Анастасия Медвецкая, Валерий Соколов

Бездомные девяностые. Разговор с великим бомжом. Подлинная история ЦБФ «Ночлежка», рассказанная ее основателем

Посвящается моему повзрослевшему ребенку, который нашел себе другую семью, забыв отца. Но я его люблю и помню. Он мой. Я о «Ночлежке»…

Серия «Картина времени. Адреса»

© Анастасия Медвецкая, текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2025

От авторов

Анастасия Медвецкая,

Санкт-Петербург, июнь 2024

Этой зимой я пыталась вытащить на интервью основателя «Ночлежки» Валерия Соколова, о котором почему‑то нет ни строчки в «Википедии» в разделе об истории организации. С трудом раздобыла номер, долго и нудно обрывала трубки – не брал. Решила написать в вотсап и других мессенджерах – номер не зарегистрирован. Расстроилась, подумала, что дали устаревший контакт, и наотмашь набрала эсэмэс – вдруг. Он тут же перезвонил.

И начал объяснять, что в Петербурге он бывает раз в несколько дней, потому что каждый день надо кормить кота, который почти в Эстонии – в Ивангороде. «Неплохо дядька первое НКО для бездомных в стране сколотил», – подумала я и представила себе картину, как живет в свое удовольствие (в особнячке на реке Нарве), а водитель на черном «Ленд-Крузере» возит его туда-сюда, чтобы он тешился – кота кормил и жил не в каком‑то там Петербурге, а с видом на Европу, в городе же появлялся – только на встречи.

Через пару дней встретились. Стоит – в джинсах «Левайс», высокий, широкоплечий, свитер в джинсы заправлен (!), и крутит в руках кнопочный телефон. Вот это он свободен от стереотипов! Додумываю: секретарша отвечает на мейлы, поэтому ходит с доисторической трубкой, водитель возит в особнячок за 120 километров от Петербурга, где экология хорошая, ретро ценит – свитер навыпуск не носит. Да и вообще, 20 лет о нем не слышно: забабахал на «Ночлежке» состояние – и сидит-балдеет, даже в публичном поле не появляется.

Все оказалось совершенно не так. И эту историю стоит писать с вечными ремарками (сворачивает сигарету, курит и кашляет), потому что Соколов положил на «Ночлежку» все нервы и здоровье: практически на ногах перенес туберкулез, продал свое единственное жилье (комнату на Невском проспекте), чтобы спасти детище. Вместо того чтобы быть с любимой умирающей женщиной, бегал по городу с патроном «Ночлежки» Его Королевским Высочеством принцем Майклом Кентским. А потом что‑то случилось…

Эта книга о том, как романтичный бывший хиппарь действительно боролся за людей. И он, опечатавший кабинет вождя в Смольном и отменивший две статьи в Уголовном кодексе, пару лет назад был вынужден дробить пластик для переработки, чтобы хоть как‑то выжить: семь пятидесятикилограммовых мешков в день – за 20 тысяч рублей в месяц. А его ребенок – «Ночлежка» – вырос, прошел пубертат и оборвал связи с отцом, который нежно считает неправильным конфликтовать с собственным дитем, хоть и не согласен с ним.

Валерий Соколов,

сентябрь 2024 года – в юбилейный год Всемирной декларации прав человека

Если спросить любого миллионера (особенно отечественного, вышедшего, как и «Ночлежка», из 1990‑х) о его первом миллионе, он уклончиво уведет разговор в сторону. Для общественной организации важны ее первые десять лет – и сегодняшняя «Ночлежка» обходит и додумывает эту историю не потому, что есть что скрывать, как природу происхождения стартового репутационного миллиона некогда испеченного дельца, а потому, что просто не знает.

С 2004 года я вне «Ночлежки», и за это время наплодилось множество вариантов того, как все начиналось. Например, я, голодный грузчик с Московского вокзала, в 1990 году во время продуктового кризиса в городе пошел в исполком за продуктовыми талонами себе, а дали на всех. Что относил эти самые талоны в сквот на Пушкинской, 10, где когда‑то сам жил (вообще‑то у меня на Пушкинской никогда не было квартиры – школу закончил в Веселом поселке, а первое жилье в Петербурге у меня появилось в 1994 году – комната на Невском проспекте). Что непонятно кем организованные волонтеры создали «Ночлежку», якобы зарегистрированную в январе 1991 года. И много всякого еще.

Несмотря на то что я все еще жив, сотрудники «Ночлежки», где остаются и те, кого я когда‑то брал на работу, и журналисты, по-прежнему довольствуются домыслами, особо не спрашивая, как оно было. Но загляните хотя бы в газетные архивы – городская пресса фиксировала каждый наш шаг. Ведь «Ночлежка» всегда была интересна тем, что когда‑то началась даже не с нуля, а с отметки гораздо ниже: в 1990 году бездомность считалась преступлением, а значит, я и сам, ее основатель, формально был уголовником – да и разворачивалось все это на фоне глобальных изменений в стране.

Настало время рассказать эту незаурядную лично-общественную историю.

Предисловие

Иди торгуй шурупами, Валерик.

Гаврила Лубнин. Валерик

Первый раз Соколов сбежал из дома и стал бездомным в 14 лет – слишком скучно в школе, Мериме, Грин, Лондон и Горький, сволочи, внушили вкус к жизни. Сбежал на день – за приключениями. В 16 (в 1984‑м) – поехал дальше: через всю Украину в Одессу (в Симферополе на вокзале с местными даже успел посмотреть матч, где «Зенит» стал чемпионом), а оттуда в Сухуми – собирать мандарины. Платили хорошо: рубль – ведро, а в день ведер 10 точно выходило. Недели через две с напарниками разошлись – и Валера решил вернуться домой, но в Ростове – прихватили: «На вокзале какой-то мужик прикопался сначала к барышне, а потом ко мне, чтобы он остыл – позвал пить его рисовую водку, у меня как раз бутылка в камере хранения стояла. Только дверцу открыл – тут подошли менты, попросили то, чего не было – документы, отвели в вокзальную комнату милиции, стали пытаться выяснять, кто я – а я отбрехивался. Тут зашел еще один: “Так вон же он, у нас на стенке висит”. Пришлось сознаваться – лицо и приметы мои. Когда я ушел из дома, родители подали в республиканский розыск. Менты вызвонили мою тетку из Ростова – мол, забирайте, а когда мать приедет – приходите галочку поставить, раскрываемость все же. Мама приехала на следующий день – и началось: “А ну-ка сядь, послушай мать свою уставшую, Валерик…”[1], а меня поставили на учет в инспекцию по делам несовершеннолетних».

Бродяжничал тогда Валера всего месяц: «Страна оказалась гораздо меньше, чем на карте». А в спецприемнике впервые оказался в 1988‑м – из-за обостренного чувства справедливости за бездомного, когда, не подозревая, что уже через пару лет будет предводителем всех бездомных и создаст «Ночлежку», поехал в Москву на рандеву к первой школьной любви.

«Перед поездом домой на Ленинградском вокзале я зашел в туалет. Там вой и плач – безногий бездомный – просто в голос орет, что все суки и бляди, жизнь говно и не удалась. Я спросил его, что случилось: “Вот, уже третьего послал за фуфырем – и третий с концами пропал. А мне срочно надо что-то принять”, – было ближе к вечеру. Я ему предложил: давай сбегаю – до поезда еще минут 40 есть. Только он начал соглашаться – зашли два мента. Один из них зарядил ногой бездомному, который был ему по пояс, прямо в плечо: “Ты что тут разорался?!” Бездомный откатился на своей доске с подшипниками. Выкатив глаза на мента, я на него наехал: “Ты чего творишь? Человек тебе даже ответить не может. Ты в форме, при службе…” Он спросил меня, кто я такой – я огрызнулся: “Какая тебе разница – пассажир, а в первую очередь – человек!” По туалету раскатился приговор: “Документы!” А их как раз с собой у меня не было, только билет на поезд.

– Пошли, – говорит.

– Куда пошли? У меня поезд.

Он прямо на моих глазах порвал билет:

– Все: никуда ты больше не едешь!

И слово за слово меня привели в транспортный отдел милиции, а там та же телега.

– Фамилия!..

– А какая вам разница, какая у меня фамилия?! Вы ведете себя кое-как, а я что?!

– Не собираешься говорить – поедешь на тридцать суток.

У меня пошел адреналин.

– Поеду!

На следующий день меня поволокли в какой-то суд, причем на суде меня не предъявили – сразу вынесли постановление, что тридцать суток спецприемника на Симферопольском бульваре для установления личности. Сначала я думал, что шутки – 15 суток, может, дадут: арест, хулиганка, документов нет, я не представляюсь… Тут мне начали пальцы откатывать – хорошо, будем играть в эту игру дальше, тем более впервые: несмотря на бродяжничество, я в ментах до этого не светился.

Меня вызвал дознаватель: “ФИО”. Я честно назвал свою фамилию и отчество по отцу, а не усыновившему отчиму. Дату рождения, место рождения тоже назвал правильно. Они начали пробивать – нет такого. В итоге, по-честному 25 суток меня допрашивали, выискивали, а я рассказывал свои маршруты – они проверяли, но ни следов, ничего нет.

Там уже версии пошли – может быть, я засланный корреспондент… Помню, следователь меня сидит допрашивает, к нему заходят и подмигивают, мол, был звонок из “Комсомольской правды”, что корреспондент хочет поработать с методом включенного наблюдения. Слушаю, открыв рот. Потом в камере появился демон – все расспрашивал, откуда я, где был. Больше года (с 1986 по 1987‑й) я протусовался по Советскому Союзу, все места знаю, на вопросы ему отвечаю. Менты крутили.

– В Сухуми “биржа” (место, где можно найти работу) – где?

– Напротив вокзала.

– А в Ростове?

– Напротив автовокзала.

– Да ты опытный! А где же следы?..

В итоге они не выдержали – и два старших лейтенанта начали меня мутузить два дня подряд. Один все багровел и придушивал: “Я тебя прибью – н* * *я мне за это не будет. И никто тебя не найдет”. Тут я вспомнил историю про Ждановскую и решил сознаться. Дальше был скандал – они месяц в спецприемнике продержали человека, который был с паспортом и пропиской. Скандал они долго заминали».

С тех пор он такой.

Анастасия Медвецкая

1. Как советское общество пошатнулось: полны шаланды демократии

Солдат шел по улице домой и увидел этих ребят.

В. Цой

Советский Союз, по телевизору – сплошная битва за урожай, делать нечего – все через государственные институции. В Кораблестроительном, куда я поступил, вместо черчения, чтобы лодки строить, о чем мечтал, нам активнее преподавали историю партии и марксистско-ленинскую этику и эстетику. А работать на советскую власть я не хотел. Но при Корабелке была театральная студия, куда я ходил, режиссером там была барышня постарше нас. Все время она пела Майка Науменко. И как-то я забрел в «Сайгон» на Невском – жизнь встала с ног на голову. Там тусовались все: панки, хиппи, металлисты, рокабилы. Ничего особенного в «Сайгоне» не происходило, кроме того, что там царил дух свободы. В институте, например, было невообразимо, придя на пару, чмокнуть однокурсницу в щечку. А тут, на тусовке, вы запросто целуете друг друга. Этот ритуал отношений всех со всеми – прекрасная метафора свободы, которую представить себе в официозе было просто невозможно, а в «Сайгоне» так было в порядке вещей – там все были равны. И там я понял, что не один я мудак, – не только я не люблю советскую власть.

Тогда же я пошел креститься в Никольский Морской собор – куда еще может пойти студент Корабелки?.. Там в руки мне случайно попала брошюра с Декларацией прав человека. Священник дал мне ее на ночь со словами: «Возможно, тебе будет это интересно».

А в «Сайгоне» притусовался я к хиппи – ничего выдающегося, кроме хайратника (пластиковой зеленой ленточки на лбу) и джинсов, у меня не было. «Ксивник» – сумочку на ленте под документы и сигареты – из заднего кармана джинсов я себе сшил уже не в Ленинграде, а в Симеизе. Сидел на пляже и вышивал желтыми нитками пацифик.

Жизнь «Сайгона» мне довольно быстро надоела. Такая же однотонная движуха по кругу, как жизнь в Совке, – только альтернативная. Потусить-поболтать, выпить «маленький двойной», а потом на концерт в рок-клуб попытаться вписаться. Хотя мне музыка эта не особо нравилась (Да и как может нравиться то, чего нет? Я про русский рок.) – только Майк. И тут я услышал: «Я хотел бы стать рекою, прекрасной рекою, и течь туда, куда я хочу…»

А когда все надоедает, встаешь на лыжи и уходишь от этого всего. Вот я встал и ушел – из дома и из Корабелки, даже записки родственникам и заявления в институте не писал. Я решил, что раз осень, можно успеть на сезон мандаринов, чтобы заработать денег, – и рванул автостопом до Абхазии. Поехал, в чем был – на юг же. Да и за сутки влегкую умел отмотать тысячу километров. На собаках – до Москвы (если выезжаешь в девять вечера из города, то успеваешь на электричке до Малой Вишеры, оттуда – до Вышнего Волочка, потом – Бологое, там подождать пару часов – и через Калинин в Москву; за ночь можно было обернуться), через Сокол – на юг до боли знакомым с шестнадцати лет маршрутом: стопом до развилки на Киев, а потом обогнуть через Харьков, оттуда – до Ворошиловграда и на Ростов, откуда электричками через Горячий Ключ, Сочи, Адлер – в Сухуми. Там я проработал на мандаринах и вписался на дизель до Поти, где задержался на пару дней, пытаясь устроиться в рыбсовхоз, но денег обещали немного, да и работа неинтересная – сортировка и засолка рыбы. Поэтому дернул в Батуми, после чего на Тбилиси, где я нашел себе работу почти на год – растил цыплят на частной ферме в азербайджанском селе Караджалар. Скопив 600 рублей в кармане, половина из которых по дороге была инвестирована в легкую пищевую (спиртовую) промышленность, решил вернуться домой, чтобы закрыть вопрос с военкоматом. Дома, кстати, не ругали, а были очень рады. А в военкомате меня решили в армию не брать, вынеся вердикт, – склонен к бродяжничеству, я ж все-таки снова во всесоюзном розыске был. Состоялся чудный диалог, даже «косить» не пришлось.

– Если будет плохо, убежишь из армии?

– Убегу.

– В таких, как вы, советская армия не нуждается.

После этого я как раз поехал в Москву – встречаться с первой любовью, где и загремел в спецприемник. И только потом неожиданно приключилось самое интересное. Я решил восстановиться в николаевской Корабелке, потому что на весь Союз было два кораблестроительных института. Чтобы не терять время, дожидаясь начала учебного года, пошел в местный техникум, и там у меня случился конфликт с местной гопотой. Мы жили в общаге все вместе, а я был довольно старше их, жил своей жизнью, чифирил. И как-то они устроили мне темную – за то, что отличался. Тогда я устроился на завод НОЗТО сверловщиком, но, когда закончилась временная прописка от техникума, меня оттуда попросили. И я побрел…

За время бродяжничества я собрал набор для такой жизни: с собой у меня была поролоновая пенка, с одной стороны – клеенчатая, а с другой – тканевая, она сворачивалась рулоном, внутрь – котелок, крупа, сахар, консервы (буквально на пару дней), какой-нибудь свитер, пленку, которую можно растянуть как тент, и веревка – получается забитый цилиндр. Все это – в авоську с приделанными лямками. С этим набором можно было чудесно переночевать в лесопосадке где-нибудь у кладбища.

Добрался до Одессы, где и решил переночевать. В Одессе не было кондовой совковости – все, кого я видел, чем-то занимались, выкруживали денег. Не было такого, чтобы город вставал по гудку. Одесса 24 часа жила своей жизнью. Про политику там не думали – все про деньги.

Поначалу дневал и ночевал на ж/д- и морвокзале: если пассажиров было достаточно, можно было затусоваться среди них и проспать всю ночь сидя. Или ютился на подоконнике в параднике у радиатора. Правило бездомного – не ночевать подряд в одном и том же месте. А главное – переждать ночь, утром очень быстро походить по городу, чтобы разогреться. Вот еще из правил: снимаешь в бане отдельный номер на пару часов, чтобы быстро постираться, привести себя в порядок, а одежда успела хоть немного высохнуть; верхнюю одежду можно было сдать в срочную химчистку – все было готово за несколько часов. На Дерибасовской, у Пассажа, я познакомился с грузчиками – как раз подошла машина с парфюмерией, и они собирались ее разгружать. Я спросил, нужно ли им помочь: честно помог разгрузить – они мне честно дали треху.

– А вообще можно помогать?..

– Да не вопрос!

Тем более что в Пассаж машины с грузом приходили ежедневно. Разговорились, я рассказал, что сам из Питера, и пока жить негде. Один мне сказал, что у него есть универсальный ключ от лифтовых камер, где стоит мотор: «Ключ простой (круглый, с резьбой) завинчиваешь, тянешь и открываешь засов на пружинке. В любом доме, где есть лифт, ты можешь спать в лифтовой, только уходи пораньше, а то монтеры приходят к 6 утра». Я спросил у грузчика, откуда у него такое счастье. Он махнул рукой – да так. А потом выяснилось, что он просто в лифтовых женщин любил: он же работает на Дерибасовской, какие-то тетки постоянно кружат вокруг него…

Я нашел дом на углу Канатной и Еврейской кооперативный магазин «Дары природы». Первую ночь провел в лифтовой, а на следующий день обратил внимание, что на соседней двери замок приблизительно такого же типа. Я его вкрутил – он вкрутился, потянул – открылся. И тут я зашел в царство: огромная жилплощадь – весь этаж мой, правда, потолок низкий – метр семьдесят всего, но весь мой. И сухой чердак, и продувается, и крыша наверху. Когда я заходил в этот дом, то лифтом не пользовался (всегда шел по черной лестнице) из безопасности, чтобы соседей не смущать, приходил около 12 ночи. Как-то в пролете нашел диван – затащил половинку на чердак в самый дальний угол – и жизнь совсем сказкой оказалась. Всю зиму там провел, регулярно халтуря в Пассаже.

В одесский спецприемник меня повязали на морвокзале, где я в свободное от разгрузки время тусовался с местной гопотой. Мы немножко «бомбили» игровые автоматы, точнее, так: у «однорукого бандита» сзади была дырочка – если барабан в ней прижать палочкой, то он останавливался. Когда видишь, что два колокольчика встали, а третий барабан еще вертится, то тормозишь его. Два бара в любом случае – выигрыш, а вот все три – абсолютный куш. Все было подготовлено: мы заметили, что так делают взрослые парни, и решили, что раз им можно, то можно и нам. И вопросов к нам у ментов не было: мы, считай, были пиар-командой для скучающих пассажиров – выигрывают же, а как – не особо важно.

Но взяли меня не из-за автоматов, а совершенно по-глупому. В вокзальном буфете у меня была знакомая барменша – я подошел и хотел взять кофе и сигарет, она как раз ушла в подсобку. Я спросил у нее, возьму ли? Она, высунувшись, в ответ: «Да бери!» И я перегнулся через стойку, чтобы взять сигарет – тут же менты: «Ты что делаешь?!» Барышня выходит, мол, все в порядке, это мой знакомый. «Но все равно, знакомый, покажи документы». А их и нет, потерял в процессе скитаний. По-дурацки совершенно загремел. Если бы дождался, что она выйдет, они бы мимо прошли.

Когда я сидел в спецприемнике, было Великое Одесское обледенение: дождь со снегом при ураганном ветре и резком падении температуры – все это замерзло на электрических проводах, пообрывав их. Город остался без света, и в спецприемнике отключили отопление, а там каждый сидел, в чем его забрали. Хотя и когда топили, не лучше было, там абсолютно все продумано для пассивных пыток: радиаторы за деревянными решетками прямо под головой на нарах, а не в ногах – чтобы голова была ватная, а стены «в шубах» (накиданных шлепках бетона), чтобы спать, прислонившись к стене, не удумал. И тебя так мучают просто за то, что нет прописки.

В те дни нас должны были вести в баню (каждые 10 дней), но мы точно понимали, что при катаклизме нам это не светит. Тогда к нам как раз закинули мужика со вшами, а обработки ж нет, стихийное бедствие. Он тут же: «Мужики, извините, ко мне не подходите – у меня вши», – и в угол забился. Это не от большого человеколюбия: если бы он об этом не сказал, а вскрылось, убили бы. С утра в спичечный коробок мы собрали его насекомых – вертухаи утром открыли кормушку, чтобы раздавать чай, а мы им коробок. И угрозу: что за несоблюдение наших прав объявим голодовку. Через два часа нас всех вызвали, в автозак погрузили и повезли в одесскую тюрьму на санобработку и в баню: тюрьма же стратегический объект – ее нельзя отключать ни от электричества, ни от тепла.

Хоть после спецприемника должны были выдавать документы, паспорт мне в Одессе не дали. Когда я вышел после нового года, грузчики в Пассаже меня познакомили с прорабом, который работал в кооперативе, занимающимся косметическими ремонтами. При нем же ошивались непутевые художники. И вместе мы расписывали фойе кинотеатра «Родина» под мрамор: смачиваешь скомканную тряпочку в ацетоне и водишь по свеженакатанной нитрокраске – получается весьма правдоподобно, а местами даже красиво. Главное – все это очень незатейливо в воплощении, а платят – рублей 200 в месяц.

А 25 мая 1989‑го вся торговая Одесса увлеклась политикой – ходила с открытыми ртами и транзисторными приемниками на плечах. Шла трансляция Первого съезда народных депутатов. На съезде открыто говорили обо всех проблемах – о том, о чем вообще никогда не говорили в Советском Союзе. Горбачев тогда разрешил баллотироваться новым партиям, и в политику попала волна реформаторов, которые наконец смогли громко высказаться на этом съезде: Старовойтова, Болдырев, Собчак… Делегаты выходили и рассказывали о своих проблемах, о которых до этого все молчали 70 лет. Например, о привилегиях номенклатуры, об отмене шестой статьи Конституции – что КПСС должна перестать быть единственной и руководящей партией, что надо изъять пятую графу о национальности из паспорта, а главное – выборы должны стать свободными. «Мы переживаем революцию, перестройка – это революция», – сказал в своем выступлении Сахаров. Мыслей о будущем не было, да и возвращаться я пока не собирался. Поэтому в мае решил поехать в Крым: тепло – в море искупаться. Пошел по трассе и на третий день тормознулся около Херсона. Стоял, голосовал, подъехали менты, попросили документы: паспорта нет – поехали с нами. Между посадками должно быть не меньше полугода, а после одесского спецприемника, откуда меня выпустили без документов, как раз прошло столько. И если в одесском было холодно, то там, наоборот, было очень жарко. На улице под 30 градусов, а тут закрытое помещение, которое прогревается через окна. Вышел я наконец с паспортом.

Уже вечером был в Симферополе. Единственным местом, которое я знал в Крыму, был Симеиз (там как раз снимали скалу, откуда прыгает Яшка-Цыган). Я сидел на вокзале в Симферополе, думал, как вписаться в троллейбус до Ялты, но подошла электричка на Бахчисарай – решил рвануть туда, тем более что от Бахчисарая до Южного берега была дорога, а мне было интересно пройти через перевал Байдарские ворота, ведь времени навалом… Неделю заняло это путешествие.

Добрался и просто пошел по берегу – увидел волосатых: все хиппари летом валили в этот дикий поселочек. Подошел парень по имени Имант: «Мы тут живем небольшой коммуной – пошли к нам. А ты вообще откуда?» Ответил, что из Петербурга. «О! Поднимайся наверх, там ваши питерские есть – тетка с мужем». Поднимаюсь, а мне барышня: «Ой, какое знакомое лицо». Конечно, знакомое, столько в Сайгоне потусоваться. Поскольку в пещере сложно не приютить, они меня и вписали, но не на флэт, а в этот выступ в скале, где жила панк из «Сайгона» Мама Надя, скачущая в гипсе со сломанной пяткой после неудачного спуска со скалы, и ее муж Юрка – из нормальных. С Юркой мы начали методично бомбить пляж в поиске полезных ископаемых: каждый вечер собирали бутылки, чтобы на следующий день сдать в пункт приема стеклотары. Проблемой был табак. Как-то мы спросили местных, где плантация. Нашли огромные кусты, нарубили листьев, притащили, просушили, сделали махры, но получился жуткий горлодер: одна затяжка – и кошмар, считай, накурился. Табак же не ферментирован: а мы его нарубили как могли и положили на солнце.

Коммуна была большая – человек 50. Протусовался я с ними практически до начала сентября. А потом произошло чудо, которое вытащило меня в Петербург. Барышня Юля попала в беду: она, только поступившая на мехмат, приехала в Симеиз со своим молодым человеком отдохнуть – их банально обнесли. Этот Аркадий, ее молодой человек, пошел в Симеиз давать телеграмму, вернулся, пошел получать деньги – и все, Юля осталась одна, он не вернулся.

Сначала Одесса, потом Аркадий – какие смешные совпадения!.. Когда при «Ночлежке» я основал газету, распространяемую бездомными, в 1998 году мы пришли с ней в Одессу, и помогал ее делать Сергей Костин, возглавлявший фонд «Дорога к дому». И в Одессе у меня все было хорошо, когда я жил на чердаке, и с газетой там все было хорошо. А потом, как у Юли, в моей жизни тоже появился Аркадий (правда, другой) – и так же кинул, но об этом позже.

Юля сидела и не знала, что делать. В Петербург повез ее я, потому что умел ходить по трассе: остановить машину, вписаться в нее без денег. Да и мне стало интересно, что происходит в Москве и Петербурге, тем более до меня дошли слухи, что у Казанского собора народ бегает с трехцветным флагом.

Юлий Рыбаков, член Демократического союза:

«Демократический союз стал первой оппозиционной политической партией, которая решила не скрывать своих намерений и изменить государство, то есть структуру Советского Союза, о чем мы публично и заявили, выпустив соответствующие документы и сказав о том, что мы за то, чтобы ликвидировать монополию КПСС на власть, открыть свободу для всех форм экономики, свободу слова и так далее. Это была демократическая программа, которая, по сути дела, потом стала платформой, от которой оттолкнулись все политические партии после нас, но мы были первыми. ДС был протопартией, в него входили люди разных политических взглядов: либералы, социал-демократы, даже евро-коммунисты… Мы считали, что, прежде чем сформируются однородные политические партии, необходимо открыть глаза обществу и разбудить общество от той спячки и неверия в собственные силы, в которое оно было погружено. Мы сделали все, что могли, чтобы показать людям, что можно прямо, честно, открыто, не боясь репрессий, писать и говорить о том, как плох тоталитарный, коммунистический строй и что его надо заменить. Для этого по всей стране были созданы ячейки нашей партии, которые различными способами выпускали листовки, газеты, журналы. В общей сложности было где-то больше 100 с лишним таких изданий.

Кроме того, мы проводили митинги, например, “Вахту мира” в Михайловском саду. И после того, как прошел Первый съезд союзных депутатов, когда мы убедились в том, что 87 % там составляют коммунисты, хотя на самом деле коммунисты в стране составляют всего 13 %, мы решили провести митинг, предварительно отправив извещение, в чем нам, естественно, отказали. Но мы наплевали и решили – проведем. На самом деле, желающих участвовать было не так много – человек 50–60 членов ДС, но было много сочувствующих… Поэтому, когда к Казанскому собору подтянули войска и милицию, с тем чтобы не допустить нашего митинга, народ, конечно, повалил туда вместе с нами. И никакие милицейские кордоны не смогли нас остановить. Так мы прорвались к памятнику Кутузову. С собой под плащом у меня был припрятан российский флаг, который тогда еще был под запретом. Чтобы не было заметно, его древко было сделано из двух свинчивающихся половинок. Ребята прорвали оцепление перед Кутузовым с одной стороны, я подбирался с другой… Андрей Мазурмович подлетел к комсомольцам, которые нас тоже вязали, и сказал: “Ребята, мы с телевидения приехали – подкиньте меня”, – и комсомольцы помогли ему забраться на цоколь памятника Кутузову. Он, сильный, здоровый, бывший десантник, протянул руку Лене Гусеву, а потом и Кожевникову – они втроем туда забрались. Я тем временем с другой стороны разворачивал флаг, а потом закинул его к ним наверх.

Первый раз за 100 лет в городе реял трехцветный флаг. Причем у Казанского собора в 1860 году прошла первая студенческая демократическая демонстрация».

Добирались недели полторы – вдвоем очень сложно ехать, ведь обычно на дальнобое ездят с напарником. Юля держалась хорошо, из нее шарашил адреналин: она ж не понимала, куда я ее везу – дороги не знала, да и я не знал; ночью мы останавливались в лесопосадках – спать в любом случае приходилось, плотно прижавшись друг к другу.

Из одежды у нее остался только черный спортивный костюм. Помню, как-то мы вписались на заднее сиденье в автобус, а там мужик, окинув коротко стриженную Юлю в спортивном костюме сочувствующим взглядом:

– Откинулась?..

– Да, домой везу.

Надеялся, хоть рубль из сострадания даст – он же видел, что мы не по билетам, а по вписке, – не дал.

Добравшись, мы с Юлей поехали к ней домой (своим я сообщил, что вернулся в Петербург, только в начале 1990‑го). Она жила на «Парке Победы», а там – ее родители: они начали меня угощать чаем, расспрашивать про планы и намерения, что вы хотите делать с нашей девочкой? И у нас с Юлей закрутилось: мы жили на квартире близ Никольского собора у хиппи Феба, с которым я также познакомился в Симеизе.

А весной я загремел в «дурку». Юля меня потащила в библиотеку Блока – там был кинолекторий, где показывали фильм «Стена». Он меня настолько разворотил – я увидел, как одинокого человека банально сжирает система (а это ведь про Совок!), – что на «Парке Победы» я сказал Юле, что надо что-то делать и… порвал паспорт. Через несколько дней пошел сдаваться в транспортную милицию – по слухам, которые ходили среди бездомных, когда я сидел в спецприемнике, в Ленинграде хорошим был Железнодорожный: там даже стояли отдельные кровати, хоть и двухъярусные!..

Помню, как пришел по перрону в отдел:

– Чего пришел?..

– Сдаваться.

– Сядь, посиди.

Пока сидел, решил, что делаю что-то не то. Пошел прочь – они за мной, я еще быстрее – они догнали и решили, что хоть и нормальный, но психиатричку лучше вызвать. Тогда мне резко показалось, что санитары лучше, чем менты – и на всякий случай я сказал, что все достало – хочу под поезд броситься.

Меня отвезли на Лиговку – нашли на волосах гнид, хотели брить. Как я могу остаться без хайров?! Я пытался объяснить, что они мертвые, даже не у корней, – слово за слово, что положено бриться, меня обкололи аминазином. Три дня кололи – потом сквозь сон главврачу я объяснил ситуацию.

– Все будет нормально?

– Да, только уколы отмените.

Сергей Николаевич был хороший – и когда я пришел в себя окончательно и начал рассказывать, что порвал паспорт, он меня прервал: «… я понимаю почему». Через две недели меня выписали из медицинского учреждения, где вообще-то весь медперсонал смотрел Кашпировского. Так что еще непонятно, кто был дураком в этой «дурке».

А потом я попал в правозащитную деятельность – из туалета. Я пошел в сортир – с туалетной бумагой напряг, поэтому вместо нее лежали газеты. Сижу, читаю газету, вижу объявление: «Общество “Гуманист” приглашает на регулярные встречи для неравнодушных людей». Они собирались в горздраве на Садовой. Я решил, что это интересно, тем более название хорошее, да и Юля постоянно пилила, что денег нет – я всегда был в поисках работы. Приехал – думал, там офис, все дела, хотя и слова такого не было. Открываю дверь, а там предбанник, ходит мужик с наполовину седым усом: «Вы на встречу? Давайте подождем, может, еще кто подойдет». Никто не подошел. Он представился – фотограф Олег Азовский, – показал мне устав, а там все так хорошо написано про помогать людям. Спросил его, что будем делать? Он начал рассказывать, что они только в процессе становления и ничего конкретного он предложить не может. Я придумал, что буду заниматься коммерческо-информационным комитетом: информация – это деньги, деньги – это коммерция. Вот и все. Азовский, согласился – название хорошее. Дал книжек – пособий для чайников «как составить договор». А потом посоветовал мне сходить к заведующему секцией девиантологии Якову Ильичу Гилинскому, и я пошел знакомиться с ним в Институт социологии.

Пришел – а там в кабинете Яков Ильич, заваленный книжками и бумажками. Я был неформалом в кирзовых сапогах… И у нас в тусовке были разные антисоветские прихваты: например, было принято издеваться над Лениным, называя его Лукич, а не Ильич. Однажды я поймал себя на том, что случайно называю Якова Ильича Лукичем, а он терпит.

Яков Гилинский, заведующий сектором девиантологии в Социологическом институте Академии наук:

«Я нормально воспринял то, что говорит Валера Соколов, ведь я был адвокатом, а значит, мое дело и профессия – защищать людей. И как человек Валера тоже произвел на меня благоприятное впечатление. А то, что Валера был заросшим и в кирзовых сапогах, – это нормально, меня это совершенно не волновало. Поэтому я чувственно решил помочь ему, потом мы даже подружились – он приезжал к нам на дачу…»

У нас с ним было много общего. В 1988‑м у меня родилась дурацкая мысль провести социсследование – исследование о своем поколении: что мы хотим и куда мы хотим. Телефонным справочником никто пользоваться не мешал, и я по-честному позвонил в Народное образование – рассказал, что хочу провести социологическое исследование. Нашел в справочнике номер. Меня, правда, отправили куда подальше. Но вопрос «Что делать?», заданный тогда внутри себя, а позже Якову Ильичу, нас объединил. Вот сидели и обсуждали, что делать с бездомными, – мы поговорили о неправильности системы. И почему-то Яков Ильич очень проникся ко мне. Институт социологии был на Серпуховской улице – и как-то на платформе «Техноложки» Яков Ильич дал мне двадцать рублей: «Валера, вам надо…»

«Гуманист» денег не платил, тем не менее Азовский подкидывал мне халтуры. Мы с Юлей даже жили месяц у него в квартире, правда, потом он нас не очень красиво выставил – не за что, а почему. У него была однокомнатная квартира: мы спали на кухне, а он у себя в комнате. Поскольку он был фотографом и вел съемки у себя в домашней студии. Как-то на собрание общества «Гуманист» к нему пришла беженка с ребенком. Он привел ее домой ночевать. У них что-то случилось, потому что нам наутро было сказано, что уже у нас – больше не надо. Но отношения мы продолжали поддерживать.

Поскольку делать особо было нечего, я рванул в Крым – потусоваться, да и с заработками там все было понятно: ходи себе по берегу вечером и собирай бутылки, а утром иди сдавай. Там я снова нашел компанию: как-то, помню, народ вечером у костра сказал, что хочет наверх – на плато Оленье Озеро. И я их повел. Дорога тяжелая, с собой только самодельная махра. Поднялись, а одна барышня достала пачку «Самсона». Мы ее чуть не убили, но потом закурили все вместе, свесив ноги вниз. Ну, кто в такое поверит?

Паспорт я порвал, а с работой было очень проблематично, поэтому Азовский правдами и неправдами (по чужим документам) устроил меня инструктором по туризму в детский пионерлагерь в Лосево. И к августу – на последнюю смену – нужно было успеть в Петербург. Но это абсолютно не проблема: в хипповской тусовке у меня была кличка Птица, так как я мгновенно перемещался по стране, то есть автостопом в Крым за полтора суток – легко, просто спать не надо.

В Лосево-то я и занялся действенной демократией: турпоходы разрушали привычный распорядок дня, что нравилось моему первому старшему отряду: сплав по реке, никаких зарядок, грибы и ягоды, консервы с собой – а там сгущенка. Хорошая халтура – за смену всего три с половиной похода. Как раз туда ко мне приехала Юля в слезах и сообщила, что Цой погиб. После я решил еще раз успеть метнуться в Крым на заработки – тепло, да и консервы остались.

В Ленинград я возвращался на фуре – дальнобойщик выкинул меня в Москве. Я вписался на Сокол к тусовщице из Симеиза (той самой, у которой в загашнике был «Самсон»), хоть звали ее Надей, фамилия у нее была специфическая: она была потомком испанских детей, которых вывезли в 1937–1938‑м. Я узнал, что около гостиницы «Россия» творится необыкновенное, пошел туда, а там на аллее, ведущей к главному входу (именно по этой аллее ходили депутаты), палаточный лагерь с сумасшедшими и полусумасшедшими. Они сидели в палатках с удивительными плакатами, что одни – жертвы режима, других – облучают… Там я познакомился с женщиной, которая работала в трамвайном парке (ее оттуда незаконно уволили), рассказал ей про «Гуманист» и сказал, что она может обращаться. Самое интересное, что гораздо позже она до нас дошла: «Помните, вы обещали мне помочь?» И мы сели писать какие-то запросы.

Из сегодняшнего дня эта акция мне кажется инспирированной властями: будто нагнали сумасшедших со всех городов Советского Союза, чтобы ужаснуть депутатов масштабностью проблем, в которые погружено общество.

А потом случилась Вторая международная конференция по правам человека…

2. Продовольственный кризис в Ленинграде: продукты и отсутствие их разнообразия

Нет, это не паперть, здесь так танцуют кадриль,

Здесь Билль о правах превыше всех дел.

К. Арбенин. Билль о правах

В сентябре в ДК Ленсовета была Вторая международная конференция по Правам человека «Вильнюс – Ленинград, 1990 год», и об этом писали все газеты города, например, в «Ленправде» вышел не только репортаж «Это сладкое слово – свобода», но и опубликовали саму Всеобщую декларацию прав человека, которую меньше пяти лет назад мне передавали как самиздат – а тут, в газете!..

Марина Макаревич, участница Демократического союза, соорганизатор Второй конференции по правам человека:

«В конце 1980‑х годов в Польше в рамках “Солидарности” появилась правозащитная инициатива по проведению в разных странах раз в два года представительных Международных конференций по правам человека. Основная цель – обсуждение концептуальных подходов к проблеме прав человека в разных странах с участием правозащитников. Первая конференция состоялась в 1988 году в Польше. Вторая конференция должна была пройти в Вильнюсе в 1990 году, но был получен отказ в визах зарубежным участникам на основании Указа президента СССР об установлении особого режима пересечения границ Литвы. По личным каналам активисты польской “Солидарности” попросили Михаила Дудченко, которого они знали как члена ДС из Ленинграда, подумать о проведении такой конференции в Ленинграде силами оппозиции, то есть без участия государственных структур. К тому времени в ДС произошел раскол по вопросу о бойкоте выборов – несогласные с бойкотом покинули партию, Михаил Дудченко в том числе. Тем не менее на совещание по обсуждению идеи проведения в городе большой правозащитной конференции собрались и те, и другие. Это казалось важнее разногласий по выборам. После обсуждений ответ польским коллегам был таков: “Совсем без участия государства не получится – у нас не те условия; нет не зависимых от власти экономических субъектов, оказывающих услуги такого рода; вся инфраструктура государственная – залы, гостиницы, транспорт, рестораны, снабжение продуктами – это будет вопрос не только денег. Мы надеемся, что новый демократический городской совет займет дружественную позицию и примет такие решения, чтобы предприятия городского подчинения заключили договоры на оказание услуг конференции. Кроме того, приглашения зарубежным участникам должен выдать какой-то властный субъект на основании приглашения какого-то юрлица в стране. Но не зависимых от власти организаций с правами юридического лица у нас тоже нет. А без такого пригласительного письма они не получат въездные визы. В общем, без государства никак. Но можно ограничить взаимодействие с властью только этими вопросами, не позволяя определять повестку конференции и состав приглашенных”.

Процесс пошел. Пять участников демократического движения города, члены ДС в прошлом или в настоящем, имели полномочия действовать от лица варшавского Постоянного секретариата Конференции по правам человека, которая получила приставку «Вильнюс – Ленинград 1990». В отличие от зарубежного секретариата, в документах ленинградскую группу называли Исполнительный секретариат. Мы так и подписывались.

Ленсовет принял решение о проведении конференции в Ленинграде, в этом была заслуга Комиссии по правам человека во главе с Рыбаковым. Заместитель председателя Ленсовета Щербаков подписал письма-приглашения, на основании которых зарубежные участники обращались за въездными визами. Постановление Ленсовета в общем порядке поступило на исполнение в Ленгорисполком. Ленгорисполком принял свое решение, распределив задачи по проведению конференции в своем рабочем стиле:

«…управлению гостиниц – обеспечить места для проживания;

… управлению столовых и ресторанов обеспечить питание;

…комитету снабжения – обеспечить рестораны лимитами продовольствия;

… автобазе Смольного – обеспечить транспорт;

… аэропортам и вокзалам – удовлетворять заявки на билеты;

… оргкомитету конференции – заключить договоры с исполнителями на хозрасчетной основе».

Началась наша работа по повестке и по составу участников.

По концепции системы «кочующих» по миру конференций, они должны быть обязательно многолюдными, чтобы происходило общение широкого правозащитного сообщества всего мира. Список зарубежных участников предоставил варшавский секретариат, а ленинградский секретариат должен был обеспечить приглашение правозащитников СССР.

Мы пользовались региональной сетью контактов ДС и правозащитных групп. И нашим пониманием, кто есть кто в демократическом движении страны, кого пригласить, чтобы конференция получилась умной. Мы знали, что в ином случае напишет советская пресса того времени.

Почти 400 участников прибыли из 30 стран, 1000 – с территории Советского Союза, регистрация показала 1583 участника. Были организованы пленарные заседания и работа по 7 секциям. Обзоры текущего положения с правами человека в мире и в СССР отразились в Заключительной резолюции и в 22 резолюциях тематических секций. Получилась картина мирового движения правозащитников и острых проблем по ситуации того времени.

Интересна статья участницы конференции Eva Belska «Можем ли мы говорить об успехе?», в ней описана и бескорыстная поддержка жителей города, принявших на своих квартирах 500 иногородних и зарубежных участников, и препятствия нормальному ходу конференции, которые она прямо связывает, цитирую, с «содействием» КГБ. Например, нанятые через государственное учреждение переводчики исчезали в самые ответственные моменты, намеренно искажали значение фраз или вовсе что-то не переводили, о чем одна из выступавших даже составила письменный протест. Она утверждает, что переводчик намеренно опустил все ее высказывания о пороках социалистической и коммунистической системы и нарушениях прав человека в этих системах. Та же часть, в которой она говорила об обязательности просвещения в понимании прав человека, была вовсе не переведена.

К этому наблюдению добавлю, что в ходе подготовки конференции ленинградский секретариат также ощущал это «содействие». Просто запретить в то время было уже неприлично. Тактика была иной. Месяца два за нами бегал якобы спонсор из советского отделения фонда «За выживание и развитие человечества». Собрали мы справки об учредителях этого фонда. Партноменклатура плюс американский коммунист Хаммер. На территории СССР этот спонсор не имел не то что законченных, но даже начатых проектов. Поскольку не удалось установить, чем он занимается, принимать его помощь не стали. Не получив у нас понимания, спонсор написал в Ленсовет, что желает помочь «решить финансовые, организационные и политические (именно так писал!) вопросы конференции». Некоторые депутаты Ленсовета предложили нам этого спонсора услышать, упирая на нашу полную финансовую и организационную ответственность. Мы не услышали, и вдруг резко повысилась стоимость услуг. Дворец культуры им. Ленсовета, с которым уже был договор аренды на 15 тыс. руб., причем уже уплаченных, вдруг потребовал еще 50 тыс. на обновление интерьеров и 43 тыс. на повышенный сервис «международной все-таки конференции». Это было 80 % бюджета. Уже ни питания, ни транспорта, ни переводчиков. Мы ответили, что таких денег нет, и пыль в глаза нам не надо. Глухие угрозы расторжения договора аренды и возврата денег нам обратно. А люди уже приглашены… Мы решили придать этот шантаж гласности и написали письмо в «Экспресс-Хронику» о том, что началось удушение конференции рублем. С этим от нас отстали, перенесли свое «содействие» на дни работы конференции.

Когда встала техническая задача обеспечить 1500 участников аппаратурой для синхронного перевода, мы были потрясены тем, что в городе просто нет зала с аппаратурой синхронного перевода на такое количество людей. На 100 человек – это максимум. Откуда мы собрали больше 1000 наушников и как они были подключены – скорее всего, по временной схеме, я не помню. В городе такое количество взять в аренду точно не удалось. Кажется, кто-то съездил ночью в Москву и привез несколько ящиков с наушниками. Трудности были и с поиском синхронных переводчиков. А их надо было много – на семь секций и четыре полных дня конференции. Синхронист-переводчик работает не более чем три часа, потом ему нужна замена. И опять же, нужное число переводчиков в Москве есть, а в Ленинграде – нет. Как же так? Ни больших, оборудованных для перевода залов, ни переводчиков. «А зачем, – сказали чиновники Ленгорисполкома, – все это нашему городу и ни к чему. Международные конференции, более многочисленные, чем 100 человек, должны проходить только в Москве». Смотрите, что это было: городу «с областной судьбой» при власти КПСС просто не дозволялось иметь нужную инфраструктуру для приема больших мероприятий международного значения. А мы приняли – непрофессиональные, неопытные и все такое прочее. Эта конференция имела особый смысл для нашего города – прекращалась еще одна монополия. Монополия Москвы на проведение международных конференций большого масштаба.

И то, как мы преодолевали эту монополию, видимо, впечатлило и наших официальных оппонентов. В день открытия конференции 1 сентября 1990 г. газета «Ленинградская правда» – на то время орган Ленинградской организации КПСС – печатает интервью члена секретариата конференции Михаила Дудченко и приветствие пленума Ленинградского обкома КПСС: «Участники пленума Ленинградского ОК КПСС приветствуют участников второй Международной конференции по правам человека. Мы рассматриваем права человека как первейшую гуманистическую ценность, выражаем удовлетворение проведением такой конференции в Ленинграде и видим в этом практическое доказательство происходящих в нашей стране демократических перемен. Желаем конференции успешной работы и надеемся, что она будет содействовать достижению мира, гражданского согласия и социальной справедливости, столь необходимых всем жителям Земли. 30 августа 1990 г. Смольный». Как жаль, что не пришлось видеть, с какими лицами товарищи из пленума голосовали за текст про гуманистические ценности. Но они проголосовали. Зачем? Могу предположить, что им тоже хотелось чего-то большего, чем жить «в городе с областной судьбой».

Регистрация была простой: получил бейдж – и вперед. Это было действительно чудо, потому что паспорта на тот момент у меня уже не было. На Конференции были многие диссиденты: Подрабинек, Лурье, Горбаневская, Рыбаков, – в общем, я встретил всех тех «старших» из «Сайгона». Дружно ждали Леха Валенсу, но он не приехал.

Там ко мне в руки попал доклад про сумгаитские события – и я попытался вручить эти документы Травкину, который хоть и был некогда деятелем от КПСС, но уже создал Демократическую партию России. Я хотел, чтобы он прочитал и ужаснулся: «Возьмите, Николай Ильич». А он прятал руки за спину, мотал головой и твердил: «Не возьму, я вам не верю». Но откровенно, меня интересовала только одна тема – бездомные. И даже не права бездомных, а право человека на свободный выбор места жительства и пребывания.

Сразу же после конференции с одной из ее участниц мы по приколу поехали в Таллин на уфологическую конференцию: вписались в ночной поезд, пришли в Дом офицеров, где была конференция, участники которой в уже приличных интерьерах, а не как у гостиницы «Россия», несли такой же фантастический бред. Из этого всего мне больше запомнилась не имеющая отношения к инопланетянам программа «Детка», предвестница ЗОЖа, ведь Порфирий Иванов советовал регулярно обливаться ледяной водой.

С октября 1990‑го я стал ходить в Ленсовет, как на работу: Мариинский дворец метафорично был эталоном социальной архитектуры XIX века, ведь там был сделан пандус для императрицы Александры Федоровны, у которой были проблемы с ногами; а сам Ленсовет был самым демократическим советом в России – во‑первых, там была первая комиссия, которая обозначила, что она – Комиссия по социальной политике, а не каким-то абстрактным пособиям и пенсиям; а во‑вторых, в Ленсовете была создана еще и первая Комиссия по правам человека, которую возглавил Юлий Рыбаков, по два часа доходивший от Сенной площади до Ленсовета, ведь на каждом шагу его останавливали и обрушивали на голову свои проблемы. Демократичность проявлялась и в свободно открытой двери Дворца – заходи да разговаривай. Никакого ощущения, что тебя пустили в потаенное и закрытое на все замки место, не было: никакой пропускной системы, минимум охраны на входе – и кто там только не тусовался: Невзоров[2], Саша Богданов со своей «Антисоветской правдой», новоявленные партии типа «Свободных демократов». Кстати, ДС тогда отказался регистрироваться как партия – Лера Новодворская четко понимала, что это просто власть в тот момент мимикрирует – и, собственно, оказалось, что она и права…

Сами тогдашние депутаты были обычными людьми, ведь в марте 1990 года, когда проходили выборы в Ленсовет, коммунисты проиграли их с громким треском. Не было такого жесткого расслоения между властью и народом, как сейчас. В Ленсовет действительно пришли люди, которые вчера еще сидели в научно-исследовательских институтах и конструкторских бюро – классическая советская идейная интеллигенция, многие из которых даже работали в Ленсовете, были искренни и увлеченны, ведь всех невообразимо достал Совок и коммунистическая власть – это хотелось менять. Невообразимо: в Ленсовете в 1990 году было больше 400 депутатов на Петербург вместо сегодняшних 50, плюс еще в каждом районе города были свои районные советы. Депутатский корпус представительской власти в Петербурге был достаточно существенный.

В составе Ленсовета практически не было карьеристов, которые пришли туда специально, чтобы стать какими-то политиками – сесть на конек власти. В основном там оказались люди, которые действительно переживали за страну: та же самая Марина Салье – председатель Комиссии по продовольствию, которая потом вела расследование по делам Путина и Собчака; бывший геолог Александр Егоров, возглавлявший как раз Комиссию по соцполитике.

Леонид Романков, член «Народного фронта», депутат Ленсовета:

«Я участвовал в так называемом демократическом движении, занимался распространением самиздата, подписывал письма протеста… В 1982 году у меня был обыск – нашли много запрещенных книг, и я чуть было не загремел в тюрьму, но отделался официальным предостережением прокурора, что если я буду продолжать заниматься антисоветской деятельностью, то “уеду далеко”. Но я не перестал заниматься распространением, только чуть лучше конспирировался. А потом пришел Горбачев. И друзья сказали мне: “Раз ты начал бороться с коммунистами, то давай, продолжай”, – они уговорили меня пойти на выборы. Тогда я написал просто обычную листовку – свою биографию: блокада – в Ленинграде, участие в диссидентском движении, обыск КГБ; про свою работу и что я считаю, что права человека – это одна из главных вещей для демократии.

Мне кажется, люди тогда уже настолько устали от единовластия, беспредела и цинизма власти, что нужен был какой-то легкий толчок, чтобы они вышли на улицу и выразили свое негодование против существующего порядка вещей. Перестройка дала этот толчок. Тогда образовался “Народный фронт”, в котором я принимал участие, и другие демократические организации.

Моя кампания стоила мне примерно полдоллара, то есть тогда около 16 рублей. Я распечатал несколько листовок и распространил их в парке Лесотехнической академии. Потом было примерно 12 встреч с избирателями. Люди говорили, как у них накипело от того, что все нужное в дефиците, что нельзя найти жилье, что продукты дорогие, что все плохо, что власть вообще не обращает внимания на них, маленьких людей. На этой волне коммунисты растерялись, потому что они думали, что у них все схвачено, что у них мощная организация – и вообще, “да кто с нами может соперничать?”. Они не предприняли того, что называется “grass of roots” – беседа с народом, и поэтому практически все, кто выдвигался не от коммунистов, победили, а те оказались в растерянности. И я выиграл эти выборы и стал депутатом Ленсовета.

Мне кажется, это была удивительная история, которая до той поры не встречалась в нашей истории. К сожалению, сейчас все становится хуже и невозможнее для победы демократии. Но тогда был апофеоз народного цивилизованного восстания!»

Я пытался лоббировать идею, которой был очарован на Конференции по правам человека, – отмену уголовного преследования бездомных. Чтобы Ленсовет выдвинул эту законодательную инициативу, надо было убедить большинство депутатов в своей правоте, тогда проблема будет поставлена в повестку дня Ленсовета. Депутаты должны будут это обсудить и принять решение о законодательной инициативе в Верховный Совет. Был идеалистом, который считал, что если отменят уголовное преследование бездомных, то все проблемы решатся, ведь бездомные окажутся в правовом поле. Но государство оказалось не готово принять этих людей в систему существующей государственной помощи.

Каждый день я ходил в Ленсовет, потому что понимал, что нужно познакомиться с как можно большим числом людей и убедить их в важности проблем. Кабинет комиссии по правам человека я помню точно: несколько столов, заваленных бумагами, на которых стояли допотопные сегодня, а тогда считавшиеся мощными 286‑е компьютеры с большими гибкими дискетами и простейшими программами для набора текстов вроде «Нортон Коммандер», где депутаты печатали судьбоносные документы. Все депутаты совершенно открыто ходили по коридорам, и если надо было с кем-то встретиться, то было три места, в которых в любом случае пересекался весь Ленсовет, – курилка под лестницей, буфет и столовая. В городе тогда был табачный кризис – курили все подряд: за дурацкими «Балтийскими» без фильтра надо было выстоять огромную очередь, а на Сенной вообще торговали банками с бычками. А в буфете Ленсовета продавали сигареты!.. Если символом «Сайгона» был маленький двойной (черный кофе), то Ленсовет – это хорошенькие маленькие булочки с изюмом или яблочным джемом. Каждый вечер можно было наблюдать, как всякие служащие, плюс работники горисполкома, который там еще находился, сметали все остатки и волочили их домой. Поэтому, если надо было с кем-то встретиться, просто проходишь по этим трем местам и ищешь нужного тебе человека.

Пока я бегал по курилкам и кабинетам, в кулуарах я познакомился с Олей Жук, такой же выделяющейся, как и я, ведь в Ленсовет я ходил в кирзовых сапогах и белых льняных штанах. Когда мы с Юлей приехали в Петербург, я зашел в Военторг около «Маяковской» и открыл рот: пара офицерских сапог, которым сносу нет, всего шесть рублей. Кирзачи – не только очень практичная вещь, позже они сыграли мне на руку: все депутаты говорили: «А, да-да, тот самый – в кирзовых сапогах…». У Оли была своя фишка: она ходила в расшитой пестрой жилетке, а каждое свое публичное выступление в Ленсовете начинала с фразы: «Вот мы сейчас находимся в Мариинском дворце, архитектор – Штакеншнейдер», – и тут же все начинали прислушиваться к тому, что она вещала. Также Оля носилась по Ленсовету в попытке зарегистрировать Фонд Чайковского, который как раз ставил задачу отмены другой уголовной статьи – 121‑й, за мужеложство. На том и сошлись: у меня одни статьи – 198-я (нарушение правил паспортной системы, выраженное в проживании без паспорта или прописки) и 209-я (занятие бродяжничеством или попрошайничеством или ведение иного паразитического образа жизни), у нее – другие.

Каждый день мы с Олей перезванивались по вечерам: она жаловалась, что познакомилась с каким-то мудаком по фамилии П-ов, который постоянно ей названивал и угрожал. После чего она перезванивала в истерике мне и спрашивала, что делать?

– Спокойно. Хоть еврейских погромов не ожидается, но на всякий случай дверь закрывайте на крючок.

У Оли была шикарная мама Валентина Сауловна, которая работала на Ленфильме, – жесткая еврейская барышня с вечным «Беломором» в зубах. Она постоянно жаловалась мне, что Оля ведет себя кое-как. А Оля жаловалась мне, что Валентина Сауловна до сих пор ее воспитывает, хотя ей уже под тридцатник. Но об Оле позже…

Ведь тогда, в ноябре, вдруг неожиданно выяснилось, что в городе не хватает продовольствия – магазины были совершенно пустыми, и всерьез обсуждался вопрос введения карточной системы на продажу продуктов. И тогда я позвонил Якову Ильичу и спросил его, что же делать, ведь талоны будут только для тех жителей Петербурга, у которых есть прописка, а бездомные, хоть и без прописки – что, не жители города? Яков Ильич сказал: «Что-нибудь придумаем». У него есть коллега, зампредседателя горисполкома, как раз курирующий социальную сферу. Им оказался Александр Васильевич Тихонов, к которому мы и пошли (позже, кстати, он возглавлял страховую компанию «Сфинкс»). Он выслушал и согласился, что проблема серьезная… И спросил, сколько этих людей?

– А кто их знает, сколько их, – ну, много.

Тихонов удивился:

– Много? Их же практически не видно…

– Потому что как только их видно, их сразу хватает милиция и, соответственно, определяет в спецприемник.

– А как же тогда выдавать талоны? Жилконторы?..

Но к каким жилконторам можно приписать бездомных – это абсурд. Если ментам сказать, чтобы выдавали, то какой бездомный пойдет в милицию, если она должна его тут же арестовать и посадить? Тогда я выдохнул и предложил: давайте мы займемся, только если вы нам поможете. А для этого нужно для начала ставить бездомных на регистрационный учет при какой-то организации. Мы будем заводить на них карточку или личное дело, где делать отметки о выдаче талонов под роспись выдающего и получающего. Для этого мне были нужны эти самые карточки – бланки заявлений. И Тихонов сказал: «Мы напечатаем!» Он дал поручение подготовить проект решения председателя горисполкома, чтобы рассмотреть на заседании этот вопрос. Тогда Щелканов, сменивший коммуниста Ходырева на посту председателя горисполкома, выпустил это распоряжение под личную ответственность, о чем и заявил на заседании.

В том числе туда пригласили и меня (держим в голове, что у меня все еще не было паспорта!) – и начинается: «Ой, да нет… Фу, бомжи… Всех сажать – всех расстрелять!» Но пробили. Было выпущено решение председателя горисполкома – выдавать три с половиной тысячи карточек ежемесячно Валерию Соколову (общество «Гуманист») для распределения среди лиц без определенного места жительства[3].

Тихонов при мне позвонил Покровскому, который возглавлял ТПО ЖХ (территориальное производственное объединение жилищного хозяйства Санкт-Петербурга), и назначил встречу. Только я вхожу в их коридор – навстречу недовольный Покровский идет и возмущается, что его просят встретиться по каким-то бомжам. А я как начал: «Бомжам?! Это в первую очередь люди! Что вы тут вообще?..» Он, чиновник советской школы, которая «для людей», аж вытянулся. Я ему объяснил, что уже выпущено решение горисполкома и меня к ним прикрепляют – именно ТПО ЖХ занималось распределением всех карточек. Так у меня появились карточки и бланки, но где их выдавать?..

И я пошел в Общество милосердия «Ленинград», созданное Даниилом Граниным, рассказать, что мы добились карточек и нам нужна помощь с помещением – их надо где-то выдавать. Председатель общества Володя Лукьянов согласился, что дело благое, и выделили нам комнату. Правда, буквально на третий день работы они взвыли: в первый же день выдачи карточек пришла куча корреспондентов при всего лишь десятке бездомных. Первым бездомным, на которого мы завели карточку, был мужчина по фамилии Цветков…

Занимались мы этим всем вместе с Ольгой Алексеевной Есиной, с которой мы как раз познакомились в «Гуманисте» (она собирала помощь для пострадавших во время землетрясения в Спитаке) и у которой я начал жить на Ржевке, когда мы расстались с Юлей. У нее как раз было два сына, почти моих ровесника. Я-то рассчитывал, что, если «Гуманисту» дадут помещение, я буду жить на работе.

Так вот, уже на следующий день после того, как мы начали работать, все городские газеты опубликовали информацию о том, что на Гороховой, 5 бездомные могут получать продовольственные карточки. Например, вышла бодрая статья «Поздравляю, товарищ бомж». Помню, как ехал в метро, а напротив – газету читают, и на первой полосе моя фотография. Думал, бросятся и задушат.

Смена, 13.12.90

ПОЗДРАВЛЯЮ, ТОВАРИЩ БОМЖ!

Сегодня идет третий день выдачи продовольственных карточек ленинградцам, чье социальное положение определяется краткой, но пугающей аббревиатурой «БОМЖ». Лица без определенного места жительства обретают право иметь еду, такую же, как и все обладатели заветных штампов о прописке.

– Поздравляю, вот ваша карточка и визитка.

Как невероятно звучит такое «поздравление», но других слов, наверное, на месте Валерия Соколова не подобрать.

Валерий – именно тот человек, который и «пробил» в исполкоме эти карточки. В декабре он рассчитывает выдать их три с половиной тысячи.

…Новоиспеченные обладатели зеленых листков со словами «мясо» и «колбаса» уже не прочь помечтать:

– Эх, если бы еще и талоны на шампанское. С шампанским Новый год можно и в подвале встречать.

Людей становилось все больше и больше, и за 20 дней мы зарегистрировали 933 бездомных. Все они приходили и рассказывали свои жуткие истории. Именно так у нас появилась наша регистратор Эля Хальметова, пришедшая вставать на учет. Она потеряла временную прописку в общежитии, когда ее отчислили из института из-за того, что она ушла в декретный отпуск, но ей было невозможно вернуться в Душанбе, потому что ее бы не приняла семья: мать-одиночка – отпустили в большой город!..

Но были и смешные истории: как-то к нам пришел зампредседателя Комиссии по социальной политике Сергей Дробышев. Пришел восторженный: «Какое вы чудо совершили – двумя рыбами и тремя хлебами накормили столько человек!..» Снял шапку, поговорил с клиентами, собрался идти, а шапки уже и нет.

Сергей Дробышев, депутат Ленсовета:

«До того, как Валера начал выдавать бездомным талоны, я практически не задумывался об этой проблеме. Встречал, конечно, в метро в последних вагонах малоприятных спящих людей, их же видел на вокзалах, но я смотрел на это, наверное, как и большинство людей: ну да, есть такие тунеядцы – от них хочется отгородиться, как-то побыстрее пройти мимо этих асоциальных типов.

И вот, когда я стал заместителем председателя в Комиссии по социальной политике, у нас появился такой неординарный яркий гость с длинными волосами и ленточкой на голове. Поскольку вход был свободный, к нам приходило много товарищей, которые чего-то добивались, принося свои талмуды об облучении и слежке. Валера был одним из немногих, кто не просил чего-то для себя, не был увлечен какой-то бредовой идеей, а говорил здравые вещи. От него-то я и узнал, что проблема непростая: он познакомил нас с социологическими исследованиями о том, что среди лиц без определенного места жительства много психически больных, обманутых, беззащитных, пострадавших от нечестности – тех, кто оказался на улице не по своей воле. Но у большинства людей, даже среди депутатов, было отторжение и нежелание помогать этим людям. Скорее, проще построить больше приютов для животных, чем ночлежек для бездомных – потому что человеку легче, а собака и кошка без нашей помощи никак. И посыпались вопросы: вы что, хотите помогать бездомным? Вы хотите наплодить тунеядцев? Вы хотите их кормить, давать кров – тогда зачем им работать? И все это при том, что в Комиссии тогда был и не самый плохой состав – было много искренне рвавшихся в политику депутатов, а не проплаченных бизнесом.

Я тоже тогда был воодушевлен и даже где-то обманут идеями демократизации – мне хотелось жить, как в Европе. И я подумал: а почему бы самому не влезть в эту грядку и не помочь построить Европу здесь? Хоть я и был инженером, потом научным сотрудником, то есть далеким от политики человеком, но, увидев, что начинается борьба и что люди, которые ратуют за справедливость, выходят из тьмы, я и многие мои товарищи вдруг ринулись в политику. Правда, потом я больше этим не занимался: один раз побывав там, я сильно остыл. На примере проблемы с бездомными и некоторыми другими я понял, что не так все просто и быстро делается. Поэтому, когда у меня забрали шапку, я подумал – ну и хорошо, хоть какой-то бездомный согреется».

25 декабря «Милосердие» объявило, что милосердие исчерпано, – и попросило нас больше не приходить: добро же может твориться только в чистой атмосфере, а тут слякоть, бездомные… Так закончился 1990 год и глобально началась история «Ночлежки».

3. Митинги конца 1980‑х – начала 1990‑х: Как бомжи на Кремль пошли

Дворники с улицы имени Леннона не боятся ни мороза, ни голода,

Волосатое поколение рок-н-ролльного старого города.

К. Арбенин. Дворники

В раздрае перед новогодними праздниками я сдал отчет в ТПО ЖХ: они все пересчитали – сошлось, а картотеку отвезли домой к Ольге Алексеевне. Меня разъедало изнутри: я дал людям надежду – а тут такой облом. Хоть садись на Московском вокзале регистрировать бездомных, что я, собственно говоря, был готов делать, если уж на то пошло. Садиться в зале ожидания и выдавать карточки. Хотя понятно, что это было невозможно – бездомных бы сразу же вязали.

Помимо того, что Юлий Рыбаков тогда был депутатом, он еще и председательствовал в культурном фонде. В начале января, с поникшей волосатой головой, я ходил по Мариинскому дворцу, разговаривая со всеми, в надежде, что кто-то из депутатов протянет руку помощи. Тут-то Рыбаков мне и сказал: «Иди на Пушкинскую, 10»[4], – и при мне позвонил Асташкину из кооператива «Охрана», властвующего над расселенным домом, поставленным под капремонт.

Было уже ближе к вечеру, но я все равно поехал. Его вид меня не удивил – никто не скрывал, что это бывшие менты, объяснил, что нам нужно. Асташкин тут же вывел меня к фасаду Пушкинской (там, где сейчас продовольственный магазин) и открыл полуподвальную дверь:

– Пойдет?

А там – ужас смертный, абсолютно сырое помещение.

– Конечно, пойдет, что ж делать?

Он спросил, что еще нужно, и я сказал про минимум мебели и робко заикнулся про телефон.

– Хорошо, будет.

Я даже сам себе не поверил. Ведь случилось чудо: буквально на днях мне нужно было идти в ТПО ЖХ за январскими карточками. Я приехал к нему на следующий день, и он дал мне ключи от подвала, потом пришел телефонный мастер, поставил телефон: аппарат с диском, номер которого помню до сих пор – 164–48–68. И все заработало. Я радостно примчался к Ольге Алексеевне: «Поехали осваиваться!» А на обществе «Милосердие» мы повесили табличку, что теперь карточки выдают на Пушкинской, 10.

И начались тяжелые рабочие будни. Выяснилось, что на Пушкинской, 10, сквот, в котором живут художники, музыканты и прочая наша болотная богема – у многих из них нет прописки (часть были иногородними), а значит, есть проблемы с талонами. Ставить их на учет как бомжей было не очень, поэтому директор фонда «Свободная культура» Коля Медведев ежемесячно приносил мне списки, которые я потом заверял в ТПО ЖХ: ставил печать от организации, что гарантирую – карточки достанутся художникам и музыкантам, живущим в этом сквоте. Потом я узнал, что в этом доме и Шевчук живет, и мастерская у БГ. А к нашей работе постепенно присоединились люди, очаровавшиеся нашей идеей, в том числе и Лариса Евгеньевна, которая также ходила на собрания «Гуманиста».

Юлий Рыбаков, член Ленсовета, председатель Комиссии по правам человека, член Товарищества «Свободная культура»:

«Валера Соколов с его подопечными бомжами, конечно, принес “Пушкинской” немало проблем: нам ведь надо было добиваться статуса и убеждать власти, что захваченное здание – это культурный центр. Естественно, когда там появлялись не всегда трезвые, бездомные люди в своей затрапезной одежде, это давало чиновникам, которые хотели от нас избавиться и потом продать Пушкинскую, повод говорить: это просто сквот пьяниц и бомжей. Но помочь людям, попавшим в беду, было надо, и мы не отступили: и арт-центр удержали, и дали возможность “Ночлежке” добиться своих целей, начав с подвала на “Пушкинской”. Сделал это Валера Соколов, он упорно добивался признания проблемы бездомных на городском уровне и вынудил городские власти выстроить систему финансирования и обеспечить помещениями созданный им благотворительный фонд “Ночлежка”».

Входная дверь к нам в подвал на Пушкинской никогда не закрывалась – кроме бездомных, вечно были какие-то журналисты и прочие посетители. И вдруг как-то зашла маленькая-маленькая девушка с чайником в руках, а из-за спины у нее било солнце: «Можно у вас воды набрать?..» Оказалось, что у них в соседнем парадном, где она работала в галерее «10–10» (название легко объясняется – Пушкинская, дом 10, квартира, 10), нет воды. «Ой, что это у вас такое интересное, – говорит. – А можно я буду приходить помогать?» Чего ж нет – девушка красивая и почерк хороший. Это была Таня Тюльпанова, жена танцовщика Димы Тюльпанова из театра «Дерево» Антона Адасинского. Вообще галерея «10–10» была кузницей наших кадров: как-то вечером я пошел к сооснователю «Пушкинской» Сергею Ковальскому решать вопросы – почему-то в его мастерской образовалась женская феминистская тусовка (оттуда, кстати, вырос «Киберфем-клуб» Актугановой), и девушки меня пригласили выпить. Барышня Ковальского, Зарема, мне говорит: «Смотри, какая хорошая девушка, найдешь ей работу?» Я подумал – ну, а что, читать, писать умеет – Герцена закончила. Пусть приходит. Думал, треп, но действительно пришла на следующий день: «Где тут ваши бездомные?» Так у нас появилась Ксюша, которая потом стала моей женой.

Ксения Астафьева, регистратор:

«Когда вдруг впервые в жизни сталкиваешься с чужим несчастьем, то вдруг понимаешь, насколько ты счастливый… Я никогда не видела такое количество женщин (бывших заключенных), как у нас. Однажды, очень холодной осенью, я открывала бомжатник, а у двери стояла голая женщина в ватнике – ничего, кроме наколок, на ней не было. Я сказала ей стоять в очереди, побежала в подвал, где у нас лежали вещи, и на ощупь, не включая свет, стала их собирать. Я помнила, где лежат шапки, – схватила одну, но из рук у меня выскочила крыса…»

Поскольку тогда было модно устраивать всякие Марши и Кольца мира, я решил организовать свой марш из Петербурга на Москву – «Бомж тоже человек», чтобы власть увидела, что такие люди есть (опять возвращаемся к моему юношескому идеализму…). Но ничего не получилось. А мы, не зная исхода, начали готовиться. На Пушкинской я познакомился с некрореалистами, среди них был хороший оператор Володя Костюковский, и мы договорились, что мы снимем хорошее такое кино про бездомных, и сняли.

Дальше действовать без всяких документов просто было невозможно, поэтому я озаботился восстановлением паспорта. Вспомнил, что после просмотра «Стены» Юля тогда собирала обрывки паспорта. Я ее вызвонил, она принесла, и мы склеили остатки так, чтобы было видно хоть что-то. А Яков Ильич договорился в паспортном столе Смольнинского РУВД, что мне сделают паспорт без помещения в спецприемник.

Яков Гилинский, адвокат, заведующий сектором девиантологии в Социологическом институте Академии наук:

«Мой бывший ученик был тогда начальником паспортного отделения паспортной службы в Петербурге. И через него я тогда пытался помочь Валере».

Поскольку у нас постоянно паслись корреспонденты, то очередной встрече с корреспондентом петербургского радио Борей Нутрихиным я не удивился. Но он сказал, что принес неприятную новость. Оказалось, что недавно он брал интервью у начальника приемника-распределителя, который попросил передать, что на меня пришла ориентировка. Я открыл рот… «Короче, ты предупрежден», – оборвал разговор Боря, а я остался думать, что же делать: бежать и оставлять все нельзя, ведь я все это затеял…

Предположение, почему все это происходит, было одно (и оно оказалось верным), хотя и абсурдным: два раза после того случая я отсидел в спецприемнике, но никаких вопросов ко мне не было.

А произошло вот что. Когда я ушел после темной из Николаевского училища, то добрел до местного кладбища: бродячая жизнь научила, что кладбище – это одно из мест, где можно совершенно спокойно провести время и переночевать, особенно если теплая погода. А было это в начале мая. И там я познакомился с двумя бегунками из детского дома и еще одним взрослым бездомным. Проблем никаких, но почему-то кашу с мясом люди на могилах не оставляют – все конфеты. И старший бездомный намекнул: неподалеку есть школа, там – столовая, а в ней – еда. Чего мы такого делаем? Никого ж не убиваем.

Ночью мы поснимали штапики с окон, вынули стекла и залезли. И взяли немножко разных продуктов. Буквально на следующий день старший бездомный исчез с кладбища, а уже днем появились опера. Непонятно, в связи с чем нам выписали ущерба на 400 рублей, хотя что мы там взяли? Какое-то мясо сырое, сахар, крупу, макароны – рублей на 50 максимум. Поскольку у меня еще была николаевская прописка, они взяли с меня подписку о невыезде, и я по-честному устроился на завод.

Я рассказал эту историю Тане Тюльпановой и все равно отправился получать паспорт. Начальник паспортного отдела Смоленского РОВД аккуратно спросил: «Валера, а что там у тебя в Николаеве случилось?» – «Сам не понимаю», – отвечаю. «Пришла, значит, телефонограмма – задержать, так что – извини», – и меня отправили в изолятор на Мытнинской улице. Через пару дней приехали два страшно недовольных опера из Николаева: «Какого хрена? – говорят. – Чего ты тут натворил? У нас все архивы в Николаеве подняли, чтобы выяснить, есть на тебя что-то или нет». – «Ничего такого, – пожимаю плечами, – просто на Москву с бомж-маршем собрались». Короче, эти два здоровых хлопца посадили меня в наручниках в самолет, привезли в Николаев и отправили в СИЗО в камеру к молодняку. Те ничего не понимают: им по 18–19 лет, а тут сажают 23‑летнего первохода, который знает и как в камере себя вести, и как чифирить.

В тюрьме мне сделали флюорографию и обнаружили туберкулез. Так что, может быть, это и хорошо, что они меня упекли – я бы сам никогда снимок делать не пошел. Когда мне это объявили, малолетние гопники, которые сидели вместе со мной, взвыли: «Заберите этого чахоточного – мы боимся заразиться!» Дети малые просто. И меня перевели в более нормальные условия к взрослым, где все относятся друг к другу по-человечески. Не знаю, кто заплатил за меня 400 рублей, тем не менее у меня оказался неожиданный николаевский адвокат, который приехал ко мне в тюрьму и сказал: «Валера, все в порядке – тот малолетка, который был с тобой, уже взрослый, поэтому скинем его со счетов. Главное, чтобы у тебя в камере все было ровно – никаких конфликтов! Потому что поведение в заключении тоже играет немаловажную роль для суда».

И тут в камеру подсадили откровенного провокатора – молодой человек лет 30, абсолютно точно не туберкулезник. И он постоянно выводил меня на ситуации, на которые, по законам камеры, положено реагировать. Например, вот пошел ты на парашу – и в этот момент раздается просто возглас: «Все на местах?» Ты должен сразу отреагировать и ответить: «Нет, не все – питерский пошел на дальняк». Иначе можно перейти в касту чмошников – будешь должен жить отдельно: нельзя будет ничего брать из общего котла и садиться со всеми за стол.

Также его очень беспокоил мой супинатор: «А почему у тебя из сапог его не вытащили? Дай мне – заточку сделаю, или тебе западло?!» Я ему отвечал, что вообще при всех такие дела не обсуждают. А он дальше заводится: «Ты хочешь сказать, тут стукачи». Однажды случился конфликт, в котором мне было положено ударить, но я отказался. В очередной раз мы с ним препирались из-за супинатора, а один из старших встал, зарядил нам – мол, заткнитесь. По понятиям, надо было дать сдачу. Провокатор схватил табуретку и замахнулся. А я не стал – и молча залез на свои нары.

Ночью ко мне пришел поговорить тот старший – он хотел выяснить, почему я не отыграл положенный сценарий. «Ну… Потому что христианство как-то запрещает бить людей вообще. Любовь, все такое. И вообще – я в Петербурге бездомными занимаюсь, а что тут делаю – вообще не понимаю». Он согласился: дело плевое – «хули притащили?». Он разоткровенничался, что не первый раз сидит и точно знает, где он совершил свою первую ошибку. В подростковом возрасте к нему ластился котенок – а у него то ли настроение было плохое, то ли еще чего, – он взял и швырнул его об стену. Убил. И только потом он понял, что тогда переступил через нечто, что дальше позволило ему совершать страшные поступки. В общем, отсидел я там до июня. В начале месяца был суд – мне дали три года с отсрочкой исполнения приговора, плюс профилактический учет по месту жительства. Адвокат купил мне билет на самолет с пересадкой в Москве, и я прилетел в Петербург аккурат 12 июня – в день референдума за независимость России. Пришел, постриженный, на Пушкинскую, все ахнули, но обрадовались.

Пока меня не было, всем руководила Ольга Алексеевна, которая тут же в момент моего ареста забрала картотеку домой (а она, кстати, была профессиональным библиотекарем, поэтому система учета у нас всегда срасталась), после чего вместе с Таней Тюльпановой все-таки продолжила выдавать карточки. А я, вернувшись, честно ходил на профилактический учет к инспектору с чудной фамилией Чмыров, который тогда сказал мне: «Не пропишешься, я тебя посажу». Сначала меня на полгода прописала к себе Ольга Алексеевна, и мне дали вкладыш в паспорт даже без печати.

А у Оли Жук и ее фонда Чайковского все тоже тогда развивалось, но еще не было юрлица – фонд существовал, но не юридически, а просто как неформальное объединение. Оля тогда дружила с главным инфекционистом Петербурга Азой Гасановной Рахмановой, и у них были свои проекты по прафилактике СПИДа, ведь он касался не только геев, но и наркоманов – тогда в Петербурге царствовали «черный» и «белый», а это – шприцевые наркотики, которыми делают вид, что спасаются от ужаса, в стране, где еда по талонам, а уж об одноразовых шприцах вообще речи не шло. Поэтому проблема была очень серьезная. И Оля спросила, могу ли я помочь ей в качестве локального юридического прикрытия, чтобы заключить договор с площадкой для их мероприятия с американскими активистами по профилактике СПИДа. И «Гуманист» помог, хотя с Азовским мы тогда разошлись, после того как я вернулся из тюрьмы, он вывернул на меня ушат обвинений – может, я вообще знатный сиделец?

Мы нашли ДК Профтехобразования на Малой Конюшенной, пришли к директрисе и рассказали о планирующейся международной конференции по профилактике СПИДа: показали список спикеров, программу конференции, рассказали, что приезжает небольшая американская делегации из Сан-Франциско, да еще и Боткинская больница подключилась. В общем, уговорили.

Моя задача была в том, чтобы нивелировать скандалы, связанные с конференцией, а вдруг дошли слухи, что Невзоров собирается ворваться с провокацией, об этом узнала и директриса, вызвав меня к себе в ужасе:

– Валера, это кто?

– Порядочные американцы – вон, по-английски говорят…

Пронесло.

А мы, после того как Азовский наехал на меня, что я подставил «Гуманист», решили, что надо регистрировать собственную организацию. В июле уже стало очевидно, что запущен необратимый процесс: количество бездомных все увеличивалось и увеличивалось, начались проблемы второго порядка – к нам стали приходить только что освободившиеся бывшие заключенные со своими справками, переселенцы с севера, так как по стране закрывались угольные шахты, и работников расселяли в том числе в Ленинградскую область. Все они теряли жилье, но страшно возмущались, что мы их называем бомжами. Я предлагал им доказать обратное, ведь прописки у них нигде не было.

В августе мы впервые подались на регистрацию Целевого благотворительного фонда. В соучредителях должно было оказаться десять человек, среди них оказались мы с женой Ксюшей, ее сестра Наташа, Яков Ильич, Таня Тюльпанова, Ольга Алексеевна, Лариса Евгеньевна, трудный подросток Леша Михайлов, работавший у нас, и другие сотрудники… Мы взяли какую-то непонятную форму устава и руками, на печатной машинке, продублировали это в трех экземплярах. Около нас всегда были сочувствующие – ту шикарную кондовую машинку с круглыми кнопками тоже кто-то подарил. Я отнес Устав и пакет документов на регистрацию.

Чтобы зарегистрировать общественную организацию, нужно было заплатить взнос в две тысячи рублей – десять средних зарплат. И деньги тоже случайно нашлись. Как-то к нам пришел человек (кем он был, до сих пор загадка) и спросил, что нам нужно. Я рассказал, что мы ищем деньги на регистрацию общественной организации. «Хорошо, приезжайте вечером на проспект Просвещения», – и все. На всякий случай я взял сына Ольги Алексеевны, который занимался кёкусинкаем: не представлял, как повезу эти безумные деньги в метро один. Лето, темно, страшно – действительно мне дают эти деньги… Я положил их в сапог и постоянно его щупал, пока мы ехали в метро – не исчезли ли?

Но самое смешное было потом. В итоге за нас заплатили менты. Как-то, еще до незнакомца, я пришел к Олегу Корякину из Управления общественной безопасности (когда мы переехали на Пушкинскую, я заключил с ним джентльменское соглашение, что в радиусе ста метров никого вязать не будут, чтобы бездомные не боялись приходить за талонами, а еще сговорились, что на выходе из спецприемника бездомным будут рассказывать про нас) и рассказал, что мы ищем деньги.

А когда принес в сапоге деньги в сберкассу, выяснилось, что все оплачено ими. («“А это ничего, что я золотыми десятками?” – заторопился отец Федор, разрывая подкладку пиджака[5]”».)

Мы завели сберкнижку, положили туда анонимные полторы тысячи, а 500 рублей оставили на текущие расходы, чтобы платить людям зарплату. И стали работать дальше, хотя первую нашу заявку Управление юстиции отфутболило: основной задачей организации значилась отмена уголовного преследования бездомных, но общественная организация не имела права заниматься законодательной деятельностью. Сели переписывать.

4. Как хиппи Смольный опечатывал: Кирзачи, сургуч и Ленин

Когда слово «вера» похоже на нож,

Когда плавятся книги да колокола,

Когда самоубийство честнее всего,

Когда вместо ритма нервная дрожь.

Ю. Шевчук. Предчувствие гражданской войны

И тут случился августовский путч. 17 августа к нам пришли корреспонденты радио «Свобода» и внезапно заплатили мне 40 долларов за интервью. Я воодушевился, что наконец-то можно будет выдать работникам зарплату. А в понедельник по радио объявляют, что Михаил Сергеевич Горбачев не может исполнять свои обязанности… И вместо Пушкинской я поехал в Ленсовет – а там уже движуха: приехал генерал Самсонов, начальник Ленинградского военного округа, который уговаривал депутатов разойтись. Кстати, новоизбранного мэра Собчака в городе тогда не было – он накануне уехал за границу.

Я понял, что надо как-то действовать: нашел знакомого фарцовщика, поменял эти 40 долларов по курсу 30 на 1200 рублей и купил фотоаппарат с кучей пленки, чтобы снимать исторические события, а я понял, что уже затевается что-то глобальное. И на три дня погрузился в какой-то абсурд.

Маршрут был простой: Пушкинская – Мариинский дворец (Ленсовет). Приезжаю, если все спокойно, бегу на Пушкинскую выдавать карточки. Все ночи были практически бессонными: город ждал штурмов – ходили слухи, что БТРы идут на Ленинград из Москвы со стороны Киевского шоссе. В последнюю ночь стало очевидно, что никакого штурма не будет: прилетел Собчак, был огромный митинг на Дворцовой – я его снимал. А потом, после трех дней стресса, уехал спокойно отсыпаться. Когда проснулся часа в два дня, решил: что-то я давно не был в Мариинском, – и поехал. Вхожу, а по лестнице навстречу мне спускается депутат Виталий Скойбеда с российским флагом в руках.

– Занят?

– Свободен.

– Поехали.

Я даже не стал спрашивать куда. В те дни у Мариинского дворца дежурили просто неравнодушные люди, которые на своем транспорте по разным делам бесплатно всех возили. И мы сели к одному такому мужику. Скойбеда дал команду: «В Смольный!» – и начал мне объяснять, что только что Ельцин подписал указ о запрете КПСС, о том, что в России теперь трехцветный флаг государственный, и мы сейчас едем брать вдвоем обком (а там мой родственник вообще-то работает). Водила начал сползать под руль: чтобы разрядить обстановку, мы пошутили, что пулеметчиков там нет. Он провез нас сквозь пропилеи, прямо к воротам Смольного. Зашли. Скойбеда предъявил удостоверение, что он депутат, – его обязаны пропустить.

– А где Гидаспов (последний первый секретарь Ленинградского обкома КПСС. – Прим. автора)?

– Гидаспова нет.

– Кто вместо него?

– Белов.

Прошли в кабинет к Белову, и Скобейда ему сразу: «Ну, чего, ключи сдавайте – и пошли вон отсюда». Началось: «Да вы кто такой?!» – «А что, новости не слушаем? КПСС под запретом, – улыбнулся Скойбеда. – Всее, товарищ, кончилось ваше время власти».

Мы приехали первыми, а потом понеслось: примчались депутаты, включая Юла Рыбакова и Александра Беляева, подлетела Анна Полянская. Белов держался достойно – курил и твердил, что у него нет никаких партийных указаний. А мы ему объясняли: «Партии вашей больше нет. Понимаете, нет?!» У Белова в приемной тогда зазвонил телефон, трубку взяла Полянская:

– Кто говорит?

– Корреспондент «Би-би-си»!

Было принято решение – провести опечатывание помещений Смольного. Сформировали две группы, в каждую из которых вошел сотрудник полиции с печатью, представитель от хозяйственного крыла Смольного с ключами от кабинетов в руках и кто-то из нас (два лица от общественности). Цель была простая – открывать кабинеты и проверять, не шкерятся ли коммунисты под столами.

Помню, как сижу, бездомный, в своих кирзовых сапогах, в коридоре Смольного и режу бумажные полоски. Ко мне подошел кто-то из журналистов с камерой и вопросом, чего это я делаю. «Да вот, – говорю, – режу полоски для опечатывания дверей кабинетов Смольного…»

Всю ночь мы опечатывали Смольный, поделив его на две части, – нам достался первый этаж со столовой, плюс часть второго этажа с кабинетом Ленина и залом, где он провозгласил эту гребаную революцию. Невероятные ощущения: подходишь, перед залом написано «В этом зале Владимир Ильич Ленин провозгласил торжество победы революции». А ты, бездомный в кирзачах, – хрен вам, вот печать. Нет больше никакой революции – пошли в жопу. В самих кабинетах творилась жуть: всюду стояли подготовленные к уничтожению черные полиэтиленовые мешки со сваленными в них документами. Снимал все это как раз Володя Рыбаков, сын Юла, который тогда работал на Втором канале.

Всего в Смольном три этажа, но там еще есть и тайные бункеры (убежища на случай войны). Их опечатывал Юл Рыбаков, который рассказывал, как они подошли к этой двери, а завхоз начал мотать головой, что ключей у него нет. Зато рядом был звоночек. Юл нажал – охранник открыл.

– Сейчас бы мы вас запечатали, ребята!

А мы спасли бедную кошечку из коммунистического рая столовой…

Часа три мы составляли протокол о передаче этого здания под охрану ментов. А какой-то комсомольский мудила набирал текст протокола на компьютере, распечатывал и рвал документы из-за якобы постоянных ошибок, допущенных от волнения. В очередной раз я не выдержал и сам разобрался, как напечатать.

Окончательно закончили мы только в восемь утра: от восторга ничего не трепетало, но чувство исторической удовлетворенности было. Это же был символ, что их власть – не просто минус Шестая статья Конституции, а вся система ликвидирована. Но дальше случилось то, что я считаю большой ошибкой: взяли советскую власть и назвали ее муниципальной, а Смольный вообще надо было вернуть благородным девицам, чего не произошло – ни благородства, ни девиц.

Закончились события августа, и мы снова подали документы на регистрацию «Ночлежки», нас опять развернули – не понравилась формулировка, что путем законодательных инициатив… «Нет у вас права на законодательные инициативы – до свидания!» А третья редакция нашего Устава, где было написано, что мы добиваемся отмены 198‑й и 209‑й статей УК РСФСР, была подана в Минюст в октябре. Когда я туда шел, то уже точно знал, что отмена уголовного преследования стоит в повестке дня Верховного Совета на декабрь. Тогда они сдались, и 21 ноября нас зарегистрировали, а в начале декабря статьи, преследующие бездомных, были отменены, так что главная уставная цель организации была достигнута в рекордно короткий срок – две недели.

Поскольку Пушкинская никому не принадлежала, а юридический адрес надо было получать, то за меня похлопотали в Комитете по соцвопросам и свели с главврачом больницы в Красногвардейском районе. Так бюрократически мы стали относиться к Красина, 10.

Когда у меня на руках появилось свидетельство о регистрации фонда, то дело осталось за малым, точнее, за большим, – изготовлением печати (тогда все еще действовала разрешительная система). Для того чтобы ее сделать, нужно было получить в Красногвардейском РУВД разрешение на изготовление печати. Тогда в городе было очень активное предпринимательское движение – многим тоже были нужны печати, а значит, за разрешениями стояли вечные очереди. Ушлый начальник этой разрешительной системы как можно дольше затягивал прием, всегда искал каких-то блох в эскизах (его надо было нарисовать циркулем, проставить какие-то звездочки и расписать название по часовой стрелке), чтобы строить свой бизнес. Пунцовый, он периодически выбегал из кабинета: «Что вы тут сидите у меня под дверью – вон же, смотрите, объявление: “Срочное изготовление печати”. Звоните – идите делать. Там вам будет разрешение». То есть это было его маленькое дело и лишний приработок. Но я решил, что принципиально не буду платить чужому кооперативу. Пока ждал, время подходило к обеденному перерыву, он выскочил минут на 10 раньше с какими-то бумагами и побежал, я – за ним: «Товарищ майор! Мы благотворительная организация!..» – чуть ли не до кабинета замначальника за ним бежал, он все руками отмахивался – отстань от меня. Мы забежали в приемную, а там – его начальник с секретаршей разговаривает:

– Что такое? Что происходит?

– Да у человека еще 10 минут рабочего дня, а он убеждал. Мы, вот, благотворительная организация.

Он весь покраснел, чиркнул, не глядя, «утверждаю»: «Только позорить меня перестань – иди вон». И я пошел с этим разрешением к граверу, который сидел на углу Садовой и Невского в Гостином дворе. Печать была скромная – просто ЦБФ «Ночлежка» обычным шрифтом. И спросил его, можно ли вместо этого поставить наш логотип. Петя Охта нарисовал нам чудный – с буквой О, увитой колючей проволокой, а не с фонариком, как многие думают. Гравер сделал похоже, но более брутально. То, что резчик пошел на такой шаг – нарушил утвержденный макет, – свидетельствовало, что страна менялась.

Менялась она серьезно: так, Высшая партийная школа в Таврическом дворце стала Северо-Западным кадровым центром, созданным, чтобы взрастить новую плеяду специалистов для новой системы управления.

Таврический дворец – это, собственно, колыбель российской демократии, потому что именно там в начале XX века собирались первые Государственные думы (все три были разогнаны), а после с тем же успехом и Учредительные собрания. А потом коммунисты сделали там свою кузницу кадров, но после 1991 года она, как и все структуры КПСС, под эгидой профессора Эдуарда Теплова была реформирована в самое демократическое учебное заведение, как нам казалось.

Однажды Виталий Мутко, который был тогда председателем Комитета по социальным вопросам, предложил – почему бы нескольким сотрудникам «Ночлежки» не пойти учиться в специально созданное место. Они были готовы за нас заплатить. Таким образом мы с женой Ксюшей, работавшей у нас регистратором, попали на обучение по специальности «социальная работа».

Обучение было очно-заочное и включало помимо полезных дисциплин довольно смешные: введение в эзотереологию и невропатологию, семьеведение… Правда, преподаватели не особо могли помочь ответами на вопросы о профильном предмете – об устройстве социальной работы. Все то, что мы делали на тот момент с бездомными, было чистым листом. Мы шли своим путем, пробуя разные варианты… Моя курсовая называлась «Экономика общественных организаций», но как преподаватели могли знать устройство того, что только появилось? Например, привычный нам сбор пожертвований во всем мире носил модное название «фандрайзинг».

Студенты, которые должны были стать новыми чиновниками, относились к нам достаточно осторожно, потому что не понимали, чем мы занимаемся. Интересовались, но слегка – вдруг мы вшивые и прокаженные. Зато среди преподавателей мне было комфортно, так как часть из них были авторами нашего готовящегося социологического проекта, который вышел только в 1994 году. А моя статья для этого проекта «Бездомность в Петербурге» стала основой моего диплома.

5. Что делали бомжи с ваучерами: Большая раздача слонов в собственность

Наполеон с лотка продает ордена,

Медали и выцветший стяг.

Майк Науменко. Уездный город N

В 1991 году демократические силы Петербурга обосновались на Измайловском проспекте, 8, а «Ночлежка» тогда начала получать первую гуманитарную помощь. Шла она в основном из Германии. Мы обращались в Комитет по распределению гуманитарной помощи, но нам обычно отказывали, а тут вдруг позвонили и сказали забрать 20‑футовый контейнер с посылками. В них оказался простейший набор: консервированный хлеб, печенье, чай с сахаром, ветчина и что-то еще… Мы их сгрузили в наш подвал на Пушкинской, а потом раздавали всем бездомным: каждому по коробке в руки, а фиксировали выдачу в наших регистрационных картах.

Поскольку мы отдавали коробку под роспись, то дальше ее движение не контролировали. Но к нам неожиданно пришли менты с вопросом, действительно ли мы это бесплатно раздаем бездомным? Многие из них пошли торговать наборами у Кузнечного рынка. С одной стороны, было очень обидно, с другой – понятно: зачем бездомному эти баварские сосиски, если он может их продать и купить себе что-то? Даже если фуфырь – выпьет и согреется, а сосисками в петербургском климате особенно не разомлеешь.

В следующий раз гуманитарная помощь удивила нас всех. Позвонили и сказали, что есть контейнер с одеждой. Суперская вещь, кто же откажется от одежды? У нас люди полураздеты. Действительно, пришел целый контейнер, а внутри плотно упакованные кубы одежды метр на метр, перетянутые металлическими стяжками, – очень хорошо все это закатывалось в наш подвал… Разгружали полдня, а пока отдыхали, по городу моментально разнеслась весть, что в «Ночлежку» привезли одежду. Народ мигом набился – человек сорок, больше не вместилось, а остальные стояли и ждали на улице. Мы выкатили первый кубик и под восторженные взгляды, будто Бендер с Воробьяниновым стул вскрывали, открыли его. Он мгновенно расправился, став в объеме раза в четыре больше себя, и оказался горой пиджаков. Просто горой пиджаков!.. Мы стоим, смотрим, лежит эта гора пиджаков, бездомные молчат… Вдруг кто-то из сотрудников предложил, а давайте посмотрим, что во втором. Также торжественно выкатили второй куб – барабанная дробь, а там опять пиджаки.

И вот у нас лежит большущая гора пиджаков в приемном зале – и стоит толпа бездомных, которые тоже с ужасом на это смотрят. Штаны хотя бы – еще понятно, но пиджаки-то куда? Посчитать их невозможно – нужно проводить целую инвентаризацию, да и подробно их описывать бы пришлось. Они все были абсолютно разных типов, фасонов и размеров, даже национальные баварские костюмы были с декоративными пуговицами-листочками. Сказали, что гуманитарная помощь, люди собрались, откуда мы могли знать, что там пиджаки эти?.. Да и сказали же – одежда. Не возразишь. В общем, раздавали мы эти пиджаки год, некоторые приходили по второму разу – весь город завалили немецким секонд-хендом.

Когда я эту историю с пиджаками рассказал в Комитете гуманитарной помощи, все очень удивились. Одна барышня даже не поверила, приехала специально проверить, действительно ли пиджаки? Ну, конечно, нет! А то, что скоро все петербургские бездомные будут ходить в пиджаках и по ним можно будет их узнавать, так это ничего.

Потом нам все-таки пришел контейнер с низом. Но штаны были, мягко говоря, не для бездомных. Бездомные ведь не отличаются особой комплекцией, а там были штаны от 50‑го размера – для беременных мужиков. Я даже не возмущался особо, тем более что бездомные брали, чтобы это менять у бабушек на еду или продавать. Не проблема – это вопрос выживания, который человек решает самостоятельно. А то, что ему втюхивают то, что ему не нужно, – опять же не наша проблема, не мы же эту гуманитарную помощь собирали.

Вообще с гуманитарной помощью были сплошные казусы. В какой-то момент у нас появилась смешная барышня из Дании, которая спросила, чем она может нам помочь, что надо? Мы ответили, что, конечно, одежда. Также она увидела, что у нас только одна старенькая пишущая машинка. И в 1992 году она договорилась с каким-то капитаном, который из Дании шел в Петербург на барже, чтобы он взял гумпомощь для нас. Мы-то поговорили и забыли, а тут мне раздается звонок из порта, и говорят, приезжайте забирать вашу гуманитарную помощь. «Я, – говорит капитан, – стою на рейде. Завтра с утра уже планирую стоять у причальной стенки в грузовом порту».

Приезжаю – действительно есть баржа с капитаном, в трюме – мешки и коробки: «Забирай! Только сначала надо таможенную очистку пройти». Прихожу в таможню, а барышня меня спрашивает, что там. Объясняю, что знакомая из Дании отправила гуманитарную помощь.

– А что в коносаменте?

Я говорю:

– А что такое коносамент?

– Это таможенная декларация.

– А как она выглядит?

– У капитана возьмите.

– Так он к вам послал, чтобы вы таможенный досмотр сделали.

Инспектор пошел смотреть со мной, что в коробках, а я знать не знаю. Решили смотреть: развязали два мешка, действительно одежда. А вот в коробке оказалась печатная машинка с тамошней раскладкой с умляутами и так далее. Она ее запросто послала в страну, где еще недавно вся копировальная техника была на учете в КГБ. А клавиатуру-то в начале 1990‑х поменять дело плевое, конечно, но недостижимое. Говорю: «Ну давайте декларировать, раз прислали». Капитан стоит весь на нервах, потому что ему дальше нужно в Ладогу. Я ему предлагаю: мы сейчас груз разгрузим, а машинки ты повезешь обратно, потому что в Россию их не пустят. Он в ужасе: как я, дурак, на это согласился?! Я-то примерно понимал как – она ему каких-то денег заплатила.

А дальше началась беготня с оформлением этой государственной таможенной декларации. Таможня оказалась очень продвинутой: сказали, что с коносаментом нужно идти в кабинет, где сидит девочка, которая все это оформит в грузовую таможенную декларацию, а потом в сберкассу – платить пошлину, а касса прямо в порту – все продумано. «Ребята, совесть-то имейте, какая с нас пошлина?» – «Мы ж не звери, – улыбаются, – маленькая пошлина будет, мы все понимаем». Пришел – сидит вся замученная девочка, потому что таких, как я, там целый коридор, а она, бедная, несчастная, одна. Напечатала все на компьютере и отправила сделать распечатку с дискеты. Хорошо мобильников еще не было, потому что капитан там уже просто изошелся на говно: «Я сейчас на пирс все выгружу – и отвалю!» Я ему объяснял, что он права не имеет – таможню ждать надо. А он рассказывал, что это мой груз и «сам разбирайся».

В итоге я получил эту дискету, побежал к таможенникам, а у них обед. Я уж набегался и решил не сдаваться, вычислил, где у них столовка. До сих пор помню эти лица: прихожу – сидят, жрут. А я им: «Ну что, мужики, бездомные мерзнут. Вот дискета. Вот распечатка. С машинками решили – остаются на борту, он их даме в Данию вернет». Дали добро. У меня все это время грузовик стоял, в который надо было перетаскать целый забитый вещами носовой отсек. Благо, пропуск дали – машину к пирсу подогнать. Короче, растаможились.

Во всем этом безобразии внутри груза нашлись неиспользованные женские колготки, валом наваленные без всяких упаковок. Мы, сколько могли, раздавали, а потом эти колготки меня достали уже окончательно – стоит огромная коробка посреди зала. Да и барышни бездомные, которых по статистике не больше 30 %, на меня как на сумасшедшего смотрят, когда я их спрашиваю, не нужны ли колготки? Уличные бездомные женщины жили стаями, а к нам в основном приходили просто те, у кого прописки нет, – им колготки просто не нужны, а уличным подавно – в театр, что ли, ходить? Лучше уж рейтузы. Благо муж одной нашей сотрудницы оказался предпринимателем и все остатки чулочно-колготных, всех утомившие, у нас купил.

Довольно быстро мы поняли, что рассчитывать на гуманитарную помощь – плохая идея. Организация сама должна зарабатывать на свои нужды. И в мае 1992‑го мы организовали большой концерт из групп ленинградского рок-клуба в ДК Ленсовета. Концерт Памяти Пионерской организации им. Ленина: мы надеялись, что организация померла наконец-таки с концами, поэтому решили устроить ей поминки, которые вели эпатажный Кирилл Миллер и танцовщик из «АукцЫона» Владимир Веселкин. А заодно и принять зрителей в ряды пионеров в последний раз, но никто не рискнул подняться на сцену, когда мы пригласили. На афише так и было написано, что концерт – в помощь организации «Ночлежка». Мы пробовали любые ходы для зарабатывания денег. И тогда на концерт взяли много бутылочного пива на пивоварне Степана Разина, чтобы торговать им в фойе. Как выяснилось, рокеры пиво не очень любили, поэтому всей «Ночлежкой» мы допивали пиво, чтобы вернуть тару, а значит, и какую-то часть денег. Помню, как кто-то в обеденный перерыв, икая, сказал: «Ну, давайте его уже в банки перельем и вернем наконец тару!» – «Не, тогда эту бадягу будет окончательно невозможно пить», – донеслось обреченно.

Алексей Алексеев, фронтмен группы «Осколки», пионер-волонтер «Ночлежки»:

«В “Ночлежке” сначала появился мой приятель по техникуму Олег Иконников и заявил мне: “Хватит дурью маяться – тут кое-какая работа есть”. Я спросил, платят ли денег? “Не то чтобы, зато весело”, – ответил Олег.

Сначала мы строили столовку для бомжиков, причем за работу на строительстве этой самой столовки платили достаточно скромненько, мягко говоря. А вот если ты оставался сторожить склад и конторку (соседнюю дверь с этой самой столовкой), то выходило чуть-чуть побольше. И плюс по ночам там можно было репетировать. У меня была группа “Осколки”: с моей точки зрения, это был панк-бит; бит – потому что простая хорошая музыка а-ля “Битлз”, а панк – потому что мы играть не умели.

Мы жили в едином творческом порыве: надо понимать, что Пушкинская, 10 – это такая творческая клоака нашего города, куда сливались всякие художники, поэты, писатели, сопутствующие им алкоголики, наркоманы и прочие тунеядцы. Так что все было радостно и весело. В конце двора обитал Коля Васин, с которым у меня были давние полезные отношения. Так что в обеденный перерыв, когда все шли поесть, я шел к Васину поиграть на гитаре. Все равно, где чай пить, а там удавалось спокойно позаниматься, чтобы не отвлекать в конторке от приема бомжиков.

Был у нас показательный эпизод про то, как мы раздавали гуманитарную помощь. В основном контингент же у нас был специфический, в том числе люди, покинувшие тюрьмы, которым мы выдавали никому не нужные немецкие шмотки, что сразу преображало, и получивший помощь вполне себе человеком дальше ехал домой. Плюс, конечно, наши родные постоянные клиенты-бомжики: мы с ними общались, как правило, они из себя что-то представляли как собеседники и людьми были явно неплохими. А тут получилось так, что мы пропали на несколько дней, потому что Валера был занят фестивалем. Естественно, контора была закрыта. А мужики уже привыкли, что можно каждый день прийти, чего-нибудь получить. А тут нас нет – накопилось. Как только они увидели открытую дверь, то выстроилась огромная очередь. Заходит один – ему замшевую куртку: “Девочки, миленькие, мужики, дорогие, спасибо, – меня теперь жена узнает, когда домой вернусь!” Заходит другой, на костылях, у него ампутирована нога. Сам в абсолютно драных вонючих лохмотьях – его переодевают во все чистое. Он выходит со словами: “Господи, жить хочется! Спасибо вам, низкий поклон!” – и идет дальше. И это все достаточно долго происходит. Люди волнуются, очередь начинает кишеть: “Давайте там быстрее!” А мы можем запускать только по несколько человек, потому что иначе сами представляете, как тяжело будет обслуживать. И тут заваливается поддатный человек – я бы не сказал, что он был похож на нашего клиента. “Чего у вас тут происходит?” – наезжает. “Гуманитарную помощь нуждающимся выдаем, а вы вообще кто?” “Я прокурор народной полиции!” – у него началась агрессивная истерика. Я человек молодой, горячий и еще достаточно бестолковый: “Вон у меня швабра есть – сейчас я тебе в лоб как заеду!..” И уехал бы туда, откуда надо было бы возвращаться через “Ночлежку” – курточку получить, чтоб дома узнали. Спасла одна из наших прекрасных работниц (невероятная женщина, самая старшая из нас – ей тогда было между 40 и 50), которая начала его успокаивать: “Вы входите-входите, мы вам сейчас все расскажем. Мы здесь обслуживаем лиц без определенного места жительства, у которых тяжелая судьба…” – материнским голосом она убрала напрочь всю эту пьяную агрессию.

В общем, работать в “Ночлежке” было весело. На самом деле, одна из самых счастливых страниц в моей жизни».

Всю помощь, оказываемую бездомным, «Ночлежка» фиксировала в регистрационных картах – наша картотека была единственной в городе, да и вообще в России. Поэтому, когда власть решила выдать гражданам приватизационные чеки, вполне логичным было наше участие в этом процессе. В Комитете управления городским имуществом было большое собрание, которое вел Анатолий Чубайс. Когда начались вопросы, я спросил, что будет с бездомными? Для Чубайса было удивительным, что в Петербурге бездомные так целенаправленно становятся на учет, – и тогда в КУГИ по распоряжению Михаила Маневича создалась рабочая группа, которая должна была составлять списки бездомных на получение приватизационных чеков. Списки составлялись в трех экземплярах: один хранился у нас, второй – в КУГИ, а третий передавался в Сберкассу для получения этих билетов счастья. Конечно же, как и с гуманитарной помощью, большинство бездомных не оставляли их себе, а продавали прямо около сберкассы, не веря в обещанную Чубайсом схему «Волга» в обмен на чек.

Пока мы составляли списки, помимо заработной платы нашу рабочую группу с барского государственного плеча одарили электромеханической пишущей машинкой «Ятрань». Это была первая целенаправленная техническая помощь «Ночлежке» со стороны государства. Эксплуатировали мы машинку нещадно, составляя списки, в которые вошло более девяти тысяч бездомных. На том и закончили. Спустя годы к нам пришел представитель контрольно-ревизионного управления, этакий седовласый мощный старик «в нарукавниках», который вежливо поинтересовался судьбой этого пишущего агрегата. Вовсю тогда у нас уже были компьютеры, а эта несчастная «Ятрань» пылилась в углу, бережно покрытая чехлом. Ревизионист долго возмущался, что мы так небрежно относимся к вверенному нам госимуществу, грозился составить акты проверок, требовал вернуть «Ятрань» в надежные государственные лапы, но наша святая бухгалтер Людмила Ивановна показала ему амортизационную карточку – и нежно успокоила, что жить машинке всего полтора года. Он удовлетворился справкой из бухгалтерии и растворился в бюрократических коридорах. Так что от программы приватизации «Ночлежке» досталась не «Волга», а списанная машинка «Ятрань».

Санкт-Петербургские ведомости, 17.12.92

ЗА ВАУЧЕРОМ К ВЛАСТЯМ

Комитет по управлению городским имуществом принял делегацию лиц без определенного места жительства. Выяснилось, что на пункте, где им должны были выдавать ваучеры, на Пушкинской, 10, три дня не было света, и ваучеры эти три дня никто не выдавал.

После раздумий бомжи догадались обратиться в мэрию. Смольный посетила делегация… в сто человек. Вопрос уже решен. Ваучеры будут выданы в ближайшее время.

6. Собчак и бездомные: Игры доброй воли и Путин в коридоре

Вдруг телеграмма: – Бью челом! Примите приглашение!

Давайте пообедаем. Для вас накрыт Брюссель.

А. Башлачев. Слет-симпозиум

У «Ночлежки» были постоянные контакты с Западом – тамошние корреспонденты буквально жили у нас: не было и недели, чтобы мы не давали какое-то интервью, ведь в Петербург в тот момент приезжало огромное количество представителей западных организаций.

Например, лорд-провост (мэр) Глазго, который тоже изумился тому, в каких условиях мы там работали. К нам заглядывал американский издатель из Columbus Publishers, после чего мы писали ему письмо о желании совместно издать книгу. Особо активно нас навещала корреспондентка Tagesspiegel Эльке Браун, которая как раз занималась освещением распространения немецкой гуманитарной помощи в Санкт-Петербурге. Поскольку немцы в тот момент были очень эмпатичны к Петербургу, на основе публикаций Эльке собралась внушительная сумма пожертвований, переданная через организацию «Русско-немецкий обмен»[6], задачей которой было выстраивание связи между Германией и Россией, но более точно – Берлином и Петербургом.

«Русско-немецкий обмен» зашел в город в 1992 году и обосновался на Невском, 104, что символично – около офиса Жителей блокадного Ленинграда. Они пригласили меня на встречу, сообщив, что собрали сумму для «Ночлежки», и спросив, на что бы я хотел ее потратить. Я реально удивился: хожу, ноги стираю по городу, ищу каких-то денег, а тут – вот они. Вообще-то нас всегда выручал Запад, точнее – туристы, которые оставляли, приходя к нам, валюту в ящике для пожертвований – 20–30 долларов. А тут раз, и действительно серьезная сумма в немецких марках. Я сказал «Обмену», что на большой проект не хватит, но есть идея – закупать на эти деньги концентрат бульона, чтобы раздавать его бездомным. Так родилась первая социальная столовая для бездомных, тем более остальное (чай, сахар и пластиковую посуду) мы могли купить здесь, да и булочная под боком. А вот концентрата бульона в городе не водилось.

Очень многим мы отказывали в регистрации и карточках, потому что у людей не было документов. А на альтернативу, которую мы реально могли предложить для их восстановления (только идти в милицию, а это значит отсидеть 30 суток), не каждый был готов. А так чашка чая с сахаром, кружка бульона, кусок хлеба – и совесть чиста. Начал искать помещение. Пошел к Коле Медведеву узнать, есть ли на Пушкинской никому не нужное пространство. Им оказался подвал рядом с нами. Своими силами мы все почистили, сделали легкий ремонт, купили бойлеры для горячей воды под чай и приготовление бульона, а из Германии нам привезли несколько 25‑киллограмовых ведер с концентратом бульона в порошке. Нашли тут какое-то производство, где производили одноразовую посуду, закупились чаем, договорились с соседней булочной, что будем каждый день подавать заявку на хлеб.

Хоть у нас и открывался как бы общепит, все разрешения я послал в лес, потому что хорошо знал, что в этих условиях никто кормить бездомных не разрешит. Поэтому столовая открылась явочным порядком. Мы начали кормить по 400 человек в день – пусть придут закроют. Никаких ленточек мы не перерезали, даже вывески не было – просто открыли дверь. Столовая на Пушкинской проработала больше двух лет – и никто, ни одна сволочь, не предъявила претензий. Кстати, к нам ходил бездомный с грустной фамилией Голод.

Изначально я был сторонником того, что кормить людей, – это больше церковное занятие, а не социальное. Потому что дело церкви – дать какой-то кусок хлеба человеку, а работа в социальных структурах – это другое.

Но когда мы завели себе абонентский ящик в почтовом отделении на Невском, к нам повалили письма из лагерей: пришлите курева, чая и прочее, и мы собирали и отправляли эти посылки в Мордовию и в Коми. А потому и столовая была логична.

При том, что во многих православных церквях были трапезные, я не знаю ни одной, где была бы столовая. Да, была у «Армии спасения» и «Мальтийского ордена», но православные почему-то не считали это нужным…

Я же по-прежнему продолжал ходить в Ленсовет, где познакомился с интересным человеком Федором Федоровичем Чубом, который представлял Транснациональную радикальную партию – партию ненасилия, ратующую за отмену смертной казни; да еще и с Ганди на логотипе. Мне представлялось, что это отвечает всем моим гражданским запросам. И принцип этой партии заключался в том, что они стараются в свои ряды включать так называемых ВИПов.

Яков Гилинский, адвокат, член Транснациональной радикальной партии:

«В Петербурге эту международную организацию представляла одна довольно толковая женщина, которая устроила собрание – меня на него тоже позвали. Я хорошо помню, что на нем был и бывший ректор Ленинградского госуниверситета – академик Александров; Николай Аржанников – один из первых, если не единственный офицер милиции, взбунтовавшийся против того, что было, организовав профсоюз милиционеров. Меня вдохновило то, что было на первом собрании, поэтому я вместе со всеми поехал в Рим.

Самое для меня важное, что в декабре 1993 года они организовали в Брюсселе Международный конгресс за отмену смертной казни во всем мире до 2006 года. В России уже был введен мораторий, но там я выступал за полную отмену смертной казни и отмену пожизненного лишения свободы. Радикальная партия выпускала журнал “Hands of Cain“ (“Руки прочь от Каина“) – в номере, посвященном этому брюссельскому конгрессу, я случайно оказался на фотографии, а кусок моего выступления там был опубликован.

Затем, когда началась война между Сербией и Хорватией, радикальная партия решила поехать в Загреб, чтобы доносить свою либералистскую и антивоенную повестку. А я поехал вместе с ними. И мы остановились в гостинице, где все первые этажи были заложены мешками с песком на случай обстрелов – я такие мешки с песком хорошо помню по блокаде Ленинграда…»

Соответственно, в начале 1993‑го, как обещал Федор Чуб, все должны были поехать в Рим на конференцию Транснациональной радикальной партии. Поскольку поездка организовывалась для всей России, то московское отделение партии в лице Коли Храмова выкупила чартер из Москвы. В итальянском посольстве о нас уже были предупреждены. Тогда я еще и в «Русско-немецком обмене» сказал, что еду в Италию – и они предложили отвезти меня из Рима в Мюнхен и Берлин.

Все здорово, только вот для вылета нужен загранпаспорт, а у меня его не было. Что уж там – прописки не было. Я подумал, что получить при таких обстоятельствах загранпаспорт – немножко фантастика, но чудеса случаются.

И вот, прихожу в переулок Антоненко в ОВИР, который занимался выдачей загранпаспортов. Заполнил там анкету: в графе «место жительства» написал «отсутствует», про трудовой стаж тоже написал честно, что работал на сезонных и временных работах по всей территории СССР. Чиновник вылупил глаза: «Парень, ты в своем уме? «Скорую» случайно не вызвать?» Я его спросил: «Что случилось?» А случилось, точнее, не случилась – прописка. Еще и поднадзорное дело… И написал на анкете красными чернилами, что в рассмотрении отказано: «Пошел к черту!»

Я, в расстроенных чувствах, зашел за угол – в Комиссию по правам человека к Юлу Рыбакову, а он оказался в Москве, зато на месте был его секретарь Комиссии Роальд Пясковский, который меня выслушал и сказал, что проблемы не видит.

– Как проблемы нет, если не дают?!

– Понимаешь, – говорит он, – ОВИР находится в подчинении Комитета по внешним связям…

– Ну и что?..

– А то, что тут в коридорах где-то бегает его председатель Путин, – объяснил Роальд. – Давай сейчас письмо ему напишем, ты его поймай: если поставит резолюцию, так я уверен, что все пройдет.

Думаю, а что, Мариинский дворец я знаю, ходить люблю: поймать Путина – поймаю. И Роальд действительно написал письмо, что Комиссия по правам человека обращается к Комитету внешних связей с просьбой в виде исключения предоставить руководителю «Ночлежки» Соколову загранпаспорт, потому что ему надо ехать устраивать международные связи. Я подумал, что бред полный, но вдруг выгорит. С письмом в руках, в коридоре около Белого зала, я действительно увидел Путина:

– Вот, Владимир Владимирович, можно обратиться к вам с вопросом?

– Можно. – Видно, примелькался уже, как тень дворца – мужик в сапогах.

– Мне надо ехать, а паспорт не дают.

Он говорит:

– А куда надо ехать?

– Сначала в Рим, потом в Германию.

– Ну, хорошо, – сказал он. Поставил на письме резолюцию «немедленно выдать паспорт».

Я быстренько забрал, пока чернила не просохли, и побежал от него подальше на Антоненко. Пришел: «Вот! Давай!» Лицо чиновника передать сложно, оно было немножечко вытянуто и изумленно: «Приходите послезавтра». И правда, у меня на руках оказался паспорт, который я отдал Чубу, а тот повез в Москву за итальянской визой. Но с поездкой в Мюнхен нарисовалась проблема, что мне никак не получить немецкую визу: паспорт в Москве, а я с немецким консульством в Петербурге. Тогда в «Русско-немецком обмене» сказали, что я смогу зайти в посольство Германии в Риме и получить визу там. И я стал готовиться к поездке. Еще в 1992 году я познакомился с дивными сотрудниками из Ленинградского Зонального научно-исследовательского института экспериментального проектирования, которые в том числе проектировали крышу для СКК. Тогда они предложили шикарную идею – делать для бездомных дома из блок-контейнеров (грубо говоря, бытовки, которые сейчас можно увидеть на любой стройке). Они разработали проект на 60 человек, предусматривающий и спальни, и столовую, и медицинский блок, и даже небольшой изолятор. Собрать такую конструкцию можно было за два месяца на любом участке – лишь бы были коммуникационные точки для подключения. Это стало бы идеальным решением проблем для города. Они это сделали сами в надежде, что мы это пробьем, а они станут основными подрядчиками. Идея тогда казалась массовой: в городе 22 района, один комплекс вмещает в себя 60 бездомных, а сколько их вообще?.. Они придумали это первыми в мире.

На дне

Каждому нужна крыша над головой

…Благодаря небольшой массе и разборности конструкций здание при необходимости легко переносится на другую территорию. Общая площадь ночлежного дома – 1209 м^2, полезная – 1118 м^2. Затраты на строительство с учетом стоимости материалов, расходов на доставку блок-контейнеров, зарплаты строителям и выплаты налогов 230 000 долларов.

Ночлежный дом состоит из двухэтажной основной части и одноэтажной пристройки. На первом этаже основной части размещены санитарно-гигиенический и административно-хозяйственный блоки, работает медицинская служба, в том числе изолятор (с отдельным входом).

На втором этаже находится спальный блок с 2–3‑местными комнатами. Одна из комнат отведена под кухню самообслуживания. В небольшой одноэтажной пристройке расположена столовая, рассчитанная на двухразовый режим питания (утром и вечером). Она может работать, используя готовые обеды или концентраты.

При необходимости размеры обеденного зала на 30 посадочных мест увеличиваются за счет присоединения новых блок-контейнеров.

Ночлежный дом будет размещен в микрорайоне, где есть возможность создания рабочих мест для бездомных.

Тогда, перед поездкой, Петя Охта нарисовал нам открытку с бабушкой, и мы сверстали буклет про блок-контейнеры. Заказали печать у Евгения Кузьминского, который сидел на «Пушкинской» и издавал журнал «Петербургские чтения», где, собственно говоря, и была опубликована первая статья про бездомных. Кузьминский нам сказал, что, конечно, отпечатаем все в цвете, на английском и немецком, мол, все будет. Прихожу накануне вылета, а все сырое, несфальцованное (не сложено по сгибам). С Кузьминским так всегда получалось.

В итоге я весь день разрабатывал мелкую моторику, чтобы набить целую сумку этих брошюр, сесть в «Красную стрелу» и продолжить это увлекательное занятие. Плюс на ризографе на итальянском, английском и немецком языках мы сделали листовки о «Ночлежке». В сумку я сложил все это, плюс фотоаппарат и диктофон, – короче, все, что нужно для захвата мира.

На следующий день в Шереметьево я встретил всех: Якова Ильича, Витю Резункова с «Радио Свобода»[7], бабушку русского феминизма Олю Липовскую. Мне выдают паспорт с визой. В Шереметьево меня заставили сдать всю мою ценную ручную кладь – всю технику в багаж. И я остался без ничего.

С Витей Резунковым мы выпили немного вина в самолете, и после приземления все вместе отправились получать багаж. Мне показали на несколько ждущих нас автобусов. Только вот моей сумки все нет и нет. Как класса! Я начал судорожно бегать в панике – у меня же там фототехника, у меня же там диктофон, инструменты, листовки, самое главное – брошюры. Как же я вообще без портфеля? Пока я там бегал с криками «Где мой багаж?», все автобусы уехали. Как потом выяснилось, эти подумали, что я в том автобусе, а те подумали, что я в другом автобусе. Багаж, к моему удивлению, нашелся через полчаса, почему-то он затерялся. Мне-то что, господи, у меня же деньги есть – две тысячи немецких марок! Чего мне бояться? «Русско-немецкий обмен» перед вылетом дал мне деньги на покупку билета «Люфтганзы» из Рима до Мюнхена. Моя задача была очень простая – я должен был в Риме пойти в немецкое посольство, получить визу и купить билет.

Я не растерялся, ведь название улицы я знаю – Виа Аурелия. Приехал я из европейского города под названием Санкт-Петербург, где этих гостинец международных пять основных – «Астория», «Европейская», «Прибалтийская», «Пулковская» и «Октябрьская». Заблужусь, что ли? Улица известна – любой таксист довезет. И тут водитель задает мне вопрос: «А в какую гостиницу?» – «В международную, – говорю. – Ты что, не понимаешь, что ли? В международную… Интернешнл, мать его, хотел». А у них все «хотелы» – интернешнл! Потом я выяснил, что длина этой улицы 35 километров – и повсюду отели, даже хостелы – междунардные. Я понял, что попал… Таксист стал выпытывать, куда я приехал. «На конгресс Транснациональной радикальной партии!» – бравирую. А он в недоразумении – что за партия такая. «Какой народ дикий!» – думаю. Если у нас проходит конгресс какой-нибудь партии, так все об этом знают, везде растяжки. А здесь он не знает, что в его городе творится. Я вспоминаю фамилии – Марко Панелла, Эмма Бонино… Европейский парламент… Так он наконец понял, куда меня везти. Захожу – там все стоят, регистрируются, улыбаются.

Но дальше настало другое приключение – получение немецкой визы. На следующий день с утра было пленарное заседание, а потом перерыв, и мы пошли в центр Рима прогуляться. Вдруг я вижу, вот он, офис «Люфтганза». И на всякий случай решаю купить билет, мне его запросто продают. «А виза, что ли, не нужна?» – удивляюсь. – «Нужна. А у вас что, нет? В любом случае, вы ж билет хотели – мы вам его продали». Билет, естественно, был самым дешевым и невозвратным. Дела… Но все равно в немецкое посольство надо идти. С трудом я нашел его среди запутанных улочек старого Рима, карты которого у меня даже не было, а там анкеты – только на немецком и итальянском. Я тычу барышне факсом: она кивает, мол, да-да, получили, анкету-то заполняйте. До сих пор не знаю, что там была за половина вопросов, правильные ли я на нее дал ответы… Но с трудом заполнил. И спустя день на руках у меня была виза.

А помимо визы, в Риме я преследовал и личную цель. Наша регистратор Ксюша на тот момент уже стала моей женой, и когда я полетел, то хотел привезти молодой возлюбленной очень хороший подарок. По моим советским стереотипам женщине нужны были сапоги, тем более по телевизору шла реклама «Купи жене сапоги!», и я нашел, бордовые, на высоком каблуке, очень элегантные. А потом всю дорогу носился с ними и со своим агитационным набором.

Так я полетел в Мюнхен, где меня от «Русско-немецкого обмена» встретила Штефани Шиффер, закончившая факультет славистики. Она меня сопровождала и была моим кошельком, очень бережливым кошельком. Приезд спонсировал Фонд Генриха Бёлля.

В первый же вечер мы поехали в гостиницу, там бросили вещи и затем пытались найти, где бы поужинать. В это время оставались открыты только совсем рестораны или кебабные, работавшие за кэш, который нужно было снять с карточки Штефани. Полночи мы ходили по Мюнхену, где банкоматы тогда были еще большой редкостью, но стоило нам что-то найти, Штеффи махала руками – нет, нет, нет, этот банк поддерживает поставки оружия в Африку и тому подобное. На самом деле просто не попадалось ее банкомата, где комиссия была бы меньше. В Мюнхене я пробыл пару дней.

Потом мы отправились в Берлин, где я выступал на каком-то собрании – мне хлопали, жали руку и обещали, что все будет хорошо. Врать не буду, стало лучше. Но не поэтому. В этот же приезд я познакомился с францисканским монастырем в Панкове, который потом захотел прислать нам свою послушницу для работы в столовой: «Возьмете?» – «Так чего ж не взять? Но где она будет жить?» Монастырь все брал на себя, а Катарина Метцнер у нас просто работала. Сейчас мне думается, что это была такая форма контроля – они хотели посмотреть, так ли все, как я рассказываю, а францисканский монастырь тогда уже открыл свою «Полевую кухню» в Берлине.

Сестра Катарина стала работать у нас в начале осени, а с первым снегом приехала и команда «Второго» немецкого телеканала ZDF во главе с Дитмаром Шуманом с идеей снять фильм о том, как немецкая волонтерка работает в столовой для бездомных. Тем более что все это было в преддверии Игр доброй воли, которые должны были пройти в Петербурге на следующий год, – и город активно пиарил себя за границей. Журналисты приехали к нам и собирались сделать большой фильм о бездомных, о том, как Катарина работает в столовой. И, значит, вот мы начали снимать. А в первый же съемочный день я предложил поехать снимать картинки на Южном кладбище около Пулково. Там есть целый участок так называемых «безродных могил», идущих под номерами, никто не знает, кто там захоронен. Но нам объявили, что снимать нельзя – нужно специальное разрешение от Управления по ритуальным услугам. В общем, пришлось звонить в Ленсовет, просить Комиссию по соцполитике делать письмо в ритуальную службу. День уже клонился к закату – через Мариинский дворец мы добрались до них на Первую Советскую только к вечеру. Они сидели за круглым столом и будто нас специально ждали – разрешение на съемку мы получили.

На следующий день, когда мы собирались поехать снимать, появилась барышня с фотоаппаратом, которая снимала бездомных. Я рассказал ей, что сейчас мы едем на кладбище снимать могилы, и вообще, не хотите ли поехать с нами? Таким образом у нас в «Ночлежке» появилась Лариса Петрова.

Кроме могил в фильм вошли диалоги с бездомными, разговоры со стариками в самой «Ночлежке» и с клиентами в столовой, интервью с нашим персоналом, например, с Ларисой Евгеньевной и Ниной Александровной, которые работали вместе с Катариной.

Кстати, к этому же времени относятся заявления Собчака в газете «Смена», что бездомности в Петербурге не существует – она придумана журналистами. Эта фраза попала в сюжет Дитмара, который долгое время был корреспондентом ZDF в Москве, прекрасно говорил по-русски, знал Россию и совершенно четко понимал, куда он попал.

Дитмар Шуман, спецкорреспондент ZDF:

«Это было кроткое время после развала Советского Союза и после объединения обоих немецких государств – Второе Немецкое телевидение в Берлине думало о том, чтобы показать нашим телезрителям в Германии, какое положение царит в бывших социалистических странах на Востоке. Мы имели контакт с группой молодых энтузиастов в Берлине, которые помогали в Питере, – и решили снимать там. Поехали в Санкт-Петербург и снимали с Валерием Соколовым и немецкими помощниками.

Феноменальный успех фильма я связываю с тем, что подавляющее большинство немцев имели очень хорошие знания о России, о Советском Союзе – прежде всего в бывшей ГДР: на востоке Германии люди имели отличные контакты с русским населением. И поэтому такое положение дел в первые годы после развала Советского Союза подталкивало многих людей помогать России. И поэтому получили большую поддержку».

Фильм получился почти на 45 минут и был выпущен под Рождество 1993–1994 годов в Германии. А в Европе под Рождество принято жертвовать на благотворительность. И я не мог предполагать такого фантастического успеха фильма. Выяснилось, что денег очень много. Даже Дитмар звонил мне и говорил: «Валера, это феноменально!» Тогда я сразу обратился к «Русско-немецкому обмену»: денег много, давайте купим «Ночлежке» дом: неиспользуемые детские сады можно было купить за копейки. Но «Русско-немецкий обмен» занял жесткую позицию, сказав – деньги деньгами, но государство должно выделить вам здание под ночлежку с какой-то зоной. Я их долго убеждал, что никакое государство (и уж тем более никакое правительство Петербурга), особенно пока у власти Собчак, ничего не даст «Ночлежке». И вот почему.

В 1994 году, в преддверии Игр доброй воли (альтернативы Олимпийским играм, которую предложил Советскому Союзу в 1984 году Тед Тернер, когда сначала бойкотировалась Московская Олимпиада, а потом Олимпиада в Лос-Анджелесе) вся мэрия стояла на ушах, предвкушая приезд туристов, вылизывала город.

На дне

Из интервью замначальника Управления общественной безопасности ГУВД Олега Корякина:

Кроме социальной стороны этой проблемы [бездомности] есть еще и правовая. Мэр издал распоряжение, устанавливающее порядок регистрации граждан в нашем городе. Органы внутренних дел принимают меры воздействия к тем, кто уклоняется от нее. Они не связаны с выдворением за пределы города и области, хотя и такой пункт в распоряжении есть.

Мы с самого начала скептически относились к решению о выдворении. В Москве, например, это практически ни к чему не привело, хотя были попытки вывоза за пределы Москвы и области лиц, уклонявшихся от регистрации после предупреждений и штрафов. Было бы бессмысленно рассчитывать, что этот институт заработает: для выдворения нужны средства, нужны билеты, кто-то должен платить, а денег нет. А кому интересно заниматься приемом бездомных на новом месте, оказывать им социальную помощь, устраивать на работу? Но институт регистрации на территории Санкт-Петербурга действует. 33 898 человек оштрафованы за нарушение правил регистрации. Мы систематически чистим места пребывания такого рода граждан: станции метро, рынки, гостиницы, общежития.

Что взять с бездомного? Денег у него нет ни на штраф, ни на регистрацию…

Мы проводим эту работу избирательно. Она направлена не против лиц без определенного места жительства, которые оказались на самом “дне”, они нуждаются прежде всего в социальной помощи, а в первую очередь, против криминальных элементов.

В прессе было сообщение, что в ГУВД предполагалось выделить территорию воинской части под размещение на время Игр доброй воли тех, кто проживает в городе “незаконно”. Как вы можете это прокомментировать?

Я совершенно официально заявляю, что подобных проектов не готовилось и никаких распоряжений на этот счет ни по нашей линии, ни по линии мэрии не издавалось. Конечно, в преддверии Игр доброй воли были проведены три профилактических рейда по наведению порядка в городе. В ходе этих операций большое число лиц привлечено к административной ответственности, в том числе за уклонение от регистрации. Задержано немало преступников, среди них и находящиеся в розыске. Но никаких выдворений не происходило, и правовых оснований для этого никто не разрабатывал.

Значит, бездомные могли спать спокойно на своих чердаках во время Игр доброй воли?

Бездомным нужно самим о себе подумать. Не надо ждать помощи от кого-то, если ты не до конца деградировал и можешь как-то изменить свою жизнь. Но социальная помощь все же должна быть более эффективной.

Во время «Олимпиады‑80» всех неблагонадежных людей отправляли за 101‑й километр. Собчаку задали вопрос, будут ли они выселять бездомных из-за Игр? На что он ответил, что выселять некого – проблема бездомности в Петербурге придумана журналистами. Все посмеялись, но запомнили. Увидев фильм Дитмара о «Ночлежке», какие-то немецкие конфиденты Собчака возмутились, что все это искажение действительности, а Анатолий Александрович – прекрасный демократический человек и отличный мэр, в чьем городе нет таких проблем. Дитмар позвонил мне с вопросом, готов ли я приехать в Мюнхен на встречу с Собчаком, чтобы подтвердить заявленное в фильме? Я сказал, что, конечно же, готов.

Собчак выступал в местном университете, где пафосно рассказывал, как он боролся с тремя китами – номенклатурой, КПСС, КГБ. Потом случились вопросы из зала, и одна барышня спросила: «А что бездомные?..» И Собчак, противореча своему интервью в «Смене», начал говорить, что бездомность придумана журналистами, начал рассказывать, что в городе с 1993‑го работает несколько ночлежных пунктов для бездомных… Присутствующие возразили, что никаких приютов нет, а знают они только о «Ночлежке» на Пушкинской, 10.

Дитмар Шуман, спецкорреспондент ZDF:

«Во время визита господина Собчака в Мюнхене мы попробовали снимать с ним интервью в Мюнхенском университете. И я его спрашивал, почему он и начальники города Санкт-Петербурга не помогают бездомным в Питере, а также всем бедным. Он очень нервничал, когда отвечал».

«Не знаю там никакой “Ночлежки”, – сказал Собчак, несмотря на то что в декабре 1993 года “Ночлежка” организовала именно там, на Пушкинской, избирательный участок для бездомных для голосования на референдуме по принятию Конституции. – И вообще Пушкинскую мы уже давно определили под передачу “Пятому каналу”». Тут я открыл рот сам – я слышал об этом первый раз, а он говорил как о само собой разумеющемся. Это стало абсолютным шоком, ведь в 1992 году Собчак лично подписывал рамочное соглашение о передаче «Пушкинской» художникам.

Нарусова же в кулуарах тогда сказала дивное, что верить газете «Смена», где было опубликовано интервью Собчака с выпадами в сторону бездомности, не стоит – она желтая. А ZDF быстро понял, что к сюжету Дитмара вопросов быть не может, а все происходящее – лакировка со стороны Собчака, чтобы иностранцам было не страшно приезжать. Только он не учел, что выглядит, как советская номенклатура, утверждающая, что в СССР все хорошо, ведь в Европе все прекрасно знают, что такое бездомность.

7. Рождение газеты «На дне»: Вы хочете прессы? Вот вам бомжиздат

Настоящий материал (информация) (произведен, распространен и (или) направлен) иностранным агентом (Борисом Борисовичем Гребенщиковым), содержащимся в реестре иностранных агентов) либо касается деятельности иностранного агента (Бориса Борисовича Гребенщикова), содержащимся в реестре иностранных агентов).

Нелепый конец для того, кто так долго шел иным путем;

Геометрия лома в хрустальных пространствах.

…

Еще один, упавший вниз, еще один, упавший вниз

На полпути вверх.

Б. Гребенщиков[8]. Еще один, упавший вниз

И началась война за Пушкинскую – художникам предложили переоформлять отношения на созданную Курковой организацию, но все состояли в «Свободной культуре», поэтому перескочить – значило предать. Никто не пошел на эту сделку: лишь те, кто имел жилье в Петербурге, съехали, но большая часть осталась.

У дома отрезали все коммуникации: отключили воду, пытались отключать электричество, а умельцы прокидывали электрические концы к другим зданиям, и свет снова был, а воду таскали ведрами из соседних зданий. Художники тогда провели во дворе большой перфоманс – из батонов они сложили чучело Собчака, а потом все дружно съели мэра.

Юлий Рыбаков, председатель Товарищества «Свободная культура»:

«Поначалу, когда я еще был депутатом Ленсовета и председателем первой Комиссии по правам человека, мне удалось убедить депутатов, что “Ковчег XXI век” на Пушкинской – то, что надо сберечь. Сначала было решение Ленсовета о создании там культурного центра, и мэр города А. Собчак не препятствовал, но и не помогал, а его чиновники бесились, что дом в центре города выпал из рук.

И неожиданно под конец 1994 года мы вдруг узнаем, что, оказывается, Собчак подписал распоряжение передать дом ВГТРК СПб под ремонт с последующим заселением работниками телевидения и созданием там альтернативного культурного центра. Естественно, поскольку тогда пресса была достаточно свободной, мы привлекли всех, кого могли. Построили баррикады, сказали, что мы не уйдем. Наташа Пивоварова, замечательная певица, организовавшая у нас группу “Колибри”, вышла на баррикады с ребенком в одной руке и гранатой в другой – пусть только сунутся».

Сергей Курехин, когда все повылазило наружу, давал интервью и прекрасно сформулировал, что Собчак поступил не очень красиво: “Он подкрался сзади к свободной культуре и попытался ее трахнуть”. Брали это интервью у Курехина в арке, прямо у входа в столовую “Ночлежки”».

А у нас все начало складываться после показа фильма на ZDF. Неожиданно на «Пушкинскую» приехала семья из двух немецких врачей общей практики. Приехали не от «Русско-немецкого обмена», не от миссии «Врачи без границ», а просто так. Они сказали, что взяли отпуск и приехали сами, чтобы помочь, потому что не очень доверяют организованному сбору денег. И я рассказал, что у нас есть давно планировавшийся проект – издавать собственную газету, но нет мощностей это делать. И они предложили купить нам компьютеры.

Всплески немецкой благотворительности я бы отнес к комплексу вины за Вторую мировую войну: блокадный Ленинград – все это на подкорке, ведь им полвека рассказывали о преступлениях нацизма. Может быть, поэтому, когда Петербургу (России) стало плохо, немцы первые откликнулись и начали помогать, плюс протестантское милосердие никто не отменял.

Я ошалел, когда они согласились купить компьютеры: зверь – дикий, деньги – неимоверные. Но они сказали, что двадцать с лишним тысяч марок у них есть, они готовы. Наверное, потому что дуракам везет… Начал судорожно бегать по городу по обменникам, меняя марки на рубли (в одной кассе столько налички просто не было), и искал компанию, которая будет готова продать нам несколько компьютеров. В итоге нашли Neva Link и взяли четыре 386‑х компьютера для работников предполагаемой редакции и один 486‑й, помощнее, для верстки.

Общая компьютерная грамотность у нас была около нуля, поэтому, ничего не понимая в компьютерных делах, я пошел в «Техническую книгу» на углу Невского и Пушкинской и попросил программу, чтобы тексты печатать, – дали Word 2.0. Втыкаю установочную дискету в комп – никакой реакции. Психую, неужели обманули. Вернулся: «Ребята, что-то вы мне не то продали, давайте возврат оформлять, но я уже коробку распечатал…» – «А что у вас такое?» – спрашивают. – «Какой-то курсорчик мигает и весь экран черный». Спросили, есть ли у меня вот такая картинка, показав заставку Windows 3.11. Не было такого, естественно: «О, так у вас нет операционной системы – еще и ее нужно купить». Приобрели.

Потом мы нашли верстальщицу Настю Лихницкую, которая говорила очень умные слова – их я помню до сих пор: «Альдус Пейджмейкер» – программа, в которой верстают книжки, а заодно и газеты. Благо поначалу Настя принесла пиратскую копию, а потом снова пришлось покупать.

За несколько лет до этого мы затеяли проект. В какой-то момент стало понятно, что если мы будем говорить только о бездомных и так далее, то в конце концов станет неинтересно; а если говорить о целом спектре проблем – показывать, что во всех областях существуют дыры, которые государство не имеет возможности заткнуть, то это будет полезно как для общества, так и для государства.

Этим проектом стала книга «Петербург начала 90‑х. Безумный. Холодный. Жестокий». Еще в 1992 году «Ночлежка» превратилась в справочное бюро для журналистов в области НКО, ведь у нас был массив контактов. Плюс книга планировалась как социологический анализ того, в каком виде город трансформировался из Ленинграда в Петербург, ведь в советское время рисовали благостные картины – мол, у нас везде прорывы, но есть отдельные недостатки. В этой книге впервые были названы достаточно болевые для города точки, которые раньше просто замалчивались: та же самая бездомность, СПИД, безнадзорные дети, проституция, наркотики, сексуальные меньшинства, самоубийства, которые вообще были табу в советское время, – все то, о чем в обществе вообще не говорили, о чем не было ни одного открытого социологического исследования. Да и как они могли быть в стране, где даже Уголовный кодекс – для служебного пользования. При этом наша книга планировалась не только для специалистов, но и для иностранцев, которым тогда была интересна жизнь Петербурга, и они выстраивали свои отношения с Россией. Тем более что в конце книги был перечень всех действующих на тот момент в Петербурге общественных инициатив.

С техникой мы закрыли вопрос стараниями немцев (кстати, в 1993 году благодаря францисканскому монастырю в Панкове у нас появился ксерокс). В то время даже в мэрии Санкт-Петербурга копировальный аппарат был чуть ли не один на весь Смольный – огромная машина «Минолта», к которой допускали только со своей бумагой. У «Ночлежки» поначалу тем более ничего не было, но нам постоянно нужно было делать копии – принтер стоял только матричный, а бланки для бездомных вечно кончались, да и нужно было регулярно тиражировать документы в различные инстанции, выдавать направления и справки бездомным…

Когда я в очередной раз был в Берлине, то поделился с францисканцами этой проблемой, и они выделили нам денег на покупку ксерокса, который, в отличие от компьютеров, я запросто нашел в местном магазине и счастливо потащил в Петербург через Москву прямо на руках, а коробка весила ни много ни мало – 35 килограммов. В аэропорту Шонефельд на упаковку наклеили предостережение «хрупко». Но в Шереметьево я специально пошел к грузчикам терминала и дал им денег, чтобы они аккуратно вынесли мою долгожданную канцелярскую обновку на руках. За 10 долларов они радостно согласились это сделать: надо было видеть, как все оголтело хватали свой багаж с ленты, а мне вынесли из отдельных дверей.

И я поехал на Ленинградский вокзал, где сел в поезд без всяких проблем. На следующий день пришел в офис к знакомым, с которыми мы познакомились на конференции в Риме, со специально купленным для них вискарем из «дьюти фри», а они сидят с поникшими лицами – смотрят по телевизору, как танки лупят по Белому дому. Оказывается, когда накануне обстрела в Москве были беспорядки и ввели комендантский час, я запросто промчался на такси сквозь город с копировальной техникой в руках, которая вообще-то могла тиражировать любые листовки во время этих событий.

Кстати, в дальнейшем эта упаковка из-под копировального аппарата, оставленная в автоматической камере хранения на Ленинградском вокзале под шифром «1996», по договоренности с известными людьми сыграла свою роль в событиях начала июня 1996 года, которые все знают как «коробка из-под ксерокса». Не зря же с молодыми реформаторами во время выдачи приватизационных чеков установили отношения. (Шутка!)

И вот есть ксерокс, немецкие врачи помогли с компьютерами, но, собрав русские тексты для книги, мы вспомнили, что их надо переводить, а для этого нужен носитель языка. Тут кто-то рассказал, что на Васильевском, в аптеке Пеля, есть мансарда, захваченная художниками, куда давно уже прибилась английская художница Лиза Хинтон, о которой «Пятое колесо» даже снимало сюжет: она сидела в ватнике, ушанке и с «Беломором» и смачно материлась по-русски. Выяснилось, что Лиза в составе делегации британских студентов арт-колледжа приехала в Петербург, познакомилась с петербургскими художниками, которые жили на Пелях, и затусовалась здесь, в Петербурге, на много-много лет. Конечно, мы с удовольствием пригласили ее на работу, тем более она была стопроцентно нашим клиентом – международный бомж. Книга вышла с параллельным переводом Лизы на английский язык.

Прекрасно понимая, что работодатели не горят желанием трудоустраивать бездомных, да еще и Трудовой кодекс запрещает брать людей без прописки на работу, мы решили пойти по принципу «помоги себе сам», создав рабочие места от себя. Мы намеренно планировали идти на провокацию, нарушая законы, ведь если бы нас и бездомных начинали бы преследовать за то, что они не платят налоги, то мы бы потребовали легализовать этих людей. В то время была объявлена свобода предпринимательства в области СМИ и была отменена цензура, выпуск газеты был самым простейшим вариантом дать людям заработать. Тем более таким образом мы ломали стереотип, показывая людям, что бездомные не просто привычно попрошайничают на улице, а стремятся делать что-то полезное – продавать информацию, ведь они становились распространителями.

Газету мы затеяли еще в 1992 году, но тогда у нас не было возможности к воплощению этого проекта. Но чтобы не ушло чудное название «На дне», решили его застолбить, подав на регистрацию (свидетельство на регистрацию СМИ выдается с условием, что в течение календарного года должна осуществиться публикация первого номера), и то же самое проделали в сентябре 1993‑го. Когда действие второго регистрационного свидетельства в 1994‑м подходило к концу, то решили выпустить газету в обязательном порядке. Делали буквально на коленке: художники с Пушкинской помогали. Например, Света Носова из группы «Свои», делающей «царапки», создала дизайн логотипа для первого номера.

И мы предложили тем, кто приходит к нам за помощью, так зарабатывать себе на жизнь. Первые 10–20 номеров мы давали распространителям совершенно бесплатно, чтобы, продав их и получив оборотные средства, они могли вернуться за новыми номерами. Поначалу мы отдавали бездомным номера по себестоимости полиграфии, а продавать предлагали по свободной цене: хаос, инфляция, цены взлетали стремительно, а курс доллара в обменниках менялся по шесть раз на дню.

Полина Кирюшова, верстальщица:

«Визуальные концепции самой газеты регулярно менялись. Например, довольно долго подбирали “правильную обложку”, меняли под нее все. Особенность издания в том, что газету продавали бездомные – люди не самые опрятные с виду в силу обстоятельств жизни, а газетная краска тогда очень пачкала пальцы. И получали мы обратную связь – слишком темная обложка, быстро пачкает руки, сложно продать. Начинали делать максимально светлые обложки – вырезать фото по контуру, минимизировали все темное – соответственно, газета внутри тоже менялась. Но опять не то – на белой бумаге очень заметны отпечатки пальцев: уже не руки пачкаются, а газета становится грязной, и опять ее не покупают. Общались с типографией, много думали, опять все кардинально меняли. Находили некий “серый” вариант с минимальным расходом краски.

В общем где-то так и жили – нескучно. Это одна из лучших моих редакций. Еще и время было такое же – нескучное».

У нас даже были бездомные авторы – например, Анатолий Шиманский по кличке Ковбой, долгое время проживавший за границей, а по возвращении потерявший прописку. Бездомные постоянно становились героями публикаций, а значит, и их соавторами.

При этом мы преследовали и свою цель, получая возможность распространять информацию о том, что мы делали. Номера были тематические – мы рассказывали о тех НКО, которые работали в той или иной сфере.

На дне (№ 1)

ОТ РЕДАКЦИИ

«Уважаемый читатель, кто вы, нам неведомо, и, может быть, поэтому обращаться к вам весьма непросто. Нам немного страшно и тревожно выносить на ваш суд столь необычное издание, в котором не все найдут то, что хотели бы найти. Такая газета, как наша – “На дне”, – скорее всего для тех, в ком еще не очерствела душа, чей рассудок не затуманен поисками врагов государства Российского и не подвержен истерии социальной злобы. Эта газета о том, что окружает нас в повседневной жизни и от чего все мы стремимся убежать или откупиться мелкой купюрой, брошенной в коробку нищего на Невском проспекте. Путь от равнодушия до бесчеловечности наше общество проделало всего лишь за одну перестройку.

Богатые, средний слой и бедные существовали всегда и везде, при любых политических режимах, но кроме этих трех, основных, категорий населения есть еще и “дно”. Попасть на “дно” просто. Всем известно, что путь вниз легче и проще, чем вверх. “На дне” все по-другому. Без остановки вертятся жернова жизни, перемалывая людские судьбы, и вырваться из них практически невозможно.

Этот, по сути своей – “параллельный” мир мы попытаемся открыть для вас. Мир кривых зеркал, разрушенных надежд, пропахший дешевым одеколоном и суррогатами, со своими кумирами и дельцами, своими счастливчиками и неудачниками. Мир тех, кому сегодня приходится выживать в предельно тяжелых обстоятельствах.

Вы можете привести сотни доводов против “дна”, но от этого оно не перестанет существовать. Дно неискоренимо. Можно его просто не замечать, но оно будет жить по своим законам. Нам не хотелось бы ставить перед собой и перед вами сверхзадачи и суперцели. Мы приглашаем вас к размышлению о ценности и цене человеческой жизни, которая, к сожалению, падает гораздо быстрее рубля.

Дно всегда вело борьбу за свое существование. Сегодня его представители борются за выживание. Проще ли им, чем остальным? Трудно сказать. Путь выживания не всегда благороден и честен, он не усыпан розами, и вдоль него не растут лавровые деревья, из ветвей которых делают венки для победителей.

Нам совершенно ясно, что дело помощи “дну” почти безнадежно, а успех далек от замыслов, но в данном случае мы руководствуемся единственным и надежным человеческим принципом: спастись может лишь тот, кто сильно и искренне этого хочет.

Эту газету вы скорее всего получите от представителей “дна” – бездомных и нищих. Для них это – один из немногих шансов честно заработать на жизнь. Да поможет нам всем Бог.

* * *

Один из компьютеров мы передали в противотуберкулезный диспансер. Еще в тюрьме у меня обнаружилась эта классическая для бездомных болезнь. Поэтому, когда я вернулся в город, Яков Ильич познакомил меня с заведующей противотуберкулезным диспансером № 17 на Боровой Ниной Тихомировой, которая предложила делать бесплатные обследования для наших клиентов. Диспансер на это пошел, потому что прекрасно понимал опасность туберкулеза, плюс ко всему начали появляться новые формы резистентного туберкулеза, очень устойчивого к старым антибиотикам. В городе действительно была скрытая эпидемия туберкулеза.

На дне:

Из интервью заместителя главного врача по лечебной части ПТД № 17 Натальи Скрынник:

«В 1991–1993 годах проводились наблюдения за 250 бездомными, больными легочным туберкулезом, которые лечились в двух наиболее крупных туберкулезных больницах Санкт-Петербурга. 97 % из них составляли люди старше 30 лет. Почти ¾ больных уроженцы Санкт-Петербурга и Ленинградской области.

Многие бездомные заболевают туберкулезом в тюрьмах и колониях. 83,2 % обследованных ранее находились в заключении, причем около 100 человек имели больше трех судимостей. Почти 80 % были больны туберкулезом около 10 лет.

В этом году нагрузка на диспансер увеличилась и в целом, и по бездомным в частности. Если в 1993 году к нам впервые обратилось 178 бездомных, то за 10 месяцев этого года уже 194. Если считать тех, кто приходил второй-третий раз, то к нам обратилось 380 таких людей. В общей сложности переболели или больны туберкулезом около 60 % к нам обратившихся.

Госпитализируем мы практически всех нуждающихся с активными формами туберкулеза».

И в этот момент случилось страшное – у меня внезапно началась активная фаза туберкулеза, при том что я наблюдался в диспансере, куда регулярно ходил сдавать все анализы и пил поддерживающие таблетки. Но стало совсем хреново, вплоть до того, что с Невского проспекта от кинотеатра «Колизей», где я тогда жил, до Пушкинской вместо 10 минут я шел все 40 – летом, в ватнике. В течение месяца похудел с бодрых 90 килограммов в хилые 60. Страшно знобило и задыхался. При этом не бросил курить – просто перешел на ментоловые сигареты: стало чуть полегче курить, но не легче дышать. Поэтому мне пришлось лечь в больницу на Звездную.

В больницу я загремел в конце лета 1994‑го, а осенью, без меня, газета вышла – тогда ей занималась главный редактор Марина Дмитриева. И на первых порах газета была экспериментом чистой воды – стартовали мы с тиража 10 тысяч. Сначала мы выпускали ее раз в месяц, а дальше начались скачки́. «Ночлежка» же тогда перестала заниматься продовольственными карточками, потерявшими свою актуальность, закончилась программа по приватизационным чекам – в работе остались столовая, регистрационная, социальная и юридическая службы и распределение гуманитарной помощи, эпизодически всплывали грузы со стороны Комитета по гумпомощи.

Тем временем в больнице мне сказали, что надо готовиться к операции – поражена верхушка легких, надо отсекать. Тут мне опять же помогли немецкие связи: из Германии привезли препараты, современные антибиотики, благодаря которым я встал на ноги, ведь в наших больницах с этим были серьезные проблемы. В терапию ввели эти средства, и уже к концу ноября я чуть ли не бегал.

Пугала далеко не потенциальная возможность лишиться легкого, а то, что «Ночлежка» и «На дне» живут без меня. Прямо в соседнем доме с больницей жила Света Носова: мы купили специальный радиотелефон, берущий на расстоянии 800 метров, – и у меня в больнице появилась телефонная связь. А то что, там жизнь идет, газета выходит, а я лежу, как дурак?

Со мной в палате иногда был мужик, фермер из Гатчинского района Ленинградской области, он был на дневном стационаре: периодически из легких ему выкачивали воду. Мы познакомились и задружились. Как раз в этот момент от «Русско-немецкого обмена» пришло очередное предложение: «В Баварии планируется конференция, выздоровеешь?» В принципе я чувствовал себя уже нормально. И я поделился с Володей, что я в конце ноября или в начале декабря поеду в Германию на конференцию. Он помрачнел: «Сколько прожил уже и денег даже заработал, а за границей ни разу не был еще. Можешь мне организовать? Я за все заплачу: за билет, за визу, за гостиницу – за все». Немцы ответили, что не вопрос, он же сам за себя платит.

И мы поехали: тогда я своими глазами увидел, что такое культурный шок. Человек первый раз в жизни приехал за границу, в так называемую капиталистическую страну, Западную Германию, – и уже через два часа оказался в запое. Он сидел в номере, обложившись местным шнапсом, и бухал: «Ты не представляешь, – говорит, – ничего не прикручено и при этом не украдено, все везде блестит и сияет. Туалетная бумага в туалете не скручена!.. Слив работает! Сушилки работают! Ничего не поломано и не расписано матерными!..» Володя переживал этот шок, пока я работал на конференции.

Конференция была посвящена социальной работе – в те времена все крутилось вокруг так называемого «Третьего сектора» гражданского общества. Все прекрасно понимали, что, с одной стороны, Россия – великая страна и так далее, но, с другой стороны, в области социальных технологий – это абсолютно чистый лист для современного мира: когда соцуслуги оказываются по прописке, когда компьтеры стоят не в каждом учреждении, о чем можно говорить? Через пару дней конференция закончилась, а Володя счастливо вышел из запоя, огляделся по сторонам и понял, что он не в России. А нас пригласили в гости в предгорье Альп. Володя не понял, что за горы, где горы, как подниматься…

– Да вот, видишь, дорожка идет – она прямо до верха.

– Как? – говорит. – Засфальтированная?

Он, богатый человек из Петербурга, хоть и фермер, приехал «в заграницу» в лаковых туфлях. Как завещал Утесов, лопнул, но мужественно держал фасон, даже когда началась щебенка. Сбил в кровь все ноги, но его подвиг был вознагражден – на вершине горы стояли пивной бар и почтовое отделение… Спускались мы тоже с приключениями – по дороге в привокзальный бар на железнодорожном переезде мы встретили группу хоккейных фанатов. Как положено – с барабанами, с горнами и кричалками, но вдруг загорелся красный, и они, как зайцы, встали на светофоре. «Как это?» – выпучил глаза Володя. А в пивной его снова прибило: он увидел шкафчик с ячейками, где стояли шикарные кружки совершенно разного типа. «Выставка, что ли?» – спросил Володя. «Нет, они для местных. У каждого своя. Приходишь и берешь», – объяснили ему. «Ни фига себе! И никто не ворует?!» – прослезился он. – Они ж просто так стоят – приходи да бери».

И тогда, ошарашенный гостеприимной порядочной Германией, Володя решил отблагодарить появившихся друзей – по старорусской традиции – шашлыками. С утра мы пошли на Ратушную площадь на фермерский рынок, который схлопывается, будто и не было, часа в два дня. Купили мяса и пришли на участок к Эстер из «Русско-немецкого обмена», у которой гостили. У нас как – вышел да жарь в любом месте… Но она объяснила, что тут так нельзя, зато у соседа, типичного баварского бюргера, есть костровище. Она подвела нас, а там – бетонная оградка, высотой больше метра, вся набитая ветками, и вертел, Говорит: «Вот наше место, где мы свиней коптим, когда режем». И мы с несчастными двумя килограммами мяса, но пожарили.

А на следующий день Володю накрыл еще один культурный шок – окончательный. Когда мы поехали на «Фольксвагене» из Мисбаха в Берлин, чтобы лететь обратно в Петербург, то выехали на автобан, где единственное ограничение скорости – это минимальная скорость, а не максимальная. И тогда Володя попросился за руль: он ехал и плакал, говоря, что чувствует себя космонавтом.

8. Братание газеты «На дне» и английского брата Big Issue: Птицы сбиваются в стаи

Я беспечный русский бродяга

Родом с берегов реки Волги.

Ел, что попало, и пил, что Бог пошлет,

Под песни соловья и иволги.

Я пил в Петербурге и пил в Москве,

Пил в Костроме и в Рязани,

Пил Лагавулин и пил Лафройг,

Закусывал травой и грибами.

…

Я сидел и пил на Гластонбери Тор,

Сам не заметил, как надрался.

Помню, как меня искушал один бес,

Ясно дело, я не поддался.

А что наверху – то и внизу,

А душа – она, как печная тяга.

Куда бы я ни шел, везде вокруг Эдем,

Ведь я беспечный русский бродяга.

Б. Гребенщиков[9]. Я беспечный русский бродяга

Однажды «Ночлежку» посетил лорд-провост Глазго Билл Худ. И совершенно неожиданно в конце 1994‑го раздался звонок из Дома Дружбы – организации, которая была создана еще в советское время, для того чтобы развивать так называемую народную дипломатию с горизонтальными связями под партийным контролем, такое общество интернациональной дружбы. Там сказали, что есть приглашение из Шотландии для меня: приехать в Глазго и Эдинбург, в частности, посмотреть, как построена социальная работа с бездомными в Британии и в Шотландии. Звонила Наталья Елисеева: абсолютно партийная барышня, которая когда-то была секретарем райкома КПСС, а потом, когда вышла на пенсию, ее назначили директором Дома Дружбы.

На встрече мне заявили, что хотели бы, чтобы туда также поехала целая делегация от Петербурга, потому что они предполагают сделать Центральный район Петербурга побратимом либо Глазго, либо Эдинбурга. На самом деле, такие программы ничего не значат, кроме того, что дают возможность чиновникам путешествовать друг к другу в гости «для обмена опытом». В общем, халявный выезд за рубеж – турпоездка за счет государства. Я им говорю, мол, подождите-подождите, приглашают меня… А они бодро отвечают: «А поедем вместе!» И со мной поехали три грации – Елисеева, ее секретарь Маргарита Мудрак и Наталья Веникова, отвечавшая за социалку в Центральном районе, – страшно деловые женщины с партийным налетом на костюмах-двойках. Я все брыкался, чего же вы поедете, если никакого отношения к бездомным не имеете? Остановились на том, что они будут выполнять функцию народного министерства иностранных дел, в отличие от Комитета внешних связей Смольного, который интересовался больше экономикой. Эти же – активнее устанавливали горизонтальные связи между различными организациями.

Я понимал, что никакой это не контроль, а просто лишь желание поехать за границу на халяву. Это, собственно говоря, и подтвердилось, когда они радостно встречались там со своими давними знакомыми, а Елисееву с безумным почтением называли «Мадам Елисеева». Все потому, что в Шотландии, в частности в Глазго, были сильны коммунистические традиции и связи. Еще в годы Блокады Ленинграда шотландские женщины из пригородов Глазго собрали подписи в поддержку жителей осажденного Ленинграда и послали им этот альбом.

В ответ, в 1942‑м, получили ленинградский альбом с приветствиями советских женщин и графикой Бориса Светлицкого и Анны Остроумовой-Лебедевой (кстати, шотландский альбом находится на хранении в Музее истории города, а ленинградский – в Глазго).

Во время подготовки к поездке в Шотландию выяснилось, что некогда сидящая в ушанке и смачно матерившаяся по-русски в сквоте на Васильевском острове, а потом уже работавшая у нас Лиза Хинтон сказала, что хочет вернуться в Англию. За эти годы Лиза прекрасно поняла Петербург – он ей очень понравился, только вот проблема была в том, что Лиза уже была немножко беременна от своего московского мужа, а рожать хотела в Англии – ни в коем случае не в России.

На следующей встрече в Доме Дружбы я сказал, что поеду со своей переводчицей – настоящей британкой. «Не потому, что вам не доверяю, а – не хочу быть привязанным к вам», – красиво расшаркивался. Что Лиза работает с нами давно, хорошо знает терминологию… Горгоны посмотрели на меня с хитростью и сказали: «Ага, наверное, вы как-то связаны личными отношениями». Объяснил, что просто переводчица, которая хочет вернуться в Британию, едет за наш счет. Тут же возник вопрос: «А где она будет жить?» И, не дослушав, грации сделали свои выводы и решили, что со мной.

И через Лондон мы отправились в Глазго. Три чиновницы по-чекистски бдили, не начнем ли мы с Лизой обжиматься по углам, держать друг друга за руку, несмотря на то что Лизин живот уже было видно. И каждое утро, когда мы были в Эдинбурге и в Глазго, за завтраком они нас спрашивали тоненькими голосами: «А как вы спали?» Блин, мы спали отдельно! В общем, советские гарпии подозревали до самого последнего момента, что я поехал в Британию со своей любовницей. Но мы лишь ходили по встречам и всяким организациям и рассказывали о проблемах бездомности в Петербурге. На одной из встреч я говорил о том, что бездомных сажали в тюрьму, а Елисеева не выдержала и произнесла дивную фразу, которая просто убила всех шотландцев, сидящих в зале. «Мы, – говорит, – бездомных в тюрьму не сажали, мы сажали в тюрьму только тех, кто не хотел работать», – интерпретировав иностранцам статью за тунеядство.

Меня водили по местным ночлежкам, и везде меня покоряло одно и то же: с точки зрения социальной защиты у них в основном решены практически все насущные проблемы, за исключением каких-то серьезных медицинских; а все остальное – опционально. При этом удивляло то, что в Европе очень много молодых бездомных, причем многие из них, не связанные институтом прописки, как у нас, спокойно работали на сером рынке труда – и даже там им платили стандартную минимальную ставку почасовой оплаты. А работодатели готовы принять на пусть даже неквалифицированную работу, потому что понимают, что, отработав какое-то количество часов на его бизнес, этот человек не будет ночевать на улице – он пойдет в ночлежку, в нормальные бытовые условия, где примет душ, где у него будет чистое белье…

На дне

Социальный путеводитель по Шотландии

Глазго для Шотландии то же самое, что Петербург для России, он и столица, и не столица одновременно. И поэтому все время идет конкуренция между Глазго и Эдинбургом. В Эдинбурге находится правительство, это центр официальной культуры, но большинство согласно с тем, что Глазго город более духовный. Здесь находится Институт искусства, имеющий высокую репутацию в Великобритании. Его здание построил Рене Макинтош, единственный британский архитектор, работавший в стиле модерн. Этим Глазго очень гордится. Архитектура города довольно забавна, здесь можно увидеть все: от сурового шотландского каменного дома, напоминающего замок, до самого высокого в Европе небоскреба. Пространство города тоже необычно, поскольку Глазго стоит на холме.

Но самое главное в любом городе – это его жители. Жители Глазго отличаются своей простотой, гостеприимностью, они любят пить виски в теплом баре и рассказывать анекдоты об английских порядках.

Раньше в Глазго был огромный порт, мощная кораблестроительная и тяжелая индустрия. Теперь они мертвы. В результате в городе появилось большое число безработных и, как следствие этого, возросла преступность. Может быть, поэтому Глазго долгое время имел репутацию самого опасного города в Великобритании. Со временем дурная слава надоела его жителям, и они решили сами навести в городе порядок, сделать его жизнь интересной. С этой целью был проведен и фестиваль садовой культуры, спонсором которого стало правительство Великобритании.

Серьезной проблемой для Глазго, как для всей Шотландии, стала бездомность. Каждый год к местным властям Шотландии обращаются за помощью примерно 42 500 бездомных, 5000 из них живут на улицах. Бездомность возрастает главным образом из-за политики правительства, которое позволяет приватизировать государственное жилье. Вместе с тем местные власти многое делают, чтобы помочь бездомным. В Шотландии сегодня насчитывается более трех тысяч приютов, что составляет 15 % от общего государственного жилого фонда.

В Глазго уже пятнадцать лет работает с бездомными Talbot Association. Эта неправительственная организация начинала, имея лишь пустой зал, где бомжи спали на газетах. Она могла дать бездомным только место для ночлега. Сотрудники Talbot Association работали на общественных началах, не получая никакой поддержки со стороны властей.

Элизабетт Хинтон

* * *

К тому моменту мы открыли уже первую ночлежку на Пушкинской – для стариков. Летом 1994‑го на первом этаже освободилась расселенная квартира, и администрация «Пушки» отдала ее нам. Возможность реализации приюта нашлась, когда я в очередной раз встречался с отставным военным, работающим в Комитете по соцвопросам, – Львом Львовичем Яковлевым, который занимался программой адаптации бывших заключенных, среди которых как раз таки были и наши клиенты. И как-то он сказал, что в Смольном его все достало – он готов уходить. А я поинтересовался, было ли бы ему интересно стать директором приюта? Так в итоге и вышло – Лев Львович выполнял функции завхоза и директора. Мы поселили там восемь стариков: селили тех, кем мы занимались, – этот приют был трамплином для распределения в дома престарелых, куда не брали без прописки. Пока мы готовили документы (восстанавливали пенсию, находили место в учреждении), в ночлежке шла социализация бывших бездомных – они учились жить в коллективе, ведь в доме престарелых совсем коллективный кошмар, но девать их было некуда – это лучше, чем улица.

На дне

Научиться жить среди людей

Приют Целевого благотворительного Фонда «Ночлежка» на Пушкинской, 10 – единственный в городе приют для бездомных – открылся 24 апреля 1994 года.

Весь приют – это несколько комнат. Одна рассчитана на пятерых жильцов, вторая – на троих. Еще есть служебные помещения, кухня, душевая… Когда фонд получил эту квартиру, она была совершенно разрушена. Собственными силами ее отремонтировали, и теперь здесь можно жить. С ноября в приюте нет электричества. Это значит, что не работает плита (готовят сейчас на газовой плитке, газ приносят в баллонах), невозможно помыться и постирать белье – не работают нагреватель воды и стиральная машина. Тем не менее жильцы в приюте есть, и жизнь идет.

Рассказывает директор приюта Лев Львович Яковлев:

– Наш приют создан для не имеющих прописки людей, достигших пенсионного возраста, и инвалидов или лиц с заболеваниями, дающими им право на получение инвалидности. (Не все бездомные, имеющие право на инвалидность, получают ее. Это связано с работой ВТЭК по территориальному принципу.) Мы помогаем им устроиться в дома-интернаты, получить прописку, создаем нормальные условия для жизни, чтобы они, пока не устроятся, не болтались по чердакам и подвалам.

С 21 апреля по 31 декабря прошлого года через наш приют прошло 14 человек. Двум из них оказана помощь в устройстве в дом-интернат для престарелых. Один устроен в хоспис – у него рак желудка. Другому удалось получить муниципальную комнату. Кроме того, за это время три человека, находившихся у нас в приюте, смогли оформить государственные пенсии, минимальные, правда.

Мы помогаем, если нужно, достать какие-то документы или восстановить их. У нашего юриста можно получить бесплатные консультации. Еще мы даем направления в больницы, заключаем договоры с больницами или поликлиниками. Но многое, конечно, зависит и от самих жильцов. Из 14 человек 5 были отчислены за нарушение правил внутреннего распорядка.

За два дня до конца общего визита мы с Лизой, выполнив нашу программу посещений в Шотландии, уехали в Лондон и остановились у каких-то ее знакомых, которые тут же потащили нас в местный студенческий городок, где «выступала рок-звезда из Петербурга!». И там, в углу, сидел Боря Гребенщиков[10] и пел под гитару очередную из своих песен. Но из зала кто-то кричал: «Боря, спой Аделаиду!» Он же продолжал другое – нескончаемое.

На следующий день Лиза выяснила, что в Лондоне есть газета, также распространяемая бездомными, – «The Big Issue». У меня с собой были экземпляры «На дне», и мы совершенно спокойно, просто предварительно договорившись по телефону о встрече, пошли. Пришли с улицы и тут же попали к главному редактору и основателю Джону Берду. Больше всего меня поразила его фамилия – Берд, Птица… Это же была моя кличка в хиппарской тусовке!..

Берд тут же схватил «На дне», понюхал ее и восхитился качеством полиграфии. Он рассказал, что в следующем году планируется большая конференция уличных газет, куда он обязательно нас пригласит. Потом он провел нас по редакции – огромный штат и, как следствие, тираж. И правда, на каждом лондонском углу стоят бездомные и кричат: «Биг Ишшу!» Все продавцы были опрятными людьми в возрасте 30–40 лет – в Лондоне уже была развита система общественных прачечных. Что самое удивительное, каждому продавцу в редакции делали моментальное фото на полароид, которое потом ламинировалось и становилось официальным бейджем. Все они были одеты в брендированную униформу. Тогда выяснилось, что я придумал систему, которая уже работает, – начала это делать на год раньше. Хотя можно поспорить, ведь «На дне» выходила с 1905 года, а редакция была на Лубянке.

Вмѣсто передовой

Мы, представители всѣхъ московскихъ свободныхъ профессiй, какъ-то босяки (сирѣчь зимогоры и раклы), воры, мошенники, картежники, пьяницы, т. е хулиганы всѣхъ сортовъ и видовъ, рѣшили создать свой собственный листокъ, носящий имя одного изъ произведеній нашего геніальнаго батьки и покровителя, Максима Горькаго. «На днѣ». Слѣдовательно, съ этого выпуска мы издаемъ нашъ собственный cнorсшибательный листокъ. Наше изданіе будеть отличаться, конечно, особымъ специфическим запахомъ, но что же дѣлать? Стоить только насъ не трогать, и запаха, конечно, никакого ни будеть. Но ковырять нась ни въ коемъ случаѣ не совѣтуем. Иначе отъ насъ пойдет такой Чертовъ духъ, что даже Айседора Дункань упадоть ровно в десятое летаргическое состояние.

Любопытно, что если мы начали с соцподдержки, то они к этому пришли гораздо позже нас. На Западе любая общественная инициатива, связанная с улучшением жизни бездомных, обречена на успех по одной простой причине, что им не нужно решать задачи первого уровня. Почти все социальные проблемы закрыты там государственной системой, поэтому там есть как частные, так и государственные ночлежки, система магазинов недорогой или бесплатной одежды, дешевых продуктовых и столовых для бедных. Все это широко развито во всех странах, где я был. А у нас же все с ног на голову: пожалуйста, бездомные могут получать приватизационные чеки и голосовать, но, чтобы получить от государства три копейки какого-то несчастного пособия по безработице, нужно жизнь положить. Это всегда поражало больше всего тех, кто приезжал к нам: как, серьезные вещи бездомным доверяют, а своих базовых прав они реализовать не могут?

Единственное, что сделало государство, – включило бездомных в программу страховой медицины, и то со своей выгодой. Где-то в 1993 году, когда мы заканчивали работу с приватизационными чеками, была введена страховая медицина в России. И совершенно неожиданно к нам пришел представитель городской страховой медицинской компании, которая так и называлась «Городская страховая медицинская компания», Христенко и спросил, сколько у нас человек на учете? Я ответил, что мы составили приватизационные списки где-то на 9000 человек, а по карточкам у нас числится больше 17 000. Он очень удивился: «Слушай, они уже у вас не получают, наверное, никакую медицинскую помощь?» Конечно, с больницами проблемы, и «Скорые» выкидывают бездомных или привозят к нам под дверь. «Подготовьте мне справку о том, сколько у вас стоит людей на учете, мы их всех застрахуем». Я думал, какая-то разводка или афера – как он их застрахует, если бездомные не смогут заплатить страховой взнос? Но они каким-то образом начали оформлять страховые полисы и предложили нам писать в наших справках о регистрации, что бездомный застрахован в ГСМК. Таким образом, получилось, что все те бездомные, которые находились у нас на регистрационном учете, автоматически получали прообраз полиса ОМС. Как потом выяснилось, компания просто получала страховые квоты от государства на общее количество зарегистрированных нами бездомных, поэтому-то мы прекрасно сотрудничали. Зато это сняло напряжение с медицинской точки зрения, хотя, конечно же, не касалось всяких плановых операций, ведь ни к какой поликлинике бездомных было не привязать.

9. Чеченская война: грозный калейдоскоп огней

А наутро выпал снег после долгого огня,

Этот снег убил меня – погасил короткий век.

Ю. Шевчук. Мертвый город. Рождество

Новый, 1995 год стал самым жутким в моей жизни. Я отпросился из больницы на новогодние праздники и 31 декабря позвонил Рыбакову домой. Он уже был депутатом Госдумы, поэтому звонил в Москву – на Останкинскую. Катя, жена Рыбакова, сказала, что Юл вместе с Михаилом Михайловичем Молоствовым, ее отцом и тоже депутатом, уехали в Грозный, и с ними уже несколько дней нет связи. Позже выяснилось, что с ними был еще и третий – Валерий Борщов.

Поскольку я тогда был помощником депутата, то бишь Юла, то, встретив Новый год, рванул. Было не страшно – у нас же не было никакой информации. Я хотел поехать сразу в Грозный, но выяснилось, что туда не попасть. Из Москвы можно было добраться только до Минеральных Вод, а оттуда – до Нальчика, там я переночевал в «Доме колхозника» – такой северокавказский хостел: огромная комната, заставленная кроватями. Тогда у меня закралась мысль, что раз в Грозный просто так нельзя прилететь, значит, там что-то неладное. По радио мы знали только о каком-то штурме.

В Нальчике я поговорил с таксистами, которые сказали, что можно ехать только через Ингушетию – через Назрань. Один согласился меня везти. И тут начали встречаться реальные войска, танки, блокпосты… Пару блокпостов я проехал просто по удостоверению помощника депутата, а на третьем нас тормознули: а уже танки на дорогах, все разбито, ничего не понятно – никто же не говорил, что идет война. Вооруженным товарищам-солдатам захотелось посмотреть, что у меня в рюкзаке. Они увидели там фотоаппарат, диктофон, которые им понравились, – и они их захотели.

– С какого перепугу я должен что-то отдавать?

И тут прозвучала очень интересная фраза: мол, сейчас приедет какой-то представитель – все так и так отберет. А там стоят молодые крепкие русские пацаны. И вдруг один выдает: «Отдавай, а то я тебя сейчас пристрелю – и ничего мне за это не будет». Тут-то я понял, что шутки закончились. Кое-как дождались этого «представителя» – человека без всяких знаков отличия, но с белой повязкой на плече – он ничего не отобрал, но заставил водителя отвезти меня выяснять личность в станицу Первомайскую, где базировались Российская армия и антидудаевские пророссийские чеченские формирования. Там тоже спросили, чего хочу. Я начал рассказывать, что сам – помощник депутата и к этому депутату еду. Мне объяснили, что в Грозный никак не попасть. Но кое-как на такси я пробрался дальше. Уже пропускали легко: может быть, сработало то, что представитель сказал, что какой-то там помощник едет. Так или иначе, но я оказался в резиденции Аушева, в Назрани – администрации Ингушской республики.

Там я встретил московского правозащитника Виктора Попкова. Я спросил: «Витя, что происходит?» Он рассказал, что вообще нет связи. В общем, он меня устроил на какую-то квартиру: «Утром поедем в Грозный…»

С утра мы пошли в администрацию, где меня больше всего поразил охранник Аушева – огромного роста, со «стечкиным» на поясе… Утром в Назрани был сформирован небольшой конвой – две или три машины с хлебом, – и мы с Попковым погрузились в одну из них и поехали в Грозный, на площадь Минутка. А там ужас: постоянно какие-то разрывы снарядов, все стреляет, летает, люди прячутся в подземном переходе. Неожиданно я встретил журналиста Петербургского телевидения Андрея Туманова, который удивился, а чего это я здесь?

– Вот, депутатов ищу…

– Так я сам их ищу. – Андрей по своим профессиональным качествам был настоящим сталкером. – Ну, пойдем пробираться будем в Реском (здание Республиканского комитета), там должны быть депутаты.

Как рассказал мне Андрей, они поехали туда с миротворческой миссией в попытке остановить бойню. Уполномоченный по правам человека при президенте Сергей Адамович Ковалев собрал группу, задачей которой было прекращение кровопролития, происходившего в Чечне: Российская армия уже вошла в Грозный и была к чертям разгромлена.

Мы шли вдоль разрушенного проспекта Ленина, пробираясь какими-то задворками. Кругом развалы, разбомбленные дома, прятаться остается только за развалинами. И тут Андрей говорит: «Сейчас будет мост через Сунжу. – За ним виднелось высотное здание этажей в 12 – Реском, немножко Белый дом. – Надо будет быстро бежать, потому что он насквозь простреливается». Ощущение, будто попал на съемочную площадку. И мы побежали через этот мост. Так быстро я не бегал, наверное, никогда в своей жизни, пригнувшись, да еще и зигзагами. Помню, как увидел площадь перед этой дудаевской базой – там стояла покореженная подожженная техника, всякие БТРы. Тогда я увидел первый труп – высунувшегося из люка обуглившегося танкиста. Попков пробрался как-то своим путем туда. Он уже выяснил, что депутаты ушли ночевать на какую-то квартиру, и сказал, что знает путь.

Обороной Рескома руководил Аслан Масхадов, который дал нам сопровождающего с ручным пулеметом. Когда стемнело, мы пошли туда, непонятно куда, искать депутатов. Периодически летели трассирующие пули, оставляя за собой зеленые и красные пунктиры. Минометы обстреливают город – абсолютный «Терминатор». Попков шел достаточно уверенно и остановился через дорогу от дома, в котором, по его сведениям, сидят депутаты, оставалось только перебежать простреливаемую улицу.

Когда очередной трассер расчертил темень, Попков сказал мне: «Побежали». И, добравшись, махнул рукой сопровождающему, что мы на месте, тот развернулся и ушел в темноту. А Витя, обомлев, тихо сказал: «Валера, я ошибся – не тот дом». Обратно идти уже было нельзя – нас засекли. По стеночке мы пробрались в подвал этого дома и остались там ночевать: часы были страшные и тянулись медленно – рядом постоянно что-то бухало. А утром вышли из подвала с криками «Мы мирные люди!» и поднятыми руками и пошли в Реском, откуда должна были идти машина до Назрани, где ждали Ковалева, который улетел в Москву убедить Ельцина прекратить бессмысленную бойню. Уже было 8 января. Не дождавшись Ковалева в Назрани, я отправился в Грозный, на Минутку, и снова собирался пойти к Рескому. Вдруг какой-то местный водитель сказал, что готов подвезти – ему надо было прорваться на другой конец города. И мы поехали – у Рескома начался минометный обстрел. Я выскочил из машины, пробежал буквально несколько метров, и меня что-то ударило в спину, что было потом – не помню. Очнулся в звенящей тишине – встал и побрел куда-то вперед, больно еще не было, я вообще не понимал, что происходит. Вдруг из-за какого-то угла закричали: «Иди сюда!» И я пошел – альтернативы-то нет: ты можешь, конечно, отказаться и уйти, но куда?.. Сзади взрывы, а тут люди. И тут я почувствовал, что мне что-то как-то очень горячо сзади. Сунул руку, а там кровища. Меня сразу потащили в медицинскую часть, оборудованную в углу подвала Рескома. Там сидел доктор-чеченец, который учился еще в Ленинграде в Военно-медицинской академии, он меня просто зашил ниткой по-живому и развел руками: «Больше ничего сделать не могу – только полить новокаином и зашить. А так, вроде легкие не пробиты», – хотя, впрочем, какая разница, пробитые или непробитые, их и так толком нет.

В том подвале были все: пленные, местные жители и сотрудники самой Администрации, среди них была барышня Яха, работавшая в Министерстве иностранных дел Ичкерии. Поскольку мне сделали укол с лошадиной дозой новокаина, я просто сидел в углу, а она периодически приходила и приносила какой-то суп.

Потом я пошел в отдельную комнату к Масхадову, где он реально сидел на ящиках с боеприпасами и был готов в любой момент подорвать себя…

– Так что же депутаты?!.

– Я не знаю, что с ними, – разочарованно признался Аслан. – Но мы сделаем все возможное для того, чтобы их найти и как-то вытащить.

А я уже все, никакой: рука отнимается, периодически засыпаю, и так около полутора суток провел в уголке. Яха сказала, что ночью машина будет вывозить трупы, и я согласился поехать: я уже физически не мог никого искать, тем более если Масхадов говорит открытым текстом, что не знает, где они, да и Попков с Ковалевым в Назрани, а я города не знаю, да и абсцесс пошел – руку дергать начало.

Действительно, ночью была машина, которая вывозила трупы, – военный крытый «Урал», где вповалку лежат тела людей, а мы, с еще несколькими живыми – сверху. Сначала, если честно, не понимаешь, что происходит, – сознание отрубает. Ехать надо – так вот она машина. Лежали там чеченские бойцы, которые обороняли Грозный. Как мне рассказали потом, доехали мы спокойно, потому что была договоренность – не стрелять по определенным машинам, пока русские и чеченцы вывозили свои трупы. Пахло там в основном порохом – трупы были еще не разложившиеся, но уже очень холодные… Через пару часов (машина развозила тела) меня привезли в село Гехи, где жила семья Яхи, которая ехала в соседней машине. На следующий день я обратно вернулся в Назрань, и там кто-то из журналистов запротоколировал мои ранения. У меня была дубленка, а под ней джинсовая куртка, вся в кровище. Меня спросили: «Где?» – «Минометный обстрел у Рескома». Там был и Сергей Адамович Ковалев, который пообещал, что сделает все, чтобы вытащить депутатов, а я поехал домой в Петербург через Ростов и Москву.

Безумная температура, лихорадит. В Ростове, до самолета на Москву, я заехал к родственникам, которые покрутили у виска, сказав потом маме, что я приехал какой-то странный. А я не объяснил им, что мне совсем плохо и внутри осколок.

В Петербурге же все по-настоящему ужаснулись: на следующий день я приехал в свою больницу на Звездную, где врач начал кричать, что они меня выгонят за нарушение режима, ведь я должен был вернуться раньше. Я объяснил ему, что случилось не зависящее от меня. Сделали рентген – увидели осколок. И тут врач сказал, что они обязаны сообщать о таком ранении, из-за чего я выписался, ведь чувствовал себя более-менее нормально, а осколок нужно было доставать, не светясь в криминальных сводках. В одной из больниц мне подпольно, за 100 долларов, сделали операцию и извлекли осколок (спустя несколько лет я отдал его на хранение маме, ведь именно он меня спас – если бы осколок меня не уронил, то меня бы положила мина). Ранение было очень глубокое, и полгода у меня стоял дренаж из свисающей из спины марлевой веревочки.

Буквально через три дня Катя позвонила домой моей жене Ксюше и сказала, что все в порядке – за депутатами пришли и вытащили их. Я уехал из Грозного 9 или 10 января, а их вывели буквально на следующий день.

Оказалось, что 30 декабря накануне был основной штурм, и депутаты как раз пошли ночевать к знакомым – недалеко от Рескома. И, соответственно, когда они решили возвращаться, уже творился конкретный ад. Они поняли, что им уже точно нельзя никуда идти, поэтому все спустились в подвал, где провели две недели… Потом об этом мы сделали интервью с Юлом для газеты «На дне».

На дне

«Не желай той ночи, когда народы истребляются на своем месте» (Иов. 36,20)

Российская Федерация, Чеченская Республика, Грозный, ул. Красных Фронтовиков, 3… Кто мог представить, что название этой улицы окажется достаточно символичным для населения мятежной столицы Чечни, российских солдат, чеченских ополченцев, журналистов и трех депутатов Государственной думы, приехавших в осажденный город в конце декабря 94‑го? Кто мог предположить, что придется под пулями бегать за водой или готовить пищу на паяльной лампе? Когда-то, в октябре 93‑го, каждым снарядом, выпущенным из танков по Белому дому, утверждалась Новая Российская Конституция. Воронки от мин, снарядов и бомб на улицах Грозного воспринимались как реальное воплощение каждой из ее статей. Особенно в части о правах человека. Те, кто посчитал, что за 9 лет перестройки у населения страны появилось желание видеть танки, БТРы и марширующих солдат на улицах российских городов, ошиблись… Известно, что мина не падает дважды в одно место. В Грозном выяснилось: Конституция дважды в одну страну тоже не попадает.

Мы беседуем с депутатом Государственной думы по 208‑му округу Юлием Андреевичем Рыбаковым. Он недавно вернулся из Чечни, где провел 2 недели, причем несколько дней вместе с жителями Грозного находился в подвале разрушенного дома рядом с президентским дворцом.

Наша депутатская группа прилетела в Грозный 30 декабря. Сначала мы с депутатами Государственной думы Молоствовым и Борщовым жили в одном из домов, который потом был расстрелян пушками, сожжен. Перебрались в другой, но он тоже был подвергнут артиллерийскому обстрелу, затем 6 дней, до 12 января, мы провели в подвале этого дома. Полной картины происходящих событий мы не имели. Хотя информация все-таки поступала: поскольку наш дом находился в центре города, а там бывало достаточно много людей. Были и журналисты. От них мы узнавали, что происходит в Грозном и вокруг него. А ощущения человека, оказавшегося в городе, который методично уничтожается, в котором идут уличные бои, передать трудно. Каждую минуту нас могла ждать случайная гибель, рядом с нами постоянно гибли люди.

События в Чечне ничем, никакими соображениями оправданы быть не могут. Это средневековая дикость. Мы, сидя в подвале, пытались найти аналогии тому, что происходит. И в ХХ веке мы таких аналогий не нашли. Это средневековье. То, что творится в Грозном, можно сравнить только со средневековыми войнами, когда войско феодала окружало город или замок своего вассала и уничтожало его жителей, если они хотели выйти из-под юрисдикции этого феодала. Честно говоря, я не думал, что в ХХ веке мы увидим то же самое.

Мы не скрывали, что мы депутаты Государственной думы, и практически каждый человек, узнавший об этом (из проходивших мимо, сидевших с нами в подвале или ополченцев), подходил к нам и спрашивал: что же делает Россия? Почему она уничтожает мирных жителей, почему власть, Государственная дума ничего не предпринимают, чтобы прекратить это преступление, геноцид целого народа. И надо сказать, что в этой ситуации приходилось достаточно туго, потому что мы действительно представляли эту самую власть, если не исполнительную, то законодательную. Власть, которая оказалась бессильной в этой ситуации.

Предполагали ли вы, что в какой-то момент в дверном проеме появится российский или чеченский солдат?

Да, естественно. В любой момент волна наступающих с той или с другой стороны могла прокатиться по двору нашего дома. И все, находящиеся в подвале, около сорока человек, в ситуации боя были бы уничтожены. В кромешном аду уличных боев мирному жителю уберечься очень сложно. Подвал, в котором мы находились, представлял собой бомбоубежище старого дома сталинского типа. Оно сохранилось со времен Никиты Сергеевича, когда бомбоубежища устраивались практически в каждом строящемся доме.

С бронированными дверями?

Да. Но там были женщины и дети, старики, больные, раненые, и дверь эта, естественно, не закрывалась. Каждый взрыв и каждый выстрел заставляли жильцов этого дома высовываться из бомбоубежища и смотреть: не разрушена ли их квартира. Время от времени приходилось выискивать и тушить пожары, поскольку можно было погибнуть, просто задохнувшись в дыму.

Между налетами – перерыв, и все вылетают во двор. Хоть какой-то глоток свежего воздуха. Все-таки очень тяжело. Особенно детям, а дети там были от 6 месяцев до 6 лет.

Старушка умерла… Чтобы похоронить ее, мы пытались выйти во время затишья во двор, начали копать, снова налет, и ее дети похоронили свою мать прямо в подвале.

А еда?

Те скудные запасы, что у нас были, поделили поровну. И, надо сказать, что люди, которые пострадали от этой войны, потеряли своих близких, дом и все имущество, люди в первые минуты кидались к нам с самыми гневными словами в адрес России и российских властей, Президента и депутатов, естественно, и в наш тоже, когда понимали, что мы приехали сюда, чтобы разделить их судьбу и собственными глазами увидеть, что здесь происходит. А война продолжалась. Честно говоря, я удивлен тем, как много хороших людей я встретил в Грозном.

Среди защитников дворца и Грозного, среди его жителей обнаружилось необыкновенно большое число людей, сохранивших благородство, ясность ума, сдержанность, несмотря на все, что выпало на их долю. Я имел возможность убедиться, что, даже рискуя жизнью в президентском дворце, чеченцы делились и хлебом, и бинтами с российскими солдатами и офицерами, которые попали к ним в плен. Тогда во время штурма в новогоднюю ночь на одних нарах, сделанных из снятых дверей, лежали как чеченские раненые, так и русские. И все последние лекарства и последние бинты делились между ними поровну. Люди, которые видели нас, имели полное моральное право проклясть нас как представителей верховной российской власти. И тем не менее они относились к нам по-человечески.

Р. Ѕ. Когда номер готовился к печати, нам стало известно, что Юлий Рыбаков вновь вылетел в Чечню. Цель его поездки – проверка информации о так называемых фильтрационных лагерях для перемещенных лиц из района боевых действий и сбор сведений, необходимых для отправки пострадавшим гуманитарной помощи.

10. Война за Пушкинскую, 10: «Свободная культура» несвободного города

Сколько крика и боли, сколько слез и обид,

Дайте землю и волю, дайте радостный вид.

Нам свободу по капле прописали врачи,

залпом, закусили сычи.

Ю. Шевчук. Новые блокадники новой войны

Вернувшись с большой войны, я попал на маленькую, но не менее настоящую. 1995 год был очень тяжелым, потому что мэрия (в лице Анатолия Александровича) и тяжелая медийная артиллерия (в лице Беллы Курковой) объявили «Пушкинской» настоящую войну, твердо решив отнять ее у художников. То есть самое демократическое телевидение в России – Ленинградское – захотело вдруг отнять у «Свободной культуры» свободу. Собчак подтверждал многократно, что не признает «Пушкинскую». Я всегда говорю, что для меня очень непонятна позиция мэра, у которого в городе уже несколько лет работает единственная в России организация помощи бездомным, а он не поддерживает ее, а уничтожает – это невероятный цинизм.

И началось стандартное экономическое выдавливание, о котором я уже рассказывал. Но самой страшной была зима 1995–1996 годов, когда всему дому не включили отопление.

На Пушкинской оставались самые стойкие. Слава богу, что еще действовали старые печи-голландки, а кто-то из художников договорился купить обрезки фанеры на мебельной фабрике. Эти обрезки выгрузили просто внутри двора. И каждый брал оттуда столько этой фанеры, сколько хочет.

Это все было очень жестко – центр Петербурга, который стопроцентно вернулся во времена Второй мировой войны, в настоящую ленинградскую Блокаду в миниатюре, разве что хлеб был в соседней булочной, и в столовой мы его все равно выдавали бездомным не по карточкам.

Представьте себе, центр Петербурга, конец XX века, а чтобы слить унитаз, мы таскали теплую воду ведрами из соседних кафе и промывали ей канализацию. Но в конце концов и унитаз у нас замерз. Мы тогда с редакцией «На дне» уже переехали из внутреннего флигеля на фасад, на последний этаж, где как раз было две печки. Приходишь с утра на работу, машешь топором – рубишь фанеру, согреваешься, растапливаешь печки и, если есть электричество, включаешь компьютер. Николай Судник, наш сосед по «Пушкинской», про те дни, когда ходил к нам греться, написал песню «Иду ко дну».

Когда канализация замерзла окончательно и на Пушкинской уже просто невозможно стало работать, мы сняли квартиру на Петроградке под редакцию. А пункт регистрации и столовая, хоть и с перебоями, когда там включали свет, все-таки продолжали действовать.

Битва была перманентной: нам постоянно грозили, что приедут с ментами и вышвырнут нас всех с «Пушкинской». Но художники отвечали, что забаррикадируются и будут жечь картины. И это станет самой скандальной акцией, ведь Петербург тогда уже был провозглашен культурной столицей России. А если в ней художники жгут свои работы, только потому, что администрация их выселяет, то это сильная поза. Хоть, как я говорил, курковские засланцы ходили, мол, советский солдат, переходи к нам, у нас есть теплая землянка.

Мы на тот момент занимались исключительно выживанием. Ведь западные организации начали нас все меньше спонсировать – зачем поддерживать то, что вот-вот исчезнет из-за ситуации с «Пушкинской»? Ведь альтернативы, куда перебраться «Ночлежке», у нас не было. Да и пожертвований внутри России стало меньше. Наверное, боялись нашего конфликта с мэрией. И у нас начались серьезные экономические трудности.

Так или иначе, в конце 1995‑го нескольким организациям пришло приглашению русского эмигранта князя Гагарина, сбежавшего от расстрела из Советской России, который обосновался в Сан-Франциско, приехать туда. И мы поехали вместе с бабушкой русского феминизма Олей Липовской.

Там мы знакомились с деятельностью разных организаций. Я работал в газете с двусмысленным названием «Street Sheet» и в очередной раз поразился отношением к бездомным за границей. Прямо на центральной улице Фриско Market-street, как только опускались решетки-жалюзи на магазинах, бездомные совершенно спокойно располагались в нишах около них, поскольку рядом выходил теплый воздух из вентиляционных люков метрополитена – и они спокойно спали до утра, никто их не гонял.

На дне

В один миг ты можешь потерять все

Коалиция в поддержку бездомных работает в Сан-Франциско уже много лет. Коалиция – это правовые консультации, помощь в поиске работы и жилья и газета «Street Sheet» («Уличный листок»).

Главная цель газеты – не только дать бездомным возможность заработать, но и сделать так, чтобы их голос был услышан жителями и властями города.

Мой собеседник – сотрудник «Street Sheet» АЛЬВИН. Он координирует продажу газеты «Street Sheet»: выдает бездомным газеты и ведет учет.

– Сколько человек продают «Street Sheet»?

– Каждый день приходит около 30 человек. Но не все продают газету постоянно, есть и те, кто приходит время от времени. Последнее время плохая погода, это влияет на активность продавцов. Мы пытаемся помогать прежде всего тем бездомным, которые находятся в чрезвычайно тяжелом положении, например, женщинам с детьми.

– В каких районах Сан-Франциско продается газета?

– Газету продают обычно там, где собирается много людей, например, на Причале рыбаков, Маркет-стрит, Ембаркадеро. Кроме того, продавцы узнают, где будут концерты или представления, приходят туда и после спектаклей предлагают зрителям «Street Sheet».

– Можешь рассказать свою историю?

– История долгая. Я афроамериканец, мне 54 года. Бездомный почти 8 лет. Раньше жил в районе Восточного залива, в Окленде, в разных ночлежках и приютах. Потом переехал в Сан-Франциско. Потому что тогда в городе была хорошая система социального обеспечения. Мне дали комнату, и уже через неделю я получил первое пособие. Через некоторое время я начал работать продавцом «Street Sheet» – мне не хватало пособия и талонов на питание. При помощи государственной программы «Секция 8» получил комнату и сейчас плачу за нее 30 % своего заработка. Я доволен, у меня есть собственное жилье.

Некоторое время я работал в специальной программе реконструкции жилья. Мы искали старые здания, ремонтировали их под жилье для бездомных. Потом эти здания включают в программу «Секция 8», и они начинают приносить реальную пользу бездомным людям. Работа в программе была для меня хорошим опытом. И мне удалось подняться еще на одну ступеньку социальной лестницы. Сейчас я – штатный сотрудник «Street Sheet».

У меня трое детей, самому старшему 28, они все закончили университет, один работает в масс-медиа, они все сами себя содержат, и, конечно, они не бездомные.

– Твоя история типична?

– В каком-то смысле да, но в то же время история каждого бездомного уникальна. Я не всегда был бездомным. Когда-то я работал механиком в «Дженерал моторс» и «Катерпиллар», в лаборатории по изучению радиоактивных процессов имени Лоренса Ливермора, с компьютерами. Но это было в других экономических условиях. И если сравнивать нынешнюю ситуацию с тем, что было раньше, когда я имел хорошую работу по специальности, очевидно, что бездомных стало больше.

– Что думают покупатели о вашей газете?

– К продавцам они проявляют любопытство. Особенно удивляются европейцы. Удивляются тому, что в Америке такая бедность, ведь страна очень богатая. Людям интересно узнать, почему ты бездомный. Я объясняю им, что, хотя капитализм – система, которая очень много производит, но дух этой системы не направлен на благополучие всех, кто в эту систему входит. Например, если «Дженерал моторс» обнаруживает, что за границей можно нанимать дешевую рабочую силу, то она перемещает производство в другие страны. Так здесь, в Америке, рождается безработица. Раньше в Америке были сильные профсоюзы, но постепенно политики их разрушили.

– Как ты думаешь, можно ли изменить мир?

– То, что у нас в стране сейчас происходит, можно назвать только выживанием. Американской мечты уже нет. Она превратилась в кошмар. Кажется, что бездомных хотят ликвидировать. Скоро останутся те, кто имеет все, и те, кто ничего не имеет. По-видимому, третьего пути нет.

Если хочешь получить хорошую специальность, например, компьютерную, надо поступить в университет, получить образование и устроиться на работу. И через несколько лет ты уже профессионал. Но у тебя всегда есть риск, что компания, на которую ты работаешь, тебя сократит, потому что хочет экономить на всем, в том числе и на твоей зарплате. В один миг ты можешь потерять все: дом, машину, может быть, тебе придется расстаться с семьей, переехать в другой город и пытаться устроиться на новом месте.

Сейчас власть капитализма усиливается, и нам надо контролировать богатых людей, в том числе председателей корпораций. Эти ребята зарабатывают безумные деньги. Тысячу долларов в час, десять тысяч долларов в час, сто тысяч в час. Миллионы и миллионы долларов каждый год. Но в какой-то момент богатым надо осознать, что необходимо заботиться и о благополучии других.

– Может быть, ты хочешь сказать что-нибудь нашим бездомным?

– Я вырос в эпоху атомной бомбы. Потом познакомился со многими людьми из России и Европы и понял: то, что говорят политики, совершенно не важно, мы все просто хотим жить. И нам надо научиться жить вместе. Америка – очень богатая страна. Но сейчас сердца наших людей прокисли и окаменели.

Интервью провел Валерий Соколов

Поехал я, потому что – не буду скрывать – по результатам этой стажировки мы должны были написать какой-то проект, на каждый из которых Гагарин выделял тысячу долларов. Оля Липовская делала образовательный феминистский проект… А в итоге я написал проект, чтобы продолжать деятельность газеты «На дне».

Пока я был в Сан-Франциско, мы получили приглашение на Конференцию уличных газет, о которой нам с Лизой в Лондоне рассказывал Джон Берд. На нее поехала Марина Дмитриева (давняя знакомая Якова Ильича, профессиональный редактор), которая пришла к нам работать над книгой «Петербург начала 90‑х. Безумный, холодный, жестокий…», а осталась работать главным редактором «На дне» на 10 лет. По условиям Конференции все участники обменивались экземплярами выпусков газеты. Соответственно, нам на почту стали приходить каждые выпуски каждой газеты этой сети. А сеть раскинулась от Австралии и Южной Африки до Западной Европы и Америки; мы, кстати, были единственной газетой в России и Восточной Европе. По условиям сотрудничества внутри сети, можно было брать любые материалы, которые публиковались в этих газетах. Таким образом, мы получали эксклюзивные материалы, которые никто из российских СМИ даже не видел, и отправляли по миру свои выпуски.

На дне

THE BIG ISSUE

В Европейском союзе свыше 5 миллионов бездомных, в мире многие миллионы. Уличная пресса – это оригинальный подход к решению этой растущей проблемы. Газета «Big Issue» начала выходить в Лондоне в сентябре 1991 года, тогда 50 бездомных продавали 30 000 экземпляров газеты в месяц. Сейчас более тысячи человек продают на улицах Лондона и провинциальных английских городов 135 000 экземпляров каждую неделю. Успех новой инициативы помогать бездомным помочь самим себе был удивительным. У «Big Issue» появилось много последователей в Европе. Сейчас 40 таких газет издается в 11 европейских городах – Париже и Мюнхене, Лиссабоне и Гамбурге, Брюсселе и Глазго… Уличные газеты существуют в США, Канаде, ЮАР. Создана газета «На дне» в Санкт-Петербурге. Есть надежда, что подобные издания появятся и в странах Восточной Европы.

«Big Issue» не благотворительная, а коммерческая организация. Но главное то, что бездомные получают часть выручки, а остальная прибыль идет на поддержку социальных инициатив: обучение неграмотных, поиск жилья для бездомных, центр для безработных, помощь имеющим проблемы с алкоголем и наркотиками. Основной принцип самопомощи в том, что газета дает альтернативу попрошайничеству и помогает бездомным почувствовать самоуважение и уверенность в себе, чтобы вернуться в общество.

Редакции некоторых газет полностью состоят из бездомных, другие публикуют статьи, написанные бездомными.

Сейчас «Big Issue International» создает сеть подобных уличных газет. Следующая цель – привлечь внимание средств массовой информации и коммерческих организаций к проблемам бездомных и уличных газет.

Тесса Свитинбанк «Big Issue International»

На Конференции Марина рассказала, в каких безумных условиях мы работаем, – и тогда к нам проявила интерес шотландская версия «Big Issue». И они сделали рождественский выпуск «The Big Issue in Scotland» с коллажем «To Russia with Love», 5 пенсов с продажи которого шло в нашу пользу. Таким образом мы стали сотрудничать. Но ситуацию это не спасло.

В январе 1996‑го мы провели общее собрание в «Ночлежке», где приняли решение: поскольку денег катастрофически не хватает, написать всем сотрудникам заявление на отпуск без сохранения содержания на неопределенный срок, потому что иначе у нас начали бы копиться просто налоговые отчисления.

С «Русско-немецким обменом» мы перестали активно сотрудничать, потому что произошло недопонимание в отношениях: они по-прежнему выставляли условия, что российское государство должно больше участвовать в процессе, выделив хотя бы здание (за что я не мог отвечать), а по их мнению, деньги уходили в песок – на ежедневную поддержку бездомных (и теоретически они были правы, но выхода не было – нам приходилось больше тратить не на развитие организации, а на кормежку), плюс мне хотелось понять, сколько денег было собрано в нашу пользу, но они немножечко решили от меня эту информацию скрывать. И не нашли ничего лучше, как просто потихонечку снижать выплаты нам и говорить, что пожертвований в нашу сторону все меньше. Кстати, еще в лучшее время общения с «Русско-немецким обменом» у нас была затея создать Ассоциацию поддержки инициатив самопомощи – АПИС. Мы даже вместе делали листок в 999 экземпляров «Юридический консультант» для НКО. В результате «Русско-немецкий обмен», переставив буквы, стал «Немецко-русским обменом»[11] и создал организацию «Развитие некоммерческих организаций» с прежней знакомой всем аббревиатурой РНО.

Надо отметить, что многие немцы, как те же самые врачи с компьютерами, самостоятельно приезжали в Петербург с деньгами, обходя «Обмен». Так, однажды в нашей истории возникла немецкая дама Дорис Эппл, которая сама решила проводить сбор средств и направлять их на поддержание нашей столовой, хоть до этого ни разу не была в «Ночлежке», а связалась с нами через своих знакомых. И поддерживала столовую много лет.

11. Как «Ночлежка» чуть не умерла в 1995–1996: новый старый бездомный

Навалилась беда, как на огонь вода,

Сплющила рожу оконным стеклом – смотрит в дом.

Я схожу с ума!

Да! Я схожу с ума!

Я завесил все окна тяжелым сном,

Холодным льдом.

…

Чует новые запахи стерва-страна,

Все готовится жить. Ты одна не спаслась.

Юрий Шевчук. Беда

Чтобы вытащить «Ночлежку» из долгов и прекратить постоянное урезание выпусков «На дне» (а газета уже стала по три-четыре страницы), я решил продать свою комнату на Невском. Случилась она у меня совершенно случайно. Семья Ксюши, частью которой стал я, жила в коммуналке, а там умерла бабушка-соседка. Поскольку в семье был маленький ребенок, а у меня – туберкулез, то администрация Центрального района предложила освободившуюся жилплощадь передать нашей семье, ведь маленький ребенок не может проживать на одной жилплощади с больным открытой формой. В результате у нас получилось две комнаты. Потом так случилось, что с мы с Ксюшей немножечко расстались… А поскольку у проекта был тяжелый период, я решил продать комнату. Решение далось достаточно легко: надо было спасать «Ночлежку», потому что начало рушиться все такой кровью выстроенное: мы были в абсолютных долгах – перед работниками, налоговой, соцстрахом, пенсионным фондом. Ксюша мне сказала: «Комната твоя, делай, что хочешь». Хотя теща, конечно, уговаривала: «Что ты делаешь? Лучше обменяй себе на квартиру!» – тем более накануне как раз возникли риелторы, готовые расселить всю эту коммуналку. Я был уверен, что раз она досталась мне случайно, то и расставаться надо легко. Буквально в три приема мне выплатили деньги, и я подписал договор о купле-продаже. Таким образом, «Ночлежка» была спасена от долгов и продолжила существование. Коллектив, правда, не знал, откуда взялись деньги: отношения были такие, что если бы они узнали, то просто отказались бы от зарплаты.

А дальше случилась дивная история с теми 10 000 фунтов, собранными в Шотландии от продажи рождественского номера. Деньги приехали вместе с главредом «The Big Issue Scotland» Мэлом Янгом, который привез нам большущий картонный чек с надписью «10 тысяч фунтов». Была даже пресс-конференция в Доме журналистов, но хоть чек и был, денег все равно не было. Мэл спросил, как нам перечислить эти деньги? У меня к тому моменту уже был валютный счет в «Мост-банке» Гусинского: он переслал мои реквизиты в свою редакцию, но оттуда пришел ответ по e-mail, что это невозможно. Тогда мы решили открыть мне новую валютную карту и попробовать для начала перевести туда 1000 фунтов: если получится – дослать все остальное. И я открыл счет в «Столичном банке сбережений» уже у Смоленского, где мне выдали карточку Cyrus Maestro (она до сих пор лежит дома – это же мой первый пластик!..), сообщил данные в Шотландию, и стали благополучно ждать. Через несколько дней действительно раздался звонок из банка, мне сказали, мол, Валерий Анатольевич, приезжайте, у вас есть перечисление.

– Из Шотландии ждете?

– Жду! Жду, конечно! Тысяча фунтов…

Сказали приехать заполнить какие-то формальности. Приезжаю, а они:

– Что за деньги?!

– Ну как, знакомые из Шотландии помочь мне хотят – обычная история…

– Странно, – хмурятся в банке. – А это точно не связано с бизнесом?

– Точно, – отвечаю, что было чистой правдой.

– Но они ведь вам даже не родственники! За что? За какие услуги?

– Да они мне просто хотят помочь! И сами сюда скоро приедут – хотят арендовать гостиницу, автобус взять, переводчика нанять…

И тут звучит страшное:

– Оснований для зачисления нет!

– Ну, тогда отправь все эти фунты обратно, – говорю.

Они кивнули – на том и расстались.

А Мэл спустя какое-то время привез 10 000 наличными и аккуратно задал вопрос: «Валера, а тысяча где?..» Я объяснил, что скоро должны прийти. В общем, эти деньги еле-еле пришли спустя два месяца обратно в Шотландию за вычетом 70 фунтов, потому что их съели комиссионные разных банков, пока деньги гуляли по всему миру.

Первый раз Мэл приехал не один, а с Биллом Гилваром – лучшим продавцом, который больше всех продал газет с выпуском в нашу поддержку (оказалось, что они объявили конкурс среди продавцов на поездку в Россию). Он сам – бывший алкоголик, у него были очень серьезные проблемы с зависимостью, хотя он уже прошел через ремиссию по программе «12 шагов». Тем не менее нам в подарок он привез бутылку 12‑летнего виски Glenmorangie.

Конечно же, для него это был определенный культурный шок, потому что он общался с нашими бездомными, с работниками столовой. Это все произвело серьезное впечатление, ведь здесь люди ничего не получают от государства, а только там кусок хлеба и чашку чая от нас, как-то мы делаем газету, пытаясь им помочь. А больше – ничего: приходят из ниоткуда и уходят в никуда…

Как-то Билл попросил показать ему местные злачные места – какие-то локальные пабы, которых тогда еще не было вообще в Петербурге, кроме «Чайки», где мы, кстати, впоследствии часто бывали с Мэлом, потому что это было более-менее приличное место, где проводили время экспаты. А Билла мы отвели в рюмочную на углу Садовой и переулка Крылова. И там он опешил, увидев, как потрепанная компания местных выпивох, среди которых была барышня, залпом глушила стакан водки. Билл робко спросил: «Это что, вода была?» Нет, водка. Он сразу проникся уважением, но забулдыги этого не оценили: «А чего это он на нас так смотрит?!» Объяснил, что он иностранец. Они расплылись: «Так пусть подсаживается к нам!» Языки развязались:

– А ты откуда?

– Из Шотландии.

– О! Мы знаем Шотландию, – обрадовались, – там живет Несси. Шотландская Несси добрая… А вот у нас в Ладоге тоже живет Несси, но она злая.

В общем, из этих базаров Мэл написал потом небольшую короткую детскую сказку про двух Несси, где плохая Несси из Ладоги стала хорошей.

Да и Мэл каким-то образом очень сильно полюбил Россию и Петербург, в частности. Например, однажды мы познакомили его с фотографом Арсентьевым, который тогда жил у станции метро «Проспект Ветеранов», и поехали к нему в гости смотреть фотографии. У Арсентьева была малогабаритная квартира, а там – жена и дочка. Мэл приехал утром помятый и восторженно рассказал, что всю ночь они играли в футбол прямо в этой двушке.

Наша жизнь с «На дне» тогда стала легче: редакция сидела в тепле на Петроградке, удалось закрыть какое-то количество долгов, газета начала снова выходить в 8 и 12 полос.

Тем временем Собчак проиграл выборы, потому что отвлекся на внешнеполитические пиар-ходы типа «Игр доброй воли». Было с помпой объявлено о прибыльности мероприятия. Хотя, будучи в Америке, в библиотеке я нашел выпуск «The Los Angeles Times», где корреспондент утверждал, что «Игры доброй воли» в Петербурге обернулись для их основателя Теда Тернера страшными убытками. Он почему-то решил, что в городе, погрязшем в тотальной нищете, многие получали зарплаты бартером, его выберут на раз.

В 1996 году губернатором Санкт-Петербурга стал «хозяйственник» Владимир Яковлев – и тут же решение о ликвидации «Пушкинской» было пересмотрено: начались движения в сторону капитального ремонта. Правда, Арт-центру пришлось ужаться, у них отобрали практически три четверти площадей, но оставшееся отдали в безвозмездное пользование на 49 лет.

Я пошел на первую пресс-конференцию Яковлева после его избрания. И после подошел к нему с претензией: да сколько ж можно вообще «Ночлежке» ютиться непонятно где, непонятно в каких условиях?! Он тут же подозвал Михаила Маневича (после его убийства «На дне» вышло с обложкой, на которую была вынесена строчка из стихов, присланных нам: «Толян, ты слышал? Убили Мишу!») и попросил его подыскать нам другое пространство.

12. Закон о бомжах: бомж – это звучит гордо

Этот город странен, этот город непрост,

Жизнь бьет здесь ключом.

Здесь все непривычно, здесь все вверх ногами,

Этот город – сумасшедший дом.

Майк Науменко. Уездный город N

Еще в начале 1992 года «Ночлежка» разработала программу профилактики бездомности – «Бездомность», описывая, какие шаги нужно сделать властям и обществу для того, чтобы снижать риски появления новых бездомных, с одной стороны, а с другой – чтобы адаптировать бездомных к жизни в обществе после декриминализации бездомности как явления, то есть после отмены уголовного преследования. Потому что эти люди, официально перестав быть для государства преступниками, должны были вписаться в социальную модель общества, то есть во все эти социальные структуры получения пенсий, пособий, инвалидности, медицинской помощи и так далее. Кроме того, программа поднимала другие насущные проблемы: тогда уже появились первые биржи труда, были созданы Министерство труда России и Комитет по занятости в Петербурге, то есть Правительство понимало, что рынок труда стал свободен, соответственно, официально появились безработные, ведь что при Советском Союзе такого понятия, как безработица, не было (что тоже отголосок отмены 209‑й статьи).

Шаг был один и очень простой – мы предлагали изначально разделить бездомных на две большие категории, чтобы было проще принимать такое решение на городском уровне. Первая категория – это те, кто потерял жилье в Петербурге и имеет прямое отношение к городу. Вторая категория – приезжие, которые приехали в Петербург в поисках лучшей доли. Должен был быть разумный компромисс, что бездомными, которые являются бывшими жителями города, занимается городская власть, решая ошибки и проблемы советского времени в отношении этих людей. А иногородними бездомными отлично бы занималась общественная организация.

Основная задача была как раз в том, чтобы государство нас заметило как общественную организацию, начало с нами считаться как со структурой, значимой для жизни города. И мы надеялись, что наша работа наконец начнет финансироваться не из-за рубежа и не из пожертвований, что имеет очень высокую степень риска. И поскольку наша деятельность системная, то будет финансироваться из бюджета, ведь мы решаем городскую проблему. Плюс к тому, конечно, мы преследовали с этой программой свой меркантильный интерес, скрывать не буду. Мы планировали, что принятие такой программы позволит «Ночлежке» получать бюджетное финансирование – за оказание услуг «социалистов» по заказу государства. То есть мы бы оказывали бездомным услуги по заказу государства.

По большому счету (тогда я это тоже использовал в качестве аргумента), мы занимались обеспечением социальной безопасности, потому что выявляли очаги, например, по туберкулезу. Эти люди должны получать медицинскую помощь, ведь если у них открытая форма, а они ездят с жителями города в общественном транспорте, то они представляют угрозу здоровью людей. Это не значит, что их нужно хватать и изолировать, их надо лечить. Если бездомные не имеют возможности получать пособие как безработные или трудоустроиться и поэтому идут воровать, то государство должно платить им пособия для того, чтобы они не совершали преступление от голода. Похожую ситуацию мы сейчас, кстати, видим с мигрантами – их много, работы мало, они вынуждены идти на имущественные преступления. Плюс к этому уже сейчас мы имеем в полный рост то, о чем мы предупреждали тогда: когда бездомных нещадно эксплуатируют – под эгидой домов трудолюбия (абсолютно дискредитированое понятие) их вывозят на работы, отбирая документы, – и это фактически узаконенное рабство, а государство ничего не делает.

Предполагалось, что из бюджета можно будет профинансировать строительство дома быстрого развертывания. В Калининском районе даже местный Совет депутатов принял решение: они выделили нам участок земли, на котором этот ночлежный дом можно было бы поставить. Но опять же из-за того, что бюджет был дефицитный, как и понимание со стороны властей, нам сразу же отказали в Комитете по финансам, сказав, что мы зря пытаемся подать заявку на финансирование одного дома ночного проекта, потому что если это не программа, то по заявке общественной организации никто вам денег бюджетных, естественно, не даст.

Поэтому мы решили вынести эту программу на рассмотрение Президиума Ленсовета, чтобы дальше она обсуждалась на сессии Ленсовета – и в случае принятия ее финансирование попадает в бюджет Санкт-Петербурга на 93‑й год. В 1992 году эта программа не прошла, потому что на заседании Малого Совета тогдашний председатель Ленсовета Александр Беляев спросил представителя Комиссии по социальной политике Юрия Нестерова об их позиции. И Юрий Нестеров заявил, что на заседании комиссии это не обсуждалось. Думаю, он поступил так из своих личных соображений, ведь с ним не посоветовались и не согласовали, а программу мы готовили с другими депутатами. Так программа просто не прошла утверждение в Ленсовете. «Программа была вынесена на рассмотрение Президиума Горсовета, который не принял ее, однако не прозвучало практически никаких претензий, кроме, пожалуй, одной – если станем помогать бездомным, то сбегутся бездомные со всей страны сюда к нам», – написали тогда в газете «Вечерний Петербург». Страхи, кстати, совершенно дурацкие, потому что у Петербурга были все шансы стать городом, победившим бездомность.

В 1993 году вышел Указ президента «О мерах по предупреждению бродяжничества и попрошайничества», где четко был обрисован важный момент – преобразовать все приемники-распределители, в которых когда-то сидел я, в центры социальной реабилитации для бездомных. Но этого не произошло. В здании того приемника-распределителя на Бакунина, 10А, который помогал нам в Петербурге, теперь находится база ОМОНа… Да и вообще – никаких центров социальной адаптации на базе бывших спецприемников, естественно, сделано не было. Но в исполнение этого указа Президента в Петербурге был создан Центр социальной адаптации для бывших заключенных, который расположился на Бухарестской улице, второй Центр позже был открыт у станции метро «Московские ворота».

Указ Президента Российской Федерации «О мерах по предупреждению бродяжничества и попрошайничества» от 02 ноября 1993 г. № 1815

«В целях оказания социальной, медицинской и иной помощи лицам без определенного места пребывания или жительства, обеспечения санитарно-эпидемиологического благополучия населения и укрепления общественного порядка ПОСТАНОВЛЯЮ:

1. Впредь до принятия соответствующих законодательных актов Федеральным собранием Российской Федерации Совету Министров – Правительству Российской Федерации, органам исполнительной власти республик в составе Российской Федерации, краев, областей, автономной области, автономных округов, городов федерального значения осуществлять меры по предупреждению бродяжничества и попрошайничества.

2. Совету Министров – Правительству Российской Федерации совместно с органами исполнительной власти республик в составе Российской Федерации, краев, областей, автономной области, автономных округов, городов федерального значения реорганизовать в 1993 году – полугодии 1994 года приемники-распределители органов внутренних дел для лиц, задержанных за бродяжничество и попрошайничество, в центры социальной реабилитации указанных лиц для оказания им социальной, медицинской и иной помощи.

Центры социальной реабилитации также создаются органами исполнительной власти республик в составе Российской Федерации, краев, областей, автономной области, автономных округов, городов федерального значения.

Временно, до создания центров социальной реабилитации, сохранить за приемниками-распределителями органов внутренних дел их правовой статус и функциональное назначение.

3. Помещение лиц, занимающихся бродяжничеством и попрошайничеством, в центры социальной реабилитации допускается с санкции прокурора на срок не свыше десяти суток.

При установлении, что задержанный является гражданином другой страны, органы внутренних дел обязаны сообщить о задержании в соответствующее посольство или консульство.

4. Возложить:

выявление лиц, занимающихся бродяжничеством и попрошайничеством, задержание и доставление их в центры социальной реабилитации, установление личности задержанных, а также обеспечение общественного порядка и охрану указанных учреждений на органы внутренних дел;

медицинское освидетельствование и направление этих лиц на лечение на органы здравоохранения;

направление в учреждения органов социальной защиты, а также определение основания и порядка выплаты пенсий и пособий указанным лицам на органы социальной защиты населения;

трудоустройство или определение выплаты пособий по безработице – на Федеральную службу занятости России.

5. Совету Министров – Правительству Российской Федерации в 2‑месячный срок:

разработать и утвердить типовое положение о центрах социальной реабилитации лиц, занимающихся бродяжничеством и попрошайничеством, а также предложения о порядке и основаниях медицинского освидетельствования и лечения больных из числа лиц, занимающихся бродяжничеством и попрошайничеством;

определить порядок финансирования этих учреждений, условия оплаты труда их работников;

разработать единые правила учета лиц, занимающихся бродяжничеством и попрошайничеством.

6. Внести Указ Президента Российской Федерации «О мерах по предупреждению бродяжничества и попрошайничества» на рассмотрение Федерального собрания Российской Федерации.

7. Настоящий Указ вступает в силу с момента опубликования.

Москва, Кремль

2 ноября 1993 г.

Президент

Российской Федерации

Б. Ельцин

Тогда вместе с Комитетом по социальным вопросам и с этим Центром социальной адаптации в 1995 году мы сделали новый заход на комплексную программу для города, которая была чудесным образом принята в январе 1997 года. С гордостью скажу, что это было постановление № 1 Заседания правительства от 16 января 1997 года. Первое заседание правительства 1997 года!.. Постановление – номер один!.. Это показывает именно то, насколько эта программа была важна для того состава правительства, который был в Петербурге. И, соответственно, в рамках этой программы действительно была создана городская служба регистрации бездомных, которая ориентировалась на нынешних и бывших жителей города.

Власть обратила внимание на бездомных, поскольку изменился и их состав. Если раньше это были действительно по большей части маргинальные люди – те, кто освободился из мест лишения свободы, беженцы, забулдыги, бродяги и алиментщики, то в 1990‑х появились люди, которых реально кинули на жилье, – одинокие пенсионеры, люди с психическими отклонениями, ведь закрывались психиатрические стационары легкого типа – все эти люди, естественно, становились жертвами черных риелторов. Правительство совершило большую ошибку, предоставив людям право свободной приватизации жилья (что важно), не предоставив им базовых знаний по управлению собственностью, в результате чего самые незащищенные стали первыми жертвами «квартирных проходимцев». Плюс целенаправленные дельцы от недвижимости искали одиноких пенсионеров, алкоголиков, выпускников детских домов. Ситуация с жильем в городе была жуткая – не было даже единого кадастра!.. И наконец-то власти поняли, что эта проблема действительно есть, она серьезная, поэтому Программа и была принята с легкостью.

Из нее вышла Межведомственная комиссия по проблемам профилактики бездомности, куда я вошел в качестве заместителя председателя Щербакова, курировавшего после Мутко Комитет по соцвопросам. Мне вообще везло на бывших моряков: Александр Щелканов, который своим волевым решением дал бездомным возможность получать продовольственные карточки в декабре 1990‑го, был капитаном 1‑го ранга; Вячеслав Щербаков – вице-адмиралом, бывшим морским офицером был и Александр Ржаненков, помогавший лоббировать Программу.

Наталия Евдокимова, председатель Комиссии по социальным вопросам Законодательного собрания:

«Бюджет города тогда был просто минимум-миниморум. Отменялись многие социальные выплаты. Например, школьников раньше кормили бесплатно – перестали. И когда я (мало что понимая в законодательной практике) первый раз вышла на трибуну со своим первым предложением – вновь кормить детей в школах за счет бюджета, меня спросили: “А сколько детей в школах, ты знаешь? А в каких классах они учатся, знаешь? А сколько стоит завтрак и обед, знаешь? Нет? Ну иди, думай”. Только во втором созыве Законодательного собрания удалось принять этот закон о питании школьников. Была очень тяжелая инфляция, а выплаты оставались в рублях, ценность которых быстро падала. Бюджет нам приносили на нескольких страницах. Бюджет был дефицитным – денег катастрофически не хватало.

Когда Валерий Анатольевич Соколов пришел с идеей принять Программу помощи лицам без определенного места жительства, я была председателем Комиссии по социальным вопросам. Это был уже мой третий год пребывания в Законодательном собрании. И нам с Валерием предстояло понять, как расставить приоритеты и объяснить, что да, есть дети-сироты, есть многодетные семьи, есть старики-пенсионеры, есть инвалиды, и, с другой стороны, есть лица без определенного места жительства – в общем, по большей части это люди еще и не пенсионного возраста, и не дети, и не инвалиды, хотя инвалидизировались очень быстро, пребывая в таких жутких условиях. Где найти аргументы, как объяснить в условиях жуткого дефицита бюджета, что бездомные тоже нуждаются в социальной защите.

Это была первая социальная программа в городе – с нее мы начали. К концу моего срока мы приняли более 50 социальных городских программ. Опыта у нас не было. Мы не знали, как ее формировать. Не понимали, что мы должны в этой программе написать. Пошли по типу бюджета – правда, у нас была только расходная часть. Помог мой опыт программистки. В программе надо было написать, что необходимо сделать, то есть мероприятия, какие средства для этого надо выделить, время выполнения этих мероприятий и ответственных за их выполнение. И начались проблемы. Общество было очень стратифицировано – разделено на несоприкасающиеся части. Наши депутаты зачастую не понимали проблемы бездомных, не могли понять людей, у которых нет квартиры, считали их самих виновными в этой ситуации. И ответ был простой: иди работай, снимай квартиру – в чем проблема? Помогло то, что на комиссии по социальным вопросам тогда выступил сам Валерий, рассказав о положении дел, ведь депутатов надо было убедить в том, что эта программа нужна не только для бездомных, но и для всех жителей города. Потому что пребывание их на улицах создает опасность для всех. Когда человек голодный, он может украсть, антисанитарные условия, в которых эти люди пребывают, – это опасность эпидемий. В программе закладывалось и создание рабочих мест, и создание системы ночлежных домов, где эти люди могли хотя бы переночевать, и медицинское обеспечение. Эти доказательства позволили нам в результате принять программу. И это было очень большое гуманистическое достижение Законодательного собрания.

Другое дело, что не очень понятно было, как это делать, – опыта не было: помогали члены общественных организаций. Эта Программа научила нас работать с программами».

Закон Санкт-Петербурга от 28.04.1997 № 70–22 «О городской социальной программе «Помощь лицам без определенного места жительства и занятий и освобожденным из мест лишения свободы»» принят ЗС СПб на 3 года, а затем продлен еще на 2 года».

Александр Ржаненков, зампредседателя Комитета по социальным вопросам:

«Благодаря Программе в районах начали создаваться пункты временного проживания и пункты для того, чтобы дать возможность каждому району размещать временно лиц без определенного места жительства. Курировал работу Комитет по социальным вопросам, который возглавлял тогда Виталий Мутко, а я был его заместителем, и на этот комитет замыкались все остальные комитеты. Структурно: образование, здравоохранение, труд и занятость, жилье – все это было под Комитетом по социальным вопросам. Благодаря инициативе “Ночлежки”, которую организовал Валерий, мы прочувствовали необходимость создания в каждом районе какой-то системы, которая занималась бы бездомными, потому что одного общественного органа было недостаточно. И тогда практически в каждом районе постепенно начали создаваться пункты ночного пребывания. Были разные варианты, в зависимости от возможностей района. Например, в Колпино он возник на базе детского сада: тогда демография у нас была сложная, и детские садики передавались под различные ведомства – так, колпинский детсад перепрофилировали в районную ночлежку ночного пребывания. Кстати говоря, там же, в Колпино, было реконструировано и организовано государственное учреждение для освобожденных из мест лишения свободы.

Следующие объекты возникли в Центральном и Адмиралтейском районах, но потом система была создана везде. Она есть и сегодня. Благодаря “Ночлежке” мы создавали систему особой помощи и ухода в зимний период времени. Мало того, благодаря Программе, “Ночлежка” начала системно получать хоть какие-то финансовые меры поддержки за счет города – субсидии на те нужды, которые были востребованы.

Кстати говоря, наш опыт был применен в других субъектах федерации, в частности, в Москве и в других городах. Вот по такой схеме начали создаваться какие-то учреждения, где размещались лица без определенного места жительства. Но это в большей степени касалось больших городов, в других регионах таких необходимостей и не было, потому что бездомные тянулись в Петербург и Москву.

С учетом меняющегося законодательства, мы были вынуждены отменить постановление правительства по регистрации лиц без определенного места жительства, потому что это противоречит на сегодняшний день соответствующим законодательным нормативным документам. Но, кстати говоря, в закон, внесенный в Социальный кодекс, теперь добавлено обязательное обеспечение жильем лиц без определенного места жительства. И все это получилось благодаря тогдашнему взаимодействию “Ночлежки” и Смольного».

13. Впереди планеты всей: как бездомные Петербурга голосовали

Не дожить, не допеть, не дает этот город уснуть,

И забыть те мечты, чью помаду не стер на щеке.

В эту белую ночь твои люди, шаги, как враги,

Обнаженную ночь, твоя медная речь – острый меч.

В эту белую ночь, да в темные времена…

Юрий Шевчук. Белая ночь

Но на программе по профилактике бездомности наш «политический год» не закончился. Настали президентские выборы – 1996.

Еще в декабре 1993 года для участия в голосовании на референдуме по принятию Российской Конституции мы создали первый в мировой истории избирательный участок для бездомных. Это был уникальный политический и правовой прецедент: новая Россия начинала выстраивать свое государственное устройство, попрощавшись с коммунистическим прошлым. И то, что тем людям, которых еще вчера общество считало преступниками, дали возможность принимать решение о совместном будущем страны, – невероятно. Чтобы это событие состоялось, нам в «Ночлежке» пришлось явочным порядком собрать участковую избирательную комиссию, поскольку у бездомных нет своих округов. Мы были специальным избирательным участком, как на корабле, но на своем Ковчеге. Когда мы пришли в Горизбирком и рассказали о своей идее – там покрутили у виска. Но, когда узнали, что речь идет о нескольких тысячах граждан России, которые стоят у нас на регистрационном учете, и о том, что мы делаем, они согласились. Было принято решение «О создании специального избирательного участка», сформирован состав избирательной комиссии, в которую нам включили еще несколько человек со стороны. А прикрепили нас к территориальной комиссии Куйбышевского района, где мы получали бюллетени и куда сдавали итоговые протоколы. Для нас было очень важно, чтобы Центризбирком признал результат голосования на нашем участке, – таким образом мы фиксировали, что бездомные хотя бы в Петербурге получили избирательное право (больше 70 % бездомных проголосовали за новую Конституцию России).

Смена, 14.12.1993

ГРАЖДАНИН БЕЗ ПРОПИСКИ – ТОЖЕ ГРАЖДАНИН

Местом паломничества журналистов в воскресенье был закрытый избирательный участок на Пушкинской, 10. Здесь, в помещении столовой для бездомных, должны были голосовать граждане свободной России без определенного места жительства.

Так оно и было, и для известного своей благотворительной деятельностью фонда «Ночлежка» организация процедуры голосования для своих подопечных особой сложности не представляла. Но, несмотря на то что председателем комиссии по выборам был сам руководитель Фонда Валерий Соколов, без трудностей все-таки не обошлось. Рано утром на Пушкинской, 10. Проблемы еще впереди. По неожиданному распоряжению городского Центризбиркома Пушкинская, 10 стала адресом для всех, имеющих прописку за пределами Петербурга. Это люди, командированные в наш город, и просто гости наших земляков, и офицеры Российской армии, прибывшие к нам по делам службы.

В потоке иногородних россиян комиссия, чьи силы на это не были рассчитаны, едва не захлебнулась. Потребовалось огромное напряжение сил от всех добровольных помощников «Ночлежки».

На президентских выборах 1996 года городская избирательная комиссия подошла к вопросу более продуманно – нам был выделен Дом культуры железнодорожников, который находился на Лиговском проспекте, там, где сейчас стоит торговый центр «Галерея», в двух шагах от Московского вокзала. Мы приняли регламент уже с учетом ошибок, которые были в 1993 году, когда к нам направляли любых иногородних жителей с пропиской, из-за чего создавались лишние трудности, ведь они не имели права у нас голосовать. Меня вновь назначили председателем избирательной комиссии. Нам выдали избирательные бюллетени, которые мы судорожно штамповали, а потом гасили – ажиотаж на этих выборах был очень серьезный: все боялись, что коммунисты победят, и выиграет Зюганов. Всюду активно распространялась наклейка «Купи еды в последний раз» с его зловещим портретом, выпущенная поддерживающими Ельцина силами.

Но нам было все равно, кто победит, потому что я совершенно четко понимал, что наша задача – чтобы голоса бездомных были учтены. Но опять произошла глобальнейшая накладка. Опять какие-то злые силы начали работать против нас – всех иногородних с открепительным талоном, которые были транзитом в Петербурге, начали направлять к нам. Получилось еще круче, чем в 1993‑м, потому что рядом Московский вокзал – и всех пассажиров с этого вокзала, которые хотели проголосовать, посылали к нам.

На входе стояла милиция, и я сказал милиционеру не пускать сюда этих людей, потому что они не имеют права даже входить к нам, а отправлять их туда, откуда они пришли. А люди еще советские – они в полной уверенности, что раз их сюда послали, значит, тут их ждут и должны им дать проголосовать. В общем, где-то часам к двум дня накал страстей был серьезный: кто-то поехал жаловаться в городской Избирком и в территориальную комиссию, что мы не даем голосовать.

В итоге приехал представитель Ельцина с двумя телохранителями с пистолетами, который зычно произнес: «Что тут происходит?!». Я сказал убрать вооруженных людей – я же председатель комиссии, главный, все остальные должны исполнять мои распоряжения и подчиняться, а то, что они делают, – нарушение и вмешательство в деятельность избирательной комиссии. Секретарь комиссии Башкиров соглашался со мной, что все правильно – нечего. Даже наблюдатели, которые были предоставлены кандидатами, должны были заявляться до выборов или приносить бумаги в процессе. А тут пришел человек и просто говорит – я представитель Ельцина. А пришел он потому, что все разогнанные нами и жалующиеся пассажиры кричали: «Мы хотим – за демократию! Нам не дают за Ельцина голосовать! Там коммуняки окопались!»

Но у меня был регламент «О порядке проведения голосования» от Горизбиркома – кого я имею право допускать, кого не имею, а там четко, черным по белому записано: «Лица без определенного места жительства, без регистрации, находящиеся на территории Санкт-Петербурга». Больше таких участков не было – это был единственный в стране.

Представителю Ельцина я сказал, что пущу пассажиров, если они привезут отдельный комплект бюллетеней, урну и решение Горизбиркома, что они и сделали, – мы стали допускать для голосования иногородних, но для них была выделена отдельная урна; что важно – мы не смешали голоса, и результат бездомных был чистый, без дополнительных «пассажиров», которые учитывались отдельным протоколом. На том все и закончилось, а Ельцин все равно победил.

Невское время, 05.07.1996

Я – бомж. Я – гражданин. Я голосую

3 июля. Выпуск новостей в 15 часов. ОРТ. Сюжет из Петербурга устами члена городской избирательной комиссии повествует о том, как нестандартно и с пользой для избирателей проходят выборы на избирательном участке № 1844, расположенном по адресу Лиговский пр., 26. Узнаю такие детали: нетрадиционный подход к каждому конкретному избирателю, позволяющий лицам без прописки в Санкт-Петербурге принять участие в голосовании.

На участке работают юристы. В общем, все для блага выборов. И если бы час назад я не вернулась именно с этого избирательного участка, то, вероятно, на этот бравый рапорт корреспондента ОРТ не обратила бы ни малейшего внимания.

Итак, 12 часов дня, избирательный участок для бомжей и лиц, не имеющих петербургской прописки. Смирная длинная очередь в узком коридоре. Затишье перед бурей. Потому что комната для голосования – нескончаемый бой. Бой председателя избирательной комиссии Валерия Соколова с разъяренными гражданами России, лишенными фактически права голоса. Соколов, мягко скажем, неучтив. На вид сущий разночинец: красив, богемен, бородат. По манере общения вылитый жандарм. Кричит, грозит, указывает на дверь, не слушает и не слышит. А слышать есть что.

Капитан II ранга в отставке Геннадий Александрович Агафонов, ветеран подразделения особого риска, два месяца назад уехал из Мурманска в санаторий в Бресте. Естественно, взять открепительный не мог по причине отсутствия избирательной комиссии. Сейчас возвращается назад. В праве голосовать ему отказывают, так как у него нет на руках открепительного талона. Председателю предъявляет все: и санаторную карту, билеты туда и обратно, но тщетно.

* * *

Из всех избирательных участков, включая главный на Исаакиевской, 6, избирателей, не имеющих по той или иной причине открепительного талона, отправляли именно сюда, на Лиговский, 26. И даже по радио передавали: все, кто не имеет прописки, поезжайте именно по этому адресу.

– Меня не интересует радио, – металлическим голосом говорил в ответ страждущему электорату Владимир Григорьевич Щербаков, член Городской избирательной комиссии.

– Но по радио объявляют, что в случае форс-мажорных обстоятельств, когда невозможно было получить открепительный, можно обращаться сюда, – настаивали избиратели.

– Мы защищаем закон! Вы что, хотите гражданской войны? – неумолимо парировал Щербаков.

Незакрепленные избиратели гражданской войны явно не хотели.

Выборы были в июле, а до этого, в мае, в Петропавловской крепости, на стенах которой в 1978 году Юл Рыбаков оставил надпись «Вы распинаете свободу, но душа человека не знает оков», за что потом присел, мы открыли выставку истории благотворительности в Петербурге, начиная со времен Екатерины Второй, «Петербург неприкаянный».

Тогда крепость возглавляла Наталья Дементьева, которая с легкостью откликнулась на эту идею. Да и вообще-то выставка была инициирована самими сотрудниками Музея истории города, точнее – Людмилой Кашпур, которая занималась историей благотворительности, а до этого не было еще ни одной подобной выставки. В итоге мы сделали композицию через переброс дореволюционной благотворительности через советскую систему, которая полностью все порушила, в новую Россию начала 1990‑х годов, когда общественные организации начинают появляться и что-то делать. Плюс там была постоянно меняющаяся экспозиция фотографов «Белые ночи – черные дни», где выставлялся и главный фотограф рок-клуба Андрей «Вилли» Усов, и звезда фотоклуба «Зеркало» Борис Смелов, и работавший тогда на судостроительном предприятии фотографом Александр Китаев. А в одном из залов постоянно играла фоном «Белая ночь» Шевчука.

Комендантский дом Петропаловки, где проходила выставка, как раз был после ремонта, и нам отвели пол-этажа. А под открытие мы затеяли сделать фуршет во внутреннем дворе – он был прекрасным для нас, там была нереальная помойка – отходы стройматериалов, свалка, все такое футуристическое… Мы бы идеально погрузили зрителей в атмосферу. На открытие же должны были приезжать какие-то депутаты Госдумы и Законодательного собрания, чиновники из мэрии, бизнесмены, иностранцы. Дементьева посмотрела на двор, про состояние которого и не знала, и ахнула: «Боже мой, ты что, сюда и хочешь людей привести?» Я говорю: «А что? Самое то! Они должны быть ближе к народу». И она дала команду – двор за сутки был вылизан, а в День города мы открылись, закатив для гостей не пьянку-гулянку, а угощая всех качественным американским мороженым «Ben & Jerry’s», которое зашло гостям ведрами. Давний сотрудник – волонтер «Ночлежки» Игорь Евграфов как раз хотел тогда дистрибутировать «B&J» в Петербурге, но не получилось. Хотя наши гости были довольны.

Слово на открытии взял председатель Комиссии по культуре Законодательного собрания Леонид Романков, сказав основополагающую вещь – что необычайно важно решать социальные проблемы, в том числе и посредством инструментов культуры.

Выставку посетил и Мэл и решил привезти «Петербург Неприкаянный» в Шотландию. Он договорился, что принимающей стороной будет «Сити-арт-центр» в Эдинбурге рядом с вокзалом Waverly Station, ведь это было важно как символ: вокзал – как пристанище бездомных во всем мире. И мы поехали: я, Саша Менус, наш художник в «На дне» и оформитель выставки и Людмила Кашпур от Крепости.

Пока мы монтировали выставку в Эдинбурге, я возненавидел мадженту. Менус придумал использовать куски мятой крафтовой бумаги в качестве фона для фоторабот, обрамленных в кривые-замысловатые рамки цвета маджента – и несколько дней мы резали эту термоядерную розовую бумагу, чтобы на месте воплотить замысел Художника.

На открытие приехал тогдашний директор Музея истории Петербурга Борис Аракчеев, открывал выставку генеральный консул России в Эдинбурге Иван Булай. И выставка действительно произвела своего рода фурор, или даже психологический террор. Никто еще до этого не показывал изнанку Петербурга на Западе: все привыкли, что Петербург – это красивые фонтаны, мосты, дворцы, балет в Мариинском театре, Эрмитаж, но на самом деле – зассанные дворы-колодцы, нищие, которые лежат на улицах и роются в помойках.

Мы подготовили для шотландской выставки англоязычный дайджест – компиляцию лучших материалов из «На дне». Печатались, кстати, там – с готовых диапозитивов. Продавая его на выставке, мы смогли заработать немного денег для дальнейшего существования «Ночлежки» и выхода газеты.

14. Ночлег для «Ночлежки»: как фонд обрел дом

Яковлев не соврал – нам передали флигель и целую парадную в шесть квартир на Синопской набережной. В один прекрасный день просто позвонили и сказали: «Приезжайте, смотрите, устроит ли?» Пушкинскую тогда начали освобождать в срочном порядке – началась реконструкция, и нас надо было куда-то переселять. Тогда появилась Синопская, 26. Так, в половине флигеля расположилась столовая, а во второй половине – регистрационная служба, пункт выдачи вещей, редакция «На дне», ютившаяся в комнате метров 30, а в соседней – служба выдачи газет.

Парадная была, естественно, в жутком состоянии. Ободранные стены, не было унитаза, хотя коммуникации все работали… Тем не менее мы согласились, потому что этот дом вообще шел на расселение: эта парадная была уже расселена, а соседняя парадная еще была с жильцами (впоследствии этот квартал был снесен – там теперь стоят новые дома). На старте мы смогли привести в порядок только флигель, одну квартиру и переселили туда стариков из приюта на «Пушкинской».

В это же время я срочно поехал в Москву на встречу с «Врачами без границ» рассказать им, что у нас теперь есть нормальное пространство и в одну из квартир могут заселиться они и разбить медпункт.

Алексей Никифоров, координатор по медико-социальной работе MSF-Belgium:

«Главная задача “Врачей без границ” – это не просто помогать людям в горячих точках, а прежде всего давать доступ к медицинской помощи тем группам населения, у которых нет к ней доступа или она ограничена. Причины могут быть разные: природная катастрофа, война, социальные условия, как в России 1990‑х. Поскольку для всех иностранцев существует один город – Москва, в 1992‑м “Врачи” зашли именно туда.

На тот момент власти были готовы принять любую помощь, лишь бы только кто-нибудь этим занялся. То есть какого-то такого противостояния особенно мы не наблюдали, до тех пор пока не начали требовать исполнения государством своих обязательных медицинских задач или пока не столкнулись с подготовкой приказов того же Министерства внутренних дел о выдаче, скажем, паспортов освобождающимся из мест лишения свободы. А так препятствий особых не было. Хотя, конечно, было сложно от того, что Москва – огромный бюрократический город…

Поскольку «Ночлежка” была в Петербурге, работу с бездомными в Москве мы начинали с нуля – и поэтому у меня был простор, чтобы писать всякие жалобы, письма, обращения, сотрудничать с разными организациями. Даже странно представить, что такое могло вообще быть. Самый яркий пример – это то, что нам, например, первую медицинскую лицензию на деятельность подписали в течение дня, даже часа.

У меня был целый скандал с прокуратурой, когда был такой случай, что людей собрали на Комсомольской площади в Москве, посадили в машины, вывезли и выбросили в поле в Подмосковье, из них двое-трое было безногих, и они просто не доползли до ближайшей станции. Cобачник, который утром вышел с собачкой погулять, нашел их. Это были времена, когда такие новости еще публиковались, – был дикий скандал. Мы писали жалобу в прокуратуру. Нам сначала пришел ответ из отдела собственных расследований милиции, что виновные отстранены и прочее. А потом прокуратура через какое-то время ответила, что, в общем, в связи с тем, что виновные не найдены, мы не можем ничем помочь. Я написал письмо. Очень умная зампрокурора Москвы меня вызывала на личную беседу – вешала лапшу на уши: но я – медик, особо не разбираюсь… Потом она резко спросила: “Вы удовлетворены данными разъяснениями?” Я говорю: “Ну, если так положено, то да”, – и подписал бумажку. Потом, когда я все это начал показывать людям, которые понимают, мне сказали, что они меня просто обдурили. И после того, как мы написали вторую жалобу (уже в Генеральную прокуратуру Российской Федерации), меня опять вызвали в Московскую прокуратуру: “Давайте я вам дам разъяснение”. Но я уже был подкован и сказал, что лучше – в письменном виде. Такие зачистки периодически случались. И если нам становилось известно, то мы пытались на это реагировать.

Я пришел к “Врачам” в 1994‑м – тогда уже были мобильные медицинские пункты на вокзалах… Мы пробовали и, в конце концов, остановились на том, что сделали в санпропускнике медпункт для бездомных на “1905 года”. В основном бездомные обращались к нам со всякими псориатическими язвами и прочими болезнями, связанными с отсутствием гигиены, а также с простудами, пневмониями и прочим. Наши возможности позволяли ставить в отдельных случаях только предварительный диагноз, поэтому писали, например, “туберкулез?”, “пневмония?”. Нам были доступны только осмотр и элементарное объективное обследование пациента. Если что-то требовало дополнительной диагностики и исследований, мы договаривались с больницами, госпитализировали, если требовалось. Главная проблема всех бездомных связана с поздним оказанием медицинской помощи, которая, в общем-то, у обычного человека в таком состоянии просто не бывает, потому что он может просто к врачу пойти или хотя бы просто помыться вовремя и не допустить до запущенного педикулеза.

Москва все время пыталась задвинуть нас во всякие переулки – мы же работали на площади Курского вокзала, перед Павелецким и Киевским… Когда бывали мероприятия типа молодежных игр, нас постоянно пытались передвинуть, чтобы это было не на виду. Был один смешной случай около Павелецкого вокзала – в переулке рядом стоит церковь, и перед ней на тот момент была довольно обширная площадка. К нам подошел гаишник: “Ребят, у меня указание – подвиньтесь вот туда”. И мы отъехали на 50 метров – к церкви. Вышел поп и начал нам втирать, что это не положено – теперь сюда ходят всякие грязные и вонючие.

– Мы же одно дело делаем.

– Да нет!.. Вы тут вообще непонятно чем занимаетесь. Я-то вижу…

У нас тогда была программа по профилактике в том числе венерических заболеваний. И с собой были презервативы, которые, если человеку нужно было, он мог взять.

– …презервативы тут раздаете! Так что я вот не позволю вам здесь стоять.

Мы опять к этому милиционеру, а он говорит: “Ребята, я с церковью воевать не буду. Вы уж там найдите какое-нибудь другое укромное место”. Так что с государственными служащими вполне можно было договориться, а с попами – не особо.

Хотя не местные религиозные организации старались помогать бездомным. “Сестры Матери Терезы” открыли приют для безнадежно больных, но так хорошо за ними ухаживали, что они начали выздоравливать. Они не могли их выгнать на улицу, чтобы те снова стали бездомными, – наш социальный работник помогал им как-то устроить этих людей в социальные учреждения.

А потом начали строить ночлежки, их называли “дома ночного пребывания”, и ситуация, к счастью, стала меняться. Во главе некоторых оказывались подвижники. Например, Люблинский дом ночного пребывания возглавлял такой Казанцев. А где-то просто посадили какого-то там бывшего комсомольского или профсоюзного деятеля, и он тянул там лямку…

В Москве при поддержке юристов «Ночлежки» был подготовлен проект закона для Госдумы. Депутаты Борщов и Ковалев его поддержали – мы пытались протаскивать закон “О социальной помощи бездомным”, боясь, что все вернется на круги своя и вновь начнут привлекать за тунеядство и бродяжничество. Но в Петербурге этим занималась “Ночлежка”, поэтому, когда мы начали сотрудничать, то выполняли там чисто медицинскую задачу, а все остальное делала “Ночлежка”».

Для меня было очень важно, чтобы «Врачи без границ» открыли медицинский пункт: у «Врачей» был стандартный протокол – управленческий персонал был бельгийский, а для работы они нанимали локальных врачей. Таким образом, я рассчитывал на то, что, придя сюда, «Врачи без границ» найдут и наймут на работу с бездомными местных петербургских врачей – тех, кому это действительно не безразлично. И этот план сработал. «Врачи» приехали, отремонтировали себе одну квартиру на первом этаже и открыли медицинский пункт. Также взяли свою московскую схему, взяв микроавтобус, они ездили в ночной патруль с медицинской помощью по окраинным местам скопления бездомных.

Мы тем временем постепенно ремонтировали квартиры на Синопской, планируя сделать под ключ пять квартир: четыре мужских и одну женскую. В какой-то момент получилось так, что на четыре заселенные квартиры – унитаз был только в одной. И это будет история о том, как бездомные относятся к помощи (хотя, может, это и пьяный сюжет). Когда мы купили унитазы, для того чтобы их поставить во всех квартирах, то привезли их на Синопскую, рассчитывая установить через пару дней. Но два бездомных (один из них у нас жил, а второй нет) взломали эту кладовку, сперли унитазы, отнесли их в соседний магазин и за три копейки их там продали, собственно, украв их у самих себя. Мы все-таки вызвали милицию, что удивительно, оперативники очень быстро вычислили виновников буквально в соседнем квартале – в каком-то притоне, где они забухали на вырученные. Оперативники спросили: «Ну что будете делать?» Заявление мы, конечно, написали. Зачинщика, жившего у нас, посадили на полгода в «Кресты», но на суде мы сказали, что претензий к нему не имеем, – проучили. Бездомный продал унитазы прямо в магазин автозапчастей в нашем же доме, и оперативники еще тогда, когда мы их вызвали, тут же вернули нам унитазы, изъяв их. А бездомный в «Крестах» отъелся и бухать бросил, по крайней мере, гарантированная крыша над головой на полгода у него была, да и приличный мужской коллектив без пьяных драк и дебошей. К сожалению, это грустная ирония жизни бездомных…

15. Разделяй и не властвуй: неудачный опыт диверсификации

Добрые люди не понимают,

Правды не любят,

Жизни не знают.

Л. Фёдоров. Спи, солдат

Еще в 1995 году в России был принят Закон «О благотворительности», в котором впервые было разделение на некоммерческие и негосударственные организации и их виды деятельности. Тогда в законодательстве впервые появились определения фонда, общественной организации, некоммерческого партнерства, автономной некоммерческой организации, региональной общественной организации. То есть государство регламентировало эти институции по бюрократическому признаку.

В частности, по новому закону, фондом, например, признавалась организация, которая вообще не имеет никакого членства; а общественная организация – это организация, которая состоит из членов организации, которые на общем собрании принимают решения: где те, кто ее создал, не имеют никакого влияния, а влияние имеет общее собрание. Или некоммерческое партнерство – примерно то же самое, что ООО, только прибыль не может распределяться между теми, кто это учредил. И тогда в 1997 году стало ясно – для того, чтобы соответствовать законодательству, нам необходимо трансформировать деятельность «Ночлежки» так, чтобы все равно остаться целым организмом.

В то же время появилась проблема и с продавцами… Городские власти решили, что все они должны обладать каким-то патентом на продажу – такой патент давал им право стоять около метро, на вокзале, продавать газету в электричках и так далее. Это была общая городская тенденция – продавцы газет, журналов, которые существовали в городе хаотично, потому что тогда еще действовал Закон «О свободе прессы», и каждый мог продавать все что угодно, попали под раздачу. Наши продавцы тоже вписывались в эту же картину, но получение патентов бездомным продавцом было невозможно все из-за того же института прописки и регистрации, даже если бы они и хотели приобрести такой патент… Начались первые проблемы с милицией.

Мы тогда нашли, как мне показалось, удобную формулу: существующий классификатор профессий, который утвержден государством, – соответственно, позиция «продавец газет» там есть. Раз есть рабочая специальность, то любой рабочий может объединиться в профессиональный союз – отголосок борьбы за профсоюзное движение, еще известный с борьбы рабочего класса за свои права с XIX века. Тогда мы подумали, что было бы неплохо создать профсоюз продавцов, который бы защищал их трудовые права (не трудовые права в отношениях с нами как с редакцией, а трудовые права в отношениях с государством). Поэтому одной из организаций, в которые реорганизовалась старая «Ночлежка», был профсоюз продавцов газеты «На дне».

Лариса Петрова, руководитель службы распространения газеты «На дне»:

«Нашу газету продавали самые разные люди. Не было единого типажа бездомного, к которому можно было бы применить гнусное чиновничье слово БОМЖ. На улице в лихие годы оказались и беженцы из бывших республик Союза, где русских резали бывшие соседи по кишлаку, и обманутые старики, которых выкидывали на улицу добрые родственники, и бывшие зеки (некоторые из них сидели за мелкие кражи), и лимитчики, которых в процессе приватизации предприятий просто выкидывали из ведомственного жилья. Встречались и настоящие “бездумные”, пробухавшие свою комнатушку в коммуналке, но их были единицы. Мы не отказывали никому, понимая, что этим людям, выражаясь языком Достоевского, “некуда больше идти”.

Поскольку мы имели дело с людьми, выросшими в СССР, пригодилась въевшаяся в гены советская схема организации труда и мотивации. Наших продавцов мы пиарили как элиту бездомного мира. На еженедельных собраниях подводили итоги, чествовали передовиков и пропесочивали отстающих, пьющих и побирающихся. Из лучшей квартиры в ночлежке на Синопской набережной сотрудники фонда сделали общежитие для продавцов газеты “На дне”. Вот так пирамиду Маслоу мы адаптировали под конкретную ситуацию, и схема работала!

Всем, приходившим в “Ночлежку”, мы с моей напарницей Элей Хальметовой рассказывали о том, что газетами можно заработать на хлеб и не только. Если человек соглашался, помогали ему подобрать приличную одежду из гуманитарки, давали пробные 10 экземпляров и выбирали точку для работы.

Было одно огромное “но” – родная милиция. Метро – зона повышенной опасности, а тут наши с нелегальной торговлей. Плюс у ментов к бродягам особая “любовь”…

Все попытки убедить городских чиновников в том, что нужно поддержать программу социальной адаптации бездомных, заканчивались тем, что нас принимали за блаженных и тупо посылали на фиг. Конечно, среди бюрократов и депутатов Законодательного собрания находились достойные люди, которые нам помогали, чем могли. Но и они были бессильны перед “хозяевами” метро. Пришлось искать креативный ход. Разрешить обездоленному человеку заработать на хлеб милиционеры вроде хотели, но не могли в силу специфики ведомства. А городские власти точно могли, но не хотели. В итоге после долгих переговоров удалось уговорить тогдашнего начальника ГУВД Анатолия Пониделко издать приказ “О невоспрепятствовании торговле газетой “На дне”. Это была крупная победа! Благодаря этой бумажке все менты, которые гоняли, били и унижали человека с нашей газетой, автоматически нарушали приказ начальства. И на них мы с удовольствием строчили жалобы всем подряд, начиная с Ельцина и заканчивая прокурорами местного значения. Сейчас в это трудно поверить, но подполковник милиции, который избил одного нашего продавца, был понижен в звании и просил прощения у пострадавшего. А я приходила на Литейный, и взрослые дяди в погонах учтиво спрашивали, не обижают ли “наши ваших”. Я думаю, они немного прикалывались над моим революционным задором, но ведь систему мы хакнули!

Между прочим, некоторые наши подопечные зарабатывали на газетах больше, чем штатные сотрудники “Ночлежки”. Конечно, их было не так много, как хотелось бы.

Тем не менее тому, как разлеталась наша газета, удивлялись даже в “Коммерсанте”, который нас любил и поддерживал. Мой друг и однокурсник по университету Максим Поляков возглавлял петербургское представительство этой газеты и помогал друзьям-правозащитникам, как мог: пробивал социальную бесплатную социальную рекламу и писал статьи для своего издания.

Все наши продавцы были нестандартными личностями. Некоторые при этом были еще и хорошими людьми. Многих своих “подчиненных” я запомнила на долгие годы. Владимир П. – очень умный, настоящий русский мужик, который отмотал несколько сроков то ли за незаконное предпринимательство, то ли за драку, то ли за все это сразу. На свободе он восстанавливал монастыри, ездил по святым местам, регулярно ходил в храм. Мы звали его дядя Вова. Суровый, со стальным стержнем, он был моральным авторитетом для остальных бездомных и воспитывал наших продавцов. Казалось, он может сделать все, что ни потребуется: от строительства дома до окладов икон. Продажа газеты помогла дяде Вове стать на ноги, а потом кто-то из постоянных покупателей взял его в строительную бригаду. Бывший бездомный женился на чудесной женщине с тремя детьми, в доме которой он снимал комнатушку. Мы, конечно, подшучивали над многодетным отцом, но очень радовались такому повороту его извилистой судьбы. Он стал все реже приходить к нам, но даже когда я сменила работу, мы периодически созванивались и обменивались новостями. Так хотелось, чтобы у этого достойного человека с большой душой была красивая старость в уютном доме с садом и ватагой внучат… Когда он позвонил последний раз, я с трудом узнала язвительного и веселого дядю Вову. Судьба нанесла очередной удар. Рак. “Должен справиться, он – боец”, – успокаивала себя я. Мы договорились, что через пару месяцев, после химии, я приеду к ним в гости. Но больше с этого номера никто не звонил. Прошло много лет, я до сих пор помню хриплый голос и шуточки дяди Вовы. И надеюсь, что он жив и нянчит внуков. Просто потерял мой номер.

Вторая звезда нашего отдела продаж – Боренька К. – был диаметральной противоположностью правильному и строгому дяде Вове. Он напоминал Остапа Бендера, только отсидевшего 35 лет в советской тюрьме. Борис Николаевич был из послевоенных беспризорников, которые, попав за решетку в детстве, долго не задерживались на воле. Они просто не понимали, как на ней жить.

Борис Николаевич следил за собой, всегда был гладко выбрит и модно подстрижен, любил стильные пиджаки и кепки. Мы с Эльвирой Хальметовой старались порадовать его “обновками” из ассортимента гуманитарной помощи. “Вор должен быть опрятен”, – сверкая золотыми фиксами, делился он со мной секретами криминального мастерства и был уверен, что из меня получилась бы шикарная воровка. Покинул воровской мир Борис Николаевич по состоянию здоровья – стали болеть ноги, а в его профессии это причина для дисквалификации. Зато “На дне” получила искрометного, обаятельного и разбирающегося в психологии покупателя распространителя.

Каким-то чудом наши социальные работники устроили бывшего вора в дом престарелых. “Скукота там, одно старье”, – жаловался он при случае. Тем не менее именно в богоугодном заведении нашел себе жену, бывшую аферистку, с 20 годами тюремного стажа за плечами. Это была чудная и очаровательная пара. Но союз распался внезапно и фатально. Супругу посадили за очередную аферу. С горя Борис Николаевич начал пить, был выгнан из дома престарелых и очутился в психоневрологическом интернате. Оттуда его выпускали на свободный выгул – продавать наши газеты. Мы передавали медсестрам различные подношения, чтобы у нашего подшефного был максимально вольготный режим. Я пыталась вызволить своего любимца из психушки, но главврач популярно объяснил, что из этого заведения выписка не предусмотрена. Потом Боренька перестал приходить. И снова я надеюсь, что он очаровал какую-нибудь даму из медперсонала и доживал свой век за пределами казенного дома.

С хеппи-эндами в нашей работе были проблемы. Что поделать – специфика такая. Если у бездомного человека налаживается жизнь, он хочет забыть улицу, как страшный сон. Помню один яркий случай, связанный не с продавцами “На дне”, а с клиентом “Ночлежки”. Однажды мужик среднего возраста закатил соцработникам истерику и угрожал броситься с крыши. Начали выяснять причины такой склонности к суициду. Оказалось, что это бывший врач, отсидел за нарушение оборота наркотических, потерял справку об освобождении и теперь не может вернуть свою квартиру в Петродворце и устроиться на работу. Живет на чердаках и дошел уже до края. Документы пропали после пьянки с друзьями в честь выхода на волю. “Друзья” тоже пропали. А времени сидеть в приемнике-распределителе для установления личности у гражданина просто нет. Пришлось открытым текстом пообещать сбросить с крыши такого дурака, который не может сделать элементарной вещи, чтобы обустроить свою жизнь. Он надулся и ушел. Проходит несколько лет. Я и думать забыла об этом случае. Чем нас за эти годы только не шантажировали, как только не угрожали. Если на это реагировать, лучше искать другую работу. И вдруг однажды я вижу на своем рабочем столе шикарный букет роз, коробку конфет и водку “Черная смерть” с черепом на жестяной банке. Ребята-бездомные всегда славились экстравагантными подгонами. Коллеги хихикают – сейчас увидишь, кто этот прекрасный незнакомец. Заходит приличный мужчина и чуть ли ни бросается мне на шею, восклицая: “Вы мне жизнь спасли”. – “Да я многим жизнь спасла, – скромненько так реагирую я. – А как это мне удалось, что-то не припомню?” Он в ответ: “Вы меня с крыши бросить хотели и дураком обозвали! Я сильно разозлился. А потом я пошел и сделал все, как вы сказали. Теперь у меня есть работа, дом и семья”. Побольше бы таких историй».

В результате у нас получилось четыре организации – четыре структуры, про одну из них я уже рассказал. Также была общественная организация «Ночлежка», которая на себя взяла функцию столовой, приюта, социальных и юридических консультаций, выдачи материальной помощи и решения насущных проблем бездомных. Газета «На дне» выделилась в некоммерческое партнерство «Издательский дом “На дне”», задачей которого было зарабатывать деньги с помощью продажи газеты, выпуска книг, проведения концертов, выставок и так далее. В отдельную структуру выделился и мой персональный фонд «Ночлежка», аккумулирующий финансы и перераспределяющий их между «Ночлежкой», «На дне» и профсоюзом продавцов. Я входил в руководство всех структур – статус-кво сохранялся. Везде я был на ключевых позициях – вся ответственность лежала на мне.

К концу 1997‑го – началу 1998‑го взаимодействие структур наладилось, плюс к этому была принята городская программа, по которой бездомным начали оказывать медицинскую помощь на государственном уровне, то есть проблема в экстренной медицинской помощи фактически отпала, и «Врачи без границ» свернулись. Я спросил врача-педиатра Максима Егорова, который там работал, не хотел бы он заняться проблемами «Ночлежки»? И он взялся за это. Но, конечно, принес в деятельность «Ночлежки» свое новое видение. Например, одна из квартир была сделана специально для людей, которые страдают алкогольной зависимостью. 90 % бездомных страдают алкогольной зависимостью, потому что без алкоголя на улице очень трудно выжить. Я имею в виду в первую очередь уличных бездомных, а не бездомных, у которых просто нет прописки. Во-первых, холодно, во‑вторых, психологическое состояние – эта безнадега, непонимание, что делать. А так, выпил с утра стакан стекломоя или боярышника – и все проблемы отступили, и жизнь заиграла новыми красками. Да, действительно, проблема есть, но я по-прежнему считаю, что ее должны решать не мы, как социальная организация, потому что помимо того, что это частный выбор конкретного человека, – это медицинская и психологическая, а не соцпроблема. Единственное условие, которое было у нас всегда, и мы старались его соблюдать, – не обслуживать пьяных. То есть мы всегда говорили: «Хочешь, чтобы мы тебе помогали, – приходи трезвый». Но решать за человека его психологическую проблему… Я считал, что это распыление средств: по одной простой причине – мы помогаем одному человеку спастись от алкоголя, но у нас стоит очередь из ста, которые ждут помощи с глобальными, а не столь личными проблемами. Поэтому я считал и считаю, каждый человек сам творец своей судьбы: хочет он пить, пусть пьет – это его головная боль. Но Максим посчитал иначе (а я и не мешал, потому что организация – общественная, главным для меня было, что человек искренне хочет что-то делать). И вот он решил сделать приют для желающих бросить пить, подо что они выделили одну из квартир.

Второй проект, который тоже мне не очень понравился, – это случившийся чуть позже «Ночной автобус», созданный на базе оставленного в наследство «Врачами без границ» микроавтобуса, потому что я все-таки сторонник того, чтобы еду раздавала церковь (мы это делали только лишь потому, что никто больше этого не делал; но если бы кто-то начал это делать, я с удовольствием прекратил бы кормить). Это, конечно, благородно и замечательно, но это не решение человеческой проблемы. Поэтому я прекрасно понимал, что да, столовая – это такой хороший индикатор, который дает возможность привлекать какие-то пожертвования. Но это можно делать бесконечно долго – можно всю жизнь положить на то, чтобы раздавать чай и бульон любому, кто придет к тебе за этой чашкой чая и бульона. Но это опять же не решает проблему тех, кто приходит к тебе за горячей едой. Мне всегда хотелось создать такой механизм, который помогал бы человеку решить его проблему – чтобы у человека появилась крыша над головой, а не чашка бульона. Человек должен иметь возможность для самореализации, если он хочет выбраться с какого-то дна, что и давала газета. Но зимние палатки, чтобы люди могли греться, я приветствую – очень много бездомных погибает зимой. «Врачи без границ» как-то устроили акцию, пригнав к московской мэрии фургон, где на крыше были таблички с постоянно меняющимися данными – сколько бездомных замерзло в Москве за эту зиму, что существенно повлияло на правительство Лужкова.

Я не жалел, что нанял Макса, – просто-напросто мне было интересно, что появился небезразличный человек, который готов взять на себя эту ответственность. На тот момент уже была информация о том, что с Синопской нас нужно будет куда-то перемещать, и в городской администрации активно шел подбор здания. Мне банально не хватало времени этим заняться (в интервью для Playboy на вопрос «Как ты отдыхаешь?» я честно ответил: «Когда езжу по делам за границу. Потому что там жесткий рабочий график – работа в 9.00 все начинается, а в 17.00 заканчивается. Все. Больше работать нельзя. Принудительный отдых», – а у нас я работал по 18 часов и спал по 5). Получение здания от города – это ноги: нужно постоянно ходить, собирать пакеты документов, проводить их через всякие инстанции, согласования и так далее – очень серьезная головная боль. Как и вечный поиск ресурсов, чем я и занимался постоянно – ноги, а у меня их всего пара. И Максим был приглашен в том числе с перспективой на то, что он займется работой по переезду с Синопской в новое пространство. Пока еще не было известно даже в какое, но то, что уже решение было принято на городском уровне, говорило о многом. А двигалось все так быстро, потому что выделение этого здания стояло в программе по бездомности, которая была принята в 1997 году. Так что здание маячило где-то в перспективе. И как раз то, что было новое юрлицо, новая общественная организация, которую требовало законодательство, позволило сделать это еще быстрее. И Макс довел «Ночлежку» до дома на Боровой улице в 2005 году.

16. За бурную юность, опасную зрелость и спокойную старость: газета «На дне»

Лето!

Я купил себе газету.

Газета есть, а пива нету,

И я иду его искать.

М. Науменко. Лето

На Синопской газета развернулась во всю мощь. При этом среди тех, кто ее делал, профессиональных газетчиков как таковых не было. Газета выполняла для нас две важные функции. Первая – это непосредственно предоставление работы для самих бездомных, которые становились ее продавцами и получали стабильный заработок, плюс мы показывали городу, что бездомные – не грязные попрошайки, а люди, которые стараются выкарабкаться и честно заработать; вторая – газета выступала пиар-сопровождением деятельности «Ночлежки», потому что в каждом номере мы публиковали свои отчеты, объявления о том, что мы ищем работодателей для бездомных, расчетные счета («На дне» рассматривалась в том числе и как финансовый инструмент для «Ночлежки»). Поэтому, конечно, мы старались делать «На дне», как нам казалось, интересной для читателей и отличающейся от тех городских газет, которые выходили в Петербурге в то время.

В редакции мы сразу сели и договорились, что в газете не будет никаких гороскопов, телепрограмм и что там еще идет по стандартам – кроссворды?.. А вот они у нас как раз были – шуточные и неразгадываемые: «Художественное произведение – абсолютно новаторское, но в то же время всем понятное и близкое?.. Писатель, который никогда не разочарует?.. Вера в то, что через год в России будет рай?.. Награда, вручаемая водителям троллейбусов за умение плавно тормозить?.. Довод в защиту того, что дети должны уметь выражаться нецензурно?..» Также сделали страницу-судоку, с зашифрованными в них рисунками. В общем, всячески прикалывались.

И, соответственно, придумывали такие рубрики, которых не было в других газетах. Ну, например, рубрика «Мои первые джинсы». Ее основная идея была в том, что большинство наших читателей, жителей Санкт-Петербурга, особенно зрелого возраста, имели советское прошлое, в котором джинсы были нечто запредельным – за ними гонялись, покупали у фарцовщиков. И вот эта рубрика «Мои первые джинсы» – это такое яркое впечатление каждого постсоветского человека.

На дне

Джинсы – за «жизнь растений»

В 1974 году я учился в 9‑м классе одной из школ Петроградской стороны. И, глядя на своих друзей, а друзья у меня были совершенно замечательные, потом они стали знаменитыми, больше всего мечтал о джинсах. Почему? У многих моих друзей папы были очень большими торговыми работниками, известными деятелями и высокими чиновниками в администрации города, тогда еще в горсовете, и, конечно же, они щеголяли в замечательных джинсах. Дело не в марке джинсов. Но, конечно, больше всего на свете мне хотелось иметь Levi Strauss. Эти джинсы сводили с ума. И однажды через своего друга я познакомился с молодым человеком, который сказал, что у него есть джинсы, Levi Strauss, гениальные джинсы, но только уже ношеные, ношеные-переношеные, с проплешинами на коленях, потертостями. Было им примерно лет пять. И за 14 рублей он предложил мне купить их. 14 рублей по тем временам для меня, бедного учащегося 9‑го класса, который даже не играл на деньги в туалетах школы, составляли огромную сумму.

И тогда я совершил мерзкий поступок. Честно в этом признаюсь, и до сих пор моя совесть болеет. Бабушка подарила мне замечательный двухтомник известного немецкого профессора Кернера «Жизнь растений». Это книги 1898 года издания, с приложением описания растений, со страницами, переложенными папиросной бумагой, в идеальном состоянии. Они хранились у меня на книжной полке. Я решил продать этот двухтомник и знал, как это сделать, потому что часто бегал в букинистический магазин и выяснял, что можно там приобрести. Книги я всегда любил. Но взял два тома Кернера и отправился в букинистический. Всякий букинист знает этот магазин на Петроградской стороне. И там я их продал за 15 рублей, хотя стоили они дороже. Но дело не в этом. Книги эти были ценны для нашей семьи, потому что мне подарила их бабушка. Но, получив 15 рублей, я пошел и купил себе джинсы. В парадной я их одел. Джинсы были великолепны, если не считать двадцати дырок на одном колене и тридцати на другом. Сейчас бы они выглядели как настоящий раритет, потому что ходить в таких джинсах мечта многих стильных людей. А тогда это вызывало безумный протест.

Когда я, гордый, пришел домой в этих драных джинсах, мама спросила: «Что с тобой такое? Что ты надел?» Я говорю: «Ты знаешь, мама, я купил себе джинсы». Тогда она поинтересовалась, откуда я взял деньги и сколько джинсы стоят. Я назвал сумму, и мама чуть не упала в обморок. Она сказала: «Где ты их взял, эти 14 рублей?» Я признался, что продал «Жизнь растений». Тут мама точно уже была в обмороке: «Ты что, с ума сошел?» Она потребовала, чтобы я быстренько побежал отдавать назад эти джинсы.

И надо сказать, что я пошел. Со слезами на глазах. Но не тут-то было. Молодой человек оказался гораздо круче, чем я, он сказал: «Ты купил у меня джинсы, и назад я деньги не отдам». Получился огромный скандал. Длился он примерно неделю.

Для меня памятно то, что джинсы эти несли в себе очень странный, жестокий момент. Еще не окрепшая моя детская душа столкнулась с ситуацией, как теперь говорят, капиталистических отношений. И это меня больше всего поразило. Это был хороший урок понимания экономических взаимоотношений. Гораздо лучший, чем все политинформации и уроки политэкономии, которые я получил потом в школе и в институте.

Я глубоко благодарен человеку, который продал мне эти джинсы и так меня кинул, за то, что я осознал самое главное. Я мог бы собрать своих друзей и пойти бить ему морду, чтобы он отдал назад деньги. Но не сделал этого. Я понял, что прощение таких поступков приносит некое знание, которое облагораживает человека.

Мне было гораздо лучше и потом прощать людей, которые меня обманывали, кидали. Они давали мне понимание того, как надо поступать.

С тех пор я и остался таким дураком простым. Я всем прощаю все и никогда ни на кого не обижаюсь. И вам этого желаю.

Александр Карев

В основном медийных персонажей интервьюировали три человека – я, арт-деятель с «Пушкинской, 10» Дима Пиликин и наш главред Марина Дмитриева. Всем известным, кого мы встречали, мы задавали очень важный для нас вопрос: что они думают о бездомности, чтобы их весомое мнение хоть немного, но меняло отношение людей к бездомным. На наш вопрос ответил и Марк Захаров, и Михаил Казаков (с которым я случайно пересекся в «Красной стреле» утром в тамбуре для курящих – даже прикуривать не стал, пошел уточнить у проводницы, уверенный вернулся, попросил прикурить и тут же включил диктофон), и Виктор Шендерович[12], и Владимир Познер – и кто только не: время было такое, что еще никто не обложился менеджерами, встретил – говори.

настоящий материал (информация) (произведен, распространен и (или) направлен) иностранным агентом (артемием кивовичем троицким), содержащимися в реестре иностранных агентов) либо касается деятельности иностранного агента (артемия кивовича троицкого), содержащимися в реестре иностранных агентов).

На дне

Из интервью Артемия Троицкого «Дом – это скорлупа»

Я сам довольно долго был бездомным. Хотя бывают разные степени бездомности. Есть такая бездомность, когда ты вынужден жить на улице, потому что у тебя нет ни дома, ни денег. А бывает, что у тебя дома нет, а деньги есть. Вот в этом последнем положении я бывал неоднократно. Собственно, квартира у меня появилась где-то году в 90‑м. Мне было тогда уже под 40 лет.

Думаю, что имею право говорить о бездомности. Может быть, мои высказывания покажутся циничными тем, у кого нет ни дома, ни денег, но я считаю, что у бездомности есть свои преимущества. Когда у меня не было дома, я был значительно более мобилен, было больше стимула путешествовать, предаваться всяческим авантюрам. Я встречал гораздо больше людей, и многие из них были очень интересными.

Каждый дом – это скорлупа своего рода. Он защищает, обогревает, но в то же время и отгораживает человека от внешнего мира, от различных влияний. И это – не очень хорошо.

В каком-то смысле та жизнь, которую я вел в течение многих лет, будучи молодым человеком, была более полноценной, чем та жизнь, которой я живу сейчас. Хотя моя теперешняя жизнь полна комфорта, достатка и всего такого прочего. Но, естественно, это ни в коем случае не означает, что я не сочувствую бездомным людям. Просто я считаю, что у человека должен быть выбор. Если человек хочет иметь дом – у него есть на это право, и он должен этот дом иметь. Если не хочет, опять же, это его святое право.

Что можно посоветовать властям в этой ситуации? Боюсь, что российским властям что-либо советовать бесполезно, поскольку власти у нас бездарные и предельно бесчестные. Ничего хорошего от теперешнего поколения власть предержащих лично я не ожидаю. Советовать им ничего не хочу, потому что знаю – все будет сделано с точностью до наоборот.

Была традиционная рубрика «4 истории» – на целую полосу мы публиковали истории реальных бездомных, которые приходили к нам в «Ночлежку» и давали свое согласие рассказать о том, что с ними случилось. А еще была тема «С тех пор я такой»: как известные люди пришли к тому, к чему пришли.

Придумалась очень смешная рубрика, связанная с Кириллом Миллером и его подругой Ольгой Волгой – мы отдавали им целый разворот под материалы «Арт-клиники» – знакового культурного андеграундного клуба, даже арт-кабаре, который также находился во флигеле «Пушкинской, 10». В «Клинике» вел программы известный шоумен Роман Трахтенберг, ставший потом режиссером кабаре «Хали-Гали». «Арт-клинка» дала старт такой певице, как Виктория Элефант с ее оркестром (сейчас она актриса труппы БДТ, работает у Андрея Могучего, но иногда все же выступает с концертами). Лера Гехнер, сегодня известная джазовая певица, тоже тогда еще молодой девушкой выступала на сцене «Арт-клиники» и исполняла в клубе обязанности медсестры, заливая через шприц посетителям в рот водку и перевязывая им больные головы и прочие места… В «Клинике» выступала и группа «Молодые голоса», и «Достоевский. Идиот». А мы отдавали Кире с Волгой разворот, где они писали «арт-клинические» новости.

Мы сотрудничали и с Новой Академией изящных искусств Тимура Новикова. У них было приложение «Художественная воля», где они поднимали вопросы, связанные с современным искусством. Это тоже было достаточно интересно. Кстати, последнее интервью перед смертью Новиков дал нам. А Дима Пиликин делал вкладку «На дне» – с лозунгом «За бурную юность, опасную зрелость и спокойную старость».

И даже детский разворот у нас был: художница Наташа Тамарина предложила вести в газете страничку с названием «Хмырь» – это была отсылка к персонажу комедии «Джентльмены, удачи!», в которой Хмырь и есть бездомный. Она сама рисовала картинки, придумывала комиксы и раскраски. Таким образом, и дети узнавали о бездомных.

С 1997 года, еще до рождения журнала «Афиша», мы начали публиковать афишу культурных событий Петербурга, а в дальнейшем еще и Москвы, потому что часть тиража мы отвозили в Москву, где пытались через «Врачей без границ» продавать газеты. И в 2001 году мы были фактически единственным изданием в Петербурге, которое печатало максимально полноценную афишу культурных событий начиная от музеев, театров, классических выставок и – до андеграунда. Так, газета притягивала в том числе и молодых покупателей, ведь наша задача состояла в том, чтобы людям была полезна та информация, которую мы даем.

Все в том же 1997‑м была сделана рубрика «Письмецо в конверте» – письма от домашних питомцев, которые живут у наших друзей и знакомых. От их лица мы писали в газету. Например, от моей собаки – Венедикта Джековича Пегелева (Венедикт, потому что Ерофеев; Джекович – по отцу; а Пегелев – по месту рождения, селу Пегелево) написали письмо о том, что городские власти хотят заставить всех собак ходить в намордниках. Оказывается, эти разговоры не новы…

Свои музыкальные обзоры в одноименную рубрику у нас писал организатор фестиваля «Свободный полет» Олег Юрченко.

Олег Юрченко, автор колонки «Свободный полет» в газете «На дне»:

«“Свободный полет” начался еще на радио 107 FM, где руководила Белла Куркова и куда я пробился со своей авторской программой. Позже 107 FM сдали в аренду радио “Порт FM”, где пришлось снова искать возможность делать “Свободный полет”. И программа уже была прорывом – электронная музыка, диджеи…

Еще работая на 107 FM, я познакомился с Николаем Судником с “Пушкинской” – мне нравилась его экспериментальная музыка, и я пытался ее продвигать. Как-то Коля предложил мне встретиться – и пришел на место встречи с Валерой – вот человек, которому нравится подобная музыка. Валера рассказал, что хочет, чтобы в газете “На дне” появилась рубрика о музыке. Я говорю: “Ну я не писатель, не критик – я просто представляю то, что мне нравится”. На том и сговорились.

Когда я пришел на Синопскую набережную, меня немного шокировала обстановка – не то что в плохом смысле, но это было необычно для меня. Мне сказали, что тут бывает свободный компьютер – можно приходить и здесь что-то делать. И я начал писать в “На дне”, например, о Мамонове, у него был спектакль “Шоколадный Пушкин” (а я как раз от радио пересекался с организаторами), и написал статью, которая просто вдохновенно вышла из меня. И тогда я замахнулся, что готов сотрудничать с газетой на постоянной основе. Но почувствовал, что уже так, как про Мамонова, не выходит. Мы немножко разбежались и стали сотрудничать реже. А потом как-то Валера шел по Невскому, где я работал в магазине дисков – «48 часов». И спросил: “Чего делаешь?.. Возвращайся”. Так я вернулся в газету: абсолютно художественно писать у меня не получалось – все больше фактически. Тогда же начался замут с Ленфильмом, где мы пытались открыть магазин с компакт-дисками и видеокассетами – “На дне” всячески помогало.

После закрытия магазина я попросился к Кириллу Миллеру, с которым познакомился в редакции “На дне” на почве любви к группе The Residents. Он ремонтировал пространство под свою галерею в клубе и кинотеатре “Спартак”. Ему выделили лестницу, ведущую с балкона на улицу. У самого выхода я установил прилавок, повесил полки. Магазин и галерею мы решили назвать “Другая культура”. Это стало местом притяжения самых разных деятелей “другой” культуры. Нередко приходил в гости друг Судника, музыкант и издатель Александр Лебедев-Фронтов, играющий шумовую музыку: он мне рассказал про “Симфонию гудков” и другие ранние эксперименты со звуком – о чем я написал статью. А спустя какое-то время я написал еще и про “Лайбах” – антикоммунистическую группу из Словении; когда все закончилось, они поменяли политику на противоамериканскую. Это были балканские националисты – но они меня интересовали как музыканты, которые смешивали индастриал и рок. И я написал о них – на основании этого текста какая-то газета объявила меня и “На дне” поклонниками славянофильства. Помню, как Марина Дмитриева принесла эту колонку со словами: “Вот мы и прославились!”

У меня уже был лейбл “Свободный полет” – и четыре раза мне удалось провести в клубе “Спартак” фестивали “Свободный полет” при информационной поддержке “На дне”. На одном из них с “Ночлежкой” мы сделали акцию под лозунгом “разденься сам, одень другого” – имелось в виду, что принеси свою одежду и отдай ее, а мы передадим ее бездомным».

Мы развлекались и делали интересный для читателя контент.

Лариса Петрова, автор и фотограф «На дне»:

«Как я дошла до жизни такой, что оказалась “На дне”? Все очень просто. Я училась на факультете журналистики и проходила практику в одной из питерских газет. Как и большинство журналистов, я мечтала найти горячую тему и прославиться. И вот однажды получила по факсу пресс-релиз из “Ночлежки”. Я и подумать не могла, что что-то подобное существует в конце ХХ века в Петербурге, а не в пьесе Максима Горького или в мире Дикого Запада.

Честно говоря, проблемы бездомных тогда меня вообще не волновали. Ну, спят какие-то люди на улице, просят копеечку – кого этим удивишь в 90‑е? Сами виноваты. Так думала не только я, но и большинство моих соотечественников, которых эта беда не коснулась. Но профессиональное любопытство взяло верх. Так отличница журфака СПбГУ пришла на Пушкинскую, 10. Это было сильно! Питер в те годы “боролся” за статус криминальной столицы, но то, что я увидела, в двух шагах от более-менее прилизанного Невского, вызвало шок. Люди в поношенной одежде стояли в очереди за стаканом бульона и куском хлеба. Обычные, нормальные, не похожие на кинематографических бродяг и люмпенов… От этого веяло такой безнадегой, что я просто расплакалась.

До сих пор помню старичка, которого не хотела забирать “Скорая”. Он сидел у походной кухни во двое Пушкинской, 10 и смотрел в одну точку, точнее – в белый пластиковый стаканчик с чаем. Рядом с кем-то по телефону ругался Валерка Соколов. На мой вопрос о том, неужели человека могут оставить умирать на улице, он резко сказал: “Вы, девушка, вообще ничего не понимаете – это для нашего государства нормально!”

Второй шок, который я испытала, вызвали фантастические люди, которые помогали бездомным. Теплые, добрые, веселые, готовые поделиться последним куском. В “Ночлежке” мне так понравилось, что я с удовольствием приходила в подвал на Пушкинской собирать материал для статьи. Так продолжалось больше месяца. Ничего я в итоге не написала, просто не понимала, с какой стороны подойти к этой глобальной теме. От стыда перед новыми друзьями я стала им помогать в реальной работе. В конце концов мне сказали: “Может, ты к нам уже пойдешь работать?” Я подумала, что раз я пока не смогла ничего написать толкового, может, более глубокое погружение в тему пойдет мне и человечеству на пользу.

Моя первая должность называлась очень странно – фотограф-секретарь. Дело в том, что я увлекалась фотографией, а здесь материала для съемок было предостаточно. В перерывах отвечала на телефонные звонки, помогала раздавать одежду и еду бездомным и часами слушала их истории. Как раз тогда начала создаваться газета “На дне”, и редакции потребовался журналист.

Наша легендарная редакция была настоящей семьей! В отличие от других СМИ, там не было цинизма, конкуренции и прочих прелестей нашей профессии. Плохие люди “На дне” не приживались! Напротив, мы всегда выручали друг друга как могли. Я, как и подопечные фонда, не имела своего жилья и прописки и некоторое время жила у своих коллег, за что им до сих пор очень благодарна.

А какие люди помогали делать нашу газету совершенно бесплатно! Великий социолог Яков Гилинский, директор Института национальной прессы Анна Шароградская, писатель Александр Покровский, журналисты Галина Артеменко, Слава Гуляев, Максим Поляков… и даже принц Майк Кентский, с которым мне довелось посидеть за одним столом и даже выпить водки. Перечислять всех, кто поддерживал нас, можно очень долго.

Работа “На дне” была похожа на приключенческий фильм. Например, однажды мне и Андрею Усову предложили поехать в Ирак… на день рождения Саддама Хуссейна. Тогда это была одна из самых загадочных стран, где происходили тектонические сдвиги мировой истории. И мы полетели туда, не помня себя от счастья!

Две недели, которые мы провели в Багдаде, изменили мой взгляд на многое. Удивило, насколько там хорошо относились к России. В отелях и магазинах можно было увидеть портреты Жириновского, который был для иракцев синонимом страны. Мы встречались с иракскими чиновниками высочайшего ранга и ооновцами. Министры вели себя предсказуемо и ясно давали понять, что санкции США бьют по народу, а не по властной элите. В те годы на один доллар США можно было купить 300 литров бензина. И то, что нам преподносили как борьбу за демократию и мир, на самом деле было борьбой за нефть и другие сокровища древней страны. Тогда это вызвало шок, сейчас подобная подмена понятий – норма глобальной политики.

В миссии ООН дали нам отчет, в котором было указано, что никаких секретных объектов Саддама Хусейна с химическим или ядерным оружием не обнаружено. Ох, как же после этого хотелось рассказать миру правду! Но в то время в СМИ про Ирак можно было писать только мемуары туриста, да и у меня не хватало мозгов и храбрости, чтобы лезть в высокую политику. Но даже я понимала, что других оснований, кроме захвата нефти, для вторжения в Ирак у США не было. Тем более не было надобности использовать снаряды с урановой начинкой и фосфором, после которых в стране был резкий всплеск онкологических заболеваний.

В те годы “На дне” была единственной газетой, в которой можно было написать об умирающих от рака детях, которых мы видели в больницах Ирака, и других результатах липовой демократизации.

Друзьями Саддама Хусейна мы так и не стали, а вот в иракской полиции побывать довелось. Но это уже совсем другая история.

Я благодарна судьбе за этот странный факс из “Ночлежки”, который круто изменил мою жизнь. Отношение к бездомным для меня до сих пор остается индикатором человека. Если он помнит “На дне” или помогает “Ночлежке” сейчас – это мой человек!»

Но, как я уже говорил, на Синопской пространство для редакции было всего около метров 30 – плюс к тому было не совсем удобно работать с авторами, потому что там негде было посидеть и поговорить, так как приходили люди, постоянно выдавали одежду, регистрировали и так далее. Как базу для переговоров приходилось использовать ближайшие кафе «Синоп» или «Колесо». Поэтому было решено вынести редакцию за пределы «Ночлежки», тем более что уже произошло юридическое разделение.

Мы нашли пространство на Апрашке (рынке Апраксин двор – условный Шанхай в центре города). Место, где, как говорят, можно было купить в том числе и танк. Под нашими окнами постоянно раздавались крики: «Помогите! Ограбили!» – там крутили наперстки: «Смотрите внимательно – выигрывайте обязательно», – и работали лохотронщики. Нормальная атмосфера для редакции социальной газеты…

Родилась безумная идея, что если у Big Issue получается делать франшизу в разных точках Британского Содружества – Австралия, Южная Африка, Уэльс, Шотландия, Ирландия, – то почему бы эта схема не заработала бы у нас – крестом пересечения дорог на Москву. Мы затеяли «На дне» в Нижнем Новгороде – тогда губернатором был Немцов, и в городе царила очень демократическая атмосфера. Тем более как-то я съездил на конференцию в Нижнем, которую организовывал фонд НАН («Нет алкоголизму и наркомании») нарколога из Москвы Олега Зыкова. Конференция была по вопросам третьего сектора, и мне очень понравились собравшиеся. А еще меня подкупила местная акция «Белый цветок» – ремейк событий начала ХХ века, когда в разных гимназиях и пансионах делали белые цветы из бумаги и потом продавали их на улицах – деньги шли на борьбу с туберкулезом. Я подумал, что раз у них в городе эта акция прошла с достаточно большим успехом, такой социальный проект, как «На дне», может там так же прижиться. Но там не было конкретной структуры, поэтому не получилось – выпустили лишь несколько номеров.

Вторым городом в России, на который мы нацелились, стал Новосибирск, потому что, может быть, в головах была жива какая-то мифологема, что там есть Академгородок с приличными интеллигентными люди. А бездомность в Сибири – это тоже актуальная вещь.

Плюс Москва, где работали «Врачи без границ», а у нас всегда получалось достаточно хорошо совместное сотрудничество – они занимаются медициной, мы занимаемся социалкой. Мне всегда безумно нравилось то, что они делают, потому что действительно не гладят по голове, а решают проблемы человека. Для Москвы мы просто делали допечатку большего тиража нашей газеты «На дне» и пускали в московскую афишу. И три-четыре тысячи экземпляров мы отправляли в Москву. Там мы даже не смотрели на это как на бизнес, а просто просили «Врачей» давать 10–20 экземпляров их пациентам для распространения бесплатно.

На очередной конференции я встретил Игоря Каминника, который рассказал, что работает в Одессе в фонде «Дорога к дому», который помогает бездомным. Я подумал, а почему бы в Одессе не предложить издавать такую газету? Это был самый удачный проект – фонд «Дорога к дому» уже работал как сложившаяся социальная структура; параллельно у них даже был создан цех по производству межкомнатных дверей, где работали бездомные. Там сформировалась достаточно активная редакция, которая присылала нам материалы из Одессы по электронке, мы здесь верстали номер – и отправляли сверстанный вариант туда, а они сами печатали там за свой счет.

Но если самым удачным вариантом оказалась Одесса, то самым судьбоносным – Сибирь. В Новосибирске появился Аркадий Тюрин, который взял на себя издание газеты «На дне в Сибири», она так называлась, потому что речь шла не только о Новосибирске, но мы предполагали, что параллельно еще будут охвачены Омск и Томск. Через некоторое время он сказал, что в Новосибирске у него не очень получается, – и перебрался в Петербург набираться опыта. Решил и решил – так он появился непосредственно в редакции в Петербурге.

А две или три тысячи тиража мы отправляли в тюрьмы и колонии, чтобы человеку при освобождении сразу же давали номера, которые он может продать. Мы прекрасно сотрудничали со ФСИНом – я входил в наблюдательную комиссию при ФСИН; даже грамоту дали. А с моей бывшей женой Ксюшей делали для них несколько лет газету «Надежда»: они давали нам материалы, мы подверстывали свои юридические консультации. Это была не развлекательная, а очень прикладная газета, куда идти и что делать тому, кто, освободившись, больше не планирует заниматься криминалом.

Где-то в начале 2000‑х мы с «На дне» подошли к ситуации, что нужен сайт. Было понятно, что интернет развивается, и с помощью этого ресурса можно будет вести какие-то коммерческие варианты: собирать пожертвования, что-то продавать… И тогда родилась идея, что сайт газеты «На дне» станет небольшим прообразом информационного портала. Предполагалось, что будет nadne.ru (позже домен увели водолазы), где будет поставляться информационное содержание газеты. Еще мы придумали navolne.ru – туда ушли бы все проекты, связанные с культурой. Мы разделили информационную политику газеты на две части – социальная и культурная. Был третий домен, который тоже должен был входить в эту систему – allweek.org: вся неделя организована. Между Москвой и Петербургом тогда установилась очень интересная связь, которая продолжается до сих пор: москвичи приезжают сюда на выходные оттянуться. Соответственно, мы предлагаем им какой-то прообраз планирования выходных, ведь у нас была вся информация о том, что происходит в городе, – и человек мог выбрать себе что-то из списка, а через нас заказать то, что сейчас называется консьерж-сервисом, ведь электронные билеты не продавались; они физические в Петербурге, пользователь – в Москве, но мы готовы купить за него. Таким образом мы бы пиарили «На дне» и «Ночлежку», ведь человек, который заказывает такую услугу, – явно не беден. А четвертый сайт – весна. ру – должен был стать доменом, где можно было бы поддержать многие благотворительные инициативы, туда планировали отнести проекты, которые мы осуществляли как на постоянной основе (как, допустим, Международный день бедности), так и новопоявившиеся (типа той акции, что была на «Свободном полете»). Но ничего не случилось, потому что, как обычно, все уперлось в человеческий фактор. Тогда еще не существовало конструкторов сайтов, которые есть сегодня, да и интернет был такой достаточно дикой территорией… А все это верстали наши веб-дизайнеры, которые все время друг с другом спорили, на каком языке они будут что-то программировать: один топил за Java, другой – за HTML; а для меня это был вообще иностранный язык. Поэтому ребята, сидя на зарплате, больше проводили времени в теоретических дискуссиях о судьбах развития интернета.

Зато мы зашли на ТВ. Однажды совершенно неожиданно к нам в редакцию пришел режиссер Виктор Макаров – когда-то он снимал фильм «Берегите женщин» и клип «Аквариума» «Поезд в огне». На тот момент на федеральном НТВ выходила программа «Герой дня» с длинноволосой блондинкой Ириной Зайцевой, а сразу же после шел «Герой дня без галстука». Соответственно, вначале был «Герой дня» с официозными вопросами, а после «… без галстука» – о личном и частном, Зайцева раздевала героя морально. И Витя предложил делать примерно в таком же антураже (мы даже нашли безумно похожую ведущую!) еженедельную программу «Герои дна без галстука». Суть этой программы сводилась к тому, что мы брали человека, у которого были какие-то проблемы, и делали с ним интервью.

Такая зеркальная ситуация: герои «Дня» рассказывают о своих успехах и о том, как они проводят время, а герои «Дна» – о жизни-борьбе, где они постоянно вынуждены решать ежеминутные вопросы выживания, сталкиваются с трудностями и проблемами. Витя был в прекрасных отношениях с Дмитрием Рождественским с 36‑го канала – и нас поставили в эфир по времени через 5 минут после начала энтэвэшного варианта. Мы вообще хорошо рифмовались с их сеткой: у Шендеровича[13] была программа «Итого», заканчивающаяся веселыми куплетами, и мы это спародировали, добавив в отбивку вначале Жванецкого: «И в радости, и в горе, вопрос-ответ один: – Ну как дела, Григорий? – Отлично, Константин».

Программа была замечательным пиаром для нашей деятельности, потому что в титрах так и было написано: «Газета “На дне” представляет». Поскольку тогда еще действовала какая-то магия телевидения, что раз по телевизору говорят, надо прислушаться, а чиновники в конце 1990‑х – начале 2000‑х были пугливые, то удавалось что-то поменять и решить многие проблемы. Об этом говорит то, что впоследствии сюжеты были уже не только о бездомных, но и о людях, которые писали письма в эту программу о своих проблемах. Программа просуществовала почти два года, а потом 36‑й канал закрылся.

А в 1998 году у нас, единственной уличной газете в Восточной Европе и России, распространяющейся бездомными, собрался весь мир. Еще в 1995‑м газета стала членом INSP, которая объединяла подобные газеты со всего мира и была инициирована Big Issue в Лондоне – все эти газеты были построены по одному и тому же принципу и исповедовали один и тот же план действия – помочь бездомным легально зарабатывать себе на жизнь. И внутри этой сети царил дух солидарности. И зная то, что российские продавцы испытывают огромное давление со стороны полиции (им мешают продавать выпуски, да и вообще проблема бездомности в России в жутком состоянии), решили провести очередную Ежегодную Конференцию уличных газет у нас. И мы организовали ее на базе ДК Ленсовета. Съехались все континенты, за исключением Антарктиды, конечно. Если для европейских гостей Россия уже не была диким зверем – они бывали в Восточной Европе, то для коллег из Африки, Австралии и Новой Зеландии она продолжала быть настоящим бурым медведем. Помню, в каком восторге ужаса был главред кейптаунской «На дне», огромный двухметровый Адам Баха. Мы организовали экскурсионные программы и в «Ночлежку», и в тюрьмы, и в другие социальные институции, связанные с бездомными и бывшими заключенными. В очередной раз все перезнакомились и завязывали какие-то творческие отношения – международные договоренности каждый вечер скреплялись в барах. А кто-то из делегатов, заинтересовавшийся блошиными рынками в России, даже съездил на Уделку.

17. Летели шурша сторублевки: самоокупаемость благотворительности

Все вертится, а

Все вертится, и…

Л. Фёдоров. Всё вертится.

В 1997 году мы с Мэлом постоянно ездили друг к другу, то он в Петербург, то я в Эдинбург и Глазго, – это была программа по взаимному обмену опытом, которую финансировал британский фонд KnowHow. Идея была в том, что всегда ходить с протянутой рукой невозможно – все кивают головой, говорят, что надо помогать бездомным, но никто ничего толком не делает: пожертвования – это капля в море и нестабильно. Но так проблему не решить, ведь она создавалась Советским Союзом 70 лет. Я считал, что для того, чтобы организация существовала стабильно и не выпрашивала, она должна самостоятельно что-то зарабатывать.

Поэтому с Мэлом мы очень часто обсуждали идею, какой бизнес открыть. Была шикарная затея сделать два паба: в Шотландии – бар с российским пивом (мы даже вели переговоры с «Балтикой», которая тогда активно шла на европейский рынок), а здесь должен был открыться шотландский паб. Но не случилось.

Зато основным спонсором Big Issue была компания The Body Shop, во главе которой стояла Анита Родек, как раз родом из Шотландии, – известнейший мировой бренд, который использует для своей парфюмерии только растительные компоненты. Я побывал на заводе, где показали, как они производят свои бомбочки для ванны и мыло, везде стояли бочки с пальмовым маслом… И в какой-то момент предложили – давайте мы дадим вам нашу классную косметику, вы ее продадите – и у вас будут деньги, стартовый капитал. Я поговорил здесь с различными предпринимателями, которые занимались розницей, все были очень за, но говорили, что нужна российская сертификация, чтобы было можно это продавать. Body Shop выделил нам некое количество тысяч кусков этого мыла, но встал вопрос, как сертифицировать товар, и я попросил прислать мне коробочку в десяток образцов разного вида.

И мы начали искать, кто может провести исследование, чтобы легально ввезти мыло на территорию России. И выяснилось, что в Петербурге есть специальный Институт жира, который занимается анализом парфюмерных продуктов. Мы съездили в этот Институт жиров, отвезли туда пробники, заплатили за анализ безумные деньги – как за 100 кусков мыла Body Shop. И в итоге мы получили заключение о том, что по российским техническим условиям это мыло соответствует типу «хозяйственное», и продавать его можно только так. То есть туалетное мыло высочайшего качества мирового бренда в России можно реализовывать только как хозяйственное мыло. Естественно, когда я показал этот сертификат некоторым предпринимателям, они сказали, что готовы купить, но по цене хозяйственного.

Мы пробовали зарабатывать и на музыке, не ограничившись «Прощанием с пионерской организацией» в ДК Ленсовета. Например, в 1998‑м делали большой фестиваль «Другая музыка» в Молодежном театре на Фонтанке, где мы показывали молодняку электронику, которая зарождалась тогда еще в форме не хаоса или техно, а именно как шумовая сцена, которая не была в тренде, но тем не менее поклонники у нее были. Помогли Коля Судник с группой «СГА» и основатель клуба TamTam Сева Гаккель. И стало понятно, что это очень выгодная во всех отношениях деятельность. Во-первых, если удачно сложится, то это может принести каких-то денег. Во-вторых, это прямая коммуникация с людьми, потому что перед концертом ты можешь выйти и что-то сказать со сцены. Плюс к этому – так или иначе устанавливаются связи с музыкальными коллективами, что тоже достаточно стандартный западный ход, когда группа играет в поддержку инициатив. Мне уже тогда хотелось верить, что так случится, но за музыкантами приходилось бегать, а они отмахивались.

Наблюдаем мы это только сейчас на том же «Ночлежка-фесте», когда люди спокойно ходят на мероприятия, посвященные теме бездомности, а музыканты легко соглашаются выступать, не боясь «ассоциировать себя с бомжами» и даже не беря заоблачные гонорары. Тогда это, конечно, было чистым листом, и мы просто искали какие-то новые «незатратные» формы, ведь свободных денег для вложения в бизнес просто не было. Однажды Волга, которая после закрытия «Арт-клиники» на Пушкинской, 10 начала работать с газетой «На дне», делая разворот, и даже барменом в небольшом кафе для своих в редакции на Апрашке, вдруг пришла и рассказала, что есть такой кинотеатр «Спартак», который стал клубом. А кинотеатр «Спартак» – очень любопытное и горькое при этом место: сначала там была кирха, в советское время сделали кинотеатр, где в 1990‑х годах крутили отечественное и европейское ретро, когда большинство кинотеатров стали казино, а потом гербалайфщики захотели сделать там клуб, именно там во время сольного концерта умер гитарист «Аквариума» Дюша Романов. И Оля рассказала, что ее приглашают делать этот молодежный клуб в качестве арт-директора. Тут-то я и понял, что вот-вот у нас будет своя площадка, куда каждый день приходит наша целевая аудитория – молодые люди с деньгами. А значит, мы сможем не только зарабатывать на концертах, но и продавать газеты, а еще доносить свои мысли. И я познакомился с владельцем, который был просто арендатором. Так все закрутилось.

В какой-то момент у нас на горизонте появился Алексей Белкин из Reelroadъ, адаптирующий русский фолк под волынки. Он предложил провести фестиваль ко Дню святого Патрика. «Какая разница – шотландцы или ирландцы, одна и та же кельтская культура», – подумал я, и мы рискнули и вложились в День святого Патрика. Это был первый крупный фолк-фестиваль в городе. Мы организовали мероприятие на всю ночь, туда пришло больше двух тысяч человек: гардероб ломился, пришлось даже сколотить вешалку и нарезать бумажные номерки (при этом, кстати, не потерялась ни одна верхняя одежда, да и вообще не было ни одного инцидента).

И «Спартаку» стало интересно, что мы с Волгой привозим разные яркие события, ведь они на этом зарабатывали, продавая пиво в баре. Мы привезли в «Спартак» Дидюлю на его огромной платформе, позже о нем узнают благодаря Балабанову, Сергея Ворона и группу Crossroadz… Правда, в «Спартаке» нас немного кидали на деньги. Поэтому для очередного Дня святого Патрика мы нашли площадку в клубе «Порт» с огромным залом без стульев в переулке Антоненко, прямо рядом с Мариинским дворцом. Тогда почему-то не нашлось ведущего, и мне пришлось взять на себя эту функцию. В итоге ко второй половине концерта я уже был немножечко нетрезвым – ведь День святого Патрика, нельзя не пить «Гиннесс», иначе Патрик обидится, и весь год будет не зеленым, а красным…

Вообще тогда была общая тенденция интереса к кельтской культуре. В частности, в Москве Лужков проводил парады в День святого Патрика по Новому Арбату. Ведь в Россию зашло очень много компаний, связанных с Ирландией. Та же самая Duty Free во всех аэропортах – это, собственно говоря, ирландская компания, и все эти предприятия базировались как раз в Москве и Петербурге, где было очень много экспатов ирландского происхождения.

Пока мы еще были в «Спартаке», шоумен «АукцЫона» Олег Гаркуша тогда носился с идеей своего собственного клуба «Гаркундель», который бы поддерживал молодые группы. У него был приятель по кличке Валера Швед, который притягивал к себе всякие начинающие коллективы, как «Ночлежка» когда-то пускала к себе на Пушкинскую «Монастырь» и «Осколки». Швед устроил прообраз продюсерского центра, который искал таланты – в разных клубах они организовывали мини-фестивали, так называемые «Шведские столы». Они объединились с Олегом, и «Спартак» раз в неделю (по-моему, по средам) выделял им верхний зал около буфета под выступление групп. Олег как-то рассказал мне, что хочет собственный клуб. Я ответил: «Олег, ну кто ж тебе даст просто так клуб? Ты, Олег Гаркуша, – частное лицо. Придешь в КУГИ, а тебе ответят, ну и иди открывай газету и снимай коммерческое помещение, Олег Гаркуша. Государство ничего не может дать частному лицу, нужно юридическое». И мы учредили фонд «Гаркундель» (где я, кстати, стал одним из соучредителей), который сидел в «Спартаке» – в Анненкирхе – вплоть до пожара. А потом Олегу удалось выбить себе флигель на одной из Советских улиц, где он существует до сих пор.

Когда мы с Олегом начали достаточно плотно работать вместе, он поделился, что у него есть уже написанная книга мемуаров и стихов, и он хотел бы ее издать у нас. Поскольку он не единственный исполнитель в группе, а идет вместе с «АукцЫоном», я спросил, будет ли готова группа пойти на небольшой концерт в честь выхода этой книги. Он ответил, что конечно. Мы созвонились с директором группы Сергеем Васильевым и назначали дату. И издательский дом «На дне» начал работу над книгой «Мальчик как мальчик», названной по заглавной песне альбома «Как я стал предателем». Получился двухтомник в отличной коробочке. И в декабре одного из первых годов XXI века состоялся этот концерт в ДК Ленсовета – самый успешный концерт «На дне». Зал был набит под завязку – и стоя, и сидя. И сразу, прямо на концерте, мы продали несколько сотен экземпляров. А потом рекламировали эту книгу в газете «На дне», распространяли ее по книжным магазинам.

Олег Гаркуша, шоумен группы «АукцЫон»:

«Книга вышла тиражом пять тысяч, и сейчас ее можно найти только в интернете. Мы с Валерой думаем ее переиздать».

Но перед этим произошла чудная история. Только мы получили сигнал (пробный экземпляр из типографии для окончательной проверки), Олег приехал в Москву на концерт, взяв его с собой. И в клубе «16 тонн» потряс этой книжкой – мол, она скоро выйдет. В перерыве к нему подошел молодой, прилично одетый человек (в пиджаке, но без галстука) и сказал, что хочет купить эту книгу. Олег начал объяснять, что она единственная и не продается. Он его остановил: «Вы не поняли, я хочу купить у вас ее за сто долларов», – и достал деньги. Олег рассказывал, что его обуяла жадность, и он отдал книгу, узнав, почему вдруг так сильно захотелось. Бизнесмен рассказал: «Я тут с женой сижу – у нее день рождения сегодня, она захотела подарок». А потом этот человек подошел к нему уже после концерта, посмотрев выходные данные, и предложил махнуть второй тираж. Олег объяснил, что процессом рулит Валера Соколов, то бишь я. И Гаркуша приехал в Петербург со словами: «Езжай в Москву!..» Я созвонился с этим Дмитрием, он повторил, что да-да – интересно, а я объяснил, что езжу в Москву одним днем на ночном поезде из Питера и на «Авроре» обратно. Мысленно ударили по рукам.

Приезжаю я в Москву, звоню ему, он назначает встречу в три. Хорошо, думаю, найду, где до трех потусоваться, к «Врачам без границ» зайду… В три звоню ему с Тверской – говорит, что занят, а у меня поезд в пять. Он сказал поменять билет – неустойку оплатит. Ладно, думаю – Гаркуше надо, да и нам денег заработать нужно, плюс бизнес московский тут вроде окучивается. Чего ж не подождать?.. Пошел на Пушку, встретил там старую знакомую хиппейную барышню Леру, тусовавшуюся между Питером и Москвой. Зашли в один бар, в другой – все звоню ему периодически, а он встречи каждый раз на час передвигает. Я уж съездил на вокзал, купил билет на самый последний поезд, как он мне наконец назначил встречу в 11 вечера прямо напротив выхода из Думы. Стою, жду его – и вдруг из Госдумы выходит в жопу пьяный мужик и во весь город орет песню «Будет людям счастье, счастье навсегда…». Тут же подъезжает этот демон на «Мерседесе» – и встреча выходит невнятной: «Если вы готовы вкладывать деньги, так давайте обсудим процентное соотношение», – а он все мнется… На том разговор и закончился, и я поехал на площадь трех вокзалов. Когда приехал в Петербург, Олег мне выговор устроил: «Что же ты на такую важную встречу пьяный пришел». – «Олег, вообще-то когда встреча была, я трезвый был. Потом он ее все переносил – не сдержался. Что делать в Москве трезвому человеку, я ну совсем не понимаю…»

Через какое-то время «АукцЫон» давал концерт в Калининграде, откуда мне позвонил Гаркуша: «Слушай, я взял с собой книжек двадцать – нужно еще, закончились. Народ интересуется – вези». Мы сделали товарно-транспортную накладную, что я везу книжки в Калининград, ведь поезд проходил через две границы – Беларусь и Латвию. Утром ко мне в купе нагрянул наш пограничник – мол, пошлину заплатить надо. Я говорю: «За что?» – «Ну, вы же их вывозите за границу!..» – «Нет, я их вывожу из России и ввожу в Россию. Поезд – территория Российской Федерации…» И начали угрожать, что сейчас все выгрузят и конфискуют – деньги тянули. «Давайте – каждая пачка весит восемь килограммов, а пачек – двадцать. Таскайте!» В общем, доставил с приключениями в Калининград и уехал.

А книжки мы делали постоянно. Так из рубрики «4 истории» выросла книга «Расскажи свою историю». Как-то к нам пришли социологи Татьяна Герасимова и Эдуард Фомин, которые предложили вариант – провести агрессивную социальную рекламу, поскольку это может повлиять на изменение общественного отношения к бездомным: суть эксперимента была в том, что они замеряли отношение и степень отрицания бездомности обывателями до и после рекламы. И родился этот проект, который назывался «Социальная реклама как средство преодоления социальной исключенности».

Марина Колдобская, художник, автор и оформитель газеты «На дне»:

«Рекламная кампания “Расскажи свою историю” – была довольно забавной: денег, как обычно, не было, времени тоже. Надо было сделать афиши, которые потом развешивались по городу. Я придумала, чтобы один “приличный” человек из нашей богемной команды снимался вместе с бомжом, того же примерно возраста и пола. И они оба смотрели на какую-то вещь, которая была за кадром, но вызывала у обоих одинаковое выражение лица. Мальчикам мы положили Playboy, мужикам поставили стакан с водкой, дамам – косметический набор, а бабушкам, кажется, пирожное. Мне самой больше всего понравился кадр со старой бомжихой и музейной смотрительницей.

Самое смешное было в том, что поскольку бомжи поступали через “Врачей без границ”, они было уже помытые, накормленные и одетые в гуманитарные тряпки – то есть не совсем опущенные. А это были 1990‑е годы, когда нормальный питерский интеллигент тоже выглядел довольно потрепанным. В итоге, когда мы садились вместе перед камерой, никто не мог понять, кто тут бомж, а кто художник. Сходство, которое, по идее, должно было быть только в выражении лиц и говорить: все мы люди, но в разных обстоятельствах, оказалось гораздо глубже».

Плюс к этому мы предложили бездомным людям самостоятельно написать свои истории и присылать их в редакцию – объявили конкурс, в результате которого двадцать пять победителей получали небольшое денежное вознаграждение. Мы выбирали те истории, которые больше всего трогают – не «растрогивают», не вызывают чувство жалости и подобные, а именно трогают своей искренностью и, может быть, даже в каком-то смысле жестокостью.

Год мы собирали этот материал – все эти истории я читал только за границей, потому что там совершенно другая атмосфера полного спокойствия, безопасности и благополучия – чуть проще читать весь этот ужас, который люди сами пишут своими руками. Я постоянно ездил с толстой папкой этих историй… Конечно, это кошмар – когда ты сидишь в какой-нибудь западной кофейне, вокруг тебя вымытые шампунем тротуары, а рядом находятся такие же бездомные, у них наверняка такие же истории, это не вызывает такого трепета, как то, что ты читаешь про свой город, свою страну.

Проект этот состоялся – было собрано почти 300 историй, часть из них были переведены на английский язык, и книга «Расскажи свою историю» была издана в 1999 году. Мы распространили ее на всяких выставках, мероприятиях, конференциях. Однажды, в 2002 году, в Манеже дали Матвиенко, которая была министром по социальным вопросам.

Она пришла такая вся пафосная, с кучей делегаций. И вот я ей вручил «Расскажи свою историю»: «Почитайте, что происходит в вашем городе». А до этого у нас, кстати, был совместный с Шотландией сборник Dangerous class – логическое продолжение «Петербурга начала 90‑х».

Но печатали мы не только серьезные книги, а с удовольствием делали и шутливые проекты, особенно социалку. Так, наш автор Владимир Нахимов, который очень много путешествовал по Европе как уличный музыкант-мультиинструменталист с куклой-марионеткой, что-то изображающей на гитаре, принес нам свои смешные путевые заметки, которые он собрал в три мини-книжки: «Пособие для международных бомжей», «Как жениться за рубежом» и «Под мостами через Сену». Они были основаны на его опыте скитания по городам. Мы в редакции почитали и поржали – написано очень легко и с юмором – сначала начали публиковать отрывки в газете, а потом выпустили книги. Мы вообще до «Коммерсанта» начали собирать библиотеку газеты.

Вадим Нахимов, автор газеты «На дне», писатель:

«Издательский дом “На дне” был моим географическим соседом: я совершал обход вокруг квартала по Неве – заходил к ним, когда они сидели на Синопской. И это каждый день входило в мой прогулочный маршрут.

До этого я писал много лет и месяцев шесть в году проводил за границей: играл там музыку, что-то записывал. И все эти книги основаны на моем личном опыте: как я там жил в кустах разных стран, а жил я так, что я там ездил из одного маленького городка в другой – днем играл музыку, а вечером шел пешком в ближайший лес и спал там на тоненькой пенке. И несколько лет жил там. Даже помню какой-то ужасный ливень в долине под Рейном – все затопило, вселенский потоп, но я как-то выжил. Все это есть в “Инструкции” – истории местами, конечно, вполне утрированные и дурацкие, но советы – очень практичные. “Как жениться за рубежом” – книга еще более дурацкая, уже в меньшей степени основанная на личном опыте. Хотя я совершал две попытки жениться за рубежом, но мне отказывали девушки. Это история, как русскому человеку соответствовать условной немецкой феминистке…»

Нашей самой яркой акцией (обрамленной в книгу) был юбилей Декларации прав человека вместе с Николаем Копейкиным. Акцию мы делали и до этого, а в 1999‑м выпустили для бесплатного распространения небольшую брошюрку А6‑го формата, где был текст Декларации прав человека с параллельными местами из Российской Конституции – таким образом мы продемонстрировали, что тексты Всеобщей Декларации и Конституции фактически идентичны. Так, российская Конституция на тот момент была одной из самых правозащитных и передовых в этом плане в мире. И, чтобы это был не скучный материал, мы попросили художника Колю Копейкина сделать иллюстрации к нему. Получился умный текст с веселыми картинками. А для музыкальных клубов мы напечатали большой плакат «Человек имеет право: регулярно проверяйте зрение!».

Николай Копейкин, художник:

«В 1998‑м я переехал в Питер из Москвы. Как-то я тусил с Кирой Миллером в “Спартаке” в “Другой культуре” – и он тут же зазвал меня в редакцию “На дне”. Я удивился, каким маленьким был офис. При этом там был свой бар, где разливала Волга. И ребята предложили: давай здесь сделаем твою первую выставку. Парень я тогда был простой и, конечно, согласился. Много туда не вместилось, но работы висели. Очень хорошая, неформальная обстановка, где всем руководил Валера, хотя это даже трудно назвать руководством, скорее, он был старший товарищ для всех.

Как-то у меня была выставка с художником Игорем Ивановым, для которой в смешанной технике я сделал деревянных рыб, и Валера предложил вручить их лучшим независимым журналистам. Я тогда жил в коммуналке – особо места не было, поэтому рыбы-призы только освободили пространство. А после я нарисовал иллюстрации для Декларации прав человека».

Кстати, мы же даже пытались создать свой музыкальный проект при «На дне»: в какой-то момент Волга познакомила меня с джазовым пианистом Юрой Соболевым с очень интересной левой рукой. Он, конечно, выступал в «Арт-клинике», но вообще-то играл в «Диксиленде» Алексея Канунникова. У Соболева был проект с Волгой – программа «Еврейский рэгтайм»: он как импровизатор соединял еврейский рэгтайм и джаз. Да и Соболев, собственно говоря, – не Соболев, а Гомберг. И мы задружились с Юрой. Как-то он подвозил меня и выдохнул: «Не знаю вот, чем заняться…» А мы как раз собирались делать «На дне» в Одессе: «А хочешь поехать в Одессу, допустим, директором газеты?» Посмеялись, что в Одессу, конечно, хочет. Директором «Дна» он не стал, зато мы сделали кучу всего еще, помимо его замечательного проекта «Джаз для детей», который до сих пор бродит по просторам интернета.

Соболев и Волга познакомили меня с джаз-бендом Алексея Дмитриевича Канунникова, одного из патриархов петербургской джазовой сцены. И «Канунников джаз-бенд» неизменно сопровождал нас на всяких пиар-мероприятиях. В частности, они играли у нас на пятилетии газеты «На дне» в джаз-филармонии. Да и вообще откликались на все наши акции, давали концерты даже на бесплатной основе. С Алексеем Дмитриевичем мы как-то ездили на джазовый фестиваль в Эдинбурге. «Да, в Сан-Франциско на джазовом фестивале я был, а вот в Эдинбурге – нет», – сказал Канунников, схватил тромбон, и мы поехали производить фурор во всех джазовых шотландских местах.

Тогда началась новая волна бондианы с Тимоти Далтоном – резко стали популярны песни типа «Золотого глаза». И как-то, пересмотрев все, я подумал, что классно же взять и переложить все эти хиты, сделав джазовую обработку, тем более их уже начали исполнять известные группы типа Garbage и «АХА». И в порядке бреда я предложил сделать Jazz Bond 007. Юра написал либретто и собрал молодых музыкантов, которые были готовы выступать бесплатно, лишь бы играть, – привлечь монстров мы не могли себе позволить, хотя великий Петр Трощенков иногда играл на барабанах. И мы сделали несколько концертов от «На дне». Да и вообще все эти свинговые мотивы же – вечная ритмичная грусть.

На дне

Шпиономания на службе светской жизни

Пирс Бросман, встретив Юрия Соболева, удивленно и огорченно одновременно:

– Бонд?

– Джаз Бонд.

10 ноября, в день, памятный каждому россиянину, в День советской милиции, состоялся дебютный праздничный концерт нового петербургского инструментального коллектива. На сцене клуба «Спартак» выступил Оркестр шпионской музыки «Джаз Бонд 007». Руководимые пианистом Юрием Соболевым, поддержанные хором девушек, Натальей Пивоваровой и Олегом Гаркушей, музыканты фантазировали на темы мелодий советских времен и джазовой классики. Праздничная программа оказалась не только музыкально насыщенной, но и по-театральному зрелищной. Шпионский бэнд, как полагается любой уважающей себя банде, вышел на сцену вооруженным, а сэр Соболев позволил себе пустить пистолет в ход, возвестив салютом начало концерта.

Наталья Пивоварова – украшение сводного шпионского коллектива – не произнесла ни звука, но, пока девушки исполняли песню об «Авроре», весьма артистично и вдохновенно жонглировала флажками. Вирши шоумена Гаркуши в авторском исполнении пришлись как нельзя кстати.

Несколько иначе отметили этот день в московском клубе Проект ОГИ. Двенадцать одетых в серую форму музыкантов исполнили известные советские и зарубежные мелодии. Кульминацией концерта стало исполнение милиционерами песни The Beatles «Yesterday», недавно, кстати, объявленной лучшей песней столетия. На бис, по заказу обозревателя Информ-Агентства КУЛЬТУРА Коли Спайдера, милицейским оркестром была исполнена мелодия «Хава Нагила».

18. Принц и нищие

У стен монастыря опять большой переполох,

По мелкой речке к ним приплыл четырнадцатирукий бог.

Б. Гребенщиков. Древнерусская тоска

В один из приездов в Петербург Мэл Янг рассказал, что он был на официальном обеде и сидел рядом вместе с Его Королевским Высочеством принцем Майклом Кентским – прямым потомком Павла I, относящегося к британской королевской фамилии. Принц Майкл живо интересовался Россией, а особенно Петербургом, и Мэл ему рассказал, что они сотрудничают с газетой «На дне» и фондом «Ночлежка». Принц оживился. В традиции европейской благотворительности принято, что королевские особы патронируют различные общественные инициативы – это стандартная западная форма. И Мэл меня спросил, не хочу ли я, чтобы «Ночлежка» была под патронажем Майкла? В порядке бреда я ответил, что почему нет, собственно говоря? Кто же мешает? И тогда, где-то в конце 1999 года, мы с Мариной Дмитриевой поехали в Глазго, в редакцию Big Issue in Scotland. Туда же приехал принц Майкл вместе со своим секретарем Николасом Шансом, который был не прочь дать нам шанс и, кстати, заодно исполнял обязанности мирового судьи в одном из графств Британии. Протокол общения был очень простой – было сказано, что важно называть его не принц Майкл, а Его Королевское Высочество.

Когда Майкл зашел, Марина тут же сказала: «Смотри, он просто вылитый Николай Второй». Действительно, портретное сходство было стопроцентным. Они спросили, что бы мы от них хотели? «Если возможно, то мы бы хотели пригласить Его Королевское Высочество быть патроном фонда “Ночлежка”». Причем в основном говорил не принц Майкл, а его секретарь: «Его Королевское высочество подумает об этом…» Сам принц при этом прекрасно разговаривал по-русски. Несмотря на уклончивость, было понятно, что решение принято уже давно, но – политес. И спустя где-то полгода, в 2000 году, Мэл сказал, что они получили от Кенсингтонского дворца письмо о согласии – принц Майкл готов приехать в Петербург с визитом именно в «Ночлежку», чтобы мы познакомили его с нашей работой. Также по условиям мы должны были организовать визит к губернатору и какое-то крупное мероприятие медийное, для того чтобы на нем было объявлено о решении принца стать патроном «Ночлежки». И мы начали готовить этот визит – уже было согласовано то, что он приезжает сюда в апреле 2001 года.

Тогда встал вопрос: хорошо, с губернатором-то мы разберемся, не проблема, а что делать с медийной стороной этого процесса? И мы придумали, что сделаем большой гала-концерт классического искусства в БКЗ «Октябрьский», который воспринял это не как имиджевое мероприятие, а как очередную аренду – и диктовал свои лютые условия. Выступали примы Мариинки Диана Вишнева и Фарух Рузиматов, вели все петербургский актер Александр Баргман и телеведущая Ирина Смолина (которая вела все официальные мероприятия губернаторов, чуть ли не начиная с мэра Собчака) – звезды местного конферанса.

Песня песней, что называется, но началось: сначала на меня наехал начальник протокола Смольного Иван Арцишевский. Раздраженный, он позвонил мне на личный мобильный: «Кто вам дал право приглашать принца Майкла в Петербург?!» Я говорю: «А вы, собственно, кто такой?» Он продолжал: «Кто дал вам право?!» – «Я с ним встретился, поговорил – он согласился, я его пригласил. Это мое дело, кого я приглашаю», – брыкую. «Это официальный государственный протокол!.. И вообще, – говорит, – я представитель дома Романовых в Петербурге…» Выяснилось, что он занимался датской кирилловской веткой: «Так Майкл тогда к вам вообще не имеет никакого отношения – два разных лева». – «Нет, вы должны меня слушаться», – продолжал Арцишевский. «Идите-ка вы в жопу! У нас есть письмо официальное от его администрации – от королевской канцелярии – к губернатору непосредственно, где мы просим назначить встречу и прием». Тут-то он и сдулся.

Финская нефтяная компания Neste, которая выступала спонсором процесса, попросила нас устроить им приватный завтрак с Майклом, за что сняла ему «Асторию» и арендовала бронированный «БМВ».

Естественно, к нам на Синопскую тут же нарисовалось ФСО – приехали два больших амбала в черных строгих пиджаках и коротких полупальто – и обомлели:

– Вы что, сюда хотите привезти принца Майкла?

– Что же такого, собственно говоря?.. Мы в этих условиях работаем.

А у нас там – раздолбанный двор, ободранная парадная, никакого ремонта, ничего нет, по двору слоняются непонятные подозрительные для них личности – наши клиенты. Хотя до этого в эти же условия приезжал британский министр Джордж Фулкс – и никого это не волновало. Они нам ничего не сказали, что-то записали в свои блокнотики и ушли. Через два дня на Синопской начался аврал: какие-то ниоткуда взявшиеся работники сами пришли и срочно заасфальтировали весь двор, покрасили парадную. Нам хорошо – почему нет? ФСО приставило за нами сопровождение – четырех лбов, которые ездили вслед по всем точкам, куда бы мы ни перемещались все эти четыре дня, они сидели за соседними столиками и пили кофе.

Случилась встреча принца Майкла с Яковлевым, где губернатор пообещал, что будет очень много содействовать «Ночлежке» в каких-то вещах – непонятно в каких, но что-то будет делать. Принц Майкл вышел на сцену БКЗ вместе со мной и Дербиным – председателем Комитета по социальным вопросам администрации – и объявил, что теперь он патронирует «Ночлежку».

Лариса Петрова, руководитель службы распространения газеты «На дне»:

«Дело было во время визита в Петербург принца Майкла Кентского, в процессе которого двоюродный брат королевы Елизаветы II объявил о том, что он – официальный патрон фонда “Ночлежка”. Это событие мы широко отмечали. В один из дней в ресторане “ПушкИн” на Мойке проходил торжественный ужин. Во время застолья у высокого гостя “Ночлежки” появилась оригинальная идея пройтись инкогнито по улицам Петербурга и купить газету “На дне”. Реализовывать этот проект было поручено мне. Как это все организовать, если мобильников тогда ни у кого не было? Бездомные предпочитали работать в очень свободном графике. Но миссию нужно было как-то выполнить. Пришлось ехать в ресторан и продумывать сценарий экспромта с руководителем охраны и личным секретарем принца. Слава богу, по дороге мне встретился один из наших распространителей, чудесным образом одетый в костюм-тройку с галстуком. Я строго-настрого приказала ему стоять у входа на станцию “Канал Грибоедова” и ждать, пока его высочество “совершенно случайно” не появится на точке. Мне же предстояло по сигналу секретаря покинуть банкет и пулей нестись к месту встречи, чтобы все проконтролировать уже на месте.

Я, конечно, поинтересовалась у секретаря принца, что мы будем делать с охраной из ФСБ. Меня успокоили, что все “схвачено”. Профессиональное чутье подсказывало, что назревает международный скандал, а это для журналиста – минута славы! Но все прошло более-менее гладко. Принц Майкл почти вписался в тайминг нашего сценария, пообщался с бездомным, удивился его элегантному виду, купил газету, сфотографировался и отбыл восвояси на черном лимузине. А вот нас под белы рученьки повели в служебное помещение у входа в метро… Ментам фотосессия внука короля Георга V очень не понравилась. Посему меня попросили засветить пленку, ссылаясь на то, что нарушена секретность, и в кадр могли попасть сотрудники милиции. Но не на тех напали. Пришлось соврать, что фотоаппарат и пленка – собственность британской королевской семьи, а порча их имущества бросит тень на Россию как на страну с ментовским беспределом. Душители демократии решили отпустить нас восвояси. И даже не отреагировали на то, что мой подопечный закурил в вестибюле станции.

Зато на следующий день на реплику принца “Я слышал, у вас из-за меня вчера были неприятности” я имела полное право ответить в духе Джеймса Бонда: “Ну что вы, Ваше Высочество. Это моя работа!”»

Тут-то и случилось самое интересное: у нас продолжались финансовые трудности, которые после приезда Его Королевского Высочества еще и усугубились, потому у многих в городе сложилось впечатление, что если наш патрон принц Майкл, то у него во дворце стоит специальный сейф для «Ночлежки». Чего не было, естественно, – вообще никаких финансовых отношений: просто имя, которое мы могли писать.

До конца не понимаю, в чем заключается патронаж в этой ситуации, может быть, для обоюдных амбициозных целей?.. Но на сайте принца Майкла, кстати, до сих пор написано, что он – патрон «Ночлежки», а вот она, привозившая уже без меня датскую принцессу, благополучно или намеренно об этом забыла.

19. Пираты адмиралтейского канала: как рейдеры все погубили

Я видел секретные карты,

Я знаю, куда мы плывем,

Капитан, я пришел попрощаться

С тобой и твоим кораблем.

И. Кормильцев. Титаник

После визита принца Майкла в 2001 году мы активно вернулись к идее законопроекта о бездомности – проявляли чрезвычайную активность в информационном плане: регулярно проводили пресс-конференции по различным проблемам, связанным с бездомными. Нам нужно было отслеживать резонанс от этих пресс-конференций в информационном поле – тогда я познакомился с компанией, которая называлась ЭКРО, и ее директором Андреем Коротковым. Эта компания выпускала справочник по тарифам и услугам средств массовой информации Северо-Запада, и в том числе они предоставляли услуги по мониторингу СМИ по определенным тематикам. Нас интересовал, конечно же, мониторинг, связанный с бездомными: что газеты пишут о бездомности, о чем говорят на радио и телевидении, – мы тогда готовили пакет документов для депутатов Госдумы, показывающий некую общественную заинтересованность. В то же время продавцы продолжали испытывать безумное давление со стороны милиции, которая препятствовала продажам газет без патентов. И мы надеялись, что такой подход, как анализ рынка и продаж, изменит ситуацию. Он очень понравился нашим партнерам из Шотландии – и они настояли на том, чтобы мы провели исследование фокус-группы – как потенциальные покупатели и вообще петербуржцы относятся к газете «На дне». ЭКРО, как нормальная консалтинговая бизнес-структура, организовала пять или шесть групп, где обсуждалась концепция газеты «На дне», система ее продажи, сами продавцы. Общее мнение у всех этих фокус-групп было, что название газеты негативное и отталкивающее, а наши продавцы не вызывают какого-то доверия, желания подойти к ним и прочее. В эти группы входили люди, которые ни разу газету «На дне» в руках не держали до этого, а может быть, даже ни разу не сталкивались с ней на улице. И они оценивали это с точки зрения того, что проект только должен появиться. В итоге была составлена общая рекомендация, что имидж продавцов надо бы менять, да и сам А3‑й формат газеты не очень удобный, и цвета в газете нет – она черно-белая, – в общем, сплошные минусы. И тогда впервые начали раздаваться голоса внутри редакции и со стороны тоже: «А может быть, стоит поменять название?..» Потому что смена названия была одной из рекомендаций маркетингового исследования. Но я противился изначально, потому что никакой смены названия для меня быть не могло: «На дне» – это «На дне». И я приводил самый последний железобетонный аргумент, что «На дне» выходило в Москве еще до Революции: это старейшая газета – мы должны уважать историческую правду, ведь мы аксакалы. Покажите мне еще одну уличную газету для бездомных начала ХХ века!.. Не было таких – мы первые и единственные. А то, что с 1909-го до 1994‑го был перерыв – так мы не виноваты.

К тому моменту я пытался выбить помещение под редакцию от КУГИ, чтобы мы платили не 2000 баксов, как на Апрашке, а шли по льготной аренде – 10 % от ставки. По закону СМИ относятся к социально значимым организациям, соответственно, на них распространяется льгота по арендной ставке. Поэтому имело смысл биться за это. И я подал заявку в Комитет по управлению городским имуществом, чтобы нам предоставили пространство под редакцию от 100 метров. Ее одобрили и вынесли на заседание городской комиссии. А председателем на том совещании, кстати, была Наталья Евдокимова – депутат ЗС и председатель Комиссии по соцвопросам, которая помогала нам с программой профилактики бездомности. Нам дали пространство (с эркером!) на Адмиралтейском канале в доме красного кирпича аккурат напротив нынче модной Новой Голландии – и это существенно облегчило наше финансовое положение, потому что в общей сложности мы должны были платить всего около 120–140 долларов в месяц.

К тому моменту Марина Дмитриева уже устала быть главным редактором и сложила полномочия, просто перейдя в состав редакции. Вместо нее редактором стал Аркадий Тюрин, перебравшийся в Петербург из Новосибирска, где у него ничего не получилось с «На дне в Сибири». Он начал активно лоббировать смену названия и формата, но тоже перестал справляться с обязанностями главного редактора – тогда они нашли барышню, Надежду Травину, просто со стороны, она вообще не была в теме бездомности. Я с ней познакомился уже после того, как Марина и Аркадий обсудили с ней детали. Мне ее представили уже как готовую кандидатуру на должность главреда – и она получила управление редакцией. А дальше началось самое интересное.

В итоге не прошло и полугода с момента переезда, как после майских я пришел в редакцию, а там пусто – ничего, остался только один компьютер. Плюнув на льготную аренду, они молча, пока меня не было в городе, переехали в бизнес-центр на Пионерскую и стали делать журнал «Путь домой», который без моего согласия объявили правопреемником «На дне», прямо в последнем номере газеты, который со мной никто не согласовал. Лично на себя Травина зарегистрировала «Путь домой», потому что в одном из первых номеров в выходных данных так и написано: журнал зарегистрирован Надеждой Травиной, то бишь частным лицом. И только в конце года они создали организацию «Новые социальные решения», уведя название моего проекта, и перерегистрировались.

По-моему, Надя Травина только год отработала в этом журнале и исчезла. Вероятно, потому что закончилось стороннее финансирование. А работать без денег такие люди не умеют. Мне кажется, что они просто столкнулись с проблемой, которую не могли бы решить моими радикальными шагами: никто бы из них не пошел бы и не продал бы свою квартиру для того, чтобы спасти их журнал.

«Путь домой» поменял концепцию «На дне» – стал глянцевым цветным журналом. Но давать бездомным в руки такую обложку – это менять тем самым имидж бездомных в глазах покупателей: то есть мы ставим «На дне» (хорошо – «Путь домой») в один ряд с газетами типа кроссвордов, «Лизы» и прочих «Дачных советов». Цвет – это идеологический момент: жизнь бездомного не может быть в цвете, она – черно-белая. Яркой она становится только тогда, когда человек поменял свой статус.

Я мог простить, что у меня украли газету, но переживал за бездомных – тираж «Пути домой» и места его распространения постоянно падали (№ 5–18 точек распространения и тираж 6000, а № 17, спустя год, – 6 точек и 5000, соответственно), а значит, у бездомных было все меньше работы. Я же продолжал жить в городе, ходить по улицам и практически не натыкался на продавцов «Пути домой».

Кстати, о деньгах… С «Врачами без границ» незадолго до этого момента (в конце апреля 2003‑го) мы сделали акцию, тоже связанную с попыткой изменения отношения к бездомным со стороны общества. К юбилею работы «Врачей» в Москве мы придумали большой красивый плакат «А вы могли бы без дома выжить?». И в рамках доменного имени весна. ру предложили врачам специальный выпуск одноименной сайту газеты в Москве. Дизайн был прекрасный: весна, стилизованный рисунок известной картины Боттичелли… «Врачи» предложили приехать и забрать из офиса кэш за нашу работу, полиграфию и прочие расходы. И я поехал в Москву за этими 2000 долларами – в редакции, да и вообще в Петербурге об этом знали считаные люди. На вечернем поезде я вернулся из Москвы, и что-то меня торкнуло переложить деньги из обычного места, где я их храню – в кармане брюк, о чем знали все, – во внутренний карман джинсовки. В парадняке на Галерной (куда я никогда не водил гостей) меня вдруг встретил человек, который тут же целенаправленно подошел ко мне и ударил в морду. Я только успел выбежать из арки и потерял сознание. Сквозь туман я чувствовал, что он шарит у меня по задним карманам джинсов. Когда он ушел, а я остался лежать там, то обнаружил, что он достал только мелочовку из брюк, а в куртку даже не залез. Совершенно четко было понятно, что он ждал именно меня и знал, где деньги. Закономерная случайность, а потом – ситуация с пустой редакцией.

Потеря газеты стала для меня немножечко шоком (таким, что я запил на месяц и не брал трубки): бывает всякое – ссорятся-разводятся, но тот факт, что без всякого предупреждения, без ничего, просто выносится редакция… Опустошенность была полная. Моя подруга тогда сказала: «Валера, у тебя украли газету – иди в милицию». Но я посчитал, что смысла обращаться нет: настали другие политические условия, которые не позволили бы мне потом спать спокойно – была бы это ситуация демократической России, я бы, может быть, и предпринял какие-то меры… А тут уже началась череда смертей – Старовойтова, Щекочихин, Маневич… Еще в декабре 1999‑го во время знаменитой отставки Бориса Николаевича я предположил, что этот политический запой кончится застоем. Было очевидно, что страна начинает подмораживаться – и искать здесь справедливости сложно.

Кто-то пытался мне звонить, но я твердо решил, что если они меня не предупредили об этом, то зачем мне с ними разговаривать дальше?.. С «Ночлежкой», с которой мы тоже отдалились друг от друга из-за моей программы «Дом», у меня остался хоть какой-то контакт: Максим честно мне ответил, что они будут сотрудничать с «Путем домой». И я решил, что буду пытаться делать «На дне» сам – в Фонде еще оставались какие-то деньги. Но предупредил Макса, что больше не смогу его поддерживать. Он сказал, что ничего страшного, «Путь домой» обещал его поддержать… И в 2004‑м мы с Ксюшей сделали четыре номера «На дне» в урезанном виде, как в кризисный для нас 1996‑й, которые я лично выдавал в руки продавцам на Синопской.

Не буду скрывать: в 2003 году случились выборы губернатора, на которых впервые баллотировалась Матвиенко, – и летом мне раздался звонок из ее штаба: «А где “На дне”?» А газеты больше нет – поддержать ничем не можем. Теперь думаю, что хорошо, что я тогда не вляпался в большую политику.

С «Ночлежкой» же мы разошлись из-за того, что они испугались проекта «Дом», который родился как один из вариантов решения той ситуации, в которую экономически попали продавцы. Раз государство решило играть по правилам (патентование и так далее), то идея заключалась в том, чтобы сделать продавцов индивидуальными предпринимателями. Но для того, чтобы их переводить в этот статус, нужна регистрация. Соответственно, регистрацию они могут получить только либо у каких-то своих знакомых, либо в своем собственном или арендованном жилье.

На тот момент на рынке было очень много предложений дешевого жилья – расселялись коммуналки. Идея была проста до безобразия: выкупать это жилье, передавать его в пользование продавцу, чтобы он там зарегистрировался и имел основания получить патент для продажи газеты. Он бы потихоньку уже стабильно жил в этом своем жилье, имея возможность работать в легальном поле как продавец газеты. Этот проект требовал очень серьезного финансового вливания.

Предполагалось, что на старте мы выкупим 10–15 дешевых комнат, поселим туда продавцов, устроим им полное юридическое и финансовое сопровождение, ведь патент тогда стоил существенных для бездомного денег – несколько десятков тысяч рублей. И они, начиная жить там и уже более-менее легально зарабатывать, стали бы потихонечку выплачивать какую-то долю за это жилье, постепенно становясь его собственниками. Это не проект зарабатывания как социальные ипотеки – ни в коем случае. Цена этого вопроса была бы фиксирована. И постепенно выплачивая эти платежи, складывались бы суммы (все было просчитано экономически) для покупки еще одной комнаты, потом – еще одной. Таким образом, мы бы расширяли количество людей, которых селим в дешевое жилье, с одной стороны, а с другой стороны – получали гарантированных распространителей газет. Модель была достаточно выверена. Но опять же, это очень тяжелый труд, требующий терпения, потому что мы понимаем, что работаем со взрослыми людьми. Пасти их никто бы не собирался – пьют они или нет… Главное, чтобы платили. Может быть, даже они бы и перестали быть продавцами «На дне», а нашли бы себе какое-то другое применение в жизни. Для меня, например, чтобы бездомный продавал газету и приносил бы нам какой-то там доход, вообще не было самоцелью. А целью всегда было то, чтобы человек решал свою проблему и возвращался в нормальное состояние. Задача «На дне» в первую очередь была – дать возможность человеку почувствовать свою полезность, а не просто ходить, тыкаясь из угла в угол в поисках куска хлеба, а совершенно понимать, что у него этот кусок хлеба честно заработан.

А «Дом» бы давал ощущение, что у бездомного уже есть и крыша над головой – гарантированно. Его никто не подвинет и не будет ему предъявлять претензии – пришел он пьяный или выпил в праздник, привел ли девушку. А не так, как в условиях того же самого нашего приюта или сегодняшней «Ночлежки», где он не может себе позволить расслабиться, а расслабиться человеку надо: каждый расслабляется так, как он умеет – у простого человека, который живет на улице, примитивный набор претензий к жизни – он не будет ходить по кабакам и бухать элитный алкоголь. Если мы, конечно, помогаем человеку, то можем выдвигать ему какие-то условия в нашей модели общения. Но, с другой стороны, это взрослый человек, у него своя жизнь, своя голова на плечах – он имеет право выбора: курить или не курить, пить или не пить, с кем жить и общаться. Иначе он находится в заведомо уязвимой ситуации по отношению к нам. Но мы не должны принижать его самоуважение и достоинство, потому что, так или иначе, если он пришел к нам за помощью, это не значит, что он пришел к нам за своим социальным унижением. Пока я работал в «Ночлежке», то ратовал за равноправие нас и бездомных в социальной работе.

Но «Ночлежка» на это не пошла, потому что кормить гораздо проще и очевиднее, даже с точки зрения картинки. Когда ты кормишь 100 человек, у тебя стоит очередь – ты очень добрый, отзывчивый. А когда ты просто купил жилье и дал его в долгосрочное пользование, а впоследствии – в собственность человеку, со стороны это незаметно.

В ситуации с «Ночлежкой» и рейдерским захватом «На дне» я не то чтобы разочаровался, а просто понял, что не смогу переломить ситуацию – они видят другие тенденции. И в 2004 году я решил закончить со всем этим безобразием – у меня было последнее обязательство: я еще оставался зампредседателя Межведомственной комиссии по профилактике городской бездомности – как раз тогда правительство рассматривало очередное продление программы по профилактике бездомности.

В это время совершенно случайно я познакомился с пиар-директором Небольшого драматического театра Ильи Эренбурга. И Марина Никитина сказала мне, что у них в репертуаре есть постановка «На дне», где главную роль исполняет известная петербургская актриса Таня Колганова. И Марина предложила придумать что-то совместное, думая, что «На дне» еще есть. Я все объяснил, но они все равно хотели сделать акцию. Тогда вспомнилась история гостиницы «Европейской», которая в период Гражданской войны была детприемником для беспризорников. Мы пошли в «Европейскую», а там администратор – Андрей Крутилин из группы «Достоевский Идиот», которая когда-то начинала в «Арт-клинике», – все склеилось.

Когда я выступал на правительстве, у нас уже была дата премьеры этого спектакля в «Европейской» и, соответственно, билеты. Стою на трибуне в пиджаке, галстуке и говорю о том, что да – мы, как общественная организация, поддерживаем все пункты программы. Но помимо социальной составляющей всегда должна быть еще и культурная, поэтому – приглашаю всех в самую дорогую ночлежку Петербурга, гостиницу «Европейская», где будет премьера спектакля «На дне». И я сыграл свой финал.

К тому моменту уже было разгромлено НТВ, была очень непонятная ситуация с ЮКОСом – посадили Ходорковского[14], закрыли его проект по интернет-образованию «Открытая Россия». И когда я услышал, что Ходорковскому просят десятку за то, что он занимался развитием, а это абсурд, то решил – я возьму аскезу и вместе с Михаилом Борисовичем отсижу свою ментальную десятку в подполье и не буду ничего делать…

20. Послесловие. Лечь на дно

Я все оставил на потом,

Я говорил себе:

Не за что биться,

Нечем делиться.

Л. Фёдоров. Птица

И я решил вернуться к истокам, в принципе забросив общественную деятельность, начал помогать своим друзьям строить лодки.

Что символично, у нас была лодка «На дне», которая также была потоплена не моими руками. Еще в 1998 году мой друг-фотохудожник, работавший, кстати, у нас в газете, продал мне за небольшие деньги самодельный швертбот проекта «Арсенал». У него была большая семья – места на лодке не хватало, и он вынул оттуда пенопластовые блоки, которые обеспечивали лодке плавучесть, забыв меня об этом предупредить. Когда он мне ее продавал, то рассказывал, что лодка вообще не тонет – ее строил фанат безопасного плавания, великий мастер черно-белой фотографии из клуба «Зеркало» Сергей Арсентьев. Мне даже показывали фотографии, где Арсентьев стоит на этой, своей первой, затопленной лодке, а она не уходит в пучину. Что смешно, лодка была построена в хозяйственных помещениях дома на Мойке, где жил Анатолий Александрович Собчак, с которым мы отчаянно боролись.

Перед тем как однажды мне нужно было ехать в Европу, я решил походить с приятелями на этом непотопляемом судне, мы попали в небольшой шторм – и на моих глазах лодка с названием «На дне» ушла на дно. Вместе с моим заграничным паспортом, билетом на самолет, небольшим количеством выпивки и закуской. В каком-то смысле это метафорично: примерно то же самое произошло с газетой «На дне» – люди, которых я считал своими друзьями и приятелями, вынули из этой газеты блоки плавучести, сделав ее журналом «Путь домой».

И однажды, спустя год или полтора после того, как это произошло (в то время я уже помогал Сергею Арсентьеву достраивать его последний лодочный проект – одиннадцатиметровое корыто), я шел по Невскому и встретил продавца, который распространял «Путь домой», а раньше – продавал «На дне». Он с удивлением посмотрел на меня и сказал: «Валера, это ты?» – «Да, я, а что на самом деле?» – «А мне сказали, что ты умер». Я обомлел: «Как это? Где?» Выяснилось, что в службе распространения «Пути домой». «Тогда считай, что это чудо. Явление такое». Поэтому нашу книгу можно считать байками из склепа, хотя как раз-таки не байками, а настоящей историей того, как в новой стране рождалась благотворительность.

Меня мое заочное погребение немножечко раззадорило. Я решил – ну черт возьми, не могу же умереть вот так, ничего не доделав. И я вернулся к идее проекта «Дом», тем более на тот момент еще действовала юридическая регистрация фонда «Ночлежка», а у меня были связи с Европейским союзом. Тогда как раз был объявлен конкурс Еврокомиссии на какие-то очередные социальные проекты. Но я выяснил, что сложно подаваться от того, что носит название «Ночлежка», потому что оно фигурирует в информационном пространстве. И тогда я позвонил Максиму Егорову, директору «Ночлежки», и спросил, как у них там дела, а заодно сказал, что прошу сменить их мое название, потому что оно мне нужно. Он ответил, что они и так в принципе думают о ребрендинге. «Отлично», – сказал я и попросил их делать это побыстрее, потому что хочу вернуться в социальную сферу со своими проектами – я уже подуспокоился от потери «На дне» и «Ночлежки», когда сказал Егорову – «ну раз я вам не нужен, то что же – зачем настаивать?» Предполагаемую смену «слишком мрачного и депрессивного названия» подтвердил мне и работник юридической службы Игорь Карлинский. И я искренне пару лет ждал от них смены названия организации. Прождал напрасно почти два года, пропустив все сроки подачи на гранты. А когда позвонил Карлинскому, то услышал, что, оказывается, у «Ночлежки» такой бэкграунд, что расставаться с этим именем они не хотят. Только этот бэкграунд, к сожалению, не имеет никакого отношения к новой «Ночлежке», созданной в 1997 году и переданной со всем – механикой работы, персоналом, клиентской базой – под управление Максу.

Незадолго до этих новостей в разговоре с Максимом Егоровым, когда мы обсуждали вопрос о ребрендинге, прозвучало, что их как-то вызывали в суд по какому-то производству, где фигурировала старая «Ночлежка». И тогда в суде им удалось доказать, что они не являются правопреемниками. Я ему сказал: «Действительно, раз вы не являетесь правопреемниками “Ночлежки”, тогда зачем вы берете мою историю? Пишите свою, ты же и так взял новую организацию – готовую “Ночлежку”, а историю оставьте мне. Это моя кровь, это мое здоровье”. Это мои люди: Таня Тюльпанова умерла, Ольга Алексеевна – неизвестно где… В новую “Ночлежку” из старой перешли только три человека: наши регистраторы Валентина Марьяновна и Эля Хальметова и сотрудник юридической службы Игорь Карлинский. “К старой “Ночлежке” вы имеете только относительное отношение», – он согласился и пообещал то, чего в итоге не произошло.

Аутентичная историческая правда связана с первой «Ночлежкой», ведущей отсчет своей истории от декабря 1990-го года…

Валерий Соколов,

накануне 35-летия «Ночлежки»

Даты

1990

Декабрь

Создание «Ночлежки», начало регистрации бездомных, выдача бездомным продовольственных карточек

1991

Январь

«Ночлежка» расположилась на Пушкинской, 10

Июнь

Первое социологическое исследование бездомных в Санкт-Петербурге

Сентябрь

Бездомных начинают систематически обследовать на туберкулез

Ноябрь

Государственная регистрация ЦБФ «Ночлежка»

Декабрь

Отмена уголовного преследования бездомных в РСФСР

1992

Май

Первый музыкальный фестиваль в пользу «Ночлежки»

ЛенЗНИИЭП и «Ночлежка» разрабатывают проект мобильных ночлежных домов

Июнь

Инициирование «Ночлежкой» городской социальной программы «Бездомность»

Июль

Регистрация газеты «На дне»

Август

Первое рассмотрение программы «Бездомность» Президиумом Ленсовета

Сентябрь

Составление списков бездомных на получение приватизационных чеков по программе ваучерной приватизации

Выдача гуманитарной помощи (продукты, одежда) бездомным

1993

Январь

Открыта столовая для бездомных на Пушкинской, 10

Ноябрь

Указ Президента Российской Федерации «О мерах по предупреждению бродяжничества и попрошайничества»

Декабрь

Организация избирательного участка для участия бездомных в голосовании на референдуме о принятии Конституции РФ

Декабрь

Выход фильма о «Ночлежке» на телеканале ZDF (ФРГ)

Начинает работу служба юридической помощи бездомным

1994

Март

Открыт первый приют для бездомных на Пушкинской, 10

Июль

Выпуск книги «Петербург начала 90‑х. Безумный, холодный, жестокий…»

Сентябрь

Первый выпуск социальной газеты «На дне»

Бездомные Санкт-Петербурга получают медицинское страхование

Второе социологическое исследование бездомности

1995

Разработан проект городской программы по профилактике бездомности

Вступление в Международную сеть уличных газет

1996

Май

Открытие выставки «Петербург неприкаянный» в Петропавловской крепости;

Июнь

Организация избирательного участка для участия бездомных в выборах Президента России

Ноябрь

Переезд «Ночлежки» и «На дне» на Синопскую, 26

1997

Январь

Принятие Правительством Санкт-Петербурга Программы по профилактике бездомности

Создана городская Межведомственная комиссия по вопросам профилактики бездомности

Март

Концерт артистов Санкт-Петербурга в женской колонии

Реорганизация ЦБФ «Ночлежка» в общественную организация «Ночлежка», фонд «Ночлежка», некоммерческое партнерство «Издательский дом “На дне”» Регистрация профсоюза продавцов газеты «На дне»

Открытие медицинского пункта «Врачей без границ» на Синопской, 26

1998

Март

Правительство Санкт-Петербурга утвердило Порядок выплаты пенсий и социальных пособий городским бездомным

Сентябрь

Редакция «На дне» переезжает в «Апраксин двор»

Октябрь

Акция «Разденься сам, одень другого» (Международный день противодействия бедности)

Издание книги «The Dangerous Class» в Шотландии

Ноябрь

Выставка «Петербург неприкаянный» открывается в Эдинбурге

Спецвыпуск дайджеста «На дне»: «The Depths in Scotland»

Международная конференция уличных газет проходит в Санкт-Петербурге

Декабрь

Акция к 50‑летию Всеобщей декларации прав человека «Человек имеет право»

Начало выхода «На дне в Сибири», «На дне в Нижнем Новгороде» и «На дне в Одессе»

1999

Январь

Начало конкурса «Расскажи свою историю»

Июнь

Выход книг «Пособие для международных бомжей» и «Как жениться за рубежом»

Ноябрь

Выпуск брошюры «Всеобщая декларация прав человека»

Декабрь

Выход книги «Расскажи свою историю»; выпуск программы «Герой дна без галстука» на телеканале ТВ‑36

Социологическое исследование населения Санкт-Петербурга на предмет отношения к бездомным

Часть тиража газеты «На дне» распространяется в местах лишения свободы

Ежегодный фестиваль «День святого Патрика»

2000

Финал конкурса «Расскажи свою историю»

Проект «Jazz Bond 007»

2001

Апрель

Его Королевское Высочество Принц Майкл Кентский становится патроном «Ночлежки»

2002

Октябрь

Перепись населения: создание специальной рабочей группы, учитывающей бездомных

Декабрь

Редакция «На дне» переезжает на Адмиралтейский канал, 17

2003

Выход последнего номера «На дне»; разработан проект программы «Дом»

2004

Правительство Санкт-Петербурга продлевает программу по профилактике бездомности

В гостинице «Европейская» играется пьеса «На дне» в постановке Небольшого Драматического театра

Бездомный читает газету. Санкт-Петербург, 1990-е.

Распространитель газеты «На дне». Петербург, конец 1990-х.

Портрет бездомного, снятый на Пушкинской, 10.

Первый пункт горячего питания для бездомных на Пушкинской, 10.

Постоялец первой ночлежки на Пушкинской, 10.

В приюте на Пушкинской, 10.

Типичный ночлег бездомного в петербургской парадной, 1990-е.

Распространитель газеты «На дне».

В столовой на Пушкинской, 10.

Бездомный Валерий Соколов пишет историю – печатает первый Устав «Ночлежки»

Эпатажный распространитель «На дне» в петербургском переходе.

Бездомные в очереди в совместный медпункт «Врачей без границ» и «Ночлежки»

Портрет бездомного, снятый в «отстойнике» Московского вокзала.

Одинокая петербургская бездомная.

Газета «На дне».

Газета «На дне».

Газета «На дне».

Газета «На дне».

Газета «На дне».

Газета «На дне».

Иллюстрация Вадика Нахимова.

Иллюстрация Вадика Нахимова.

Иллюстрация Коли Копа.

Распространитель «На дне» в фирменной экипировке.

Голосование за проект Конституции 1993-го года, избирательный участок для бездомных на Пушкинской, 10.

Примечания

1

Слова песни Г. Лубнина «Валерик».

2

Признан Минюстом РФ иноагентом.

3

Валерий Соколов долго боролся против аббревиатуры БОМЖ, считая ее жуткой стигмой и пытаясь ввести слово «бездомный» в бюрократический язык. Но иногда пришлось идти на уступки: «Наши клиенты были вынуждены писать заявления: “Прошу признать меня лицом без определенного места жительства” – именно эту формулировку принимали государственные бюрократы…». (Прим. Анастасии Медвецкой.)

4

Пушкинская, д. 10 – расселенный из-за капитального ремонта дом, который в 1988 году захватили независимые художники во главе с инициативной группой товарищества «Свободная культура», в которую входили Евгений Орлов, Сергей Ковальский и Юлий Рыбаков. А было это так: как-то художники сидели на лавочке около памятника А. С. Пушкину, тот встал и указал им путь. Позже выяснилось удивительное, что прадед Рыбакова по фамилии Тацки был архитектором этого дома. (Прим. Анастасии Медвецкой.)

5

Ильф и Петров. «12 стульев».

6

Признан нежелательной организацией.

7

Внесено Минюстом РФ в реест иноагентов и признано нежелательной организацией.

8

Признан Минюстом РФ иноагентом.

9

Признан Минюстом РФ иноагентом.

10

Признан Минюстом РФ иноагентом.

11

Признан нежелательной организацией.

12

Признан Минюстом РФ иноагентом.

13

Признан Минюстом РФ иноагентом.

14

Признан Минюстом РФ иноагентом.

Content

Анастасия Медвецкая, Валерий Соколов
Бездомные девяностые. Разговор с великим бомжом. Подлинная история ЦБФ «Ночлежка», рассказанная ее основателем

От авторов

Предисловие

1. Как советское общество пошатнулось: полны шаланды демократии

2. Продовольственный кризис в Ленинграде: продукты и отсутствие их разнообразия

3. Митинги конца 1980‑х – начала 1990‑х: Как бомжи на Кремль пошли

4. Как хиппи Смольный опечатывал: Кирзачи, сургуч и Ленин

5. Что делали бомжи с ваучерами: Большая раздача слонов в собственность

6. Собчак и бездомные: Игры доброй воли и Путин в коридоре

7. Рождение газеты «На дне»: Вы хочете прессы? Вот вам бомжиздат

8. Братание газеты «На дне» и английского брата Big Issue: Птицы сбиваются в стаи

9. Чеченская война: грозный калейдоскоп огней

10. Война за Пушкинскую, 10: «Свободная культура» несвободного города

11. Как «Ночлежка» чуть не умерла в 1995–1996: новый старый бездомный

12. Закон о бомжах: бомж – это звучит гордо

13. Впереди планеты всей: как бездомные Петербурга голосовали

14. Ночлег для «Ночлежки»: как фонд обрел дом

15. Разделяй и не властвуй: неудачный опыт диверсификации

16. За бурную юность, опасную зрелость и спокойную старость: газета «На дне»

17. Летели шурша сторублевки: самоокупаемость благотворительности

18. Принц и нищие

19. Пираты адмиралтейского канала: как рейдеры все погубили

20. Послесловие. Лечь на дно

Даты

Примечания