеги считают младших неопытными. Есть подозрение, что это волшебное действие оказывала на них я. Конечно, молодая и красивая барышня пришла, но голова-то на плечах есть. И ведь он не один такой!

Вот попадёшь иногда на ковку, кто-нибудь из опытных рабочих начинает красоваться, болтать, что «двадцать лет кую, всё нормально будет». Но обычно после таких заявлений что-нибудь да происходит. Например, заготовки рвутся при ковке или их роняют, вытаскивая из печи. Я даже закономерность вывела: чем больше выпендривается кузнец, тем хуже пройдёт процесс. К счастью, не всегда. Время текло, а закономерность переросла в примету. А ещё эти ребята любили спрашивать о моём маникюре, образовании и семейном положении… Вот представьте, сижу я на скамеечке возле пресса, никого не трогаю, как внезапно задают вопрос:

– А почему у вас ногти жёлтые?

Конечно, о красе ногтей я думала, но на работе я человек исключительно дельный. И как на это отвечать? Я ловко съезжала со скользких тем про внешность и частную жизнь, но осадочек оставался. Я люблю поболтать, но без переходов на личное.

Отдыхающие после вытаскивания слитка кузнецы ждали его возле пресса. Водитель манипулятора и оператор пресса тоже заняли свои позиции. Ключ поверни и…

В цехе было жарко и пахло гарью, а в кабине оператора пресса – свежо и прохладно. Туда иногда бегали охладиться мастера и кузнецы. Пока оператор пресса колдовала с пультом, мы отдыхали. От жа́ра металла, от суеты рабочих и начальства, от своей работы, в конце концов. Кузнечно-прессовый цех, как глобус, разделён на меридианы – пролёты и параллели – оси. В строительстве вдоль осей проектируют стены и колонны. По этой геометрии можно сориентироваться.

Под потолком по пролётам летали мостовые краны, транспортируя заготовки между участками. Чуть ниже печи и прессы, опутанные лабиринтом труб. И люди-муравьи сновали в этом маленьком заводском городе.

А сколько стандартов написано по проектированию цехов! Мне даже в дипломе пришлось работать с одним из них. С одной только разницей, что у меня была листовая штамповка, а не горячая ковка. Все чертежи и расчёты так и остались на бумаге. Я не жалела об этом, ведь всего лишь копировала существующие техпроцессы. А как разрабатывать новый, да и кто доверит? Я не уверена, что смогла бы.

Вторым действием была установка слитка для ковки. Нижнюю плиту с отверстием заранее выдвинули. На предыдущем выносе уже отковали цапфу – стержень, за который манипулятор клещами держал слиток. И теперь бригаде нужно было попасть цапфой в отверстие плиты. Снова маленькие кузнецы боролись с большим куском металла. И снова победили: всё было готово к ковке.

Процесс осадки – вполне обычная операция. Есть у тебя кусок металла, размер которого нужно изменить. Ставишь его в специальный инструмент, закреплённый на прессе. Подаётся усилие – и твоя заготовка уменьшается до необходимой высоты или диаметра. Только нужно всё рассчитать.

В третьем, заключительном, действии на пятидесятитонник давили аккуратно, мало ли что. Завизжали, заскользили друг о друга цилиндры, полилось масло. Брызги разлетались во все стороны: зеваки получили по порции масла на свои спецовки. Досталось мне, моей спецовке (для того и нужна) и верному блокноту.

А слиток, казалось, не менялся. Потихонечку дожали металл до нужной высоты. Рванины не образовались – можно было выдохнуть, пока всё шло хорошо. Благо сталь конструкционная, сорок пятая, с ней проблем возникнуть не должно.

Пресс под это дело выделили самый большой на заводе. Ещё бы, номинальное усилие в шестьдесят три меганьютона – это много! И тем не менее процесс шёл со скрипом, с противным таким скрипом подвижных частей пресса.

Потом были ещё выносы – на протяжку, но уже без нас. Сначала восьмигранник превращали в цилиндр. Далее диаметр цилиндра постепенно уменьшали до заданного технологом в рабочей карте. Глядя в карту, мастер мог прикинуть, каким инструментом воспользоваться, на какой пресс отправить ту или иную заготовку.

Для этого на пресс устанавливались вырезные бойки – это, по сути, кубики с вырезами треугольной формы. Эти вырезы при соединении формировали круг.

С одной стороны заготовку держал манипулятор, а с другой – бойки. Оператор, сидя за пультом управления, подавал на пресс усилие, и цилиндр заготовки оказывался зажатым между инструментами. Верхний боёк поднимали, а заготовку перемещали чуть вперёд и повторяли операцию. Между ними кузнецы мерили цилиндр, зажимая его губками кронциркуля, который подносили к линейке и узнавали диаметр заготовки, сверяясь с рабочей картой. До тех пор, пока не достигнут нужного размера.

Последний вынос всегда самый длинный. Это формовка. Именно там образуется профиль заданного диаметра. Заготовку крутят до победного, чтобы потом передать на следующую технологическую операцию – термообработку или механическую обработку.

Новый слиток – и всё повторялось. Круг замкнулся.

* * *

С тех пор как у нас появились пятидесятитонники, мы завели для них специальную табличку. Там отмечалось практически всё: марка стали, заданный профиль, где находится слиток в данный момент… И ладно бы только табличку заполняли.

Нас обязали писать ежемесячные отчёты для управляющей компании. Что, где, куда, как и почему. И во всех подробностях. Конец месяца теперь проходил одинаково. Я писала запрос в цех, чтобы прислали рабочие карты, где расписывались все стадии технологического процесса.

Но карты присылали не всегда, потому что производство металла шло полным ходом. И поэтому я звонила старшему мастеру, с которым у нас уже устоялся диалог.

– Рустам, привет. Чё там по пятидесятитонникам?

– Привет, сейчас, – Рустам тяжело вздыхал и шуршал бумагами. – Смотри. Два слитка сорокапятки пришли утром, сейчас в печи сидят. Остальные уже в отделке.

– А карты когда пришлёшь?

– Да ищем мы, ищем. Как только, так сразу.

– Ладно, жду.

Бедный Рустам. Тяжела работа старшего мастера. Ему звонили все: и его собственное начальство, и высокое, и мы, технологи, и даже снабженцы. Но Рустам привык. Человека спокойнее я в жизни не встречала. Правда, ходил он в свои тридцать пять с почти седой головой. При этом Владислав Алексеевич, замначальника цеха, говорил: «Хочу быть спокойным, как Рустам».

Очередной звонок, теперь уже в отделение механической обработки: откуда металл поступил, на каком переделе сейчас. Те же самые вопросы. Я чувствовала себя надзирателем, оттого что снова нужно было звонить и спрашивать то же, что и вчера, позавчера, неделю назад… Мой образ легко могла бы дополнить плётка или палка, но живём мы в XXI веке, и методы у нас гуманнее. Давление. Ах да, я же заканчивала «Обработку металлов давлением» и должна была догадаться, что это не только про железо, но и в целом про работу с людьми. Но люди – не металлы. А я – тем более.

Вместо нагретой заготовки между молотом и наковальней как будто поместили меня: с одной стороны – цеховики с простоями и косяками, с другой – мой непосредственный начальник Лёша, который меня подгонял. Просрочим отчёт – от управляющей компании выговор.

Если бы кто-нибудь знал, как же я устала. Постоянно кому-то звонила, всех теребила, всем надоедала. Как безумная слежу за выполнением запросов… Надоело быть надзирателем. Это не в моей природе. Зачем я вообще пошла на завод? Вслед за родителями? Разве я счастлива здесь?

Но Лёша и без пятидесятитонников умудрялся находить в моих работах маленькие изъяны, даже если всё было выполнено по правилам. Так, да не так. Я исправляла, стремилась, старалась, но отдачи было – кот наплакал. Элементарное «спасибо» через раз, а премии будто и не полагались. Зато отчёт ко вчерашнему дню сделать будь любезна. Нарисовать кучу эскизов валков в «Paint» – вперёд и с песней, Саша! Кто ещё это сделает? И это даже до установки «Циркуля», чертёжной программы, на мой компьютер после многочисленных просьб. Докажи потом, что просто хотела нормально работать.

Лёша, видимо, однажды перепутал меня с секретарём. Много вы видели секретарей с техническим образованием? Хотя я работала секретарём главного бухгалтера, когда училась в школе, после окончания универа не хотела вновь им становиться. Все просьбы подавались вежливо, спокойно, интеллигентно – невозможно отказать. Я была признательна ему за науку в начале профессионального пути и долго верила, что действительно помогаю и делаю что-то важное.

Я то и дело зарывалась в рабочих картах, сверяя их с нашей пятидесятитонной таблицей. Ни дня не проходило без разговоров о слитках и заготовках, будто другой работы не существовало. А другую работу никто не отменял. Из-за этого я начала иногда заикаться на звуке «п». Казалось, так будет всегда.

Но руководство решило, что этого нам мало. Грянули шестидесятитонники! Вообще планировали опробовать производство слитков массой аж восемьдесят тонн, но остановились на промежуточной цифре. И правильно.

Я переживала, что наш единственный пресс просто не осилит ковку таких больших слитков, и в лучшем случае ничего не произойдёт, а в худшем – пресс заклинит. Тогда он встанет на ремонт, и крупные заготовки будет не на чем ковать. Было жаль, что покупки нового оборудования для КПЦ не предвиделось. Но зачем вкладываться, если можно спокойно выезжать на старых разработках.

Мне очень хотелось посмотреть на ковку шестидесятитонника. Хотя я подозревала, что он ненамного больше своего предшественника. Я просила Лёшу, чтобы при случае отправил меня. Но ни писем, ни звонков из цеха с приглашением не поступало. Казалось, что о нас, технологах, никто и не вспомнил.

Однажды мне позвонил с соседнего завода начальник металловедов. Он отправил к нам своего подчинённого на ковку шестидесятитонника, просил встретить и сводить. Меня, конечно же, никто из наших не предупредил. Лёша уехал в командировку и, наверное, забыл.

Буквально за день до этого обсуждали, что придёт шестидесятитонник из стали марки 75ХМФ и надо идти смотреть. Я просилась. И что? Мне – ничего! Хоть я занимаюсь кузнечным переделом. Меня обидело, что коллеги-металловеды приглашены. Я никогда не понимала, почему так сложно предупредить о чём-то важном. Нужную информацию я либо узнавала случайно, либо вытягивала клещами. Иначе на меня внезапно сваливалось внеочередное срочное задание, которое надо было сделать ещё вчера. Мне казалось, что я доказала свою надёжность, но Лёша, видимо, считал по-другому.

Через полчаса после звонка к нам в отдел пришёл юный инженер Серёжа. Вежливый по телефону и в личном общении, он производил приятное впечатление. Выяснилось, что мы земляки, а со своими всегда интересно поговорить о Чебаркуле и находить похожие воспоминания. Он недавно устроился на завод после университета, и ему периодически проводили экскурсии в различные подразделения для знакомства с производством. Я тоже посещала такие, когда начинала.

Серёжа раньше бывал у нас и примерно знал, куда идти. Проблема была в пропуске в КПЦ. Отдельная проходная, и доступ через неё оформлялся дополнительно. И Серёжин пропуск там срабатывал… Значит, допуск всё же был. Только он точно не помнил, срабатывал разовый или постоянный пропуск. Так мы вхолостую пробежались до цеха. Потом с разовым пропуском обратно. Фух, прошли! И мы даже не опоздали. Ковку назначили на девять, я боялась, что не успеем. От быстрого бега кружилась голова, лёгкие рвались из груди.

Шестидесятитонник медленно плыл к прессу. Жар от металла проникал всюду. Кузнецы направляли неповоротливый слиток в бойки. Пресс снова визжал, но масло уже не пролилось.

– Саша, это так круто! Он такой огромный! – в восторге кричал Серёжа.

– Да, да, – отвечала я на автомате, думая где бы раздобыть воды. – Что-то устала я.

– Мне поручили написать отчёт, – неуверенно продолжил Серёжа. – Где инфу по ковке взять?

– Нам обычно присылают рабочие карты в конце месяца, – я очнулась от размышлений. – Но сейчас ты можешь выписать из них профили поковок или сфотографировать недозаполненные карты.

Всю обратную дорогу я мечтала отомстить Лёше за подставу. Я ведь просила начальника сообщить мне о шестидесятитонниках. Как чувствовала. Когда он вернулся из командировки, то мямлил, оправдывался. Забыл. Лёшины недомолвки нервировали. «Когда тебе повысят зарплату, тебе придётся работать ещё больше, понимаешь?» – отметил Лёша в одной из последних бесед перед моим увольнением. Он наклонил голову, при этом поднял брови, как бы намекая: недостаточно стараешься. Именно в тот момент я решала для себя: оставаться или уходить в другое место. Я пришла к нему как к старшему товарищу, а со мной вот так. Обидно.

Я помню то утро, когда приняла решение. Очередная чёрно-белая поездка на первом трамвае до пересадочной остановки. Я глядела в окно и думала, почему я снова здесь, зачем я туда еду. Четыре года работала, и что? Всё ещё маленькая. Я не знала, как это изменить. Я устала. Пора уходить.

Уже после того как я отнесла подписанное заявление в табельную, Лёша несколько раз спрашивал: «Может, передумаешь?» А с чего? В повышении зарплаты мне отказали, перспектив никаких нет. Да и расстояние между домом и работой не уменьшилось. Нет, не передумала. Трамвай от нашей остановки «ЭСПЦ-5» отправился согласно расписанию со мной на борту в сторону дома.

Юной выпускницей механико-технологического факультета я мечтала о новых разработках. Мне действительно хотелось внести вклад в развитие нашего завода. Но не судьба. Случились пятидесятитонники, и я поняла, что система так же неповоротлива, как и слиток перед прессом. Но если собрать правильную бригаду, шанс есть.

Бег по пересечённой местности

Шаг, второй, третий, четвёртый… Быстрее, чтобы успеть. Чем ближе к цели, тем труднее. Музыку в наушниках уже не слышу. Ноги в тяжёлых ботинках вязнут в снегу. Дышать всё тяжелее, на морозе не особо-то вдохнёшь и выдохнешь. Нет, это не соревнование. Дорожка постепенно леденеет. А ещё машины: слежу, чтобы не задавили. Первый рабочий день в новом году… Твою мать!

Нет, это невозможно! Ещё одна такая прогулка и – увольняюсь! Или не приду на работу. Так я потом и сказала начальнику. Кто бы мог подумать, что добираться придётся пешком по промзоне. Чего ты хотела, если устроилась на завод? Сама выбирала, училась, устраивалась… теперь приходится вот так по тропинкам шнырять. Ужасно.

* * *

А ведь всё так хорошо начиналось. Мы сидели в большом красивом здании, которое находилось на конечной остановке трамвая. Высокое, серое, с часами. «Пирамидой» называлось. Правда, впервые оно внезапно возникло передо мной, когда я, проехав нужную остановку, вышла на «Заводоуправлении». Я так волновалась, что погрузилась в свои мысли. Когда вышла из автобуса и подняла глаза, сразу же увидела это здание. Оно испугало меня. Я тогда как раз торопилась в больницу на медосмотр, задумалась, как бы побыстрее его пройти, а тут – оно. Серое, с башней высотой в семь этажей. На башне старые советские часы, которые точно шли, как ни странно. Светло-коричневые прямоугольники окон равнодушно глядели на маленькую растерянную дурочку.

Однажды я в Питере точно так же испугалась Исаакиевского собора, когда бродила по улочкам Васильевского острова, а потом вышла на Университетскую набережную. А что – он тоже неожиданно передо мной возник! Собор возвышался величественной громадой. Пусть нас разделяла река, но я была ошеломлена. И челябинское здание с башней настолько впечатлило меня, что захотелось поскорее туда попасть.

Светлые комнаты, потолки три метра, по коридорам летает эхо, и никакой проходной. Красота. Можно было по району гулять, чем пользовались мои коллеги, ускальзывая на обед на два, порой даже три часа. И мне советовали. Рассказывали, что улица Сталеваров – это главная улица Металлургического района, и там прогуливались все местные модницы. Наши дамы к ним иногда присоединялись. В цех, разумеется, тоже ходили. Но нечасто – далеко же. Подгадывали оказию – и вперёд.

Первый раз экскурсию по улице Монтажников, где находился наш завод, провёл мой коллега Стас. Ему нужно было на совещание в цех, и он предложил пройтись. Лёгкая осенняя прогулка на тридцать минут. Пожар листьев перемешался с последождевой грязью.

По пути Стас вечно прятался за моей спиной от лающих собак. Это уже потом он рассказывал, что собаки боялись меня, а сам… Трус. И балабол. Я не знала, как реагировать на собак, просто шла. Хорошо, что нужно было идти только по прямой, никуда не сворачивая. А то я бы давно уже заплутала. Так я познакомилась со своим главным кошмаром – дорогой на работу.

Потом высокое начальство решило, что соскучилось по технологам, и мы переехали в просторные многокомнатные апартаменты на территорию предприятия за колючую проволоку. Коллеги на разные голоса завидовали нашему отделу, приходили в гости. И действительно: несколько комнат с собственным санузлом, да ещё и с отдельным входом. Мечта!

* * *

Поначалу я не понимала, как ездить, но традиции пути на работу складывались постепенно. Ещё до окончательного трудоустройства я нашла в интернете разные варианты транспорта и уже потом потихоньку выбирала оптимальный. В итоге план окончательно утвердился после трёх месяцев поездок. Свежее утро, семьдесят первый автобус – пересадка на «Першино» – девятнадцатый трамвай – проходная. Идеально. Рассчитано по минутам. Иногда маршрутка под тем же номером приходила раньше. Но в автобусе удобнее дремать на заднем сидении, прислонившись к холодному стеклу.

Когда семьдесят первый перестал ходить, я решила проехаться на трамвае до своей остановки без пересадок. Дело в том, что девятнадцатый ехал через мой район, но по проспекту Победы. А идти на остановку с улицы Братьев Кашириных в темноте по льду с утра, ещё и пару кварталов на север – штука опасная. И я таки рискнула. Вышла из дома пораньше и нырнула в утро. Во дворе фонари ещё не зажглись. Я двигалась медленно и плавно, на ощупь скользила в темноте. Фигуристка, блин.

Улица Молодогвардейцев идёт в гору. Уклон небольшой, но ощутимый. Шагаю широко, тороплюсь на трамвай. Вдруг тишину пронизывает женский крик: «Помогите, пожалуйста, помогите»! Я застыла. Сердце застучало сотней молотов. Ноги вмиг сделались ватными, а в горле появился комок. По телу побежали мурашки. Хотелось броситься на помощь. Я развернулась, огляделась, но никого не увидела. Что это? Кто-то кричал из окна? Но я ведь не заметила ни одной открытой форточки… Тревога за ту женщину не отпускала меня весь день.

Однажды я пошла на другую остановку «Улица Ворошилова» по прямой дороге через сады. Вот там действительно царила кромешная темнота. За заборами с обеих сторон чернели силуэты садовых домиков. Тишина. И я уныло брела по льду. Всё время чудилось, что за забором кто-то бежит параллельно мне или кто-то следит. Жуть. Надо ли говорить, что я вернулась к первоначальному плану утреннего пути с пересадкой?

А трамвай дребезжал, как консервная банка на рельсах. Горячее сидение, холодный воздух, и я между ними трясусь. Любимая городская электричка. Экскурсия в промзону. Записывайтесь, но забывайте о расписании.

Маршрутки в сторону работы ходили всё реже. В один из дней пересадок стало две. Нужный транспорт не пришёл, и… Мой путь постепенно превращался в кошмар. В те дни на остановке я познакомилась с коллегой Татьяной Юрьевной, и мы уже вместе решали – на чём поедем. Мы жили в соседних домах. Она работала в управлении сталеплавильного цеха, а летом занималась распределением путёвок на заводскую базу. Она любила носить яркие и массивные украшения, которые ей очень шли. Я всегда их замечала, потому что сама собрала коллекцию разнообразных необычных серёжек.

Как же бесило каждый раз продумывать разные маршруты, не имея возможности распланировать день. Да, я часто просила коллег вывезти меня на машине с промзоны. Минутки экономились, но постоянно просить неудобно и неловко. Но приходилось.

Мы пытались бороться. Я ругалась с диспетчерами автобусного депо. Писали письма: я – в администрацию, Татьяна Юрьевна – в заводской профком. Получали стандартные малопонятные отписки. Даже как-то прислали бумажное письмо о том, что планируется закупить столько-то автобусов, трамваев и троллейбусов. Да-да, конечно!

Эти планы периодически освещались в челябинских газетах и журналах, но неизвестно, когда их воплотили бы в реальность. Всегда хотелось верить в лучшее, помня о худшем. Но, увы, все наши усилия разбивались об обшарпанные стены системы.

* * *

Я всегда любила трамваи. Наверное, потому что они напоминали мне электрички. А ещё ехали всегда вперёд. Я брала с трамваев пример: старалась идти только вперёд, несмотря ни на что. За четыре года постоянных поездок я черпала вдохновение и силы именно в них. Стук колёс, виды за окном, пассажиры… Зимой практически все одеты в толстые чёрные куртки. Мне казалось, что так и начиналась депрессия: в чёрном море угрюмых утренних людей.

Когда я переехала в центр, то путевой ритуал сменился. На моё счастье, пересадка осталась только одна, на «Першино». Тройка и девятнадцатый – мои друзья вечные, закадычные.

Раннее утро. Все нормальные люди спали, а я топала на остановку. Один и тот же маршрут несколько лет подряд. Выучила почти всех своих попутчиков. С кем-то немного сблизилась.

От кого-то хотелось сбежать, помыться после встречи и больше никогда туда не возвращаться. От таких липкий страх проникал в душу, сковывал тело… Будто длинные сухие пальцы-ветви тянулись ко мне, стремясь прикоснуться к молодой коже. Казалось, что страху нужна моя энергия, что он хочет забрать всё самое лучшее.

Но не появляться на остановке нельзя – электронная проходная следит, кто на работе отметился, а кто – нет.

Зимой каждая поездка в трамвае начиналась с поисков подогретого сиденья. Ведь ехать далеко и долго, и совсем не хотелось превратиться в сосульку. Кондукторши всегда косились. Представьте, вот заходит в вагон девушка и начинает засовывать руки под сиденья, перебегая от одного к другому. Выбирает, всё никак не угомонится, всё не нравится. Билет не берёт. Усядется – тогда тянет руку с проездным. Поймать, что ли, кого надумала? Странно, не правда ли?

Я постоянно считала минутки и мучала диспетчеров расспросами о расписании. Мне всё время не хватало вечернего времени на отдых по будням.

Пару лет назад я спросила коллег: что будет, если трамваи перестанут ходить по нашей ветке? Ведь у нас так много предприятий в соседях. Как людям ездить? Повезёт автомобилистам. А что делать пешеходам?

Как в воду глядела: закрыли мост, по которому мы добирались на работу…

* * *

Перед Новым годом мост на аэропорт закрыли на ремонт. Подарочек, так сказать.

Господи, я же знала об этом в первый рабочий день года! Мне позвонили, сказали. И всё равно пошла. Зачем ездить, если есть ноги? Конечно, никто не придумал, как нам добираться, а я ни с кем не договорилась, чтобы довезли. Коллеги, мои милые добрые коллеги подвозили нас несчастных, безлошадных. Спасали, пока начальство не напряглось и не организовало нам развоз. Почему они не сделали это с начала года, никто не знал.

Но работу множества заводов на улице Монтажников никто не отменял – вот власти и сподобились придумать для нас шаттлы. Чёткое расписание, ждать опоздавших не будут.

Нет, космические корабли не летали по Челябинску, как бы мне ни хотелось. Я не знала, что шаттлом называли два трамвая, сцепленные задними частями, «тянитолкаи» по-нашему. Это уже потом я услышала, что в других регионах так называют маршрутки. Но в Челябинске это старые добрые трамваи, где мы мёрзли зимой по утрам. Наши шаттлы катались от остановки «Доменная» до конечной «ЭСПЦ-6» туда и обратно. Я ещё шутила, что пока космические туристы платили миллионы долларов за то, чтобы попасть на шаттлы, мы ездили на них бесплатно. Однажды я услышала, как вагоновожатый такого трамвая называет нас халявщиками. Это неправда. Не мы закрывали мост, не мы это придумали.

В один из дней в путевой ритуал вмешались уральские морозы – рельсы просто замёрзли, и вместо тройки я скакала из одной вонючей и полной маршрутки в другую. И я прибежала вовремя, оставалось всего две минутки до отправления шаттла, как его железный хвост от меня ускользнул! «Сука! Видел меня, уехал!» Вот и пришлось бежать снова.

С закрытием моста работа стала всё больше напоминать мне тюрьму: колючая проволока по периметру, пропускной режим, транспорт по часам. Квест «Пройди свой путь» превратился в повседневность. И если бы я не опоздала на шаттл, то уже дремала бы на рабочем месте.

Как же хорошо было до закрытия! Транспорт ходил постоянно. Не один, так другой. Или маршрутка, а может быть, и целый автобус с аэропорта. В пути можно было расслабиться, почитать книжку, послушать музыку, написать стихотворение…

* * *

То февральское утро отпечаталось в памяти надолго. До «Доменной» доехала без приключений. Мы с коллегами ждали наш любимый шаттл. Но он не пришёл. Народ волновался. Кто-то переходил на противоположную сторону улицы и ловил попутки, а кто-то смело двинулся в зиму.

Пешком идти совсем не хотелось. Первой мыслью было развернуться и уйти домой. Горячий чай, тёплая постелька, фырчащие кисы… Дома так хорошо, тихо, спокойно…

– Ну что, пошли? – тяжело вздохнув, предложила Марина Викторовна из соседнего отдела. Вот она-то и пришла помогать Илье Евгеньевичу заниматься «1С»-кой после того, как он не смог меня переманить.

Она с грустью смотрела вслед уходящим, а мне было нелегко поверить, что мы снова остались одни. Капец.

Брели вдоль обочины, сражаясь со встречным ветром. Он нещадно хлестал по лицу, заставляя сгибаться. Скользя по льду в тяжёлых ботинках, я чувствовала себя фигуристкой. Казалось, что толстый слой меха не спасал ноги от холода. А ведь нужно было ещё уворачиваться и не попадаться встречным машинам под колёса, прижиматься то ли к сугробам, то ли к кустам. Кто их разберёт в темноте?

Отогревалась до обеда. Мороз медленно отпускал моё тело из своих лап. Я чувствовала, как тепло постепенно отвоёвывало свои позиции. Я была уверена, что заболею, а этого очень не хотелось, ведь я ждала начала вокального конкурса. Обошлось.

За последний год здоровье моё очень сильно пошатнулось. Чуть холод, так простуда и надолго с температурой, кашлем, соплями и прочими прелестями. Организм будто хотел, чтобы я отдохнула. Укладывал меня лежать, спать, набираться сил, которые на работе утекали с катастрофической скоростью. При этом сон был беспокойный. Просыпалась я с ощущением, что разгрузила кучу мешков с картошкой. А ещё начал дёргаться правый глаз. Никогда этим не страдала, и вот на тебе! Аналогичная история у Лёши, только он странно моргал. Я подозреваю, что на работе нажимали на определённые кнопки, и теперь мои глаза дёргаются постоянно. Пора к врачу. Нет, с этим можно жить. Только я не хочу. Я хочу всего лишь спокойно спать и радоваться жизни.

На следующий день начальство вновь выделило нам микроавтобус, чтобы выбираться к цивилизации. Зона отчуждения, отдалённая деревня после паводка, оставшаяся без единственного моста – любое определение подошло бы. Наш завод как раз располагался на последней остановке перед мостом.

Сколько раз я звонила педагогу по вокалу с одной и той же новостью: «Извините, опоздаю, транспорт». На другом конце провода привыкшая к таким звонкам Анна Михайловна неизменно отвечала: «Я же знаю, где ты работаешь. Жду». Добровольная вторая вокальная смена срывалась. Или отодвигалась. Очень сложно сосредоточиться на пении, если мыслями ты ещё в маршрутке.

* * *

На следующий день после приснопамятной прогулки я с опаской думала о дороге на работу. Но всё-таки добралась без приключений. Из-за морозов я отпросилась с обхода по технологии. Туда же нужно было идти по мосту через улицу – сильный ветер мог попросту меня сдуть. И никакая форменная телогрейка бы не спасла.

Я стала бояться морозов. Пряталась от них то дома, то в наших кабинетах. Холод мог добраться до сердца. Уже добрался: я перестала стараться, механически выполняла поставленные задачи. Я превращалась в человеческую машину, работающую на автопилоте.

Почему я попросила подвезти меня до трамвайной остановки своего непосредственного начальника, не знаю. Лёша редко кого-то брал пассажиром, поэтому к нему не обращались за помощью. Но в тот момент просто некого было просить.

Я очень уважала своего начальника. Когда я только устроилась в отдел, он был моим наставником. Лёша действительно многому меня научил. Благодаря ему я поверила, что смогу стать настоящим инженером.

– Лёш, а ты в какую сторону едешь? – закинула удочку я.

– Я ещё не знаю, – сказал он, пряча глаза.

Лёша всегда так отвечал. Всем. Когда не хотел кого-то подвозить. Попытаться, конечно, стоило. Что ж, микроавтобус до «Доменной» – и вперёд. И я могла бы забыть о его ответе, если бы не руководитель нашего отдела. Машина Андрея Анатольевича была в ремонте, и он ездил с нами.

– Алексей, докинешь до «Заводоуправления»? – пробасил Андрей Анатольевич.

– Да, конечно, – спокойно сказал Лёша, не думая о том, что его слышат.

Неужели он забыл, что ответил мне двадцатью минутами ранее? Я же сидела там, в той же комнате. Я, может, не самый желанный попутчик, но… Холодно же. Промзона, будь она неладна. Разок попросила его в безвыходном положении и… Как же так? И я бы поняла чёткий отказ, никто не обязан подвозить. Но нет. «Ты, Саша, не начальница, чего тебе помогать?»

«Я здесь, я слышу», – стучало в мыслях, а в горле будто что-то застряло. Я разве часто его просила? Или ему в принципе не нравилось, что прошу кого-нибудь подвезти до цивилизации.

Не я одна сложила Лёшины слова в голове. Мой сосед справа, Евгений Карлович, пожалел меня и спросил:

– Алексей, у тебя ещё есть место в машине?

– Есть.

– Так, может, возьмёшь Сашу?

Что Лёша промямлил, я так и не услышала. Но было даже интересно, как он собирался выкручиваться на этот раз. Я знала ответ. Но я надеялась.

Перед уходом с работы я решила удостовериться и поинтересовалась:

– Так всё-таки есть у тебя место или нет?

Очередная неопределённость. Микроавтобус, встречай. Господи, лучше уж пешком по холоду, шаттлы и автобусы, чем так. Как же неловко и стыдно порой просить! Будто нищая на паперти. И надоела уже всем, не хотят в попутчики. Разве что Ваня из нашего отдела по доброте душевной довозил, если было по пути. И рада бы не напрягать. Каждый раз, когда я просила взять меня с собой, испытывала неловкость. Навязывалась чужим людям. Но жизнь и так протекала мимо меня, было жалко терять её драгоценные минуты.

Всего одна невысказанная фраза, и доверие затрещало по швам.

Увидев меня в микроавтобусе, Евгений Карлович удивился:

– Всё нормально? – обеспокоенно спросил он.

– Нормально, – кивнула я.

У меня всегда всё было нормально. Зачем коллегам знать?

* * *

Мои забеги на работу и обратно стоили мне здоровья: из-за ежедневной нервотрёпки дёргался глаз, ну и простуда периодически высаживала на больничный. Я снова задумалась об увольнении. Но в череде одинаковых чёрно-белых дней случались и цветные происшествия. Я стояла ждала маршрутку. Голова была заполнена ватой, собственный автопилот работал отлично. Поздняя осень стирала мысли.

Передо мной остановился огромный серебристый кроссовер. Открылось окно, и водительница что-то мне сказала. Я не сразу поняла, что она обращается ко мне, и переспросила.

– Можно мы вас подвезём? – прозвучал вопрос.

– Да-да, спасибо, – лепетала я, садясь в машину.

Чужая машина, незнакомый водитель. Чем я думала? Но мне повезло.

Вскоре выяснилось, что «мы» – это сама водительница и её дети – девочка и мальчик, которые устроились на заднем сидении. Я недоумевала, как она решила вдруг подвезти незнакомого человека. Женщина рассказала, что часто так делала. Просто добро ради добра. Неужели ещё остались неравнодушные люди?

* * *

Через месяц после встречи с той женщиной я уволилась. Я думала, что буду петь, плясать и скакать, когда в последний раз выйду из проходной. Но нет.

В последний день я принесла пироги – угостить коллег, поблагодарить за науку. Звала прийти Лёшу, пусть он и был в отпуске. Не смог. Что ж. Попрощалась с теми, кто был на работе.

Трамвай скрипел по рельсам. Я сидела у окна, вглядываясь в проплывавший за окном серо-золотистый октябрьский пейзаж. Пусто. Пусто на душе, в сердце. Я отдала всё. Трамвай увозил меня в новую жизнь. Цикл закончился – обнуление – следующий цикл.

По иронии судьбы мост начали ремонтировать, когда я устраивалась на новое место. Открыли его только летом следующего года. Я бы столько не выдержала.

Снова шаг, второй, третий, четвёртый… Осторожно, медленно, но свободно.

Квесты

Холодный свет квадратных ламп отражается на гладкой поверхности напольной плитки. Клеточки на клеточках. Резко бьёт по глазам, если долго его разглядывать. За спиной противно дребезжат проезжающие мимо тележки с блоками, аж уши закладывает. Люди в белых халатах снуют туда-сюда… Я смотрю на всё это сквозь толщу воды. И со мной, и не со мной что-то происходило.

На столе ровным слоем лежат листы разных размеров. На них линии, кружки, квадратики, треугольники, слова… Что с ними делать? Мне ведь дали какое-то задание… Не помню. Гул голосов нарастает, я в нём растворяюсь. На глазах у всех. Свет ламп так слепит. И кружится голова.

Что делать? Что же мне делать?..

Ритмичная мелодия будильника вырвала меня из блуждания по мирам снов. Не отдохнула. Будто всю ночь мешки с картошкой разгружала. Неужели во сне так бывает?

Как мне не хотелось выходить на улицу, кто бы знал! Не думала, что вместе со сменой работы уйдут нормальные сны. А ведь ещё и месяца не прошло. Адаптация, что ли?

Доля специалиста по документообороту сложна, разнообразна и порой муторна. Так я думала, поработав на новом месте всего ничего. Кто бы мог подумать, что делопроизводство окажется таким нудным. Поди туда, не знаю куда, подпиши то, не знаю что. Потом разошли, согласуй… и дальше по кругу.

Нет, на новой работе мне дышалось легче, чем на старой. Одна только дорога без пересадок чего стоила: сразу столько свободного времени появилось. И я запланировала много интересных дел. На вокал сходить, на гимнастику, в театр, книги почитать, повышивать… И ребята-коллеги хорошие: помогают, рассказывают, как тут всё устроено, да и посмеяться с ними можно. В общем, красота. Вот только чувство, что опять свернула не туда, не покидало меня.

По сути, я сбежала с одного завода на другой. На прежнем месте меня ничто не держало. Чем дольше я там находилась, тем хуже становилось. Апатия, плохой сон, действия на автопилоте. Что характерно, я никогда не опаздывала, хотя пару раз просыпалась сильно позже будильника. Вероятно, этот механизм зашили мне в подкорку.

Конечно, я искала другое место и ходила по собеседованиям. Но в какой-то момент устала и просто поплыла в неизвестном направлении. Мне позвонили, когда я уже не чаяла что-то отыскать. Вот и поехала на другой конец города на собеседование.

Оксана Витальевна (я потом выяснила, как её зовут) привела меня в огромный зал, но в тот момент это не испугало. Моего будущего начальника привлекла в резюме строка об окончании литературных курсов. Они как раз искали человека, который мог бы заниматься документацией, и я идеально подходила на эту роль. Признаться, я обалдела, когда начальник сразу сказал:

– Мне всё нравится, берём!

– А можно немного подумать? – спросила я, отойдя от шока. – Я перезвоню вам, когда решу.

Я всё ещё надеялась уговорить моего прежнего босса Лёшу хотя бы ненамного повысить мне зарплату. На следующий день после собеседования я ехала в трамвае на работу и думала, что ему скажу. Идей не было совсем. Но мне предстояло сделать выбор.

На самом деле поговорить с Лёшей мне советовала мама. Уж она-то не понаслышке знала, что такое сложные отношения с начальником, ведь ей в своё время пришлось перейти в другое подразделение из-за своего. Тот вообще боялся, что его кто-нибудь подсидит, потому и расшвыривал ценные кадры направо и налево.

Если честно, я полностью разваливалась в то время, будто каждый день смотрела грустное чёрно-белое кино. За что цеплялась на той работе? Непонятно.

– Лёш, мне тут предложили новое место работы. И я не знаю, как поступить: оставаться здесь или уходить. Может, что-нибудь посоветуешь? Я все мозги сломала. Если оставаться здесь, то я хочу зарплату выше нынешней, и так мне платят меньше всех.

– А что за место? Где находится?

– В Ленинском завод один, делают электрические изделия. Ехать мне ближе, не вставать в пять утра.

– Не знал о таком, – протянул Лёша и удивлённо поднял брови. – Я не могу тебе ничего советовать – решай сама. Знаешь, я поговорю насчёт зарплаты, но ничего не обещаю. Если вдруг получится, то работать нужно будет серьёзно, сама понимаешь.

Вот что он хотел этим сказать? Я разве работала спустя рукава? Всё делала, что говорили, никогда не опаздывала, даже в самых непростых ситуациях. Или это потому, что я женщина? Старалась, трудилась, пахала четыре года, чтобы что? Узнать, что делала недостаточно…

Решение приняла быстро. Просто устала вставать в такую рань и кататься за тридевять земель, да ещё и с таким отвратительным отношением. И сразу полегчало. С души упал пятидесятитонный слиток инструментальной стали. Пусть с завода на завод, но всё же.

Конечно, работа на незнакомом месте совсем не мой профиль, но я готова была учиться новому. Плюс буду больше спать – это ли не счастье?

Локация «Корпус № 10»

Я переоценила себя. После отдельных комнат на прежнем месте работа в огромном проходном зале типа опенспейса, на виду у всех, оказалась для меня тяжелее, чем я думала. Мне постоянно чудилось, что все на меня смотрят. Каждый прошедший за спиной человек мешал сосредоточиться. Я абсолютно не понимала, как мои коллеги работали в этом бедламе много лет. Привычка – дело наживное, но я не была уверена, что она у меня появится.

Когда для меня провели экскурсию по корпусу, я не понимала, где нахожусь, куда мне идти, если куда-то надо. Восклицания «Где я? С кем я?» моего нового коллеги Анатолия Владимировича Романова иллюстрировали моё состояние.

Заплутав в коридорах и лестницах, в какой-то момент я подумала, что всё ещё нахожусь на прежней работе. Ведь стены были окрашены в такой же грязно-бежево-розовый цвет, как и там. Ей-богу, наверняка где-нибудь есть ГОСТ, по которому предписывается красить стены на заводах именно в этот цвет. Иначе объяснить совпадение не могу. С ума сойти можно. Всё везде одинаковое. Как бы не запутаться. Вдох-выдох. Успокаиваюсь, работаю дальше.

Остальной корпус будто состоял из промежуточных этажей и сплошных лестниц в разных местах. Хотя бы коридоров не так много, а то я блуждала бы вечно. Зато запомнила, где находится канцелярия, а это было самым главным, ведь мне предстояло ходить туда за документами.

Наш рабочий зал напоминал мне комнату в общаге. Не размерами, конечно. А тем, как реагировал на смену времён года. И там, и там было холодно зимой.

В общаге деревянные оконные рамы рассохлись от времени. Мы затыкали дыры ватой. На первом этаже стояла огромная коробка с ней: бери сколько хочешь. Несмотря на то, что окно мы заделали, сильный ветер иногда прорывался в комнату. Тянуло по ногам, вот и ходили в шерстяных носках. В жару наоборот. Окно наше выходило на восток, и до обеда комната успевала нагреться так, что даже пот стекал с головы. Открытые двери и вентиляторы не спасали. Только в тёмном коридоре царила приятная прохлада.

После падения метеорита в 2013 году соседские окна заменили на пластиковые. Увы, нам не повезло. Некоторые ребята делились, что для этого даже разбивали свои. Мы не додумались. Поэтому зимой – вата, летом – сквозняк.

На работе в жару было свежо. Пожалуй, это было одним из немногих преимуществ нашего зала. Ветер гулял от двери до двери, залетал из окон. Всяко приятнее, чем жариться дома.

Но зимой… В уличные минус тридцать мы там мёрзли. Все укутывали носы в свитера и шуршали горнолыжными штанами. Согревались только в других кабинетах или пили чай. Встретив меня второй день подряд в канцелярии, наш безопасник удивился:

– Ты что тут делаешь?

– Греюсь, у нас холодно.

– Так у вас же тепловая пушка есть.

– Ничего про неё не знаю.

Оказывается, что тепловая пушка в зале действительно имелась, только не в нашем отделе. Да и не могла она обогреть огромную площадь.

Наша Оксана Витальевна активно включилась в обустройство зала, пригласив местных ремонтников осмотреть стены. Выяснилось, что и в зале, и в чайной, и в стендовой стены были тонкие – и никакой теплоизоляции предусмотрено не было. Конечно, мы подали заявку на ремонт, но когда ещё он будет…

А потом кто-то из коллег сказал, что по Трудовому кодексу нас должны отпустить домой, раз нормальный температурный режим не обеспечивается. В жару коллег из отдела стандартизации отпускали: у них ни кондиционеров, ни вентиляторов не было. Сварились бы.

Но самым большим потрясением для меня стало то, что сливной бачок в туалете не работал. Вялая струйка воды медленно стекала в канализацию. Даже цеховые бачки срабатывали качественнее, хоть железные двери кабинок и не закрывались. Чтобы коллеги ненароком не познакомились ближе, приходилось держать дверь рукой. Щеколда не предусматривалась.

На новом же месте работы двери закрывались на щеколды, но вот с соблюдением гигиенических норм было туго. В прямом смысле. Кнопка слива настолько устала от надавливаний заводчанок, что выдавала струю воды по настроению. Если повезло, то отходы смывались водопадом. Если нет, то два варианта: ждать, когда бачок станет полным, или набрать воды в плошку и смыть всё вручную.

Кабинки же представляли собой остатки ремонта начала двухтысячных. Поломанная плитка, отсутствие туалетной бумаги, дыры в косяках, куда кто-то засовывал окурки и конфетные фантики, разумеется. Спасибо, хоть ёршик имелся. В одной из дыр я видела пустую бутылку из-под коньяка. Иногда я чувствовала в кабинке лёгкий табачный аромат.

А ещё иногда дальняя кабинка превращалась в телефонную будку. Несмотря на то, что дам у нас достаточно, некоторые считали необходимым вести телефонные переговоры именно в туалете. И плевать, что кабинок мало, а всем надо сходить. Дамы громко обсуждали, как подрались соседи. Что воспитка в садике – дура, а эти вон вообще денег не отдают. Ну хочется тебе уединиться, ну сходи в другое место. Так нет же, только личные кабинки. Именно они больше всех возмущались, если вдруг что-то не нравилось. Какое совпадение… Туалетчицы базарные.

Мы честно пытались улучшить туалет. Писали служебки, звонили «заму по говну и пару» – так Романов называл технического директора, но нас просто записывали в очередь. Зато с лёгкостью проводили выставки достижений нашего завода в зале. Видимо, высокопоставленные чины посещали уборные для особых гостей.

Одна из туалетчиц якобы услышала, как кто-то называл доноров крови «халявщиками», и рассказала подруге. Та, в свою очередь, орала на весь наш зал:

– Да какие мы халявщики! Да мне звонят, приглашают кровь сдавать! Да я может почётным донором стану!

Дальше эмоциональный снежный ком нарастал. Подруга продолжила разоряться на эту тему в столовой. Голосила на весь зал. Говорили, что страшно было за поднос с едой. Вдруг перевернёт?

– Ты понимаешь, что если бы не было плюшек, то никто не пошёл бы сдавать? Я вот ради отгулов могу сходить.

– Ты чего говоришь? Я исправно сдаю. Меня зовут! И я халявщица?!

Если вы в этот момент обедаете, то лучше отложить приборы. Ни один кусок в горло больше не полезет. И сразу захочется слиться с местностью. Или вообще слиться куда-нибудь подальше.

Вообще, эту историю мне пересказали коллеги. Я ничуть не удивилась. Несмотря на то, что количественно мужчины преобладали, женщин тоже было очень много. Женский коллектив – террариум, в котором можно узнать о себе много нового.

Чем дальше, тем больше я запутывалась. Столько информации, столько людей, и неясно, куда бежать и что делать.

В самом начале профессионального пути на этом заводе меня научили работать в системе электронного документооборота. Служебные записки, письма, приказы – всё в цифровом виде. Когда я пришла, эта система медленно загружалась сама по себе. Будто все документы по несколько раз набирали на печатных машинках.

Спустя несколько лет, в конце концов, додумались ввести «1С». И сразу для всех работников. Теперь каждый мог написать служебку, загрузить письмо или приказ. Но с внедрением, как обычно, возникли нюансы, поэтому мне приходилось бегать между коллегами и объяснять им, куда нажимать. Ничего, привыкли.

Неужели никакой бумаги? Как бы не так! Подписанные письма передавались через канцелярию обратно в отделы, а уже в отделах их подшивали в огромные папки на кольцах. XXI век только подсматривал: что же интересного делалось у нас на заводе? «Не средневековье, как на прошлой работе, и то хорошо», – думала я.

Бумаги, бумаги, бумаги. Они множились в геометрической прогрессии. Мы же конструкторы, и документов у нас достаточно на каждый повод. Итерации один, два, три… Подпиши там и сям, поправь по замечаниям, перешли туда, не знаю куда.

И ладно ещё, если знаешь, где что лежит на компьютере или в зале. А если нет? Система должна работать. Сетевые диски напоминали матрёшек: папка – в ней десять, в десяти – по пять и так далее. И названия похожие. Рабочий стол на моём компьютере превратился в сад ярлыков: не ко всякой папке я запоминала путь. Там, где могла, я наводила порядок: раскладывала кучи файлов по местам. Но этого было мало.

Выживая в перманентном хаосе, я спасалась только наушниками: надела – и музыка заслоняла от проблем и настраивала на рабочий лад. И счастье, если никто не трогал, но часто бывало, что включишь песенку и обязательно кому-нибудь понадобишься. Аж бесит! Странно, что глаз ещё не начал дёргаться!

Какая же работа без канцелярских принадлежностей? Ручки, карандаши, ластики, маркеры – всё в ходу. Особенно ручки с чёрной пастой, ими подписывали конструкторские документы. Всё по ГОСТу. Но именно этих ручек постоянно не хватало. Достать их было сложно.

Алгоритм получения канцелярских принадлежностей был такой. Сначала писалась служебная записка с заявкой на отдел, который контролировал работу с документами, они же ведали и канцелярией. Списки получались огромные, туда шло всё – от скрепок до папок на кольцах. Этого добра у нас было мало. Скрепки и файлы утекали в ящики коллег. Карандаши так быстро растворялись в воздухе, что я не успевала за ними следить. Чтобы хоть как-то находить свои, я помечала их инициалами «РАА» или «ААР». Один карандаш внезапно обнаружился на столе у начальника, а второй безвестно укатился куда-то под столы.

Следующий шаг: оформление требования для получения в канцелярии. Сам документ делали другие, а вот подписывать приходилось мне. В первый раз мне здорово помогла Эля из соседнего отдела. Именно она объяснила мне всю эту загадочную схему и показала, куда идти в другом корпусе. В нашем только визировать у начальника.

Ещё я готовила пропуск на пронос канцелярии. С этим у нас было строго. Если поймают на проходной без разрешительных документов – как минимум задержат. В пропуск обязательно включали всё, что несли из корпуса в корпус. Эля сказала, что его заполняют только тогда, когда получают канцелярию, ведь туда вписывали количество предметов. Очень важно было подготовить два экземпляра: для выноса и вноса. И это было только начало.

Получение канцелярии не самое сложное задание для меня. Делопроизводство – вообще один сплошной труднопроходимый квест! И вот, как мне казалось, всё сделано, но нет – задачи выходили на новый уровень. Взять хотя бы составление извещений в конструкторскую документацию. Количество подписантов там менялось в зависимости от содержания. Только заказчики оставались константой.

Или оформление командировки. Приказ – подписи. Заявка на деньги – подписи. Письмо – подписи. А если ещё накладную на вынос оборудования надо делать? А если коллега не знает, что повезёт? Я коршуном кружила над незнающими, пока не добивалась желанных списков. А всё почему? Потому что у бухгалтеров смена заканчивалась в то же время, что и у нас. Приходилось успевать.

Если бы всё было так просто. Я ходила по большим начальникам с мелкими бумажками и практически отовсюду получала отлуп. Кто будет разговаривать с простым конструктором – им подавай начальника отдела. Я часто возвращалась ни с чем. Только позже я догадалась просить босса содействовать выполнению задач или подробнее их объяснять. А так Николай Сергеевич, видимо, считал, что некоторые вопросы сами собой разрулятся и без его участия.

Мне стали часто говорить: Саша, ты так похудела. Если бы они знали, какой ценой… Штука в том, что я не меняла режим питания и не тренировалась ради этого специально. Мне было лень. Зато бесконечно бегала по лестницам с первого по пятый этаж. Вот лучше быть пухлой и спокойной, чем худой и нервной. Просто это место тянуло из меня соки, забирало всё самое лучшее. Будто я снова должна приносить жертву безумному древнегреческому божеству, как на старом месте. Там тоже спрашивали о похудении. Неужели так заметно? Неужели не всё равно? Это были вопросы ради вопросов. Кого на самом деле заботило, что происходит? Да никого.

Когда я работала в бухгалтерии в Чебаркуле, заметила, что она буквально погребена под бумагами. Я даже написала об этом стихотворение:

Бумаги – бюрократии флаг.

Бумаги – конвой работяг.

Бумаги – с ними и в туалет.

Бумаги – смысл есть иль нет?

Так же было и на нынешней работе: конструкторская документация разных форматов, извещения, служебные записки, приказы… по кругу. И плевать, что есть электронка: бумага, ручка и карандаш – наше всё!

Локация «Корпус № 1»

К сожалению, получать канцелярские принадлежности предстояло в первом корпусе. Там сидело высшее руководство, и по умолчанию большинство вопросов решалось именно там. Как Москва относится к регионам, так же и обитатели первого корпуса относились к нам, коллегам с «десятой площадки», как они называли наш корпус, – с лёгким пренебрежением, будто мы были надоедливыми комарами и нарушали их покой.

Сколько я получала канцелярии на отдел? Дай бог давали несколько ручек с синей пастой, столько же карандашей и вагон стержней – вот и весь наш улов. О ручках с чёрной пастой и чёрных стержнях мы только мечтали. Остальное разбирали более удачливые местные. Вернее, те, кто хорошо общался с кладовщицей Ивановой или с начальницей канцелярии Ардашевой. Мы же пока такой возможности не имели.

Зато мне предстояло познакомиться с бухгалтерией. Это особый мир, живущий по своим правилам, нарушив которые, вы рискуете заблудиться в лабиринте из кабинетов или куда вас там отправят подписывать бумаги. И это для того, чтобы получить хоть что-нибудь или отправить коллегу с инструментами в командировку.

В бухгалтерии даже были часы приёма посетителей для работы с документами. В кабинете, куда относили заявки на деньги для командировок, приём был после обеда, а там, где визировали накладные, – до. Попасть туда можно было только по персональной договорённости с необходимым человеком, иначе ждать следующего дня. «Опять эта десятая площадка!» – возмущались дамы, повелительницы «1С»-ки и калькуляторов.

А что мы? Начальство велело, и мы понеслись. Отправить человека в командировку за два дня? Легко. Это мой личный рекорд: я оформляла начальника. И в тот раз тоже со всеми договорились, чтобы быстро всё оформить. Увы, если нужно было срочно что-то подписать или сделать, приходилось просить босса придать ускорение нужным людям.

Если необходимо было быстро «протащить» извещение – бежали в первый корпус. Там выдавали особую бумажку, «бегунок», в котором расписывались разные службы. Какие – решалось по стандарту. Вот только прохождение квеста «Подпиши извещение» могло длиться неделями и при участии конструктора. Одни товарищи, ссылаясь на свой стандарт, могли рассматривать его несколько дней, других поди поймай на заводе. Самое печальное, что я почти никого не знала в первом корпусе, чтобы попросить о помощи.

Хуже было только тогда, когда я несла чужое извещение. Коллеги задавали вопросы, на которые я не знала ответов. Иногда я звонила нашему главному специалисту Романову, иногда Оксане Витальевне. Они помогали, но поторопить процесс, к сожалению, не могли. Вот и бегала я, высунув язык, между этажами, пытаясь собрать подписи.

Мне ведь потом объяснили, что моя должность приравнивается к профессии няни. Няни для сотрудников. И что надо чуть ли не за каждым бегать по всем вопросам. Опять. Опять надо всех доставать. Я не думала, что мне снова придётся ходить, звонить, узнавать нужную информацию. «Когда вы проверите? Вы сходили на медосмотр? Распишитесь в листе ознакомления. Когда подпишут извещение? Ах, не там поставила точку/запятую/дефис/букву (нужное подчеркнуть)…»

Бежать-бежать-бежать-бежать по кругу недовольных людей и радоваться, что не послали, не наорали или чем-нибудь не кинули. Романов рассказывал о том, как большое начальство упражнялось в метании подручных средств. Например, в него летали ботинки и документы. Так что мне ещё везло. Но всё равно кодекс этики существовал на заводе лишь для галочки.

Иногда приходилось стоять рядом и жёстко контролировать то, как коллеги выполняли мои просьбы. Довольно часто вопросы касались их лично. Я честно старалась помочь, но чужое равнодушие убивало во мне человека.

Только вопрос с канцелярией никто так и не смог решить. Мы даже дошли до главного конструктора, и почти ничего не изменилось. Кроме того, что на проходной перестали заглядывать в пакеты с нашей добычей. А ведь там было чему звенеть, например, скрепкам или большим папкам на кольцах. Их мы получали в удачные дни. А в остальном приходилось довольствоваться тем, что есть, или выпрашивать в первом корпусе ещё парочку ручек с чёрной пастой.

По документам заниматься бумагами для получения канцелярии должна была наша материально ответственная Эльвира. Но её хватало только на то, чтобы сформировать накладные и распечатать их. А подписывать бегали мы. Материально безответственная Эльвира. Она постоянно смотрела видео на телефоне – так была занята. Когда мы с девчонками припёрли её к стенке, пытаясь заставить делать свою работу, она заявила:

– Саша, мне эта канцелярия вообще по фигу.

– А за что вы зарплату получаете?

Эльвира не ответила. Разговаривали мы громко на весь зал. Потом вмешался начальник её отдела, и в следующий раз подписанные накладные нам принесли.

На складе я замешкалась, вынимая свёрнутые в треугольник пакеты.

– О, у меня так же пакеты хранятся, – заметила Иванова. – Ты не торопись. Я пока всё соберу.

– Елизавета Сергеевна, нам бы чёрных ручек. Подписывать нечем…

– Вы из «десятки» постоянно приходите, плачете, что ручек нет. Так где я вам их возьму, если не закупают? – отвечала кладовщица. – Даю, что есть.

Однажды Иванова привела Ардашеву, которая закупает канцелярию, посмотреть, кому и сколько достаётся. Видимо, надоело выслушивать от нас возмущения.

Ардашевой наплевать на десятый корпус. Уж не знаю, по какому принципу она закупалась, но явно не по нашим заявкам.

– Вы поймите, у меня только сто тысяч на весь завод, что я могу купить? А ещё наборы для руководства по девять тысяч – это в первую очередь. Мы писали, просили увеличить финансирование, но нам отказали, – отбивалась она от нас.

Врала и не краснела. И эта женщина ещё вносила правки в наши приказы. Она докапывалась до того, что её не касалось. Однажды она спросила: «Почему в прошлый раз за Николая Сергеевича оставался Романов, а в этот раз Костя?» Зачем лезть не в своё дело?

Одни вопросы без ответов. И мы без нужных ручек.

Главный

Мой любимый Урал – край с богатой историей промышленности. Здесь и добывали, и плавили, и ковали металл. И не только. Такие заводы сильны традициями, именно там часто получали первый опыт работы вчерашние студенты.

За вновь прибывшим сотрудником закрепляли наставника. На прежней работе мой наставник был старше меня на пять лет, но это, скорее, исключение. Обычно они были взрослее.

Мне нравилось учиться у опытных коллег. У приверженцев «старой школы» свои подходы к работе, иногда кардинально отличающиеся от современных. Со временем я осознала, что именно на них и держится наша промышленность. Преемственность поколений никто не отменял.

Обходами по технологии на прежнем месте работы руководил Владислав Алексеевич, заместитель начальника. Каждую среду мы пересекали очередной участок кузнечно-прессового цеха, разыскивая косяки рабочих. «Система должна работать! Вот я каждый раз в начале смены проверял чистоту рабочих мест, всё ли в порядке, когда был начальником отделения», – наставлял Владислав Алексеевич. И я тоже приобщалась к его философии, хотя высокие должности мне не светили. Потихоньку выстраивала собственную систему.

На новой же работе въехать в местную систему я сразу не смогла. Оно и понятно: где ковка металлов, а где производство электрических изделий – совершенно разные области. Но ничего, привыкла.

Новый завод – не прежний филиал: цехов много, структура сложная. И здесь было серийное производство. А «серия всех кормит», как говаривал один из опытнейших сотрудников нашего отдела Анатолий Владимирович.

Анатолий Владимирович Романов – главный специалист по регулирующей аппаратуре. Или попросту главный. «Вот у нас на заводе главных немного: главный технолог, главный конструктор, главный метролог и я!» Я бы прибавила ещё пару должностей, да только не вспомнила. Да и чего спорить со специалистом? Тем более с главным. Слушала и внимала. Недавно вспоминала, как Оксана Сергеевна, моя наставница, нас познакомила:

– Вот, Анатолий Владимирович, новая девочка пришла. Хорошая. Сашей зовут. Будет помогать вам по серии.

– Мы ещё посмотрим, что за девочка, – проворчал он.

Полностью седой, со взъерошенными волосами и очками в чёрной оправе на кончике носа, Анатолий Владимирович походил на сумасшедшего профессора из фантастических фильмов.

Что-то кому-то доказывать сразу расхотелось. Я никого не знала и только погружалась в мир токов и напряжений, изделий и конструкторской документации. Знакомство с новым заводом закрутило меня вихрем кабинетов и людей. Что же конкретно буду делать на новом месте, я совершенно не представляла.

Дни медленно перетекали один в другой. Я сидела над ГОСТами, разбиралась с программами. Чем таким я привлекла внимание Анатолия Владимировича, даже не знаю. Наверное, природное любопытство подтолкнуло его заговорить со мной не о работе. В то время как остальные коллеги только здоровались и, кажется, на меня косились…

– Скажите-ка, Александра, как же вы к нам попали?

– Резюме моё нашли, позвонили. Я пришла на собеседование. Вот устроилась, – мне было немного не по себе от внезапного внимания.

– А образование какое?

– «Машины и технологии обработки металлов давлением».

– Как вас занесло. Посмотрим, девушка, что получится у вас. Я потом выдам что-нибудь в работу, – сказал Анатолий Владимирович и отправился по своим делам.

Нужно отметить, что Анатолия Владимировича без труда можно было узнать в любом помещении. Во-первых, он громко разговаривал по телефону, а если что не нравилось, то посылал: «Пошёл в задницу!» И это самое мягкое. В нашем проходном дворе-зале ещё и не так закричишь. Меня спасали наушники, потому что без них сосредоточиться на работе было очень сложно.

Во-вторых, Анатолий Владимирович шаркал при ходьбе, и его шаги всегда можно было отличить, что полезно, если он вдруг понадобится.

В-третьих, с утра, после традиционного разгадывания сканвордов, он делал обход всего нашего огромного зала, здороваясь и обмениваясь новостями с коллегами. Зимой всегда говорили о хоккее: «Трактор» опять продул, им нельзя было поддаваться «Магнитке», так бы вышли в финал Кубка Гагарина. И вообще, «Тракторишка» играть не умеет. Не чаял Анатолий Владимирович дожить до побед челябинского клуба и расстраивался.

Чем дольше я работала с Анатолием Владимировичем, тем больше убеждалась, что он панк. А что? Причёска соответствующая: торчащие в разные стороны пряди, будто встал с кровати и пошёл по делам. Характер несколько вредный, местами бунтарский. Однажды, когда его в очередной раз довели дурацкими требованиями, он воскликнул:

– Можно штамп изготовить и ставить: «задница», «задница», «задница».

Да, это чудесное слово на букву «з» он часто повторял. Куда ж без таких слов, если приёмка встала и давят со всех сторон?

Я часто помогала Анатолию Владимировичу в работе с серийным производством. Ни один шаг, ни одно действие в этом направлении не совершалось без его ведома. Будь то новое извещение, служебная записка или плановая корректировка документов. Иначе «развалили, украли, сломали, не вернули». Анатолий Владимирович настолько ответственный специалист, что даже в собственный отпуск звонил и проверял, как идут дела. «Я святой человек, и молитвы у меня хорошие», – говорил он о себе. Ну как такому не помочь?

Оба телефона Романова, рабочий и мобильный, разрывались: ему звонили из Нижнего Тагила и Кургана и прочих уголков России начальники всех рангов и мастей. А ещё Анатолий Владимирович каждый день ходил на завод решать вопросы серийного производства, общаться с заказчиками. Как он при такой нагрузке не сошёл с ума?!

В начале смены неизменно можно было узнать последние спортивные новости, не входя в интернет и не включая телевизор. В нашем загоне (иначе назвать рабочее место я не могла) было несколько болельщиков разных возрастов. Обсуждалось всё: будь то Олимпиада, теннисный или хоккейный матчи. Вчера играл местный хоккейный клуб «Трактор» с «Локомотивом» за выход в финал Кубка Гагарина, так мне с грустью об этом сообщал Романов:

– «Локомотив» – суки, выбили вратаря! А второй-то дырка! Не доживу я до того дня, когда «Трактор» возьмёт Кубок Гагарина…

– Ну что вы, Анатолий Владимирович, нельзя так говорить! У вас такая мотивация! «Трактор» ещё возьмёт своё!

Романов выслушивал меня, а затем делал круг по залу, обсуждая с остальными коллегами результаты вчерашней игры. Переживал человек за «Трактор». И за нас тоже – по-своему.

Боевое крещение на новой работе я прошла летом ковидного 2020 года. Тогда наших старших коллег отправили на длительный карантин домой. У Анатолия Владимировича карантин наложился на отпуск, а перед этим он поручил мне сделать заготовку для извещений по двум изделиям. Рассказал, где какие файлы лежат и для чего всё это нужно. Я честно подготовила документы и ждала возвращения Романова, но у пандемии были свои планы.

Большому начальству внезапно понадобилось, чтобы оба моих извещения были подписаны «ещё вчера». И я побежала. Эта процедура на нашем предприятии могла растянуться на долгие годы, если кто-то с чем-то не согласен, поскольку подписей на первом листе извещения собирать предостаточно.

Мои документы застряли у метрологов, а они – те ещё буквоеды. Любили проверить абсолютно всё, даже то, что их части не касалось. Приходя к ним за извещениями, я неизменно получала по листу, целиком исписанному замечаниями. Что-то спокойно исправляла сама, что-то – под руководством Анатолия Владимировича. Да, мы с ним работали удалённо, но по телефону. На нашем заводе нельзя было так просто поставить компьютер кому-то из сотрудников: коммерческая тайна.

Я ускоряла процесс как могла. Каждый день ко мне подходил начальник и спрашивал: «Ну что там с извещениями?» Всем нужно было вчера. Я чувствовала себя слитком, на который давит мощный пресс. Самое страшное, что это был не мой профиль, и я не могла так быстро вникнуть в хитросплетения электрических схем.

Я просила начальника поговорить с метрологами, чтобы хоть как-то поторопить их, но ничего. Им плевать, ему тоже, а ты, Саша, работай давай. Я вновь и вновь звонила Анатолию Владимировичу, и мы даже устроили сеанс связи с метрологами. Более того, смогли к чему-то прийти.

– Вот Даша из-за вас вечерами остаётся работать, а у неё ребёнок маленький! – кричала начальница метрологического бюро, как будто я лично в этом виновата.

Всё. Пузырь лопнул. Я выбежала из кабинета реветь в туалет. Совершенно не понимала, почему такое отношение ко мне. Или я просто попала под горячую руку? Хотелось написать заявление и свалить из этой конторы ко всем чертям. Только беседы с Анатолием Владимировичем успокаивали и придавали сил.

Эпопея закончилась довольно спокойно. Подписывать извещение у заказчиков ходило большое начальство. А я тихо стекала по стулу под стол.

– Александра, вот мы с вами часто общались, пока я был на карантине, – сказал Анатолий Владимирович, когда вышел на работу. – У вас красивый голос.

– Спасибо, мне очень приятно! – засмущалась я. – И за поддержку спасибо. Если бы не вы, то я бы не справилась с извещениями.

Кто бы мог подумать, что весь такой принципиальный на тему серии Романов может запросто вытащить меня из трудной ситуации удалённо. Всё-таки старая школа – это основа, и я была очень рада перенимать опыт у её представителей…

Раньше в нашем отделе работал один примечательный дедушка, Владимир Мефодьевич. Он был чуваш и гордился этим: печатал красивые календари на чувашском, включал народные песни в обеденный перерыв. Весь корпус снабдил своими календарями. На момент моего устройства в отдел ему стукнуло восемьдесят лет! И даже в этом возрасте Владимир Мефодьевич активно работал, сохранял чувство юмора и умудрялся следить за техническими новинками. Не у каждого пенсионера в восемьдесят лет есть смартфон, а у него имелся.

Естественно, в ковидный год Владимира Мефодьевича отправили на карантин одним из первых. Сидел он там очень долго, уж не знаю почему. Только вот вернулся всего на две недели. А потом уволился.

– Бабушка моя, Шура, что-то захворала. Надо с ней быть, – делился Владимир Мефодьевич.

Его уход выпал как раз на карантин Романова. Анатолий Владимирович, вернувшись на работу, бушевал, узнав об увольнении Владимира Мефодьевича.

– Мефодьича замочили, суки! Могли бы предложить ему на полдня приходить! – ругался Анатолий Владимирович. – Кто теперь топливомерами заниматься будет?

Я понимала, почему Владимир Мефодьевич ушёл. Его, скорее всего, попросили. Возраст не возраст, а если грядут сокращения, то кем-то жертвовать надо. Так было и на прежней работе – я не удивилась. Единственный вопрос, который возникал у меня в подобные моменты: почему не сократят руководящие должности? Денег высвободилось бы больше, и рабочие руки остались бы при деле. И мне меньше бумажек подписывать, чего уж греха таить.

Неприятным сюрпризом для Романова, да и для нас, оказалось практически полное отсутствие материалов по топливомерам в общей сети. Владимир Мефодьевич хранил файлы на рабочем столе компьютера, и когда новому сотруднику устанавливали систему, старые файлы стёрлись. Анатолий Владимирович знал про файлы. Если бы он находился на рабочем месте, то материалы бы спасли. Из дома эти вопросы не решить. Просто некому было сказать, никто никого не предупредил. Забыли. Как всегда.

Анатолий Владимирович, помимо спорта, всегда следил за новостями политики. Он постоянно обсуждал и события, происходящие в мире. Так, после выхода с карантина каждый день мы получали сводку о количестве заболевших именно от Анатолия Владимировича, ведь он подписался на ковидные рассылки.

Анатолий Владимирович всегда щедро делился с нами своими познаниями в различных областях. Кое-что я брала себе на вооружение. Но был у него и собственный воспитанник, Константин.

Костя работал на заводе несколько лет, и именно Романов наставлял его на первых порах. Шумный, активный Анатолий Владимирович и тихий вежливый Костя – такие разные и такие похожие. Если долго и плотно общаешься с человеком, что-нибудь от него да перенимаешь. Например, Костя перенял от него фразочку «Где наша мать?» Так он завёл привычку спрашивать у меня, где кто находится: начальник, Романов или ещё кто-нибудь. Будто бы я диспетчер или справочное бюро.

Если бы спрашивал только он один. Коллеги частенько любили узнать, зачем я принесла тот или иной документ на подпись и что там. При том, что я заранее всё рассылала. Ещё просили совета, когда взять отпуск. Куча мелких вопросов, которые можно было бы решить без моего участия, возникали от разных отделов завода.

Сам Костя всячески открещивался, стоило мне только упомянуть об их сходстве с Анатолием Владимировичем:

– Ты что, мы слишком разные!

Это он так думал, конечно.

Но тем не менее Романов надеялся передать Косте дела. Никому из молодых специалистов он пока настолько не доверял.

– Костя, главное, чтобы жила страна родная!

Хотя Романов и постоянно ругал Костю: «Нет, у тебя статус: двоечник!» При этом всё равно делился с ним наработками и советовал, как улучшить вверенные изделия.

Ещё Костя с Романовым были трудоголиками. Костя постоянно задерживался на работе, не ходил в отпуск, если предстояло важное дело. Уж сколько ругались на его переносы отпуска я и кадровички – каждый раз всё равно как в первый.

Его же наставник отпуск отгуливал, но с завидной регулярностью бился за летние месяцы, забывая, что у него в запасе ещё множество дней отдыха. Правда, звонил Романов из своего отпуска практически каждый день то мне, то Оксане Витальевне, спрашивал, как идут дела. Ни шагу, ни шагу без его ведома.

Жаль, у меня с прошлым наставником на прежней работе в итоге испортились отношения. Я бы хотела такого учителя, как Анатолий Владимирович. Однажды, когда мне взгрустнулось, он заметил:

– Александра, что-то ты сегодня не лучезарная! – На это мне ответить было нечего, но настроение улучшилось.

Но я тоже научила Анатолия Владимировича кое-чему. У него была дача в Кусе, и он с трудом туда добирался без машины. Ехать далеко, часа три-четыре.

– А давайте я вам покажу приложение для поиска попутчиков? Будете ездить в своё имение с его помощью.

– Показывай, Александра, может, действительно удобнее.

В итоге Романов скачал приложение, зарегистрировался и начал пользоваться. Поначалу он нажимал не те кнопки, никак не мог зайти в личный кабинет: подтверждающее письмо не приходило. Но мы покрутили-повертели, и дело пошло. Правда, потом Анатолий Владимирович жаловался, что не может найти нужную поездку. Но это уже приложение испортилось – у меня появилась такая же проблема.

Несмотря на любовь к своей даче, Анатолий Владимирович частенько сетовал на то, что вырос в Кусе, а не в Златоусте:

– Если бы я родился на тридцать километров южнее, я бы был как Анатолий Карпов. У нас-то, в Кусе, шахматных кружков не было совсем. Я по книгам занимался.

Никогда не думала, что шахматы – такой страстный спорт. Что на прежней работе Лёша с Ваней бились на доске не на жизнь, а насмерть, что на этой – Анатолий Владимирович сражался с коллегой из соседнего отдела.

Мы потихоньку работали, разгребая горы документов. Черновики, чистовики летали по залу. Вопросы «Где я? С кем я?» из лексикона Романова плотно закрепились и в моей жизни. Внезапного озарения в теме электрических изделий со мной не случилось, но я хотя бы стала понимать общие принципы работы. Раздавались поручения, выполнялись задания, составлялись извещения. Анатолий Владимирович всё шутил, что надо выпустить извещение о том, что мухи летают. Почему бы и нет? Всё равно иногда просили о нереальном.

– Если два говна поставить в параллель, будет большая куча говна, – утверждал Романов и был прав.

На работу я приходила рано. Хоть уже давно не просыпалась в пять утра, привычка осталась. Анатолий Владимирович к моему появлению уже находился рядом с рабочим местом, разгадывая сканворды «для тренировки усидчивости». В это время народу было ещё мало, только уборщица Валентина жужжала моющей машиной. С утра она везде включала кондиционеры и открывала окна в любое время года, даже если было ветрено. Я же кондиционер выключала, потому что он дул в спину – я часто простывала. Однажды Валентина это увидела и высказала мне:

– Что это вы кондиционер выключаете? Я для воздуха включаю.

– А мне в спину дует! Не хочу болеть. Я ведь только у себя выключаю.

– Это надо же! Платья красивые носить научилась, а со старшими разговаривать – нет! Безответственная!

– Давайте не переходить на личности. Я вам ничего не сделала. Разговор закончен.

Я шла в сторону туалетов с гулом в голове. Сзади что-то кричали Валентина и Романов. Мне было всё равно. Никому нельзя так со мной разговаривать. Она потом прятала пульт от кондиционера с утра. Или не она, уже неважно.

Иногда я приходила поболтать с Анатолием Владимировичем. Он каждый раз интересовался, как у меня дела. Да что там, даже звонил, когда я уходила на больничные, радовался, когда я с них возвращалась. А утра на работе после выходных обычно начинались так:

– Доброе утро, Анатолий Владимирович!

– Рабочее утро по определению не может называться добрым, как и рабочий день. Это тяжкая необходимость. И рабочая неделя тоже. Ну что, Александра, как съездила в край озёр? – так он называл Чебаркуль.

– Хорошо. Повидалась с родителями, поспала.

– А я в этот раз не поехал, хотя надо бы с водопроводом вопросы решать. На всё деньги нужны. Желаю тебе, Александра, мужа-миллиардера! Чтобы ты ни в чём себе не отказывала.

– Спасибо, конечно! Но я не знаю, что делать с миллиардером.

А ведь потенциальный кандидат в мужья у меня был. Правда, до миллиардера ему было далековато, хоть он и неплохо зарабатывал. Айтишникам, в отличие от заводских инженеров, достойно платили. Витя походил на викинга: высокий рост, широкие плечи, густые светлые волосы и борода. Я не рассказывала про него коллегам: личное – это личное. С таким защитником и миллиардеров никаких не надо, но Анатолию Владимировичу необязательно было об этом знать.

При этом он старался не загружать работой без необходимости.

– Александра, там нужно будет одно извещение сделать по заявлению об изменении, это после восьми. Я могу тебя только попросить. Ты мне можешь сказать: «Пошёл ты, дедася, куда подальше».

– Ну что вы, Анатолий Владимирович! Вы же главный!

– Мне на печке среди помидоров поспевающих лежать пора и в баушку валенками бросаться, – рассмеялся Романов.

После весёлых утренних бесед и работалось легче. Пробило восемь часов, и все побежали: Романов – в третий корпус на рекламацию, я – в очередной раз отправлять коллегу в Нижний Тагил в командировку. Рабочий механизм отдела запустился, хотя производство как таковое ни на миг не останавливалось.

День потихоньку клонился к завершению. После традиционного чаепития народ уже смотрел в сторону вертушки на выходе из корпуса. Положенные полтора часа до звонка преодолевали на морально-волевых усилиях. Немногие сохраняли бодрость духа к вечеру, в списке таких уникумов совершенно заслуженно пребывала наша Оксана Витальевна. С Анатолием Владимировичем у них были прекрасные отношения. Она умело сдерживала его порывы «послать всех в задницу» и в критических ситуациях уводила пить чай. Когда Романов в очередной раз жаловался на усталость в конце дня, Оксана Витальевна не терялась:

– Романов, ещё целый час работать!

– Покажи мне, кто здесь работает, кроме меня!

Эффективный менеджмент

Мы строили, строили и наконец построили. Светлое будущее, капитализм, современное производство и прочее, прочее. Пришли эффективные менеджеры (рекомендую две первых «е» произносить мягко), и ка-а-ак всё заработало. Станки закрутились, прессы не успевали штамповать заготовки, отгрузка вообще не справлялась с объёмами продукции… Как мы докатились до положения заложников на собственном заводе, непонятно. И кто позволил случиться захвату?

Когда рейдеры приходят на новую территорию, они первым делом ищут, чем бы поживиться. Находят, присасываются к полезному источнику, а после его истощения следуют дальше своим захватническим планам. И плевать, что там остались люди, земли. Карман набит – пора вновь добывать дичь.

Вот есть градообразующее предприятие – завод. Помогал жителям в своём маленьком родном городке, давал им работу и даже жильё.

Грянули перемены. Большие, необратимые. Мотало завод, людей, городок. Только выплывут – опять беда.

И пришли они – эффективные менеджеры. Полетели головы, оборудование, традиции. Во главу угла поставили выполнение плана продаж, если его составили. А то ж у руководства кругом враги: никому ничего не продадим.

А качество… да как бог на душу положит. Сделали по технологии – отлично, не сделали – тоже ничего. Вытянут. Лишь бы дань в столицу вовремя платилась.

Я уже молчу про покупку нового оборудования. Это событие случалось очень редко. А прессы, молоты и станки стояли на последнем издыхании, скрипели шестерёнками и поршнями.

Так и погряз чебаркульский завод в болоте крепостного права и средневековых устоев.

Что-то видели родители, что-то видела я. Сердце щемило от одной лишь мысли, что родной Чебаркуль пропадёт из-за чьих-то амбиций. Если нет металла, город погибнет…

* * *

Нина Викторовна работала на заводе всю жизнь. Неопытной девчонкой она пришла в отдел спецэлектрометаллургии заниматься электрошлаковым переплавом – ЭШП. Тонкая, звонкая хохотушка Нина гордилась копной каштановых кудрей. Небольшого роста, но шустрая, она с энтузиазмом взялась покорять как промышленные, так и научные высоты.

Трудилась Нина Викторовна за двоих, а то и за троих. Успевала всё: и в цех сходить, и исследование написать, и технологические документы разработать. И начальник, конечно же, поощрял её рвение. Грамотами, благодарственными письмами. В то время как другим её коллегам, преимущественно мужчинам, выплачивались премии и повышались должности. Считалось, что женщина выйдет замуж, и муж станет её содержать. Зачем платить лишнее? И столько хватит. Кем считалось, кто это придумал?

Нина Викторовна – женщина не робкого десятка. Молчать она не стала. Ходила, просила, уговаривала, как могла. Старалась, заслуживала доверие.

Однажды зимой на восьмом месяце беременности (а в советское время декретный отпуск длился всего пару месяцев) ходила по льду в дальний цех. Тот самый начальник её и отправил, даже зная о том, что ей скоро рожать. Никто не вступился. Скользила Нина Викторовна туда и обратно долго. Береглась. Слава богу, обошлось. И никаких извинений, опущенных глаз. Если начальник питает неприязнь к женщинам-инженерам, нет смысла брыкаться.

– Что же вам, Василий Иванович, сложно мне оклад повысить? Смотрите, я инструкцию составила по ЭШП новую. План, опять же, перевыполнили, – Нина Викторовна пыталась рассказать начальнику о своих достижениях.

– Потерпите, Нина Викторовна, не время ещё, – отвечал Василий Иванович, открывая перед ней дверь кабинета. – Теперь идите работайте.

– Да когда же оно наступит! – отчаянно возмущалась Нина Викторовна, пятясь к двери.

Видимо, никогда.

– Вот гад! – воскликнула она, оставшись в коридоре.

Шло время, начальника сменили. И Нина Викторовна добилась должности старшего инженера. Ведь работала-то она на совесть, контролировала, чтобы на ЭШП всё было по технологии.

Не стало Союза, не стало отдела спецэлектрометаллургии. Разогнали народ. В новом столетии в уже просто технологическом отделе осталось всего девять человек вместе с начальником. Эффективные менеджеры решили, что этого достаточно.

Нина Викторовна управлялась с ЭШП одна. Потихоньку писала технологические инструкции для цеха, обязательные стандарты. Коллеги помогали, чем могли: кто-то копался в архивах, кто-то корректировал готовые тексты. Документы выпустили.

И работали бы спокойно, но начальником технического управления, куда входил отдел, поставили эффективного менеджера Зудина. Первым делом тот решил всех реорганизовать, то есть перетасовать должности. Нину Викторовну это не коснулось, но она помнила Зудина ещё по работе в прежнем отделе. Он какое-то время руководил и там. Не самым лучшим образом.

Дела огромной группы компаний шли очень плохо. Набрали многомиллионных долгов, не зная, как их потом отдавать. И высокое начальство, видимо, начитавшись книг про эффективный менеджмент (иначе это не объяснить), не придумало ничего умнее, чем сократить число простых работяг.

Первыми должны были уйти пенсионеры. А что, они и так пенсию получают, зачем им ещё зарплата? Господа даже придумали акцию. «Напиши заявление “по собственному” – получи три оклада!» Отличный план. Откупились, выставили и забыли.

Зудин выбрал Нину Викторовну первой жертвой. Она была старейшей сотрудницей отдела, почему бы ей не уйти? ЭШП занялся бы кто-нибудь другой.

Зудин долго её уговаривал:

– Ты меня подставляешь! – сетовал он ей по телефону. – Нина, пойми, так нужно. Тебе же столько денег заплатят!

– А я хочу ещё поработать, Дима. Как ЭШП без меня? Ты об этом подумал?!

Нина Викторовна боролась. Здоровья ездить на работу через весь город у неё хватало. Трудиться она любила. Ну и что, что ей под семьдесят. Ходили легенды, что она по молодости в трёх огородах копалась на грядках и прекрасно себя чувствовала. Силы и желание – всё при ней.

Но ей всё же пришлось сдаться и написать заявление. Зудин додавил-таки. Да и со внуком сидеть надо было, дочь просила. И деньги нелишние.

Уже потом в телефонных разговорах Нина Викторовна вздыхала:

– Понимаешь, Саша, я бы ещё поработала. Что дома делать? Садовый сезон закончился. Овощи продала, теперь вот девушка поправилась, – нравилось ей называть себя девушкой, будто молодость никуда не уходила.

– Вы поправились? – удивлялась бывшая коллега Александра. – А как же внук ваш, зайка?

– Да, зайка… С ним тоже много хлопот. Ты пойми, силёнок у меня достаточно. Жаль, что оно так вышло.

* * *

Виктор Кириллович Маслов верой и правдой служил на заводе тридцать лет. Нормальная практика для советских времён, сейчас же – редкое явление. Он даже в отпуск не ходил. Не хотел. Работал, работал, работал. Кузнечный передел находился в надёжных руках.

Шло время, и Маслова назначили начальником кузнечной лаборатории.

Коллеги говорили: «Маслов метит в начальники отдела. Маслов хочет руководить». Чужие домыслы Виктор Кириллович никак не комментировал. Казалось, ему всё равно. Хотя уши всё слышали, глаза всё видели.

Пришла молодая поросль инженеров. Тут бы Маслову забеспокоиться, но нет. Он учил, раздавал поручения, направлял, помогал. Разве что в цех перестал ходить. И об этом коллеги судачили тоже. Сложно им было с Масловым, сложно. На рабочие вопросы отвечал порой с ехидством, мог и послать интеллигентно. А уж что-то ему доказать – невыполнимая миссия.

И тут начальника отдела Андрея Анатольевича повысили до начальника управления. Но он почему-то не захотел сразу принимать бразды правления, а стал исполняющим обязанности – и. о. А на своё прежнее место поставил Маслова. Два и. о.

«Маслов власть почувствовал, – болтали коллеги. – Добился своего!» Так оно и было. А он крепко схватился за должность и не собирался её никому отдавать. Заслужил.

Шло время, работа спорилась. Приходили новые инженеры. Правда, в последний раз только одна девушка, сразу после института, я. Ничего не умела, но рвалась работать. Он тяжело сходился с новыми людьми, предпочитая наблюдать за ними со стороны.

Неожиданно отдел настигла беда: Андрей Анатольевич начал часто болеть. Возраст надавил на старые болячки и обнажил слабые места. И снова кадровые перестановки. Алексея, подопечного Маслова, забрали наверх. Молодой да рьяный и, самое главное, лояльный сотрудник был очень нужен высокому руководству. Алексей надолго там прописался, пока Андрей Анатольевич не вернулся с затянувшегося больничного.

Руководство не устраивали частые больничные, и они приставили ко власти в техническом управлении эффективного менеджера Зудина. Старожилы помнили, что именно Зудин раньше пакостил Андрею Анатольевичу, подставлял его, вынуждал брать ответственность за свои неудачные решения. Вот и вернулись шахматные фигуры на прежние должности. И Маслов тоже.

Зудин убрал Нину Викторовну, с которой они проработали бок о бок больше тридцати лет. Жалко. Маслов опасался, что следующим может стать он. Ну не было в нём желания лебезить перед начальством. Только дело.

Зудин на этом не успокоился и затеял реорганизацию в рядах управления. И всё бы ничего, но только он решил сделать Алексея начальником кузнечной лаборатории, а Маслова сместил на позицию ведущего инженера. Не нравился Зудину Маслов – молодой Алексей удобнее и сговорчивее.

Не выдержал Виктор Кириллович, закрылся в своём футляре ещё больше. Ни поговорить с ним нормально, ни задание получить. Столько лет отдал заводу, и вот она, благодарность. Затаил он обиду на начальство. С Алексеем общался Маслов с трудом. Коллеги всё понимали, но помочь не могли. А я удивлённо восприняла перемену настроений:

– Виктор Кириллович, всё в порядке? – спрашивала я, не догадываясь о буре в душе Маслова. Даже любимые The Beatles не могли его успокоить.

– Да, всё в порядке, работай.

Но новый начальник лаборатории будто ничего не замечал. Много времени утекло после реорганизации. Маслов попривык, освоился. Но ничего не забыл. Уходили люди, менялись названия отдела, но суть оставалась прежней.

Грянул коронавирус. Маслова как человека возрастного перевели на удалённую работу. Дома ему было настолько хорошо, что он решил уволиться. А что: пенсия есть, жильё есть. Нервничать не надо. Красота же.

Зря все надеялись, что Маслов обучит новую сотрудницу всему, что знает. Нет. После несправедливого понижения в должности Маслову даже общаться с коллегами не хотелось.

* * *

Мария пришла на завод вслед за отцом. Он давно работал там заместителем главного энергетика, в Чебаркуле его уважали, что накладывало на Марию огромную ответственность. Ведь в случае промаха добрые люди с лёгкостью доложат об этом отцу. Мария с отцом были очень похожи: оба умные, ответственные, трудолюбивые, порой бескомпромиссные. Но на заводе так и надо порой: жёстко и системно. И внешне Мария пошла в отца: те же голубые глаза, заострённый нос… Все замечали сходство. А вот младшая сестра Таисия была в маму. Поэтому Мария надеялась продолжить трудовую династию. Да и трудиться в лаборатории ей нравилось. Исследование структуры металлов – интереснейшая тема. Именно от структуры порой зависит технология производства тех или иных изделий.

В центральной заводской лаборатории[2] Марию любили и ценили. Таких ответственных сотрудников, как она, ещё поискать. Все задачи выполняла в срок, помогала коллегам по разным, иногда нерабочим, вопросам. Никогда не отказывала. Всегда можно обратиться.

Однажды к ней пришёл начальник отдела технического контроля[3]:

– Маша, выручай! Мы вчера вернулись из командировки, а Бочкарёв с Котовым забыли на служебном задании печати поставить. Прибухнули вечерком – и всё, чистый лист с утра, лишь бы уехать. Сделай, пожалуйста, что-нибудь, а? Я тебе своё задание принёс для примера, – он неловко заёрзал на стуле.

– Давайте, Андрей Леонидович, я посмотрю.

Мария отсканировала документы начальника ОТК, пытаясь выковырять оттуда заветную печать. Она долго колдовала над копией в «фотошопе». Сначала получалось кривенько: то цвет никак не хотел совпадать, то буквы путались. Наконец, она вычленила печать и начала примерять её к документам Бочкарёва и Котова. Извела вагон черновиков, но в итоге всё получилось.

Вот Бочкарёв – технический директор, большой человек, а забывает такие элементарные вещи. Ведь часто же ездит. И Котов, главный технолог, туда же. Конечно, важнее посидеть за рюмкой чего-нибудь крепкого. А документы сами собой сделаются. И зачем Андрей Леонидович за них просит? Отвечали бы перед бухгалтерией сами.

– Маша, как будто там и было! – восхитился он. – А теперь не в службу, а в дружбу. Измени, пожалуйста, надпись на печати с «Для командировок» на «Для командированных придурков» и распечатай копии с ней. Я себе заберу на всякий случай.

Делать нечего, пришлось Марии снова колдовать. «Командированные придурки, это ж надо», – думала она, посмеиваясь. Но всё сделала, как просили. Андрей Леонидович заносил потом конфеты. Взяла, хоть и не любила такие. Куча исследований, командировок и бесконечные походы в цех – трудовые будни Марии в течение двадцати пяти лет. Инженер-исследователь – звучит гордо! Даже зарплата соответствующая. А ещё направление перспективное: титановые поковки. Они шли в основном на авиацию. Поэтому, наблюдая за Парадом Победы на Красной площади, Мария смело говорила: «Вот мои самолёты полетели!» Гордилась. Ещё бы кто-то это отмечал не только словами, но и рублём.

Надо сказать, что начальник ЦЗЛ был мерзопакостным человеком. Он очень боялся потерять своё кресло, поэтому устранял перспективных сотрудников, даже в ущерб рабочему процессу. Одних выпроваживал в соседние подразделения, других долго не повышал, а третьих попросту выживал с завода. Так Бочкарёв ушёл к технологам, а впоследствии дорос до технического директора. Одновременно пришедшая с ним Таисия засиделась в лаборантах. Вернее как: должность была инженерная, а график лаборантский, сменный. Долго она ждала перевода на пятидневку.

Конечно, были у начальника ЦЗЛ и любимчики, вернее, любимицы. Лаборантки, смотревшие ему в рот. Кому-то из фавориток он надеялся оставить свою должность в наследство. И плевать, что нет профильного образования. Главное, что юная леди внимает и беспрекословно выполняет все поручения.

Но пенсия к начальнику ЦЗЛ подкралась незаметно. Там объявилась новая начальница, одна из его фавориток. Она раньше работала лаборанткой в подчинении у Таисии. Потом заочно отучилась и стала инженером. Без высшего образования в начальники не берут.

И вроде бы смена власти Марию не тревожила, но вот Таисия очень переживала.

Беда пришла, откуда ждали – из Москвы. Высокое начальство решило подчинить лабораторию отделу технического контроля. Лаборатория переставала быть независимой. То есть любые цифры, полученные ЦЗЛ в ходе испытаний, могли быть изменены по приказу начальника ОТК. Не то чтобы раньше такого не было. Но теперь это закреплялось официально.

Вот измерят в ЦЗЛ свойства металла, ОТК оценит, а цифры не проходят по ГОСТу. И начальник ОТК сможет приказать изменить результаты на проходные. Дальше металл поедет на следующий завод. Повезёт – забракуют там, нет – готовая деталь на выходе может спровоцировать аварию, например. Вот тебе и независимая лаборатория.

Ещё высокое начальство убирало инженерные должности. Действительно, зачем в лаборатории инженеры? Всё равно. Эффективный менеджмент.

Марии сообщили, что по новым директивам она становится лаборантом, но обязанности и, вроде как, зарплату ей сохраняют прежние. Она была в шоке. Её, инженера с высокой квалификацией и огромным опытом, – и в лаборанты?! Это невозможно. А ведь она уже пенсионного возраста, и кто знает, что руководству взбредёт в голову потом? Руки опускались. Хотелось сидеть и смотреть в стену.

В лаборанты брали без высшего образования. Их на месте обучали выполнять простейшую работу: проводить испытания, заносить данные в специальный журнал и так далее.

Мария чуть ли не плакала от несправедливости. Даже хотела уволиться. Её звали работать в Челябинск на кузнечно-прессовый завод. Даже там знали об её успехах на исследовательском поприще.

– Переходи к нам, Маша, – настаивал бывший коллега Виктор Иванович. – У нас работа интересная. Да платят сильно больше, чем здесь. Мотаться приходится, да. Но я привык.

– Спасибо за предложение, я подумаю, – Мария не привыкла сразу отказывать.

Не могла она уезжать далеко и надолго из-за больной мамы. Бросить работу она тоже не могла.

И пришлось оставаться. Хорошо, сестра рядом. Переделывать стандарты под свою новую должность и молчать, надеясь, что хотя бы с зарплатой не обманут. И работать, пока есть силы. Выбор без выбора.

Да, мне не победить систему. Но я могу рассказать, как она устроена.

Клуб UNOнистов

Всё началось с Влада. Когда он устроился на работу в соседний отдел, развёл активность. Такой крепкий, чуть выше меня ростом. Всё везде успевал. Сначала перезнакомился с ребятами из всех отделов, рассказывал много интересного…

А потом он придумал играть в настольные игры в обед. Надо сказать, что в обед мы просто ели и болтали безо всяких дополнительных занятий. Набегаешься в рабочее время по этажам, корпусам с документами, так и делать ничего не захочется. Только поесть борща с белым хлебушком. Какие уж там игры? Посидеть бы, отдохнуть. Мы просто привыкли к уютной ежедневной рутине.

– А давайте скинемся на настолки и сыграем как-нибудь, – предложил Влад. – У меня в одном магазине скидка есть…

– А какую настолку ты хочешь взять? – поинтересовалась Алиса, инженер-конструктор из отдела Влада, поправив очки. – Я даже не знаю, какие бывают. Давно не играла.

– Можно UNO, например, Alias там… Давайте! Будет весело, – убеждал Влад.

– Хорошо. А по сколько скидываемся? Кто вообще будет играть? – Эля, как всегда, умела найти главное, она давно работала на заводе вместе с Алисой. – Я в деле. Может, ребят позовём?

– Отлично. С вас – народ, с меня – игра. Деньги потом поделим, – оживился Влад и убежал по делам.

Алиса с Элей давно работали вместе и, казалось бы, знали друг о друге всё. Алиса – крутой инженер, отлично разбиралась в технике и в книгах. А ещё заряжала нас своей жизнерадостностью и отличным настроением. Эля же более сдержанная и строгая. Она, как и я, отвечала за делопроизводство, только у себя. Девчонки создавали гармонию противоположными характерами.

Вот так быстро всё и решили. А то работа, работа – надо же переключаться иногда, отдыхать. Раньше я даже не задумывалась об этом. Просто плыла по течению смены: пришла, пообедала, ушла.

На прежнем месте такого совсем не было. Хоть у нас в отделе и работали ребята ненамного старше меня, они обедали в столовой и общались в своём собственном кружке. Парням было интереснее иногда покидаться друг в друга ластиками, чем поболтать со мной. А так как наши комнаты находились далеко от основного управления, то и подружиться с кем-то из коллег из других подразделений мне просто не представлялось возможности. Грустно, но я привыкла.

Здесь же огромный зал с множеством разных людей. И весело, и тяжело одновременно. С одной стороны – есть добрые коллеги, а с другой – ты постоянно на виду, и это угнетает. Я с трудом приспосабливалась.

Влад принёс пару игр: UNO и какую-то со словами. Мы решили пойти в стендовую, в обед там никого не было. Ко мне, Владу, Эле и Алисе присоединилась Тоня с шестого этажа – её позвала я. Она ходила обедать в нашу чайную. Однажды мы разговорились и выяснили, что нам обеим нравится сериал «Молодой Папа» и ситкомы типа «Теории большого взрыва». Слово за слово – и вот она сидит с нами за картами.

Сначала мы попробовали игру со словами, но никто особо не вдохновился. Тогда Влад достал колоду с UNO. Мы развернули инструкцию и принялись разбираться. По аналогии с игральными картами в колоде UNO было четыре цвета: красный, синий, жёлтый и зелёный. Всего-то и надо было скинуть карты с рук, успев крикнуть «Уно!» раньше соперников, иначе придётся брать две карты и продолжать.

Влад раздал карты. Игра началась.

– А мне сейчас какую карту кидать?

– А «плюс два» что значит?

– А для чего кружок?

– Это чтобы выбрать любой цвет, который хочешь…

– Уно! Я выиграл! – радовался Влад.

Ещё бы, ведь он играл лучше всех!

Шуршали и летали карты и инструкция – мы с Алисой и Элей возились с правилами. Что, кому и куда кидать, брать ли карты из колоды. Кого можно завалить картами, а кому разрешить играть. И целого обеда не хватит.

– Ну что, девчонки, завтра играем? – поинтересовался Влад.

– Да, классно! Только давайте в следующий раз в чайной соберёмся, – предложила Эля. – Там и стульев больше, и стол свободнее.

На том и порешили. Теперь, чтобы сыграть в UNO, приходилось обедать пораньше. Иначе как успевать?

Сама игра напоминала мне карточную «Мавру», ведь там тоже нужно было избавляться от карт. С одной лишь разницей, что проигравшие в «Мавре» подсчитывали очки и играли до тех пор, пока кто-то не наберёт больше ста одного.

В UNO же проигрывал только один, оставшийся с картами. Его или закидывали во время кона, или же он сам упускал шанс на победу, не успевая крикнуть «Уно!» раньше соперников. Ноль мгновенно превращался в пару карт, и игра продолжалась.

Иногда проигрывать было обидно. Однажды меня завалили картами и блокировками так, что я гневно пыхтела, наполовину спрятав лицо за веером карт. Ведь хуже всего, что ничего нельзя сделать. Только я должна сделать ход, как соперник блокировал меня. Это просто издевательство!

Влад позвал играть с нами ребят из своего отдела: Макса, Пашу и Лёню. Эля рассказывала, что они пришли работать практически одновременно, потому и ходили почти всё время вместе. Амбициозный Макс мечтал о кресле начальника:

– Здесь всё неправильно организовано. Когда я стану начальником, всё поменяю.

И сколько нам этого ждать?

Паша же, напротив, был тих и скромен. Ходил с ребятами за компанию. Ведомый Максом, он даже мог проиграть ему.

Лёня любил хитрить и манипулировать. Он умело втягивал в игру тех, кого хотел, пытаясь выжать из неё всё. Иногда получалось, иногда не очень. Мешал кто-нибудь из нас.

Так наша компания разрослась до восьми человек. Иногда к нам присоединялись и другие коллеги, которым повезло обедать во время игры. Что говорить, шумели мы знатно.

– Кинуть тебе «плюс два», или поживёшь пока? – хитро интересовался Лёня у Макса.

– Лёня, ты задолбал! – психовал Макс, сидя с мини-колодой в руках.

Макс совершенно не умел проигрывать и каждый раз бесился, когда чувствовал приближающийся провал. Да ещё и с Лёней они будто что-то не поделили: вечно цапались при нас.

Лёня всё-таки кинул «плюс два». Ему нравилось кого-нибудь завалить. Однажды я заметила, как Лёня подглядывает в Элины карты. А потом наши взгляды встретились. Я даже сказала вслух:

– Лёня! Не подсматривай!

Наверное, Лёне не понравилось, что его застукали, поскольку позже он не раз пытался меня задеть: заставлял брать лишние карты, подговаривал соседей по столу закидать меня. Я всегда выступала за честную игру, но в тот момент ничего не успела сделать.

Влад был самым опытным игроком в нашей компании. Хранитель колоды, он всегда первый раздавал карты. Объектом его повышенного внимания в игре стала Тоня. Жарче битв в финале UNO, чем у этих двоих, я не видела.

– Красный хочу, – Влад положил карту с четырёхцветным кругом, которая позволяла «заказать» нужный цвет сопернику.

– Да блин! – пыхтела Тоня, беря очередную карту. – Нету.

– Уно! Я выиграл! – Влад приплясывал на месте. – Ну что, Антонина, снова ты раздаёшь. И всегда будешь раздавать…

– Это мы ещё посмотрим, – разозлилась Тоня, сгребая карты.

И только Паша оставался самым тихим и спокойным, за что огромное ему спасибо. Он просто играл: радовался, когда скидывал карты с рук, немного печалился из-за проигрышей. Паша не хотел никого намеренно заваливать, разве что Макса, и то по-дружески. Всё же мы просто играли в своё удовольствие без ставок и призов.

Иногда к нам забегала Аня, она работала с заказчиками, которые сидели на заводе. Она была строгой, но справедливой. Антоха, мой сосед, с ней подружился. Так сложилось, что Аню никто специально картами не закидывал, никто с ней не спорил. Вот уж воистину счастливый человек – она приходила, играла, хохотала с нами и уходила к себе. Именно Аня и назвала наш маленький уютный кружок «Клубом UNOнистов».

Разноцветные карты летали по столу туда-сюда. С разных сторон раздавались крики «Уно!». Вот зелёная девятка покрыла жёлтую. А тут кто-то захотел сменить цвет на синий, положив разноцветный круг.

Коалиции, завоевания, стратегии, ловкость и наглость – всё это UNO. Кто-то скажет: «Это всего лишь карты». Я отвечу: «И отдых тоже».

Мой опыт в «Мавре» помогал мне, но всё же UNO – более непредсказуемая история. Я никогда не знала, какие цвета выпадут мне и будут ли они в игре. А уж настроение коллег вообще спрогнозировать не получалось. В один день меня могли завалить, а в другой я с лёгкостью первая выходила из игры. В этом была своя особенная прелесть.

Но даже классные развлечения быстро приедались. В какой-то момент обеденные игры стали тяготить меня. Я уже не так радовалась выигрышам, а постоянные пикировки то с Лёней, то с Владом утомляли. Мне просто хотелось отдохнуть от людей, помолчать, полистать ленту соцсетей в телефоне. Ведь я сидела в проходе на самом виду, мне просто необходимы были перерывы в общении.

– Саша, пойдём, мы ведь так ждём, – уговаривала Алиса. – Ну пожалуйста!

И я шла. Добрая была и наивная. И всё же мне очень хотелось побыть одной. Роскошь эту я позволяла себе на прежнем месте. Но здесь в рабочее время это невозможно; в обед же так тихо и никого нет… Почему-то если Эля не приходила играть или тот же Влад, никто ничего не говорил. Только Саша выслушивала упреки за прогулы.

– А почему ты не пришла?

– А мы сегодня огромной толпой собирались, а тебя не было. Одиннадцать человек пришло. Было классно!

– Когда ты уже дочитаешь свою книгу и сыграешь с нами? – В тот момент у меня появилась отмазка: в обед я дочитывала заключительную часть одной книжной серии.

– Да хватит меня доставать! Надоели! – психанула я и ушла.

Я снова чувствовала давление на работе. Я и подумать не могла, что люди не умеют слушать. И зачем им я? Сливать негатив? Самоутверждаться за счёт победы? Или я такая классная в общении? Не знаю. В такие моменты я задумывалась об увольнении. Я часто о нём размышляла. Жизненная энергия медленно утекала сквозь пальцы. Радость в сердце гасла, не успевая разгореться. Так много слоёв давило.

Вот перешла я на новую работу, и долго мне всё нравилось. Дорога без пересадок, коллеги, зарплата, задачи. Время летело, затягивало в круговорот.

Задачи начали множиться в геометрической прогрессии. А зарплата застыла на прежнем уровне. Я начала чувствовать, что ресурсов не хватает. Силы покидали меня: я отдавала работе всё. О какой радости может идти речь, если я просто лежала дома после смены.

Казалось, отпуск решил бы проблему. Но нет. Всё вернулось к исходной точке.

Я бы привыкла к ритму, наверное. Смирилась бы с положением вещей… Но случайно увидела чужой зарплатный квиток. Я тогда обсуждала что-то с Романовым и бросила взгляд на соседний стол, за ним сидел коллега, который недавно к нам устроился. Мне стало любопытно, и я прочла чужие цифры. Ничего хорошего для себя я оттуда не почерпнула: его оклад да и зарплата оказались выше моей, хотя категория ниже.

Как? Почему? Я даже работаю больше его. Меня обманули. Говорили: хорошо работаешь – много получишь. Враньё. И я решила действовать. Для начала поговорить с начальником, попросить его повысить мне оклад. Ну и параллельно искать новое место.

– Николай Сергеевич, тут такое дело… – Не лучшее начало для серьёзного разговора. – Скажите, я же хорошо работаю?

– Да, Александра. Ты молодец.

– Повысьте мне оклад, пожалуйста. Хотя бы просто переведите на следующую зарплатную вилку. Я считаю, что заслужила.

– Хорошо, я подумаю, что можно сделать.

– Спасибо, – окрылённая, я полетела к себе.

Сказать, что босс поспособствовал моему благосостоянию сразу, – значит обмануть. Первый месяц я на что-то надеялась, но в ответ была тишина. Я очень терпеливая, могу ждать очень долго. Но всему есть предел, особенно моему здоровью.

После ковида иммунитет ослаб настолько, что я начала часто болеть. Мне ещё долго ставили диагноз «ОРВИ». Никакого разнообразия. В нашем зале легко было подхватить вирус: народа много, ещё чужие ходят.

Всё бы ничего, если бы не бронхит. Сначала мокрота после простуды: вроде остаточного явления. А потом она не проходила и не проходила. Я забила тревогу и побежала по врачам. Миллионы баночек, пробирочек с анализами. Никто не мог сказать, что со мной, пока я не сходила к пульмонологу. Диагноз очевиден: хронический бронхит. В Челябинске многие им страдали из-за грязного воздуха.

Ингаляции, таблетки, чаи, врачи… По кругу. Деньги утекали. Казалось, что я откашляла все внутренности. Ни конца ни края этому. Какая тут работа?

Конечно, я ходила, когда не болела. Но кашлять не переставала. Температуры нет и ладно, хрен с ней, с мокротой. Так меня выписывали.

В перерывах между больничными я вспомнила об обещании Николая Сергеевича:

– Скажите, пожалуйста, что там с моей зарплатой?

– Разберёмся, Александра. Не переживай. Всё будет хорошо.

Что-то новенькое. Я подожду. С нашим начальником многие процессы медленно ползли, особенно неинженерные.

Терпения моего хватило ненадолго. И я принялась узнавать у Николая Сергеевича чуть ли не раз в две недели. Не люблю такое. Но это – дело принципа и моих денег.

Я была счастлива, когда увидела служебную записку на кадровиков, где он просил поднять мне и ещё нескольким коллегам зарплату. Машина сдвинулась с места. Я выбила-таки себе повышение. Всяко лучше, чем на прежней работе, где экономили на всём и на всех.

Зато у нас экономили на инфраструктуре. На нашем этаже было два женских туалета по две кабинки в каждом. Технически – по три, но оставшиеся оккупировали уборщицы под мётлы и котлы, в которых варили нерадивых, ходящих по чистому коллег. Они определённо считали себя одной из высших каст. От указаний, где ходить, до замечаний про внешний вид сослуживцев. Да, убирать огромные помещения – тяжёлый труд, я прекрасно понимала, но есть же хоть какие-то грани разумного?

Наша уборщица Клавдия на всё имела собственное мнение и резво его высказывала, не заботясь об окружающих. Она звонила с наших рабочих телефонов, пользовалась нашей бумагой. По её словам, с разрешения коллег. Направо и налево выносились суждения про курение, одежду и религию. Казалось, что вот-вот Клавдия расскажет главному конструктору, как вести дела.

Однажды у нас из чайной пропало мусорное ведро. Возможно, его забрали те же люди, что воровали контейнеры с едой из холодильника и шоколадки из буфета. Но я решила сначала спросить у уборщицы, она же ходит, всё знает.

– Клавдия, скажите, пожалуйста, вы не знаете, где мусорное ведро?

– Это я убрала. А то есть у вас такие товарищи, которые льют воду. Что я только не делала! И говорила, и объявление писала, и жаловалась. Всё без толку. А мне как убирать потом?

– Хорошо. Вам кто-то из начальства разрешил? А мы как же?

– Я говорила им. А вы делайте что хотите! – категорично заявила Клавдия.

Я хотела было что-то уточнить, но не стала: с ней спорить бесполезно. Отсутствие ведра – явно её инициатива. Чайная, считай, кухня – ведро там быть должно.

Через несколько дней волшебным образом ведро материализовалось на прежнем месте. Как? Почему? Кто-то внушил Клавдии правильные мысли, или она смягчилась? Загадка. Но спасибо добрым людям.

Если ведро вернулось, то контейнеры с едой пропадали. Однажды я не обнаружила свой в холодильнике и была вынуждена отправиться обедать в столовую.

– Да чтоб у вора моя картошка комом в горле встала! – злилась я.

Хрен с ней, с едой, контейнер бы отдал. Козёл! Я даже оставила записку с призывом вернуть на холодильнике. Но, естественно, никто не обратил внимания.

У коллег пропадала колбаса, батончики. У меня увели ещё один контейнер. Оксана Витальевна предположила:

– Это мужик. Он, наверное, не посмотрел и взял что было. У него, поди, такой же.

Ну конечно! Несколько раз перепутал!

Вора мы не поймали. Даже не представляли, как это сделать. Да кто из этой кучи людей мог красть еду? Зато в чайной установили камеру и направили её на холодильник.

Первое время воровство действительно прекратилось. Видать, испугались. Но потом из буфета стали пропадать шоколадки, печенья и зефирки. Объявилась крыса-сладкоежка.

А вот туалеты, к сожалению, никто ремонтировать не собирался, несмотря на служебные записки. Живи, десятая площадка, как хочешь, а пыль в глаза гостям мы пустить сумеем.

И мы жили. Работали. Как умели. Честно делали что могли.

Потихоньку наш клуб стал терять своих членов. Первым откололся «основатель» – Влада забрали в армию. Да и перед своим уходом он начал реже играть. И никто не возмущался его отсутствием. Колода UNO перекочевала в ящик Алисы.

Иногда к нам присоединялись Лёша и Дима из Алисиного отдела. А однажды я даже уговорила сыграть с нами Оксану Витальевну. Жизнь продолжалась. Смены начинались и заканчивались. Обеды проходили так же весело, как и раньше.

Потом уволилась Тоня. Она как-то призналась, что устала здесь работать. Ей хотелось развиваться, узнавать новое. Да и зарплата её не устраивала. Тоня ушла тихо, угостив нас пирожными на прощание.

Когда увольнялся кто-то из коллег, я всегда спрашивала себя: «Когда же я?» Ответа не было. Обидно, что никак не найду себе что-нибудь по душе. Но я верила в лучшее. Я вновь перманентно просматривала вакансии в приложении, пристально вчитываясь в адреса, чтобы не ездить за тридевять земель от дома, как на прежней работе. Но пока ничего не отыскала.

Ушёл Макс. Он мечтал о должности руководителя и высокой зарплате. Здесь ему ничего не нравилось. И, по словам Эли, он относился к своим обязанностям спустя рукава. Макс уходил несколько пафосно, рассказывая всем любопытным про новое место:

– Меня там ставят на позицию начальника участка. И зарплату обещали больше, чем здесь. Заживём!

Мы стали реже собираться. Колода к тому моменту переехала в ящик Лёни. Мы с Алисой просто приходили в чайную поесть и поболтать о книгах. Даже устраивали небольшие совместные чтения на двоих. Эле и Паше тоже всё меньше хотелось играть. Аню завалили работой, и в обед ей было не до нас.

Вот так и затухали игровые колебания. Мы всё ещё иногда вспоминали об UNO, но запал пропал. Время обеденных игр утекло в прошлое.

Потянулись дни, недели, месяцы. Я продолжала создавать и ворошить документы. Моя жизнь состояла из ежедневного изготовления копий. Конвейер печатал, станок крутил, я носилась по этажам и корпусам. Каждый раз что-то да придумывали для меня. Новую задачу. Только вот оценки уже больше не нужны.

Работать технологом мне нравилось больше, чем конструктором. Всё же технологи видят результат своих трудов практически сразу, а конструкторы, к сожалению, нет. И на этой работе я проще находила общий язык именно с технологами, видимо, в силу собственного опыта. Нет противостояния между конструкторами и технологами, есть просто инженеры разных направлений. По-настоящему важен диалог между всеми службами, без него не то что каши не сваришь – никакое изделие в работу не запустишь.

Я так и не привыкла к рабочему месту. Только мне казалось, что всё нормально, влилась, так сразу рабочее течение становилось быстрее, и я в нём захлёбывалась. Даже наушники с любимой музыкой не спасали: когда я их надевала, концентрируясь на работе, мгновенно находился коллега, которому от меня что-то было нужно. Вот и плавала туда-сюда, слушая гимн предыдущего увольнения, квиновскую «I want to break free».

Пока не выплыла – ту вакансию подкинул мой парень Витя. Бедный, слушал нытьё о моих страданиях и неудачных собеседованиях. Я благодарна ему за заботу. Набирали аналитиков без опыта работы, вот я и откликнулась. Давно мечтала попробовать. И меня взяли! Всё произошло так быстро, что я не успела ничего понять. Вчера трудилась конструктором, а сегодня уже аналитик. Волшебство!

С какого-то момента я почувствовала, что карьера моя на том заводе вышла на финишную прямую. Не было предпосылок или ярких событий – просто ощущения. Я честно ходила на работу и всё делала, но не включалась. Стала наблюдателем. Да, опенспейс не для меня. Хуже места для интроверта не придумать: весь день на виду у толпы. Но когда я нашла подходящую вакансию, все переживания отошли на второй план. Пора менять свою жизнь и меняться самой.

Снова обнуление и новый цикл. С этого места уходила тихо, сохраняя капли ресурсов. Я проросла там сильнее, прикипела к людям. И вроде бы отрывалась с корнями, но в то же время улетала быстрее и легче.

Если честно, я никогда не считала себя инженером. Только девушкой с техническим образованием, которая что-то пытается сделать. Я добросовестно трудилась, вкладывала всю себя, получая взамен лишь крохи преимуществ да крупицы опыта. Но я прошла этот путь и благодарна за всё. А теперь… Здравствуй, новая жизнь! Прощай, промышленность!

Благодарности от автора

Я написала эту историю, чтобы рассказать людям о заводе, о другой его стороне. Но этой книги не получилось бы без моих родителей. Именно они вдохновили меня начать писать про завод. Огромное спасибо моей тёте за её веру в меня и за то, что поделилась своей историей.

Благодарю своих коллег за работу, опыт и вдохновение. Я училась и продолжаю учиться у них.

Спасибо моим девочкам из «Домашнего издательства “ИРГА”» за поддержку, терпение и мудрые советы.

Спасибо девочкам из «Клуба взаимопомощи авторов» за классные встречи, благодаря которым я многое поняла.

Спасибо всем моим литературным наставницам за яркие моменты учёбы и веру в меня.

Отдельные благодарности Вере Богдановой, Веронике Дмитриевой, Анастасии Шевченко за хорошее отношение, понимание и профессиональную работу.

И огромное спасибо тебе, мой читатель, за то, что дочитал до конца.

Примечания

1

Сокращённо – КПЦ (прим. ред.).

2

Сокращённо – ЦЗЛ (прим. ред.).

3

Сокращённо – ОТК (прим. ред.).

Content

Александра Ручьева
Заводские настройки. Роман в рассказах

Капёж

Звезда во лбу

Лёгкий труд

Игрушки

Договор подряда

«Циркуль»

Здесь куют металл

Сюжет

Рамки

Пятидесятитонник

Бег по пересечённой местности

Квесты

Главный

Эффективный менеджмент

Клуб UNOнистов

Благодарности от автора

Примечания