Софи Остин

Книжная лавка фонарщика

Информация от издательства

Original title:

THE LAMPLIGHTER'S BOOKSHOP

Sophie Austin

На русском языке публикуется впервые

Остин, Софи

Книжная лавка фонарщика / Софи Остин; пер. с англ. Е. Липской. — Москва: МИФ, 2026. — (Романы МИФ. Прекрасные мгновения жизни).

ISBN 978-5-00250-575-3

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Книга не пропагандирует употребление алкоголя. Употребление алкоголя вредит вашему здоровью.

Copyright © Sophie Austin 2025

This edition is published by arrangement with Hardman and Swainson and The Van Lear Agency LLC

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «МИФ», 2026

Посвящается моим друзьям и родным, которые верили в меня тогда, когда я сама не верила.

Спасибо вам

Глава 1

12 мая 1899 года

Риккалл-холл[1], Риккалл, графство Йоркшир

Наблюдая, как пар изо рта крошечными капельками оседает на оконном стекле, Эвелин Ситон с непроницаемым лицом и выпрыгивающим из груди сердцем произнесла:

— Бесси, к нашему дому подъезжает толпа незнакомцев.

Через ворота, ловко преодолевая изгибы безупречно ухоженной дорожки, с грохотом пронеслись шесть черных карет. Поднимавшаяся из-под их колес пыль в лучах утреннего солнца создавала впечатление, будто к дому подползает огромных размеров змея, готовая проглотить его целиком.

Бесси подошла к окну и ахнула:

— Похоже, это полицейские кареты, мисс.

— Причем целый батальон, — сказала Эвелин, не сводя глаз с приближающихся лошадей — крупных лохматых шайров, выведенных специально для транспортировки тяжелых грузов, — и недоумевая, зачем они привезли столько мужчин и столько больших телег.

Наконец мужчины стали собираться на вымощенной гравием дорожке. Из местной полиции они определенно быть не могли: во всем Йоркшире вряд ли набралось бы столько полицейских. Выходя из карет, все они поднимали глаза на окна, без сомнения испытывая то же чувство, что и всякий впервые увидевший Риккалл-холл: изумление. Этот огромный старинный дом, этот увитый глицинией каменный левиафан мог бы с легкостью разместить в своих комнатах целый полк, однако на деле в нем жили лишь Эвелин, ее мать и пара слуг, которых они пока еще могли себе позволить. Однако эти мужчины, надо думать, об этом не знают и могут попросить хозяина.

И тогда мать снова впадет в свою меланхолию.

Эвелин сделала глубокий вдох и оторвала взгляд от окна.

— Как бы там ни было, Бесси, полагаю, встретить их следует мне. Ты знаешь, как поздно сейчас встает маменька, и к тому же она еще слишком… — Эвелин осеклась. Слово «слаба» совершенно не подходило ее матери, обычно такой яркой, живой, энергичной женщине, которая теперь укуталась в свою грусть, как в саван.

Эвелин перебрала все возможные способы ее развеселить, а когда это не сработало, она попыталась действовать ей на нервы — стала каждое утро являться на завтрак во все более нелепых нарядах: в огромных шароварах для велоезды, в мужском цилиндре, даже в жемчужных украшениях — ведь что, как не жемчуг, могло вывести ее мать из оцепенения? — но ответом на все ее старания стали лишь вздохи, беглый усталый взгляд и давящее чувство, так больно сжавшее ей грудь, что Эвелин решила, будто вся грусть ее матери перешла к ней. Перед Рождеством ей показалось, что черная полоса осталась позади, но пришла весна, и мать снова погрузилась в апатию. Этот контраст ее поразил: растаял снег, задул теплый весенний ветерок, а ее мать вдруг снова заперлась у себя в комнатах.

— Чтобы вы их встречали, мисс? — Широкое морщинистое лицо Бесси исказилось. — При всем уважении я не уверена, что это хорошая идея.

— Ой, да полно тебе. Если я захочу, я могу быть самим очарованием. Так, думаю, для этого случая лучше всего подойдет костюм. Быть может, твидовый?

Гримаса Бесси выразила обратное мнение.

— Как думаете, чего им надо?

— Должно быть, они заблудились, — ответила Эвелин с уверенностью, которой совершенно не чувствовала.

— Как можно заблудиться в Риккалле? — фыркнула Бесси. — Его проедешь — и не поймешь, что вообще его проезжал. И все же я считаю, что лучше будет дождаться вашей матушки.

На этих ее словах раздался звонок в дверь: кто-то с силой три раза дернул за колокольчик, словно ему недоставало времени или терпения, а может, и того и другого.

Эвелин покачала головой:

— Я бы лишний раз не досаждала матушке, если можно без того обойтись. С одним приемом гостей я определенно справлюсь и сама. Мне уже двадцать четыре года, в конце концов.

— Так-то оно так, мисс, но порой вы ведете себя довольно грубо. Я-то не возражаю, а вот тем мужчинам внизу это может не понравиться.

Эвелин закатила глаза:

— Я веду себя не грубо, я просто говорю все как есть.

— Вот именно, — сказала Бесси, подходя к шкафу и рывком открывая большие скрипучие двери. — Люди не любят честность.

— Неправда, — возразила Эвелин. — Я считаю, что люди, которые утверждают, что не любят честность, на самом деле не любят самих себя. Поэтому они так обижаются, когда я говорю им правду. Ведь если они сами не могут сказать себе правду, то с чего бы им позволять это делать таким, как я?

Губы Бесси вытянулись в напряженную линию.

— Вот поэтому к тем серьезным на вид господам должна выйти ваша матушка. Сами вы склонны говорить всякие странности.

Эвелин шумно выдохнула: придерживая на ней корсет, Бесси вставила ленту в отверстия и затянула. Внизу снова прозвенел колокольчик, на сей раз четырежды — громче и свирепее, чем прежде. Сердце Эвелин забилось сильнее.

— Одна фраза на балу дебютанток[2] — и меня уже считают девушкой, которая говорит всякие странности.

— Вы назвали леди Вайолет задирой.

— И совершенно справедливо назвала.

— А еще вы сказали ей, что она такая вредная и злая, потому что на самом деле она зла на саму себя.

— Мое мнение не изменилось.

— Неужели вы не понимаете, мисс? Людям такое говорить нельзя! А тем более нельзя это делать в свой первый выход в свет.

Бесси закончила шнуровать корсет, и Эвелин развернулась, натягивая через голову блузку. Из-под заколок выбилось несколько темных локонов.

— Знаешь, — послышался из-под воздушной кремовой шелковой ткани ее приглушенный голос, — я предпочитаю верить, что жизнь была бы гораздо проще, если бы люди чаще говорили то, что думают. Это был бы настоящий глоток свежего воздуха, не находишь?

— Нет, мисс, — ответила Бесси. — Не нахожу. Я считаю, что все от этого только расстроятся.

— А я бы не расстроилась, — возразила Эвелин, застегивая пуговицы на высокой твидовой юбке. Она надеялась произвести на гостей впечатление строгой учительницы, пусть на самом деле этот костюм и предназначался для езды на велосипеде, а вовсе не для встречи толпы мужчин в униформе. Но в дверь стучится новое столетие — моде пора меняться.

Бесси застегнула последнюю пуговицу на жакете Эвелин и сказала вполголоса:

— Может быть, они привезли вести о вашем отце? В конце концов, мы ничего о нем не слышали с тех пор, как напечатали те статьи в газете…

Эвелин вздрогнула:

— Мы не должны вспоминать об этих статьях. Ни сейчас, ни впредь. И особенно в присутствии маменьки.

— Разумеется, мисс, — краснея, ответила Бесси. — Я бы не посмела.

— Знаю, — сказала Эвелин, встретившись с ней взглядом в зеркале и нерешительно улыбнувшись. — А теперь ступай и скажи мистеру Дили, пусть впускает уже этих людей — они без конца звонят в дверь. Если матушка еще не проснулась от этого звона, то в следующий раз проснется точно.

Бесси ушла, но Эвелин последовала за ней не сразу. Она высоко подняла подбородок и посмотрела в зеркало, стараясь скрыть свое волнение за уверенной осанкой, строгим наклоном головы и наигранно твердым взглядом темных глаз. Она знала, что, даже если происходящее внизу не окажется простым недоразумением, ей хватит мужества сдержать удар — жаль только, что оно вообще может ей понадобиться. За последние два года ей так часто приходилось набираться смелости для самых простых вещей, что она уже начала от этого уставать.

«Но если так я смогу уберечь маменьку от потрясений, значит, это того стоит». Она дотронулась дрожащими пальцами до пуговиц жакета, поправила их, а затем развернулась и пошла к лестнице, внизу которой ее ждали мужчины в форме и все то, что они с собой привезли.

Стол в пустом зале для завтраков был накрыт на двоих: яйца вкрутую с холодной жареной ветчиной и свежевыпеченный хлеб с домашним джемом. Из окон, сквозь лозы цветущей глицинии, лились солнечные лучи, лаская своим полосатым узором картины, висящие на стенах, и подсвечивая воздух сверкающими пятнышками. Обычно этот мерцающий, бьющий в глаза свет раздражал Эвелин, но сегодня она была благодарна дому за эти густые лозы, за их покровительство, за ту преграду, которую они создают между ней и теми мужчинами, как мухи роящимися у них на газоне.

— Персиваль!

Лакей заглянул в комнату с каким-то растерянным выражением, словно он уже давно ходил в передней из угла в угол и Эвелин застала его врасплох.

— Кто бы там ни привел в наш двор эту кавалерию, можете их впускать.

Персиваль замешкался:

— Мистер Дили наказал никого не впускать, пока не проснется хозяйка.

— Гостями займусь я, — настойчиво произнесла Эвелин. — Сию же минуту.

На лице Персиваля промелькнуло недоверие, однако же он ответил:

— Разумеется, мисс. — И сделал разворот на каблуках.

Сев за стол на свое любимое место, лицом к окну, Эвелин вытерла вспотевшие ладони о мягкую ткань юбки. Может быть, это какие-нибудь учения? Может, эти люди вовсе не полицейские, а военные? Она подумала, не пересесть ли ей на противоположную сторону, чтобы солнце не светило в глаза, а затем засомневалась, стоит ли ей вообще садиться. Вдруг эти господа решат, что она села завтракать, а не принимать гостей? Наверное, стоило сказать Персивалю, чтобы он провел их в гостиную, но эта мысль посетила ее слишком поздно. В итоге Эвелин стала просто бесшумно шагать по комнате вперед-назад в ритме напольных часов, чей золотой маятник постоянно пускал ей в глаза солнечные зайчики.

В комнату стремительно вошел Персиваль.

— Вас хочет видеть главный констебль лондонской полиции, мисс.

— Лондонской полиции? — Тревожное чувство в ее животе усилилось. — Пригласите его.

Она прислушалась к тяжелым шагам: ботинки со стуком опускались на деревянный пол, однако вошедший в комнату мужчина оказался на удивление расторопен. Он поспешил снять шляпу, обнаружив под ней голый затылок, окруженный полукольцом седеющих волос.

— Леди Ситон. Я уже было начал думать, что никого нет дома.

В напряжении его шеи и беспокойных движениях рук читалось нетерпение.

— Леди Ситон — моя мать, — сказала Эвелин, протягивая ему руку. — Я же мисс Эвелин Ситон.

Приветливая улыбка сбежала с его лица.

— Главный констебль Уоттс. Вашей матери… нет дома?

— Она спит, — ответила Эвелин. — И я не желала бы ее будить.

Мужчина прочистил горло. Она все никак не могла поймать его взгляд. Не то чтобы Эвелин к такому не привыкла, ведь ей не раз говорили, что она бывает излишне прямолинейна. Однако сама Эвелин вовсе не находила это суждение справедливым. Она просто уделяла собеседнику все свое внимание, что, несомненно, было намного вежливее поведения полицейского, который, не отрывая глаз, смотрел на броский портрет ее прадедушки, первого барона Ситона, изображенного по моде прошлого столетия в белом кудрявом парике.

— При всем уважении я бы советовал вам ее разбудить. Я, как и обещал, приехал лично и, принимая во внимание всю… деликатность вопроса, полагаю, ей бы очень хотелось услышать то, что я собираюсь сказать.

— При равном уважении к вам, главный констебль Уоттс, я этого делать не стану. — Эвелин ответила ему своей самой очаровательной улыбкой. — Довольно формальностей. Расскажите же мне, для чего вы ни свет ни заря привели к нашему дому целый полк?

Полицейский поджал губы и бросил на дверь раздраженный взгляд.

— И если вы хотите спросить, дома ли хозяин, то ответ «нет». Так что вам придется общаться напрямую со мной.

— Я знаю, что его нет дома, мисс Ситон, — сказал констебль, сменив тон. Теперь в его голосе слышалась нотка жалости. — Он в Лондоне, в долговой тюрьме. Поэтому мы и приехали.

Свет в комнате померк, и дыхание Эвелин замерло вместе с ним.

— В долговой тюрьме?

Она слышала о них, но не помнила где.

— В них сажают крупных должников на то время, пока они не соберут деньги и не расплатятся с долгами. А у вашего отца долгов немало.

Звук этих слов холодком пробежал у нее по спине. Однако удивляться было нечему: ее отец всегда находил все более оригинальные способы опозорить их с матерью.

Но долги?

Это что-то новенькое.

— Откуда у него могли появиться долги? — спросила Эвелин, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — И перед кем?

— Истец не один, мисс Ситон, — процедил главный констебль Уоттс сквозь пожелтевшие зубы. — И сумма долга существенна — слишком существенна. Из-за этого мы и здесь. Боюсь, нам придется конфисковать все имущество вашего отца, в том числе урожай и доход с земель. — Он провел рукой по воздуху. — А все это будет выставлено на аукцион.

Так вот зачем им понадобилось столько карет и тяжеловозов. У Эвелин пересохло во рту. Неровным голосом она сказала:

— Но ведь моему отцу принадлежит все, что есть в этом доме: всякая подушка, всякая ложка. Вы не можете… вы ведь не станете все это забирать? — Она посмотрела на портрет прадедушки. В своей роскоши и помпезности эта картина была совершенно нелепа. — Кто в здравом уме захочет платить за моего прадедушку Джорджа! Вы просто не можете забрать у нас все!

— Увы, моя милая. Боюсь, эти люди могут.

Услышав за спиной голос матери, Эвелин обернулась. Леди Сесилия Ситон стояла в дверях: в своем строгом сером платье, с аккуратно собранными на затылке волосами она казалась бледнее и старше, чем на самом деле была.

— Очень надеюсь, что урожай, скот и деньги, вырученные с продажи нашего имущества, смогут покрыть весь долг твоего отца.

В груди у Эвелин что-то сжалось.

— Вы всё знали, мама?

— Твой отец написал мне письмо, — ответила Сесилия, входя в комнату, — в начале весны.

Так вот почему ее мать снова впала в уныние. Он все ей рассказал — предупредил ее.

Сесилия перевела холодный взгляд своих ясных карих глаз обратно на полицейского:

— Однако Джон уверял меня, что в продаже имущества необходимости не возникнет.

— Это останется на усмотрение назначенного судом попечителя, леди Ситон, — сказал полицейский, потупив взгляд.

— Продажа имущества? — повторила Эвелин. Ей начал овладевать леденящий страх, от которого мерзли руки и перехватывало дыхание. — Где же мы будем жить, если останемся без дома? И как же прислуга? Ведь после того, как ушел отец, некоторые остались с нами. Что теперь делать Бесси? Что им всем делать?

— То же, что и нам, — тихо вздохнула мать. — Уходить.

Эвелин услышала, как за дверью кто-то ахнул и, судя по звуку шагов, поспешил удалиться.

Полицейский переступил с ноги на ногу, очевидно чувствуя себя неловко.

— Вам разрешается взять с собой одежду и личные вещи, но подарков барона среди них быть не должно. Иначе они будут изъяты в соответствии с постановлением суда.

Уголки губ Эвелин дрогнули.

— Что за абсурд! Все, что у нас с матушкой есть, куплено моим отцом. Вы хотите сорвать платья с наших плеч? Снять туфли с наших ног? — Она произнесла это с несколько большим жаром, чем того желала, и мать бросила на нее осуждающий взгляд.

— Эвелин, прошу тебя. Этот господин ни в чем не виноват, а истерикой ты делу не поможешь.

— Истерикой? — Эвелин озадаченно посмотрела на мать. — Тебе не кажется, что у меня есть право иметь по этому вопросу свое мнение?

— Только не здесь и не сейчас. — Голос матери раздался в тишине комнаты словно щелчок кнута. — Ты дочь барона. И, ради бога, веди себя подобающе.

Эвелин почувствовала, как по ее щекам расползается румянец. Мало ей матери, так еще главный констебль Уоттс посмотрел на нее как на мяукающего котенка.

— Один-два чемодана, уверен, мне проверять не придется, но если вы нагрузите с собой целую карету, то я буду вынужден убедиться, что вы не увозите ничего противоречащего содержанию исполнительного листа.

— Один-два чемодана? — Эвелин сглотнула. Пыл ее гнева начинал затухать, оставляя после себя лишь ощущение пустоты. — Вы хотите, чтобы мы упаковали свою жизнь в один-два чемодана?

— Бесси тебе поможет, — сказала мать, беря ее за руку и сжимая так сильно, что Эвелин поморщилась от боли.

— Куда же мы поедем? Где будем жить?

— Мы поедем к моей тетушке Кларе, в Йорк, — ответила мать уже менее ровным и уверенным тоном. — Обратимся к ней за едой и кровом.

У Эвелин округлились глаза.

— Но ведь тетушка Клара не приглашает нас даже на чай! Ты действительно думаешь, что она позволит нам у себя пожить?

— Признаться честно, Эвелин, — мать посмотрела на нее, и Эвелин увидела, что и она вот-вот сломается под своей маской наигранной стойкости, — я понятия не имею. Но я не знаю, к кому еще мы могли бы с тобой попроситься.

— Значит, пойду собираться, — сухо сказала Эвелин, спеша поскорее уйти, чтобы этот нетерпеливый лысеющий мужчина не увидел ее слез.

Глава 2

Хватаясь за перила, Эвелин смахнула со щек слезы. Она не могла представить себе жизнь, в которой не будет каждое утро спускаться по лестнице и проводить ладонью по резным деревянным рамам картин, наблюдая, как крошечные золотые песчинки окрашивают кончики ее пальцев, — жизнь, в которой она не будет красться мимо стоящих в углу доспехов, боясь их повалить, или в которой не будут звенеть дедушкины тарелки на стене, если пройти мимо них слишком быстро.

Она попыталась вообразить, как выглядела бы передняя, если все из нее убрать: снять со стен ситец, вывезти обитые бархатом кресла, выбросить стоящий в углу граммофон и все дедушкины безделушки.

Эвелин глубоко вздохнула и ущипнула себя за тыльную сторону ладони. «Я должна собираться». Она чувствовала, как земля уходит у нее из-под ног, как она вот-вот свалится в пропасть — но шагать в нее было нельзя. Ее ждали дела, на них можно было отвлечься, занять свой разум практическими вопросами. Нужно просто упаковать вещи и перестать о них думать. Как и обо всем остальном.

Двух чемоданов, как показалось Эвелин, было до ужаса мало, так что она в итоге собрала, разобрала и собрала заново четыре, да и в них поместилось всего-навсего пять пар туфель, одно утреннее платье, четыре повседневных, один пеньюар, один дорожный плащ, один наряд для верховой езды и одно-единственное изумрудно-зеленое вечернее платье. А для шляпок вообще понадобились отдельные коробки. Когда же они с Бесси закончили бороться с набитыми доверху чемоданами и насилу застегнули и разложили их на кровати, Эвелин задумалась, не захочет ли этот сердобольный лондонский полицейский проверить, не спрятала ли она в них столовое серебро.

Когда они наконец собрались и были готовы ехать, уже наступил полдень. Эвелин крепко сжала Бесси в своих объятиях, изо всех сил стараясь не разрыдаться и не залить слезами ее кружевной воротник.

— Со мной все будет в порядке, мисс, — сказала Бесси, поглаживая ее по спине. — Опытную горничную везде с руками и ногами оторвут. Это мне о вас нужно беспокоиться. Как вы будете жить без дохода, без перспектив? Чем вы с вашей матушкой будете заниматься?

Эвелин почувствовала, будто в ее голове щелкнула, открывшись, шкатулка и из нее выползла мысль: «Ведь она права. Мы будем не просто бездомны, но еще и разорены».

— За нас не беспокойся, — поспешила ответить она, отстранившись. — Мы с матушкой со всем справимся. Делали же это как-то раньше.

— У тебя сильный характер, девочка моя, — сказала Бесси, ласково ущипнув ее за подбородок. — Не забывай об этом.

Только тогда, когда закрылась дверь кареты, когда они с матерью оказались вдвоем в трясущейся кабине, когда в окно ворвался с ветром запах полевых цветов и влажной травы, — только тогда ее захлестнула такая сильная волна страха, что ей показалось, будто она может в ней захлебнуться.

— Я его ненавижу, — сказала она, закрывая глаза и откидываясь на спинку сотрясающегося кожаного сиденья. — Ненавижу за то, что он с нами сделал.

— Знала бы я, что до этого дойдет, я бы рассказала тебе раньше, — произнесла ее мать и, пытаясь как-то ее утешить, положила ей на колено руку. — Но твой отец поклялся мне — он поклялся, — что дома мы не лишимся.

— И ты ему поверила? — Эвелин изумленно посмотрела на мать, но взгляд Сесилии был прикован к окну.

Она была само умиротворение: аккуратная сумочка на коленях, изящно приколотая к прическе шляпка. Даже ее пыльно-голубое платье с элегантной черной окантовкой, в которое она переоделась, словно бы старалось заверить, что на самом деле они просто едут в гости с дружеским визитом.

— Как ты можешь быть так спокойна? Тебе правда нечего об этом сказать?

Ее мать сделала глубокий вдох, и Эвелин заметила, как солнечный свет подчеркнул острую линию ее скул и блеснул у нее в глазах, заставив их окраситься ярко-золотым светом. Сесилия обладала той роскошной, величественной красотой, которую на своих картинах обычно изображали декаденты.

— У меня было два месяца, чтобы с этим смириться, — наконец произнесла она тихим голосом. — Все два месяца я надеялась, что этот день не наступит, и в то же время страшилась его приближения. Я не знала, говорить ли тебе, готовить ли тебя — или поверить ему и тебя защитить, а теперь, когда все это на нас обрушилось, я испытала… — она тихо, медленно вздохнула, — облегчение. Это ожидание высасывало из меня жизнь.

— Но ведь его ошибки стоили нам нашего состояния! Неужели было недостаточно того раза, когда он забрал с собой в Лондон три четверти всей нашей прислуги, оставив нас одних в пустом доме? А до этого испортил мой первый выход в свет? И все последующие светские сезоны[3] в Лондоне?

— За испорченные сезоны отца определенно нечего винить, — возразила Сесилия. — Ты сама простояла в углу все балы, которые мы с тобой посетили.

— Потому что репутация отца являлась на эти балы раньше нас. Все мужчины, танцевавшие со мной, делали это только ради того, чтобы услышать новости об американских инвестициях, по которым папа выступал посредником. Это была самая настоящая пытка.

Мать наконец перевела на нее взгляд, в котором выражались одновременно сочувствие и жалость.

— Это нам неподвластно, дорогая. Ты не сможешь подчинить отца своей воле, как не сможешь приказать солнцу светить. Лучше просто сядь поудобнее и позволь себе плыть по течению.

Эта мысль была Эвелин отвратительна. В животе у нее поднимался гнев, в груди щемило от злости.

— Я не хочу отдаваться на милость чужим причудам, мама, — сказала она. — Я не хочу всецело полагаться на человека, а потом стоять и смотреть, как он ведет меня в пропасть. Нельзя давать другим над собой такую власть, даже если их любишь. Тем более если их любишь.

Мать секунду посмотрела на нее с непроницаемым выражением лица, а затем сказала:

— Эвелин, дорогая, если ты в это веришь, значит, ты не сможешь никому доверять.

— Что ж, может, оно и хорошо, — ответила Эвелин и отвернулась к окну, в котором мелькали поля, больше им не принадлежавшие. Кукуруза уже начинала подрастать. — Возможно, даже к лучшему.

Глава 3

Поездка в Йорк оказалась значительно дольше их обыкновенных прогулок, и скука начинала действовать на Эвелин удушающе. К тому же на улице было влажно, а после двух началась жара, и, когда деревенская грязь под их каретой превратилась в грохочущую городскую мостовую, по спине Эвелин уже градом катился пот.

Портхейвен-Хаус, в котором жила тетушка Клара, представлял собой покосившийся городской домишко, зажатый среди других домов на востоке города. Крыша его, казалось, вот-вот поглотит его целиком, скатившись на продуваемые ветром окна, которых с улицы увидеть можно было всего три. Это странное здание в высоту было больше, чем в ширину, а в глубину — больше, чем в высоту. Когда Эвелин в детстве впервые ступила за его порог, ей показалось, что дом состоит из трех стоящих друг на друге комнат. Но на самом деле комнат на первом этаже было три, на втором — две, а на третьем, представлявшем собой просторный чердак, — одна. Тогда это Эвелин восприняла как что-то диковинное. Теперь же, когда она вновь его увидела, Эвелин подумала, что он сжался еще сильнее: окна стали меньше и квадратнее, чем отложилось у нее в памяти, а потолки перестали быть столь высокими.

Тетушка Клара, в отличие от своего жилища, не изменилась вовсе. Необычайно рослая для женщины семидесяти трех лет, она вышла к ним в скромном черном шелковом платье с белой отделкой. Своему стилю она тоже не изменила: юбка платья была по-старомодному широкая, с кринолином, такая, в которой почти невозможно сидеть и, судя по всему, проходить через дверной проем. Остановившись ровно на пороге, она произнесла нараспев своим хриплым, скрипучим голосом:

— Без предупреждения, моя дорогая, являются, знаешь ли, только молочники.

Мать Эвелин поморщилась и, повернувшись к дочери, прошептала:

— Сейчас она скажет: «Я же говорила», и мне придется признать, что она права.

— Или она может оказаться добрее, чем ты думаешь, — возразила Эвелин, выходя за матерью из кареты и пытаясь хоть как-то собраться с духом.

— В самом деле, — явно начиная беспокоиться, сказала тетушка Клара и замахала руками, — что все это значит? Я сегодня слишком занята для чая, Сесилия. Прежде чем отправляться в такой долгий путь, нужно было хотя бы послать мне записку.

Эвелин подняла взгляд на пустые окна соседних домов, превращенные высоким послеполуденным солнцем в ослепительную стену света. Она не сомневалась: за этими окнами стояли люди — тени, наблюдающие их позор.

Она услышала, как кучер стаскивает чемоданы с запяток кареты и с глухим стуком ставит их на тротуар. Глаза тетушки Клары в страхе округлились.

— Сесилия!

— Мы лишились дома, тетушка Клара.

Сесилия произнесла это, не опуская головы и не отводя взгляда, но Эвелин видела, как сильно тряслись руки у нее за спиной.

— И я надеялась, что вы позволите нам пожить у вас, поскольку больше нам податься некуда.

— Боже правый! — тетушка Клара надменно хмыкнула. — Ты же знаешь, досадные новости я предпочитаю узнавать после того, как попью чай. Шок нельзя принимать на пустой желудок.

Переводя взгляд с Сесилии на Эвелин, с Эвелин — на карету, с кареты — на безлюдную улицу, а с улицы — обратно на Сесилию, тетушка Клара так и продолжала стоять в проходе.

— И ты ведь знаешь: мой характер от гостей лучше не становится. Я уверена, что должен быть кто-то еще, — может, вам обратиться к его братьям?

Сесилия продолжала держать лицо, но Эвелин чувствовала, каких усилий ей теперь это стоило.

— Никого больше нет, тетушка Клара. Правда. Его семья не станет нам помогать, а вы — единственная родня, что у меня осталась.

Тетушка Клара на минуту задумалась, и у Эвелин промелькнула перед глазами картина будущего, которое ждет их с матерью, если тетушка им откажет: их отправят в тот самый работный дом, сырой и холодный, для которого они когда-то собирали средства, они будут сидеть там без сил, ссутулившись, на длинных узких скамейках и есть водянистое варево. В животе у нее что-то свернулось, и все ее тело пронзил тихий ужас. Она умоляюще посмотрела на тетушку и сказала:

— Пожалуйста, тетушка Клара! Иначе мы окажемся на улице.

— Ох, ради всего святого!

Тетушка Клара недовольно цокнула и пропустила их в дом.

— Давайте, заходите уже, и обсудим это за чашечкой чая.

В доме было темно. Несмотря на то что день был в самом разгаре, шторы все еще были задернуты, и Эвелин, пытаясь поспеть в утреннюю гостиную за двумя темными фигурами впереди, врезалась в стену.

— Не открыть ли нам шторы? — откашлявшись, предложила ее мать, когда из-за распахнутой двери на них вылился еще больший мрак. — Здесь как-то мало света, тетушка Клара.

До слуха Эвелин донесся возмущенный вздох прошедшей рядом с ней тетушки:

— Не будь вы сейчас в таком шоке, я бы восприняла это как претензию.

Тетушка Клара резким движением раздвинула занавески — и в комнату густыми пыльными пятнами просочился свет, выхватив из темноты ее беспорядок и окрасив серо-голубые полосы стен в бледно-розовые тона.

По центру, на истончившемся персидском ковре, стояла потертая, обитая вишневым бархатом козетка красного дерева, а по бокам от нее — два кресла без подлокотников из того же комплекта. На неразожженном камине теснились разнородные безделушки: увесистые бронзовые канделябры, изящные часы с гравировкой, неверно показывающие четверть шестого, и маленькие белые фарфоровые фигурки — девушка с пастушьим посохом на одном конце полки и ее овечка, пасущаяся на пыльном лугу, на другом.

— Побудьте пока здесь, — произнесла тетушка Клара тоном, каким успокаивают неуемных собак. — Я пойду заваривать чай.

Начав было опускаться на козетку, Сесилия на мгновение замерла:

— Разве у вас нет горничной? Когда я была у вас в прошлый раз…

— К твоему приходу я всегда нанимаю девушку, а то и две, — ответила тетушка Клара. — Еще одна причина, почему нужно заблаговременно посылать записку — это чтобы тетя перед визитом своей правильной и благочестивой племянницы могла успеть создать хоть какую-то видимость достатка. Что сказать, слава богу, я хотя бы печь на кухне с утра растопила.

Эвелин с матерью сели и стали молча ждать, слушая стук шагов тетушки Клары по плитке коридора, заглушенный впоследствии куда более громким лязгом, доносящимся из задней части дома — оттуда, где находилась кухня. Мать шумно выдохнула и провела рукой по своим тщательно выщипанным бровям.

— Никакой прислуги. Как мы будем жить без прислуги?

Эвелин посмотрела на мать:

— Вы разве не слышали, что она сказала? Теперь понятно, почему тетушка Клара всегда так противится нашему визиту. А я-то думала, что она просто настроена против людей.

— Она и настроена.

— Что ж, значит, мы втроем идеально друг другу подходим. Потому что люди очень скоро будут настроены против нас. — Эвелин внимательно обвела взглядом стены, украшенные однообразными сельскими пейзажами: сплошь желтые луга и затянутое тучами небо. — Раньше, когда у нас были владения и деньги, они гнушались любить нас. Теперь же они просто будут гнушаться нас.

— Если ты считаешь, что следующие несколько недель мы будем сидеть сложа ручки в этой самой гостиной, то ты глубоко ошибаешься, — возмутилась мать. — Мы не признаем свое поражение так просто. Сколько семей до нас теряло свое состояние, но ведь эти семьи не канули в небытие.

— Какие-то из них, уверена, канули.

— Что ж, мы к их числу не примкнем. — Мать произнесла это с видом быка, бьющего копытом о землю: рога направлены вниз, глаза смотрят прямо. — Однако долги твоего отца — обстоятельство позорное, отмахнуться от этого не получится.

— Люди всегда называли нас выскочками, — сказала Эвелин. — Подозреваю, что, если бы Риккалл-холл принадлежал нашей семье еще хоть целую сотню лет, они бы все равно не забыли, что титул прадедушки Джорджа был передан ему не по наследству, а пожалован только за ту заслугу, что он был женат на одной из фавориток королевы Анны.

— Не только за ту заслугу, — резко возразила Сесилия. — Он обладал деловой хваткой, политическим чутьем.

— Я к тому, что нас никогда не будут воспринимать как равных, — ответила Эвелин. — Так что, возможно, просто настало время это принять.

Побледневшее от возмущения лицо матери свидетельствовало об обратном.

— Я не позволю другим указывать мне место, — отрезала она. — Мне наплевать, что барон — это низший дворянский титул. Мне наплевать, что при рождении у меня не было и его. Мне наплевать, что обо мне судачат на ужинах и балах. Я титулованная дворянка и останусь ей даже без гроша. Знает Господь, как тяжело мне далось мое положение, чтобы так просто его отдать.

Эвелин отвела взгляд. Возможно, в словах Бесси и был здравый смысл. Не всем всегда хочется слышать правду.

— Что же вы тогда предлагаете, мама? Притвориться, будто ничего не случилось? Или всем об этом объявить?

Мать наклонила голову вбок:

— Мы не должны об этом кричать, но и врать всем тоже нельзя. Слухи со временем расползутся, это неизбежно, но пока что, как я полагаю, нам нужно безукоризненно соблюдать правила этикета и не давать свету ни малейшего повода сомневаться, что мы всё еще настоящие дамы из высшего общества.

— Я не уверена, что они вообще когда-либо так считали, — буркнула Эвелин.

— Чепуха, — возразила Сесилия. — Для начала мы должны заручиться рекомендательными письмами[4]: нам нужно влиться здесь, в Йорке, в общество, и нет лучше способа это сделать — не говоря уже о том, что это единственно правильный способ.

Тетушка Клара вернулась, внося в гостиную поднос с чайником чая и изящными фарфоровыми чашечками.

— Единственно правильно было бы отыскать этого твоего подлеца-мужа, отвесить ему крепкую оплеуху и притащить обратно в Риккалл. Я знала, что ничего хорошего от него не стоит ждать, как только его увидела. И твоя мать, Этель, твоя бабушка, — она посмотрела на Эвелин, — тоже это знала. Она видела его насквозь, несмотря на все его богатство и обаяние.

Сесилия вздохнула:

— Я прекрасно знаю, что моя мама не любила Джона. Не стоит копаться в прошлом.

— Конечно не стоит. Оно ведь уже само себя раскопало, так что тебе придется встать и посмотреть ему в лицо. — Тетушка Клара подняла свои тонкие брови. — Я просто говорю тебе, что сказала бы твоя мать, будь она по-прежнему с нами: что она все это время была права.

И без того усталый голос Сесилии стал еще слабее и тише:

— Тетушка Клара, иногда добрее оставить свое мнение при себе.

— Чепуха, — с пренебрежением произнесла в ответ тетушка. — Мне семьдесят три года. Уж я-то заслужила право высказывать свое мнение вслух.

Сесилия посмотрела на дочь наставническим взглядом:

— Видишь? Смотри, в кого ты превратишься, если своим языком будешь ездить по этикету, как поезд по рельсам.

— Возвращаясь к теме рекомендаций, — как бы не замечая слов матери, сказала Эвелин, — неужели нам здесь правда некого попросить?

— Как же, очень даже есть. — Ее мать выпрямилась в кресле, наблюдая, как тетушка Клара наливает ей в чашку горячий чай. Он заваривался так долго, что приобрел насыщенный красновато-коричневый оттенок. — Летом здесь почти всегда бывает леди Вайолет. Ты поедешь в гостиницу клуба и спросишь, снимает ли она еще там комнаты. Если кто и знает в Йорке всех, кого нужно знать, то это она — или, по крайней мере, ее отец. Она сможет дать нам хорошие рекомендации.

Эвелин хотела было взять с блюдца свою чашку, но на полпути замерла.

— Вы хотите, чтобы я умоляла леди Вайолет написать нам рекомендательные письма? Вы в своем уме?

— В своем, — ответила ее мать. — Слегка в отчаянии, это возможно, но в своем уме.

— Я очень сомневаюсь, что она согласится нам помогать. Даже если я стану умолять.

— Что ж, придется тебе попытаться. — Мать сделала глоток из своей чашки. — Что бы она ни сказала, от этого будет зависеть реакция наших друзей.

— Настоящие друзья, как мне видится, должны оставаться на твоей стороне и в горе и в радости, — ответила Эвелин. — А если не остаются, значит, они тебе вовсе не друзья.

Именно поэтому она считала, что у нее нет друзей, — грустная, одинокая мысль, если хорошенько подумать, так что Эвелин старалась на ней не зацикливаться.

Брови тетушки Клары взмыли вверх.

— Вот так заявление! Сесилия, она часто такое говорит?

Сесилия снова повернулась к Эвелин:

— Общество так не работает. Знать все равно что рыба: только в море запахнет кровью — они бросаются врассыпную, чтобы самим не угодить в пасть к акуле. Леди Вайолет — дочь герцога Пемберийского. Она наш единственный шанс как-то сгладить эту новость.

— Ох уж это молодое поколение, честное слово, — надменно фыркнула тетушка Клара. — Грядущее столетие обещает быть болотом греха и мнений. Единственная моя надежда — что я умру раньше, чем все это зайдет слишком далеко.

— К тому же, — сказала мать Эвелин, пытаясь вернуть беседу в прежнее русло, — вы с леди Вайолет вместе дебютировали на балу. А если дебютантка и обязана что-то делать, так это помогать своим сверстницам.

— Я весьма уверена, что леди Вайолет под этими словами не подписывалась, — возразила Эвелин. — Если бы на первый бал нужно было идти на таких условиях, она бы на него не пошла.

— Ты к ней поедешь. — Мать посмотрела на нее суровым и в то же время умоляющим взглядом. — Иначе мы пропали.

— Господи боже! — воскликнула тетушка Клара. — Тебе с таким драматическим талантом на сцену надо.

Эвелин положила руку матери на запястье:

— Просто я не понимаю, как мы можем обратиться за помощью к кому-то чужому и довериться ему. Может быть, будет лучше не выносить это за пределы семьи?

— Нам больше не к кому обратиться, Эвелин.

Тетушка Клара поставила чашку на блюдце.

— Очаровательно.

— Давайте без этого. — Сесилия недовольно сжала губы. — Если привлечь моих родственников, то скандал будет еще громче. А братья Джона живут в Америке. Все просьбы выслать денег они, вне всякого сомнения, проигнорируют и спишут это на великий бескрайний океан, нас разделяющий. — Она вздохнула. — Мы должны справиться с этим сами. Причем немедленно, пока не завертелись жернова сплетен. Пожалуйста, Эвелин, поезжай к леди Вайолет. Ради меня.

— И ради меня, — вставила тетушка Клара. — Иначе я рискую лишиться здравомыслия, если еще хоть минуту буду слушать весь этот вздор.

Эвелин посмотрела на мать. Сколько раз им вдвоем приходилось разбираться с последствиями ошибок ее отца? Любовь к матери всегда брала в ней верх над неприятием подобных поручений — даже таких сложных, как это.

— Если тебе от этого станет легче, — сказала Эвелин, — я отправлюсь сию же секунду.

— Ты не представляешь, насколько легче мне станет.

Эвелин поставила чашку на стол и встала с кресла.

— Тетушка Клара, распорядитесь, чтобы подали карету.

Тетушка Клара фыркнула в свою чашку.

— Милая моя, где, ты думаешь, я ее прячу? На чердаке?

Эвелин замялась. Ей было совершенно непонятно, как добраться до клуба без кареты. Ей было непонятно, как вообще без нее куда-то можно добраться.

— Значит, вы хотите, чтобы я пошла пешком через полгорода?

— Ну, разумеется, нет, — ошарашенно ответила ее мать.

Тетушка Клара закатила глаза.

— У миссис Биллингем есть двуколка, — сказала она. — Ее дом в конце улицы. Можешь завтра после обеда постучаться к ней и спросить, не собирается ли она в город на рынок: она обычно ездит туда по субботам.

Эвелин чрезвычайно не нравилась эта затея. Мало того что нужно обращаться за помощью к леди Вайолет, так теперь придется еще и просить незнакомку.

Но ее мать только кивнула и произнесла:

— Замечательный план.

И деваться уже было некуда.

Глава 4

Эвелин повезло: миссис Биллингем действительно нужно было в эту субботу в Йорк, и вот они уже тряслись с ней вместе в низенькой двуколке, запряженной ослом, который то и дело начинал реветь, встречая по дороге породистых упряжных лошадей и тощих безродных кляч.

Эвелин ехала молча, наблюдая, как пространство вокруг них начинает постепенно уплотняться. Йорк, по сравнению с Риккаллом, казался ей тесным и узким. Дома будто специально стремились затмить собой небо и, сжимая в свои тиски дороги, с каждым кварталом становились все выше и стояли все ближе друг к другу. Однако во всем этом — разрушающихся стенах замка, дубовых фахверковых зданиях эпохи Тюдоров, величественном готическом соборе — было свое очарование. Они ехали не спеша вдоль реки — ее ленивые воды мерцали в лучах позднего солнца, а на набережной парами гуляли женщины с зонтиками, резвились дети и тявкали, гоняясь за ними, маленькие собачки.

Миссис Биллингем обеспокоенно посмотрела на Эвелин:

— В первый раз в Йорке, да?

— Не совсем, — ответила Эвелин.

Когда-то она бывала в этом городе часто — пока не ушел отец. Когда они приезжали, он с утра до вечера сидел в Йоркширском клубе[5], а они с Бесси коротали время в Садовом музее, наслаждаясь сладким ароматом цветов и нежным вкусом бисквитных пирожных, которые они покупали в чайной. Отец, как правило, оставался в городе на ночь, и им приходилось ехать домой одним. Всю дорогу они либо смеялись, либо дремали — в зависимости от того, сколько пирожных успели съесть. От этого воспоминания ее сердце пронзила острая боль. За Бесси. За все те часы, которые они провели вместе, — нет, даже за годы, — и вот отец отнял их у нее, как отнял и столько всего остального.

— А ты разговорчивая, а? — сказала миссис Биллингем и потянула за вожжи. Осел остановился. — Ну вот, Музеум-стрит.

Эвелин подняла взгляд на знакомый красный кирпич гостиницы клуба и почувствовала, как заколотилось ее сердце.

— Я на рынке надолго не задержусь, — сообщила миссис Биллингем. — Если не закончишь к моему возвращению, можешь поймать карету и сама добраться до своей тетушки.

— Уверена, мне не потребуется много времени, — ответила Эвелин, сама стараясь в это поверить, и, выйдя из повозки, подошла к стоящим у входа мужчинам в ливреях.

— Достопочтенная мисс Ситон, дочь барона Ситона, желает видеть леди Вайолет, дочь герцога Пемберийского.

Мужчины перекинулись взглядами и бросились как один открывать перед ней большие дубовые двери.

Глава 5

Гостиница клуба выделялась среди прочих подобных мест по двум причинам. Первая и самая любопытная — она принадлежала одному из тех немногих аристократических клубов Англии, что позволяли женщинам селиться в их гостиницах. Конечно, дамы в большинстве своем предпочитали роскошный отель «Роял Стейшн» рядом с железнодорожным вокзалом либо «Харкер» на площади Святой Елены — однако, впрочем, дамы эти не были дочерями герцога Пемберийского, который единолично проспонсировал полный ремонт этого здания.

А что до второй причины, то, несмотря на огромный прыжок в сторону равноправия, золотой ключик на стойке регистрации этой гостиницы получила — и оставила себе — одна-единственная женщина.

Леди Вайолет.

И все же Эвелин казалось, что только она может чувствовать себя как дома в здании, в котором остальные останавливались лишь на пару ночей, в котором дамы были в заметном меньшинстве и в котором каждая лишняя минута, проведенная в ожидании, тянулась вечность. Эвелин скрестила ноги и тут же поменяла их местами, наблюдая, как по вестибюлю носятся туда-сюда лакеи и снуют из стороны в сторону горничные. Повсюду в бело-синих мраморных вазах стояли цветы: какие-то специально подрезали покороче для низких кофейных столиков, а из каких-то собрали большие пышные букеты. На столике перед ней были разложены утренние газеты, но, поскольку ей не хотелось запачкать пальцы чернилами, она просто пробежала глазами по заголовкам. Самый крупный из них сообщал о восьмидесятилетии королевы Виктории и торжествах, которые состоятся по этому поводу в Лондоне в первую неделю июня, а в других говорилось о вспышке бубонной чумы в Египте и появлении в продаже нового лекарства под названием «Аспирин». Эвелин уже перечитала их дважды, когда к ней подошел один из лакеев и с напряженным выражением лица сообщил:

— Леди Вайолет оповещена о вашем прибытии.

— Чудно, — ответила Эвелин, не рассчитывая, однако, что та сию же минуту за ней пошлет. Было совершенно ясно, что она — заставляя Эвелин как простолюдинку сидеть в вестибюле и ждать, уставившись в пол, на плитке которого переплетались белая роза Йорков и красная роза Ланкастеров, — намеренно демонстрировала ей свое пренебрежение.

Поднятая газета рядом с ней опустилась, обнаружив за собой светловолосого молодого человека с румянцем на щеках.

— Знаете ли, если она не спустилась к вам сразу, то подозреваю, что не спустится вовсе.

Эвелин подняла бровь. У него были ярко-синие глаза и волосы цвета пшеницы. Нос был кривой — как и улыбка, — однако было в этом что-то чарующее, будто он хранил какую-то тайну и, возможно, даже мог ей с нею поделиться. Но занимательнее всего был его акцент: плавный, тягучий, как мед, выговор американца.

— Вообще-то мне это только на руку, — мимолетно улыбнувшись, ответила Эвелин. Если так, то ей не придется выслушивать уколы леди Вайолет.

Любезная улыбка на его лице дрогнула.

— Я… Чего?

— Я буду только рада посидеть здесь еще какое-то время, а затем просто уйти — так я смогу сказать, что по крайней мере я пыталась. А что же вы?

Молодой человек озадаченно на нее посмотрел:

— А что же я?

— Кого ждете вы?

Он отвел взгляд.

— Всю ту же леди Вайолет. Но я тут сижу уже два дня, и она меня так и не позвала.

Из уст англичанина эта фраза прозвучала бы язвительно, но он произнес ее как-то весело.

— Вы сидите здесь целых два дня?

— С перерывами, — поспешил возразить он. — Я два раза приходил к ней днем и дважды был отвержен.

— Отвержен? Или не удостоен внимания?

Уголки его рта дернулись, изобразив нетвердую улыбку.

— И то и другое.

Эвелин наклонила голову набок:

— Из-за того, что вы американец?

— Из-за того, что я нарушил ее покой. — Он смахнул с лица белокурую прядь. — А что такого в том, что я американец?

— Объективно — абсолютно ничего, — ответила Эвелин. — Но такие, как леди Вайолет, считают, что американцем быть… ох, еще хуже, чем заниматься торговлей. — Она прищурилась и изучила его взглядом: усталые плечи, темные круги под глазами. — Дайте-ка угадаю, — сказала она, подвинувшись поближе, чтобы не поднимать голос, — вы сын богача из Нью-Йорка, приехали свататься к леди Вайолет и обнаружили, что она предпочла запереться у себя в комнате, лишь бы не обедать с американцем — ведь иначе будет скандал.

Она заметила, как на его лице отразилось недоумение.

— Вообще-то, — сказал он, прокашлявшись, — я сын богача из Массачусетса, посланный от имени лорда Пемберийского попытаться уговорить леди Вайолет приехать на лето в Шотландию. Я учился в Оксфорде с ее братом.

Эвелин поморщила нос:

— Ну и скука. Никакой романтики и широких жестов. А вы точно уверены, что не влюблены в нее без ума?

Американец проворно свернул газету и положил ее на пустой стул рядом с собой.

— А вы здесь зачем?

— Ой, да так, знаете. — Эвелин пренебрежительно махнула рукой. — Женские глупости.

— А вот и нет, совершенно не знаю. — На его лице заиграла томная улыбка. — Не хотите ли мне рассказать?

— Да, мисс Ситон. Не хотите ли?

Они как один тотчас обернулись на голос: леди Вайолет возникла из-за выставленных в ряд гортензий, словно призрак. В своем фиолетовом повседневном платье, с прической из завитых и аккуратно заколотых под бархатной шляпкой светлых волос она сама казалась полевым цветком. Пристальный взгляд ее зеленых глаз ослеплял, а от ее хрупкой красоты и бриллиантов перехватывало дыхание. Таким, очевидно, было ее воздействие на американца, который несколько секунд сидел, точно окаменев, а когда встал, чтобы с ней поздороваться, в спешке задел коленями кофейный столик.

— Ну наконец-то. — Он снял шляпу, отвешивая ей поклон. — Я думал, вы заставите меня сидеть тут еще целый день.

— Натаниэль, в сотый раз тебе повторяю: я в Шотландию не поеду, так папе и передай. — Она строго посмотрела на него и повернулась к Эвелин: — Я пришла узнать, чего от меня понадобилось вам, мисс Ситон. Лакей сказал, что ему показалось, будто вы пришли сюда пешком. «Но ведь не из самого же Риккалла?» — удивилась я. И тогда он рассказал мне самое интересное.

Мягкий стук каблуков, цокающих по плитке, словно затих вместе со звоном колокольчиков на стойке регистрации. В ушах Эвелин боем курантов остался звучать только громкий голос леди Вайолет:

— Кемпер сказал, что в начале недели через Йорк проезжал целый караван карет и направлялись они в сторону Риккалла. Кареты были полицейские. Они остановились у отеля «Роял Стейшн»: спрашивали дорогу. — Она повернулась к американцу и добавила: — Риккалл столь мал, что ты, скорее всего, промчишь мимо и даже его не заметишь.

— Ясно, — бросил американец.

— И тут я подумала: «Любопытно — вот Кемпер увидел, как в Риккалл тянется вереница карет, и вот вы, мисс Ситон, появляетесь через несколько дней на моем пороге!» — Она снова бросила взгляд через плечо Эвелин: — Мисс Ситон живет в Риккалл-холле.

— Я догадался, — ответил американец.

— Итак, мисс Ситон, — леди Вайолет снова устремила свой жгучий, испытующий взгляд на Эвелин, — с какой целью вы решили меня навестить?

Эвелин сжигало желание встать и уйти из этого вестибюля, притвориться, что и ноги ее там не ступало. Ей хотелось отмотать время назад, хотелось, чтобы мать ее никуда не посылала, чтобы отец не сломал им жизнь, но больше всего — чтобы леди Вайолет перестала на нее смотреть. Потому что казалось, что с каждой секундой ее взгляду все яснее открывается правда.

— Мы решили брать пример с вас, леди Вайолет, — ответила Эвелин непроизвольно натянутым тоном. — Захотели провести лето в Йорке.

— Странно. В жару все, как правило, стараются отсюда уехать. — И она снова повернулась к американцу: — Мне, однако, хорошо везде, где нет маменьки и папеньки. А они не выносят Йорка в теплую погоду. Говорят, что от жары с реки поднимаются миазмы[6]. — Она села рядом с американцем, чтобы пронзать Эвелин взглядом было еще легче. — Но это не объясняет, зачем все те кареты туда поехали.

Эвелин сглотнула. Ей претила ложь, но ее вес уже начинал давить ей на плечи. А единственной альтернативой было сказать правду женщине, которая способна устроить величайший скандал даже из благотворительности. Нет, нельзя было допустить, чтобы жизнь матери сломали второй раз за неделю.

— Они заблудились, — сухо сказала она. — Вот и всё.

— Уверена, что так оно и есть. — Уголок рта леди Вайолет дернулся. — Значит, вы приехали в Йорк и явились ко мне заявить о своем присутствии лично?

— Я пришла попросить вас о рекомендательных письмах, — ответила Эвелин. — Меня послала матушка.

— Как же поживает ваша милая матушка? Очень надеюсь, что она оправилась от поступка вашего негодяя-отца. — Она повернулась к американцу и добавила: — Он просто взял и бросил их: уехал в Лондон «по делам» и так и не вернулся. В газетах чего только не писали о его занятиях — и достойных среди них было не много. Если только ваш отец не делает вложений в балерин.

Эвелин ощутила, как от стыда ее щеки становятся пунцовыми.

— О, и я не сомневаюсь, что такой женщине, как ваша мать, было очень тяжело пережить его уход. Остаться одной в таком большом доме! К тому же учитывая ее столь скромное происхождение… Наверняка она долго не могла прийти в себя. Моя мама сказала, это чудо, что ваш дом как-то выстоял, и я тогда была склонна с ней согласиться. Но теперь посмотрите! Прошло два года, а вы не голодаете, даже явились ко мне!

У американца, по крайней мере, хватило совести изобразить стыд.

— Все это звучит поистине ужасно.

Эвелин почувствовала, как ее кожа начинает покрываться липким потом. Вот почему она ненавидела иметь дело с леди Вайолет. Та, как охотничья собака, неотступно загоняла ее в нору, не оставляя ей никакого выбора, кроме как забиться поглубже и надеяться, что до нее не дотянутся ее острые когти.

— Либо соглашайтесь написать для нас письма, либо отказывайтесь, — медленно произнесла Эвелин, четко проговаривая каждое слово. — Я не собираюсь сидеть здесь и выслушивать от вас сплетни.

— Да ладно вам, — еще громче сказала леди Вайолет. — Я всего лишь вводила своего друга в курс дела!

Эвелин не поддалась на провокацию и не стала переводить взгляд на американца. Смотря леди Вайолет прямо в глаза, она повторила:

— Вы будете писать для нас письма или не будете?

Леди Вайолет надула губы.

— Где вы здесь остановились?

— У родственницы.

— У какой родственницы?

Эвелин почувствовала, как когтистая лапа снова замахнулась в ее сторону.

— А что? Хотите и о ней все поведать американцу?

— Мое имя — Натаниэль Моррис, мэм, — тихо произнес он. — И мне не нужно знать…

— И правда, мисс Ситон! — Леди Вайолет укоризненно на нее посмотрела. — Я спрашиваю, чтобы знать, какой адрес давать своим знакомым, разумеется! Вдруг они захотят вам написать или лично навестить вашу матушку? — И добавила для мистера Морриса: — Хотя я не понимаю, зачем им это может понадобиться. Леди Ситон воспитывалась в работном доме, и с леди у нее столько же общего, сколько у воробья с лебедем.

Вот он. Момент, когда цепкие когти вонзились в ее плоть. Щеки Эвелин снова зажглись румянцем, но только на этот раз не от стыда. Ей не было стыдно ни за мать, ни за ее происхождение. За него она чувствовала гордость. Но сейчас она ощущала себя маленькой — беззащитной. Она жалела, что не могла как следует ответить на эти слова, жалела, что не могла тоже оцарапать. Все, что она могла сделать, — это спрятаться в тихой и темной гавани собственного разума.

— Ей-богу! — воскликнул мистер Моррис, пытаясь хоть как-то разрядить искрящуюся от напряжения обстановку. — Женские глупости слишком уж похожи на мужские ссоры. Вы, леди, всегда так друг с другом разговариваете?

— Ну, разумеется, нет. — Леди Вайолет положила руку в перчатке ему на предплечье. — Просто у нас с мисс Ситон особенная дружба. Ведь правда, Эвелин?

— Благодарю, что согласились написать для нас письма, — сказала Эвелин, резко поднявшись. — Всю корреспонденцию можете направлять в Портхейвен-Хаус, что в восточной части города.

Произнеся это, она поспешила удалиться — вперив взгляд в двери и не оглядываясь ни на леди Вайолет, ни на мистера Морриса.

Глава 6

Выйдя на улицу, Эвелин повернула налево и, обойдя здание, остановилась в прохладной тени переулка. Она прижалась лбом к красному кирпичу стены, пытаясь успокоить жгучее, болезненное биение собственного сердца. Она не знала, злиться ли ей на себя или, наоборот, жалеть — а может, и то и другое. Ей было двадцать четыре года, и до нынешнего момента ее жизнь шла по истоптанной, местами утомительно скучной дороге. А теперь она не чувствовала земли у себя под ногами.

Эвелин сползла по стене и со стоном уткнулась головой в мягкую подушку своих рук. Даже если бы ее в таком виде увидела мать и упала в обморок, ей было бы все равно. Единственное, чего она сейчас желала, — это чтобы ее поглотила Вселенная, чтобы тень над ней разрослась и сгустилась, укрыв ее нежностью своего мрака. Она словно танцевала и сбилась с ритма: мир теперь двигался в одном темпе, а она — в другом, спотыкаясь через каждый шаг. А когда к этому прибавилось еще и унижение от выслушивания своей семейной истории прямо перед незнакомцем…

— Вам плохо, мэм?

Эвелин подняла взгляд. Перед ней, с корзиной белья в руках, стояла молодая темнокожая женщина и смотрела на нее добрыми карими глазами.

— Не плохо, — ответила Эвелин.

Женщина нежно на нее взглянула и переставила корзину с одного бока на другой.

— Вы заблудились?

— Можно и так сказать.

К своему ужасу, Эвелин почувствовала, как у нее начинает перехватывать дыхание, словно она вот-вот заплачет.

— Куда вам нужно?

Туда, где все осталось как прежде. Ей нужно было, чтобы стрелки часов пошли вспять, чтобы они перенесли ее туда, где все имело смысл и где она знала, кто она и что ей делать. Потому что сейчас… Сейчас она сидела на земле и смущала эту бедную женщину, которая просто хотела заниматься своими делами.

— В Портхейвен-Хаус, — ответила она, смахивая со щек слезы и поднимаясь на ноги. Она оказалась почти одного роста с женщиной — может быть, на дюйм выше, — что было ей непривычно: в ее семье все были ростом под потолок. Женщина поражала своей красотой: подчеркивающие глаза невероятно густые ресницы, высокие скулы, пухлые улыбающиеся губы.

— Это на Лонг-Клоуз-Лейн в восточной части города. За мной должна приехать карета, но мы не договорились, когда именно…

И не то чтобы мисс Биллингем вообще собиралась договариваться. Может, она уже сходила на рынок и уехала домой? Подняв глаза к небу, Эвелин осознала, как долго просидела в гостинице клуба: облака над их головами уже начали окрашиваться в сиреневые оттенки.

Женщина смотрела на Эвелин, будто что-то обдумывая.

— Я тоже живу на востоке города, — сказала она. — Хотите, я подожду тут с вами немного и, если карета не появится, пойдем туда вместе?

— О нет. Я не могу вас о таком просить и отнимать у вас время. — Эвелин покачала головой. — Я уверена, что если понадобится, то я и сама найду дорогу.

Судя по натянутой полуулыбке на губах женщины, та была совершенно другого мнения.

— Это я наперед делаю, — сказала она, кивнув в сторону корзины с бельем. — А мистеру Кею лучше не давать лишнего повода думать, что я бросаюсь выполнять его поручения сию же минуту: если об этом пойдет слух, мы с мамой тут же разоримся. Но если мы будем ждать, то давайте лучше на солнышке. — Она пошла в сторону улицы и, поняв, что Эвелин не тронулась с места, обернулась: — Ну же, пойдемте. В переулках только крысы и пьяницы ошиваются.

Они сели на одну из скамеек перед гостиницей, на которых всего пару часов назад сидели дамы с зонтиками и давали своим детям хлебные крошки, чтобы те кормили ими собравшихся у берега уток. Хоть солнце еще припекало, оно уже начинало садиться, окрашивая густыми, медовыми мазками небо и превращая в ослепительное золотое зеркало неспешные воды реки. Женщина поставила корзину между собой и Эвелин — и та увидела, что в ней лежали простыни: свежие, накрахмаленные, аккуратно сложенные и пропитанные ароматом лаванды.

— Кто такой мистер Кей? — спросила Эвелин.

— Он работает в трактире «Черный лебедь». — На губах женщины появился намек на улыбку. — Он там пока что ночной портье, но очень хочет устроиться в гостиницу посолидней. Знаете, вот в эту, при станции.

Еще бы Эвелин не знала. Это была лучшая гостиница Йорка.

— Человек с амбициями, значит.

— Думаю, да, — радостно согласилась женщина. — Приятно встретить человека, который о чем-то мечтает. Почти всех вокруг устраивает их бесцельная жизнь, никто не стремится к лучшему. — Она положила руки на колени. — Но вам, наверное, не хочется это все слушать.

— Напротив, — возразила Эвелин. — Мне сейчас очень не помешает послушать про жизнь кого-нибудь другого. — Все что угодно, только бы отвлечься от руин, оставшихся от ее собственной жизни. — А вы? Какие амбиции у вас?

Женщина взглянула на нее искоса:

— Ну, для начала, чтобы мистер Кей набрался смелости и пригласил меня на чай. Однако над этим у меня нет власти, так что, как говорит моя мама, «пусть тебе не дают покоя не чужие, а собственные поступки. Сосредоточься на том, до чего в этой жизни можешь дотянуться и что можешь забрать своими собственными руками, иначе никогда не сможешь быть счастлива».

— Очень хороший совет, — тихо сказала Эвелин, опустив глаза на свои руки: она уже ни до чего не могла ими дотянуться. — Почему тогда вы сами не пригласите на чай этого мистера Кея? Зачем ждете, пока он сообразит?

— Знаете, я и сама задаю себе этот вопрос. Тоже мне советчица: учу вас тут жить, а сама все делаю наоборот. — Она засмеялась так заразительно, что невозможно было устоять. Эвелин невольно хихикнула.

Когда нежное плескание воды в реке вновь заглушило все остальные звуки, женщина прочистила горло и сказала:

— Послушайте, я вот о чем мечтаю. Есть на Регент-стрит маленький домик. Сама я его ни снять не смогу, ни тем более купить, а с Джеком — в смысле с мистером Кеем — мы бы, думаю, его потянули. Как бы мне хотелось сидеть в своей собственной гостиной с чашечкой чая и… — Она осеклась и покраснела. — Ну я, конечно, и размечталась. Мы с ним даже не ходили никуда вместе, а я уже дом себе нарисовала! Вы, наверное, теперь считаете меня навязчивой, мисс.

— Что вы! Я совершенно так не считаю, — возразила Эвелин, обнадеживающе ей улыбнувшись. — И прошу, зовите меня Эвелин, а не «мисс».

— Тогда вы зовите меня Наоми, — ответила женщина. — Знаете, когда я увидела вас в переулке, то сначала приняла за напившегося старика-аристократишку. У мистера Кея есть друг-писатель, ему бы эта история понравилась.

Эвелин насторожилась:

— Он журналист?

— Кажется, беллетрист, — ответила Наоми. Она перевела взгляд с корзины на Эвелин. — Ну что, приедет ваша карета или нет, как вы думаете? Или пора нам пойти пешком?

Эвелин окинула взглядом улицу, залитую светом закатного солнца, и реку, усыпанную алыми пятнами румяного неба.

— Этот вечер идеально подходит для прогулки, — сказала она с отважной улыбкой. — Если вы не возражаете.

— Само собой, не возражаю, — ответила Наоми, прижав корзину обратно к боку. — Если только вы не возражаете заглянуть по пути в «Черный лебедь» — оставлю это там на пороге.

— А вы познакомите меня с этим таинственным мистером Кеем?

Наоми засмеялась:

— Он заступит на смену еще нескоро, но ваше рвение мне по нраву. Ладно, пойдемте — путь нам предстоит неблизкий.

По пути домой они выяснили, что обе — единственные дети в семье. Все то время, что они шли по улице Уолмгейт, Наоми рассказывала, как ее отец, сын дипломата, приехал из Мадагаскара учиться в квакерской[7] школе Бутхема[8] и познакомился с ее матерью. Эвелин надеялась, что у этой истории будет романтический конец, но Наоми только посмеялась.

— Не вынес дождливых йоркширских зим, — сказала она. — Вернулся на Мадагаскар, так и не узнав, что мама забеременела.

Когда они с Наоми разошлись и Эвелин вернулась в Портхейвен-Хаус, мысли об их разговоре продолжали кружиться в ее голове, не давая покоя. То, как усердно трудилась Наоми, строя своими руками собственную жизнь, должно было вдохновить Эвелин, побудить ее тоже ухватиться за что-то свое, но на самом деле лишь подтолкнуло к тому, чтобы мысленно выстроить в ряд кирпичики своей судьбы и рассмотреть их поближе.

Ее мать все еще придерживалась мнения, что жизнь женщины начинается по-настоящему только после брака, а Эвелин — пусть и не будучи с ней согласна — была только рада подольше повисеть в неопределенности, когда ее отец променял Риккалл — и их с матерью — на английскую столицу. После этого они перестали приезжать в Лондон на лето, и, даже если и рассылали свои визитные карточки, те возвращались им редко. Но пока Эвелин ждала, когда что-то изменится само, Наоми работала, чтобы это что-то изменить. Она сама строила для себя будущее. Разве Эвелин не в состоянии делать для себя то же самое? А в итоге в свои двадцать четыре года она не может похвастаться ничем, кроме четырех чемоданов вещей, трех коробок со шляпами и парой жалких книжек, которые она догадалась забрать перед отъездом с ночного столика. Без слез на ее судьбу действительно не взглянешь.

Она попыталась объяснить все это матери и тетушке Кларе за ужином в пятницу, но последняя только назвала ее избалованной ворчуньей, а мать с грохотом положила вилку на стол и сказала:

— Право, Эвелин! Я совершенно согласна с тетушкой Кларой. Что с тобой не так?

Когда Эвелин пустилась в дальнейшие рассуждения, тетушка Клара засмеялась.

— Ты забыла, какое у тебя воспитание, дитя? Забыла, что у тебя была гувернантка? Ты умеешь играть на музыкальных инструментах, умеешь шить, умеешь петь. И говоришь на стольких языках, сколько тебе никогда не пригодится.

— Шить много кто умеет, — возразила Эвелин. — Я хочу сказать, что жалею, что не могу ничем в своей жизни похвастаться. У меня ничего нет.

Ее мать резко отодвинулась от стола, и Эвелин на секунду подумала, что она сейчас встанет и уйдет из комнаты. Но вместо этого она бросила на стол свою салфетку и произнесла:

— Как только до нас дойдут письма леди Вайолет, я смогу составить для нас план действий.

Эвелин закатила глаза:

— Вы каждый день это говорите, мама. А я каждый день буду говорить это: я не верю, что она что-нибудь нам пошлет.

— Что ж, а я верю, что пошлет, — чинно ответила мать. — Посмотрим, кто из нас окажется прав.

В конце концов права оказалась мать, потому что через три дня письма все же пришли.

Глава 7

22 мая 1899 года

Портхейвен-Хаус, Йорк

Эвелин сидела в утренней гостиной, забравшись с ногами на одно из двух старых кресел. Ее лоснящееся сине-зеленое платье ярким пятном выделяло ее на выцветшем бархате обшивки. Напротив сидела тетушка Клара и с недовольным видом размешивала в чашечке чая молоко. К ее великому неудовольствию, Эвелин приоткрыла окна — и теперь в комнате стало пахнуть не столько пылью, сколько пыльцой. Эта сцена вполне могла бы послужить сюжетом для уютной картины, если бы не мать, возбужденно расхаживавшая туда-сюда по комнате.

— Леди Вайолет организует бал, — зачитала Сесилия. — Он состоится в эту пятницу в отеле «Роял Стейшн». Это приглашение! Разве не замечательно, Эвелин? Я не помню, когда тебя в последний раз приглашал на свое мероприятие кто-то из семьи Пембери!

— Вы не находите, что это приглашение несколько запоздалое? — сказала Эвелин, беря протянутую тетушкой Кларой чашку чая. — Если бал на этой неделе, значит, они планировали его не меньше месяца. Она могла лично пригласить меня в гостинице клуба, но не сделала этого.

— Возможно, она просто забыла. — Мать сделала паузу. — Сядь прямо, Эвелин. Пусть мы и остались без гроша, но мы же не тряпичные куклы.

Эвелин выпрямилась и изящно скрестила ноги.

— Я уверена, что есть причина, почему раньше они на свои балы нас не звали, а сейчас вдруг решили пригласить. И, в отличие от вас, я не считаю, что эта причина в нашу пользу.

— Причина была в том, что ты оскорбила леди Вайолет в самый ее первый выход в свет, — ответила мать. — Теперь она хочет показать, что больше не держит на тебя зла, а ты собралась ее игнорировать?

Эвелин отпила чай и поморщилась. Молока в него налили от души, и он превратился в пресную сероватую жижу. Эвелин посмотрела на тетушку Клару, которая в ответ демонстративно отвела взгляд к окну, а затем с вызовом устремила его на Эвелин.

— Я не собралась ее игнорировать, — сказала Эвелин. — Игнорирование предполагает возможность унизить кого-то своим отсутствием. А я, если на то пошло, изо всех сил стараюсь не давать ей возможности унизить себя.

Мать села.

— Только ты можешь увидеть в приглашении на бал предвестие катастрофы.

— Потому что так оно и есть! Как вы не понимаете? Слухи из Лондона со временем доберутся и досюда, если не добрались уже, и что будет тогда? Тогда на каждом балу мы весь вечер будем вынуждены отвечать за глупость отца, за его позор — за наш позор — лично. Будет как в Лондоне, когда мы проводили там лето, — с единственной разницей, что в этот раз отец не просто допустил какую-то оплошность или где-то что-то не то сказал — в этот раз он по уши погряз в долгах, в фатальных долгах, и отвечать за них перед светом придется нам. Уж простите, если мне не кажется, что для нас это такой уж замечательный способ провести вечер.

— Не для нас — для тебя. — На лице ее матери появилась натянутая улыбка. — Меня не приглашали.

Эвелин вскинула руки:

— Очередная причина туда не идти.

— Нет, очередная причина, почему ты должна туда пойти. Ты будешь удерживать наше положение в обществе. Твое присутствие покажет всем, что нас не получится застыдить и загнать в подполье.

Эвелин вздохнула.

— А как же ваши слова о том, что светские дамы должны вести себя безукоризненно? Если я приду без сопровождения, это вызовет только больше вопросов, не согласны?

— Согласна, — сказала Сесилия. — Что ж, иногда приходится несколько прогибать правила ради собственных интересов.

Тетушка Клара громко отхлебнула чай.

— Приятно слышать, что ты еще не забыла собственное кредо, Сесилия. Ведь когда ты встретила Джона, ты нарушила все писаные и неписаные правила…

Сесилия покраснела.

— Тетушка Клара, сейчас не время…

— А почему еще камеристка, воспитанная в работном доме, дочь каменщика и портнихи, могла выйти за старшего сына барона?

— Ну в самом деле! — раздраженно фыркнула Сесилия.

— Потому что они влюбились друг в друга, — сказала Эвелин. Ведь именно это ей всегда и рассказывали: они влюбились, а все остальное было просто формальностью.

— Нет. Потому что правила существуют для того, чтобы их нарушать, — продолжила тетушка Клара с хищным блеском в глазах. — Такой вот чепухой она и охмурила твоего отца.

— И полюбуйтесь, что из этого вышло, — проворчала себе под нос Эвелин. Ей показалась, что и без того маленькая комната каким-то образом становится еще меньше. Даже пастушки словно бы следили за ней с каминной полки и ухмылялись. — Я не хочу туда идти — ни чтобы удерживать наше положение в обществе, ни тем более чтобы сыновья всяких герцогов, виконтов и помещиков смотрели на меня как на корову на деревенской выставке. Думаете, они настолько слепы, что не поймут, что к чему?

— Я не предлагаю стоять тебе там как на выставке, милая, — строго произнесла мать. — Ты будешь танцевать с ними и вести светские беседы.

У Эвелин в животе будто свернулась змея.

— Вы же знаете, как плохо мне даются светские беседы.

Тетушка Клара фыркнула:

— В мое время люди женились, не обменявшись друг с другом и парой слов. Тебе это весьма подойдет, дитя. Я более чем уверена.

— Полно, тетушка. — Сесилия сурово на нее посмотрела. — Она не настолько безнадежна. Ей просто нужно… — Она запнулась и, облизав губы, перевела взгляд на Эвелин. — Тебе просто нужно сдерживать себя и не задавать слишком много серьезных вопросов.

— Знаешь, что она вчера у меня спросила? — с кислым выражением лица сказала тетушка Клара. — «О чем вы больше всего жалеете в своей жизни?» Словно англичанки обсуждают такие вещи! Я нахожу, что новое поколение разбрасывается своими эмоциями, как рисом на свадьбе. В мою молодость никто не спрашивал меня о моих чувствах: никому не было до них дела, да и это было не важно. Что ж, девочка, у меня появился ответ на твой вопрос: я жалею, что пустила вас двоих к себе на порог!

— Тетушка Клара, прошу вас. — Мать Эвелин прижала кончики пальцев ко лбу так, словно предчувствовала приступ мигрени. — Вы обе, довольно. Ты пойдешь на бал, Эвелин. Будешь там танцевать и, кто знает, может, даже хорошо проведешь время.

— Подозреваю, что не проведу, — ответила Эвелин, не отрывая взгляда от сумрака окон.

— А вы, — Сесилия повернулась к тетушке Кларе, — могли бы научиться разбавлять свои слова хоть капелькой добра.

Тетушка Клара приложила руку к груди:

— Я? Сказала что-то недоброе? Что за чепуха!

— У меня даже нет подходящего наряда, — произнесла Эвелин. — Мое изумрудное платье, по сути, не бальное, а просто вечернее.

— Что ж, придется ему побыть бальным, — ответила мать, широко ей улыбаясь. — Я уверена, ты будешь выглядеть в нем чудесно.

Стоя тем же вечером перед заляпанным зеркалом и изучая в нем свое отражение, устало смотревшее на нее в ответ, Эвелин чудесно себя не чувствовала. Ей казалось, будто она идет по высокой траве и что в любой момент может услышать металлический щелчок захлопнувшегося вокруг ее ноги охотничьего капкана.

Насчет платья она была совершенно права. Пусть оно и было симпатичным — изумрудно-зеленого цвета, с глубоким овальным вырезом и более темными бархатными рукавами-фонариками, — для бала оно было недостаточно изысканно, слишком минималистично в отделке (немного черно-золотого кружева вдоль декольте и по внешнему краю рукавов), эффектным его было не назвать. А для бала нужно эффектное платье, такое, которое бы кричало: «Посмотрите на меня! Посмотрите, сколько у меня денег!» А это платье только заявляло бы: «Недооценила я, насколько роскошен будет этот вечер», — и от этого Эвелин еще больше бы чувствовала себя не в своей тарелке.

Она тяжело вздохнула и, отвернувшись от зеркала, села на кровать в озеро зеленого шелка.

Видит бог, даже в Лондоне, когда она надевала абсолютно все, что подобает, она все равно чувствовала себя беспородной ослицей в табуне мастистых лошадей. Нескончаемые балы и обеды, ужины и чаепития в Лондоне были для нее пыткой, в основном благодаря леди Вайолет. В своем дамском курятнике она была главной наседкой: когда она говорила, все молча слушали; по части нарядов и украшений все искали ее одобрения — все, кроме Эвелин.

Не то чтобы ей было все равно, как она выглядит и что думают о ней люди. Для нее это было важно, но ее так долго заставляли чувствовать себя белой вороной, что она бросила все попытки влиться в общество — с тех самых пор, как ее отправили из пансиона обратно домой, дав родителям четкую рекомендацию продолжать ее образование в частном порядке.

И за то, что она не такая, как все, за то, что она не искала ее одобрения, за то, что ей якобы было все равно, леди Вайолет изо всех сил старалась клюнуть ее побольнее каждый раз, когда они с ней пересекались.

Приглашение на бал было, по ощущениям Эвелин, из той же оперы. Только в этот раз леди Вайолет преподнесла этот подарок в обертке доброты, и Эвелин еще не почувствовала укола. Но она не сомневалась: как только Эвелин ступит в пятницу в танцевальный зал, она обязательно его почувствует.

В этом она была уверена.

Глава 8

26 мая 1899 года

Отель «Роял Стейшн»

Отель «Роял Стейшн» был облицован песчаником и выглядел как настоящий дворец. Он был построен, когда железные дороги начали набирать популярность среди путешественников, и прославился, когда в нем остановилась пообедать королева Виктория. Почему королева могла почувствовать здесь себя как дома, Эвелин трудно было не заметить: все — от взметающихся вверх позолоченных перил парадной лестницы до огромной люстры на потолке и расшитого серебряными нитями ковра на полу — сияло роскошью, особенно танцевальный зал.

В нем, казалось, родилось само лето. Под высоким потолком была натянута сетка, а на ней висело целое покрывало полевых цветов, наполняющих воздух пьянящим ароматом фиалок и жимолости. Некоторые двери в сад были открыты, и из них свежим ветром, словно с цветущего моря, волнами приносило всё новые чарующие запахи. Там, где под цветами мерцал свет, их лепестки переливались золотом. Повсюду стояли свечи, и даже они образовывали подобие сияющих букетов, в которых находило себе место еще больше цветов: их лозы причудливыми ручейками струились вниз с пьедесталов и, словно лианы, овивали широкий камин.

Зрелище было столь поразительно, что Эвелин замерла, не решаясь войти. Казалось, что она ступает не в танцевальный зал, а в какой-то совершенно иной мир — мир, для которого она до ужаса неподобающе одета. Она была как сорняк среди роз, была затоптанной ромашкой по сравнению с проплывающими мимо нее женщинами в усыпанных драгоценными камнями платьях. Она уже было решилась развернуться и уйти, когда вдруг услышала голос:

— Позволите проводить вас внутрь, мэм?

Она обернулась и увидела позади себя американца. В этот раз он был одет куда более изысканно, чем в день, когда они познакомились: белый галстук, свежая накрахмаленная рубашка, гладко зачесанные назад волосы, уложенные макассаровым маслом. На фоне остальных мелькавших мимо них мужчин, сливавшихся в черно-белое пятно, его выделял красно-синий платок, торчащий из нагрудного кармана. Заметив, что она обратила на него внимание, он улыбнулся и заговорщическим тоном произнес:

— Я подумал, что лучше не вызывать лишних пересудов и сразу обозначить себя как американца. Полагаю, учеба в Оксфорде и тщательное следование правилам английского языка могут и не сыграть здесь в мою пользу?

— Уж точно не среди людей в этой комнате, мистер Моррис, — сказала Эвелин с несколько натянутой улыбкой. Поток направляющихся в зал гостей нарастал, и они явно мешали им пройти.

— Прошу, зовите меня Натаниэль. Мистер Моррис — это мой отец. — Он выжидающе улыбнулся. — Ну так что, мисс Ситон, можно мне вас сопроводить? Или вы планируете топтаться здесь весь вечер?

Эвелин поморщилась:

— Вообще-то я намеревалась тихонько проскочить мимо распорядителя, чтобы он не объявил мое имя во всеуслышание. Собственно, только поэтому я и приехала так поздно.

Натаниэль нахмурился:

— Вы не хотите, чтобы вас объявили?

— Это частный бал, — ответила Эвелин. — Не понимаю, зачем вообще тут нужен распорядитель.

Натаниэль пожал плечами:

— Леди Вайолет всегда их назначает. Говорит, что хочет знать, кто когда прибыл.

— Поэтому будет гораздо лучше, если я проскользну незамеченной, спрячусь где-нибудь в уголочке и просижу там до окончания вечера.

При этих словах ей представилось скривившееся от негодования лицо матери, словно бы та ее подслушивала. «Все может быть, Эвелин. Кто знает, вдруг на этом балу ты встретишь свою судьбу».

Натаниэль залился громким, раскатистым, но при этом совершенно добрым и теплым смехом.

— А вы с причудами, согласитесь.

— Я об этом наслышана, — равнодушно ответила Эвелин.

— Пойдемте же. — Натаниэль сделал шаг вперед и крепко взял ее под руку. — Если мы войдем вместе, бояться вам нечего.

— Нет, правда. — Она обернулась и сквозь толпу посмотрела на открытые двери, отделявшие их от спокойствия и прохлады летнего вечера. — Я уже все придумала: я просто пройду через сад и зайду в зал по веранде.

— Что за нелепица.

Натаниэль резко потянул ее к двери, все крепче сжимая ей руку, и уже через мгновение пронзительный тенор распорядителя объявил их:

— Мистер Моррис и достопочтенная мисс Ситон!

Хоть на них, вопреки ожиданиям Эвелин, и не обратил внимания весь зал, леди Вайолет обернулась.

— Видите? — сказал Натаниэль, ведя ее в самую гущу гостей. — Ничего ужасного не произошло, так ведь?

Но Эвелин уже его не слушала. Ее взгляд был прикован к леди Вайолет, которая устремилась в их сторону, расталкивая сбившихся в кучки гостей, словно акула, рассекающая косяки мелкой рыбы. Если бы не ее яркое — кроваво-красное — платье, Эвелин, возможно, потеряла бы ее в толпе. Но нет, эти проблески красного сложно было упустить из виду: длинное перо в прическе, высокий воротник-стойка, подол ее юбки. И вот она уже стояла перед ними, крепко обхватив рукой в перчатке бокал шампанского.

— Я думала, вы не придете, — произнесла она, глядя на Эвелин, но при этом наклоняясь в сторону Натаниэля. Ее белая кожа на фоне алого шелка казалась еще бледнее. — Уже потеряла было надежду.

— Я увидел, как мисс Ситон топчется у двери, — ответил Натаниэль, широко ей улыбаясь, — и решил, что нужно ее проводить.

— Ну разумеется. — Леди Вайолет внимательно оглядела Эвелин с ног до головы. — Иначе как бы вы смогли повидаться с вашими старыми друзьями?

Эвелин удалось, приложив усилие, сохранить спокойное выражение лица, но унять колотившееся сердце оказалось сложнее.

— Старыми друзьями?

— Я пригласила несколько наших подруг-дебютанток из Лондона. — Леди Вайолет махнула рукой в сторону восточной стены, и Эвелин убедилась, что она не лжет. Она узнала практически всех. — Я подумала, что мы можем устроить здесь своего рода воссоединение. И, предвосхищая твой вопрос, Натаниэль, разумеется, я представлю тебя им прежде, чем начнутся танцы. — Леди Вайолет вяло взяла его под руку, оттолкнув Эвелин.

— Кстати, о танцах. — Натаниэль прочистил горло. — Леди Вайолет, я желал бы, если позволите, пригласить вас на первый танец.

В голосе Натаниэля проскользнула та неуверенность, которая уже давно текла по венам Эвелин. Хотя, как ей показалось, перед объявлением их имен и входом в столь шумный и людный зал он совершенно не нервничал. Ее взгляд соскочил вниз, на разноцветный платок в его нагрудном кармане. Синяя часть теперь пряталась, видно было только красную — словно бы в тон бальному платью леди Вайолет.

Леди Вайолет захлопала своими светлыми ресницами:

— Бедняжка. Я уже пообещала первый танец герцогу Рексемскому. Но я уверена, бальная книжка[9] мисс Ситон еще пуста, правда, Эвелин? — Она широко улыбнулась Натаниэлю. — Если я правильно помню, в Лондоне она страдала от того же недуга.

— Я только-только сюда прибыла, — попыталась парировать Эвелин, беря в руку проплывающий мимо бокал шампанского и ощущая, как его ножка скользит по ее белой кружевной перчатке. — Было бы удивительно, если бы моя бальная книжка была уже заполнена.

Леди Вайолет еще ближе наклонилась к Натаниэлю и произнесла:

— Некоторым из нас приглашения стали поступать еще несколько недель назад. Но не всем, полагаю, так везет.

Улыбка на лице Натаниэля не дрогнула, но теперь он обратил ее к Эвелин:

— Если позволите, для меня было бы честью станцевать с вами первый танец, мисс Ситон.

— Конечно позволит, — ответила за нее леди Вайолет, выхватив у проходящего мимо лакея бальную книжку и вручив ее Натаниэлю. — Судя по тому, что я слышала, она не в том положении, чтобы отказываться.

Эвелин тут же почувствовала, как в кожу впиваются острые шипы ее слов.

— Что это значит?

— Пройдемте, — сказала леди Вайолет, дожидаясь, пока Натаниэль запишет в книжку свое имя и отдаст ее, а затем ловко просунула свою руку ему под локоть и повела его в сторону. — Позвольте нам с Эвелин представить вас нашим подругам.

Эвелин уже и забыла, каково это — находиться в их компании: мисс Мэри, мисс Маргарет, леди Розалинды, леди Джейн. Но она прекрасно помнила две фразы, которые звучали снова и снова: «Вы в порядке?» — «В полном».

Она будто снова попала в то лето, когда отец отвез их на море в Солтберн: бесконечно длинный причал, маленькие аккуратные пляжные кабинки, установленные на большие колеса, чтобы во время прилива в них можно было запрячь лошадей, как в телегу, и откатить в сторонку. Море в тот день было неспокойно, волны без конца бились о берег, но она проигнорировала предостережение Бесси, с которым пусть безмятежно, но согласился даже ее отец, — не заплывать на глубину. Она не ожидала, что песок так внезапно уйдет из-под ног, не ожидала, что начнет тонуть, — до тех пор, пока не почувствовала на языке соль, не увидела перед собой, открыв глаза, лишь мутную пелену и не начала барахтаться. Она вспомнила тот шум, тот оглушительный грохот в ушах — словно бы сам океан ревел на нее. Волны беспощадно накрывали ее одна за одной, нос и горло щипало от соли, пока наконец Бесси не схватила ее за волосы и не вытащила на поверхность.

— Я подумала, что будет лучше, если мы соберемся все вместе, — сказала леди Вайолет, когда они встали неровным полукругом, послав Натаниэля за напитками, — чтобы выразить наши общие соболезнования.

Эвелин на мгновение показалось, что леди Вайолет обращается к кому-то другому. Только через какое-то время она осознала, что все взгляды направлены на нее.

— Ваши… соболезнования?

— Насчет вашего отца. — Леди Вайолет якобы сочувствующе подняла брови. — Насчет его заключения в тюрьму.

Эвелин снова услышала тот шум, только к ушам на этот раз прилила кровь.

— Он не в тюрьме.

— Долговое отделение — это та же тюрьма, — вставила леди Джейн.

— А чего вы ожидали? — продолжила леди Вайолет. — Если леди Ситон научилась вести хозяйство, прочитав книжку, разве удивительно, что у них деньги кончились?

У Эвелин загорелись щеки.

— Моя мать не имеет к этому никакого отношения.

— Даже несколько иронично, — сказала мисс Маргарет. — Получить титул баронессы из-за денег и потерять его из-за них же.

— Или из-за их отсутствия, — подхватила леди Розалинда.

— А я не вижу в этом иронии, — возразила мисс Мэри. — Я бы сказала, что это поэзия.

— Не такая уж это поэзия без гроша в кармане.

— У вас не осталось ни гроша, мисс Ситон? А что? Судя по тому, что вы надели на бал простое вечернее платье, так оно и есть.

Эвелин чувствовала, что ее сердце вот-вот выпрыгнет из груди, ощущала, как на спине проступает холодный пот. Она стояла с открытым ртом, но не могла вымолвить ни слова. Все, чего ей хотелось, — провалиться под землю, хотелось, чтобы цветочное покрывало под потолком рухнуло на них и утопило ее в своих лепестках.

— Зря вы пригласили ее сюда, леди Вайолет. Вы впустили лису в курятник. Она же будет виться вокруг всех этих молодых богачей.

Губы леди Вайолет медленно растянулись в улыбке, обнажив ее зубы.

— Вы лиса, мисс Ситон? Поэтому ваша мать послала вас сюда? Чтобы вы заарканили себе богатого мужа, как когда-то заарканила она?

— Камеристка выходит замуж за сына барона — что за низость! Моя мать всегда говорила, что этот брак был построен на хитрости и обмане.

— А моя — что на колдовских чарах. Ваша мать купила любовное зелье, мисс Ситон? Так ваш отец оказался под ее властью?

— А теперь она запустила к нам свою дочь. Как будто ей среди нас место, — фыркнула леди Розалинда.

— Как будто это место ей когда-то было, — добавила мисс Мэри.

Леди Вайолет подняла подбородок и сосредоточенно посмотрела на Эвелин:

— Что ж, теперь ей точно не место среди нас.

Кольцо женщин вокруг нее все сжималось, и в ее голове эхом зазвучали слова матери: «Ты знаешь, как они ведут себя, когда учуют кровь. Эти женщины — пираньи». Но эти женщины были не пираньи. Это были настоящие акулы: каждая откусывала от нее по кусочку и, выплюнув, возвращалась за новым.

В этот момент из-за спины леди Вайолет показался Натаниэль. За ним шел лакей с полным подносом.

— Итак, леди, — сказал Натаниэль, вложив бокал в ближайшую свободную руку, руку леди Джейн. — Что я пропустил?

Его голос будто донесся из-под воды и поднял ее на поверхность, позволив сделать наконец долгожданный глоток воздуха. Только теперь, заморгав, она ощутила слезы, которые уже лились по ее щекам.

— Простите, Натаниэль, — сказала Эвелин, подбирая юбки, — но я не смогу с вами станцевать.

Затем она повернулась и вышла из зала, стараясь не слышать смеха, разлившегося морской пеной за ее спиной.

Глава 9

Пока Эвелин спешила сбежать из отеля в прохладу летнего вечера, по ступеням Йоркского вокзала спустился растрепанный молодой человек. Его взъерошенные волосы торчали на голове как колючки, а под темно-карими глазами проступали синие круги усталости. Он вышел не одновременно с потоком пассажиров, прибывших поездом из Лондона, а лишь спустя двадцать минут, словно бы заснул в своем кресле или заперся в уборной, прячась от кондуктора.

Он на минуту остановился, бросил чемоданы, которые нес в обеих руках, и поднял лицо к ночному небу. С тех пор как Уильям в последний раз был в Йорке, прошло уже много времени, давно он не вдыхал его воздуха, давно не видел звезд, рассыпанных по его небу. Он заметил сначала одну, затем вторую, и так, пока они не слились в единое покрывало, сотканное из далеких огоньков. Как же он скучал по ним в Лондоне! Он смог найти там всего одно место, в самой высокой точке парка Примроуз-Хилл, откуда их можно было разглядеть: туда еще не добралось электрическое освещение, окутавшее город оранжевой дымкой. В его голове они складывались в причудливые формы: в огромные кухонные горшки и высоких лучников, в крадущихся медведей и поднимающиеся волны. У него щемило сердце от этих звезд, но не оттого, что они поражали его своей красотой или заставляли скучать по дому, а оттого, что — если бы он честно, по-настоящему честно, отвечал себе на этот вопрос — он думал, что никогда больше их не увидит. Он думал, что никогда уже не вернется в Йорк.

Он обернулся, услышав визг скрипки, принесенный легким вечерним ветром. В гранд-отеле кто-то устроил праздник: до него донеслись первые такты вальса, и он подумал: «Каково было бы там находиться — пить и танцевать, быть беззаботным, быть кем-нибудь, кем угодно, только бы не собой?»

Он сделал глубокий вдох, втянув воздух носом.

Что он скажет своему дяде? Что скажет друзьям? Мысль об этом, внезапная и мучительная, как боль от удара в живот, напомнила ему о том, что худшее еще впереди. Уильям поморщился. Над ответом он подумает утром. Сейчас же нужно помыться и поспать. И пусть жизнь в последнее время была к нему жестока, сегодня она наконец протянула ему руку. На дороге, прямо у вокзала, стоял, как бы дремля, один-единственный экипаж, словно сам Бог послал его туда, чтобы Уильяму было куда бросить свои усталые кости.

Наклонившись, чтобы поднять с тротуара чемоданы, он вдруг замер. Под одним из них лежала записка, помятая бумажка, которую он случайно придавил. На ней размашистым почерком было написано:

В «Лавке Мортона» открыта вакансия. За подробностями обращаться к владельцу.

Цокнув языком, Уильям подобрал ее, сунул в карман и быстро зашагал к экипажу.

Эвелин глотала свежий вечерний воздух так, словно только что вынырнула из воды. Лучше бы она ощущала ярость, чем это давящее чувство безысходности, застывшее у нее в груди. В конце концов, она была с ними почти согласна: ей там больше не место, ей не место среди них. И если уж быть с собой честной, ей, возможно, не было там места никогда, и единственное, что сейчас изменилось, — раньше это был ее выбор. А теперь…

Она выдохнула сквозь зубы в попытке как-то себя успокоить. Ей хотелось оказаться дома, забраться в постель, укутаться в одеяла и проспать целую вечность. Уже нарисовав себе в воображении свою старую спальню — с большими створчатыми окнами и желтыми атласными занавесками, — она вдруг осознала, что на самом деле вернется в дом тетушки Клары, к выдвижной кровати на чердаке, к тусклому свету, сочащемуся из маленького окошка под потолком, и к серым облупившимся стенам. К горлу снова подступил ком, а на глаза навернулись слезы. Она изо всех сил зажмурилась и сосредоточилась на дыхании, стараясь взять под контроль каждый свой вдох и выдох, пока они не станут спокойнее и глубже.

На другой стороне улицы стоял экипаж. Лошадь тихо дремала, уткнувшись носом в мешок с сеном. Кучер, судя по надвинутой на лицо кепке, тоже отдыхал. Эвелин заспешила к нему. Перед тем как она вышла из дома, мать вложила ей в руку два шиллинга и сказала: «На случай, если леди Вайолет сама не предложит тебе карету». Нет сомнений: когда эти шиллинги не вернутся, а в ее бальной книжке окажется всего одно имя, да и то американца, мать рассердится и огорчится, но Эвелин об этом подумает позже. Она поздоровалась с прикорнувшим кучером, подошла к дверце и остановилась.

К ней прилип маленький листок бумаги, весь помятый, держащийся благодаря одному лишь ветру. Она оторвала его от дверцы и прочитала:

В «Лавке Мортона» открыта вакансия. За подробностями обращаться к владельцу.

Пока она держала в руках эту записку, в голове у нее промелькнула мысль. Она аккуратно сложила бумажку, спрятала ее в сумочку и распахнула дверцу кареты.

С другой ее стороны в это же самое мгновение то же самое сделал некий молодой человек. Так они стояли несколько долгих секунд, два силуэта в мерцающем свете висящих внутри фонарей, два застывших друг напротив друга лица.

— Прошу прощения, — наконец произнес молодой человек. — Я полагаю, это мой экипаж.

Такого красивого лица Эвелин не видела никогда: высокие изящные скулы, глаза, столь же темные, как небо у них над головой. Его нечесаные волосы торчали во все стороны, придавая сходство с каким-нибудь существом из волшебной сказки, пусть даже заклятие, только что соскочившее с его уст, прозвучало с густым йоркширским акцентом.

— Ваш экипаж? — спросила она, не отпуская ручки. — Мне показалось, что мы подошли к нему одновременно.

— Я подошел раньше. Да, признаю, на доли секунды, но тем не менее раньше. — Он забросил внутрь один чемодан, а затем и второй. Кожа на обоих так поистрепалась и облезла, что Эвелин удивилась, как она вообще еще держится. — Обычно я в обращении с дамами более галантен, но, прошу, поверьте, день у меня сегодня выдался просто адский — как, в общем-то, и весь этот год, — и этот экипаж нужен мне гораздо больше, чем вам.

Он уже начал забираться внутрь, так что у Эвелин на раздумья была лишь пара мгновений. В здании вокзала уже не горел свет, последний поезд ушел давно, а экипажей не предвидится до самого окончания бала. Если она не сядет сейчас в этот экипаж, то будет вынуждена остаться и ждать еще несколько часов — или, чего хуже, сесть в личную карету леди Вайолет. Она представила, как ей придется снова вернуться в тот зал, проглотить этот приторный аромат цветов и попросить об одолжении, и вцепилась в ручку еще крепче.

— Ваш день уж точно не мог пройти хуже, чем мой вечер, — ответила она, ставя ногу в карету. — Так что, боюсь, придется нам ехать вместе.

Карета была маленькая и тесная, и если бы Уильям не водрузил на ее низенькое сиденье чемодан, прижавший Эвелин к самому краю, то им бы пришлось ехать вплотную друг к другу.

— Дайте-ка угадаю, — произнес Уильям несколько нараспев. — Вы отправились на тот пышный бал, который гремит сейчас в отеле, но ваша золотая карета не приехала и вам пришлось сбежать в наемном экипаже? — Он опустил взгляд на ее ноги, словно мог что-то рассмотреть в окутывавшем их полумраке. — Хрустальных туфелек я определенно не вижу. Значит, если вы не нищенка, превратившаяся в принцессу, то у вас должна быть другая причина сбегать так рано.

Эвелин поджала губы:

— Откуда вы знаете, что в отеле сейчас бал?

— Просто у меня есть уши, — ответил он, подняв свои темные брови. — Но, судя по тому, что еще не так поздно, бал в полном разгаре, а вы на улице единственная… вывод, который я могу сделать, — это то, что там что-то произошло.

Эвелин встретилась с ним взглядом:

— Может быть, я просто не люблю балы.

— Все любят балы.

— А я, может, не люблю.

Из его рта вырвался короткий смешок.

— Может, это из-за того, что вы все время сбегаете с них в самом начале? Точно, давайте я окажу вам услугу. Вы вернетесь на бал, повеселитесь, а я поеду в этой карете к себе в трактир.

— А у меня другое предложение, — улыбаясь, сказала Эвелин. — Давайте туда пойдете вы, а я поеду на карете домой?

— Что ж, боюсь, не получится. Вы одеты для него в самый раз, прямо как павлин. Великолепный павлин. А мой наряд, — он показал жестом на свой ничем не примечательный коричневый костюм, — для бала не годится.

— Я туда не вернусь. — Она вдруг поняла, что почему-то не может выдерживать его взгляд, как ей удавалось это с другими людьми. Это было все равно что пытаться голыми руками вытащить из огня раскаленную кочергу. В животе у нее что-то затрепетало, и она опустила глаза на свои белые кружевные перчатки. — Вам придется смириться с тем, что в этой карете мы поедем вместе.

— А если нам окажется не по пути? — продолжал надавливать он.

— Значит, кучеру придется сделать крюк, — парировала Эвелин, в то время как из окна донесся храп упомянутого кучера.

Губы незнакомца все еще были изогнуты в улыбке, но Эвелин уже начинала чувствовать раздражение.

— Неужели вы ждете, что я поверю, будто такая леди, как вы, в таком наряде…

— Как у павлина? — перебила она.

— Я сказал, «великолепного павлина» — это был комплимент. Что, такая леди, как вы, не найдет другого способа добраться до дома? Разве у вас у всех не частные экипажи?

Эвелин подняла бровь:

— У нас у всех?

Он сделал в ее сторону неопределенный жест:

— У леди и лордов. У тех, кто при деньгах.

— Я к их числу не принадлежу, — ответила она. — У меня ничего нет. Я сама ничто.

— Ха! — Его голос вдруг зазвучал громче. — Врете и не краснеете.

— Я никогда не вру, — коротко ответила Эвелин и протянула ему руку. — Мое имя мисс Ситон, и я торжественно клянусь вам, что я не из «тех, кто при деньгах».

— Ну, а я Уильям, — сказал он, не беря ее руки.

— Просто Уильям?

С его стороны было в высшей степени неприлично не назвать фамилии, однако, судя по издевательской ухмылке на его лице, так оно и было задумано.

— Все люди врут, мисс Ситон. Невозможно прожить жизнь, не соврав.

— А я вот не вру, — твердо произнесла она.

Уильям открыл было рот и тут же его закрыл.

— То есть вы утверждаете, что если подруга спросит вас, идет ли ей платье, в котором она выглядит словно колбаса в сеточке, то вы посмотрите ей в глаза и так ей и заявите?

Эвелин наклонила голову набок:

— Есть способы сказать это добрее, но да, я буду с ней честна.

Уильям залился густым, теплым смехом, заполнившим всю эту маленькую кабинку.

— Значит, подруга из вас лучше, чем из меня друг. Или хуже, в зависимости от того, кто будет спрашивать. Большинство людей плохо воспринимают критику.

— Разве это критика, если я скажу, что другие платья подруге идут больше?

— Обсудите это лучше со своими сородичами, не буду вам мешать, — ответил он, наклоняясь к ней так близко, что его волосы скользнули по ее щеке. От него пахло пылью и шалфеем, и на какое-то безумное мгновение ей показалось, что он собирается ее поцеловать. Но он потянулся к ручке двери и нажал на нее. — Вперед. Спросите у них. Я бы сказал, что можете вернуться с ответом ко мне, но это было бы ложью, потому что я намереваюсь уехать, как только вы шагнете наружу.

Эвелин невозмутимо на него посмотрела, а затем резко захлопнула дверцу. Звук, похоже, наконец разбудил кучера, потому что тот озадаченно выкрикнул:

— Куда едем?

— Я не врала, — процедила она сквозь зубы. — До дома мне добираться больше не на чем. Поэтому скажите мне, докуда подбросить вас и ваши пожитки, — и я возьму вас с собой.

Уильям прищурился:

— Тут пахнет какой-то историей. Я прямо чувствую. Возможно, не «Золушкой» — тыквы и мышей не видать… Но что-то здесь точно есть. Я писатель, знаете ли. У меня нюх на такие вещи.

— Повезло, — ответила она. — Я уверена: какую бы историю вы себе ни придумали, она окажется куда увлекательнее, чем то, что случилось на самом деле.

— Ага! — Он широко улыбнулся. — Так, значит, что-то все-таки случилось? Ну же, вы просто обязаны мне рассказать. Я питаюсь историями. Без них я зачахну.

Эвелин ответила ему самой милой улыбкой, которую только могла изобразить.

— Тогда вы скажите мне, где вы зачахнете, чтобы я вас дотуда довезла.

Он наигранно обиженно на нее посмотрел:

— А вам на это глубоко плевать, так ведь?

— Нет, потому что вы просто преувеличиваете. А это, как я полагаю, еще одна писательская черта?

Он посмотрел на нее — и в животе у нее затрепетало, однако вместо того, чтобы снова сострить, он сказал:

— Кони-стрит. Там есть трактир.

— Кони-стрит? — Она знала название, но не могла вспомнить откуда. — А вы разве не из этих мест? По акценту я решила, что вы отсюда.

— Я отсюда. — Теперь его голос звучал оскорбленно. — Я что, похож на туриста?

Эвелин покачала головой:

— Я просто предположила, что у вас есть здесь дом.

— Он есть. — Уильям прочистил горло. — Просто я… — Он покачал головой. — Лучше в трактир, спасибо.

Эвелин прищурилась.

— А тут пахнет какой-то историей, — сказала она. — Я не писательница, но даже я это чувствую.

— Нет, историей здесь не пахнет, — отрезал он. — Я проделал долгий путь и очень устал. Так что если нам и правда придется ехать вместе, то, может быть, будем это делать в тишине?

— Интересно: когда хрустальная туфелька оказалась вдруг на вас, вам сразу стало нечего сказать, — пробормотала она, а затем выкрикнула в окно: — Будьте любезны, на Лонг-Клоуз-Лейн через Кони-стрит.

И карета с грохотом покатилась в темноту.

Глава 10

Эвелин повезло, и, придя домой, ей удалось избежать встречи с матерью — Сесилия рано отправилась спать, — но за завтраком это было уже неизбежно, и неважно, как долго она будет валяться в постели, как тщательно будет расчесывать свои вьющиеся русые волосы и сколько провозится с пуговицами на утреннем платье с высоким воротничком.

Той ночью ей приснился мужчина, с которым она разделила карету, только во сне он не молчал, нахмурившись, всю дорогу, а рассказывал ей истории — волшебные сказки про мышей и кареты. Слова его искрами замирали в воздухе, оставляя за собой дымный след. Она проснулась, почувствовав тряску, словно бы по-прежнему ехала в том экипаже, и только через несколько мгновений поняла, что под ней на самом деле ее кровать, а чувство тряски вызвано пружинами, которые впивались ей в спину при каждом движении.

И вот они втроем сидели на кухне: на столе — миска с вареными яйцами и тарелка с тостами. Камин остывал, утренний бриз приносил в комнату из открытых окон запах свежескошенной травы.

— Ну, выкладывай. — Лицо Сесилии светилось. — Рассказывай все ! Кто там был?

Эвелин потянулась за холодным тостом, искоса взглянув на тетушку Клару. Та пряталась за помятым выпуском журнала «Домашние записки» и делала вид, что не слушает.

— Были леди, с которыми мы познакомились в Лондоне. Они плевались ядом как никогда.

Мать строго на нее посмотрела:

— Надеюсь, ты не разожгла там очередную ссору.

— Я была с ними вежлива, — искренне ответила Эвелин, — чего не могу сказать о них.

Мать закатила глаза:

— Не понимаю, почему ты так любишь со всеми ругаться! Неужели так сложно проявлять к людям дружелюбие?

— Я проявляю дружелюбие.

— Очевидно, не проявляешь, раз они так жестко с тобой обходятся. Со мной эти леди были просто очаровательны.

— В лицо они говорят вам одно, матушка, а за спиной — совершенно другое.

Тетушка Клара, продолжая прятаться за журналом, фыркнула и тут же с шуршанием перевернула страницу в попытке замаскировать свою несдержанность.

— Вот видишь! Это я тебе и пытаюсь сказать. Ты совсем не доверяешь людям. Кто тебе вообще сказал, что они плохо говорят о нас за спиной? То, что ты думаешь о людях только самое плохое, не значит, что все мы так думаем — или что должны думать.

Эвелин откусила кусочек тоста и стала медленно жевать, так, будто это должно было спасти ее от необходимости открывать рот. Она не могла сказать матери, что они о ней говорили: что леди Вайолет и другие леди смеялись над ней, над ее происхождением, что они обвиняли именно ее в том, что их семья лишилась дома в Риккалле.

Это бы разбило ей сердце.

Сесилия вздохнула:

— Что ж, ладно. Если ты снова собираешься впасть в ступор и молчать, то лучше расскажи мне, с кем ты танцевала. Ты взяла с собой бальную книжку, как я просила?

— Взяла, — ответила Эвелин, откусывая от тоста новый кусочек.

— Так и что же? Показывай.

Эвелин поколебалась, но толкнула книжку в сторону матери.

Сесилия изучала ее, казалось, целую вечность.

— Это что, шутка?

— Нет. — Эвелин потянулась за вторым тостом и сосредоточилась на том, чтобы как можно ровнее намазать теплое масло на холодный хлеб.

— Ты танцевала с одним мужчиной?

— Не совсем.

— О! — Тон Сесилии стал бодрее. — Значит, мужчин было больше? Просто ты не давала им свою книжку?

Эвелин взяла джем.

— Я ни с кем не танцевала, матушка.

Тетушка Клара громко ахнула за журналом, и на секунду в комнате повисло молчание.

— Что ты сказала?

Эвелин посмотрела на мать:

— Вы меня слышали, мама. Но это не от моей надменности, уверяю вас. Я просто… Я просто не смогла.

— Ты не смогла? Но тебе давали столько уроков! Перед первым выходом в свет! Только не говори, что ты испугалась.

— Я не боялась танцевать, — осторожно ответила Эвелин.

— Тогда в чем было дело? Ты снова забилась в угол и пряталась там? О, Эвелин, только не говори мне, что так оно и было.

— Жизнь состоит не из одних только балов, матушка. В ней есть чем заняться, кроме как бегать и ждать, пока тебе предложат руку и сердце! На дворе уже не тысяча восемьсот пятидесятый…

— А жаль, — буркнула тетушка Клара.

— Почему же? Я читала, что среди врачей появляются женщины, что женщины сейчас все чаще предпочитают строить карьеру. Возможно, замужество скоро и вовсе выйдет из моды…

— Эвелин, — оборвала ее мать пугающе тихим голосом, — скажи мне, что ты не пряталась в углу весь вечер.

— Я нигде не пряталась, матушка. Я просто… — Ушла. — Я просто думаю, что никто, кроме Натаниэля, меня бы все равно не пригласил.

— Натаниэля? Вы с мистером Моррисом уже перешли на «ты»? — Мать сверлила ее взглядом, нервно постукивая пальцами по столу.

Журнал тетушки Клары вдруг опустился.

— Сесилия, дорогая, знаешь, кажется, у нас закончился хлеб.

— Он из Америки, — объяснила Эвелин. — Там не так сильно заботятся о правилах этикета. Он сам попросил меня обращаться к нему по имени.

— Если только вы не заключили помолвку, ты должна звать его мистер Моррис.

Тетушка Клара прочистила горло.

— Только я, разумеется, не смогу сама сходить на рынок. Кости скрипят.

Эвелин закатила глаза:

— Ладно. Пусть мистер Моррис и пригласил меня на танец, то, насколько он сам этого хотел и насколько его заставили, — вопрос весьма спорный.

— Заставили? Кто?

— Леди Вайолет только и делала, что подталкивала его ко мне.

— Леди Вайолет, очевидно, пыталась помочь! Дорогая, ты, кажется, забыла, что я видела, как ты себя ведешь на подобных мероприятиях. Я знаю, как ты ото всех прячешься. Прямо как паук в паутину! Мне нужно было пойти с тобой, но тебе известно, как я не люблю выпрашивать приглашение, если его не прислали сами. Это ниже моего достоинства.

Эвелин понимала, почему леди Вайолет не пригласила ее мать, — чтобы весь вечер сыпать оскорблениями в ее адрес. Но она не стала этого говорить. Вместо этого она сказала:

— Мне жаль, что все прошло не так, как следует.

— А мне-то как жаль, — ответила мать, опустив взгляд на нетронутое яйцо в белой фарфоровой подставке.

Сидящая рядом тетушка Клара снова прочистила горло.

— То есть на рынок за хлебом никто сходить не вызовется? Мы так и умрем тут с голоду на этой ледяной кухне?

— На дворе конец мая, тетушка Клара. Едва ли здесь холодно, — отрезала Сесилия.

— Я схожу на рынок, — сказала Эвелин, резко вставая. Что угодно, лишь бы освободиться от разочарования матери. — Если составите список, я раздобуду все, что нужно.

— Ну хотя бы кто-то меня слушает, — проворчала тетушка Клара, доставая из кармана бумажку и толкая ее в сторону Эвелин. — Я еще написала, как туда пройти. Иди прямо до моста, после него продолжай дальше. Если доберешься до собора, значит, рынок уже прошла. И оденься поскромнее, дорогая, — чтобы никакого разноцветного шелка. Рынок не место для состоятельной леди, а вот простолюдинка впишется отлично.

— Что за абсурд! — Лицо ее матери побагровело. — Эвелин никакая не простолюдинка. Тетушка Клара, проследите, чтобы она поехала с миссис Биллингем в ее повозке.

— Нет, мама. — Эвелин встретилась с ней взглядом. — Тетушка Клара права. Я больше не леди, по крайней мере не состоятельная.

— Ну конечно ты леди! Ты была представлена самой королеве Виктории! А сколько простолюдинок, как ты думаешь, удостоились чести сделать ей реверанс?

— Как бы то ни было, миссис Биллингем не может все время прибегать по первому зову, — сказала тетушка Клара.

Мать Эвелин встала из-за стола и громко процедила сквозь зубы:

— Думаешь, это все игры? Полагаешь, это просто твое новое развлечение — ходить на рынок пешком и самой покупать там хлеб с сыром? Вряд ли тебе покажется это развлечением, когда ты будешь пересчитывать мелочь у себя в кармане и думать, как сделать так, чтобы ее хватило еще на неделю. Ты понятия не имеешь, что мне приходилось терпеть, чтобы дать тебе достойную жизнь, Эвелин. Если бы ты знала, то не заставляла бы меня так страдать. — Она бросила на дочь суровый, тревожный взгляд. — А теперь прошу меня извинить. Боюсь, от вас двоих у меня началась мигрень.

Она удалилась из комнаты, а Эвелин повернулась к тетушке и посмотрела на нее округлившимися глазами.

— Я не ожидала, что она так остро отреагирует на то, что я пойду на рынок.

Тетушка Клара покачала головой:

— Твоя мать стала леди, потому что вела себя как таковая. Полагаю, она считает, что может перестать ей быть точно таким же образом.

— Возможно, — согласилась Эвелин, вздыхая. — Но рано или поздно нам придется посмотреть правде в глаза.

Маршрут Эвелин на рынок целиком проходил по Уолмгейт — улице, соединяющей густонаселенный, вымощенный булыжником центр города с фабриками, лесопилками и жмущимися друг к другу домами рядовой застройки на восточной окраине. Сама она еще ни разу не ходила в центр, а когда возвращалась оттуда домой с Наоми, на улицах было темно и тихо. Теперь же она слышала, как от кирпичных стен домов отражается металлический звон, доносящийся с чугунолитейного завода, а из трубы на крыше мастерской модистки с шипящим свистом выходит пар. В каких-то домах между верхними окнами было развешено белье, наполнявшее улицу сладким ароматом мыла. Ощутив его, Эвелин снова вспомнила о Наоми и о лаванде, которую она положила в простыни.

И тут ее осенило. Кони-стрит. Конечно! Улица, на которую попросил поехать тот чудаковатый красавец с вокзала, была той самой улицей, по которой они с Наоми шли к трактиру «Черный лебедь». Получается, это там он остановился? В том же трактире, в котором Наоми приглянулся один из ночных портье?

Для такого крупного города, как Йорк, это показалось ей довольно интересным совпадением. Если бы дело было в Риккалле, который был столь мал, что сквозь него могла пройти ось земли и все равно оказаться шире, чем он, в этом не было бы ничего необычного, но здесь, в городе, все ощущалось по-другому — будто среди множества людей ты становился менее заметным. Кому-то, возможно, это не нравилось, но Эвелин определенно не принадлежала к их числу. Ей доставляла удовольствие возможность слиться с темными кирпичными стенами, раствориться среди скромно одетых женщин, проходящих мимо нее. Нужно было внимательно приглядеться, чтобы заметить, из какой изысканной ткани был сшит ее твидовый костюм, или рассмотреть узор из серебряной нити, украшавший манжеты ее рукавов. Но на Уолмгейт все слишком спешили, чтобы что-либо разглядеть. Даже груженые повозки обгоняли ее весьма стремительно: лошади тянули клетки с живыми курами, ящики с овощами и мешки с мукой — все выехали с фермерских угодий за городскими стенами, все — как и она — направлялись к рынку.

По мере того как она приближалась к центру, серые облака на небе потихоньку рассеивались, обнажая голубые просветы и пропуская солнечные лучи, медом льющиеся на крыши домов. Она увидела, как вдалеке засверкала река, и этой красоты хватило, чтобы на мгновение с ее души упал камень, с утра сдавливавший ей грудь: выражение на лице матери, разочарование, читавшееся в ее взгляде. Эвелин знала, что мать не хочет слышать о том, что звезда их блистания в свете зашла. Ее мать желала, чтобы они себе все вернули: Риккалл, свой большой старинный дом, положение женщин с прислугой, со средствами, со статусом. Но если прошлый вечер и научил Эвелин чему-нибудь, так это тому, что им в свете больше нет места. Балы и званые ужины, вечерние визиты и утренняя охота. Если это и было когда-то их жизнью, то теперь перестало ей быть.

Ее отец об этом позаботился, не говоря уже о леди Вайолет.

Чего Эвелин не могла понять, так это того, что все это для них значило. Если они не могут вернуться домой, то куда им идти? Как им заново отстраивать свою жизнь?

Проходя по мосту Фосс, Эвелин резко остановилась. В их с миссис Биллингем последнюю поездку в город та назвала неказистое зданьице у моста «Книжной лавкой фонарщика», однако на выцветшей вывеске ясно читалось: «Лавка Мортона» — тот самый книжный магазин, листовку которого она видела прошлым вечером.

Здание вырастало из улицы, словно старое засохшее дерево: три этажа, каждый из которых опасно нависал над предыдущим, будто огромный, готовый обломиться сук. Сложенное из тех же средневековых бревен черного дуба, из которых был построен чуть ли не весь центр города, оно склонялось над соседними домами и отбрасывало длинную кривую тень на вымощенный булыжником мост. Несмотря на теплую погоду, над его крутой крышей поднимались клубы дыма, и Эвелин показалось, что она даже учуяла сладкий запах горящего дерева.

Стены этого здания запачкала, вероятно, сажа, покрывшая их темными пятнами и превратившая их некогда молочно-белый цвет в грязно-серый, который и сам, в свою очередь, уже выцвел и местами отслаивался. Да и окна выглядели не лучше: в лоскутном одеяле их квадратных стеклышек можно было найти любой оттенок желтого, а самое старое из окон настолько выгорело и помутнело, что было удивительно, как через него вообще можно было что-то увидеть. Эвелин не смогла рассмотреть ничего дальше витрины с десятком книг прямо за окном: старинным на вид часословом в красивом переплете, полным собранием энциклопедий и экземпляром «Дракулы» Брэма Стокера, у которого лежала небольшая табличка со словом «НОВИНКА», однако Эвелин была уверена, что читала эту книгу по библиотечной подписке уже как год назад.

Внутри, как ей показалось, было темно, и она решила, что магазин закрыт.

Уже собравшись уходить, она вдруг увидела по обеим сторонам двери двух гаргулий: одна скалила свои каменные зубы, а вторая, более миролюбивая на вид, высовывала изо рта язык. На одной из них висела чрезвычайно маленькая табличка, сообщавшая, что магазин на самом деле открыт, и предлагавшая посетителям кричать хозяина при входе, потому что колокольчик сломался.

Эвелин толкнула дубовую дверь, та заскрипела и впустила ее внутрь.

Глава 11

— Входите! — Из глубины магазина донесся невидимый голос. — Я сейчас подойду.

Ее глазам потребовалось какое-то время, чтобы привыкнуть к полумраку. Снаружи ей показалось, что магазин будет маленький и тесный, но, подняв голову, она увидела, что полки слева и справа доходят до самого потолка третьего этажа и на каждую из них опирается головокружительно высокая приставная лестница. В дальних углах же располагались две симметричные винтовые лестницы, ведущие на общий мезонин, с которого, как она себе представляла, можно было увидеть весь магазин как на ладони, в том числе разобраться в лабиринте стеллажей, который ее окружал. Расставлены они были совершенно как попало — между ними приходилось петлять и протискиваться, — а на каждой полке лежал такой толстый слой пыли, что можно было подумать, будто по магазину недавно прошла метель.

— Добрый день, мадам. — Голос подкрался сзади, напугав Эвелин. Она полагала, что продавец наверху, но, повернувшись, поняла, что он вышел из окутанной тенью арки в стене. — Хотите приобрести какую-то книгу?

Хоть он и был широк в плечах, осанка у него была человека, который всю жизнь пытался казаться меньше, чем был на самом деле. По морщинкам, расходящимся от уголков глаз, и по прямым линиям на лбу Эвелин предположила, что он был примерно одного возраста с ее матерью. Его темные волосы были собраны в неряшливый пучок на затылке, а бороду, судя по всему, он не стриг уже очень давно. Глаза, однако, смотрели на нее через круглые стекла очков по-доброму и с интересом.

— Вы ищете что-то конкретное?

Эвелин покачала головой и достала из сумочки помятую бумажку.

— Я увидела ваше объявление, — ответила она, — о том, что вам требуется помощь. — В этом она убедилась, осмотревшись. В магазине был самый настоящий беспорядок — скрытый под слоем пыли бардак.

— Мое объявление? — Мужчина быстро заморгал. — Какое такое объявление?

Она положила ему в руку бумажку, влажную от ее ладони.

Он развернул ее — и складки у него на лбу стали еще глубже.

— Где вы это нашли?

— У вокзала, — ответила она. — Но мне кажется, этот листок унесло откуда-то ветром. Он не был прикреплен.

— Любопытно, — сказал мужчина, взглянув на нее прищурившись. — Это, конечно, написал я: вы видите здесь мою подпись. — Он указал на какие-то нечитаемые каракули. — Но раздавать листовки я не стал. Возможно, их разослал магазин.

Эвелин замялась:

— Магазин?

— Да, — серьезным тоном ответил мужчина. — Думаю, он иногда это делает. Мой отец в это никогда не верил, а я верю. — Он провел рукой по ближайшей стене с такой же лаской и нежностью, с которой обычно гладят кошек.

— Он… рассылает листовки?

— Они лежали у меня на столе. Любой здравомыслящий человек, без сомнения, скажет, что их унесло на вокзал обычным порывом ветра, влетевшим через открытое окно. И это, в общем-то, логично. Но мне-то лучше знать. — Он посмотрел на нее, подняв бровь, и Эвелин на секунду задумалась, не встречала ли она этого человека раньше.

— Можно спросить, почему вы решили их не рассылать? Эти листовки.

— Ах да. — Он коротко улыбнулся. — Я подумал, что помощь мне не нужна.

Эвелин бросила взгляд на немытые окна.

— Позволю себе не согласиться, мистер…

— Мортон, — ответил мужчина, поправив сверкавшие масляным блеском очки у себя на носу. — Моя семья владеет этим магазином уже несколько поколений.

— Понятно, — сказала она, отводя взгляд от слоя пыли — столь толстого, что его можно было принять за овечью шерсть. — А почему вы решили сменить название?

Мужчина заморгал:

— Прошу прощения?

— Название магазина. Я слышала, как люди его называют «Книжной лавкой фонарщика», но на вывеске снаружи написано «Лавка Мортона». Когда вы его сменили?

Мистер Мортон почесал затылок:

— Хм, понимаете ли, когда мой прадедушка открыл этот магазин, люди восприняли это как бы, ну… полагаю, как некоторое оскорбление. По их представлениям, фонарщику негоже было открывать книжный магазин, и мой прадедушка, вероятно, опасался, что это их представление справедливо. Он назвал его «Лавкой Мортона», надеясь, что со временем люди забудут, что когда-то он принадлежал фонарщику. — Он пожал плечами. — Но какое название лучше приживется, боюсь, не проконтролируешь.

— Вы всегда управляли им в одиночку?

Мужчина покачал головой и куда-то пошел, делая Эвелин знак, чтобы она следовала за ним. По деревянному полу без какого-либо порядка были разбросаны обветшавшие коврики, не объединенные ни цветом, ни стилем: всего за пару петляющих проходов между стеллажами они успели пройти по красному, синему, оранжевому и до ужаса полинявшему коричневому.

— Раньше мне помогал племянник. — Глаза мистера Мортона смотрели отрешенно, а вот губы расплылись в ясной, как солнечный день, улыбке. — Теперь он писатель: с ним, знаете, заключило сделку крупное лондонское издательство. Скоро мне придется выделить целую полку для него одного.

Эвелин обогнула стопку лежащих на полу книг, едва не споткнувшись.

— Значит, вы остались здесь одни с тех пор, как он уехал в Лондон?

Мистер Мортон обернулся и посмотрел на нее поверх своих очков в латунной оправе:

— У вас есть опыт работы в магазине?

— Нет, — радостно ответила Эвелин, — но я с удовольствием всему научусь. — Она подобрала с одного из ковриков упавшую страницами вниз книгу. Только попытавшись втиснуть ее обратно на полку, она поняла, почему она упала. Книги стояли так плотно, что между ними не поместилась бы и песчинка: книги в середине торчали, выбиваясь из общего ряда. Не став издеваться над выпавшей книгой, она аккуратно положила ее поверх остальных. — Знаете, — продолжила она, — до сегодняшнего дня я ни разу не заходила в этот магазин. О чем это вам говорит?

Мистер Мортон приподнял свои кустистые брови:

— О том, что мне лучше не брать вас в помощницы?

— Нет, — ответила Эвелин, понимая, что можно было сформулировать вопрос изящнее. — О том, что снаружи ваш магазин выглядит не очень гостеприимно и непривлекательно.

Мужчину, казалось, это оскорбило.

— У меня есть вывеска.

— Очень маленькая вывеска.

— Нормального размера вывеска.

Она подняла брови и прошла мимо него к ближайшей полке. Книги были навалены друг на друга так, что невозможно было даже прочитать, что написано на корешках.

— Вы когда-нибудь были в подписной библиотеке?

Мужчина заинтересованно на нее посмотрел:

— Зачем мне ходить в подписную библиотеку?

— Они организуют свои книги просто замечательно. В первую очередь расставляют их по темам, а затем — по авторам. А вы у себя как их организуете?

Мистер Мортон постучал пальцем по виску:

— Назовите мне, какую книгу вы ищете, — и я вам ее найду.

Эвелин прищурилась:

— Прошу прощения?

— Давайте. — Он скрестил на груди свои мощные руки, и она заметила, какой он был на самом деле большой — как медведь, который, однако, держался как мышка. — Испытайте меня.

Эвелин наморщила нос:

— Что у вас найдется из Эммы Брук?

Он помолчал секунду, а затем ответил:

— «Сельская горничная» — на верхнем этаже, пятая полка, третья слева. «Взбалмошная женщина» — книга несколько пикантная, так что она на полке пониже. Я не люблю прятать скандальные книги, как это делают в других магазинах: думаю, меня отличает как раз то, что я ставлю их на относительно видное место, — эта книга на четвертой полке, немного ниже уровня глаз, и если начнете искать с середины, то найдете ее чуть правее.

— Понятно, — сказала Эвелин, почти незаметно улыбнувшись. — А если я зайду сюда, не зная, какую книгу хочу купить?

Он снова заморгал:

— Если вы не знаете, какую хотите книгу, то зачем вообще заходить в книжный магазин?

— Посмотреть и повыбирать.

Он сдвинул брови:

— Полагаю, можно и так.

— Допустим, я зашла просто посмотреть. Как бы я тогда нашла книгу мисс Брук? И как бы поняла, что еще один ее роман стоит полкой выше?

— Вам бы об этом сказал я, — ответил он, словно захлебываясь.

— А если бы вы были заняты?

— Чем я могу быть занят?

— Возможно, другим покупателем?

Он снова нахмурился:

— Маловероятно, что у меня в магазине будет одновременно два покупателя.

По одному только размеру магазина Эвелин было понятно, что в нем должно быть целое море людей: по человеку в каждом проходе. Но там было пусто.

— Мистер Мортон, мне представляется, что если вы внесете несколько небольших изменений — например, откроете дверь, вытрете пыль, помоете окна и организуете книги, — то людей вы увидите здесь гораздо больше.

Он поджал губы:

— У меня не какая-то грошовая лавчонка, мисс…

— Ситон.

— Мисс Ситон. Я ценитель хороших книг. Я покупаю только лучшие романы и коллекционирую редкие произведения искусства. Вы заметили на витрине часослов?

— Молитвенник с золотым тиснением?

Он кивнул:

— Говорят, он принадлежал самой Анне Болейн — она сжимала его в своих руках в ночь перед тем, как ее отвели на эшафот. Эта книга единственная в своем роде. Ее страницы хранят историю, какой другие не знают. Вот какие книги я продаю здесь, мисс Ситон. И если магазин пустует, наверное, люди, которых я пытаюсь привлечь, не каждый день ходят по мосту Фосс.

Она вдруг поняла, что он довел ее до самой двери и на этот раз открыл ее, впустив шум с улицы в прохладную сонную тишину магазина.

— Мой ответ «нет», мисс Ситон. Я благодарен вам за беспокойство, но помощь мне не нужна. Я и сам прекрасно справляюсь.

Откуда-то из глубины магазина донесся шорх-бубух: какая-то стопка книг проиграла битву с гравитацией и повалилась на пол.

— Я с вами не соглашусь, мистер Мортон. Я уверена, что смогу принести этому магазину большую пользу.

— Как щедро с вашей стороны, — произнес он, делая рукой жест в сторону оживленной улицы.

— Это вовсе не щедрость. Видите ли, вы бы тоже таким образом мне помогли. Работа была бы… — слова застряли у нее в горле. — Мне срочно нужна работа, мистер Мортон. Почти так же срочно, как вам моя помощь.

— Хорошего вам дня, мисс Ситон. — Улыбка его была доброй, но в голосе слышалась твердость. Она заметила, как дернулись мышцы на его лице, и решила, что лучше ей не задерживаться, перекидываясь с ним без конца одними и теми же фразами. Он явно был не из тех, кто воспримет это спокойно.

— Хорошо, — сказала она без какой-либо досады в голосе. Бросив последний взгляд на мрачную комнату за дверью, она ощутила какой-то странный укол в спину, будто кто-то тоже на нее посмотрел. Нелепица — ведь мистер Мортон стоял рядом с ней, на солнце, и разумом она понимала, что, кроме бумаги и историй, за этой дверью ничего нет. — Но вот что я вам обещаю: вы меня еще увидите.

Мистер Мортон вздохнул:

— Полагаю, увижу.

Глава 12

В дни, последовавшие за встречей с мистером Мортоном, в голове Эвелин начал складываться план, и окончательную форму он принял вечером понедельника, когда они сидели в утренней гостиной и тетушка Клара ворчала на Сесилию за то, что свечи у нее кончаются со скоростью света, и все из-за них.

— Сколько еще вы планируете тут оставаться? — отчитывала мать тетушка Клара. — Сколько еще ждать, пока твой муженек расплатится со всеми долгами? За сколько свечей, за сколько буханок хлеба мне еще надо будет заплатить?

— Я уверена, ждать осталось недолго, тетушка Клара, — устало произнесла Сесилия. — Не сомневаюсь, что Джон держит все под контролем.

— О да. Непременно держит. Из долговой тюрьмы.

— Я могла бы найти работу, — вмешалась Эвелин, откладывая книгу. — Так у нас появились бы хоть какие-то деньги.

— Какая прекрасная идея, — одобрила тетушка Клара.

— Ни в коем случае. — Тон Сесилии резко поменялся. — Леди не пристало искать работу. Леди не работают. Этим занимаются женщины более низкого класса.

— Да, только мы больше не леди, маменька.

Глаза ее матери потемнели.

— Прекрати это повторять, Эвелин, иначе начнешь в это верить. Мы всё еще леди. Твой отец по-прежнему барон. Мы по-прежнему уважаемы в обществе, даже несмотря на все твои усилия. — Она с шумом выдохнула. — Достаточно того, что на нас с тобой и так легло бесчестие, — не надо усугублять наши временные трудности, уступая им.

— Я только сегодня читала про маршала Франции, который потерял все свое состояние, потому что был одержим черной магией, — вставила тетушка Клара.

Сесилия поморщила нос:

— Не той ли чепухой с досками Уиджи?

— Это было в пятнадцатом веке, дорогая, сомневаюсь, что для общения с духами тогда существовали столь передовые технологии.

Эвелин прочистила горло.

— Я бы могла работать в магазине, — сказала она, не давая тетушке Кларе увести разговор в другое русло. — Какой-нибудь помощницей.

— В магазине? — Сесилия произнесла это таким тоном, будто Эвелин предложила ей утопить котят.

— Вы говорили, что мы должны прогибать правила ради собственных интересов. Ну так что! — Эвелин улыбнулась матери, как она надеялась, достаточно уверенно. — Давайте же их прогибать.

— Леди не работают, — снова повторила Сесилия. — И это правило прогибать нельзя, иначе, как только ты это сделаешь, то перестанешь быть леди!

Тетушка Клара выпятила нижнюю губу:

— Если ты устроишься в продуктовый, нам будут делать скидку на масло?

— Она не пойдет работать в продуктовый!

— Твой дедушка работал в продуктовом, — сказала тетушка Клара.

— А его внучка вышла замуж за барона, чтобы ее детям этого делать не пришлось, — возразила Сесилия.

— Что вы в таком случае предлагаете? — спросила Эвелин. — Очевидно, что мы не можем просто сидеть и объедать тетушку Клару.

— Однозначно нет, — подтвердила тетушка Клара, раздраженно фыркнув.

— Ты можешь найти какой-нибудь другой способ занять свое время, пока твой отец приводит свои дела в порядок, — ответила Сесилия. — Он все исправит. А мы вернем себе дом, заплатим сполна тетушке Кларе, и все у нас снова пойдет хорошо.

Эвелин посмотрела на мать:

— Вы действительно в это верите?

— Да, — твердо произнесла Сесилия. — Я действительно в это верю. А пока что, если тебе не сидится…

— Мне не «не сидится». Я в отчаянии.

— А пока что, — повторила Сесилия, — почему бы тебе не сходить в город и не спросить леди Вайолет, не найдется ли у нее для тебя занятия? Она помогает трем благотворительным организациям — полагаю, твое участие будет ей только приятно. — Сесилия ободряюще ей улыбнулась. — М-м?

Тетушка Клара фыркнула:

— Какая нам польза от благотворительности? Если только еще не придумали, конечно, специальных фондов для жен, чьи мужья ухлопали все свое состояние!

— Тетушка Клара! — возмутилась Сесилия.

— Что? Я просто хочу сказать, что помощницей продавца Эвелин принесла бы больше пользы.

— Я прислушаюсь к вашему совету, маменька, — сказала Эвелин, вдруг осознав, что мать дала ей повод бывать в городе, причем регулярно. Конечно, с ее стороны это будет ложь — даже не совсем ложь, а просто небольшое умолчание. Это ведь не одно и то же, так ведь? Особенно когда это жизненно необходимо. — Пожалуй, завтра же к ней и пойду.

И Эвелин стала наведываться в город каждый день и проходила туда всю неделю, вот только она так и не дошла до леди Вайолет. Эвелин посещала другие книжные магазины: Чапмана, что на Кони-стрит, — в нем продавалась в основном художественная литература, а также канцелярские принадлежности и пишущие машинки; Пикеринга, что на Хай-Усгейт, — он был поменьше, но тщательно организован; Сэмпсона, у которого главный магазин тоже находился на Кони-стрит, но еще был небольшой киоск на вокзале, — в нем продавали газеты, периодические издания и путеводители.

Если она собиралась привлечь больше покупателей в «Лавку Мортона», ей нужно было увести их у Сэмпсона, а как это сделать, ей было еще не совсем понятно.

В чем она была уверена, так это в том, что для начала нужно убедить мистера Мортона принять ее на работу.

Следующим утром, в понедельник, Эвелин шла в книжный магазин по тянущемуся полотну Уолмгейт мимо повозок молочника и мальчишек — разносчиков газет. Раньше она не замечала сигнала кирпичного завода, которым рабочих призывали на смену, зато сейчас ее уши сполна оценили прокатившийся по городу пронзительный свист. Она не знала, что в овощную и фруктовую лавку товар доставляет одна и та же телега, а теперь наблюдала, как она, громыхая, подкатывает сначала к одной двери, а затем к другой, и у обеих, под фырканье огромных шайров, выгружают деревянные ящики. Она услышала рядом с собой звон колокольчика и, обернувшись, пожелала доброго утра плетельщице корзин, вынесшей на порог свой товар, чтобы привлечь побольше покупателей. Она его чувствовала — это бурление просыпающегося города, чувствовала, как эта энергия начинает течь и по ее венам. Ей казалось, что она стоит на пороге чего-то нового. Чего-то другого. Чего-то ее.

К тому времени, как она подошла к книжному магазину, почти все торговые лавки и заведения на мосту Фосс были открыты. Оставался только парфюмерный магазин, открывавшийся в десять, «Красный лев», распахивающий свои двери в одиннадцать, и, собственно, сама «Лавка Мортона». Напротив нее стоял газетный киоск, в котором продавали невообразимо слабый чай. Она взяла себе чашечку за полпенса и стала ждать, наблюдая, как солнце поднимается над рекой все выше и как все ярче блестит у берегов вода.

Она ждала.

И ждала.

И ждала.

Наблюдала, как в десять часов открылся парфюмерный магазин, выпустив на улицу сладкое облако сиреневого аромата. Затем вернула пустую чашечку мужчине в киоске, который с жалостью на нее посмотрел и спросил, не хочет ли она еще одну. Следом, в одиннадцать, открылся «Красный лев», и из его дверей и окон потянуло въевшимся в стены дымом и давным-давно залившим весь пол элем. Она наблюдала, как трактирщик вынес на улицу коврик и повесил его на ограждение моста, но не для того, чтобы выбить из него пыль, как она сперва предположила, а чтобы высушить его на солнышке.

И продолжила ждать.

К тому времени, как сломанный колокольчик книжного наконец издал некое подобие звона, Эвелин успела насчитать шесть человек, которые заглянули в его окна, и двое из них даже дернули за ручку. Однако оба подходили к двери так, словно ожидали, что она их скорее укусит, чем откроется.

К тому времени, как мистер Мортон появился у себя на пороге, Эвелин уже давно вернула газетчику вторую фарфоровую чашечку, а ноги ее от долгого стояния на одном месте начали болеть.

— Ох, — сказал мистер Мортон, потирая затылок, когда ее увидел. — Я очень надеялся, что вы уйдете.

На нем был неряшливый коричневый костюм, а несобранные волосы доставали до плеч. Они были длиннее и курчавее, чем она себе представляла. Эвелин перешла на его сторону улицы, чувствуя, как внутри раздувается пузырь раздражения.

— Вы знали, что я здесь стою?

— Ну да, — ответил он. — Видите ли, я живу прямо над магазином. — Он показал наверх, на окно над выцветшей вывеской и сломанными фонариками по ее бокам. — У меня есть окошко, которое выходит прямо на мост.

Эвелин вспыхнула:

— То есть вы намеренно не открывали магазин?

— Нет, нет, — искренне ответил он. — Я открываю его после того, как позавтракаю и разберусь с другими делами.

Эвелин подняла бровь:

— Уже почти полдень.

— Я в курсе, — добродушно произнес он. — Дел у меня было много.

Эвелин сложила руки на груди:

— Вы знаете, сколько человек этим утром проходило мимо и остановилось, чтобы заглянуть в окно или даже дернуть за ручку?

Мистер Мортон поправил очки:

— Подозреваю, вы сами хотите мне об этом сообщить.

— Шесть, — сказала она. — Семь, если считать мальчишку — разносчика газет, который целых пять минут носом к стеклу разглядывал энциклопедии.

— Не думаю, что Грегори умеет читать, — возразил мистер Мортон. — Он, наверное, просто любовался переплетом. Я и сам люблю им полюбоваться, знаете ли.

Эвелин прищурилась:

— Сколько у вас в среднем стоит книга?

— В моем магазине отсутствует такое понятие, как «среднее».

— Ладно, — сказала Эвелин. — Как бы то ни было, за одно это утро вы, как я могу предположить, потеряли несколько фунтов стерлингов.

— Если допустить, что они бы что-то купили, а не просто облапали бы все книги и ушли, — ответил мистер Мортон. — Если им действительно нужна книга, то они вернутся. Всем известно, что я открываюсь не по расписанию.

— Книжный магазин Сэмпсона на Кони-стрит открывается, когда еще нет и девяти, а его газетный киоск — и того раньше, как раз к прибытию первого поезда.

— Сэмпсон — известный газетчик, — фыркнул мистер Мортон. — Настоящие читатели приходят ко мне.

— Пришли бы, если бы вы были открыты, — возразила Эвелин. — Сколько из них вспомнят о том, что хотели вернуться, когда минуют мясную лавку и дойдут до рынка? Вы бы удвоили свою прибыль, если бы открывались раньше.

Мистер Мортон изучающе посмотрел на нее, проведя взглядом по ее однотонной черной юбке и белой льняной блузке и остановив его на шляпке с вороновым пером, приколотой к ее прическе. Она оделась, как, по ее представлениям, должна была выглядеть помощница книготорговца, но шляпка, возможно, была уже немного чересчур.

— Вы правда думаете, что мне нужна помощь?

— Я считаю, что с моей помощью дела у вас пойдут значительно лучше, чем без нее, — ответила Эвелин, последовав за ним внутрь магазина. — Примите меня на работу, и я каждый день буду открывать за вас магазин в девять утра. Я буду протирать с полок пыль, консультировать покупателей и придумывать, как привлечь их еще больше. А еще я помогу вам правильно организовать книги.

— Они и так организованы, — фыркнул мистер Мортон, скрываясь за шкафом. — Вот почему я решил, что не буду никого нанимать. Я не люблю, когда в мои дела кто-то лезет.

— Когда кто-то говорит, что в его дела кто-то лезет, мистер Мортон, он обычно подразумевает, что дела эти идут наилучшим образом. А я — простите мне эту дерзость — не считаю, что это так. — Они были с ним одного роста, и Эвелин посмотрела ему прямо в глаза, в его добрые карие глаза. — Возьмите меня на работу, — сказала она. — Дайте мне месяцев шесть испытательного срока — допустим, до Рождества. И если я окажусь права, вы удвоите мне зарплату.

— А если вы ошибаетесь? — спросил мистер Мортон.

— Тогда вы можете вернуть все как было, и мы полюбовно с вами разойдемся своими дорогами, — ответила она. — Но я не ошибусь. Вот увидите.

Он снял очки и пощипал пальцами переносицу.

— А вы с характером, мисс Ситон. Вам это кто-нибудь говорил?

— Пару раз бывало, — ответила она.

Продолжая смотреть ей в глаза, он произнес:

— Чтобы вы понимали, работа будет непростой. Вы когда-нибудь стояли на ногах так долго, что в подошвы будто начинали впиваться иголки? Когда-нибудь просыпались с утра такой же уставшей, как ложились спать вечером? Вот как ощущается тяжелый труд, мисс Ситон. От него все болит. Он утомляет. Он влечет обязательства, какие приходится выполнять даже в те дни, когда хочется не вылезать из-под одеяла. Поэтому, прежде чем я протяну вам руку, прежде чем мы заверим сделку рукопожатием, я хочу убедиться, что вы твердо уверены в своем решении.

Эвелин подняла подбородок.

— Я знаю, кого вы видите, глядя на меня, — непреклонно сказала она. — Вы думаете, что перед вами состоятельная леди, такая, которая в своей жизни не поднимала ничего тяжелее иголки. Что ж, я не такая леди, мистер Мортон. Перестала ей быть. Я хочу работать. И брать на себя обязательства. Если вы просто дадите мне шанс, я покажу все, на что способна.

Он отвел взгляд и вытащил из брюк край рубашки, чтобы протереть очки.

— Знаете, — сказал он тихо, — думаю, я вам верю. — Снова надел очки и протянул ей руку. — Я буду платить вам столько же, сколько платил племяннику: фунт и два шиллинга в неделю, — пока вы будете с понедельника по пятницу выполнять ту же работу, что и он, и продавать столько же книг, сколько и он. И, как вы сами предложили, мы подведем итоги на Рождество.

— А как же выходные?

— На выходных прихожу только я, — ответил мистер Мортон. — По субботам тут тихо, а в воскресенье мы закрыты. С понедельника по пятницу будет вполне достаточно, вы согласны?

Эвелин кивнула. Один фунт и два шиллинга в неделю. Значит, в год она будет зарабатывать примерно пятьдесят семь фунтов. Этого же должно хватить, чтобы снять квартиру? Даже крошечную! Даже всего с двумя спальнями и кухней. И возможно, с садом, чтобы выращивать травы.

Она по-детски широко улыбнулась мистеру Мортону.

— Спасибо вам, — сказала она, пожимая его мозолистую ладонь. — Вы не пожалеете.

— Ох, зато вы можете, — ответил он. Теперь и на его губах появилась улыбка, а в уголках глаз собрались морщинки. — Что ж, пойдемте со мной, будем начинать.

Глава 13

В то время как Эвелин занималась изучением книжного магазина, Уильяма Мортона разбудил стук в дверь. Убрав упавшую на лоб прядь волос и готовясь смыть с лица прилипшее к нему выражение отрешенного отвращения, он вяло приподнялся на кровати. Слишком много дней провел он в этой маленькой комнате с ее впивавшейся пружинами в спину койкой и мерцающей сальной свечой. Слишком долго прохаживался он вдоль тесных стен, намеряя кругами неизменные десять шагов.

Стук повторился.

— Уилл! Ты не спишь? — Это был голос Джека.

Уильям перевел заспанный взгляд на окно, из которого пробивались яркие лучи полуденного солнца.

— А ты чего встал? — прохрипел Уилл. — Ты же вроде всю ночь работал.

— Мистер Хилл требует к завтрему комнату. Говорит, сегодня ночуешь последний раз. — Дверь приоткрылась. — Извини.

— Да зайди ты уже, — сказал Уильям, садясь. — Нечего на весь этаж разглашать о моем выселении.

Джек протиснулся внутрь. В детстве он был щупленьким мальчиком, но сейчас, когда ему минуло двадцать, располнел и почти догнал щеками свои растопыренные уши. Однако нос его, пострадавший еще в школе в драке с Ларри Дэвисом, по-прежнему оставался кривым, а волосы, рыжевато-русые и не такие густые, как у Уильяма, все так же падали на лоб кудряшками.

Он уставился на Уильяма с задорной косой улыбкой:

— Неудачи его преследуют, как же. Может, раньше ты этим и славился, когда тебя не хотела печатать ни одна газета Йорка…

Уильям раздраженно вздохнул.

— И еще эта неудачная затея со стихами! — Джек скорчил гримасу. — А теперь поглядите-ка! Приезжает из Лондона с кучей золота в кармане и перспективами на будущее и еще называет себя жертвой невезения. Я счастлив за тебя, Уилл. Это же в Библии написано, что мудрый человек создает больше возможностей, чем находит? А ты эту возможность полностью создал для себя сам.

Уильям улыбнулся, хотя в животе уже поднималось колющее чувство.

— По-моему, на самом деле это сказал Фрэнсис Бэкон.

Джек пожал плечами:

— Да без разницы. Ты должен собой гордиться. Я вот тобой горжусь. И знаешь, кто будет гордиться еще?

Улыбка Уильяма стала болезненно натянутой.

— Только не говори, что дядя Гови. — Сказав это, он подошел к окну и открыл его. С улицы пахнуло чем-то сладким. Наверное, в кондитерской неподалеку варили сахар для цукатов.

— Само собой, дядя Гови. Поверить не могу, что ты до сих пор его не повидал.

— Ты знаешь почему. — Уильям снова перевел взгляд к окну. Вид из него был чудесный: прямо на кирпичную стену противоположного здания, построенного слишком близко. Ему захотелось высунуть из окна руку и попытаться дотянуться до стены, но он сдержался. — Если я вернусь, дядя Говард заставит меня раскладывать книги, а мне надо дописывать роман. У меня готово всего несколько глав, а издатели просто так мне деньги платить не будут.

— Так они уже платят, — сказал Джек, поднимая рубашку, которую Уилл бросил на пол, и вешая ее на спинку одинокого стула. — Они платят тебе на честном слове, ну и безумие! А если эта твоя книжка окажется дерьмом?

Уилл фыркнул:

— Ты так в меня веришь, Джек. Я это ценю.

— Ты только послушай! — Джек сел на стул, и тот настораживающе скрипнул. — По-твоему, не безумие, что они прочитали первые страницы и такие: «О да, у парня талант!» — и согласились авансом тебе заплатить, чтобы ты написал остальное? А ты что, просто пообещал им, что напишешь? Покивал, покивал им, мол: «Да, господа, конечно, замечательно, господа»? А потом взял и вернулся?

— Ты говоришь так, как будто это все просто, — сказал Уильям, не глядя на него. — Ты не знаешь, каково это — таскать свою работу от одной двери к другой, ждать изо дня в день в коридорах, снова и снова разговаривать с безликими клерками — и бесконечно слышать одни сплошные отказы, одну сплошную критику.

— Ох, ну ты же в конце концов пробился. — Лицо Джека осветила сияющая улыбка. — Не Господа ли слова, что опыт — это имя, которое мы даем ошибкам?

— Это слова Оскара Уайльда, — ответил Уильям. — Я просто хочу сказать, что это нелегко. К тому же роман мне все еще предстоит написать. Да, они видели несколько страниц, но мне же надо его завершить.

— И как с этим дела?

— Просто замечательно, — радостно произнес Уильям.

— Правда? — Густые брови Джека взметнулись вверх. — Я с твоего приезда не видел ни единого клочка бумаги на этом столе.

— Может, я их от тебя прячу, когда ты приходишь.

— А, точно. — В глазах Джека мелькнул озорной блеск. — То есть если я открою ящик, то найду там целую стопку новых страниц?

Джек положил пальцы на ручку, и Уильям вздохнул:

— Ладно! Ты прав. Со своего возвращения в Йорк я не делал абсолютно ничего.

— Так я и знал, — произнес Джек, довольный собой. — Я тут ради тебя головой рискую, а ты сидишь себе день и ночь в комнате — ох, какой тут запашок — и баклуши бьешь. А когда я здесь, спускаешься выпить, потому что знаешь, что счет я тебе выставлять не буду.

— Неправда, — возразил Уилл, изображая обиду. — Я хожу в бар, даже когда тебя нет.

— Ну что ж. Может, за все мои дружеские услуги теперь ты мне сегодня поможешь?

Настала очередь Уилла кривиться.

— Только не говори, что опять с тем пьяницей.

— Что? Нет, нет. — Джек закатил глаза. — Я наконец-то иду ужинать с мисс Кларк, и она сказала, что возьмет с собой компаньонку.

— Компаньонку? — Уильям поднял брови. — Вот это приличия.

— Она очень приличная, — сказал Джек с некоторой серьезностью в голосе. — И очень милая леди.

— Милая леди, которая сама пригласила тебя на ужин?

Джек сложил на груди руки:

— Все было не так.

— О нет, конечно, не так, — ответил Уильям. — Она начала предложение, а ты его закончил, так что технически это ты пригласил ее.

— Мы пригласили друг друга одновременно.

Уильям лукаво повел бровью, поддразнивая друга:

— Ну разумеется.

Джек шикнул, а затем, вставая и отряхивая штаны, сказал:

— Встретимся сегодня в четверть седьмого внизу. Помойся, а? И надень чего-нибудь посвежее.

Уильям подошел к умывальнику и стер с него пылинку.

— Уж я-то знаю, как вести себя с женщинами.

— Само собой, — сказал Джек, поворачиваясь. — Внизу в четверть седьмого!

— В четверть седьмого, — повторил Уилл, плеская себе в лицо воду, когда Джек закрыл дверь. Простояв в умывальнике уже несколько дней, она давно нагрелась до комнатной температуры, однако для шеи и подмышек была все еще прохладной, и по коже Уилла пробежали мурашки.

Вот, значит, и всё. Его время в «Черном лебеде» подошло к концу. Он втайне надеялся, что сможет прятаться в этой угловой комнатке куда дольше — не в последнюю очередь потому, что для него это было бесплатно. А теперь придется снимать другое жилье, и уже за деньги, которые нужно было где-то раздобыть. А значит…

Он вздохнул и посмотрел на себя в зеркало.

Видимо, пора навестить дядю Гови и ответить на все вопросы, которых он все это время старательно избегал.

Как только будет готов.

Глава 14

Мистер Мортон показал Эвелин, как большим ржавым ключом открыть тугой замок на двери магазина. Показал, как подпирать дверь огромным пресс-папье в хорошую погоду и возвращать язычок колокольчика на свое место в плохую.

— Я думала, что колокольчик сломался, — сказала Эвелин. — Так написано на вывеске.

— Так и есть, — улыбаясь, ответил мистер Мортон. — Если кто-то войдет, звона от него не жди, но звякнуть — звякнет.

— Почему вы его просто не замените? — спросила она. — И фонари над вывеской тоже разбиты.

— Я все заменю, — сказал он. — Со временем.

Затем они принялись подметать пол — точнее, принялась Эвелин, а мистер Мортон в это время давал ей ленивые указания из-за утренней газеты, периодически пересказывая ее содержание.

— Вы слышали, что заключенные Йорка жалуются на качество воздуха? Слишком задымленный, говорят. Как современно.

Только убедившись, что Эвелин усвоила, как подготовить магазин к открытию, он наконец перешел к книгам и стал водить ее от секции к секции. В магазине можно было найти абсолютно все: от астрологии до истории, от зоологии до спиритуализма. Был даже угол, целиком посвященный лекарственным свойствам растений, и целая стена, уставленная религиозными трудами. Единственным, у чего не было собственного места, была художественная литература. Она была раскидана по разделам, наиболее близким по тематике: так Эвелин обнаружила «Книгу джунглей» среди книг о путешествиях.

— Вам ведь так приходится, наверное, читать абсолютно все книги, чтобы понимать, где какую из них расположить?

— Я и стараюсь читать как можно больше, — сказал мистер Мортон, кивая. — Немало книг я по-прежнему переплетаю сам, а на это нужно время, так что, пока я сшиваю кожу, передо мной всегда лежит раскрытая книга. Пусть это зачастую и значит, что я не дочитаю ее до конца.

Эвелин сдвинула брови:

— Неужели это не сводит вас с ума? Не узнать, чем заканчивается книга.

— А мне даже нравится это незнание, — произнес он с легкой улыбкой. — В таких случаях я могу сам додумать счастливую концовку.

— Даже если на самом деле книга заканчивается плохо?

— Особенно когда книга заканчивается плохо. — Он достал с полки рядом с собой случайную книгу — «Войну миров» Герберта Уэллса, которая, как заметила Эвелин, пряталась в секции военной истории. — Так, что вам нужно знать следующим делом — цена написана не на всех книгах. — Он открыл твердую обложку, и та скрипнула. — Вот, видите? Пусто.

— Тогда как мне узнать, сколько книга стоит?

— Спросить у меня.

— А если вас не будет?

Мистер Мортон поморщил нос:

— Дайте-ка подумать — значит, если это три тома в твердом переплете, начинайте торговаться с трех фунтов шести шиллингов. Если это сокращенный вариант, то цена ниже обычной, можно даже назвать шесть шиллингов, но лучше начинать с девяти. А за бульварный роман я беру два шиллинга, не меньше.

Эвелин кивнула, пытаясь уложить все это в памяти. Три фунта, девять шиллингов, два шиллинга.

— Запомню, — сказала она с большей уверенностью, чем чувствовала на самом деле.

— А если книга редкая, начинайте с более высокой цены.

— А как я пойму, что она редкая?

— Потому что редкие книги я храню в витрине или же здесь, — сказал он, подводя ее к массивному стеллажу у письменного стола.

На его полках стояло, наверное, томов двадцать — книги всех сортов, все в красивейших переплетах. Они напомнили ей библиотеку прадедушки в Риккалл-холле — комнату, от пола до потолка уставленную книгами, каждая в позолоченном переплете. Теперь, надо полагать, все они распроданы. На своем месте, вероятно, этих книг больше нет.

— И последнее, — сказал он. — Есть два правила, которые вы должны пообещать соблюдать, если хотите здесь работать. Это простые правила, и если вы будете им следовать, то мы отлично с вами поладим.

— Конечно, — ответила Эвелин.

— Правило первое: всегда приносите мне почту в тот самый момент, когда она поступит. В тот самый момент. Даже если я наверху. Даже если я еще сплю — ради почты вы можете меня разбудить. А если я отошел, сообщайте мне, как только вернусь. Хотя отлучаюсь я крайне редко. Свой день я планирую вокруг почты.

Эвелин сочла это некоторой причудой, но не подала виду и только кивнула:

— Поняла.

— И второе правило, очень важное. — Он наклонился ближе. — Никогда не оставляйте магазин без присмотра. Если уходите, обязательно запирайте дверь. Потому что это… — Он раскинул руки. — Это не просто работа всей моей жизни, это работа жизни моего отца, а до него — деда. Это все, что у меня есть, и для меня это бесконечно ценно. И теперь я вверяю эту ценность вашей заботе.

— Всегда приносить вам почту, никогда не оставлять магазин без присмотра, — повторила она, загибая пальцы. — Я все поняла, мистер Мортон.

— Очень хорошо, — сказал он. — А теперь можете приступать к протиранию пыли. Могу я попросить вас начать с раздела философии, что в мезонине? Туда никто не поднимался уже, наверное, несколько лет.

Под конец дня у нее болела спина, затекли ноги, а в горле першило от всей той пыли, которой она надышалась за день. Она не продала ни единой книги: когда в четверть четвертого в магазин наконец зашла покупательница, она растерялась, не зная, ходить ли за ней по пятам или оставить в покое. В итоге она сделала нечто среднее: выкрикнула приветствие через весь магазин, и женщина, подпрыгнув от голоса Эвелин так, словно ее ударило током, тут же положила книгу туда, откуда взяла.

В шесть часов мистер Мортон перевернул табличку стороной со словом «Закрыто», заставив колокольчик звякнуть о дверь.

— Думаю, скоро вы тут освоитесь. — Он протянул ей ключ. — Подготовьте все к девяти, как я вам показывал, и открывайтесь. Сам я спущусь в десять. Если что-то срочно понадобится, я буду наверху. — Он указал на незаметную дверь в мезонине. Эвелин пробовала открыть ее, когда вытирала пыль, но было заперто. Теперь она узнала почему. — Лучше просто кричите. Как я сказал, не надо оставлять магазин без присмотра.

— Разумеется, мистер Мортон, — ответила она. — Буду помнить.

Он протянул ей шершавую ладонь:

— Вы хорошо поработали сегодня, мисс Ситон. Просто отлично.

Глава 15

Когда Эвелин вышла из магазина, она настолько не воспринимала ничего вокруг себя от усталости, что даже не заметила, как кто-то позвал ее по имени. Все ее чувства были сосредоточены на том, как сильно болит у нее все тело, как упрямо на глаза опускаются веки, но больше всего — на том, какая ее переполняет гордость. Пусть достижение ее не было так велико, как, например, попасть в ряды первых женщин-врачей, для нее оно ощущалось как грандиозное. Сегодня она сделала шаг вперед. Сегодня она поработала — и к тому же хорошо поработала.

— Эвелин!

Она обернулась и увидела Наоми. Та была с ног до головы одета в прекраснейшего пастельного оттенка розовый, а волосы спускались на плечи блестящими локонами.

— Наоми! — с улыбкой отозвалась Эвелин, подходя к ней. — Что ты здесь делаешь?

— Могу задать тебе тот же вопрос. — Наоми разгладила юбку и со вздохом огромного облегчения сказала: — Словно ангелы услышали мои молитвы!

Эвелин на мгновение растерялась:

— Ты молилась о том, чтобы мистер Мортон взял меня на работу?

— Что? Нет… — Читавшаяся в ее лице напряженность ушла. — Мистер Мортон взял тебя на работу?

— Да, — ответила Эвелин, чувствуя, как в ее груди расцветает гордость. — Пять дней в неделю.

— Вот так сюрприз. — Наоми присвистнула. — Мне он всегда казался скрягой, но мистер Кей отзывается о нем тепло, так что, может, рано я сделала выводы. Как говорит моя мама, меньше предполагай, больше узнавай.

Легко улыбнувшись, Эвелин спросила:

— Как, кстати, дела у мистера Кея, осмелюсь поинтересоваться?

— Ох, в том-то и дело, — вздохнула Наоми. — Сегодня мы наконец с ним вместе идем ужинать. Он меня позвал — или, скорее, я его. В общем, правильнее, наверное, сказать, что мы позвали друг друга. Я, стало быть, начала приглашать его на чай — просто на чашечку чая, — а он подумал, что я имею в виду ужин, и взял да и пригласил меня в «Синий колокольчик»…

— Это же замечательно! — воскликнула Эвелин.

Наоми кивнула:

— Только вот он снова меня неправильно понял. Видишь ли, он был весь такой вежливый, говорил фразы вроде «Не буду ли я так добра соизволить рассмотреть возможность составить ему компанию за ужином» и все в таком духе, так что я пошутила, мол, раз он такой джентльмен, то мне нужна компаньонка. Я просто сделала ему комплимент! Я думала, он поймет, что я просто обратила внимание на его вежливость. Я пыталась его подбодрить. — Наоми начинала нервничать и зашагала туда-сюда у Эвелин перед носом.

— Правильно сделала, — согласилась Эвелин.

— Только он, очевидно, решил, что я говорю буквально. Он привел компаньона! Они сидят сейчас в «Синем колокольчике», и если я заявлюсь одна, то это будет некрасиво и неловко. А что еще хуже, по сравнению с ним я буду выглядеть неприлично! — сказала Наоми с нервным смехом. — Мама повторяла мне: «Номи, Господь воздаст тем, кто говорит просто и много молится», и я с ней согласна, но я взяла и захотела перед ним покрасоваться, показать ему, какая я остроумная, и вот полюбуйтесь. Запуталась в своей же паутине!

Эвелин положила руки на плечи Наоми, стараясь ее успокоить.

— Значит, я пойду с тобой, — сказала она. Ее мать все равно думала, что она помогает леди Вайолет, так что не так уж и далеко она зайдет, если добавит к этому ужин. — И мистер Кей никогда не узнает, что говорила ты несерьезно. У тебя случится долгожданный ужин с ним, и ты не будешь чувствовать себя некрасиво, неловко или неприлично. Я даже попытаюсь как могу развлечь того друга, которого он привел.

Наоми закрыла глаза.

— Спасибо тебе, — сказала она. — Спасибо, спасибо, спасибо.

— Ерунда, — ответила Эвелин, беря Наоми под руку. — Ты увидела на тротуаре потерявшуюся девушку и отвела ее домой. Меньшее, что я могу сделать в ответ, — сопроводить тебя на ужин. Надеюсь только, что я одета для него не слишком мрачно.

Наоми заразительно засмеялась:

— Шутишь, что ли? Ты выглядишь так, что хоть сейчас в оперу идти.

Эвелин опустила взгляд на свою весьма незамысловатую юбку и изящные кружевные манжеты блузки. Но это же был самый простой ее наряд, самая скучная шляпка.

— По правде говоря, думаю, мы с тобой обе немного перестарались с нарядами, — заметила Наоми. — Но у нас есть повод отметить: тебя взяли на работу! В конце концов, если помнить только плохое и забывать о хорошем, то будет казаться, что в жизни есть только черные полосы.

— Здорово сказано, — ответила Эвелин. В последнее время ей действительно казалось, что ее жизнь — это сплошная черная полоса, и от мысли, что сегодня ей есть за что поднять бокал, на душе у нее стало светлее. — А еще нам надо тихонько чокнуться за то, что твой мистер Кей наконец-то собрался с духом.

— Тихонько, — согласилась Наоми. — Ладно, пойдем, «Синий колокольчик» тут прямо за углом.

Эвелин раньше не бывала в местах вроде «Синего колокольчика». Ее мать придерживалась старых взглядов и считала неприличным регулярно ужинать в ресторанах. Именно по этой причине в Лондоне она выбивала им приглашения на как можно большее количество частных ужинов. Так что те разы, когда Эвелин ела в ресторанах, она могла пересчитать по пальцам одной руки. Сегодня настала пора задействовать вторую.

«Синий колокольчик», как поняла Эвелин, рестораном не был. Это был маленький тесный паб с барной стойкой темного красного дерева, занимающей целый угол. С потолка свисали длинные ветки сушеного хмеля, наполняя пространство сладким несвежим запахом, отчасти заглушавшим душок, исходивший от пропитавшихся пивом ковриков. Эвелин поначалу предположила, что трактир обязан своим названием цветку, но, войдя, заметила за барной стойкой огромный лазурный колокол и поняла, что ошиблась.

— Вон они! В углу.

Мужчины — один черноволосый, другой русый, — заметив их, встали. Только подойдя к столику и увидев в мерцании свечей их лица, Эвелин поняла, что знает брюнета. И, судя по изумленному выражению его лица, он узнал ее тоже.

— Вы, — сказал он.

— Мисс Кларк, — поприветствовал мистер Кей, снимая шляпу и сжимая ее трясущимися пальцами. — Это Уильям. А я мистер Кей, но вы можете звать меня Джек, — произнес он, глядя на Наоми. — Вы обе.

Голос Наоми стал как-то нежнее, бархатнее:

— Это моя подруга, мисс Ситон.

— Прошу, зовите меня Эвелин, раз все здесь друг с другом на «ты».

— Эвелин? — вполголоса повторил Уильям. — Ну, Джек, мы теперь с тобой в присутствии леди. Лучше веди себя прилично.

Джек и без того выглядел сконфуженно, а теперь и вовсе стал похож на зайца, встретившего лису.

Эвелин спешно прокашлялась.

— Я подруга Наоми, — заверила она его. — Со мной можно не церемониться.

— Тем не менее, — сказал Уильям, — я бы поставил пенни на то, что вы стояли в одной комнате с королевой.

Эвелин подняла подбородок:

— Ну конечно, я стояла в одной комнате с королевой. Нельзя быть представленным обществу, не откланявшись королеве.

— Вот видишь, Джек? — Уильям сдвинул брови. — Одно неверное движение с твоей стороны — и она об этом доложит. Монаршим особам доложит, можешь не сомневаться.

Наоми снисходительно посмотрела на Уильяма:

— А Джек говорил мне, что характер у тебя, Уильям, непростой. Рада убедиться, что он честный человек.

— И вести себя буду наилучшим образом, — сказал Джек, помогая Наоми снять жакет и неуклюже рассыпаясь в комплиментах о том, какой у нее милый сегодня наряд — и какой розовый.

Уильям же с места не сдвинулся.

— Так откуда же вы друг друга знаете? — спросила Наоми, занимая место напротив Уильяма.

— Долгая история, — ответил он.

— Вовсе нет, — возразила Эвелин. — Нам как-то раз не посчастливилось разделить вместе экипаж.

— В Лондоне? — радостно спросил Джек. — Уилл, видите ли, только оттуда вернулся. Расскажи им о своей сделке с издательством, Уилл. — Уильям открыл рот, но Джек продолжал: — Он обошел со своими первыми главами сто штук издательств, ага. Даже тысячу, вообще-то. А потом попал вот в это, и им понравилось. Да так сильно, что они попросили целый роман. — Он горячо хлопнул друга по спине. Стул под ним скрипнул, когда он откинулся обратно. — Можете себе представить! Мой маленький Уильям — настоящий писатель! Как говорил Господь, упорство всегда побеждает неудачу!

— Это не из Библии, это Вергилий, — сказал Уильям.

— Боже мой. — К ее собственному удивлению, Эвелин это слегка впечатлило. — А я-то думала, что все писатели в пригородах Парижа и Лондона кое-как перебиваются: руки в чернилах, живот урчит.

— То есть если бы я был таким писателем, вы бы меня пожалели?

— Пожалела бы вас?

— М-м-м. Жалеть — чувствовать сострадание к чьему-то несчастью, — сказал Уильям, удерживая ее взгляд.

Глаза его были прекрасны, цвета осенних листьев в свете рассветного солнца, и Эвелин почувствовала, как внутри у нее что-то затрепетало.

— Вовсе нет, — ответила Эвелин. — Я просто хотела сказать…

— Они дали ему огроменный аванс! — перебил Джек, стирая с верхней губы проступивший от волнения пот. — Он снимет верхний этаж в одном из роскошных домов напротив парка — знаете, которые из песчаника? — и будет писать с видом на целый город. Можете себе представить! Мой маленький Уильям — и в таком доме!

— Очень прошу, перестань называть меня маленьким, — сказал Уильям, поднимая стоящий перед ним стакан эля и делая долгий глоток. — Но да. Вечно оставаться в «Черном лебеде» я не могу.

— Не с вашей же удачей, — произнесла Наоми. — Джек, ты, наверное, очень гордишься своим другом.

Эвелин заметила, как Наоми протянула руку почти через весь стол и положила ее на трясущийся кулак Джека. Тот вздрогнул так, словно она пустила по нему электрический ток, однако его рука впервые с тех пор, как они сели за стол, успокоилась.

Наоми продолжила:

— О чем твоя книга, Уильям?

— А, да о том о сем, — пренебрежительно сказал он. — Приключения. Драки.

— Звучит увлекательно, — ободряюще произнесла Наоми.

— Она будет похожа на «Сердце принцессы Озры»? — спросила Эвелин.

— Не дай бог, — ответил Уильям. — В моей книге нет ни намека на романтику, и уж точно нет мужчин, которые сходят с ума по какой-то пустышке.

Эвелин закатила глаза:

— Мне всегда было интересно, почему пустышкой всякий раз нарекают единственно женщину, в то время как все мужчины влюбляются в нее исключительно из-за внешности.

— Полностью согласен. — Взгляд Уильяма зацепился за Эвелин. — Гораздо лучше, я считаю, чтобы герою она не нравилась вопреки своей красоте.

Над столом повисло молчание, и рука Джека снова начала дергаться.

— Пойду, пожалуй, спрошу, что сегодня подают, — сказал он, вставая так резко, что его стул опрокинулся и приземлился на пол с ужасным треском.

— Давай, — согласился Уильям и затем — Эвелин была уверена, что услышала это, — добавил вполголоса: — Не слишком с этим затягивай.

Джек поднял стул и со скрипом задвинул его обратно под стол.

— Прошу прощения, — сказал он, приглаживая непослушную прядь волос. — Какой-то я сегодня рассеянный.

— Я схожу с тобой, — предложила Наоми, грациозно поднимаясь.

— О, не стоит…

— Я настаиваю, — ответила она, смотря на Джека с красивой широкой улыбкой.

Эвелин проводила их взглядом. Джек был рослым мужчиной, примерно на голову выше Наоми, и к тому же хорош собой. У него были добрые глаза, и Эвелин обратила внимание, что он принарядился и причесался, хотя с макассаровым маслом слегка переборщил: его рыже-русые локоны в нем буквально тонули. Они с Наоми вместе стояли у бара, и Эвелин наблюдала, как та смеется, а поза Джека становится все более расслабленной.

— Ну так что, откуда вы знаете Наоми? — спросил Уильям, нарушив повисшее между ними молчание. — Тоже запрыгнули к ней в карету?

Эвелин повернула голову.

— Она проводила меня до дома пару недель назад, — ответила она. — В первые дни после того, как я приехала в город. Я заблудилась.

— Как-то часто вы теряетесь, — сказал Уильям, поднимая брови. — Бывают, знаете, способы и попроще знакомиться с людьми в новом городе. Не обязательно слоняться по улицам и заявлять направо и налево, что вы заблудились.

— Я правда заблудилась, — возмущенно ответила Эвелин.

— М-м-м. А та повозка была единственной, в которой вы могли уехать.

— Так и было!

Уильям вновь вскинул брови.

— Знаете, я все еще хочу послушать вашу историю. Возможно, даже добавить ее в книгу.

— Что ж, теперь я вам точно ничего не расскажу, — строгим тоном отрезала Эвелин, но ее губы тут же невольно дрогнули в улыбке. — Но мне любопытна одна вещь.

— Только одна? — удивился Уильям. — А я-то думал, что меня окружает аура чрезвычайной таинственности.

— Мистер Кей — то есть Джек — сказал, что вы вернулись в Йорк, купаясь в лучах славы. Однако тем вечером вы утверждали, что день у вас выдался адский, как и весь год. По-моему, со славой это немного не вяжется.

Уильям вспыхнул:

— Плохие дни что, нынче запрещены?

— Конечно нет, — ответила Эвелин. — Но почему вы назвали год, в который вы, судя по рассказам, заключили очень выгодный договор с издательством, адским?

Уильям почесал бровь:

— Уверен, вы что-то не так запомнили.

— А я думаю, что запомнила все правильно.

— Нет, — ответил он уже более резким тоном. — Давайте-ка сменим тему.

От неловкого молчания их спас Джек, как раз вернувшийся с четырьмя бокалами шерри и маленькой черной доской, на которой было мелом написано сегодняшнее меню.

— У нас праздник, — объяснила Наоми, заметив, что Уильям уставился на напитки, как на яд. — Эвелин сегодня устроилась на работу.

— Работу? — фыркнул Уильям. — У таких, как вы, разве не аллергия на подобного рода вещи?

— Поздравляю, — сказал Джек, совершенно не обращая внимания на Уильяма и улыбаясь ей во весь рот. — Что за работа?

— В книжном магазине, — ответила Эвелин, принимая бокал у Наоми.

— В «Книжной лавке фонарщика», — уточнила Наоми.

— Он так не называется… — хором произнесли Уильям и Эвелин за мгновение до того, как тот изменился в лице.

— Прости, что ты сейчас сказал? — спросил Уильям одновременно с тем, как Эвелин уточнила:

— Он называется «Лавка Мортона». Мистер Мортон принял меня сегодня на работу.

Джек замер в недоумении, и в воздухе щелчком кнута раздалось изумленное «Что?!» Уильяма.

— Вы знаете этот магазин? — спросила Эвелин.

— Знаю? — Рука Уильяма крепче сжала бокал. — Это книжный моего дяди. Говарда Мортона.

— Да! Именно он меня сегодня и нанял.

Уильям залпом выпил шерри.

Джек с запозданием предложил:

— Выпьем!

— Это моя работа, — сухо произнес Уильям.

— Так-так, — сказал Джек, кладя руку на плечо друга. — По-моему, ты говорил, что не остановился у дяди лишь потому, что тогда он заставит тебя на него работать. Получается, все вышло наилучшим образом, разве нет?

— Черта с два все вышло «наилучшим образом». — Уильям щелкнул пальцами по бокалу, и тот звякнул. — Я не могу просто сидеть тут целый год и ждать, пока закончится весь мой аванс. Я собирался сходить к нему завтра и спросить, не сможет ли он взять меня помощником на пару дней в неделю — чтобы покрыть расходы и все такое. А иначе я останусь без денег уже к Рождеству.

— Подождите. — Эвелин покачала головой. — Вы сказали, что мистер Мортон ваш дядя?

— По сути, он ему больше чем дядя, — сказал Джек. — Он, можно сказать, его вырастил, да. Уилла отправили сюда из Ливерпуля после того, как…

— Достаточно. — Уильям хлопнул ладонью по столу, отчего бокалы на нем подпрыгнули. — Спасибо, Джек, но я и сам могу изложить всем историю своей жизни, когда и если того захочу.

Джек смущенно улыбнулся:

— Прости. Ты знаешь, каким я становлюсь, когда нервничаю. — Он соединил и разъединил пальцы, как бы изображая рот.

— Не нервничай, — сказала Наоми. — Я вот совершенно спокойна. — Она слегка понизила голос: — По-моему, чудесно пообщаться наконец где-то, кроме работы. Кажется, я доставляю белье в «Черный лебедь» уже много-много лет.

— Два года, — произнес Джек, кивая. — Два года, три недели и четыре дня, если точно.

Эвелин снова переключила свое внимание на него:

— Как ты это узнал?

— Потому что отметил это у себя в дневнике. Я написал, что увидел в тот день самую красивую женщину в мире и что надеюсь встретить ее и завтра, и увидел, а потом… — Джек остановился, и щеки его залились румянцем. — Ну вот, опять я ляпнул лишнего. Язык у меня как помело. Мисс Кларк, прошу, не смущайтесь, я не хотел…

Сидящая рядом с ним Наоми вся сияла.

— Думаю, это самое романтичное, что я когда-либо слышала, — сказала она.

Уильям встал.

— Прошу меня извинить, — произнес он. — Мне нужно пойти поговорить с дядей.

— Да ладно тебе, — одернул его Джек. — Он же не уволит Эвелин по первому твоему слову. Присядь и спокойно поужинай.

— Не уволит? — Уильям неохотно сел. В его взгляде, устремленном на Эвелин, читался нескрываемый вызов и что-то такое, что никак не поддавалось ее пониманию. — Это мы еще посмотрим.

Глава 16

— Уильям Мортон прямо как куст остролиста, — сказала Эвелин, когда они с Наоми после ужина шли домой. — Издалека прекрасен, вблизи — неприятен и колюч. Как думаешь, он серьезно говорил, что попробует сделать так, чтобы меня уволили? Я ведь только-только начала!

Наоми улыбнулась уголком рта.

— Я дам тебе, наверное, тот же совет, что дала мне мама, когда я начинала работать, — ответила она. — Звучит он так: «Лучше принять бой и получить удар в лицо, чем убежать и получить пулю в спину».

Глаза Эвелин округлились.

— Не ожидала, что в прачечных так опасно работать.

— Моя мама дает универсальные советы. — Наоми пожала плечами. — Но в одном она точно права: если ты чего-то хочешь, будь готова за это побороться.

— Побороться с Уильямом, ты хочешь сказать.

Эта мысль не давала ей покоя всю дорогу, пока она не открыла дверь и не увидела тетю, которая стояла в ночной сорочке почти в полной темноте у двери утренней гостиной и прижималась к ней ухом.

— Не входи туда, — серьезным тоном сказала тетушка Клара. — Твоя мать плачет.

Эвелин поспешила отколоть от прически шляпку.

— Почему? Что случилось?

— Ну, для начала ее дочь пропала куда-то на целый день, — ответила тетушка Клара, неодобрительно поджав губы. — Ты не вернулась домой даже к ужину, так что, полагаю, она беспокоится о тебе. А может, она плачет просто потому, что не ожидала, что будет просиживать каждый день столько времени в моей утренней гостиной.

Эвелин невозмутимо взглянула на тетю:

— То есть вы хотите сказать, что не заходили к ней и не спрашивали, почему она плачет?

— Боже упаси, нет, — произнесла тетушка Клара. — Она стала бы рассказывать, а мне пришлось бы слушать, и тогда весь вечер коту под хвост. У меня вообще-то режим. В девять часов — напиток, а к десяти я уже в постели.

— А-а-а, — ответила Эвелин. — Так вот почему вы топчетесь перед дверью. У вас там шерри?

Тетушка Клара попыталась выдать промелькнувшую на ее лице вспышку стыда за негодование, но Эвелин все заметила.

— Свои минуты отчаяния я переживаю в собственной комнате, — сказала тетушка Клара, — как того требует приличие. Так я никому не причиню неудобства.

— Посоветую маменьке, чтобы в следующий раз лучше планировала свои эмоции, — ответила Эвелин, закатив глаза, и открыла дверь.

В комнате было темно. Шторы были задвинуты, ни одна свеча не горела. Эвелин едва смогла разглядеть на диване силуэт матери, и, если бы не периодические всхлипывания, она бы подумала, что в гостиной никого нет.

— Мама? — мягко позвала Эвелин. — Почему вы плачете в темноте?

— Потому что мне лучше не жечь лишний раз свечи твоей бедной тетушки, — ответила Сесилия, прочищая горло. — Плакать я могу и без света.

— Но на улице еще довольно светло, — сказала Эвелин, отодвигая одну из штор и впуская в комнату тонкую полоску голубоватого сумеречного света, которого хватило, чтобы окрасить комнату в приглушенные серые тона.

Краем глаза Эвелин заметила позади себя мерцание свечи в руках у тетушки Клары, а затем услышала звук открывающегося графина.

— Не обращайте на меня внимания, — сказала тетушка Клара. — Меня здесь нет.

Эвелин села рядом с матерью и, взяв ее за руки, нежно их сжала.

— Что случилось, мама? Прошу вас, объясните.

Сесилия не смотрела на нее.

— Мне вернули все мои визитные карточки, — сказала она, в очередной раз прижимая к глазам носовой платок. — Ты можешь в это поверить? Со мной не желает встретиться ни одна из моих знакомых леди. Даже те, которых я считала подругами. — Ее мать так сильно стиснула ей руки, что Эвелин почувствовала, как они горят. — Ты знаешь, сколько стараний я вложила за все эти годы, чтобы быть принятой в их обществе, Эвелин? А теперь все потеряно, и я… я и здесь осталась одна.

— Вы не одна. — Эвелин притянула мать к себе и заключила в объятия. — У вас есть я. И мы не останемся жить тут навечно.

— Останемся. — Сесилия всхлипывала, уткнувшись ей в плечо. — Мы останемся жить тут навечно, и я буду такой же, как тетушка Клара. Солнце не успеет сесть, а я уже налью себе стакан.

Эвелин услышала, как фыркнула тетушка Клара. Из прихожей донесся ее голос:

— Ты так говоришь, как будто это что-то плохое.

— Хотите знать, что я думаю? — мягко спросила Эвелин. — Мне кажется, что нам дана возможность начать все с начала.

— Я не хочу начинать с начала! — Плечо Эвелин загудело от голоса матери. — Я вижу, как женщины, которых я считала своими подругами, смеются надо мной и над тем, как я снова обращаюсь в ничто. Я хочу вернуть нашу прежнюю жизнь.

Неделю назад Эвелин бы с ней согласилась. Но теперь?

Теперь Эвелин казалось, что она провела всю свою жизнь в четырех стенах, в заточении, и вот наконец дверь ее комнаты распахнулась.

— Я думаю, что нам нужно найти свое собственное место в мире. Свою собственную опору, — сказала Эвелин, прижимая ее к себе еще крепче. — Ты не согласна?

Сесилия села, вытирая влагу под глазами.

— Однажды я уже это сделала. У меня больше нет ни сил, ни гордости повторять это.

— Значит, это предприму я, — сказала Эвелин тихо, но решительно. — За нас обеих.

Мать сжала ее руку:

— Пока ты будешь держаться леди Вайолет, я думаю, все у нас будет в порядке. Она нашла тебе какое-то занятие? Благотворительность или еще что-нибудь, на чем ты могла бы сосредоточиться? Полагаю, ужинала ты с ней?

Эвелин не хотела прямо лгать своей матери. Не могла. Так что просто сказала:

— Я определенно нашла себе стоящее занятие.

— Хорошо, — ответила Сесилия, делая глубокий вдох. — Это очень меня успокаивает.

— А знаешь, что еще отлично успокаивает в трудные времена? — послышался с лестницы голос тетушки Клары. — Шерри.

Уильям стоял на Оксфорд-Клоус, переводя взгляд то на дом перед собой, то на клочок бумаги у себя в руке. Место было определенно правильное, только вот в «Йоркширском вестнике» не упоминалось, что дом этот, казалось, рассыплется от первого же ощутимого порыва ветра.

Он поставил свои чемоданы на нижнюю ступеньку, поднялся и позвонил в дверь. С другой стороны женский голос громко кого-то позвал, и в ответ прозвучало мужское ворчание. Приблизились тяжелые шаги — он бессознательно их считал, пока дверь не открылась, — и на пороге появился краснолицый мужчина, очень похожий на медведя: толстый, с густой щетиной на лице.

Он скрестил руки на груди, и его круглый живот стал еще более явным.

— Знаете, люди обычно не отправляют писем в ответ на объявление. Они просто приходят и стучат в дверь.

Уильям виновато улыбнулся:

— Я подумал, будет лучше написать заранее, чтобы не оказалось, что я приехал, а вы уже сдали комнату. — Если он собирался продолжать притворяться успешным писателем, ему нельзя было возвращаться в тесную комнатенку к дяде Говарду, тем более что весь смысл отъезда в Лондон заключался в том, чтобы самому встать на ноги.

Мужчина только пожал плечами.

— Покажу вам сначала ту комнату, что в подвале, — сказал он, обводя Уильяма взглядом с ног до головы. — Она дешевле.

Уильяму ударил в нос запах плесени, как только он ступил внутрь. Несмотря на теплую погоду, в комнате почему-то было ужасно холодно, а окно было покрыто столь толстым слоем сажи, что сквозь стекло проникало ничтожно малое количество света. К стене в углу прижималась кровать, у которой стоял сундук для пожитков. Рядом с ним лежала маленькая треснувшая чаша для умывания, а в ней — сколотая кружка. Всё. Больше в комнате ничего не было. Только эти четыре предмета, запах плесени и атмосфера холодного чулана. А Уильяму еще не нравилась его комнатушка в пансионе в Сохо. В ней был хотя бы комод, а здесь кто-то будто намеренно пытался воссоздать обстановку Йоркской тюрьмы.

— Ничего лишнего, — громко сказал мистер Лейч. — Зимой немного прохладно, но для этого и существуют одеяла, а?

Уильям прочистил горло:

— А комната подороже?

— Наверху, — ответил мистер Лейч. — Пройдемте со мной.

Они преодолели с ним два пролета, и Уильям осознал, что взбираться им предстоит на самый верх. Где-то над ним закричал ребенок.

— Вот комната подороже, — произнес мистер Лейч, открывая дверь.

Эта комната, к счастью, оказалась просторнее и светлее. Кровать стояла по центру, по бокам — потертые приставные столики. В одном углу комнаты был платяной шкаф — одна его дверца висела чуть ниже другой, а напротив него — комод. Писать было не на чем, но это можно было делать и в книжном магазине.

— За эту я прошу семь шиллингов в неделю, за первую неделю беру аванс. Комната в подвале — два шиллинга в неделю, но если лапы у вас не перепончатые, то я бы рекомендовал вам снять эту. Подвал зимой подтекает.

Уильям поставил чемоданы на пол и достал из кармана кошелек. Семь шиллингов составляли куда большую часть остававшихся у него денег, чем ему хотелось отдавать каждую неделю, но жить на улице ему не хотелось тоже.

— Вот, держите, — сказал он, высыпая монеты в красную ладонь хозяина. — Я беру эту комнату.

— Люблю людей, которые быстро принимают решения, — ответил мистер Лейч, пряча деньги в карман. — Туалет на улице: спускаетесь вниз и по коридору наружу. Шиллинг в месяц за удаление отходов.

Уильям поморщился.

— Ясно, — сказал он, добавляя единицу к своим умственным подсчетам.

— Если возникнут вопросы, то я живу на третьем этаже. — Мистер Лейч наклонился ближе. — Но мне больше нравятся жильцы, у которых вопросов нет, если вы понимаете, о чем я.

— Понимаю, — ответил Уильям, желая, чтобы хозяин поскорее ушел и оставил его одного осматривать комнату. — Постараюсь лишний раз вас не беспокоить.

— Вот, сразу видно хорошего человека, — сказал мистер Лейч, закрывая за собой дверь.

Уильям с минуту постоял на месте, озираясь вокруг. Затем сомкнул веки.

Он попытался представить, каково было бы жить в одном из тех новых белоснежных домов на Сент-Леонардс-Плейс, тех, которые можно было рассмотреть из садов Йоркского музея. Он представил себе, как его туфли будут мягко, умиротворяюще стучать по ступеням лестницы, как этот звук будет эхом раздаваться в вестибюле, пока он, поднимаясь к себе, будет рассматривать по пути огромные картины: сцены охоты и фрукты в изящных вазах. Его будет сопровождать лакей? Вероятно. А затем сама комната — какая она будет просторная, сколько в ней будет воздуха. Он попытался представить на кровати толстое покрывало — бархатное или, быть может, шелковое, чтобы было мягким на ощупь.

Уильям представил человека, который неспешно пройдет в эту комнату, представил его багаж, походку, непринужденную улыбку на его лице.

Но это был не он.

Кем бы ни был мужчина в его воображении, им он точно не был.

Он прикусил губу так сильно, что на ней проступила кровь. Все это время он лгал. Друзьям. Домовладельцу. Мальчишке-газетчику из киоска на Гиллигейт. Женщине в пекарне сегодня утром, которая, по сути, ничего у него и не спрашивала. Всем им он давал понять одно: «Я успешен». В то время как на самом деле рвалось из него другое. «Я не неудачник. Разве вы не видите? Я больше не неудачник».

Но даже это была ложь.

Он зажмурился сильнее, пытаясь удержать в голове эту великолепную картинку: комната цвета теплого песка, подъемные окна с кремовыми шелковыми шторами и письменный стол, вырезанный из древнего дуба. Но и эта картинка уже ускользала, растворяясь в темноте его разума.

Уильям остался наедине с помятыми чемоданами, пустеющими карманами и спутанными черными волосами в этих четырех обсыпающихся стенах.

Глава 17

7 июня 1899 года

Подходя в среду утром к книжному магазину, Эвелин заметила у перил моста Уильяма Мортона. Он стоял спиной к воде — бледно-голубому зеркалу, сияющему в лучах раннего солнца, — и явно ждал Эвелин.

С утра ей показалось, что на улице весьма свежо и не лишним будет надеть плащ. Уильям же стоял, держа свой пиджак в руках: темные пряди небрежно спадали ему на глаза, а закатанные рукава рубашки обнажали загорелые предплечья.

Он поднял взгляд, и Эвелин поняла, что он ее заметил. Его губы дернулись в едва различимой улыбке, которая тут же исчезла, уступив место морщинам на лбу.

Вчера он никак не дал о себе знать, да и мистер Мортон ни словом не обмолвился о том, что сегодня придет его племянник и заберет у нее работу, так что Эвелин понадеялась, что он обо всем забыл. Однако он не забыл.

— А вы рано, — сказал он, грациозно подскакивая к ней. — Есть ключ?

— И вам доброго утра. — Она не стала останавливаться, и Уильям пошел рядом с ней. — Вообще-то я вовремя. Магазин открывается сегодня в девять.

— В девять? — Она не могла видеть, как он нахмурился, но прекрасно это услышала. — Магазин никогда не открывается в девять.

— Теперь открывается, — сказала она, подходя к двери и просовывая в замок ржавый ключ. Но, как бы сильно она ни упиралась в дверь плечом, как показывал мистер Мортон, ключ в тугом замке поворачиваться не хотел.

— Дайте-ка, — сказал Уильям. — Отойдите, и я помогу.

— Нет, спасибо, — ответила Эвелин, в очередной раз толкнув плечом дверь и почувствовав, как черные перья на ее шляпке помялись. — Потому что есть у меня смутное подозрение, что если я отойду, то вы проскользнете внутрь, а я останусь на улице.

Уильям приподнял бровь, однако плохо скрываемая усмешка на его губах свидетельствовала о том, что подозрения ее были не полностью безосновательны.

— Хорошо, — сказал он. — Будь по-вашему. — И он встал позади нее, обхватив рукой ее сжимавшие ключ пальцы в перчатке и прижавшись плечом к двери. — Попробуем вместе.

— Правда! — фыркнула Эвелин, чувствуя, как по ее щекам расползается румянец. Он стоял так близко, что она ощущала запах мыла и дыма, исходящий от его кожи. — Я справлюсь.

— Боже, — прокряхтел Уильям, толкая дверь. — Так сильно его обычно не заедает.

— Возможно, магазин просто не желает вас впускать, — сказала Эвелин.

Уильям за ее спиной раздраженно вздохнул:

— Отлично. То есть Гови уже поведал вам свои дурацкие теории? Ладно, поднажмем вместе. На счет «три». Раз, два…

Дверь распахнулась на «три», и Эвелин, пошатнувшись, испытала одновременно ужас и облегчение, когда рука Уильяма поймала ее за талию и не дала ей упасть. Внутри пахло спертым нагревшимся воздухом и пылью, а задернутые шторы погружали магазин в уныние и мрак.

— Осторожно, — сказал Уильям, уводя взгляд от ее глаз и останавливая его на ее шляпке. — Вы же не хотите испортить себе… гнездо?

Эвелин посмотрела на него со всей строгостью, которую только смогла изобразить, хотя ее сердце стучало, сбиваясь с ритма, у самого горла.

— Это шляпа. А вы можете подождать снаружи. Мистер Мортон не давал мне разрешения впускать людей в магазин.

— Я не «люди», — возразил Уильям, обходя ее с уверенной улыбкой. — Я его любимый племянник, который собирается оставить вас сегодня без работы.

— Мне казалось, что если бы вы говорили серьезно, то уже бы это сделали.

— А, так я был занят.

Эвелин поспешила за ним. Он направлялся к лестнице, ведущей в мезонин; и ей нужно было во что бы то ни стало оказаться там первой. Она домчалась чуть ли не бегом и расставила руки между обоими перилами, преграждая ему дорогу.

— Серьезно? — сказал Уильям, поднимая бровь. — Что за ребячество!

— Я всего лишь копирую вас, — ответила Эвелин. — Вы увидели, как кто-то другой играет с брошенной игрушкой, и вдруг осознали, что вообще-то сами ее хотите.

— Вы все не так поняли.

— Да? — удивилась Эвелин. — А как нужно было понять?

— Произошло досадное недоразумение.

Эвелин фыркнула:

— Вы не уразумели, что моя работа не подлежит обсуждению, хотите сказать?

— Да господи боже мой! — его голос зазвучал острее и резче. — Это магазин моей семьи! И управляет им мой дядя.

Эвелин пожала плечами:

— Я не мешаю вам увидеться с ним.

— Но и не пропускаете тоже, — ответил он. — Вы хотите, чтобы я протиснулся через вас?

— А вы попробуйте.

— Хорошо. — Он раздраженно фыркнул: — Пусть будет по-вашему. — Он прижался спиной к перилам так, что ее локоть уперся ему в грудь. — Знаете, если вы хотели снова оказаться поближе ко мне, то могли бы так и сказать, а не вынуждать меня изгибаться тут, как в цирке.

Эвелин скрестила руки на груди:

— Я не хочу быть к вам ближе.

Уильям, усмехнувшись, прошел мимо нее.

— Почему-то я верю, когда вы так говорите. А теперь, если позволите…

Он взбежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, и плескавшееся чувство в животе у Эвелин переросло в настоящие волны. Наоми была права. Если она хотела доказать, что может сохранить эту работу, то лучшим способом это сделать была, собственно, работа. И сейчас она состояла в том, чтобы за сорок пять минут подготовить по-прежнему наполовину утопающий в пыли магазин к открытию.

В девять часов Эвелин открыла магазин и подперла дверь пресс-папье, которое мистер Мортон держал на кассе. Она перевесила табличку «Открыто» с гаргульи на саму дверь, встала у входа и во мраке и тишине стала ждать.

Она ждала. И ждала. И ждала.

В пятнадцать минут одиннадцатого какая-то женщина остановилась у окна и стала рассматривать позолоченный часослов. Эвелин поймала ее взгляд сквозь стекло и приветливо ей улыбнулась.

Женщина в тот же миг отвернулась и ушла прочь.

В половине двенадцатого в магазин зашел мужчина — такой уверенной и бодрой походкой, что Эвелин уже не сомневалась в первой продаже. Вот о каких покупателях говорил мистер Мортон: о тех, кто точно знает, какую книгу хочет и где ее купить!

Конечно же, он просто вручил Эвелин почту, и она осознала свою ошибку.

Два письма представляли собой рекламу: одно — торговца бумагой из Рипона, сулившее мистеру Мортону лишить его даже той выручки, что ему удавалось получать; второе — чудодейственного бальзама, возвращавшего волосы даже самому лысому человеку.

Третье письмо было толстым, в помятом конверте, а на марке было написано: «Калькутта». Интересно, что за знакомые были у мистера Мортона в далекой Калькутте? Адреса отправителя на обратной стороне не было, только две простые буквы: «Г. Н.».

— Это почта?

Засуетившись, Эвелин спрятала письмо под рекламными буклетами.

— Только что доставили, мистер Мортон. Я как раз собиралась закрыть дверь и принести ее вам.

— Нет-нет, не нужно, я уже тут, — сказал он, с нетерпением протягивая руку. На почту он даже не взглянул, просто засунул ее в карман пиджака. — Как продвигается ваш эксперимент? Продали что-нибудь с утра?

— Еще нет, — ответила Эвелин, пытаясь сохранить уверенность в голосе. — Думаю, людям нужна будет неделя-другая, чтобы привыкнуть к нашим новым часам работы.

— Или же нам нужна будет неделя-другая, чтобы понять, что открываться раньше одиннадцати нет смысла. — Из-за спины своего дяди показался Уильям, озарив Эвелин сияющей улыбкой.

— Что ж, Уильям мне тут поведал о своем затруднительном положении, — сказал мистер Мортон. — Полагаю, и вы уже обо всем в курсе, мисс Ситон?

Она кивнула, чувствуя, как подскочило в груди ее сердце.

— Хорошо, значит, недопонимания не возникнет. Итак, учитывая, что я вообще не собирался нанимать себе помощников, ситуация вышла щекотливая.

— Вовсе не щекотливая, — возразил Уильям. — Ты уже согласился взять одного помощника. Просто вышвырни его, и всё.

— Уильям…

— Пожалуйста, мистер Мортон, не надо, — сказала Эвелин, делая шаг вперед. — Я трудолюбива, и у меня много идей насчет магазина. Вот утром, например, мне пришло в голову, что можно поставить на улице рекламный щит, как у мясника, видели? На нем можно писать анонсы новых книг или просто приглашать людей зайти внутрь. Слишком многие просто проходят мимо; и мне начинает казаться, что нам нужно искать новые способы привлекать их внимание.

— Ты это слышал, дядя Гови? — сказал Уильям, ловя ее взгляд. — Она хочет брать рекламные советы у мясника.

— Уильям. — Голос мистера Мортона прозвучал как предупреждение. — Я не собираюсь вас увольнять, Эвелин, — мягко произнес он. — Но мне не по средствам держать вас обоих до бесконечности. Поэтому, полагаю, будет лучше пересмотреть условия нашего маленького эксперимента.

— Ты ничего не говорил об эксперименте, — обеспокоенно сказал Уильям.

Мистер Мортон поправил пальцем очки.

— С этого момента и до Рождества вы будете работать у меня оба. Кто продаст больше книг и принесет магазину большую прибыль, тому и достанется работа.

— Дядя! — Уильям побледнел. — Ты же это не серьезно?

— Конечно серьезно, — ответил мистер Мортон. — И еще я, пожалуй, снова установлю ежемесячное вознаграждение за лучшие продажи. — Он повернулся к Эвелин. — Когда мы с Уильямом работали тут вместе, мы вознаграждали себя за хорошие продажи глотком виски. А в одиночестве мне это показалось как-то тоскливо.

— Будто бы такая леди, как Эвелин, станет пить виски, — произнес Уильям, закатив глаза.

— Я пробовала виски, — возмущенно ответила она.

Как-то раз она проникла к отцу в кабинет и отлила себе чуть-чуть из графина. Горло ей тогда обожгло жутко.

— Это же просто абсурд, — сказал Уильям. — Как ты можешь заставлять меня с ней соревноваться! Я твой племянник. А она… она просто какая-то непонятная женщина, которая заявилась сюда из прихоти и решила для разнообразия устроиться на работу!

— Это не так. — Эвелин посмотрела на него испепеляющим взглядом. — И я буду благодарна, если вы перестанете делать обо мне поспешные выводы.

— Она правда провела целое исследование, — сказал мистер Мортон. — Даже составила мне полный отчет. Так что новых идей нам хватит на все лето, и я очень надеюсь, что они помогут нам увеличить продажи. В связи с этим вот мой следующий пункт: я, очевидно, не могу платить вам обоим по фунту и два шиллинга в неделю из того дохода, который на данный момент приносит магазин. Поэтому постарайтесь сделать так, чтобы наши продажи действительно выросли, иначе зарплату вашу придется уменьшить.

— Тебя же никогда не волновало, сколько книг ты продашь, — возмутился Уильям. — Ты говорил, что люди, которые хотят купить книгу, сами придут и купят ее.

— Говорил, — ответил дядя, снова поправляя съехавшие с переносицы очки. — Только вот, судя по всему, такой подход слегка устарел. Пока у наших конкурентов дела идут в гору, этот магазин стоит пустой. Полагаю, настало время перемен.

Уильям фыркнул и взбежал по лестнице в мезонин, где, судя по звуку, ударил кулаком о стопку книг и громко выругался.

Эвелин снова повернулась к мистеру Мортону:

— Кажется, он не в восторге от того, что мы будем работать вместе.

Мистер Мортон засмеялся:

— А мне кажется, он не в восторге от того, что ему вообще придется работать, милая. Парень он хороший, вот только ленивый. Приятно видеть, что хоть кому-то удалось наконец дать ему пинка.

— Вы серьезно говорили, что работа останется тому, кто продаст больше книг?

— Абсолютно серьезно, мисс Ситон, — сказал он, хлопая ее по плечу. — Однако мне стоит напомнить вам, что у Уильяма за плечами десяток лет опыта — у вас же такого нет, так что на вашем месте я бы поработал над своей методикой продаж. А теперь, если вы меня извините, меня ждет очень важная почта. — И он стал подниматься в мезонин, бормоча под нос что-то вроде: — О боже, опять какой-то бальзам от облысения. Как по мне, так лучше бы они сделали бальзам, который распутает мне волосы.

Оставшись одна, Эвелин впервые за, как ей казалось, несколько часов, глубоко вдохнула и разгладила руками юбку. Работу она не потеряет. Ей всего-то и нужно, что продать больше книг, чем Уильям, и очаровать посетителей.

Разве сложно?

Глава 18

Как оказалось, сложно, потому что к концу недели Эвелин так и не продала ни единой книги. «Даже постоянным покупателям!» — смеялся Уильям; и в пятницу вечером, перед тем как переступить порог Портхейвен-Хауса, она ощущала себя весьма подавленно.

Пока не увидела мать: ее отсутствующее выражение лица и блуждающий взгляд. На мгновение ей показалось, что сейчас она отчитает ее за то, что каждый день дочь уходит из дома слишком рано, а возвращается поздно, но, заметив, как бледна ее кожа и как предательски трясутся пальцы, Эвелин поняла, что мать вернулась к своей старой привычке вставать в обед и пытаться привести себя в чувства колоссальным количеством чая.

— Мне нужно кое-что тебе рассказать, — начала Сесилия, помогая Эвелин расстегнуть плащ. — Но перед этим я хочу, чтобы ты знала, что я сделала это из наилучших побуждений.

Эвелин перестала расстегивать пуговицы, во рту у нее внезапно стало сухо.

— Мама…

— Я уверена, потом ты скажешь мне «спасибо», — поспешила сказать Сесилия. — Я связалась с тем добрым господином из твоей бальной книжки.

Эвелин не сразу поняла, о чем она вообще говорит.

— С мистером Моррисом? Натаниэлем?

— Да! С мистером Моррисом, американцем. Ты знаешь, по одной только манере письма он показался мне совершенно очаровательным.

Эвелин повесила плащ на вешалку.

— Мама, зачем вы написали Натаниэлю? И как вы ему написали? У него же нет постоянного адреса в Йорке.

— Это правда, его семья, судя по всему, родом из места под названием Массачусетс. Ты знала, что у них свое издательство? Письмо туда я, разумеется, послать не могла, так что я написала леди Вайолет. Все-таки именно она единственная не оставляла мои письма без ответа, ведь у нее очень, очень доброе сердце. Я спросила у нее о мистере Моррисе, и она передала ему мое письмо, а он написал мне в ответ тем же способом! — Ее мать сдвинула брови. — Она тебе не рассказывала?

— Нет, — осторожно произнесла Эвелин. Она и забыла, что ее мать переписывается с леди Вайолет. Это было… опасно. Однако, предположила она, если бы леди Вайолет сказала матери что-то лишнее, она бы уже об этом знала. — Но мама, зачем вы написали Натаниэлю?

— Потому что сама ты и пальцем не пошевелишь, дорогая, а иногда нужно делать первый шаг. И это сработало! Он хочет поужинать с нами обеими, когда в следующий раз будет в Йорке.

Эвелин щипнула себя за переносицу:

— А вам не приходило в голову поинтересоваться, захочу ли я идти на ужин с ним?

— О, разумеется, захочешь, — ответила Сесилия, размахивая руками прямо у нее перед носом. — Ты молодая женщина, он молодой мужчина. Этим вы и должны заниматься! Смотреть друг на друга при свете свечей…

— А романтическую атмосферу за столом будет создавать моя мать, — буркнула Эвелин.

— Как знать, может, вы и правда друг другу приглянетесь.

Эвелин нахмурилась:

— Вы думаете, раз он согласился из жалости со мной станцевать, то захочет на мне жениться?

— Ничего такого я не говорила. — Сесилия отвернулась и пошла по длинному коридору, но не в утреннюю гостиную, как сперва предположила Эвелин, а на кухню. Войдя за ней, Эвелин увидела на столе столько морковки, что ей можно было бы накормить целое стадо оголодавших ослов. Какая-то ее часть была еще даже не очищена, а какая-то — уже нарезана. — Давай просто сходим с этим человеком на ужин. Вот и всё.

Эвелин скрестила на груди руки:

— Вот и всё? Серьезно?

— Пока да. — Сесилия едва заметно ей улыбнулась. — А потом, если так случится, что ты в него влюбишься и все мои подруги, которые перестали отвечать на мои письма, увидят нас во всем великолепии на вашей роскошной свадьбе и захотят снова принять нас в свое общество…

Эвелин вздохнула:

— Мама.

— …тогда это будет просто приятный бонус! А теперь иди и умойся перед ужином. Тетушка Клара не хочет нанимать кухарку, так что я взяла все в свои руки.

Пытаясь как-то ослабить все нарастающее в голове напряжение, Эвелин потерла себе пальцами лоб. Логика ее матери была настолько нездорова, что она даже не знала, с чего начать. Поэтому вместо того, чтобы пытаться с ней спорить, она сказала:

— Что вы такое готовите, на что может потребоваться столько морковки?

— Суп, полагаю, — ответила мать. — Я планирую просто ее варить, пока она не станет мягкой и можно будет глотать ее не жуя.

Эвелин поморщилась:

— Я думала, ужин должен дарить чувство покоя и удовлетворения.

— Он и подарит мне покой и удовлетворение, потому что, увидев все это, тетушка Клара точно пересмотрит свое решение насчет кухарки, — весело ответила мать. — Иди уже умывайся.

В тишине своей комнаты Эвелин плеснула себе воды в лицо и провела ладонями по щекам. Она не хотела идти с Натаниэлем на ужин. Не могло быть сомнений, что леди Вайолет передала ему письмо матери только ради того, чтобы его прочитать, а потом рассказать всему своему курятнику, что она была права и что мать Эвелин выискивает ей мужа — и что Эвелин занимается тем же.

Их искаженные лица в желтом мерцании свечей так и стояли у нее перед глазами, как и помнился приторный запах свисающих с потолка цветов.

«У вас не осталось ни гроша, мисс Ситон? А что?.. Вы впустили лису в курятник… Поэтому ваша мать послала вас сюда?»

Она закрыла глаза, дожидаясь, пока эхо язвительных насмешек рассеется. Затем сняла свое будничное платье и аккуратно повесила его на стул у кровати. Нет, они все ошибались. Она не станет выходить замуж, чтобы спасти их с матерью положение. В этом деле она будет полагаться на себя и только на себя.

Она услышала, как внизу вскрикнула тетушка Клара:

— Господи, женщина! Сколько ты почистила морковки! Мы же будем есть ее неделю!

Глава 19

Понедельник в книжном магазине прошел несколько лучше. В пять минут одиннадцатого зашли двое мужчин, искавших последние периодические издания: мистер Хаттон, глаза которого за стеклами очков казались огромными, и мистер Барнс, который говорил мало, а улыбался и того меньше. Затем, без четверти двенадцать, заглянула женщина и спросила, продаются ли у них письменные принадлежности. Не продавались, но уже то, что она решила зайти внутрь и спросить это, несомненно, радовало. Пусть даже она и добавила, поморщив нос: «Боже, ну и мрачненько тут у вас».

Эвелин вслед за ней подняла взгляд на потолок, балки которого по углам заросли паутиной, а затем на окна, покрытые слоем грязи, и поняла, что, в общем-то, с ней согласна.

Тогда она составила список.

И до конца июня — к величайшему ужасу Уильяма и восторженному одобрению мистера Мортона — обеспечила их обоих делами.

В первую неделю, пока она подметала и мыла полы, Уильям спустя рукава оттирал окна — даже самые маленькие, в мезонине — и открывал их, чтобы впустить в магазин свежий воздух. На следующей же неделе они занялись систематизацией книг, которая разожгла неожиданно горячий спор о том, по какому принципу организовывать раздел философии («Эвелин! Говорю тебе, значимых философов расставляют по одному только имени!»).

В конце концов Эвелин согласилась отдать Уильяму мезонин, но при условии, что на основном этаже организовывать книги будет она по собственным правилам. Только спустя некоторое время она осознала, что Уильям ее провел, обманом заставив взять на себя львиную долю работы: она не расставила еще и трети книг на первом этаже, а он уже прохлаждался у входа и зазывал покупателей, выкрикивая направо и налево фразы вроде: «Сэр! Вы похожи на человека, которому в жизни не хватает Диккенса!» и «Мэм, у меня есть для вас увлекательнейший любовный роман!»

Эвелин почти не сомневалась, что если бы не его очаровательная улыбка, то он бы отхватил не один подзатыльник, но за эту неделю он продал семь книг, в то время как она — ни одной.

Зато сам магазин за это время заметно преобразился. Его мрачные прежде углы вновь стали уютными, а полки, еще недавно уставленные сплошными рядами коричневых книг, теперь сверкали разноцветными корешками. Странным образом Эвелин казалось, что магазин наконец смог дышать — вместе с окнами, которые теперь открывались и закрывались в унисон. И не знай Эвелин правды, она бы подумала, что даже сломанный колокольчик стал звенеть чуть бодрее.

В один из ничем не примечательных дней, в четверг, в начале июля, Эвелин сидела на полу у стеллажа, скрестив ноги, и пыталась рассортировать стопку забракованных книг. Посетителей в магазине не было: приходившая после обеда женщина с маленьким мальчиком уже ушла, унеся с собой недавно завезенный экземпляр «Дота и кенгуру» — сказки, которую, как считала Эвелин, трехлетнему мальчику было еще читать рановато, однако Уильям, единолично обосновавшийся в продажах и получавший с этого дополнительные деньги, был с ней категорически не согласен.

— А это еще что такое? — крикнул ей Уильям, стоя на кассе. Эвелин услышала, как зашуршала бумага.

Ее губы вытянулись в тонкую линию.

— Ты же знаешь, что я тебя не вижу.

— Боже мой, — произнес Уильям. — «Идея номер один: открыть прилавок на вокзале. Поручить это Уильяму? Плюсы: одной занозой будет меньше. Минусы: он сможет присваивать все продажи себе».

Глаза Эвелин округлились. Она спешно поднялась на ноги.

— Положи это на место!

— «Идея номер два: переименовать магазин? Все зовут его „Книжной лавкой фонарщика“, так что, может, если мы так его и назовем, к нам станет заходить больше людей? Спустя сто лет это ведь не сможет никого оскорбить?» — Он цокнул. — По такой логике, тебе нужно сменить свое имя на Бельмо-на-Глазу, потому что про себя я тебя называю именно так. «Идея номер три…» — Он усмехнулся. — О, это просто прекрасно. «Не повесить ли в магазине таблички с названиями разделов? Мне хотелось бы запомнить их расположение, а не заглядывать каждый раз в свою карту».

Заметив, что она уже шагает в его сторону, Уильям поднял глаза.

— Ты составила карту магазина? — Он перевернул бумажку и увидел ее. — Боже мой! И правда составила! Да какую аккуратненькую…

— Отдай, — сказала Эвелин, протянув вперед руку. — Это мои идеи.

— Которыми ты так любезно поделилась со мной, засунув их в щель между кассой и стеной. — На его лице играла широкая, сияющая улыбка, и Эвелин попыталась вырвать листок у него из рук. Вопреки ее ожиданиям, выпускать его он не собирался.

Так, сжимая листок с разных сторон, они какое-то время и простояли, и чем дольше они стояли, тем сильнее, казалось, ее сердце барабанило о грудную клетку.

— Идея с вокзалом неплоха, — сказал он, понизив голос. — Когда в полдень сворачивается газетный киоск, там один мальчишка выходит продавать газеты. Может, он захочет заменить их на что-нибудь более прибыльное.

— Значит, я у него спрошу, — сказала она, когда Уильям наконец отпустил бумажку и она смогла отойти. Лицо ее вдруг почему-то загорелось.

— А, да я знаю маленького Грегори. Я и спрошу.

— Ни в коем случае, — ответила Эвелин. — Потому что тогда ты будешь претендовать на долю прибыли.

— Не на долю, — возразил Уильям. Уголки его губ немного приподнялись. — Если я и договорюсь с мальчишкой, и организую прилавок, и отберу книги на продажу, то прибыль будет целиком моя.

Эвелин фыркнула:

— Тебе что, правда настолько сильно нужны деньги, что ты опустишься до кражи моих идей?

— Одно дело — что-то придумать, Эвелин, и совершенно другое — воплотить это в жизнь. — Он на секунду перевел взгляд куда-то вдаль. — А знаешь что? Если ты продашь книгу следующему, кто войдет в эту дверь, я организую прилавок, поговорю с Грегори и отдам тебе всю прибыль. Что скажешь?

Эвелин прищурилась:

— Звучит так, словно здесь должен быть какой-то подвох.

— Никакого подвоха, — ответил Уильям, поднимая руки. — Самое обычное джентльменское соглашение.

— А если я ничего не продам следующему посетителю?

— Тогда поделим прибыль пятьдесят на пятьдесят.

— Несмотря на то что это была моя идея, — подчеркнула она.

— Которую ты не стала воплощать в жизнь, — ответил Уильям, вызывающе поднимая свои темные брови.

Эвелин фыркнула, понимая, однако, что он прав. Она только и сделала, что оставила эту идею томиться за кассой. И хоть она до сих пор не продала ни одной книги, Эвелин сняла перчатку и по-мужски протянула ему руку:

— Хорошо. По рукам.

Уильям на секунду заколебался, но в итоге пожал ее руку. Их взгляды встретились, и несколько мгновений они так и простояли: его мягкая ладонь сжимала ее руку, заставляя ее щеки розоветь.

Тут дверь громко открылась, и Эвелин резко отпрянула.

— Как договаривались, — довольно произнес Уильям, делая жест в сторону двери. — Удачи.

Эвелин обернулась и, увидев почтальона, стоящего на входе и копающегося в сумке, поняла, что подвох все же был.

А затем из-за его спины показалась Наоми.

— Кто из вас пришел первым? — поспешила спросить Эвелин.

— Я, — ответила Наоми. Ее широкая улыбка слегка дернулась. — А что?

Эвелин повернулась к Уильяму и раздраженным тоном сказала:

— Ты видел, как к магазину подходит почтальон, да?

— Вовсе нет, — возразил Уильям, однако кривая усмешка на его лице говорила обратное. — Зачем же мне спорить, что ты продашь книгу человеку, который наверняка даже не берет с собой деньги на время обхода?

— Действительно, — сказала Эвелин, подняв брови.

— Пообедаем? — спросила Наоми, показывая на корзинку у себя в руке. Эвелин заметила торчащую из нее буханку хлеба.

— Да, с радостью, — ответила она. — Только можешь сначала сделать мне небольшое одолжение?

Наоми озадаченно наблюдала, как Эвелин опустила руку в коробку с двушиллинговыми бульварными романами и достала оттуда книжку Мэри Элизабет Браддон.

— Можешь ее купить?

— Не покупайте, — поспешил вмешаться Уильям. — Вам не понравится.

— О чем она? — спросила Наоми.

— Об убийстве, — ответила Эвелин.

— Вот видите? — Уильям скорчил гримасу. — Ужас.

— Ерунда, — сказала Наоми, доставая кошелек. — Я люблю хорошие детективные романы.

— А этот был одним из первых, — добавила Эвелин.

— Первый не значит хороший, — возразил Уильям. — Я бы посоветовал не спешить, все обдумать и вернуться завтра.

— С таким подходом я бы ни одно дело до конца не довела, — сказала Наоми и положила на стол два шиллинга. — Возьму эту книгу сегодня же.

— Ха! — Эвелин снова повернулась к Уильяму. — Скажи мальчишке, чтобы начинал выкладывать на прилавок прозу. И поскольку так будет справедливо, можешь забрать себе двадцать процентов прибыли за помощь с организацией.

— С твоей стороны было бы добрее выделить пятьдесят, — ответил он.

— Если мы будем исходить из одной только доброты, то я вообще тебе ничего не дам, учитывая, что ты пытался украсть мою идею, а потом еще и провести меня. — На губах Эвелин заиграла лучезарная улыбка.

— Ладно, — согласился он с таким видом, словно только что прожевал лимонную кожуру. — Но не забывай, что друзья не будут являться сюда каждый раз, когда тебе нужно будет продать книгу. В какой-то момент тебе придется продавать их настоящим покупателям, Эвелин.

Эвелин взяла со стола два шиллинга и положила их в кассу. Затем протянула Наоми книгу.

— Я в долгу не останусь, — прошептала она.

— Принеси нам на следующей неделе обед, и будем в расчете, — сказала Наоми, беря ее под руку. — А теперь пойдем. У меня всего полчаса.

— Вижу, вы ладите с ним как кошка с собакой, — сказала Наоми, проведя ее через мост и сворачивая к воде вниз по лестнице. Как таковой набережной там не было, но для того, чтобы присесть на краешек и свесить ноги, а еще поставить посередине корзинку с хлебом, сыром и сочными красными яблоками, места хватало.

— Он самый надоедливый, самый вздорный, самый… — Губы Эвелин сложились, готовясь произнесли слово «привлекательный», проскочившее незамеченным на кончик ее языка из подсознания. Осекшись, она отщипнула от хлеба кусочек и скатала его пальцами. — Самый невыносимый человек из всех, кого я когда-либо встречала.

— От любви до ненависти один шаг. — Наоми отрезала по ломтику от яблока и от сыра и положила в рот. — Так моя мама всегда говорит.

— Никогда не верила в эту фразу, — возразила Эвелин. — К тебе вот, например, я определенно испытываю симпатию. А к Уильяму — столь же определенно нет.

Лицо Наоми вдруг помрачнело.

— Значит, ты не согласишься сопроводить меня на небольшой пикник, который я собираюсь устроить?

Эвелин замялась, не успев дожевать.

— Джека взяли на работу в отель «Роял Стейшн», и я хочу это как-то отпраздновать, подготовить для него что-нибудь. Мама предложила пригласить его на чай, но тогда она набросится на него с расспросами, а он, по-моему, к этому еще не готов.

— Думаю, в этом наши с тобой мамы похожи, — ответила Эвелин.

— Поэтому я подумала, что лучше мы просто устроим пикник. Он сказал, что первый выходной на новой работе у него будет только через неделю, в воскресенье. Может быть, ты придешь и снова отвлечешь на себя Уильяма, а я попытаюсь разговорить Джека?

Эвелин надула губы:

— В прошлый раз он вполне себе оживленно разговаривал.

— С нами со всеми, — согласилась Наоми. — Не со мной. А со мной он по-прежнему как-то скован и нервничает.

— Само собой, ты же ему нравишься, — ответила Эвелин, отламывая от хлеба очередной кусочек. — Кстати, еще одно доказательство того, что мне не нравится Уильям. Я нервничала только в тот день, когда думала, что он заберет у меня работу.

Наоми посмотрела на нее умоляюще:

— Я собиралась сделать киш. Это такой французский пирог с яйцами, сливками и беконом. Мама научилась его готовить, когда работала гувернанткой в Нормандии. Согласишься еще разочек потерпеть Уильяма хотя бы ради киша с беконом?

— Соглашусь и без киша, — сказала Эвелин. — Если я тебе там нужна, то, конечно, я потерплю его лишний денек.

По правде, при мысли о встрече с Уильямом за пределами магазина у нее как-то странно щекотало в груди, но она поспешила отбросить это ощущение.

— Я тебя обязательно за это отблагодарю, — пообещала Наоми, протягивая ей кусочек яблока. — Ты поможешь мне избежать причуд моей матери, а я помогу с твоей. Что она натворила на этот раз?

Эвелин взглянула на сверкающую водную гладь. В этот час, когда солнце стояло так высоко, река превращалась в поток чистого света — столь яркого и прекрасного, что больно было смотреть.

— Решила за меня, что я буду ужинать в «Рояле» с джентльменом, которого сама же и выбрала. Не то чтобы этот человек так ужасен, просто я…

— Не хочешь идти? — предположила Наоми.

— Именно, — подтвердила Эвелин. — Вернее, я не хочу поощрять ее ожидания. А ожидает она, несомненно, удачно выдать меня замуж.

— А что тот мужчина?

Эвелин опустила взгляд на дольку яблока у себя в руках. Краешек уже начал темнеть, и она вонзила ноготь в мякоть.

— Я подозреваю, что он тоже на что-то рассчитывает, но пока не понимаю на что.

— Что ж, — сказала Наоми, — раз ужин у тебя будет в «Рояле», то там как раз будет работать Джек. Я могу попросить его вмешаться. Сказать, что в книжном произошла какая-нибудь чрезвычайная ситуация.

Эвелин усмехнулась:

— Например, что Уильям слетел с катушек и расставляет все книги не по алфавиту, а по цвету переплета?

Тогда ее мать пришла бы в ужас сразу по трем причинам: во-первых, ее дочь работает; во-вторых, она делает это с мужчиной; в-третьих, они друг с другом на «ты». Ничего из этого она, разумеется, не стала рассказывать Наоми, ведь тогда ей пришлось бы объяснять, почему она солгала своей матери и почему продолжала ей лгать. Мысль об этом так обжигала, что Эвелин не находила в себе сил ей поделиться.

— Джек что-нибудь да сочинит, — сказала Наоми, откидываясь назад и опираясь на руки. — Ты знаешь, на какие выдумки он горазд, когда нервничает.

— Мне подойдет любой повод, лишь бы оттуда уйти, — засмеялась Эвелин, вдыхая полной грудью речной воздух. Здесь, у самой воды, почти не чувствовался заводской дым с восточной части города: ветер гнал его прочь, перескакивая с одной ленивой волны на другую. — Так что мне принести на пикник? — спросила Эвелин. — Только чтобы это не нужно было готовить, хорошо? Но если вдруг ты питаешь слабость к морковке…

Наоми засмеялась:

— Честно сказать, еда меня не очень-то интересует.

— Только Джек? — спросила Эвелин с блеском в глазах.

— Только беседа, — поправила ее Наоми, смеясь. Она поднялась на ноги и протянула Эвелин руку, чтобы помочь. — Пойдем. Мне пора возвращаться.

Глава 20

Оставшись один, Уильям отыскал листок бумаги, взял перьевую ручку, в которой еще оставались чернила, и начал делать подсчеты. Мистер Мортон — для него дядя Гови — сказал ему, что если он и дальше будет платить им с Эвелин полное жалованье, то в неделю им нужно будет продавать как минимум тридцать книг. Задача почти невыполнимая, учитывая, что рекорд магазина пока составлял всего двадцать три. Да и тот был поставлен за год до его отъезда в Лондон — в год, когда умер Уильям Моррис и все ринулись покупать его роман «Лес за пределами мира», экземпляров которого в «Лавке Мортона» оказалось больше, чем во всех книжных Йорка, вместе взятых. Это был тот редкий случай, когда дядя Гови поставил на какую-то книгу и не прогадал: Уильям был уверен, что внизу до сих пор стоят полные коробки «Любви, или Наживы» Роберта Блэка, не говоря уже о кипах англо-португальских разговорников, фразы из которых — прямо с кучей нелепых ошибок — Уильям в юности заучивал наизусть целое лето. Португальский стал для них с дядей Гови тайным языком, нитью, связывавшей друг с другом долговязого подростка и уставшего от жизни взрослого. Тогда дверной колокольчик еще звенел, на полках было меньше пыли, а дядя проводил все свое время не запершись в комнате, а внизу, в магазине.

При воспоминании об этом на губах Уильяма промелькнула улыбка, а ручка нечаянно поставила кляксу на листе с подсчетами. На этой неделе они выполнили план лишь наполовину. И если дядя Говард заплатит ему только половину жалованья… что ж, этих денег ему едва ли хватит на комнату, а мистер Лейч не очень-то похож на человека, который прощает долги. Зато похож на того, кто с удовольствием даст Уильяму пинка под зад или, чего хуже, переселит его в этот ужасный сырой подвал.

Он поморщился и провел рукой по своим черным волосам, нащупав там спутавшуюся прядь, как вдруг в дверях появилась Эвелин и звонко объявила:

— Ну и жара! С каждым днем все жарче и жарче!

Солнце раскалило ей щеки, налив их румянцем. Сняв шляпку и повесив ее на вешалку, она обнаружила, что ветер растрепал ей прическу, выбив из тугого узла на затылке несколько непослушных завитков.

Она обернулась и, поймав его взгляд, одарила его лучезарной улыбкой.

— Ты бы тоже вышел прогуляться, — сказала она. — Свежий воздух тебе не повредит.

Он покачал головой:

— Ты знаешь, что за все свое время здесь ты не продала ни единой книги, Эвелин?

— Неправда, — возразила она, подходя ближе. — Я только что продала Наоми детектив.

— Ладно. Одну книгу. За сколько недель? Мой дядя не сможет платить тебе полное жалованье, если ты его не заработаешь. Как не будет платить и мне, если мы не будем выполнять план.

Эвелин смутилась, и ее и без того красные щеки стали еще ярче.

— Я знаю, что сейчас продавец из меня никакой, но я буду стараться. Мне просто… нужно больше практики.

Уильям снова перевел взгляд на бумажку:

— Ну, раз тебе так хочется в это верить…

— Знаешь, вообще-то ты мог бы и помочь.

Уголок его губ дернулся. Чтобы признать свое поражение, да еще и просить соперника о помощи, требовалось определенное самомнение и изрядная дерзость, так что ему инстинктивно захотелось сразу ответить ей нет. Но как только он встретился с ней взглядом, все колкости, которые уже вертелись у него на языке, непостижимым образом растворились в воздухе.

— Паре приемчиков ты уж точно мог бы меня научить.

— Нет, — с колотящимся сердцем ответил он, сворачивая бумажку и пряча ее в карман. — Позорься одна, как все нормальные люди.

Улыбка стерлась с ее лица.

— По-моему, обучение неуместно сравнивать с позором, — возразила она.

— Мы с тобой соперники, Эвелин. Ты думаешь, что я стану помогать тебе меня обойти? — Его слова прозвучали чересчур резко — он это слышал, — но все его мысли и чувства перебивал исходящий от ее платья запах сирени, лицо у него горело, ему хотелось, чтобы она куда-нибудь от него отошла, вернулась обратно к двери.

— Я надеялась, что ты хотя бы будешь соревноваться на равных условиях, — сказала она.

— Это ты захотела, чтобы мы вообще с тобой соревновались, — ответил он, поднимая свои темные глаза и ловя ее взгляд. — Я тебе не обещал никаких равных условий.

— Значит, сделай это не ради меня, — настаивала она. — Сделай это ради своего дяди. Его магазину это только пойдет на пользу.

— Как и твой уход.

Он ожидал, что она в ответ огрызнется, как обычно, парирует его фразу каким-нибудь острым словцом, но, к его удивлению, она вдруг притихла — будто, как ему показалось, куда-то перенеслась, исчезла, потерялась где-то далеко-далеко, — и его сердце пронзил острый укол сожаления.

— На следующей неделе дела пойдут лучше, — негромко сказала она, не отрывая взгляда от сучка в самом центре дубового стола. — Как только мы откроем на вокзале прилавок.

— Как только я это организую, ты хотела сказать.

Она посмотрела на него:

— Если у тебя нет желания этим заниматься, я могу устроить все сама. Если ты не будешь мне помогать, то это сделает Джерри из газетного киоска.

Уильям сжал в кармане бумажку.

— Я все устрою, — ответил он. — Как и обещал.

— Хорошо, — сказала она. — Что ж, пойду отнесу в подвал книги, которым нужно заменить переплет.

Она скрылась за стеллажами. Уильям вздохнул, потирая двумя пальцами переносицу. Дядя Говард всегда говорил, что у него взрывной характер, и Уильям сам это понимал, но, разгорячившись, он, как тележка на склоне без тормозов, уже не мог остановиться — только наблюдал за собой со стороны. А после, прокручивая в голове эти сцены, он каждый раз пытался поймать эту тележку и каждый раз испытывал молниеносное сокрушительное раскаяние.

Нужно было перед ней извиниться. Все-таки в том, что ей не удается продавать книги, виновата не только она. Да и магазин действительно стал выглядеть куда приятнее благодаря ее предложению протереть пыль, подмести пол и помыть окна. Теперь в нем стало почти как семнадцать лет назад, когда он впервые его увидел. Он стал ярче. Счастливее.

Когда она проходила мимо со стопкой книг в руках, Уильям окликнул ее:

— Эвелин, постой.

Она обернулась. Книг было так много, что она придерживала их подбородком: переплеты у всех отваливались или крошились. Придется дяде Гови покорпеть над ними в свободное время.

— Что? — ее тон был отрывистым, натянутым.

— Я не должен был так с тобой говорить. Я просто… — Просто что? Боялся. Комнаты в подвале. Опуститься еще ниже, чем опустился уже.

Но он не мог ей этого рассказать — не мог рассказать никому. Все вокруг думали, что он живет в том красивом белом доме напротив парка. Верили, что он успешен. Верили в ложь.

— Извини, — сказал он.

Она остановилась, прислонившись плечом к двери подвала.

— И ты меня, — сказала она с едва заметной улыбкой. — На следующей неделе дела пойдут лучше.

— На следующей неделе дела пойдут лучше, — повторил он, наблюдая, как она открывает дверь и исчезает за ржаво-красной занавеской.

В подвале было темно. Каждый шаг по ведущей вниз крутой лестнице требовал максимальной сосредоточенности — иначе и книги, и едва держащаяся на них свечка улетят в темноту. Когда она наконец спустилась и водрузила всю кипу на рабочий стол мистера Мортона, то вдруг замерла.

За ворохом как попало организованных квитанций и чеков лежало еще кое-что. Не книга, но стопка бумаги, сшитая в уголке веревкой. Сначала она решила, что это описные листы, которые искал мистер Мортон, но, поднеся их поближе к свече, она осознала, что это рукопись. На титульном листе было название: «Злоключения Феликса в Лондоне», а под ним имя: «Уильям Альберт Мортон».

Во рту у нее стало сухо, несколько секунд она просто смотрела на стопку, не отрывая взгляда. Это же рукопись его романа! Но, кажется, не вся — наверное, только пара глав. И с чего вдруг она лежит в подвале? Она знала, что следовало положить ее на место, что открывать ее было неправильно, но пальцы уже перевернули страницу, а глаза читали первые строки:

Феликс не знал, что Лондон окажется столь огромен — а еще столь туманен, зловонен и сер. И все же, когда он вышел из вагона, перед его взором открылось будущее, такое же ровное и надежное, как и рельсы, по которым его довез сюда поезд.

Затем она открыла последнюю страницу и заметила, что та была исписана чернилами другого цвета — не синими, а черными, такими, которыми они пользовались в магазине:

Как же хотелось Феликсу переместиться в прошлое, во времена, когда мужчины носили столь толстые доспехи, что за ними можно было скрыть что угодно. Потому что, когда она на него взглянула, он почувствовал, что смотрит она на самую его душу, прямо сквозь кожу, словно бы обнажая его нутро и видя его таким, какой он есть на самом деле.

А какой он на самом деле? Каким бы он ни был, этого было недостаточно.

Никогда не будет достаточно.

— Эвелин? — Громкий голос Уильяма, донесшийся с лестницы, заставил ее вздрогнуть, и она чуть не опрокинула свечу на страницы. — Пришла почта. Можешь подняться? Я отнесу ее Гови.

— Да, — сорвавшимся на писк голосом выкрикнула она, торопливо прикрывая страницы квитанциями, чтобы Уильям не заметил, что она их видела. Чтение его рукописи казалось ей чем-то очень личным, словно она нашла тайное окно в его душу и теперь могла сквозь него подглядывать.

— Эвелин!

— Иду! — крикнула она и поспешила наверх.

Глава 21

В четверть седьмого Эвелин закрыла за собой тяжелую дверь книжного магазина и нежно погладила морду ближайшей гаргульи.

Воздух был вязкий и душный; солнце, несмотря на вечерние часы, нещадно палило. Посетители «Красного льва» большей частью стояли на улице, стараясь поймать на мосту дуновение ветра, а парфюмерный магазин был еще открыт — что бросилось ей в глаза, потому что обычно он закрывался гораздо раньше, чем они.

В этот момент из его дверей грациозно выступила женщина: лица ее не было видно — смеясь, она обернулась, чтобы попрощаться с кем-то внутри. Волнистые локоны ее светлых, практически белых волос выбивались из прически, собранной под причудливой шляпкой со складками кремовой и лиловой тафты, обрамлявшими два шелковых цветка, похожих на георгины. Она повернулась — и Эвелин, с подкатившей тошнотой, поняла, что такую шляпку надела бы только одна женщина во всем Йорке.

Леди Вайолет.

Она поймала взгляд Эвелин словно гончая, напавшая на след лисицы, улыбнулась ей широко и удивленно и, открыв зонтик от солнца, направилась прямо к ней.

— Ну и ну! — сказала она, оглядываясь вокруг. — Кого я вижу! Мисс Ситон! Что же, интересно, вас сюда привело?

Эвелин не могла не осознавать, что, в отличие от элегантной, блистательной леди Вайолет, она выглядела так, как выглядел бы любой после целого дня сидения над пыльными книгами и таскания тяжелых кип. Что там, даже выйти на солнце и вдохнуть свежего речного воздуха она смогла только сейчас. Она не сомневалась: все это ясно читалось в маслянистом отливе ее кожи и в жирном блеске ее волос.

— Дела, — ответила она.

— Ну разумеется. — Леди Вайолет улыбнулась, напомнив ей кошку. — Я уверена, что видела, как ты выходила из этого мрачненького книжного. Вот, значит, где ты проводишь свое свободное время, м-м?

Эвелин постаралась сохранить невозмутимое лицо:

— Какое тебе дело до того, как я провожу свое свободное время?

— Что ж, — начала леди Вайолет, так близко наклоняясь к ней под зонтиком, что Эвелин почувствовала аромат духов на ее коже, — судя по чрезвычайно любопытным письмам твоей матери, она думает, что мы с тобой вместе занимаемся некой благотворительной деятельностью. — Леди Вайолет подняла зонтик и повернулась так, что Эвелин пришлось выбирать: смотреть ей прямо в глаза либо дать себя ослепить опускающемуся солнцу. — И вот мне интересно: с чего она могла это взять?

Сердце Эвелин забилось быстрее.

— Что ты ей сказала?

— О, пока ничего, — весело ответила леди Вайолет. — Видишь ли, у меня сложилось впечатление, что твоей матери, в общем-то, некому писать, так что мне от нее письма приходят пачками. В них много чего любопытного.

Внутри Эвелин начала закипать ярость, лицо ее вспыхнуло.

— Она считает тебя доброй и отзывчивой, вот почему она пишет столько писем. Узнай она правду, то тут же перестала бы.

— Ну, я же не настолько жестока, Эвелин. — Леди Вайолет обнажила два ряда идеально ровных зубов. — Я не стала говорить ей, что ты врешь. И не скажу, что видела, как ты выходишь из книжного на мосту Фосс, который — вот новость — стоит в двух шагах от какого-то грязного кабака.

Эвелин стиснула зубы:

— И что же ты хочешь взамен? Ты ведь не из дружеских чувств не станешь меня выдавать. Свое отношение ко мне ты прекрасно выразила, когда унизила меня перед всеми нашими знакомыми.

Леди Вайолет захихикала, будто Эвелин только что очень смешно пошутила.

— Бурная была ночка. Ты так рано сбежала и многое пропустила. И все же я должна сказать, что рада, что Натаниэль пришелся твоей матери по душе. — Ее лицо вдруг приняло серьезное выражение. — Вот чего я хочу от тебя взамен на мое молчание.

Эвелин на мгновение смешалась:

— Ты хочешь… Натаниэля?

— Я хочу, чтобы ты его от меня отвлекла, — ответила она. — Он с весны вьется вокруг меня, как шмель вокруг цветка. Я начинаю от этого уставать. Я думала, что он оставит меня в покое, если я четко дам ему понять, что не поеду с семьей в Шотландию, но он не отстал. Он ездит туда-сюда — то в Лондон, то в Эдинбург, — но при этом всегда, всегда возвращается в Йорк. Возвращается ко мне.

— Так скажи ему, что ты в нем не заинтересована, — предложила Эвелин.

— Все не так просто, — ответила леди Вайолет. — Он близкий друг нашей семьи, дорогой друг моего брата и, больше того, он… — Она сглотнула и прочистила горло. — Ответить на его чувства я, разумеется, не могу: он из одного круга, я из другого, и ничто этого не изменит. Однако и ранить его я бы по возможности не хотела.

Эвелин нахмурилась. Все это было весьма в духе леди Вайолет.

— То есть, по-твоему, лучшее решение — просто взять и прикрыться мной?

— А почему нет? Твоя мать будет только рада. И у тебя появится еще одна причина хорошо к нему относиться.

— Я ко всем хорошо отношусь, — огрызнулась Эвелин. — В отличие от тебя, я людей не принижаю и не использую.

Леди Вайолет залилась звонким, веселым смехом, которым смеялась, только когда находила что-то решительно ироничным.

— Что я слышу! Так ты же использовала меня! Использовала мое имя как прикрытие перед собственной матерью. Не обманывай себя, Эвелин. Может, ты и не так хитра, как я, но тоже не без греха.

Эвелин не знала, что на это ответить. Все слова вылетели у нее из головы. На этом слепящем солнце, ощущая, как с виска медленно стекает по щеке струйка пота, она как будто обратилась в лед. Она сделала шаг в сторону в попытке спрятаться от солнца, но леди Вайолет повторила ее движение, сводя этот уворот на нет.

— Ну? Что скажешь насчет такого уговора, м? Ты влюбляешь в себя Натаниэля, а я не раскрываю твоей матери твой обман.

Эвелин часто заморгала.

— Ты не говорила, что хочешь, чтобы он в меня влюбился.

— Неужели это и так не понятно? — Леди Вайолет закатила глаза. — Это очень просто, поверь мне. Тебе всего-то нужно меньше вести себя как ты, и больше — как я.

— На это я уж точно не соглашусь, — ответила Эвелин.

— О господи боже мой! — резким тоном произнесла леди Вайолет. — Мне все равно, как ты это сделаешь, главное — сделай. Иначе твоя мать узнает, что свое время ты проводишь вовсе не со мной, и у нее возникнет вполне логичный вопрос: а чем ты на самом деле занимаешься? — Ее взгляд стал острым как бритва, пухлые губы сжались в тонкую линию. — Соглашайся.

Все ее существо восставало против этой мысли. Эвелин хотелось посмотреть леди Вайолет в глаза и сказать, что она не позволит себя шантажировать, что пусть лучше у нее отвалится нос, но уподобляться ей она не будет.

Затем она вспомнила о матери — о том, как больно ей будет узнать, что ей лгали, причем не только Эвелин, но и леди Вайолет. Она подумала о том, какое счастье доставляли ей эти письма, ведь они дарили ей веру в то, что она не стала в свете изгоем. Да, сказать ей, что все это было ложью, было бы честно, но правильно ли было отнимать у нее это счастье? Ведь счастья в ее жизни в последнее время и так было совсем мало.

— Хорошо, — процедила Эвелин сквозь зубы. — Но идея эта мне совершенно не нравится.

Леди Вайолет резко повернулась — и ее зонтик наконец отбросил тень на лицо Эвелин. Затем она подняла руку и дала знак кому-то за спиной Эвелин — судя по всему, кучеру своей кареты.

— Она и не должна тебе нравится, — сказала леди Вайолет, в последний раз перед уходом встретившись с Эвелин взглядом. — Просто делай, и всё.

Лишь позднее, стоя перед зеркалом в ванной и моргая от попавшего в глаза мыла вместе со своим отражением, Эвелин осознала, что взяла на себя невыполнимую задачу.

Влюбить в себя мужчину ей было не под силу. Ведь она знала, что она из себя представляет. Знала, кого представляет. К тому же она совершенно не умела вести светскую беседу: не могла промолчать, если была с чем-то не согласна, и не могла смеяться над шутками мужчины, которого находила скучным.

В общем, она была полной противоположностью леди Вайолет — женщины, в которую мог бы влюбиться Натаниэль.

Но ведь Натаниэль не один из них.

Как намекнула леди Вайолет, у него не было ни дворянского титула, ни родового поместья — как и фамильных денег, кои, как известно, наделяют владельца особым правом на спесь. Факт оставался фактом: он был обычный, безродный американец из Массачусетса. Его родители тяжелым трудом сколотили себе состояние, так что цену труду он, несомненно, знал. Понимал, что значит создавать себя с нуля. Возможно, на этой почве они найдут с ним общий язык. Возможно…

Она вытерла лицо полотенцем, прижимая его к щиплющим уголкам глаз. Но это не меняло того факта, что они с леди Вайолет находились на разных полюсах: леди Вайолет — солнечный день; Эвелин, с ее темными глазами и каштановыми волосами, — безлунная ночь. По пути на работу и с работы она даже немного загорела, а на лице впервые за долгие годы показались веснушки, бледными пятнышками усыпавшие нос и широкими мазками перелившиеся на щеки.

Что бы ни усмотрел Натаниэль в леди Вайолет, в ней он этого не найдет.

Но другой вариант — чтобы леди Вайолет рассказала ее матери о «Лавке».

Она вздохнула, стряхивая с пальцев капельки воды и наблюдая, как в раковине серебряными кольцами в лунном свете от них расходятся круги.

Эвелин повезло, что к матери вернулась ее старая привычка вставать поздно, иначе она бы подверглась гораздо более интенсивным допросам о своем ежедневном отсутствии. По правде, ей, может быть, и хотелось быть с матерью честной — но как можно было сказать ей правду, когда работа в ее голове приравнивалась к угрозе их социальному статусу? Эвелин не считала, что ее работа как-либо подрывает их положение в обществе, однако же не она это положение обеспечила им потом и кровью.

Зато она прекрасно понимала, каково это, когда над тобой насмехаются, когда тебя унижают и игнорируют. Ее мать терпела это долгие годы, даже десятилетия. И если бы она узнала, что Эвелин за ее спиной устроилась на работу, для нее бы это значило, что все эти годы она страдала зря, ведь ее дочь проходит теперь тот же путь.

Но какой у нее был выбор? Уйти из книжного? Чтобы те жалкие сбережения, которые ей удалось отложить, стали всем их состоянием?

Она надела ночную рубашку и поплелась обратно к себе в комнату. Сквозь высокое полуциркульное окно светила луна, такая большая и яркая, что комната купалась в серебристых лучах и пыльно-голубых пятнах. Она достала из ящика с чулками спрятанную банку и пересчитала монеты.

Просто видя эти деньги у себя в руках, зная, что она сама их заработала, она чувствовала, как ее сердце наполняет гордость. Они не нуждались в ее отце. Не нуждались в Натаниэле. Она продолжит добавлять к этой скромной коллекции фунты и шиллинги, пока их не будет хватать для того, чтобы расплатиться с тетушкой Кларой и снять им с матерью отдельный дом.

Ради этого можно было пережить и мучения с Натаниэлем, и самый страшный гнев ее матери.

И сдаваться она уже не будет.

Глава 22

16 июля 1899 года

Когда настал день пикника, Эвелин, едва в церкви закончилась служба, извинилась и поспешила в парк. К счастью, внимание матери очень кстати отвлекла на себя миссис Куинн со своим «Клубом благонравных христианок».

В парке Динс было людно: из церквей в город стекались женщины, а в тени раскидистых дубов отдыхали семьи с детьми. Небо было почти абсолютно чистое: его сияющий лазурный холст был испачкан иссера-белыми мазками облаков лишь в паре мест.

Наоми нашла место прямо к югу от библиотеки и уже выкладывала на стеклянную подставку посередине покрывала свой французский пирог.

— Выглядит очень вкусно, — сказала Эвелин, ставя на край покрывала корзинку и наблюдая, как Наоми достает пышные пирожки со свининой и треугольные сэндвичи с огурцами. Булочки со сливками, ради которых Эвелин пришлось проталкиваться в пекарне сквозь толпу, на фоне всех этих яств показались ей сущей ерундой. Наоми, однако, вовсе так не считала: увидев их, она засияла и тут же аккуратно разложила их на тарелке.

— Знаю, мы с тобой договорились — пикник в обмен на помощь с ужином, но, может, это я в итоге сбегу? — сказала Наоми. — Я будто пчел наглоталась.

— Это всего лишь пикник, — ответила Эвелин. — Мы прекрасно проведем время.

— Если бы мой мозг прислушивался к голосу разума, — сказала Наоми. — Меня все утро трясло. Когда пастор в церкви пригласил меня прочитать молитву, я чуть из кожи не выпрыгнула.

— Ты просто волнуешься. — Эвелин улыбнулась. Вдалеке показались две приближающиеся мужские фигуры. — Дыши глубже, и все будет хорошо.

— Да тут настоящий пир, — заметил Джек, тяжело опускаясь на покрывало. Лицо у него было красное, а на лбу, под линией волос, блестел пот. Уильям мало чем от него отличался: его взмокшие темные локоны липли к лицу. Шли сюда они явно быстро и под палящим солнцем. — А мы всего-то принесли сыр да свежий батон.

— Голубой сыр, — уточнил Уильям. — Из бакалеи. Модный, французский. А еще яблочный сидр. И зеленый виноград.

— Значит, голодными мы точно не останемся, — сказала Наоми, вгоняя в землю два зонтика от солнца, чтобы обеспечить им хоть какую-то тень.

Уильям откупорил бутылку с сидром и налил каждому по пенящемуся стакану. Эвелин он вручил стакан последней: зацепившись взглядом за ее платье, он затем поспешно отвел глаза.

— Что такое? — спросила она, мгновенно насторожившись. — У меня что-то на платье?

Уильям растерянно заморгал:

— Чего?

— Ты как-то странно на меня смотришь, — сказала Эвелин.

— Не смотрю я на тебя странно.

— Нет, смотришь. Позавчера ты так же посмотрел на меня в магазине — как будто у меня лицо измазано чернилами.

— Если так хочешь знать, — сказал Уильям, заговорщически приглушая голос, — я просто думал, что в этом платье ты похожа на какое-то морское создание.

Она опустила взгляд на свое бирюзовое платье и нахмурилась.

— Даже не знаю, что лучше: «павлин» или «морское создание», — сказала Эвелин, принимая из рук у Наоми маленькую фарфоровую тарелку.

— «Морское создание» лучше, — ответил Уильям.

— Хуже, — возразил Джек.

Уильям посмотрел на нее, дернув бровью в знак поражения. Когда на его лицо упал солнечный свет, его орехово-зеленые глаза стали золотисто-карими, засияли на фоне растрепанных черных волос, и на уме у нее стало вертеться лишь одно слово: красивый.

— Это рецепт моей матери, — сказала Наоми, отрезая всем по куску своего яичного пирога. — Хочу услышать от вас, что вы думаете.

— Очень странно, — ответил Уильям, сосредоточенно жуя. — Кто бы мог подумать, что из сыра с яйцами может получиться такой вкусный пирог, но он получился.

— Это тоже комплимент, — пояснила Эвелин. — Он их все так неловко формулирует.

Джек засмеялся:

— Тут ты попала в яблочко.

— Мне всегда было интересно: люди, которые не умеют делать комплименты, не умеют их делать, потому что сами мало их получали в детстве? — сказала Эвелин и откусила еще кусочек. Киш был чистейшее блаженство: сливочное, кремовое, сырное, соленое блаженство. — Было бы, как мне кажется, логично, ведь они просто к ним не привыкли.

Если бы она, произнося это, смотрела на Уильяма, то увидела бы, как осунулось его лицо и нахмурились брови, но она не смотрела. Все ее внимание было полностью сосредоточено на тарелке.

— А люди, которые не умеют принимать комплименты? — сказал Уильям. — Что ты скажешь о них?

Эвелин сжала губы.

— Что ж, — вмешался Джек, — если ты богатый и знаменитый лондонский писатель, то, уверен, яичными пирогами при желании ты сможешь питаться каждый день.

— Кишами, — поправила Наоми.

— Вздор, — ответил Уильям. — Я буду питаться черной икрой. А на завтрак каждый день буду есть яичницу с беконом. Или трюфели. Этим же питаются богачи? — Он перевел взгляд на Эвелин. — Трюфелями?

— Откуда Эвелин это знать? — фыркнул Джек. — Она бы тут с нами не сидела, если бы знала.

Уильям улыбнулся:

— А еще не была бы одета в такое платье.

Эвелин поставила тарелку на землю:

— Так вот почему ты так странно на меня смотришь.

Уильям пожал плечами, отправляя в рот кусочек сыра. Но промелькнувшая в глазах искра выдала его.

— Не приставай к Эвелин, — отрезала Наоми. — У нас тут пикник, а не допрос.

— Это правда, однако кое-чего нам не хватает. — Уильям сделал широкий жест рукой. — Вкусная еда, хорошая погода, уйма времени — всё на месте. Теперь нужна только какая-нибудь интересная история.

— Ты же писатель, — произнесла Наоми. — Вот и расскажи нам, о чем ты пишешь.

— Истории из реальной жизни куда интереснее, — ответил Уильям, качая головой. — И я уверен, у Эвелин как раз найдется парочка.

Она сердито на него посмотрела:

— Я думала, мы уже прошли этап с расспросами.

— Правда? — Уильям посмотрел на нее. — А я думал, что мы только начали узнавать друг друга. Ты так и не рассказала мне, что случилось тогда на балу.

— Я и не собиралась, — ответила Эвелин.

Наоми сделала глоток сидра.

— Может, вы уже прекратите спорить?

— У меня есть история, — сказал Джек, роняя изо рта кусочек огурца. — Даже две.

— Поверьте, — начал Уильям, обращаясь к Наоми и Эвелин. — Эту историю вы точно не хотите услышать.

— Чепуха. — Эвелин повернулась к Джеку. — Мы с удовольствием послушаем.

— Вы об этом пожалеете, — сказал Уильям, потрясая пальцем.

— Не так сильно, как о знакомстве с тобой, — огрызнулась Эвелин, на что Уильям широко улыбнулся, и это неожиданно смягчило ее раздражение: по всему телу пробежало какое-то теплое электричество.

Джек прочистил горло:

— Дело, значится, было давно: когда у нас еще была ферма в Поклингтоне и папаша собирался учить меня хозяйству — до того, как я понял, что фермер из меня дерьмовый, — он испуганно посмотрел на Наоми, — в смысле плохой. И вот пришло время отправлять нашего старого быка на пенсию.

— Ну поехали, — сказал Уильям.

— Папаша привел, значит, с рынка нового бычка — а к чему нам на ферме двое быков? Еще забодают друг друга насмерть. И папаша решил отправить старика на стол. Мы бы и сразу его могли зарезать, но у холощеных вкуснее мясо, а вкусное мясо дороже продается. И как-то утром, значит, папаша со своими мужиками взяли щипцы и пошли к быку.

Эвелин отложила ломтик сыра, который все это время покусывала.

— В общем, старичок обо всем догадался и решил послать их ко всем чертям. Гонял их по ферме пол-утра. А когда они наконец его схватили, он со всей дури отписал папаше копытом прямо между ног — зуб даю, хотел, чтоб он отведал своей же пилюли.

Уильям заметно дернулся.

Наоми тихо ахнула:

— Не думаю, что эту историю уместно рассказывать в обществе леди, Джек. Твой отец… — Она сглотнула. — Он после этого поправился? Сильно пострадал?

— А, да, через несколько дней прошло. — Джек отрезал себе еще один ломоть хлеба и, шлепнув на него толстый кусок голубого сыра, отправил его себе в рот. — Но в этой истории есть один важный урок.

Эвелин сдвинула брови:

— Не хватать быка сзади?

— Не холостить того, кто не хочет, чтоб его холостили, — со значительным видом произнес Джек.

— Что еще раз доказывает, что эта история не подходит для леди, — сказала Наоми.

— Вот уж универсальный урок, — буркнул Уильям.

Наоми прочистила горло. Ей явно хотелось перевести разговор на более приличную тему.

— Я не знала, что твоя семья владела фермой, Джек.

— Арендовала, — поправил он. — Пока граф нас не вышвырнул и не променял на другую семью. Сказал, что мы недостаточно эффективно обрабатываем землю или что-то в этом роде. Но я с тех пор проезжал пару раз через Поклингтон, и что-то новый фермер ни лучше, ни эффективнее нас не работает.

— Наверняка Эвелин его знает, — сказал Уильям.

Джек нахмурился:

— С чего ей вдруг знать нового фермера?

— Не фермера, а…

— Может, поговорим о чем-нибудь другом? — предложила Эвелин. — Погода стоит просто замечательная, правда?

Уильям прищурился:

— Почему каждый раз, когда разговор заходит о тебе, ты спешишь переменить тему? О наших проблемах слушать ты только рада, что да как — судишь с удовольствием, а о том, что такая благородная леди, как ты, делает в книжном магазине, рассказывать почему-то не хочешь.

— Ты о чем вообще? — удивился Джек.

Наоми наклонилась к нему и шепнула ему что-то на ухо. Эвелин заметила, как глаза его внезапно округлились.

Эвелин вспыхнула:

— Одно дело, когда я сама хочу поделиться своей историей, Уильям, и совершенно другое, когда ты ее из меня выпытываешь.

— Просто мне что-то подсказывает, что если я не буду ее выпытывать, то сама ты никогда не поделишься! — Он повернулся к Наоми. — Ну правда! Неужели ты не заметила!

— Каждый имеет право на личную жизнь, — твердо сказала Наоми.

— Что я слышу! — ответил Уильям с вызовом в глазах. — Ну ладно. Что ты знаешь об Эвелин, Наоми? Что ты на самом деле о ней знаешь? Безо всяких пустяков.

Наоми закатила глаза.

— Эвелин у родителей единственная дочь, — начала она, загибая пальцы. — Она живет со своей матерью и тетей. В свободное время она любит шить. Она предсказала, что лето будет жарким. Ей нравится киш, и она хорошая подруга.

— Вот, понимаешь теперь, о чем я? — Его голос стал на полтона громче. — Пустяки! Почему ты не даешь людям узнать себя, Эвелин? Чего такого ужасного, по-твоему, может случиться?

Эвелин почувствовала, как тяжесть, сдавливавшая ей грудь, стала душить еще сильнее.

— Наверное, потому, что когда я впускаю людей в свою жизнь, то они всякий раз меня разочаровывают, — тихо ответила она. — Так что, Уильям, пусть мои секреты останутся при мне, а твои — при тебе.

Уильям поднял бровь:

— А какие, по-твоему, секреты у меня?

— Действительно, какие же? — фыркнул Джек и, взяв себе еще один пирожок со свининой, вонзил зубы в его золотистую корочку.

Улыбка слетела с лица Уильяма.

— Ты это к чему?

— Лондон! — ответил Джек, хлопая друга по спине. — Ты ведь его в секрете держал. Я вообще понятия не имел, что ты серьезно думаешь стать писателем, а потом вдруг раз — и ты заявил, что, черт возьми, уезжаешь!

— Но ты ведь не это имела в виду, так? — спросил Уильям, поворачиваясь обратно к Эвелин. — Ты говорила не о Лондоне.

— Нет, — согласилась Эвелин.

— Всё, довольно. — Наоми закатила глаза. — Вы друг друга стоите.

— Ну нет. — Уильям отложил тарелку. — Эвелин обвинила меня в обмане, и я хочу узнать почему.

— Успокойся, — сказал Джек, кладя руку Уильяму на плечо. — Уверен, она просто пошутила.

— Не похоже было на шутку.

— Джек прав: я тебя ни в чем не обвиняла, — сказала Эвелин.

— А выглядело так, как будто обвинила!

— Джек, — сказала Наоми, откладывая тарелку, — думаю, нам с тобой нужно пойти прогуляться вокруг того чудесного дерева. Сопроводишь меня?

— Сопровожу… к дереву?

— Да, — подчеркнуто подтвердила Наоми. — Пусть эти двое уладят свои разногласия без нас.

— Это совсем не обязательно, — сказала Эвелин. — Мы с Уильямом можем пока отложить этот разговор. Так ведь, Уильям?

— Нет, пока ты не расскажешь, что за великий секрет я, по-твоему, храню.

— Я завтра тебе расскажу, — твердо ответила Эвелин.

— Нет, ты расскажешь сейчас! — Он произнес это так громко, что пожилая пара, сидевшая на ближайшей скамейке, обернулась.

— Пойдем, Джек, — сказала Наоми. — Пусть пошипят друг на друга и успокоятся.

Эвелин вскочила на ноги, но Наоми ее опередила. Она взяла Джека под руку и, многозначительно посмотрев на Эвелин, подмигнула ей.

— Ты просто невыносим. — Эвелин со вздохом села обратно. Она вдруг почувствовала себя маленькой, словно гувернантка только что отчитала ее за плохой французский.

— Кто бы говорил, — огрызнулся Уильям.

Игнорируя его ледяной взгляд, она посмотрела как бы сквозь него, на здания, стоящие на краю парка. Желтоватый песчаник их строгих фасадов на ярком солнце стал белым.

— Я имела в виду твою семью, — наконец сказала она. — Я спросила как-то, почему ты живешь с дядей, но ты уклонился от ответа. Но я думаю, что Наоми права. Если ты не хочешь рассказывать, то неправильно с моей стороны на тебя давить. Прости за излишнее любопытство.

Уильям откинул волосы со лба и тяжело вздохнул.

— Ну, секрета тут никакого нет, — произнес он неожиданно усталым голосом. — Просто немного грустная история, которую я обычно не рассказываю направо и налево первым встречным.

— Потому что думаешь, что они начнут тебя жалеть? — спросила Эвелин. — Как-то иначе к тебе относиться?

Он взглянул на нее, сдвинув брови.

— Вообще-то да. — Голос его прозвучал удивленно. — Откуда ты знаешь?

— Потому что ты сам это сказал в «Синем колокольчике».

— А-а-а. — Уильям фыркнул. — А я-то думал, что ты ясновидящая.

— Нет. Я просто умею слушать.

На секунду между ними повисла тишина. Затем он произнес:

— И ты меня прости, что полез не в свое дело. Джек бы как-то это оправдал, сказал бы, что это просто мое писательское воображение мне покоя не дает, но на самом деле мне было любопытно. Не каждый день к твоему дяде в магазин устраивается на работу благородная леди. Ты не из нашего мира, понимаешь? Такие люди, как я, или Джек, или Наоми, не ходят на балы. И говорят не так. И не отправляются в церковь в платьях, которые стоят как две мои годовые зарплаты.

Первым ее порывом было скрыть это, спрятать, сменить тему или даже встать, стряхнуть с платья крошки и уйти. Она чувствовала, как ее сердце сбилось с ритма, а грудь снова сковала тяжесть.

Но неожиданно для себя она сказала:

— Мой отец — барон, но… мы потеряли все свое состояние.

— Поэтому тебе пришлось пойти работать в книжный магазин?

— Мне пришлось пойти работать в книжный, потому что я не собираюсь ждать, пока кто-то придет и исправит то, что натворил мой отец. — Эти слова против ее воли прозвучали резко, лицо ее загорелось. — Я не буду сидеть сложа руки и гадать, когда же моя жизнь наладится.

Она сорвала травинку рядом с покрывалом и накрутила ее на палец. Даже если на перчатке останется зеленое пятно, ей было все равно.

— Я знаю, каково это — зависеть от других, — мягко произнес Уильям.

— Знаешь? — Ее взгляд упал на дуб. Наоми с Джеком обходили его по кругу уже второй раз, побеспокоив спящих под ним уток, которые, недовольно покрякав, вразвалочку поковыляли в сторону. — По моему опыту, большинство мужчин понятия не имеют, каково это.

— Видишь ли, моя мать меня не потянула. Отец служил во флоте… — Он слегка поджал верхнюю губу. — Служит во флоте. Он жив. В общем, его слишком часто не было дома, матери приходилось работать, а я был… — Он посмотрел на Эвелин и тут же отвел взгляд. Пожал плечами. — Тогда я и стал жить с дядей Говардом. Сначала планировалось, что на год. А потом один год превратился в три, а три — в семнадцать. На самом деле мне повезло. Я не был сиротой, в работный дом меня не отправили. Меня просто взвалили дяде на плечи как обузу.

— А мама за тобой так и не вернулась?

Уильям покачал головой:

— Вот и весь мой не такой уж секретный секрет.

Эвелин не знала, что ответить.

— Я не думаю, что для мистера Мортона ты обуза. Все видят, что он в тебе души не чает.

— Просто он хороший человек, — сказал Уильям. — И, судя по всему, собиратель потерянных вещей.

Эвелин поймала его взгляд:

— Ты считаешь меня «потерянной вещью»?

— Я нас обоих такими считаю, — тихо ответил Уильям, не отводя взгляда. В уголке его глаза была веснушка, которую она раньше не замечала, и вторая ровно по диагонали — в уголке рта, под контуром нижней губы. — И думаю, что в понедельник нужно будет уравнять условия нашего соревнования.

Эвелин подняла бровь:

— Хочешь сказать, ты научишь меня всем своим приемам?

— Не всем, — ответил Уильям.

Они посмотрели друг на друга и улыбнулись.

— Ну наконец-то затишье! — крикнул Джек. — Кажется, они объявили перемирие, Наоми.

Эвелин отвела от него взгляд и посмотрела на свой стаканчик с сидром, прислушиваясь к нежному шипению.

— Похоже на то, — произнесла Наоми таким же преувеличенно громким голосом. — А это, полагаю, значит, что пора переходить к булочкам со сливками!

— И ты меня прости, — сказала Эвелин, — что полезла не в свое дело.

— Извинения приняты, — ответил Уильям, улыбнувшись уголком рта. — Если я когда-нибудь снова на тебя разозлюсь, то просто представлю, как ты слушаешь историю Джека про быка, пытаясь при этом жевать голубой сыр.

Она засмеялась, и стаканчик в ее руке подпрыгнул — сидр расплескался на запястье.

— Надеюсь, никто этого не видел.

— Я вижу все, что ты делаешь, Эвелин, — сказал Уильям как раз перед тем, как вернулись Джек и Наоми, и Эвелин почувствовала, что к ее щекам прилила кровь.

Глава 23

Уильям сдержал слово: в понедельник, как только они с Эвелин протерли пыль с полок и открыли дверь, а постоянные покупатели разобрали периодические журналы, он объявил, что сегодня будет играть роль посетителя.

— А ты попытаешься что-нибудь мне продать, — сказал он, опуская книгу, которую держал в руке, обратно в коробку.

По телу Эвелин пробежала нервная дрожь.

— Хорошо.

Уильям отправился за дверь, выждал долгую — даже слишком долгую — паузу и зашел обратно.

Эвелин сделала шаг ему навстречу:

— Добрый день, сэр…

— Нет, — оборвал ее Уильям, а затем развернулся и вышел.

Эвелин закусила губу. Возможно, она действительно слишком спешила приветствовать покупателей. Может быть, это их и отпугивало?

Когда он снова зашел, она выждала, а когда проходил мимо нее, сказала:

— Дайте знать, если вам понадобится помощь.

Он улыбнулся ей уголком рта в знак одобрения, а затем, подойдя к стеллажу, выбрал книгу и принялся сосредоточенно ее изучать. Взял ее в руки и пролистал пару страниц.

— Желаете, чтобы я отнесла ее на кассу?

Уильям резко захлопнул книгу.

— Нет, — сказал он, положив ее на место, и снова направился к двери.

В этот раз Эвелин не поняла, что она сделала не так. Он проявил интерес к одной из книг — и она предложила ему помощь в покупке. Разве не в этом состояла ее работа?

Когда Уильям вошел в магазин в третий раз, Эвелин встретила его прямо у двери, скрестив на груди руки.

— Знаешь, — сказала она, — дело пойдет куда быстрее, если ты будешь объяснять мне, что я делаю не так, а не пытаться меня выдрессировать, как комнатную собачку. Будь добр, Уильям, пользуйся языком. Ты как-никак писатель.

На лице Уильяма промелькнуло некоторое удивление — возможно, даже замешательство, — и он сказал:

— Я еще не был готов купить книгу. Тебе нужно было как-то меня к этому подтолкнуть. Например… — Он прочистил горло, и его голос опустился ниже: — «Знаете, я прочитала эту книгу прошлым летом, и вы не представляете, как бы мне хотелось вернуться в то время и снова ее прочитать. Она просто великолепна. Настоящий шедевр». — Он приподнял бровь. — Теперь понимаешь?

— Но я же ее не читала, — невозмутимо сказала Эвелин.

— Что ж, в таком случае можешь сказать что-то вроде: «Я слышала много прекрасных отзывов об этой книге. Уверена, автор получит за нее не одну премию — в стиле ему нет равных, со словами он творит настоящие чудеса».

Эвелин нахмурилась:

— Но ведь я ничего такого о ней не слышала.

— Ну, придется сделать вид, что слышала, — ответил Уильям. — Если хочешь преуспеть в продаже книг, придется балансировать между реальными историями и байками, которые хотят слышать люди. К сожалению, ты невероятно плоха и в том и в другом. А теперь пойди и выбери книгу, принеси ее сюда и расскажи мне о ней какую-нибудь историю — что-нибудь искреннее, что-нибудь связанное с тобой.

Эвелин бросило в жар:

— Что?

— Какой-нибудь случай из жизни. Или главу, которая тебе особенно понравилась. Что угодно. Мы потренируемся.

Эвелин сдвинула брови:

— Потренируемся?

— Да. Найди книгу, принеси ее и расскажи какую-нибудь историю.

— Но… — Она сглотнула. Идея рассказывать незнакомцам истории о себе ей совершенно не нравилась. Почти в той же степени, что мысль рассказывать эти истории Уильяму. — Я не хочу.

— Ой, да ладно тебе, — пренебрежительно сказал Уильям. — Это же не сложно.

— Для тебя, может, и не сложно! — Эти слова прозвучали громче, чем она задумывала. Сердце ее бешено колотилось; лицо покраснело, а в теле чувствовалось такое напряжение, что, казалось, оно готовится к бегству. Уильям, судя по смягчившемуся выражению его лица, это заметил.

— Это из-за того, что ты сказала на пикнике? — спросил он. — Что ты боишься, что если ты поделишься чем-то о себе, то этот человек тебя разочарует?

Ей вспомнились ее первые ночи в пансионе: как она просыпалась в постели вся в муке, как визжали от смеха другие девочки и как кричала воспитательница, когда об этом узнала. Вспомнилось, как учителя сажали ее вперед, как вокруг нее всегда оставались свободные места, а другие девочки отшатывались от нее, как от гнилого миазма. Вспомнился бал — как уже взрослые женщины, по сути, повели себя так же.

Нет, беспокоилась она вовсе не о разочаровании. К разочарованию у нее благодаря отцу выработался иммунитет.

— Из-за насмешек, — тихо сказала она. — Я не хочу провоцировать насмешки.

Уильям протянул руку и взял ее ладонь. Она думала, что он отпрянет, как только почувствует, что она трясется и горит от волнения, но он не сделал этого. Он продолжил держать свою прохладную, спокойную ладонь на ее ладони, и все ее внимание переместилось на точку, где они соприкасались, где встретились тепло и прохлада. Это успокаивало.

— Я не буду насмехаться над тобой, Эвелин. Обещаю.

— Не обещай ничего, — еле слышно сказала она. — Пожалуйста.

Он растерянно заморгал, а затем отпустил ее ладонь и положил руку себе на грудь.

— Может, тогда поклясться? Собственной жизнью, как будто мы персонажи пьесы Шекспира? Я, Уильям Альберт Мортон, клянусь вам…

— Нет, — сказала она, однако уголок ее губ дернулся в улыбке. — Просто докажи мне, что ты серьезно. Вот и всё.

— Хорошо, — искренне произнес Уильям. — Но рассказывать людям о себе — не значит раскрывать им всю себя. Это просто… — Он попытался найти нужное слово, но не смог и на секунду заколебался. — Боже, я не знаю — находить с ними общий язык?

— А что, если я не хочу находить с людьми общий язык? — сказала Эвелин наполовину шутя, наполовину серьезно. — Что, если я лучше предпочту, чтобы они все оставили меня в покое?

— Тогда тебе надо было устраиваться в морг, — сказал Уильям, весело усмехнувшись. — А здесь мы работаем со словами. И тебе нужно научиться их использовать. Всё, иди выбирай книгу.

Эвелин повернулась к стеллажам. Целое море историй, бескрайний океан — а ей нужно было выбрать одну, ту, которая что-то для нее значила. Да еще и такую, которую ей не страшно было бы рассказать Уильяму.

Кожа ее горела. Она сглотнула и подошла к книгам, провела теплым пальцем по переплетам. О книгах она могла рассказать множество историй, однако большинство было связано с ее отцом: именно он чаще всего читал ей вслух в детстве. Ее любимой книгой был «Черный красавчик»[10], а отцу больше нравились приключенческие романы: такие, в которых киты хотят проглотить тебя целиком и в которых густые лианы таят в себе ужасные опасности самых темных уголков мира. Он задувал все свечи, оставляя гореть только одну, и начинал читать. Темнота вокруг сгущалась, а голос его, теплый и мягкий, успокаивал, как плеск волн, накатывающих на берег. Эвелин засыпала, и снились ей темные воды, затерянные пещеры, пиратские сокровища и далекие земли.

Она резко развернулась и ушла от детских книг, от тяжести, сжимавшей ей грудь, к отделу прозы для взрослых, где взяла с полки «Тайну Клумбера» Артура Конан Дойля.

Уильям посмотрел на нее. Его темные глаза впервые глядели на нее с теплом.

— Итак?

— Мы читали ее с мамой в газете «Пэлл-Мэлл», — сказала она, разглядывая яркие серебристые буквы на обложке. — Маме всякий раз после нее становилось тревожно, так что мы ее читали только по утрам, за завтраком, иначе она потом жаловалась, что ночью плохо спала.

— А ты? Тебе она давала спать по ночам?

Эвелин взглянула на него, на его темные глаза в обрамлении еще более темных ресниц, и, поймав его нежный взгляд, неожиданно для себя сказала:

— Мой отец часто читал мне в детстве книги, от которых потом не уснуть, так что со временем у меня к ним выработалась устойчивость. Однако после «Тайны Клумбера» мне захотелось заказать из подписной библиотеки еще пару книг о буддистах — просто чтобы узнать, есть ли у них на самом деле какие-то сверхъестественные способности. — Уголок ее губ непроизвольно дернулся при этом воспоминании. — Оказалось, мистер[11] Конан Дойль весьма преувеличил их силу ясновидения. Не говоря уж о том, что буддисты, как правило, не из тех, кто будет из мести гоняться за тобой через полсвета.

Уильям одарил ее своей излюбленной полуулыбкой.

— Есть у писателей ужасная склонность все выдумывать. — Он отвернулся и наугад взял с полки другую книгу. — А теперь представим, что тебе не нравится вот эта книга. — Он вручил ей экземпляр «Приключений Гекльберри Финна». — Притворись, будто ты терпеть ее не можешь, ненавидишь всеми фибрами своей души. Сможешь это представить?

Она посмотрела на книгу. Такую вполне себе ей мог прочитать отец.

— Кажется, смогу.

— А теперь продай мне ее.

Эвелин прочистила горло:

— Эта книга просто замечательная, и я думаю, что вам стоит ее купить.

Уильям закатил глаза:

— Продавай лучше. Скажи мне то, что я хочу услышать!

Эвелин стиснула зубы:

— С этой книгой вы отправитесь в самое невероятное приключение.

— А теперь добавь что-нибудь личное. Какую-нибудь историю.

— Но у меня нет истории об этой книге, — ответила Эвелин.

— Значит, придумай.

— Я не могу просто взять и придумать историю, Уильям.

— Можешь, конечно! — сказал он с искрой в глазах. — Вот, например: «Я прочитала ее недавно и просто влюбилась. Если бы могла, купила бы ее снова».

— Хорошо, — сказала Эвелин. — Я прочитала ее недавно и просто влюбилась.

— Вот, раз ты в нее влюбилась, значит, мне придется ее купить, — ответил Уильям, широко улыбаясь. — Видишь? Не так уж и сложно, правда?

Она постаралась не обращать внимания на трепет в животе.

— Вообще-то сложно.

— Теперь мы с тобой на равных, — весело произнес Уильям. — Так что, когда я выиграю, я смогу наслаждаться своим превосходством совершенно безо всякой вины.

— О, а мне представляется, что вина тут все же немножко будет, — возразила Эвелин. — Ведь если бы не ты, то и соревнования никакого бы не было.

— Если бы не я, то ты бы просидела без единой проданной книги до самого Рождества.

Эвелин хотела было сострить в ответ, но сдержалась.

— Уильям?

Он моргнул:

— Да?

— Спасибо, — сказала она.

На секунду ей показалось, что он ответит какой-нибудь насмешкой, но вместо этого он улыбнулся ей и сказал:

— Пожалуйста.

Глава 24

В ту пятницу, к концу рабочего дня — а Эвелин ушла на два часа раньше, чем обычно, — она продала девять романов, два периодических журнала и трилогию: последнюю — пожилому мистеру Бейкеру, что было весьма впечатляюще, учитывая, каким мелким для человека его возраста шрифтом она была напечатана. И пусть даже они были соперниками, Уильям поймал себя на мысли, что гордится ей. Задвинув шторы и заперев дверь, он отнес выручку дяде Гови, который сидел за столом у окна в своем кабинете и что-то энергично строчил.

— Просто положи на стол, сынок, — сказал он, не поднимая взгляда. — И я жду тебя в воскресенье на обед. Буду готовить сюрприз из ягненка.

Уильям улыбнулся. Когда он был маленьким, «сюрприз из ягненка» означал, что Гови будет готовить то, что найдется у мясника, — как правило, требуху или какую-нибудь дичь. Но Уильям с Гови звали это ягненком — чтобы изысканнее звучало — и пили некрепкий эль, тоже из изысканных стаканов.

— Значит, до воскресенья, — с теплом произнес Уильям. — Если только ты уверен, что я не нужен тебе в субботу.

Гови покачал головой:

— По субботам лучше работай над этой своей книгой, как договаривались. Уильям?

Он снова повернулся к дяде, который теперь отложил перо и смотрел на него поверх очков.

— Я просто… Я так горжусь тобой, Уилл. Я знаю, что первое время тебе там было непросто, но в конце концов ты сумел пробиться. Ты не сдался, и твои усилия принесли плоды. Я очень горжусь тобой за это.

Уильям улыбнулся дяде уголком губ.

— Спасибо, — ответил он, изо всех сил стараясь не слушать голос, который шептал ему на ухо: «Нет. Тебе по-прежнему непросто. Ты по-прежнему не пробился. Единственная разница теперь в том, что ты еще и стал об этом лгать».

Когда Уильям вышел на улицу, закрыв за собой тяжелую дверь, была уже половина седьмого. Он на секунду замешкался, а затем дотронулся до морды ближайшей гаргульи и потер ее. Он видел, как это делает Эвелин, и теперь — он сам не понимал почему — ему казалось странным не сделать то же самое. Закончив с первой гаргульей, он подошел и ко второй — чтобы не обидеть.

— О, слава богу!

Услышав за спиной голос Джека, Уильям обернулся и не поверил своим глазам. Его друг стоял перед ним в парадной ливрее: элегантный черный фрак с длинными фалдами, белый воротничок и жилет с позолоченными пуговицами. На нагрудном кармане, как и на торчащем из него носовом платке, золотыми нитками были вышиты буквы RSH. Рыжеватые волосы Джека были так сильно зализаны назад, что казалось, будто он окунул голову в чан с маслом. Однако в целом его костюм смотрелся… нарядно. Можно даже сказать, элегантно.

— Я что, пропустил чью-то свадьбу? — спросил Уильям, когда Джек схватил его за руку и отвел в сторонку.

— Мне необходима твоя помощь, — сказал Джек. — И нужно, чтоб ты сразу согласился и не задавал кучу вопросов, а то у меня перерыв всего полчаса, и пятнадцать минут я шел сюда.

— Мне это все уже не нравится, — ответил Уильям, — но продолжай.

— Мне нужно, чтобы ты через полтора часа пришел в «Роял», нашел Эвелин и сказал ей, что книжный горит или что-нибудь в этом роде. Главное, выведи ее оттуда.

Глаза Уильяма округлились еще больше.

— Чего? Зачем?

— Потому что Наоми попросила меня помочь еще несколько недель назад, черт возьми. Я, само собой, согласился, а с этой новой работой совсем вылетело из головы. А сегодня увидел имя Эвелин в списке гостей на ужин и вспомнил, что Наоми ждет, чтобы я под каким-нибудь предлогом ее увел. Только вот начальник с меня глаз не сводит — просто ястреб, Уилл. Я еще и напутал сегодня с заказами, и меня поставили в подвал вилки натирать. Мне больше нельзя оплошать, Уилл, а то дадут мне пинка под зад, и буду я потом ползать на коленях и умолять, чтобы взяли меня обратно ночным портье в «Черный лебедь». — Джек схватил его за руки и так сильно сжал пальцы, что Уильям почувствовал боль. — Прошу тебя, Уилл. Пожалуйста, помоги. Скажи, что согласен.

— Но… — Уильям покачал головой. — Зачем Эвелин придет в «Роял»? И почему мне нужно врать о магазине?

— Эвелин будет ужинать с каким-то мужчиной, который ей не нравится. Или который нравится? Не помню. Но она попросила Наоми придумать какой-нибудь предлог, чтобы побыстрее смотаться, а Наоми попросила меня, и я теперь прошу тебя. — Джек ткнул Уильяма пальцем в грудь.

Так вот почему она сегодня ушла пораньше. И вела себя весь день странно, видимо, по той же причине. Сама с ним не заговаривала, а когда он что-то спрашивал, то давала ответ на вопрос, который он задал час назад, а не на тот, который задавал прямо сейчас. Она была рассеянна. Взволнована.

Она нервничала?

Уильям пожал плечами, хотя в груди у него что-то екнуло.

— Эвелин — взрослая женщина. Если она хочет уйти с ужина, то справится сама.

— Но я ведь дал слово!

— А я не давал. — Уильям тронулся с места. — К тому же, если ты объяснишь Наоми, что это будет стоить тебе работы, я уверен, она поймет.

— Конечно поймет, — ответил Джек, догоняя его. — Поймет, что мое слово ничего не стоит! А я хочу доказать ей, что на меня можно положиться — что я выполняю свои обещания! Пожалуйста, Уилл. — Джек снова схватил его за руки. — Я же тебя знаю. Хоть ты и сыплешь колкостями, ты бы не хотел видеть, как она мучается.

— Это еще кто сказал?

— Пожалуйста, — повторил Джек, еще крепче сжимая ему руки.

Уильям вздохнул.

— Ладно, — согласился он, высвобождая сдавленные пальцы. — Помогу.

— Буду должен тебе за это, — сказал Джек, переходя на бег, чтобы успеть вернуться. — Правда, я твой должник!

— Ты мне и так уже должен, — крикнул ему вслед Уильям. — За «Синий колокольчик»!

— Должен, но в долгу не останусь!

Уильям махнул рукой, наблюдая, как черный костюм друга постепенно теряется среди людей и повозок, стягивающихся в город.

— Что ж, это будет интересно, — буркнул он себе под нос.

Эвелин, одной рукой придерживая подол своего платья, а другой сжимая миниатюрную сумочку матери, поднялась по лестнице отеля «Роял Стейшн» одна.

Ее должна была сопровождать мать, но в пять часов она начала жаловаться, что ей сдавливает лоб, а пока Эвелин одевалась и причесывалась, стала уверена, что эта боль точно перерастет в мигрень.

— Боюсь, тут ничего не поделаешь, — сказала Сесилия, заправляя выбившийся локон Эвелин за ухо. — «Роял» — очень респектабельное место: бояться, что нас обвинят в непристойном поведении, совершенно не стоит. Я просто останусь здесь и полежу в темноте, а ты сходишь на ужин сама.

— Именно так впервые поужинали твои отец с матерью, — вмешалась тетушка Клара, навлекши на себя обжигающий взгляд Сесилии. — В каком-то обшарпанном кабачке на окраине, да?

— Вам изменяет память, — огрызнулась Сесилия.

— Память моя безупречна, — возразила тетушка Клара. — Хотя, быть может, твой девиз не в том, чтобы прогибать правила ради собственных интересов, а в том, чтобы полностью их нарушать? В молодости ты была куда предприимчивее, Сесилия…

— А-а-а, — произнесла Эвелин, поворачиваясь к матери и ловя ее взгляд. — Так вот отчего у вас мигрень. Снова эти ваши козни.

Ее мать покраснела, как вишня.

— Не обращай на тетушку Клару внимания. У нее старческий маразм.

Эвелин еле сдержала смешок, вспомнив, как разозлилась тетя, и назвала свое имя портье. Тот проводил ее внутрь, в огромный, освещенный свечами обеденный зал, к столику, стоящему между двумя изящными балконными дверьми, распахнутыми навстречу вечерней прохладе и простирающемуся за ними городу.

— Прошу извинить меня за опоздание, — произнес голос за ее спиной. Она обернулась — перед ней стоял Натаниэль в роскошном черном шелковом жилете, белоснежной рубашке и элегантной бабочке в тон. Сняв цилиндр и обнажив свои безупречно уложенные светлые волосы, он галантно ей поклонился. — Очень рад снова видеть вас, мисс Ситон. Вы выглядите просто чудесно.

Эвелин оставалось лишь надеяться, что первой мыслью Натаниэля при ее виде было не: «Господи, неужели у бедняжки только одно вечернее платье?» А вторая его мысль, без сомнения, не отличалась от того, что думала она: что ужинать вдвоем было довольно смело, даже притом, что «Роял» — респектабельное заведение. Но и в этом, решила Эвелин, были свои плюсы: до леди Вайолет точно дойдут слухи и она поймет, что Эвелин отнеслась к их договору серьезно.

— Прошу, зовите меня Эвелин, — сказала она, протягивая руку. — Моя мать передает свои извинения: ей сегодня нездоровится. Очередной приступ мигрени.

— О, мой отец тоже ими страдает, — ответил он, садясь за стол напротив нее. — Видит ауры — разноцветные пятна в глазах. Интересно было бы тоже их увидеть, но только без головной боли, которая наступает вслед за ними.

— Это точно, — согласилась Эвелин. — Моя мать в такие дни становится совершенно беспомощна.

И всегда в самый удобный момент.

— Ты прекрасно выглядишь, Эвелин, — сказал Натаниэль. — Этот цвет тебе очень идет.

Все это время Эвелин, опустив голову, рассеянно теребила пальцами расшитую золотом салфетку у себя на коленях, но теперь подняла взгляд и посмотрела ему в глаза — ошеломительно-голубые, цвета васильков. В мерцании свечей их взор теплом разливался по ее коже.

— Спасибо, — ответила она.

Он засмеялся:

— Вот почему я предпочитаю англичанок. В Нью-Йорке светские дамы постоянно пытаются выторговать себе комплимент получше. Им всегда мало выглядеть просто «прекрасно» — нужно обязательно быть «самой прекрасной» или даже «прекрасней всех на свете». И я без конца обречен придумывать новые, лучшие формы похвалы.

Эвелин подняла брови:

— Мне кажется, люди, которые так стремятся получать похвалу от других, делают это потому, что никогда не слышат ее от самих себя. Они не говорят себе, что они хорошие и замечательные: они рассчитывают, что за них это будут делать другие люди. Вот только парадокс в том, что, пока они сами себе это не скажут, пока не прислушаются и не примут это, они не смогут поверить в это из чужих уст. Не будут считать это правдой. Вот почему они постоянно хотят от тебя новых комплиментов, Натаниэль, — и почему тебе так неудобно их делать.

Он посмотрел на нее. Его светлые брови едва не доставали до линии волос.

— Ох и странные вещи ты говоришь, — вполголоса произнес он.

— Как-то я такое уже слышала, — ответила она с довольной улыбкой на лице и перевела взгляд на изящное меню по ее правую руку. — «Говядина в трюфельном соусе» звучит вкусно.

Натаниэль щелкнул пальцами, когда мимо проходил официант.

— Мы возьмем цыпленка Маренго и красное вино к нему. А еще лобстера с вашим лучшим шампанским. — На его лице мелькнула виноватая улыбка. — Поверь мне, это блюдо пробовала сама королева. Специи для него везут из Индии.

Эвелин отложила меню. Какой смысл читать его, если мужчина закажет все блюда за нее? И еще меньше смысла теперь ему объяснять, что лобстер ей не нравится. Не шантажируй ее леди Вайолет, она бы что-нибудь ответила. Но, учитывая обстоятельства, решила поступить так, как, по ее мнению, поступила бы леди Вайолет.

На ее лице застыла самая милая улыбка, которую только она смогла изобразить.

— Ты запоминаешь меню каждого заведения, в котором ужинаешь, или только отеля «Роял»?

— Только отеля «Роял», — с улыбкой ответил Натаниэль. — С моими собственными делами в Лондоне и поручениями герцога в Йорке я так часто туда-сюда езжу, что нередко вползаю сюда еле живой от голода.

— А блюда для своих спутниц ты всегда заказываешь за них сам?

Натаниэлю хватило такта покраснеть.

— Я не так часто приглашаю женщин на ужин, если хочешь знать.

— А как же леди Вайолет?

Натаниэль вдруг сосредоточил все свое внимание на белой шелковой скатерти.

— Что леди Вайолет?

— Ты не думал позвать ее на ужин? Это уж точно будет интереснее, чем целый день сидеть в лобби и ждать, когда она спустится.

Уши его побагровели.

— Леди Вайолет не считает меня своим поклонником.

— А кто же ты? — спросила она, несколько приглушив голос. Его уши стали чуть ли не краснее вина, которое аккуратно разлил по бокалам подошедший к ним официант. — Сам ты считаешь себя ее поклонником?

— Я считаю, что это не твое дело, — раздраженно произнес Натаниэль и тут же осекся. — Прости, я не хотел тебя оскорбить. Это прозвучало так… так грубо.

— Этим ты меня не оскорбил, — честно ответила Эвелин. — Но вот еду я предпочитаю заказывать себе сама. Так уж вышло, что лобстер мне не нравится.

Он поправил воротничок:

— Я думал, тебя впечатлит мое знание меню, но ты права. Позволь мне…

Он встал, поспешно бросив салфетку на тарелку, и удалился. Столики в зале были заняты по большей части мужчинами, по три-четыре человека за каждым. За некоторыми столами попадались и женщины, но они с Натаниэлем были здесь единственной парой, ужинавшей наедине, — неприличие, которое ее мать не могла не предвидеть. И при этом сама настояла на том, чтобы не отменять ужин! Значит, нарушить правила и поужинать наедине с мужчиной — на публике — она считает приемлемым, а устроиться на работу, зарабатывать себе на жизнь — нет? Эвелин это казалось какой-то бессмыслицей.

— Сделано, — сказал Натаниэль, не слишком грациозно усаживаясь на стул. — Тебе вместо лобстера подадут телятину.

У нее не осталось сил объяснять, что он снова все решил за нее. Вместо этого она лишь улыбнулась, позволив ресторанному гулу заполнить пространство между ними.

Без леди Вайолет он казался более спокойным, но почему-то менее… сияющим. Словно до этого он играл на сцене, а теперь представление закончилось и занавес опустился — и все, что питало его энергией, рассеялось, оставив их с Эвелин над разверзшейся между ними пропастью молчания.

Натаниэль не стал чокаться с ней бокалом. Он просто поднял его и сделал долгий глоток, и Эвелин повторила за ним. Вино было вкусное: сладкое и сухое одновременно, оно разлилось по венам, выступив на щеках румянцем.

Натаниэль прокашлялся:

— Послушай, мне нужно кое в чем тебе признаться, Эвелин. Я пригласил тебя сегодня на ужин, потому что… в общем, мне нужно сказать тебе кое-что важное. — Он сглотнул. — Я даже попросил твою мать придумать какое-нибудь оправдание и остаться дома. Честно говоря, я ожидал услышать от нее по этому поводу больше вопросов, но она довольно охотно согласилась. Видимо, подумала, что это касается… — Он снова сглотнул. — Дел сердечных.

Так вот почему у нее был такой довольный вид, когда Эвелин собиралась. Она все знала. Получается, тетушка Клара была права: Сесилия не прогибала свои же правила, она полностью нарушала их. Но что же такого хотел сообщить ей Натаниэль, что он не мог сказать в присутствии ее матери? Если это и касалось дел сердечных, то, вероятно, было связано с леди Вайолет.

— Я тут кое-что разузнал, — начал Натаниэль, — пока был в Лондоне.

Эвелин нахмурилась:

— Разузнал?

— Про твоего отца. — Он сжал губы и наконец поднял на нее взгляд. — Я знаю, почему ты так рано покинула бал в тот вечер. Леди Вайолет рассказала мне о твоем отце — о том, что она тогда говорила и что ты так разозлилась на нее за ложь, что сбежала…

— Так и сказала?

Эвелин не поняла, в вине ли дело или в пробивающейся сквозь балконные двери жаре, но ее бросило в пот.

— …Ты послушай, Эвелин. Леди Вайолет, когда ее загоняют в угол, может иногда выпустить когти, но она не лгунья, и для меня просто невыносима мысль, что из-за этого может разрушиться ваша дружба. И для нее тоже. Когда я рассказал ей свой план, она очень обрадовалась, что я, возможно, смогу выяснить правду и помочь вам все уладить между собой самым дружеским образом.

— Выяснить правду?

— Да, — ответил Натаниэль. — Правду о твоем отце. О том, как он потерял все деньги.

Глава 25

Уильям, стараясь быть как можно более незаметным и затеряться в веренице излишне надушенных дам, поднялся по алому бархату лестницы.

Он не любил «Роял». Слишком претенциозное место, причем, как он считал, совсем незаслуженно: зданию, в котором «Роял» размещался, лет было меньше, чем ему. Но это не помешало им оформить интерьеры в стиле средневекового замка: всюду кованые изделия в позолоте и сверкающие свечные люстры. Даже слуги здесь, казалось, воображали себя аристократами: швейцар выставил Уильяма прочь, как какого-то простолюдина, и тому пришлось идти в обход через сад, продираться сквозь заросли ежевики и даже лезть в одно из низко расположенных окон на первом этаже. В результате он заработал себе две внушительные царапины: одну на щеке — длиной с палец — и еще одну на руке.

Он винил во всем Джека — за его дурацкое обещание. Винил Наоми — за то, что заставила Джека дать слово. Но больше всего он винил Эвелин. Разумеется, она выбрала для ужина такое место, как «Роял».

Поднявшись по лестнице, он оторвался от дам и, ища глазами Эвелин, пристроился к группе мужчин, направлявшихся в ресторан.

И тут он увидел ее.

На ней было то самое роскошное изумрудное платье, в котором она была в день, когда они встретились. Ее волосы, при свечах казавшиеся темнее, спадали на плечи непослушными локонами. Сжимавшее ему грудь раздражение вдруг куда-то исчезло, а в голове осталась всего одна мысль: Эвелин была красива.

Эта мысль посетила его при первой же встрече — когда он увидел ее силуэт в открытой дверце кареты, ее лицо, озаренное теплым светом фонарей. И не покидала его с тех пор. Но теперь он видел эту красоту в каждой мелочи: в ее благородной осанке, в наклоне головы, в изгибе шеи, в том, как она взмахивала рукой, ведя оживленный разговор с мужчиной напротив.

Здесь, сейчас она была само совершенство. Ей шло это место, шло это платье — и совершенно не шел мрачный пыльный книжный магазин, не шло сидеть на полу или таскать туда-сюда коробки. Казалось бы, эта мысль должна была его обрадовать, дать некое ощущение победы, самоутверждения, но вместо этого он почувствовал укол в сердце.

Потому что эта Эвелин, эта ее версия, не выглядела так, словно ее нужно было спасать. Эта Эвелин, судя по всему, прекрасно проводила время. Она сидела, положив руки на скатерть и наклонившись вперед, ловя каждое слово своего спутника, будто он самый интересный собеседник в мире.

Эта Эвелин была от него далека: с той женщиной, что два дня назад накричала на него за то, что оставил книги на лестнице в подвал, ее разделяли тысячи километров.

Проходивший мимо официант строго покосился на него, и Уильям поспешил сесть за свободный столик, не отрывая при этом взгляда от Эвелин.

Мужчина протянул руку и сжал ее ладонь, но она не стала ему мешать. По сердцу Уильяма снова полоснуло ножом. Он что… ревновал? К сидящему напротив нее мужчине с нелепо зализанными волосами и в щеголеватом вечернем костюме? К тому, как она на него смотрит? Не отрываясь. Как зачарованная.

«Не глупи», — сказал он себе. В нем просто говорит отчаяние, вот и все. После всего того, что ему пришлось преодолеть по пути сюда, он увидел, как они сидят здесь во всем великолепии и мило ужинают. Нет, он не станет портить им вечер, не станет врываться к ним как дурак и все рушить.

Но тут она резко отдернула руку и закрыла ладонью рот. В груди у него что-то сжалось.

Она что… плачет?

Похоже, что да, похоже, что этот мужчина чем-то довел ее до слез. И казалось, он это понимал, потому что сейчас он, смутившись, беспокоясь, что кто-нибудь их увидит или услышит, пугливо озирался по сторонам и попытался снова взять ее за руку.

Но она отпрянула от него, и Уильям, сам не заметив, как встал с места, как столкнулся плечом с официантом, как с губ его слетело поспешное «прошу прощения», как увернулся от десятка мелькающих мимо тарелок, отодвигающихся стульев и катящейся навстречу тележки с пирожными, оказался вдруг у их столика.

Чувствуя, как в лицо ему ударил теплый ветер с балкона, он произнес:

— Эвелин! Слава богу, я тебя нашел. Тебе нужно вернуться со мной в магазин. Немедленно!

Эвелин не слышала ничего, кроме глухого стука собственного сердца в ушах; все остальные звуки исчезли, утонув в оглушительном гуле. Она не различала даже голоса Натаниэля, хотя руки его лежали на столе, пытаясь дотянуться до нее. Она почувствовала, как он взял ее руки, как крепко сжал, — и, отшатнувшись назад, резко отдернула их. И в этот момент кто-то позвал ее по имени — и мыльный пузырь, окутавший ее сознание, лопнул.

Мир вдруг снова наполнился звуками: звон посуды, мужской смех, журчание разливаемого по бокалам вина, хлопки пробок, вылетающих из бутылок шампанского.

— Эвелин, — повторил знакомый голос. — Ты мне нужна в магазине. Прошу тебя. Это очень срочно.

Ее разум стал вязким, как мед, — каждую мысль приходилось вытягивать с усилием. Она обернулась:

— Уильям?

Его черные волосы торчали в разные стороны, а на левой щеке красовалась длинная тонкая царапина, под которой запеклась капелька крови; в глазах был какой-то испуганный блеск, а руки тряслись, словно он всю дорогу сюда бежал, но еще не растратил все силы.

— Прошу прощения? — отрывисто произнес Натаниэль.

— Кое-что случилось, Эвелин срочно нужна в магазине, — повторил Уильям, выразительно глядя на Эвелин.

И тут она вспомнила. Разговор с Наоми. Ее идея. Обещание. Но она не думала, что Наоми говорит серьезно. К тому же это было до того, как она встретила леди Вайолет, до того, как согласилась…

— Серьезно? Мы здесь вообще-то ужинаем. — Натаниэль махнул рукой рядом с Уильямом так, словно тот был просто надоедливой мухой. Затем он наклонился вперед и, застенчиво потупив глаза, сказал: — Эвелин, пожалуйста, прости меня. Я думал, ты и сама подозревала, что… Твой отец составил себе этим в Лондоне дурную славу, так что я решил… — Он тяжело вздохнул и закусил губу. — Но, конечно же, ты ничего не знала. Теперь я это понимаю. И мне жаль, что я стал человеком, который тебе об этом сказал.

Эвелин вновь посмотрела в его голубые глаза — и действительно увидела в них сожаление. Волна совершенно противоположных чувств вдруг накрыла ее: тревога и в то же время заторможенность, взвинченность и растерянность — словно она остановилась после бешеного вращения, и теперь земля уходит из-под ног, в то время как вокруг все кричат: «Спасайся!»

Взяв дрожащими пальцами бокал, она отпила вино. Мысли в голове путались, ежесекундно сменяя друг друга, однако в их рое неизменно кружила одна фраза: «Это мания — твой отец из тех, кто к ней склонен. Болезнь».

— Вы сказали достаточно, — огрызнулся Уильям, протягивая Эвелин руку. — И тебе не нужно слушать это ни секунды дольше, Эвелин.

— Так, погодите минуточку, — сказал Натаниэль, поворачиваясь к Уильяму. — Вы вообще кто такой?

— Я друг, — ответил Уильям, прочистив горло. — Коллега, которому ты прямо сейчас нужна в книжном, Эвелин.

Натаниэль повернулся к Эвелин.

— Тебе нельзя уйти. Ты должна позволить мне объясниться. Загладить вину…

— Прошу… — Эвелин прижала кончики пальцев к вискам, ощущая, как бешено пульсирует в них кровь: от жары ли, от алкоголя, от того, что рассказал ей Натаниэль, — она уже не понимала.

«Начав проигрывать, они так зацикливаются на том, чтобы отыграть свои деньги, что делают все новые и новые ставки…»

Натаниэль повернулся к Уильяму:

— Что же такого срочного у вас произошло? Кто-то умер?

— Нет, ничего такого.

— Что-то горит?

— Нет, но…

— Понятно. — Натаниэль махнул рукой. — Значит, может подождать до завтра. Мне не хотелось бы, чтобы мы расстались на такой ноте, Эвелин. Может, мы просто мило поужинаем? Притворимся, что я ничего не говорил?

«И твой отец поставил все, что у него было».

Эвелин еще сильнее сжала пальцами виски. Ей ничего не хотелось так сильно, как встать и уйти вместе с Уильямом, шагнуть в вечернюю тишину и вдохнуть прохладный, освежающий воздух — вынырнуть из этого кошмара.

Но она заключила сделку с леди Вайолет. И если она ее нарушит…

— Правда, Уильям, — сказала Эвелин, как бы говоря ему взглядом: «Я понимаю, что ты делаешь». — Может быть, это действительно подождет до завтра?

— Нет, не подождет, — твердо ответил Уильям.

Натаниэль слегка приподнял подбородок:

— Ну, всё. Леди сделала свой выбор. Лучше вам уйти самому, пока я не позвал швейцара и не попросил проводить вас отсюда. Вы портите нам вечер.

Уильям с неколебимой решительностью уселся на стул, предназначенный для матери Эвелин.

— О, неужели? — спросил он. — А с моей стороны все выглядело так, будто портите его вы. Или у вас принято доводить женщин до слез за ужином?

С лица Натаниэля схлынула вся краска.

— Я просто пытался…

— Прекратите оба, — вмешалась Эвелин, чувствуя, как к векам подкатывается очередная волна головной боли. — Натаниэль ничего плохого не сделал. — Он просто сказал ей правду, в отличие от ее собственного отца. — Как и ты, Уильям.

Она посмотрела на него, в его темные глаза, и с удивлением обнаружила, что беспокойство его не притворное, как она себе представляла, а искреннее. Он выглядел встревоженно. Разгневанно.

— Что ж, — прощебетал Натаниэль, — значит, на этом наш ужин закончен. Но я и вообразить не могу, что такого срочного могло случиться, что какой-то мелкий клерк прибежал срывать благородную леди с ужина.

— Я вовсе не благородная леди, — сказала Эвелин более твердым тоном. — А Уильям, между прочим, писатель. И скоро прославится.

Брови Натаниэля взметнулись вверх.

— Неужели?

— Да, — подтвердила Эвелин, наслаждаясь изумленным выражением на его лице. — Он заключил договор с одним крупным издательством.

Взгляд голубых глаз Натаниэля устремился на Уильяма.

— С каким?

Уильям презрительно хмыкнул:

— Что?

— С каким издательством вы подписали договор? Компания моего отца сотрудничает со многими крупными британскими издательствами — покупает права на книги, которые хочет напечатать в Штатах. Ну, так что это за издательство? «Раутледж»? «Макмиллан»? «Пикеринг и Чатто»? «Джон Мюррей»?

— Это не ваше собачье дело, — огрызнулся Уильям. — А теперь, Эвелин, прошу тебя…

Он отодвинул стул, чтобы встать, но Натаниэль вдруг подался вперед и так крепко схватил Уильяма за руку, что у него побелели костяшки пальцев.

— Тогда, может быть, «Лонгман»? Или «Чэпмен и Холл»?

Уильям не стал вырываться. Не попытался выдернуть руку из его хватки. Он просто посмотрел Натаниэлю прямо в глаза и спокойным голосом произнес:

— Убери свою руку.

Натаниэль не двинулся:

— У меня кончаются издательства. Может, «Колберн»? «Бентли»? «Хайнеманн»? Нет? Ох-ох-ох, если хотите прославиться, то нужно печататься в каком-то из этих издательств. А те, что помельче, завернут ваш роман в желтую обложку, и увидите вы его только в мусорке поезда. Или вы на это и купились? Думаете, это и есть слава?

— Эвелин преувеличивает. Мне не нужна слава, — ответил Уильям уже более натянутым, неестественным голосом. — А еще мне не нужно, чтобы вы совали свой нос в мои дела.

— Ах да? Понимаете ли, это и мои дела тоже. — Натаниэль поднял свой бокал и сделал долгий глоток. — Так что думаю, с моей стороны будет вполне уместно дать вам один совет: запомните название своего издательства. В будущем это вам поможет избежать множества неловких разговоров.

Уильям сжал кулак.

— Вот почему мне противны такие люди, как вы. Вот почему я сторонюсь таких мест. — Взгляд его темных глаз устремился на Эвелин — теперь в них горел огонь. — А знаешь что? Если хочешь сидеть здесь с мужчиной, который доводит тебя до слез, то вперед. Сиди. Хорошо вам провести время. Вы прекрасно друг другу подходите.

— Уильям, постой.

Но он не остановился. Он вырвал руку из хватки Натаниэля с такой силой, что зашатался весь стол: загремели тарелки, дернулась скатерть, закачались свечи и опрокинулся бокал — волна красного вина выплеснулась прямо на платье Эвелин.

Секунду она сидела в растерянности, а затем опустила голову и увидела, как по ее платью растекается, прочно впитываясь в шелк, большое багровое пятно.

— О господи, — буркнул Натаниэль. — Надо же быть таким увальнем.

Уильям открыл было рот, но смолчал. Сделав шаг назад, он с оглушительным грохотом опрокинул стул и вихрем вылетел из ресторана.

В зале повисла тишина. Эвелин, чувствуя, как горят ее щеки и как капает вино с платья — навсегда испорченного, — встала.

— Натаниэль, я вынуждена просить меня извинить, — сказала она со всем достоинством, которое только смогла в себе найти. — Полагаю, нам придется отложить ужин.

— Полагаю, что так, — ответил он, бросая салфетку на тарелку. — Эвелин, послушай, мне очень жаль: этот вечер пошел совсем не так, как я ожидал. Возможно, мне не стоило тебе говорить. Не нужно было ничего выведывать. Я думал, что помогаю тебе, правда. Я думал…

— Я знаю, что ты думал, — сказала она, ощущая, как чужие глаза раскаленными угольками впиваются ей в кожу. — И возможно, когда-нибудь я скажу тебе спасибо за то, что ты мне это рассказал. Но сегодня…

— Я понимаю, — ответил он, вставая. — Мне попросить карету?

— Нет. — Сделав глубокий, неровный вдох, она выдавила из себя улыбку. — Полагаю, сейчас мне не помешает прогулка. А теперь прошу меня извинить.

Глава 26

Выйти из этого зала с высоко поднятой головой стоило ей больших усилий. И еще больших усилий стоило не разрыдаться, спускаясь по лестнице и ступая в вечернюю прохладу улицы.

Было еще рано, облака только-только начинали темнеть, нависая над крышами синеватой тенью. Она слышала, как дает свисток подъезжающий к вокзалу паровоз, как позади нее хлопают двери. Скоро редкие группки людей на улице превратятся в толпу, и все ее увидят. Увидят ее испорченное платье и блуждающий, потерянный взгляд.

«Твой отец составил себе этим в Лондоне дурную славу, так что я решил…»

Она ущипнула себя за переносицу, пытаясь отогнать от себя эти слова, оттолкнуть их, запереть в темном уголке своего разума, в котором она хранила вещи, о которых не хотела вспоминать, на которые не хотела смотреть.

Но сегодня этот прием не срабатывал. Сегодня эти слова становились только громче, а щемящее чувство в груди — сильнее.

Как он мог? Как он мог! Они лишились всего. Дома. Вещей. Семейных портретов. Фамильных реликвий. Они потеряли из-за него все. И все из-за…

Она с силой прикусила себе щеку, пытаясь заглушить подкатившую к сердцу боль. На языке появился металлический привкус крови. Нельзя сейчас думать об этом, не здесь, не на людях, не когда подъезжает поезд, не когда на улицах столько людей. Нужно сохранять спокойствие. Нельзя разрыдаться.

Перед ней вдруг появился мужчина.

Мужчина с вьющимися волосами, длинными ресницами и карими глазами.

И он сказал:

— Прости меня, Эвелин. Твое платье…

И на мгновение ей захотелось броситься к нему, обнять его, ощутить его тепло и излить ему все, что так долго в ней копилось. Все свои страхи. Все свои переживания. Вину, терзавшую ее за то, что лжет матери. Отчаяние — от того, что нет другого выхода. Ужас, что леди Вайолет раскроет ее секрет. Но самое главное — боль. Боль от правды, от знания, почему именно они лишились всего. Правда о том, что именно сделал ее отец, оказалась куда страшнее, чем она себе представляла. И эта правда прошлась ножом по ее сердцу.

А потом Уильям сказал:

— Но вообще, это из-за тебя мне пришлось там сидеть и слушать этого человека. Если бы ты сразу со мной пошла, с платьем ничего бы не случилось.

Момент был испорчен. Все эти чувства рассеялись в воздухе как дым, уступив место гораздо более простой эмоции. Ярости.

Эвелин раздраженно фыркнула, быстро моргая, чтобы не дать слезам покатиться из глаз:

— Вот так извинение.

— Это ты должна извиняться, — ответил он. — Ты хоть представляешь, что мне пришлось сделать, чтобы попасть… — Он покачал головой. — Нет, хватит мне на сегодня унижений. Но ты могла бы и извиниться за то, что заставила меня сегодня сделать.

— Я не заставляла тебя ничего делать!

— Меня нет, но ты заставила Наоми! Нужно было впутать в это трех человек только потому, что ты не могла досидеть до конца ужина!

Эвелин заморгала чаще.

— Я не думала, что она серьезно, — сказала она. — Не думала, что она и правда сделает, что пообещала.

— Люди делают то, что обещают, Эвелин.

— Неужели? Мой опыт говорит об обратном. — Эвелин отвернулась, чтобы он не увидел, как ей на глаза снова наворачиваются слезы. — Я не привыкла, чтобы люди держали свое слово.

Уильям замешкался, и Эвелин дотронулась пальцами до глаз, пытаясь незаметно смахнуть слезы. Из дверей вокзала в вечерние сумерки начали выходить люди.

Уильям обошел ее, и черты его лица вдруг смягчились: брови расслабились, а уголки губ слегка опустились.

— В пессимистичном мире ты живешь, Эвелин. В мире, в котором люди говорят одно, а делают другое.

— Что ж, так и есть, — протараторила она, пытаясь скрыть от него дрожь в голосе. — И я не могу этого изменить, как и не могу отмотать время назад и сделать так, чтобы ты пролил вино на скатерть, а не на мое единственное вечернее платье.

— Прости меня за это. — Его голос стал тише, искреннее. — Мне правда очень жаль. Когда я только увидел вас там, я захотел уйти. Собирался оставить вас в покое. Возможно, так и стоило поступить.

Эвелин вздохнула, отводя взгляд:

— Нет, ты подошел как раз вовремя.

Он сделал шаг ближе и положил руку ей на предплечье. Тепло его ладони успокаивало.

— Что он такого сообщил, что ты так расстроилась?

Она посмотрела ему в глаза. Но рассказывать ему про отца было слишком стыдно.

— Ничего, — солгала она, ненавидя себя за это и ненавидя отца за то, что заставил ее лгать. — Так, ерунда.

Уильям нахмурился:

— На ерунду это похоже не было.

— Было.

На секунду ей показалось, что он хочет что-то сказать. Он открыл рот и сдвинул брови, но в итоге просто покачал головой.

— Ладно, — произнес он. — Если не хочешь мне говорить, не говори. Позволь только проводить тебя до дома. Чтобы хоть как-то загладить вину за испорченное платье.

Она не стала опускать глаз на платье. Она и так знала, что ему конец и что никакое количество крахмала это не исправит. Ее мать будет в ярости.

— Тогда пойдем помедленнее, — сказала она. — Мать не ждет меня дома так рано.

Уильям наклонил голову набок.

— У меня появилась идея, — ответил он. — Пойдем.

Глава 27

Они вернулись в центр города вдоль реки, через рыночную площадь. Солнце наконец нырнуло за горизонт, и небо стало похоже на красно-розовое лоскутное одеяло.

Она знала, что неприлично гулять вдвоем с мужчиной в такой час, но неприлично было и ехать с ним в одной карете в день их знакомства, неприлично было ужинать наедине с Натаниэлем, боже — даже работать, по мнению ее матери, было неприлично. Но сегодня, вдруг осознала она, ей впервые за это время было все равно. На улицах еще были люди: мужчины играли в кости, из баров и пабов выходили шумные компании, — но никто из них не обращал на них с Уильямом ни малейшего внимания, как и они с Уильямом — на этих людей. Они подошли к мосту Фосс. За ним возвышалось темное здание книжного магазина.

— А знаешь, ты неправа, — сказал он голосом, тихим, как журчание реки под ними. — Насчет этого мира. Большинство людей держат свое слово.

— В твоем мире, возможно.

— В твоем тоже. Посмотри, что сегодня сделала для тебя Наоми. Что сделал Джек. Если поступки говорят громче слов, то я бы сказал, что это были весьма громкие поступки.

Он подошел так близко, что, подвинь она руку хоть на дюйм правее — и их руки соприкоснулись бы.

— Ты тоже кое-что сделал сегодня.

На его губах мелькнула печальная улыбка.

— Да. Ради тебя, Эвелин, я сегодня пробрался сквозь заросли ежевики. Я ни для кого раньше такого не делал.

Ее глаза округлились.

— Что? Зачем вдруг тебе…

Уильям усмехнулся:

— Потому что меня не хотели пускать! Представляешь? — Он показал на свой поношенный коричневый костюм, на взъерошенные волосы. — Я сама элегантность.

— Ты на меня посмотри! — Эвелин опустила глаза на пятно, которое из кроваво-красного потемнело до цвета поздних, перезревших слив.

— Можно спросить у тебя кое-что? — произнес Уильям, поймав ее взгляд и тут же отведя глаза. — Про этого мужчину. Почему ты с ним сегодня ужинала? Просто… — Он прокашлялся и наклонился над оградой моста. — Просто женщины не часто ужинают наедине с мужчинами, и вы с ним были друг с другом на «ты», и… Понимаешь, Джек не вдавался в подробности, так что я не знал, вместе ли вы или… или у вас… было свидание.

Все это время Уильям смотрел не на нее, а на свои руки. Между указательным и средним пальцами у него было чернильное пятнышко; и Эвелин вдруг почувствовала, как у нее в груди что-то екнуло.

— Нет, у нас было не свидание.

— О, это очень хорошо, — сказал он, улыбнувшись уголком губ.

— Хорошо?

— Конечно, — поспешил ответить он. — Иначе то, что я сегодня натворил, имело бы куда более страшные последствия. Завтра бы ко мне на рассвете заявился американец и вызвал бы меня на дуэль за неподобающее поведение.

— Не думаю, что в Америке все еще такие порядки, — сказала Эвелин. — Что у всех пистолеты и вокруг сплошное беззаконие.

— Может быть, — ответил Уильям. — Но все равно мне жаль, что он тебя чем-то расстроил.

Эвелин сделала глубокий вдох. В Уильяме было что-то, из-за чего ей… хотелось поделиться с ним правдой. Она все чаще замечала, что каждое утро ждет, когда придет в магазин и сможет рассказать ему, что видела по пути и какую фразочку в очередной раз выдала тетушка Клара. Она говорила себе, что просто хочет его рассмешить, разрядить таким образом напряженную атмосферу между ними, но на кончике языка у нее все чаще стали вертеться не просто истории, а секреты — мысли, которые она держала в том самом темном уголке своего разума, и все они стали вдруг вырываться на свободу, захотели, чтобы кто-нибудь их увидел.

— Меня расстроил не Натаниэль, — призналась она. — Меня расстроил отец. Натаниэль рассказал мне, как он потерял деньги. В Лондоне, судя по всему, об этом не знал только глухой… — Она вздохнула, чувствуя, как к горлу снова подступает ком. — Я так в нем разочарована. Так зла на него. Я думала, что он выше этого. Я думала…

Эвелин прикусила щеку: на глаза снова навернулись слезы, но плакать перед ним она не будет. Она не хочет перед ним плакать. Она стояла, положив руки на каменную ограду, ощущая ее прохладу кончиками пальцев. По щекам покатились слезы, и вместо реки перед ее взором предстало мутное серебристое пятно. И тут она почувствовала руку Уильяма у себя на плече.

И она повернулась и прижалась к нему, заливая слезами его рубашку, оставляя мокрые пятна на мятом льняном воротничке. Она так от всего устала, устала постоянно искать в себе силы, хотя запас их давно иссяк. Ей хотелось, чтобы мир вокруг нее наконец замер, затих — хотя бы на минуту — и она смогла отдохнуть.

Уильям ничего не говорил; он просто стоял и обнимал ее, прислонившись щекой к ее макушке.

— Прости, — через какое-то время сказала она, поднимая голову и утирая слезы.

— Не извиняйся, — ответил Уильям, не размыкая объятий. — Я бы хотел сказать тебе, что эта боль со временем уходит, но полагаю, что она просто становится более далекой.

Она подумала, не говорит ли он на самом деле о своей матери, о своем переезде в Йорк, к мистеру Мортону, о том, как затянулась жизнь с дядей, — о том, что он рассказал ей тогда, в парке.

— Но она ведь ослабевает?

— Ослабевает, — ответил Уильям, кивая. — Чем дольше ты не видишь кого-то, тем, пожалуй, сложнее вспомнить, почему ты вообще на него злился.

Эвелин провела рукой по мокрым от слез щекам и подумала, будет ли она чувствовать то же самое через семнадцать лет, — но сейчас эта боль была слишком остра, чтобы как-то ее осмыслить.

Она устало улыбнулась Уильяму:

— Ты хочешь сказать, что если я неделю не буду приходить в магазин, то ты станешь относиться ко мне менее холодно?

— Я не отношусь к тебе холодно, — возразил Уильям. Теперь он просто стоял рядом с ней, опершись на ограду так, что их отражения сливались на поверхности воды.

— О, а по-моему, относишься, — ответила Эвелин. — Ты, между прочим, пытался украсть у меня работу.

— А еще я пролез ради тебя через ежевику.

— Не по своей воле.

Он прижался к ней плечом:

— И предложил проводить тебя до дома.

— Из чувства вины.

Он взглянул на нее: его глаза в свете вечерних фонарей горели золотом, и что-то в его взгляде заставило ее сердце дрогнуть.

— Нет, — мягко ответил он. — Это не единственная причина, почему я это делаю.

Ее сердце забилось еще громче.

— Тогда еще потому, что из-за тебя я поехала домой не на карете.

— А за это ты должна мне вообще-то сказать «спасибо», — произнес он, заправляя ей за ухо выбившийся локон. — Ты не должна делить кареты с такими мужчинами. Ты не должна быть с такими мужчинами.

Эвелин сглотнула. Тогда, в карете, несколько месяцев назад, ей показалось, что Уильям поцелует ее, а теперь она этого хотела. Здесь, у книжного, на этом мосту, ей так хотелось, чтобы он сделал шаг навстречу, чтобы их тени под фонарем слились в одну. Но слов не находилось — только тянущее чувство где-то внутри, беззвучно умолявшее его стереть эту тонкую грань между ними.

— Натаниэль не такой уж и плохой… — начала она, но не успела договорить: Уильям наклонился к ней и поцеловал.

Это был нежный, неуверенный поцелуй, и все ее тело откликнулось на него мгновенно: внутри, пробежав дрожью по рукам и ногами, разлилось тепло, и она, приоткрыв губы, ответила ему. Его пальцы скользнули по ее шее и остановились в ямочке между ключицами, где бешено бился ее пульс, отдаваясь эхом в каждой клеточке ее тела.

Тишину внезапно пронзил, отразившись от кирпичной стены, чей-то свист. Кто-то выкрикнул:

— Не рановато для этого?

Уильям, покраснев, прервал поцелуй и посмотрел Эвелин через плечо.

— Пойдем, — сказал он, предлагая ей руку. — Провожу тебя домой, пока народ в «Красном льве» не решил, что мы это тут для них стараемся.

Эвелин растерянно кивнула и пошла за ним, все еще чувствуя, как в груди колотится сердце.

Шли они молча, но тишина эта была совсем не той, к которой привыкла Эвелин, — не натянутая струна, а нечто совсем иное. Словно пространство между ними было заполнено неким ровным, спокойным гулом, от которого вечер становился теплее, а лунный свет в сгущающихся сумерках — ярче.

Когда они дошли до угла Лонг-Клоуз-Лейн, Эвелин остановилась. Уильям остановился вслед за ней. Его темные волосы в свете фонаря отливали золотом.

— Можешь оставить меня здесь, — сказала она. — Дальше я дойду сама.

Уильям нахмурился и, оглядев пустую улицу, произнес:

— Я обещал проводить тебя до дома, а не бросать на углу.

— Меня будет высматривать из окна моя мать, — ответила Эвелин, отпуская его руку. — Мало того что я приехала не в карете мистера Морриса…

— А, — перебил Уильям, кивая. — Понятно. Ты не хочешь, чтобы она узнала, что домой тебя проводил разбойник.

— Какой же ты разбойник? — сказала она с улыбкой на лице. — Разбойники не живут на Сент-Леонардс-Плейс с видом на парк и не пишут книги. А еще они не заключают крупных сделок с лучшими лондонскими издательствами.

Уильям потупил взгляд.

— Да, не заключают, — ответил он. — Но даже этого недостаточно, чтобы я мог проводить тебя до двери твоего дома?

Он произнес это как можно более непринужденно, однако взгляд его был прочно прикован к земле, а в голосе слышалась некоторая натянутость.

— Моя мать ожидает увидеть мистера Морриса, — объяснила Эвелин. — А ты не он. Это просто вызовет еще больше вопросов.

— Я не он, — согласился Уильям, подняв взгляд и посмотрев на нее с печальной улыбкой. — Хорошо, если ты хочешь, я оставлю тебя здесь, Эвелин. И прослежу, чтобы ты добралась до дома.

— Спокойной ночи, Уильям, — сказала она, раздумывая, поцеловать ли его в щеку или сделать реверанс, но так ничего и не решила.

— Спокойной ночи, Эвелин, — ответил он, встретившись с ней взглядом. — И прости меня еще раз за платье.

Но пока она шла к дому тетушки Клары, Эвелин вдруг осознала, что ей стало безразлично и платье, и то, что скажет мать, когда увидит ее. Теперь это все было где-то далеко-далеко — спрятано под пригоршней теплых слов, укрыто чудом поцелуя с Уильямом.

В ее теле была такая легкость, что ей казалось, будто она парит — чувство, доселе ей неведомое. Последние несколько метров до дома она практически бежала, а в ушах эхом отдавались слова Уильяма, будто все еще стоял рядом и снова ей их шептал: «Ради тебя, Эвелин, я сегодня пробрался сквозь заросли ежевики. Я ни для кого раньше такого не делал».

Но затем дверь открылась, и на пороге показалась тетушка Клара. Лицо у нее было осунувшееся и бледное.

— Что такое? — спросила Эвелин. — Что случилось?

Тетушка Клара отступила на шаг назад, пропуская ее, и Эвелин заметила на вешалке чьи-то шляпу и плащ.

А затем услышала доносящиеся из утренней гостиной мужской смех и звук шагов по деревянному полу.

И вот он уже стоял перед ней со словами:

— Милая моя дочь, как же я по тебе скучал!

Он притянул ее к себе и заключил в объятия, отдававшие пылью и виски, жарой и лошадьми, — и слова Уильяма выскользнули из ее рук и разбились об пол.

Глава 28

— А где матушка? — спросила Эвелин, высвобождаясь из его объятий.

— В утренней гостиной, — ответил отец. — Но…

Она не хотела дослушивать до конца. Добравшись до гостиной почти бегом, она закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной. Шторы в комнате были распахнуты, а повсюду горело столько свечей, что интерьер был похож на декорацию. Неудивительно, что, пока ее мать тихо стояла у камина, тетушка Клара, сгорая от недовольства, ходила под дверью.

— Эвелин! — В голосе Сесилии слышалась смесь упрека и беспокойства. — Твое платье! Что случилось?

— Скажите мне, что это сон, — произнесла Эвелин, крепко зажмуриваясь. — Скажите, что он мне померещился. — Сердце ее выпрыгивало из груди, а зубы стучали так, словно она нырнула под лед и осталась там, в черной воде.

— Если бы это был сон, я бы уже гуляла по Уитби, а не торчала в этом бедламе, — пробормотала тетушка Клара.

— Он хочет все исправить, — мягко сказала Сесилия, подходя к Эвелин и заправляя ей за ухо выбившийся локон. — Он говорит, что придумал способ все вернуть. Это ли не чудесно?

Она почувствовала спиной силу, с которой ее отец постучал в дверь.

— Эвелин, всему есть объяснение, клянусь.

— Какое? — процедила Эвелин. — Я думала, он в тюрьме!

— Долговое отделение — это не тюрьма, — возразила мать. — Оттуда можно уйти, как только рассчитаешься с долгами.

— Так что же? Он рассчитался?

— Практически со всеми, — ответил голос за дверью. — Впусти меня, Эвелин, пожалуйста. Меня ранит, когда со мной так обращается родная дочь.

Эвелин в ярости сдвинула брови:

— И чья же это вина? Ваша! Не надо было делать баснословные ставки в этом вашем лондонском клубе!

Сесилия возмущенно фыркнула:

— Что ты такое говоришь?

— Я все знаю, отец! — крикнула Эвелин через дверь. — Так что не надо являться сюда и разыгрывать сцену, будто совесть у вас чиста. Я ведь понимаю, что это не так.

— Не это ли я тебе говорила много лет назад? — съязвила тетушка Клара.

— Эвелин! — строго окликнула ее мать. — Отойди от двери и впусти отца. Дай ему объясниться.

Эвелин посмотрела на мать и на секунду подумала, что не сдвинется с места, что будет держать спиной дверь, пока не упадет, но отца в комнату не пустит. Он ведь ушел от них. Исчез. А теперь вдруг сам решил вернуться. Кто давал ему такое право? Право вертеть их жизнью по своему усмотрению и в очередной раз переворачивать ее с ног на голову, заставляя Эвелин выписывать пируэты в воздухе.

Но тут она заметила, как светится мать. Если ее отец был солнцем, то мать была цветком, вечно тянущимся в его сторону. И вот он вернулся, и вот он был наконец с ней рядом — и тех двух лет, что она провела, блуждая по дому в кататоническом сне, как не бывало.

И это злило Эвелин больше всего остального, вместе взятого.

Сесилия положила руку дочери на предплечье.

— Пожалуйста, Эвелин. Дай ему шанс. Если не ради него, то ради меня.

В глазах матери блеснули слезы, и Эвелин со вздохом отступила, впуская отца в комнату.

За эти два года он сильно похудел и побледнел. Не прибавила ему сил, судя по состоянию его рубашки, и поездка в Йорк. Однако волосы его были по-прежнему черны как смоль — именно от него Эвелин достались и цвет, и кудри, — только свои локоны он так тщательно уложил макассаровым маслом, что не выбивался ни один волосок. Что Эвелин от него не унаследовала, так это слегка торчащие уши и широкий нос — на переносице у него к тому же была горбинка, оставшаяся от падения с лошади в детстве. Когда он хмурился, у него, в отличие от дочери, целиком менялось лицо. Круги под его глазами, казалось, стали еще темнее, когда он произнес:

— Я думал, ты будешь чуточку больше рада меня видеть.

Эвелин села в кресло рядом с тетушкой Кларой, и та взяла ее за руку и крепко ее сжала.

— Расскажи ей, Джон, — попросила Сесилия, подходя к нему и кладя руку ему на плечо. — Расскажи ей то, что сообщил мне.

— Я приехал сюда, чтобы вернуть нам дом, — произнес отец со своей фирменной сияющей улыбкой. — Если все пойдет по плану, то мы снова переедем в Риккалл-холл к концу осени.

— Как? — спросила Эвелин безразличным, лишенным всякого любопытства голосом.

— Я договорился, что буду выплачивать долг ежемесячно, частями, в течение длительного периода, — ответил отец, расправляя брюки и садясь на выцветшую кушетку. — Это позволит нам восстановить право на дом.

Эвелин перевела взгляд на мать:

— Вы сказали матушке, как именно вы потеряли деньги?

— Конечно, — ответил отец. — Я сделал неудачное вложение. Вот почему я сорвался в Лондон — хотел попытаться спасти свое предприятие от краха. К несчастью, я опоздал. Его репутация к тому времени уже очень сильно пострадала, и, как я эти два года ни старался, спасти его я не смог.

Эвелин сняла перчатки и положила их на колени.

— Что это было за вложение?

— Ну, полно тебе, Эвелин. — Сесилия нервно хихикнула.

— В строительство железной дороги в Кенте, недалеко от Лондона.

— Почему же тогда вы нам не писали? — спросила Эвелин, смотря ему прямо в глаза. — Почему ничего не рассказывали?

— Он написал мне несколько писем, милая, — сказала Сесилия. — Помнишь? Весной.

— Когда все уже покатилось к черту, — равнодушно произнесла Эвелин, не обращая внимания на то, как от ругательства у матери округлились глаза. — Вы даже не навещали нас. Мы не видели вас целых два года, очень долгих года.

— Я не мог вернуться к вам с плохими новостями. Я хотел привезти вам что-то хорошее. — Он взял жену за руку, и Сесилия сжала ее в ответ.

Эвелин прищурилась:

— Матушка, только не говорите мне, что вы ему верите.

— Разумеется, верю, — ответила Сесилия с ноткой возмущения в голосе. — И тебе бы следовало.

Эвелин поймала умоляющий взгляд отца, и какая-то ее часть захотела ему поверить. Захотел поверить ребенок, которому он читал сказки; подросток, которого он возил с собой в Йорк; девушка, которая сидела вместе с ним в кабинете, слушая, как его перо царапает по бумаге и как трещат дрова в камине. Эта ее часть хотела подойти к нему и сказать, что она его прощает, что она рада снова его увидеть.

Но была и другая часть — часть, которой хотелось закричать, схватить мать за руку и вывести ее из этой комнаты прочь. Как она могла верить хоть единому его слову? Как можно было доверять ему после того, что рассказал ей Натаниэль? Про его баснословные ставки, которые он раз за разом повышал.

«Это мания — твой отец из тех, кто к ней склонен. Болезнь. Начав проигрывать, они так зацикливаются на том, чтобы отыграть свои деньги, что делают всё новые и новые ставки. Они идут всё на больший и больший риск, надеясь вернуть свое состояние. И твой отец поставил все, что у него было. Поставил ваш дом. Сделал самую большую ставку. И проиграл».

— Вы всё проиграли, — сказала Эвелин. — Мне это достоверно известно.

Отец кивнул:

— Проиграл. В каком-то смысле. Инвестиции — это игра, причем опасная. Будь у меня больше информации, я бы не стал вкладывать так много. Но что сделано, то сделано.

— Нет. — Эвелин покачала головой. — Это не какой-то веселый каламбур. Мне сообщили из первых рук, что вы проиграли в карты сначала деньги, потом драгоценности и, когда и то и другое закончилось, наш собственный дом. Какому-то жулику-предпринимателю из Лондона по имени мистер Клавелл!

Отец нахмурился:

— Тот, кто наговорил тебе этих вещей, — лжец. Манипулятор. Такая ставка не имела бы юридической силы, в суде ее даже не стали бы рассматривать. Единственной моей ставкой была ставка на будущее. Единственной игрой, в которую я играл, была эта проклятая железная дорога.

— У Натаниэля нет причин лгать, — возразила Эвелин. — А вот у вас — полно.

— Кто это такой? — спросил отец. — Должно быть, ты хорошо его знаешь, раз называешь по имени.

— Натаниэль Моррис. Они встретились на балу у герцога Пемберийского, — поспешила вмешаться Сесилия. Она многозначительно посмотрела на дочь, как бы говоря: «Большего ему знать не нужно». — Они ужинали сегодня в «Рояле».

Брови отца взметнулись вверх.

— Ты ужинала наедине с мужчиной?

— У меня случился приступ мигрени, — сказала Сесилия уже более резким голосом. — Совершенно ужасный. Я знаю, что должна была сопровождать Эвелин, но они были у всех на виду, дорогой, а «Роял» — очень респектабельное заведение. Ничего предосудительного там случиться точно не могло.

— Что ж, в этом ты ошибаешься! Нечто предосудительное случилось, ведь этот мужчина, очевидно, решил, что может болтать что ему вздумается! И я даже не знаю, что хуже: мысль о том, что он весь вечер сидел и за глаза поливал меня грязью, или что ты, Эвелин, была рядом и все это слушала! Кто он вообще и откуда? Ты сказала, его фамилия Моррис? Он из Суффолка?

— Он из Америки, — тихо ответила Сесилия.

— Еще лучше! Боже, Сесилия, о чем ты только думала?

— Ох, Джон, тебе бы успокоиться и продышаться, — проворчала, вмешавшись, тетушка Клара. — А то я запишу тебя в меха для камина.

Джон резко повернулся:

— Не лезьте в это, миссис Хаксли, иначе…

— Иначе что? — спросила тетушка Клара, вставая и становясь выше Джона. — Иначе ты вышвырнешь меня из моего собственного дома? Как ты смеешь угрожать мне — после всего, что я сделала для тебя и твоей семьи? Что ж, послушай: если ты сейчас же не прекратишь этот балаган, я вызову полицию, и, уверена, они с большим удовольствием отвезут тебя обратно в тюрьму!

— Довольно! — приказала Сесилия громким голосом. — Давайте все успокоимся. Мы ведь с вами семья.

— Нет, мы не семья, — возразила Эвелин, поднимаясь и становясь рядом с тетушкой Кларой. — Он нас бросил. Он выбрал вместо нас Лондон. А вместо нашего дома выбрал карты. Каждое новое его решение оставляло нас в худшем положении, чем было до того. — Она перевела взгляд на отца. — И у вас хватает совести судить о поступках мамы?

— Эвелин, — ответил он, — тебе нарисовали меня злодеем, а я не злодей. Я просто человек, который совершил ошибку и пришел попросить у вас прощения. Попросить дать мне еще один шанс.

Эвелин отвернулась, предлагая тетушке Кларе локоть.

— Пойдемте, — сказала она. — Помогу вам подняться к себе.

— Ты ведь знаешь, что мне не нужна помощь, — пробормотала тетушка Клара, когда они вышли из комнаты, — так, чтобы ее могла слышать только Эвелин.

— Знаю, — сказала Эвелин, чувствуя, как дрожит нижняя губа. — А мне нужна.

Тетушка Клара сжала ей руку крепче.

Сидя у себя в комнате в испорченном платье, Эвелин безразлично смотрела на луну, тускло светившую в маленькое окошко. Когда он только ушел, она мечтала о его возвращении каждый день. А когда услышала, как за стеной плачет мать, стала молить об этом Бога. Но за днями шли месяцы, а за месяцами — годы, и все изменилось. Надежда переросла в нечто более грубое, острое, а боль сменилась яростью.

И вот он вернулся. Та ее часть, которая молилась о его возвращении, ликовала. А часть, молившая об обратном, была в бешенстве. Обе они теперь боролись внутри нее, по очереди превозмогая друг друга, а мысли так путались, что ей не удавалось зацепиться ни за одну.

Она закрыла глаза и попыталась представить лицо Уильяма. Как он смотрел на нее, когда сказал: «Я ни для кого раньше такого не делал». Как смягчился при этом его голос. Она попыталась представить веснушки у него на щеках: если соединить их воображаемыми линиями от уголков глаз до уголков губ, от кончика носа до мочек ушей, получалось созвездие.

Так она и уснула — слыша в голове его голос и соединяя веснушки у него на лице, представляя, что каждая из них — это звезда, а его лицо — галактика.

Глава 29

24 июля 1899 года

Когда в понедельник утром Уильям пришел в книжный магазин, тот был закрыт.

Он достал из кармана часы. Было без пятнадцати восемь — к этому времени Эвелин уже обычно была здесь. Она всегда появлялась раньше него, причем настолько раньше, что он начинал чувствовать себя виноватым за то, что приходит вовремя.

Он сел на порог, подтянув колени к груди. Стучать и кричать не было смысла — дядя Гови все равно не услышит. Он не слышал даже звона колокольчика, когда тот работал, а его металлический лязг не дойдет до него и подавно.

На теплом камне сидеть было неудобно, и Уильям сменил позу. Стрелка часов тем временем подползла к восьми, затем — к половине девятого и, наконец, к девяти часам.

Может быть, она не пришла из-за того, что случилось в пятницу? Из-за того, что он сказал: «Ты не должна быть с такими мужчинами» — и потом поцеловал ее на этом самом мосту, словно они с ней равны? Будто между ними не лежит пропасть?

А потом он стоял и смотрел, как последние несколько метров до дома она проходит без него, подтверждая тем самым его опасения.

В тот момент он понял, что перешел черту.

Возможно, поэтому ее не было. Он заставил ее почувствовать себя неудобно, а теперь она не хотела его видеть? О боже. Если это так, пусть лучше под ним разверзнется земля и он провалится на месте. Он не вынесет бегать вокруг нее на цыпочках и смотреть, как она отводит взгляд при каждом его вопросе. Он обхватил голову руками, погрузив пальцы в темные волосы. Какой же он дурак. Самый настоящий дурак. И…

— Серьезно? У тебя нет ключа?

Эвелин прошла мимо него, оставив за собой лавандово-лимонный шлейф, просунула ключ в замочную скважину и так ловко и быстро открыла дверь, что Уильям чуть было не повалился спиной в темноту.

— И тебе доброго утра, — растерянно произнес он и, отряхиваясь, встал.

Не ответив на приветствие, Эвелин сразу же принялась отдергивать занавески — да так неистово, что Уильям забеспокоился.

— У тебя все хорошо? — спросил он, держась от нее на некотором расстоянии. Эвелин казалась не просто раздраженной, она казалась злой.

— Было бы лучше, если бы ты мне помог, а не стоял с раскрытым ртом, — огрызнулась она, поднимая разобранную только наполовину и брошенную еще в пятницу коробку и пряча ее за кассу. — Нам через пятнадцать минут открываться, а тут сущий хаос. Значит, вот что бывает, когда я ухожу пораньше? Ты просто бросаешь все дела?

— Вообще-то, я протер пыль, — тихо ответил Уильям, проверяя, не осталось ли чего лишнего на полках позади. Он не знал, стоит ли ему подойти к ней и извиниться. Покончить с этим. Просто взять и произнести: «Прости за то, что сказал тебе в пятницу. И за тот поцелуй». Только вот это была бы ложь, потому что он нисколько об этом не жалел. Он говорил серьезно и действительно хотел ее поцеловать.

И от этого чувствовал себя только хуже.

Резкий голос Эвелин привел его в чувство:

— Уильям! Да помоги мне, в конце концов!

И он решил, что сейчас, пожалуй, не самое подходящее время. Лучше будет отложить разговор.

Эвелин облокотилась на прилавок и сделала, как ей казалось, первый за утро вдох. Уильям ушел пообедать, так что она осталась в магазине одна и могла наконец распутать клубок своих мыслей.

Отец не пробыл дома и двух дней, а уже принялся хозяйничать. Этим самым утром, когда она спускалась по лестнице, он остановил ее и заявил, что едет сегодня обедать в отель «Роял Стейшн» и что она едет вместе с ним.

— Я занята, — сказала она, снимая с вешалки шляпку. — Когда вы ушли от нас, папа, жизнь наша не остановилась. Равно как и не остановится после вашего возвращения.

— Но завтра я уеду по делам, и…

Она захлопнула за собой дверь, не став слушать его доводы про уважение и воссоединение семьи, однако от собственной ярости ей убежать не удалось: та преследовала ее до самого книжного магазина и начала рассеиваться только сейчас. Солнечный пятнистый узор на полу несколько успокаивал.

Однако поводы переживать не кончались: Уильям все утро вел себя странно. В те немногие разы, что он с ней заговаривал, он был столь вежлив, что у нее закралась мысль: не жалеет ли он о том, что случилось в пятницу? Может быть, это и было причиной напряжения между ними: он хотел забрать свои слова и поступки обратно, но не понимал как?

Она вздохнула. На прилавке ждала своего часа очередная стопка книг, которую нужно было разобрать, и Эвелин решила сосредоточить внимание на них — в зависимости от состояния переплета она назначала цену и, написав ее на листке бумаги, вкладывала тот в книгу. Занятие действовало умиротворяюще: от монотонной работы мысли перестали скакать и их тревожный шум — о Уильяме, об отце, о платье — затих. Открывая очередную книгу и вкладывая в ее хрупкие страницы ценник, она осознала, что теперь в ее голове осталась звучать лишь одна мысль: работу она не бросит.

Она не откажется от той независимости, которую эта работа сулила, от будущего, которое она перед ней открывала. Она, в отличие от матери, не станет так охотно бросаться в их прежнюю жизнь — в субботу Сесилия вернулась домой из города с двумя новыми шляпками и весь вечер смеялась и витала в облаках.

— Разве не чудесно? — говорила она. — Наша жизнь возвращается в прежнее русло.

Эвелин открыла томик французской поэзии и положила в него ценник. Нет, ничего чудесного она в этом не видела. И не верила ни единому слову, исходящему из уст отца. Камень на сердце, с которым она легла спать той ночью, стал еще больше и тяжелее.

— Извините.

Эвелин закрыла книгу и подняла глаза.

— О! — воскликнула женщина. — Это ты.

Эвелин не сразу поняла, откуда покупательница может ее знать. Узнавание пришло вместе с тревожным предчувствием.

— Миссис Куинн! Из… церкви?

Женщина осмотрела ее своими маленькими зоркими глазками с головы до ног и остановила взгляд на лежащей рядом стопке книг.

— Твоя мать не упоминала, что ты работаешь.

— Я и не работаю, — поспешила парировать Эвелин, зная, что если миссис Куинн расскажет матери, то ни слова, ни действия леди Вайолет не будут больше иметь никакого значения. — Это благотворительный проект.

— Понятно, — ответила миссис Куинн тоном, в котором слышались одновременно недоверие и любопытство. — Что ж, мне нужна книга для моего дамского клуба. Не слишком прогрессивная, не пикантная, но со щепоткой грешков: что-нибудь, предположим, про легкомыслие или тщеславие.

В этот момент зашел Уильям и поздоровался с миссис Куинн. Ее взгляд метнулся в его сторону, а лицо приняло неодобрительное выражение.

— «Портрет Дориана Грея» как раз про тщеславие, — сказала Эвелин. — Должен отлично подойти.

— Только написал его, если верить газетам, отъявленный негодяй, — ответила миссис Куинн, качая головой. — Я не стану предлагать такое дамам. Что еще у вас есть?

Эвелин сжала губы:

— В «Гордости и предубеждении» есть весьма тщеславный персонаж в лице Лидии. В остальном это довольно порядочная книга.

Миссис Куинн прищурилась:

— У вас найдется пятнадцать экземпляров?

— Пятнадцать? — Эвелин не предполагала, что дамский клуб миссис Куинн окажется столь большим. — Как часто у вас проходят встречи?

— Каждую неделю, — ответила миссис Куинн. — Обычно мы покупаем книги у Сэмпсона, но я наткнулась на ваш рекламный щит и подумала, что здесь смогу выторговать цену получше.

Эвелин еле удержалась от соблазна посмотреть на Уильяма как бы со словами: «Я же говорила».

— Могу предложить вам оптовую скидку. Скажем, пятнадцать книг по цене четырнадцати.

Миссис Куинн прищурилась:

— Нет. Теперь мне ясно, что ты здесь работаешь, и я хочу кое-что другое. Я хочу, чтобы рядом с названием моего клуба стояло имя твоей матери. «С одобрения баронессы Ситон». Звучит, правда? И что имя ее опозорено, никто не узнает, и моему клубу — почетный титул.

Эвелин облизнула губы, придумывая, что ей ответить.

— Как бы прекрасно это ни звучало, могут возникнуть определенные трудности.

«Потому что тогда матушка спросит, где я с вами встретилась, и мне придется объяснять, что все это время я пропадала не с леди Вайолет, а пошла против ее воли и нашла работу».

— Значит, с покупкой книг тоже могут возникнуть определенные трудности, — пожимая плечами, ответила она. — Я всегда могу пойти к Сэмпсону…

— Стойте! Подождите, — сказала Эвелин, скривив губы. — Если вы согласитесь не рассказывать ничего моей матери, возможно, я смогу что-нибудь придумать.

Миссис Куинн бросила на нее осуждающий взгляд:

— Ты хочешь, чтобы я солгала твоей матери?

— Не совсем, — возразила Эвелин. Во рту у нее резко пересохло. — Просто, чтобы… воздержались от упоминания.

— Ты знаешь, милая моя девочка, что говорит Господь о лжи путем умолчания?

— Что это грех, — совершенно искренне ответила Эвелин. — Но много ли греха в том, чтобы помочь дамам из вашего клуба? Разве вы не для этого его создавали?

Губы миссис Куинн вытянулись в тонкую линию. Она поправила сумочку, висевшую у нее на руке.

— Я могу купить книги у Сэмпсона, мисс Ситон, и мне не придется никому лгать.

Эвелин вышла из-за прилавка и загородила миссис Куинн дверь:

— А вы сможете получить от него пятнадцать книг по цене двенадцати и одобрение моей матери?

Миссис Куинн посмотрела на дверь, а затем на сумочку.

— Если у вас найдется пятнадцать экземпляров того, что мне нужно, думаю, мы договорились.

Эвелин посмотрела на Уильяма, вскинув брови, — этот жест, который она довела до совершенства, означал «присмотри за магазином», — и направилась в подвал.

Она поставила свечу на край стола и принялась снимать с полок коробки. В каждой второй оказывалась «Война миров», и Эвелин уже начала размышлять, как уговорить миссис Куинн ее купить, как вдруг что-то упало рядом с ней на пол. Сердце ее ушло в пятки.

Это была рукопись Уильяма.

С того самого дня, как она ее обнаружила, она каждый день под разными предлогами бегала в подвал, надеясь, что он снова оставил ее на столе. Но он не оставлял. Она знала, что следовало вернуть рукопись туда, где он ее прятал, но пальцы сами открыли ее на последней странице. Эвелин заметила, что рукопись заметно потяжелела. С тех пор как она видела ее в последний раз, Уильям добавил добрый десяток глав, однако последняя, казалось, была написана в спешке — вся страница была в чернильных кляксах:

Сожаление, горькое, как желчь, комом стояло у него в горле. Не нужно было этого делать. Не нужно было говорить этих слов. Но он сказал, и забрать их назад уже нельзя.

Может быть, это никак и не связано с тем, что случилось в пятницу. Если мыслить рационально, то все-таки он пишет роман. Его события могут быть полностью выдуманы, совершенно не связаны с реальностью.

А могут иметь с ней самую что ни на есть прямую связь. Если так, то понятно, почему он себя так странно ведет…

— Если ищешь книги Джейн Остен, то они в мезонине! — крикнул Уильям с верхней ступени лестницы. — Могу сбегать, если поднимешься.

— Иду! — отозвалась Эвелин, убирая рукопись на место.

Когда миссис Куинн — с одним экземпляром в сумочке и остальными четырнадцатью в чеке с доставкой в среду — ушла, Уильям внимательно посмотрел на Эвелин и сказал:

— Эвелин, что-то не так?

Она подняла на него взгляд и сдвинула брови.

— Что? Нет. Почему ты спрашиваешь?

— Потому что мне кажется, что ты хочешь что-то мне сказать.

— Вовсе нет, — возразила она, краснея и поправляя на столе бумаги. — Что я должна сказать?

На лице Уильяма промелькнуло какое-то выражение, которое она не смогла прочитать, а затем он тихо ответил:

— Конечно же, ничего.

Глава 30

В пятницу тетушка Клара приготовила стейк и печеночный пудинг с соусом из колотого желтого гороха. Отец, игнорируя сердитый взгляд тетушки Клары, сам положил всем по кусочку и радостным голосом объявил, что заказал четыре билета на пьесу Оскара Уайльда «Как важно быть серьезным» в первую субботу сентября.

— Ох, — вздохнула Сесилия, расстроившись. — А я думала, что ты сообщишь нам какие-нибудь новости о том, когда мы сможем вернуться в Риккалл-холл.

— Театр? — Тетушка Клара поморщила нос так, словно понюхала что-то зловонное. — Ненавижу театры.

Джон вздохнул.

— Эвелин, кажется, ты тоже разочарована. Ты презираешь искусство?

— Нет, — ответила Эвелин. — Я не презираю искусство.

— Дорогой, — продолжила Сесилия, наклоняясь ближе к мужу и кладя ему руку на предплечье. — Ты обещал, что мы скоро возьмем карету и…

— Возьмем, — перебил Джон, добавляя себе еще густой темной подливы в тарелку. — Но на этом спектакле будут присутствовать все самые важные люди Англии. Из надежных источников мне известно, что в Йорк на две недели приехал герцог Рексемский и скупил почти все билеты на этот вечер. А значит, зал будет полон людей с длинными именами и толстыми кошельками. Людей, которые знают толк в инвестициях.

— Теперь все понятно, — сказала Эвелин. — Это не семейный поход в театр. Это деловое мероприятие.

— Надеюсь, мне идти не обязательно, — проворчала тетушка Клара. — А то я бы лучше села на день в тюрьму.

— Нет, вам идти не обязательно, — ответил Джон. И, Эвелин, какие-то дела решаться там будут, но главная моя цель — провести время с семьей. С миссис Хаксли или без нее.

— Очаровательно, — заметила тетушка Клара.

— Вы ведь только что сказали, что не хотите идти! — прошептала Сесилия.

Тетушка Клара недовольно фыркнула в ответ.

— И, — подчеркнуто произнес отец, продолжая, — разумеется, мы можем нанять экипаж и съездить в Риккалл. В любом случае мне нужно сначала уладить кое-какое дело.

— Тогда, может быть, поедем через неделю? — обнадеженно спросила Сесилия.

— Или через две, — ответил Джон, кивая.

— Или никогда, — буркнула Эвелин.

Джон фыркнул и с лязгом бросил нож с вилкой на тарелку. Капелька подливы пролетела через стол и приземлилась рядом с салфеткой Эвелин, тут же впитавшись в белое кружево скатерти.

— Ради всего святого, — сказал он, потирая пальцами виски. — Я просто пытаюсь сделать для вас что-то хорошее. Миссис Хаксли, если хотите, пожалуйста, поезжайте с нами. Сесилия, милая, мы обязательно поедем в Риккалл, когда настанет подходящее время. И Эвелин. Дорогая Эвелин. Сколько еще ты будешь меня наказывать, м-м? — Он умоляюще посмотрел на нее. — Ты и двух слов мне не сказала с тех пор, как я приехал.

— Я была занята, — ответила она.

— Занята? — Брови ее отца взметнулись вверх. — Куда же все-таки ты убегаешь каждый день?

— Я же сказала тебе, дорогой, она занимается благотворительностью, — вмешалась Сесилия. — С леди Вайолет. Младшей дочерью герцога Пемберийского, помнишь? Может, и они приедут на спектакль?

— Герцог не выносит йоркширского лета, — ответил Джон, качая головой. — Очень сомневаюсь, что они там будут. Но оно и к лучшему.

— Да? — спросила Эвелин, дожевывая горошек. — Почему?

Раздраженно цокнув, отец достал из кармана свернутую в трубочку бумажку и развернул ее на столе.

— Потому что я ему не нравлюсь, — сказал он, протягивая листок Сесилии. Та нахмурилась.

— Не знала, что ты не нравишься герцогу.

— Что ж, теперь это так, — ответил Джон. — Забудь о наших старых друзьях, Сесилия. Они — это прошлое. А вот, — он постучал пальцем по бумажке, — будущее.

— Но я думала… — Сесилия взяла бумажку за краешек и, смяв ее, сжала кулак. — Я думала, что это будет наше триумфальное возвращение, дорогой. Я думала, это будет…

Эвелин, к собственному ужасу, заметила, как к глазам матери подступают слезы и капают ей на тарелку.

— Ох, маменька, — сказала она, пододвигая свой стул ближе к ней и обнимая ее за плечи. — Я знаю.

Джон раздраженно вздохнул:

— Да боже праведный! Что я на этот раз сделал не так?

— Может, ей просто так же, как и мне, не нравится театр, — заметила тетушка Клара. Джон бросил на нее враждебный взгляд.

Сесилия похлопала Эвелин по руке, как бы давая понять, чтобы она ее убрала, и протерла глаза.

— Ты сказал, что наша жизнь начнет возвращаться на круги своя. Сказал, что ты этого хочешь. Я тоже этого хочу.

— Я действительно хочу этого, — ответил Джон, размазывая горох по тарелке. — Но все не так просто. Давай я куплю тебе для театра новое платье, м-м? Это тебя развеселит?

— Смотря на каких условиях, — вмешалась Эвелин, прежде чем ее мать успела что-то сказать. — Матушке придется заложить его так же, как и все наши драгоценности?

— Эвелин, пожалуйста. — Сесилия быстро закачала головой.

— Вместо драгоценных камней у нее в кольцах теперь стекляшки. Это вы знали? А сами кольца — не золотые, а медные.

— Значит, купим ей золотые и с бриллиантами, — ответил отец. — Боже праведный, я пытаюсь сделать что-то хорошее…

— И я ценю это, — сказала Сесилия тем мягким, медленным тоном, которым она раньше объясняла Эвелин технику какого-нибудь стежка. — Но почему ты не хочешь, чтобы мы воссоединились с нашими старыми друзьями? Людьми, которых мы знаем много лет?

— Я только что сказал тебе почему! — огрызнулся Джон.

— Маменька, — Эвелин взяла ее за руку, — почему вы желаете вернуться в общество людей, которые о вас забыли? М-м? Вы сами говорили, что если они не пишут, значит, они плохие друзья.

— И именно поэтому я считаю, что нам нужно завести новых друзей, — сказал Джон. — Начать с чистого листа.

Эвелин перевела взгляд на отца. В том, что это настоящая причина, она сильно сомневалась и подозревала, что для него это только удобное оправдание.

— Я просто хочу показать им, что мы, возможно, и споткнулись, но не упали, — ответила Сесилия, выпрямившись. — Хочу дать им понять, что они совершили ошибку, перестав общаться со мной, и что мы, Ситоны, всегда сможем устоять на ногах.

— Разве есть способ проучить их лучше, чем самой начать их игнорировать, дорогая? К тому же в новом платье? — Джон откинулся на стуле и промокнул рот салфеткой. — За новых друзей, — сказал он, протягивая руку с бокалом в центр стола.

Эвелин увидела, как мать смотрит на бокал, затем — на Джона, потом на долю секунды встречается взглядом с ней, и поняла, что дверь в ее душу захлопнулась окончательно.

— За новых друзей, — тихо повторила Сесилия, чокаясь с мужем бокалом.

Эвелин встала и направилась к двери.

— Спасибо за ужин, тетушка Клара.

— Всегда пожалуйста, дорогая.

— Ты идешь с нами в театр, Эвелин, — сказал отец, когда она уже подходила к лестнице. — Так что хочешь не хочешь, а бросай дуться.

Она заколебалась и хотела было развернуться и объяснить ему, что она не дуется, потому что дуются только маленькие девочки. А она уже не та, какой была, когда он их бросил. Она теперь взрослая женщина.

Но было что-то… что-то со всем этим не так. Почему он не хотел встречаться ни с кем из старых йоркских знакомых? Почему он избегал именно отца леди Вайолет? И какое дело ему нужно было уладить перед отъездом в Риккалл? Эвелин не знала, но был человек, который знать мог.

Леди Вайолет, которую она весьма успешно избегала с того самого кошмарного ужина с Натаниэлем и с которой теперь ей придется встретиться.

Эвелин вздохнула и, стиснув зубы, поднялась по лестнице.

Глава 31

Когда Эвелин вошла в фойе гостиницы клуба, она спросила леди Вайолет куда более настойчивым тоном, чем несколько месяцев назад.

— На этот раз она меня ожидает: я предупредила о своем визите, — так что не заставляйте меня ждать.

Лакей сонно улыбнулся:

— Леди Вайолет действительно вас ожидала. Всем, кто ее спросит, она велела говорить, что отправилась с леди Ситон в книжный магазин. Кажется, он называется «Книжная лавка фонарщика».

— Он называется «Лавка Мортона», — механически поправила его Эвелин, прежде чем осознала смысл его слов. По коже пробежал холодок. Она думала, что ее мать пошла в магазин за новой шляпкой. Но если она на самом деле с леди Вайолет, а та повела ее в книжный, значит…

Значит, ей нужно поторапливаться.

По воскресеньям магазин был закрыт, однако Эвелин было известно, что мистер Мортон, если ему заблагорассудится, может его открыть, потому что, когда она приходила в понедельник утром, у кассы иногда лежали чеки.

И сейчас ей оставалось только молиться, чтобы это воскресенье не оказалось одним из таких и чтобы, придя, она не увидела, как мистер Мортон радостно сообщает ее матери, что да, Эвелин работает здесь с июня, и да, это значит, что она ей лгала, потому что как бы она могла совмещать благотворительность с леди Вайолет и работу в «Лавке Мортона»? А потом мать повернется к ней и будет либо в громком бешенстве, либо в тихом бешенстве, и последний вариант пугал ее несравнимо сильнее первого.

Когда Эвелин добралась до моста, распаренная и взмокшая, книжный, казалось, спокойно спал. Дверь была закрыта, свет внутри — почти незаметен на фоне яркого полуденного солнца, от которого у нее по шее каплями стекал пот. На секунду она засомневалась, не ошибся ли лакей и действительно ли леди Вайолет сюда поехала.

Но затем увидела стоящую за мостом карету.

Эвелин спряталась в тени магазина и толкнула ладонью облупленную дверь, чувствуя, как в пальцах колотится пульс, и отчаянно надеясь, что дверь не поддастся и что леди Вайолет приехала зря. Но колокольчик звякнул, петли скрипнули, а дверь поползла в темноту — и ее сердце рухнуло вниз.

— Мистер Мортон?

Не все занавески были открыты, и Эвелин, заглянув с яркого света во мрак, на мгновение словно ослепла, не различая, где шкафы, а где тени.

— Эвелин? Что ты здесь делаешь?

Уильям вышел из-за стеллажей, вытирая руки от чернил, и что-то дрогнуло у нее в груди. Он закатал рукава до локтей, обнажив рельефные мышцы, а его черные кудри беспорядочно падали на лицо. На лбу и шее блестела испарина, которая в тусклом свете придавала его коже красивый перламутрово-серебристый оттенок.

Его удивленное поначалу лицо расплылось в широкой улыбке.

— Эвелин?

Она моргнула и перевела взгляд с его подбородка на грязновато-белую рубашку.

— У нас же сегодня не было покупателей?

Уильям сдвинул брови:

— Ты же знаешь, что мы по воскресеньям не работаем. Ты что, упала? Ударилась головой?

— Просто дверь была не заперта.

— Это я ее открывал, чтобы проветрить. Видимо, забыл запереть. Тут просто парилка. — Уильям помахал подолом рубашки для иллюстрации, и Эвелин пришлось приложить немало усилий, чтобы удержать взгляд на его глазах.

— Ты уверен, что никто не приходил? Например, две женщины?

— Уверен, — ответил он, потирая чернильное пятно на указательном пальце. — Только ты.

— Прекрасно, — выдохнула она. — Это очень хорошая новость.

Может быть, леди Вайолет вместо книжного повела ее мать в парфюмерный магазин? Может, она вообще не собиралась вести ее в книжный? Может, она специально сказала так лакею, чтобы заставить Эвелин паниковать? Эвелин начала жалеть, что предупредила леди Вайолет о своем визите. Так она только дала этой женщине больше времени на свои козни.

— Ты за этим пришла? — спросил Уильям, не глядя на нее. Все его внимание было сосредоточено на руке, кожа на которой от трения уже начала розоветь. — Узнать, не было ли у нас покупателей? В день, в который мы обычно закрыты?

Она разинула рот, чтобы ответить «да», но что-то в том, как он это сказал, — дрожь в его голосе — заставило ее остановиться.

— А зачем мне еще приходить?

— Может быть, затем, что ты по мне соскучилась. — Он улыбнулся, но в этом не чувствовалось привычного подтрунивания. Улыбка была мягче. — Эвелин, насчет того, что случилось…

Колокольчик звякнул, и Эвелин обернулась, но Уильям сжал ее руку, не давая отойти.

— Эвелин, — позвал другой голос.

С чувством, будто ей пронзили грудь чем-то холодным, Эвелин высвободила руку.

— Боже правый, да вы, видимо, очень близки, раз обращаетесь друг к другу по имени.

Темный силуэт леди Вайолет, с перьями на шляпе, в светящемся проеме двери отбрасывал тень, достававшую до самых туфель Эвелин. Она приблизилась к ним плавной, скользящей походкой, а ее переливающееся синее платье сверкало даже при тусклом свете.

— Что, даже не поздороваешься? Ты не рада меня видеть?

Эвелин стиснула зубы:

— Где матушка?

— О, я оставила ее в парфюмерном магазине, — ответила леди Вайолет, проводя защищенным перчаткой пальцем по ближайшей полке. — Я решила, что будет лучше поговорить нам с тобой сначала тет-а-тет.

Эвелин почувствовала, как Уильям позади нее вспыхнул, однако голос его был спокоен и приятен, когда он сказал:

— Ты меня не представишь?

— Да, Эвелин, не представишь? — Леди Вайолет посмотрела ей в глаза и быстро заморгала своими белыми ресницами. — Я была бы рада познакомиться с этим твоим таинственным мужчиной.

— Для начала ты расскажешь мне, что ты делаешь, — огрызнулась Эвелин, не давая Уильяму выйти вперед, — и почему привела сюда маменьку.

Сделав большие невинные глаза, леди Вайолет посмотрела на нее взглядом молодой лани.

— Чтобы напомнить тебе, разумеется, о нашей сделке. Или ты про нее забыла?

— Конечно не забыла.

— Неужели? — Леди Вайолет сделала шаг в ее сторону. — Тогда почему про то, как прошел тот вечер, я узнала из письма Натаниэля, а не от тебя?

Эвелин проглотила слюну. Если ей написал Натаниэль, следовательно, леди Вайолет знала, насколько плохо прошел их ужин и что она нарушила условия их сделки.

Эвелин взяла себя в руки:

— Прежде чем что-либо сделать, знай: то, что случилось в тот вечер…

— Превзошло все мои ожидания, — мягко сказала леди Вайолет, беря с полки экземпляр «Насекомоядных растений» и внимательно изучая его переплет. — Натаниэль называл тебя в письме «самим очарованием», а я вот никак не могу представить, в каком мире тебя можно считать очарованием. — Она захлопнула книгу. — Он много выпил? С ним иногда случается.

Уильям выступил вперед:

— Я собираюсь попросить вас удалиться.

Глаза леди Вайолет заблестели.

— Кто ты? Ее личный сторожевой пес? Иди и гавкай в другом месте. Видишь, у нас разговор. — Она снова посмотрела на Эвелин. — Признаю, меня это озадачило, но потом я вспомнила, что сама же посоветовала тебе меньше вести себя как ты и больше — как я, и это все несколько прояснило.

Она взяла Эвелин за руку, обхватив пальцами запястье. Со стороны это могло выглядеть как проявление дружбы, но на самом деле ощущалось как наручники.

— Но в тот вечер произошло еще кое-что, о чем он мне не написал. Поэтому расскажешь ты. — Она взглянула Эвелин через плечо, и лицо ее стало еще более грозным. — Ты так и будешь стоять там как истукан и нас подслушивать?

Эвелин повернулась к Уильяму. Взгляд его был холоден и непроницаем.

— Пожалуйста, — сказала она. — Просто оставь нас ненадолго.

— Пять минут, — процедил он сквозь зубы и снова исчез среди стеллажей.

Эвелин повернулась к леди Вайолет. Прошлая Эвелин — та, которая осталась в Риккалле, — от ее напора, наверное, съежилась бы и забилась в угол. Но не эта. Эта Эвелин наклонилась ближе к ней и сказала:

— Если хочешь об этом узнать, то ты тоже должна мне кое-что рассказать.

Губы леди Вайолет вытянулись в напряженную линию, однако наклон головы говорил: «Продолжай».

— Мой отец избегает встречи с твоим. — Эвелин понизила голос, чтобы Уильям случайно их не услышал. — Он вообще избегает всех, с кем раньше общался в Йорке, но твоего отца — особенно. Почему?

На лбу леди Вайолет появилась морщинка.

— Вообще-то, твой отец должен искать встречи с моим, учитывая, что он пытается продать нам Риккалл-холл. Только представь: для твоей семьи мой отец становится спасением, а для меня в то же самое время — занозой в боку, потому что именно это и привело его из Эдинбурга в Йорк, и жизнь моя теперь сплошной кошмар.

По коже Эвелин вдруг пробежал мороз, несмотря на удушающую духоту в магазине.

— Твой отец хочет купить Риккалл-холл?

— Он сказал, что подарит его моему младшему брату, когда тот женится.

Эвелин сжала руку в кулак так сильно, что ногти впились ей в кожу. Значит, отец действительно врал. Врал, когда говорил, что осенью они уже вернутся в Риккалл-холл. Сердце ее матери снова будет разбито.

— Теперь твоя очередь рассказывать. Что конкретно случилось в тот вечер? Натаниэль сказал, что ты не съела ни кусочка, — продолжала наступать леди Вайолет. — Там точно должна быть какая-то история. Что ты с ним сделала за этот короткий ужин, что он теперь снова хочет с тобой увидеться?

Голос леди Вайолет звучал как-то иначе, чем обычно, так, словно ей не хватало воздуха. Эвелин заметила, что она покраснела и так яростно теребит бусины на своем изящно расшитом платье, что было удивительно, как ни одна из них еще не оторвалась.

Это не было простым проявлением свойственной ей раздражительности. Это было что-то другое. Неужели она… ревновала?

— Ну! Выкладывай! — рявкнула она.

— С чего он решил, что ужин прошел великолепно, я понятия не имею, — ответила Эвелин. — Натаниэль заказал мне лобстера — он мне не нравится, и я так ему и сказала. А потом он признался, что наводил справки о моей семье, — это мне тоже не понравилось, и я дала ему это понять, встав из-за стола еще до того, как принесли закуски.

О Уильяме она умолчала. Уильям был ее тайной, и привлекать к нему еще больше внимания со стороны леди Вайолет у нее не было никакого желания.

— Значит, он тебе не понравился? — спросила леди Вайолет нарочито равнодушным тоном, но при этом пристально смотря Эвелин в глаза. — Натаниэль?

— Я бы не сказала, что он мне не понравился, — честно ответила Эвелин. — Думаю, что у него были благие намерения, однако выражать он их не умеет.

Леди Вайолет внимательно обвела ее взглядом, словно пытаясь найти подвох. Позади них с шумом захлопнулась дверь мезонина. Видимо, Уильям устал ждать, пока они наругаются, и решил удалиться в квартиру дяди.

Леди Вайолет вздохнула, положив руку на живот.

— И все же, если верить его письмам, тобой он остался очарован, — сказала она. — Как бы то ни было, сделка отменяется. Я больше не хочу, чтобы ты с ним виделась.

— Сделка остается в силе, — возразила Эвелин. — Об условиях мы договаривались вместе, помнишь? И только из-за того, что тебе вдруг перестало хватать внимания Натаниэля, его ухаживаний…

— Не говори ерунды, — перебила ее леди Вайолет, залившись нежно-розовой краской. — Это здесь ни при чем.

— …мы не можем взять и разорвать соглашение, — закончила Эвелин. — Ты, по крайней мере, должна выполнить свою часть сделки. Особенно после того, что ты сегодня выкинула.

Леди Вайолет раздраженно вздохнула.

— На самом деле я не приводила твою мать, — сказала она. — Я просто велела Кемперу так сказать. Хотела тебя подразнить.

— Что ж, можешь считать, тебе это удалось, — ответила Эвелин. — Удалось настолько, что теперь я готова сегодня же пойти к Натаниэлю и рассказать ему, что ты поручила мне его отвадить.

Взгляд леди Вайолет потемнел.

— Ты не посмеешь.

— Еще как посмею, — ответила Эвелин, делая шаг вперед. — И когда он предложит нам снова встретиться — а он предложит, — я соглашусь. И если ты хоть что-то сказала моей матери о том, что я работаю, даже если вскользь, даже если просто намекнула, я расскажу Натаниэлю не только о том, что ты попросила меня сделать, но и о том, почему ты меня об этом попросила. Ведь я совершенно уверена, что ты в него влюблена и пытаешься его оттолкнуть просто потому, что он ниже тебя по происхождению.

Краешки губ леди Вайолет дернулись.

— Это ложь.

— Разве? — Эвелин подняла подбородок. — А давай выясним. Ты расскажешь про меня моей матери, а я про тебя — Натаниэлю.

Она думала, что леди Вайолет тоже сделает шаг вперед, разразится гневом в ответ, но та лишь улыбнулась:

— Знаешь, раньше это место называли «Книжной лавкой фонарщика», но я и понятия не имела, что они по-прежнему здесь работают. Этот мужчина, которого ты пыталась от меня спрятать, — тот, что обращался к тебе по имени, — он выглядел так, словно носит одни и те же штаны уже лет пять!

Эвелин почувствовала, как к лицу подступила кровь, как внутри что-то загорелось — острое, обжигающее.

— Не впутывай его в это.

— О, похоже, теперь вскрыты все карты, — ответила леди Вайолет. — Предупреждаю тебя, Эвелин. Переходить мне дорогу опасно. Особенно когда у меня, в отличие от тебя, на руках столько козырей.

Леди Вайолет пристально посмотрела на нее и, развернувшись, вихрем вылетела из магазина, звякнув колокольчиком. Эвелин осталась на месте с ощущением, что ее схватили за горло. Сердце колотилось так же сильно, как и до этого разговора, однако теперь еще добавилось давящее чувство тошноты и дрожь в руках.

— Уильям, — позвала она в темноту. — Ты еще там?

Она молча подождала, но ответа не последовало. «Видимо, он наверху», — подумала она и вышла на улицу как раз в тот момент, когда карета леди Вайолет исчезала за мостом, оставляя после себя облако пыли из-под лошадиных копыт.

Леди Вайолет врала и пыталась манипулировать ей. Что ж, в этот раз у нее не получилось. В этот раз Эвелин дала отпор.

И в этот раз она победит.

Глава 32

Ровно в семь часов Уильям зашел в «Красного льва», заказал себе пинту пива и сел за столик у окна.

«Натаниэль назвал тебя в письме „самим очарованием“…» — так сказала та женщина. И Эвелин эти слова… удивили. Кажется, приятно удивили. И в груди у него тогда что-то вдруг резко и больно сжалось, и единственное, чего ему тогда захотелось, — это чтобы та женщина замолчала.

Теперь ему все стало ясно.

Почему Эвелин попросила его не провожать ее до дома, а остановиться на углу. Почему так странно вела себя с той женщиной из дамского клуба, которая хотела купить книги, и почему попросила ее соврать матери. Почему ответила, что занимается здесь благотворительностью.

Она стыдилась его. Ей было стыдно, когда он поцеловал ее на мосту, и стыдно, что он проводит ее до дома, что дверь откроет мать и увидит, что за человек перед ней стоит. Уильям не понимал, какая мысль злила его больше: что Эвелин пожалела об их поцелуе или что даже его придуманной успешной жизни было мало. Мало было даже быть писателем, человеком, который может позволить себе жить в доме на Сент-Леонардс-Плейс. Мало было даже притворяться.

На стол приземлился еще один стакан пива.

— Прости за опоздание, — сказал Джек. — Опять меня заставили приборы полировать. Ты бы знал, сколько вилок в таком большом заведении.

Уильям поднял взгляд:

— Много?

— Выше крыши. — Джек сделал большой глоток. На верхней губе осталась пена. — Кто-то умер?

— Что? — Уильям сдвинул брови. — С чего ты взял?

— Да у тебя такой вид, как будто сейчас расплачешься, — ответил Джек. — Или это ты из-за моего опоздания так расстроился?

Уильям стер проступившие на стакане капли воды.

— Можно задать тебе кое-какой вопрос? Мои штаны что, смотрятся… поношенно?

— Поношенно? — спросил Джек, нахмурившись. — По мне, штаны как штаны.

— Хм, — протянул Уильям, поднося стакан к губам.

— Забудь про свои дурацкие штаны, — усмехнулся Джек. — У меня новости.

— Хорошие?

Джек слегка подался вперед, положив ладони на стол:

— Связанные с Наоми.

— О. — Для Уильяма это не стало неожиданностью. В таких случаях всегда должна быть замешана женщина. — И что за новости?

— Хорошие новости, — ответил Джек, смотря не на Уильяма, а на жидкость в стакане. — Очень хорошие новости, потому что… я собираюсь сделать ей предложение. Хочу, чтобы она стала моей женой.

— Ты с ума сошел? — спросил Уильям после долгой паузы.

— Подожди — прежде чем ты скажешь, что я едва знаю эту женщину…

— Ты едва знаешь эту женщину!

— Нет, вообще-то, я знаю ее уже несколько лет. Когда я работал в «Черном лебеде», она там сортировала белье, и мы с ней подчас перекидывались парой слов. Она всегда мне нравилась, Уилл, но теперь я узнал ее поближе, теперь я вижу, как она добра, как отзывчива, как… умна, амбициозна, удивительна… В общем, теперь мне кажется, что она мне не просто нравится — я ее люблю. И буду дураком, если не сделаю ей предложение. Не согласен?

Уильям подал буфетчику знак, что они хотят повторить, хотя стакан Джека был почти полон. Он выждал, пока принесут напитки, и только тогда сказал:

— Не все будут рады вашему союзу, Джек. Ты это понимаешь?

— Конечно понимаю. Я же не слепой, Уилл. Я вижу, как на нас люди смотрят. Но мы же не в Америке — законом это не запрещено. А на таких, кто смотрит косо, найдется столько же тех, кто и глазом не моргнет.

— А ты не думаешь, что ты торопишь события? С того нашего ужина в «Синем колокольчике» всего месяц прошел.

— Почти два, — поправил Джек. — Тогда было самое начало июня, а теперь конец июля.

— То есть ты считаешь, что двух месяцев достаточно, чтобы решить, хочешь ли ты провести с кем-то всю жизнь?

— Для меня достаточно, — ответил Джек, ставя стакан на стол. — Когда она взяла меня на пикнике за руку, я понял, что не хочу ее отпускать. Думаю, это и есть любовь, Уилл, — осознание, что хочешь быть с этим человеком, как бы ни повернулась жизнь.

Уильям допил первый стакан залпом и пододвинул к себе второй. Стекло было холодным, прикасаться к нему ладонями было приятно.

— И ты не переживаешь?

— О чем?

— Обо всем, — ответил Уильям. — Она узнает тебя, Джек. Лучше, чем кто-либо. Увидит тебя всего — в хорошие дни и в плохие.

Джек пожал плечами:

— Этого я и хочу.

— И ты не боишься, что она увидит то, что ей не понравится?

Джек наклонил голову:

— Вообще-то, нет. Я считаю, это будет даже хорошо. Узнать друг о друге больше. И не думаю, что ей не понравится то, что она обо мне узнает, как не думаю, что мне не понравится то, что я узнаю о ней.

Уильям посмотрел на друга. Глаза его светились так, словно он и правда верил, что можно выложить перед кем-то все, что в тебе есть, — плохое и хорошее, то, чем ты гордишься, и то, что пытаешься спрятать, — и позволить этому человеку взглянуть на все это. Судить об этом. Судить по этому тебя. Словно Джек ожидал, что после этого тебе посмотрят в глаза и скажут: «Я хочу это. Я хочу тебя».

Уильям покачал головой.

— Ты куда смелее меня, — сказал он, выдавливая из себя улыбку. — Если ты ее любишь, если хочешь на ней жениться, значит, я тебя поддержу. Само собой, поддержу.

— Правда?

— Правда. — Уилл наклонился вперед и чокнулся своим стаканом о стакан друга. — Я счастлив за тебя.

Джек громко выдохнул.

— Прямо камень с души, — сказал он. — А то к следующей части приступать было бы сложнее.

Уильям вопросительно поднял бровь, и Джек продолжил:

— Как ты знаешь, я устроился на другую работу…

— Еще бы, — перебил его Уильям. — Опоздал из-за этих вилок.

— И платят мне теперь куда лучше, я ведь больше не какой-то там ночной портье.

— Это хорошо, — сказал Уильям. — В «Черном лебеде» тебе явно недоплачивали.

— Да, да, — согласился Джек, начиная ерзать. — Но, понимаешь, когда я буду делать Наоми предложение, я хочу что-нибудь ей подарить. Может быть, ожерелье или браслет. Вместе с обручальным кольцом, разумеется. Такое, чтобы сочеталось.

— Понятно, — ответил Уильям, на самом деле все еще не представляя, к чему он клонит.

— В общем, я хотел бы занять у тебя денег. — Джек умоляюще посмотрел на него. — Я каждый месяц буду возвращать тебе понемногу из зарплаты. Что скажешь?

Уильям услышал, как бешено забилось в груди сердце.

— Ты хочешь… взять взаймы? У меня?

— Из твоего гонорара за книгу, — протараторил Джек. — Ты же говорил, что тебе заплатили аванс, так ведь? Я подумал, что лучше занять у тебя, чем у какого-нибудь жулика в темном переулке и заплатить ему потом с процентами в два раза больше. Не считаешь, что так разумнее?

Уильям медленно отпил из стакана. Это было совершенно разумно. Это, вообще-то, было одно из самых финансово ответственных решений, которые Джек когда-либо принимал. Единственным его изъяном было то, что у Уильяма не было никакого гонорара от издательства. Не было никакого аванса и совершенно точно не нашлось бы денег на ту безделушку, которую хотел купить Джек.

— Сколько?

— Несколько фунтов, — ответил Джек. — Пожалуй, так… десять.

Десять фунтов. Уильям присвистнул:

— Недешевый, выходит, подарок.

— Но я все подсчитал: я смогу выплачивать тебе по фунту в месяц на протяжении десяти месяцев. Пояс придется подзатянуть, но я справлюсь. И я рассудил, что тебе это тоже может пойти на пользу.

— На пользу?

Уильям совершенно не понимал, как это может пойти ему на пользу.

Джек замялся:

— Ты же сам говорил, боишься, что все сразу растратишь. Поэтому ты и пошел снова работать к дяде, так? Чтобы не растранжирить деньги. Ну и вот, воспринимай это как еще один способ их сохранить.

Уильям моргнул. И это было разумно. Джек продумал это гораздо тщательнее, чем он себе представлял.

— А что с самой свадьбой?

Джек махнул рукой.

— Организуем как-нибудь поскромнее. У нее здесь только мама, а ко мне если кто и приедет, то только сестры — насчет родителей сомневаюсь. Хочу потратить большую часть на подарок.

— Ясно.

— Ну что? Ты согласен помочь?

Уильям посмотрел на друга, на его полные надежды глаза, на пальцы, которые нервно стучали по стеклянному стакану. Нужно было сказать ему правду. Нужно было покачать головой и ответить: «Прости, Джек, но я тебе соврал. У меня нет таких денег». Нужно было признаться, что все это время он лгал. Нужно было сказать ему что угодно, но только не то, что сорвалось у него с языка:

— Конечно. Я одолжу тебе денег.

Джек встал, широко улыбаясь.

— Нам еще по стакану! — крикнул он. — И я угощаю. Потому что я сделаю предложение женщине, которую люблю!

Глава 33

Через два дня, стоя под проливным дождем в мерцающем свете газового фонаря, Уильям, промокший насквозь, постучал в темную дверь.

Жару, пузырем окутавшую город, теперь сменили грозовые тучи. По правде говоря, Уильям был этому только рад: последние дни в книжном магазине было невыносимо душно — однако все же не так, как в его арендованной комнате. Открывать окна было бесполезно — все равно что открыть дверцу печки. Но теперь жара начала спадать, и в переулке, куда он пришел, стоял резкий запах мокрого тротуарного камня, остуженного холодным дождем. Пытаясь успокоить биение сердца, Уильям сделал глубокий вдох. Заглушка глазка с обратной стороны двери откинулась, и из темноты на него посмотрела пара глаз.

— Да?

— Мне сказали, я могу найти здесь ростовщика, — сказал Уильям, чувствуя внезапную сухость во рту. Это была не совсем правда: на самом деле он подслушал в «Красном льве» разговор двух мужчин за соседним столиком, которые подсчитывали пенни и ломали голову над тем, как превратить шиллинг в фунт.

— Сколько вы хотели бы занять?

— Десять фунтов.

За дверью послышался кашель, и заглушка глазка опустилась. Уильям приготовился было развернуться и шлепать обратно по лужам, но тут засов щелкнул, и дверь приоткрылась.

— Заходите.

Прежде чем переступить через порог, Уильям выжал свои промокшие волосы. Снаружи дом, с его темными окнами, казался необитаемым, и Уильяма удивило, когда до его слуха со всех сторон стали доноситься голоса. Этажом выше разглагольствовал чей-то звучный тенор, заполняя своим гудением весь коридор. Слева, за одной из закрытых дверей, кто-то смеялся, а из подвала доносился ритмичный механический звук, словно работало какое-то оборудование.

— Сюда.

Вслед за мужчиной Уильям зашел в дверь в конце коридора, выкрашенную в ржаво-красный цвет. За ней, у дальней стены, стоял маленький письменный стол, вокруг которого собрались — кто стоя, кто сидя — шестеро мужчин. Стараясь не выказывать своего страха, Уильям заставил себя посмотреть каждому из них в глаза. Это был тот тип людей, который, казалось, встретишь скорее в Лондоне, чем здесь.

Тип людей, которым лучше не переходить дорогу.

— Он хочет взять заем, — сказал мужчина, открывший ему дверь. — Десять фунтов.

Из-за стола встал самый крупный из шестерых мужчин. Что в высоту, что в ширину размеров он был внушительных, а на голове у него красовалась огромная шапка седеющих каштановых волос. Улыбку его, обращенную к Уильяму, назвать приветливой было никак нельзя — в ней вообще не читалось никаких эмоций, только блеск золотых зубов.

— На какой срок?

— А на какой срок вы можете дать? — спросил Уильям. Он все еще стоял, не зная, куда деть ни себя, ни руки, и решил наконец засунуть их в карманы.

— Начинаем с одного месяца, — ответил мужчина. — Дальше сумма долга увеличивается. Бизнес, сами понимаете.

— Месяц? — Наскрести десять фунтов за месяц было никак невозможно. Джек будет возвращать ему в месяц всего по фунту. — Мне нужно больше времени.

— Сколько?

Глаза мужчины прожгли его, словно раскаленные угольки. Уильям захотел отвернуться, спрятать взгляд в лежащих на столе бумагах или начать выковыривать из-под ногтей грязь. Но не стал. Он собрал всю свою волю и посмотрел ему в глаза.

— Полгода.

Здоровяк поднял брови. Остальные собравшиеся начали посмеиваться.

— Три месяца, — сказал мужчина.

— Четыре, — продолжал торговаться Уильям.

Смех стал громче.

— Нет, кажется, ты не понимаешь. — Здоровяк наклонился к Уильяму через стол. — Не ты здесь решаешь, малец, — а я. Когда будешь сам раздавать свои заработанные непосильным трудом деньги, то и будешь указывать другим, когда их вернуть. Но, насколько я вижу, деньги в кармане сейчас у меня, а ты стоишь передо мной с протянутой рукой.

Уильяму хотелось ответить ему, что вряд ли эти деньги заработаны непосильным трудом. Хотелось развернуться и зашагать на выход. Но больше всего хотелось, чтобы тощий человек слева от него перестал смеяться.

— Дам тебе три месяца. Если сможешь вернуть все в первый, процента не будет. Дальше — ежемесячный платеж плюс двадцать пять процентов сверху. А если не выплатишь и через три месяца, процент удваивается.

В животе у Уильяма что-то сжалось.

— То есть я займу у вас десять фунтов, а верну пятнадцать?

Мужчина слева засипел еще громче.

— Да, — ответил здоровяк. — Такая математика.

— Это же вымогание, — сказал Уильям.

— Вымогательство, — поправил здоровяк. — Но если деньги тебе не особо нужны, то сходи лучше в банк. Уверен, они посмотрят на тебя и придут к тому же выводу, что и я: что у тебя и гроша в кармане нет. Для них это, конечно, плохо. А для меня — как раз то, что нужно. — Он наклонился еще ближе, улыбаясь уже во весь рот. — Ты удивишься, как мотивирует отчаяние. Как многого можно добиться только на нем. А ты парень смышленый. Уверен, о процентах тебе волноваться незачем. Вернешь нам всю сумму в первый же месяц.

В этом Уильям сомневался. Во рту у него пересохло, а ладони вспотели — даже притом, что от мокрой одежды по его телу время от времени пробегала дрожь. У него не было выбора. Дядя Говард занять ему денег не мог — сегодня днем он уже поинтересовался у него как бы невзначай, пока тот разбирал почту. Дядя изумленно посмотрел на него и сказал: «Мальчик мой, мы только начали выходить в ноль. Ты хочешь свести на нет весь ваш с Эвелин труд? И ради чего?»

В ответ Уильям пожал плечами, что-то наплел про подготовку вывесок с названиями отделов, и Гови больше не стал его допрашивать.

— Ну? — произнес здоровяк. — Что скажешь?

— Идет, — ответил Уильям, кивая. Можно ведь попытаться продать больше книг. Можно придумать что-нибудь. — Что мне надо подписать?

— Подписать? — фыркнул здоровяк. — Нет, нам нужно только имя и адрес. — Он повернулся к тощему человеку. — Разберешься?

— Не вопрос, — ответил тот, вставая со стула.

Через десять минут Уильям снова стоял в переулке — с десятью фунтами в кармане и страхом в душе. Еще большим, чем до того, как он ступил в это здание.

Глава 34

Прошло две недели. Отец Эвелин уехал по делам, и дышаться ей стало чуть свободнее. Книги — что в магазине, что в киоске на вокзале — продавались хорошо. Даже не просто хорошо, а отлично: дамский клуб леди Куинн частенько выручал Эвелин в гонке с Уильямом — к его огромному неудовольствию. Однако Эвелин не могла удержаться от соблазна его уколоть, ведь продажи были, казалось, единственной темой, на которую Уильям был рад с ней поболтать. В остальных случаях разговор обычно заканчивался тем, что он находил себе какое-то дело либо в мезонине, либо в подвале, либо на улице, и каждый раз, когда это происходило, внутри у нее что-то опускалось.

Тем вечером на мосту между ними случилось нечто особенное, волшебное. Эвелин не сомневалась в этом. Она это чувствовала. Но теперь ей казалось, что вся эта магия испарилась, и с каждым новым днем Эвелин все меньше верила, что это когда-нибудь вернется.

Пока не пришло письмо.

Чернила на внешней его части были пурпурно-черные, практически цвета сливы. Ее имя было выведено каллиграфическим почерком с красивыми завитками.

— Если там марка из Калькутты, можешь сразу нести наверх, — сказал Уильям, с грохотом опуская на стол коробку. Утром он вдруг объявил, что им срочно нужно поднимать продажи в киоске, и сейчас, наблюдая, какую кипу он уже приготовил для Грегори, Эвелин начинала волноваться, как мальчик сумеет погрузить это все в маленькую тележку.

— Письмо не для мистера Мортона. Оно для меня. От Натаниэля.

Уильям положил книгу и повернулся к Эвелин. Его волосы растрепались сильнее обычного, а под глазами красовались темные, как синяки, мешки.

— От того мужчины из «Рояла»? И зачем он тебе пишет?

Она знала, зачем он ей пишет. Но зачем он писал ей сюда, это был уже другой вопрос. Напоминание? От леди Вайолет? Она подцепила ногтем воск и развернула листок.

Эвелин,

Я надеюсь, что ты сможешь найти в себе силы простить мне то, как ужасно я себя повел в нашу последнюю встречу. С тех пор лишь об этом и думаю. Я осознал всю глубину своей ошибки и понял, как пагубно могли отразиться мои благие намерения. Позволь мне загладить перед тобой вину. Можем ли мы встретиться как-нибудь за чашечкой чая? Вечером, после обеда — не важно. Просто я больше не могу выносить это чувство вины, оно съедает меня изнутри. Ответь скорее, умоляю — я готов примчаться в Йорк сегодня же.

Твой Натаниэль

— Как у него еще хватает наглости, — подкравшись сзади, произнес Уильям так тихо и неожиданно, что она вздрогнула.

— Так же, как у тебя, — ответила Эвелин с колотящимся сердцем. — Нельзя читать чужие письма.

— Я просто пытаюсь разделить с тобой это бремя, — сказал Уильям, проводя пальцами по спутанным волосам. — Если он хочет упрекнуть тебя в том, что ты сбежала с ужина, то пусть достанется и мне.

— Рыцарь в тебе просыпается, как всегда, вовремя, — буркнула Эвелин, опершись на стол.

Уильям обошел кассу с другой стороны и наклонился к ней:

— Ты же не пойдешь с ним на встречу? — В голосе Уильяма промелькнуло что-то похожее на звук лопнувшей струны, и Эвелин сглотнула.

Если она не пойдет, ей больше будет нечем сдерживать леди Вайолет. Эвелин была уверена: единственное, что мешало ей рассказать правду ее матери, — то, что Эвелин расскажет правду Натаниэлю.

— Мне послышалось или кто-то сказал, что пришло письмо?

Эвелин с Уильямом вздрогнули. На мезонине, со шляпой в руке и напомаженными волосами, стоял мистер Мортон. Он весело помахал им рукой и спустился вниз.

— Нет, — ответил Уильям. — Это записка от… — Он повернулся к Эвелин. — Кто он тебе, Эвелин?

— Друг, — сказала она. — Просто друг.

— Друг, с которым ты ужинала наедине.

— Друг, которого ты оскорбил.

— Но даже несмотря на это, он нашел тебя очаровательной, — проворчал Уильям.

Мистер Мортон встал между ними и потрепал Уильяма за волосы, словно тот был не взрослым мужчиной, а семилетним мальчишкой.

— Оставь это, — сказал он с любовью в голосе. — Сосредоточься-ка лучше на работе. По моим вчерашним подсчетам, Эвелин явно ведет в продажах, мой мальчик.

— Это все дамский клуб, — вздохнул Уильям. — Скупают книги дюжинами.

— Значит, найди себе такой же мужской, — пошутил мистер Мортон с блеском в глазах, которого Эвелин раньше за ним не замечала. — Ладно, я пойду на вокзал за экспресс-почтой. Смотрите не спалите мне магазин, пока меня нет.

Дождавшись, пока мистер Мортон выйдет, Уильям серьезно посмотрел на Эвелин и сказал:

— Я считаю, что ты должна ему отказать.

Она потупила взгляд, вперив его в сучки на столе.

— И почему же?

— Потому, — начал Уильям, — что этот человек пригласил тебя в ресторан и при всех довел до слез ужасными новостями! Если это не причина отказать ему…

Эвелин покачала головой:

— В том, что случилось за ужином, на самом деле его вины нет. Меня расстроили поступки отца. Натаниэль тут ни при чем.

Уильям мрачно усмехнулся:

— А как же то, что случилось после ужина? — Он наклонился ближе, и она заметила на его рубашке, рядом с ключицей, торчащую нитку. — Как же то, что случилось здесь, на мосту?

— К чему ты? — спросила она, пытаясь не обращать внимания на его натянутый тон и на дрожь у себя в животе.

— Понятно, — сказал Уильям, и его темные глаза вспыхнули. — Похоже, тот поцелуй и правда ничего для тебя не значил.

— Это не так, — поспешила возразить Эвелин. — Кое-что он значил.

— Но недостаточно? Недостаточно, чтобы ты развернулась и сказала этому человеку, что… что… конца света он дождется раньше, чем ты согласишься снова с ним куда-то пойти.

Уильям прикусил губу. Как же Эвелин захотелось в этот момент рассказать ему о своей договоренности с леди Вайолет, об обещании и последствиях, которые наступят, если она его не сдержит. Не говоря уже о том, что она в таком случае не сможет здесь больше работать. Не сможет больше каждый день его видеть.

Но рассказать ему значило сообщить условия их соглашения, то есть раскрыть, что она должна была влюбить в себя некоего мистера Морриса.

И ей тут же расхотелось, чтобы Уильям когда-либо это узнал.

— Тот поцелуй правда что-то для меня значил, — мягко сказала она. — Но это не меняет того факта, что…

— Что я не могу проводить тебя домой, — оборвал Уильям. — Что твоей матери и краем глаза нельзя меня видеть.

— Нет! — Лицо Эвелин залила краска, слова хлынули потоком. — Это касается вообще любого мужчины! Моя мать засыпала бы меня вопросами, даже если бы… даже если бы меня провожал старый священник!

— Но если бы тебя провожал Натаниэль Моррис на своей карете, то его бы ты, конечно, не попросила остановиться за углом?

Во взгляде Уильяма теперь явно чувствовался вызов, ярость, которой она не видела в нем с того вечера в «Рояле».

— Вот почему ты на самом деле ему не откажешь.

Внутри Эвелин что-то упало.

— Я сказала тебе, почему я ему не откажу. Я не могу.

— А по-моему, можешь, — возразил Уильям. — Но не станешь. И это две совершенно разные вещи.

Сказав это, он снял с вешалки плащ и, хотя часы показывали всего четверть одиннадцатого, заявил, что отправляется на обед. Выходя, он хлопнул дверью так сильно, что эхо звякнувшего колокольчика еще долго стояло в магазине, фоном сопровождая нестихающий звон мыслей Эвелин, самая громкая из которых снова и снова кричала: «Тогда он не пожалел о том, что между нами случилось. Но вдруг он жалеет об этом сейчас?»

Глава 35

Прошел час, а Уильям так и не вернулся. Эвелин вздохнула и потянулась: все утро она рисовала вывески для мистера Мортона, и спина от сидячего положения начинала болеть. Но это было лучше, чем не делать ничего: посетителей не было, а в тишине мысли становились особенно громкими.

— Уильям предлагал их просто купить, — объяснял мистер Мортон, вернувшись с прогулки. — Но мне кажется, что мы справимся и сами, согласна?

Она почти закончила оформлять вывеску для отдела художественной литературы: аккуратно вывела на доске черные буквы, а вокруг нарисовала персонажей ее любимых произведений — белого кролика из «Алисы в Стране чудес» и изумрудного коня из «Сэра Гавейна и Зеленого Рыцаря». Она даже добавила крошечную отсылку к «Злоключениям Феликса в Лондоне» — роману Уильяма, — пририсовав маленький белый стеклянный шарик, который Феликс носил на шее. Все это время она каждый раз, когда спускалась в подвал, урывками читала его рукопись и почти добралась до конца. Она была уверена, что Уильям не заметит этой отсылки: шарик можно было легко принять за жемчужину. Однако знание, что она добавила эту деталь специально для него, немного успокоило ее мятежные мысли.

Выпрямив спину, она положила ладонь на стол и расправила затекшие пальцы, пытаясь снять напряжение между большим и указательным.

Тут звякнул колокольчик, она подняла голову и улыбнулась.

— Джек! — воскликнула она. — Вот так сюрприз.

— У меня выходной, — ответил он, снимая пиджак и вешая его на локоть. — А Уилл здесь? Я с новостями.

— Он обедает, — сказала Эвелин, бросая взгляд на часы. Была уже почти половина первого.

— Я подожду, — произнес Джек, сдвигая книги и усаживаясь на край стола.

Эвелин нахмурилась:

— В таком случае ждать тебе, скорее всего, придется долго. Уильям «обедает» уже с десяти часов.

Джек поднял брови:

— Что-то случилось?

Она наклонила голову, пытаясь подобрать слова. Неужели Уильям рассказал ему о поцелуе?

— У нас с ним… возникли некоторые разногласия.

— Ох, — понимающе вздохнул Джек. — И что он опять натворил?

Эвелин поджала губу:

— Дело не в том, что он что-то натворил, а в том, что собираюсь сделать я.

Нахмурившись, Джек вытер со лба пот и поправил взмокшие под шляпой волосы.

— То есть он злится на тебя за то, чего ты еще не сделала?

Колокольчик снова звякнул, и на пороге показалось еще одно знакомое лицо.

— Наоми! — Эвелин перевела взгляд с Джека на Наоми и обратно. — Подождите, уже что, четверг?

По четвергам, если погода благоволила, они ходили обедать к реке, и на этой неделе была очередь Эвелин приносить еду. На секунду она запаниковала, думая, что забыла, но Наоми с улыбкой ответила:

— Нет-нет, просто Джек попросил зайти к вам. Ты уже рассказал?

— Уилл еще не пришел, — ответил он и, спрыгнув со стола, нежно поцеловал ей руку.

— Пусть поторапливается, а то я уже умираю с голоду, — сказала Наоми, ставя на стол корзинку.

— Поешь, если хочешь, — предложила Эвелин. — Уверена, мистер Мортон не будет возражать.

— Ну-ка, что тут у тебя? — спросил Джек, заглядывая под полотенце. — Если там тот сырный пирог, то и я не откажусь.

Игриво отодвинув его руку, Наоми достала завернутый в вощеную бумагу сэндвич с томатами и солониной.

— Я сегодня с пяти утра на работе. Огромный заказ, рук не хватает. Зато заплатят нам с мамой звонкой монетой, так что грех жаловаться.

— Эвелин как раз собиралась мне рассказать, почему Уильям опять ведет себя как осел, — произнес Джек, запрыгивая обратно на стол.

Наоми откусила сэндвич.

— О, прошу, Эвелин, продолжай.

И она рассказала им про письмо и про то, как ясно Уильям дал понять, что он против ее встречи с Натаниэлем, и как она сказала, что все равно с ним встретится, и как Уильям ушел, хлопнув дверью.

Единственным, о чем она умолчала, был поцелуй.

— Судя по тому, как ты все описала, он ревнует, — произнесла Наоми, жуя помидор.

— К Натаниэлю? — Эвелин сдвинула брови. Но она ведь не чувствовала ничего к Натаниэлю. Ужин с ним больше напоминал ужин с дальними родственниками, с которыми приходилось разговаривать о скучнейшей ерунде.

А с Уильямом мир начинал переливаться всеми красками.

Джек пожал плечами:

— Он богач, да?

— Зачем Уильяму соревноваться с Натаниэлем? — спросила Эвелин. — Тем более мериться деньгами.

Джек приподнял брови.

— Для Уильяма деньги и успех идут рука об руку, — сказал он. — Если человек богат, значит, он успешен.

— Насколько я поняла, успешный бизнес не у Натаниэля, а у его отца.

— Все равно, — возразил Джек. — Наверное, Уильям и ревнует из-за этого. Из-за его успеха.

— Но Уильям ведь тоже успешен, — сказала Эвелин. — У него есть работа. Роман. Договор с издательством. Зачем ему желать того, что есть у Натаниэля, когда он и сам так многое имеет?

Джек несколько секунд смотрел на нее, а затем произнес:

— Затем, возможно, что он считает, что у Натаниэля есть что-то, чего нет у него.

Эвелин растерялась, не зная, что на это ответить.

— Послушай, — продолжал Джек, — Уильяму всегда нужно что-то доказывать. Поэтому он и поехал в Лондон и не возвращался, пока не добился того, за чем уехал. Как по мне, так это его способ отблагодарить дядю.

— За то, что принял его к себе?

Джек кивнул:

— Он был для Уильяма последней надеждой, понимаешь? Его мать грозилась отправить его в работный дом. Можешь себе представить? Родная мать, притом что было где жить! — Джек глубоко вздохнул, содрогнувшись. — Думаю, успех именно поэтому так много для него значит: ему кажется, что он должен заработать себе место в мире, доказать, что он его заслуживает.

— Бедняжка, — сказала Наоми. — Какая мать на такое способна?

Эвелин прикусила губу.

— Я об этом не знала, — заметила она. — То есть он говорил, что его воспитывал дядя, но я не знала, что мать угрожала отправить его в работный дом.

— Просто… будь с ним потерпеливее, Эвелин, — попросил Джек. — При всем этом — боже, вопреки всему этому — он хороший человек, верный друг. Просто он… не умеет иногда подобрать слова.

Колокольчик снова звякнул, и в дверь вошел Уильям. Его черные волосы лоснились от пота, а воротничок рубашки взмок. Он окинул взглядом их кучку, столпившуюся у кассы, и его брови поползли к переносице.

— Сегодня что, родительское собрание, а мне никто не сказал?

— Джек хочет поделиться новостями, — сказала Наоми.

— Только Джек? — спросил Уильям, подходя к ним. Он встал рядом с Эвелин, и она почувствовала, как от его кожи пахнуло полуденной жарой.

Джек достал из нагрудного кармана четыре полоски бумаги.

— Как вы смотрите на то, чтобы пойти всем вместе второго сентября в театр? У меня четыре билета на «Как важно быть серьезным». Спектакль вечером, так что перед этим можно еще и поужинать в «Синем колокольчике».

У Эвелин внутри что-то упало.

— Второго сентября?

— Откуда они у тебя? — Наоми схватила один из билетов и стала внимательно его изучать. — Еще и такие хорошие места!

— Не поверите, дали чаевыми! Я обслуживал столик герцога Сазерленда, и Сазерленд… — Джек повернулся к Эвелин. — Он сам позволил нам так к нему обращаться — он, когда выпьет, не любит всякие формальности вроде «вашей милости» и всего такого, — в общем, Сазерленд допил свой виски, встал и сунул мне эти билеты прямо в карман! — Джек осветил их сияющей улыбкой. — Сказал, что они порченые, потому что ходят слухи, будто на этот спектакль придет некий субъект, из-за которого ему расхотелось идти! А еще отметил, что если я пойду, то нужно следить за своим кошельком и не принимать никаких ставок. Странно это все, конечно, но, как говорит мой папаша, «дерьмовому коню в зубы не смотрят».

— «Дареному коню», — поправил Уильям.

— Ты явно не на ферме рос, — с помпой произнес Джек. — «Дерьмовому».

— Я с удовольствием пойду, — сказал Уильям. — Эвелин?

— Я не могу, — ответила она, потупив взгляд. — Я… я уже иду.

— С Натаниэлем? — спросил Уильям, внимательно изучая свои ногти.

— Нет, — строго ответила она, ловя взгляд Наоми. Возможно, она была права. Возможно, это действительно была ревность. — Натаниэля там не будет. Я иду со своей семьей.

— А, точно. С Натаниэлем ты идешь просто попить чаю.

— Что ж, в любом случае это чудесно! — вмешалась Наоми.

— Мы найдем там тебя, когда прибудем, — сказал Джек.

Уильям сделал кислую мину.

— Уверен, мы ее этим только смутим, — произнес он.

Эвелин нахмурилась:

— Нет, конечно вы меня не смутите. Я с радостью встречусь с вами. Я просто… — Она прочистила горло. — Просто моя мать не знает, что я работаю. И я бы хотела попытаться сохранить это в секрете и дальше.

Уильям поднял глаза:

— Ты так сильно этого стыдишься?

— Я не стыжусь, просто…

— Довольно, — прервал ее Уильям. — Хватит с меня на сегодня пустых отговорок.

Его слова ударили словно молотом; щеки Эвелин загорелись.

— Ну правда, Уильям! — воскликнула Наоми. — Не обязательно быть таким невоспитанным.

— Ничего, — сказала Эвелин, дотрагиваясь до ее руки. — Теперь, если вы меня извините, мне нужно в подвал: мистер Мортон поручил мне рисовать таблички с названиями отделов.

Спускаясь, Эвелин услышала, как Джек произнес:

— Дурак ты, Уильям Мортон. Набитый дурак.

Однако дурой себя чувствовала она.

Глава 36

Эвелин стала готовиться к возвращению отца с того самого момента, когда леди Вайолет рассказала ей, что он собирается продать Риккалл-холл. Она представляла себе, как она взойдет по узким деревянным ступеням в комнату, которую теперь с ним делила мать, и отчитает его так, словно ребенок здесь он, а не она.

Но когда возможность все ему высказать наконец представилась, он ее опередил: возвращаясь домой, она заметила в полукруглом окне своей комнаты его силуэт, и все отрепетированные реплики про грусть и отчаяние матери, про его обман вылетели у нее из головы, когда он произнес:

— Знаешь, мне всегда казалось, что чердак — это жилье для прислуги. А теперь ты спишь на чердаке. — Он покачал головой. — Дедушка Джордж был бы очень оскорблен.

В памяти Эвелин всплыл напыщенный портрет, который висел у них в Риккалл-холле в утренней столовой, и она сжала губы.

— Если вы думаете, что сможете надавить на жалость и вам все сойдет с рук, то вы ошибаетесь, — сказала она, дрожащими пальцами вынимая шпильки из шляпки. — Я говорила с леди Вайолет. Мне известно, что вы не планируете отыгрывать Риккалл-холл…

— Риккалл-холл не был проигран, — поспешил поправить ее отец. — Он просто был под вопросом, пока разрешалась ситуация с моим долгом. Теперь все позади.

— Я знаю о вашем намерении его продать, — продолжала Эвелин. — Так, может, расскажете наконец, почему вы врете маменьке?

Несколько секунд он молчал; и Эвелин слышала только стук собственного сердца, еще не успокоившегося после подъема по лестнице. Затем он повернулся, вздохнул и тяжело опустился на кровать — пружины под ним провисли так сильно, что казалось, они вот-вот соприкоснутся с полом.

— Ты невысокого мнения обо мне, Эвелин. Я это вижу. И могу понять почему. Уверен, с твоей стороны все выглядело так, словно я вас бросил…

— Вы и бросили, — перебила Эвелин, шагая из одного конца комнаты, где стоял комод, в другой, к кувшину и тазу для умывания. — В какую обертку это ни заверни, факт остается фактом.

— Я вас не бросал, — настаивал отец. — В Лондон я уехал ради нашей семьи, ради нашего будущего, и цель моя все еще не изменилась.

— Но для ее достижения нужно продать Риккалл-холл.

— Продать землю, на которой он стоит, да. Но одно из условий сделки — пожизненный для вас с матерью договор аренды.

Эвелин остановилась и посмотрела на него:

— А для вас? Вы ведь тоже будете в нем жить? Или вы планируете вернуться в Лондон?

Он слабо улыбнулся, избегая ее взгляда.

— Ты думаешь, мне правда хотелось торчать в Лондоне и разбираться с провалившимся вложением, а не проводить время дома, с семьей?

— Да, — ответила Эвелин, снова принявшись шагать. — Иначе вы заезжали бы навещать нас или хотя бы писали нам.

— Я писал.

— Матери! Мне вы не написали ни слова.

— Потому что ты злилась на меня, Эвелин. За миллион причин, и мне казалось…

— Не за миллион причин, а за несколько. В основном за то, что вы уехали в Лондон, уволили почти весь персонал и перестали писать нам.

— Все это я сделал во благо семьи.

Она обвела взглядом его помятую рубашку, его неуложенные каштановые волосы, завивающиеся колечками у торчащих ушей. Как же много она хотела ему сказать — сколько всего накопилось за эти два года, но теперь… Теперь, глубоко вдохнув, она поняла, что вес этих слов был для нее неподъемен.

— Мать знает про условия сделки? — спросила Эвелин. — Знает, что владеть Риккалл-холлом мы больше не будем? Что будем его арендовать?

Она видела, как с кончика его языка уже готова была сорваться ложь. Заметила, как приподнялись его брови. Но он вздохнул и сказал:

— Нет, Эвелин. Она не знает. И я бы предпочел, чтобы так оно и оставалось.

— Мама заслуживает правды.

— Она заслуживает хорошего отношения, — ответил Джон, обхватывая руками голову. — Она заслуживает гораздо лучшего, чем я ей дал. Чем могу дать ей сейчас. Но я хотя бы могу уберечь ее от всей правды. Уберечь от стыда. Герцог не раскроет условий соглашения — это была часть нашей сделки. — Он горько усмехнулся. — И его молчание — одна из причин, почему Риккалл-холл он получит за преступно низкую цену.

Эвелин стиснула зубы. Интересно, а молчание леди Вайолет тоже входит в условия сделки? Эта женщина разносит сплетни, как торговка на рынке.

— Знаете, папа, у меня есть подруга, которая думает, что ложь бывает во благо, — сказала она. — И мне кажется, вы как раз пытаетесь меня сейчас убедить, что выбираете именно такую ложь. Но как мне это видится, никакого блага в ней нет. Нет блага в том, чтобы морочить маменьке голову. Нет блага в том, чтобы просить ее снова выйти в свет, к людям, к друзьям, не зная, на чем на самом деле стоит ее жизнь. К вашему сведению, когда мы сюда переехали, все отвернулись от нее. Все бывшие подруги перестали писать. Вы навлекли на нашу семью столько позора, что общение с нами стало для них неприемлемо.

Джон откинулся назад, опершись спиной на стену.

— Это мне известно, — сказал он. — Почему, ты думаешь, я настоял, чтобы вам разрешили вернуться в Риккалл-холл? Я хочу исправить все, Эвелин. Исправить то, что я натворил.

— Хорошо, — произнесла Эвелин. — Только не говорите, что делаете это во благо семьи. Вы с самого начала должны были рассказать нам правду. Ложь ранит больше, чем все остальные поступки, вместе взятые.

К горлу подступил ком, и она отвернулась, чтобы отец не увидел ее слез.

— Эвелин, — начал он. Она услышала, как скрипнули разжавшиеся пружины, и почувствовала его руку у себя на плече. — Ты должна понять, что порой… порой люди лгут только потому, что так сильно стыдятся правды, что сами не могут ее вынести. Мне хотелось, чтобы вы верили, что жизнь наша осталась прежней, что впереди светлое будущее. Ведь если бы в это не верили вы, то не смог бы и я. Мне было стыдно. Я стыдился того, что сделал. И надеялся исправить это до того, как мои поступки отразятся на вас. Но я не сумел, Эвелин, и прошу за это прощения.

— А театр? — спросила она. — От него какая выгода?

— Никакой выгоды, — ответил он. — Просто возможность снова сходить куда-то семьей. В этом можешь мне доверять.

— Нет, не могу, — произнесла она, отпрянув. — Как вы это после всего себе представляете?

— Значит, я постараюсь снова заслужить твое доверие, — сказал он. — И заслужу. Вот увидишь.

Он поцеловал ее в висок и вышел из комнаты.

Глава 37

В пятницу перед спектаклем, когда Эвелин уже собиралась закрывать магазин, Уильям посмотрел на нее из-за кассы и произнес:

— Что ж, теперь официально. Моя победная серия прервана.

Последние две недели, с момента ссоры из-за Натаниэля, отношения между ними оставались натянутыми и атмосфера в магазине была напряженной, вязкой от невысказанных слов. Но сейчас Уильям впервые за день искренне улыбнулся, и Эвелин, стряхнув пылинки с платья, встала.

— Правда?

— Сама посмотри, — ответил он, поворачивая к ней листок с цифрами.

Она подошла к столу и взглянула на лист с аккуратным, округлым почерком Уильяма. Единственной цифрой, выбивавшейся из строгих строк, была повторявшаяся раз за разом пятерка.

— Этого не может быть, — тихо проговорила Эвелин, проводя пальцем по цифрам, выведенным черными чернилами.

— Может, — сказал Уильям. — Гови даже считает, что тебе полагается премия.

— Премия? — Эвелин подняла взгляд. — За что?

— За то, что этот август стал для нас самым прибыльным месяцем со времен открытия магазина, — пояснил Уильям с теплотой в голосе. — И за то, что ты это заслужила. Вот. — Он достал из-под стола бутылку виски с двумя стаканами и поставил их рядом с кассой. — А пока пьешь, можешь подумать, на что потратишь лишний фунт и шесть пенсов.

Разглядывая золотисто-медовую жидкость внутри бутылки, Эвелин на мгновение снова очутилась в их старой гостиной — вспомнила, как отец открывает граненый графин и его тихий голос тонет в потрескивании камина. Той Эвелин один фунт и шесть пенсов показались бы ничтожной суммой. Но та Эвелин не представляла, каких трудов ей будет стоить ее заработать.

— Эвелин?

Она моргнула и слегка покачала головой, как бы стряхивая это воспоминание.

Уильям налил в каждый стакан по дюйму виски.

— Уже есть идеи?

— Знаешь, я недавно видела по пути домой одно здание, которое сдается в аренду. Кто-то написал объявление и вставил его в окно корзинной лавки. И мне показалось, что для нас с маменькой оно подойдет идеально. Только вот я так и не спросила арендную плату. Сколько ты платишь?

— Семь шиллингов в неделю и один шиллинг в месяц за вывоз мусора, — ответил Уильям, подталкивая к ней стакан.

Эвелин на секунду задумалась. Пусть она понимала в этом мало, но все-таки достаточно, чтобы знать: семь шиллингов за такой красивый дом на Сент-Леонардс-Плейс — слишком уж низкая цена. Она посмотрела на него и, заметив странное выражение на его лице, засмеялась.

— Понятно. Пытаешься провести меня, да? Доказать, какая я наивная?

— Что верно, то верно, — поспешил ответить Уильям, чокаясь с ней стаканом, но не встречаясь взглядом. — Замени шиллинги на фунты, и будет тебе ответ.

— Щедрые, значит, у тебя издатели, — сказала Эвелин. — Если я правильно посчитала, то в год ты платишь за аренду в шесть раз больше, чем получаешь зарплату!

— Ну что ж, — ответил Уильям, сглотнув. — Возможно, сумма и правда поменьше. Если подумать.

Эвелин посмотрела на жидкость в своем стакане. Нескоро же она сможет позволить себе жить в таком большом старинном доме на Сент-Леонардс-Плейс. Но все же с каждым днем она становилась все ближе к чему-то. К чему-то своему.

— За коллег, — произнесла она тост. — Даже за тех, которые над тобой подшучивают.

Глядя ей прямо в глаза, он произнес:

— За друзей. Которые не знают цену деньгам, но при этом исправно набивают кассу магазина.

Эвелин засмеялась и сделала глоток. Виски мгновенно обжег ей язык и нёбо так, что заслезились глаза. Она стиснула зубы и мужественно проглотила напиток, сдержав кашель.

— Ну? — сказал Уильям с усмешкой. На его щеке появилась ямочка.

— Мерзость, — прохрипела Эвелин, делая, однако, еще небольшой глоток. — Настоящая мерзость.

— И все-таки обмывать премию полагается только так. — Он подлил в оба стакана еще по дюйму. — Если хочешь, я могу сходить с тобой. Спросим об арендной плате вместе.

Эвелин отпила еще немного.

— Да там, наверное, жильцы уже появились, — пробормотала она, чувствуя, как алкоголь щиплет язык. — Много времени прошло.

— Значит, в следующий раз, — ответил Уильям. — Когда в следующий раз найдешь, как тебе покажется, подходящий вариант, дай мне знать. Можем сходить и расспросить все вместе. Я замечу, если тебя захотят облапошить.

— Хозяева могут подумать, что мы собираемся заезжать вместе, — сказала Эвелин, — и откажут нам по причине разврата.

Темные брови Уильяма взметнулись вверх.

— Разврата?

— Мы ведь не женаты. — Во рту у Эвелин внезапно стало сухо — наверное, от янтарного напитка в стакане. — Они сразу это поймут, только взглянув на нас.

— Разве? — Он тихонько усмехнулся. К ушам его прилила краска. — И как они это поймут?

— Для начала у меня нет обручального кольца, — ответила Эвелин. — А еще по супружеским парам это сразу видно, они ведут себя по-особому.

— Как Джек и Наоми, например?

— Именно. — Эвелин с облегчением выдохнула, обрадовавшись смене темы. — Они сойдут за супружескую пару.

— А мы — нет?

Он посмотрел на нее, и она почувствовала, как по венам спускается жгучая жидкость, как розовеют щеки и как по телу расходится тепло.

— Мне надо идти, — нехотя сказала она.

— Хорошему виски нельзя пропадать, — произнес Уильям, показывая на свой еще полный стакан. — И пить одному тоскливо. Всего полчаса, не больше.

Она склонила голову в знак согласия. И правда, зачем куда-то идти, если ей здесь так хорошо, так спокойно? Пусть вечернее солнце и дальше стучится в дверь.

Уильям, сжимая в руках стакан, наклонился над прилавком. Стоило ей чуть-чуть подвинуться — и их руки и плечи соприкоснулись бы, как в тот вечер на мосту. Но она только вновь поднесла стакан к губам, удивляясь, как изменился вкус: жгучая крепость уступила место сладковато-дымному послевкусию.

— Знаешь, — тихо сказала она, — я считаю, ты прав. Раньше я действительно не знала цену деньгам, тогда, когда они у нас были. Но теперь знаю. И все время размышляю о том, как бездумно мы их тратили, и это… — Она напряженно выдохнула. — Это ужасно меня злит.

— Не нужно злиться на себя. Ты ведь не знала, что может быть по-другому.

Эвелин подняла брови, как бы говоря: «Лучше от этого не становится».

— Ты жалеешь о том, что случилось? — спросил Уильям, глядя не на нее, а на свой стакан. — С твоей семьей. С отцом.

— Конечно жалею. Если бы я могла что-то в той ситуации решать, что-то контролировать…

Он выпрямился и повернулся, опершись спиной о стол.

— То есть свою теперешнюю жизнь ты бы не выбрала? Не стала бы работать в книжном магазине с мужчиной, который ходит в одних штанах уже лет пять?

Сначала Эвелин не поняла, почему эти слова так отозвались в ее памяти, а потом вспомнила:

— Значит, в то воскресенье ты так и остался стоять здесь! Я думала, ты ушел наверх.

Уильям пожал плечами.

— Уильям, — сказала Эвелин, — посмотри на меня.

Уильям не повернулся. Он лишь сделал еще глоток из стакана.

— Посмотри на меня.

На мгновение ей показалось, что он ее проигнорирует. Но он вздохнул, повернулся, и, когда он на нее посмотрел, во взгляде его темных глаз промелькнуло что-то, что ей не удалось прочитать.

— Я бы не выбрала то, что случилось с моей матерью, — сказала она. — Но здесь мне очень нравится. Нравится здесь работать. Нравится приходить сюда каждый день и знать, что из денег, которые к концу недели лежат у меня в кармане, я заработала каждое пенни.

— А меня? — полушепотом спросил он. — Меня бы ты выбрала?

Ее сердце забилось быстрее.

— Я сказала тебе правду, Уильям. Тот вечер для меня что-то значил.

Она посмотрела на него, на созвездие веснушек, которые тянулись от уголков глаз до самых скул. Он был красив — даже в помятой рубашке, даже с блестящими от жары волосами. Он сглотнул, и кожа на его шее дрогнула.

Он снова склонился над столом, еще сильнее сжимая стакан.

— Эвелин… когда я узнал, что этот человек хочет снова с тобой увидеться… тот же человек, что сидел там и смотрел, как ты плачешь, и ничего не делал, только смущался и озирался по сторонам… — Он снова сглотнул и отвернулся. Эвелин услышала стук собственного сердца в висках. — Мне захотелось его убить, Эвелин. Захотелось причинить ему боль — за то, что он сделал. Это не похоже на меня, я не такой человек. А когда ты потом сказала, что согласна с ним снова встретиться, это было, как будто… как будто мне сжали тисками грудь, я не мог дышать. — Его темные глаза поймали ее взгляд, ища ответа. — К коллегам такие чувства не испытывают, Эвелин. И даже к друзьям. Я думаю, что я испытал это, потому то ты для меня важна. Стала важна. И я не хочу видеть, как кто-то причиняет тебе боль.

Он протянул руку вперед ровно настолько, чтобы она соприкоснулась с ее рукой. Эвелин ощутила тепло его кожи — и на мгновение магазин словно перестал существовать. Остался только Уильям, его дрожащая улыбка и ее бешеный пульс в кончиках пальцев.

— Это все виски, — громко произнес он, качая головой.

— Нет, — сказала она, кладя руку ему на запястье. — Я бы выбрала тебя, Уильям. Не как коллегу и не как друга, а как… — Она сглотнула, не слыша уже ничего, кроме биения собственного сердца. — Как нас.

— Эвелин… — Его слова растворились в нежном выдохе, когда он, склонившись, обратил разделявший их солнечный луч в тень. Его лоб коснулся ее лба, и она почувствовала, как его темные локоны щекочут ей щеку, как по шее струится его прохладное дыхание — и внутри у нее что-то затеплилось. — Не говори так.

— Почему? — В груди у нее щемило так, что перехватывало дыхание. Одно движение — и их губы соприкоснулись бы в поцелуе. — Это правда.

— Тебе не следует.

— Следует, — ответила она и прижалась губами к его губам.

Его глаза расширились от удивления, и на секунду ей показалось, что она совершила ошибку, что он ее оттолкнет, — но тут он закрыл глаза и, обняв ее за талию и притянув к себе, ответил на поцелуй.

Его губы были нежны как шелк. Он провел рукой по ее шее, и она поняла: он чувствует, как бешено стучит ее пульс, как яростно колотится сердце, готовое вырваться из грудной клетки.

Но тут Уильям отпрянул.

— Эвелин, постой, — сказал он голосом, в котором слышалась нотка поражения. В его движениях теперь была какая-то дрожь, волнение, которого она не замечала в нем раньше. — Ты пьяна.

— Я не пьяна, — возразила Эвелин, чувствуя, как щеки заливает румянец.

— Ты сказала, что выбрала бы меня, — тихо произнес он, — но ты не знаешь, что бы ты выбрала.

— Это не правда. — Она встала и взялась пальцами за край стола, сжав его так сильно, что побледнели костяшки. — Я знаю тебя, Уильям Мортон.

— Нет, — ответил он, потупив глаза. — Тем более ты выпила. Мы сейчас не можем мыслить ясно. Ты сейчас, очевидно, не можешь мыслить ясно.

— Но, Уильям, это я тебя поцеловала. — Она хотела произнести это решительно, твердо, но ее голос опустился до шепота, а язык не слушался. — Я сказала тебе…

— Просто иди, хорошо?

Она открыла рот и тут же закрыла. Все слова на кончике языка обратились в пепел. Она вышла из-за прилавка и сняла с вешалки пиджак и шляпу. Ей захотелось уйти, даже не обернувшись, но она не смогла. Она заставила себя посмотреть на него и поймать его взгляд.

— Я никого раньше так не целовала, — тихо произнесла она. — И я это представляла себе по-другому.

Тепло в его взгляде сменилось холодностью — густой и непроницаемой, как осенний туман. Волна унижения и стыда окатила ее, когда он сказал:

— Все и должно быть по-другому. Насчет этого ты права.

Глава 38

Ну и дурак.

Уильям схватился за голову, накручивая на пальцы темные пряди волос, оттягивая их до боли, до жжения. Он все еще чувствовал прикосновение ее губ, учащенный пульс на ее шее. В голове его прозвучал голос: «Ты лжешь ей. Ты не хочешь, чтобы ей причиняли боль другие, но что ты делаешь сам? Что она скажет, когда узнает, что влюбилась в мираж? Когда поймет, что ты — неудачник?» Страх, паника растеклись по его венам, как яд, и поцелуй из чего-то прекрасного, мягкого, нежного обратился в нечто ужасное.

Звякнул колокольчик, и на короткое мгновение Уильяму показалось, что это Эвелин, что она вернулась, что ему выпал шанс извиниться, попытаться все объяснить. Но тут он услышал голос дяди Гови:

— Уильям, мальчик мой, это ты тут хнычешь, как подстреленный заяц?

Его сердце упало.

— Нет, — ответил он, быстро проводя рукой по щеке.

До него донеслись мягкие дядины шаги по потертым коврам, скрип половиц, и наконец сам дядя показался из-за стеллажей. Он опустился рядом с ним на пол, опершись спиной на прилавок, и положил руку ему на плечо.

— Ну что ты, сынок? — участливо произнес дядя Гови. — Неужели все так плохо, что надо сидеть одному в темноте в пятницу вечером? — Он потрепал его по плечу. — Переживаешь, что Эвелин продала больше книг, чем ты?

— Нет, — мрачно произнес Уильям.

— А что тогда? — спросил дядя Гови, пододвигаясь к нему.

Уильяму очень хотелось рассказать ему правду. Обо всем. О своей поездке в Лондон. О том, каким маленьким, каким никчемным он чувствовал себя в этом городе. Как стыдно ему было признаться, что он не преуспел, и как из-за этого он сочинил себе другую жизнь, другого себя. Он зажмурился — так сильно, что, когда снова открыл глаза, перед ними заплясали пятнышки, а магазин стал на оттенок темнее.

— Я поцеловал ее, — сказал он шепотом. — Эвелин. А сегодня она поцеловала меня.

Рука дяди Говарда, которой он все это время похлопывал его по плечу, остановилась.

— Понятно, — сказал он. — И… ты думаешь, это… плохо?

— Я знаю, что это плохо, — ответил Уильям, прижимая пальцы к бровям, то ли чтобы как-то снять напряжение, то ли чтобы спрятать лицо — он не знал сам. — Она — это она, а я — это я.

— Ты отличный парень, Уильям, — сказал дядя Говард. — И тебе есть что предложить такой девушке, как Эвелин.

Уильям усмехнулся:

— О да, это точно.

Он подумал о своей крошечной спальне в том маленьком домике. О том, как на потолке стало разрастаться мокрое пятно, и о том, как скоро с него начнет капать вода. О том, как он каждую ночь просыпался от крика младенца двумя этажами выше.

Даже по самым лучшим подсчетам, даже с учетом того, что в этом месяце у них было больше всего продаж, он не сможет наскрести всю сумму на долг. Придется переехать в ту комнатушку в сыром подвале и продрожать там всю зиму — только так он сможет накопить деньги.

— Другие могут предложить гораздо больше, — произнес он.

Он подумал о Натаниэле, о его шикарных костюмах и об очаровательной улыбке. Он мог предложить ей совершенно другую жизнь, гораздо лучшую жизнь. И от этой мысли ему стало больно как никогда.

— У других всегда будет чего-то больше, — сказал дядя Говард. — Но ты хороший человек, Уильям. Ты должен увидеть это в себе. Я это вижу, и, думаю, Эвелин видит тоже.

Уильям закусил губу. Возможно. Все-таки она его поцеловала. Прижалась своими губами к его губам — и сердце его растаяло и вместе с тем воспарило.

— Джек говорит, что если тебе кто-то дорог, по-настоящему дорог, то нужно дать ему увидеть всего себя. Говорит, что это и есть любовь. — Уильям повернул голову и встретился с дядей взглядом. — Думаешь, он прав?

Он ожидал, что дядя посмеется над неожиданной мудростью Джека, но тот посмотрел ему прямо в глаза и торжественно произнес:

— Ты ее любишь, Уилл?

Уильям открыл было рот, но тут же закрыл. Ответ застрял у него в груди, горячий, как уголь.

Да.

Он любил в ней то, что она, сидя на полу и разбирая книги, не замечала, что напевает, пока Уильям не начинал напевать вместе с ней. Тогда она шикала на него, чтобы он вел себя тише, потому что она пытается сосредоточиться. Он любил в ней ее умение говорить первое, что придет на ум. Любил, что она думала, будто он не заметит, как она переставила все книги, которые он разложил по полкам, в другом порядке. И любил то, что она поцеловала его так, словно это была самая естественная вещь на свете.

— Да, — произнес он, и у него с души словно свалился камень, как будто от признания ему стало легче дышать.

— Тогда поговори с ней, — ответил дядя Говард. — Ты должен сказать.

— Я не могу.

— Разумеется, можешь! Просто подойди к ней и скажи: «Эвелин, я люблю тебя».

Уильям покачал головой, и с его губ слетела полуусмешка:

— Как будто это так просто! Господи, Гови, если бы ее семья не разорилась, мы бы даже не встретились! Ты думаешь, такая женщина зашла бы сюда? Сказала бы мне хоть слово? То, что мы с ней вместе работаем, уже удивительно, а мне любить ее — просто безумие. Ей меня — тем более, и только дурак будет думать иначе.

Дядя Говард долго смотрел на него, а потом сказал:

— Подожди-ка. Я тебе кое-что покажу.

Под ногами Гови заскрипели ступени: он поднялся на мезонин, где хранились книги по философии и старинные пергаменты с путевыми заметками, а потом, точно так же скрипя ступенями, спустился обратно, держа под мышкой какой-то свиток, а в руке — незажженный фонарь. Сев на пол, он развернул перед собой пергамент и прижал закручивающиеся края; и Уильям понял, что перед ними карта.

Сначала ему показалось, что это Лондон: по центру города протекала широкая река. Но, присмотревшись, он заметил множество незнакомых деталей — например, крепость в форме звезды, не похожую ни на что, что он когда-либо видел.

— Однажды я тоже любил кого-то, — мягко произнес дядя Говард, проводя пальцем по реке. — Она приехала в Англию учиться. Я, наверное, был тогда немногим старше тебя. Двадцать пять мне было. Или двадцать шесть. Мы оба помчались за уходящим поездом на Эдинбург, но так его и не догнали. Стояли потом на перроне, запыхавшиеся, с красными лицами, разделяя общую неудачу. — Его губы тронула улыбка, исполненная такой светлой тоски, какой Уильям никогда не замечал у своего дяди. — Я прежде никогда не влюблялся. Даже не понимал, что это значит. Это было словно падение. Будто я оступился на лестнице. Словно в один момент я еще стою на земле — а в другой она уходит из-под ног.

Уильям нахмурился:

— А что случилось потом?

— Она уехала домой, в Калькутту.

— Калькутту… — протянул Уильям. — Это ведь туда вы отправляли все свои письма?

Дядя Говард кивнул:

— Я должен был уехать с ней. Одна только мысль о том, что я больше ее не увижу, что те восемь месяцев — это все время, что нам отведено, — была невыносима. Но мне нужно было сначала как-то рассказать об этом отцу. Он хотел, чтобы книжный перешел мне, остался в семье; и я не знал, как ему сказать, что я не смогу, что оставлю его здесь, в Йорке, одного. Твоя мать, видишь ли, уже переехала в Ливерпуль, но ты тогда еще не родился. — На его лице промелькнула печальная улыбка. — А потом… мой отец скончался — скоропостижно и неожиданно, — и я отложил поездку на полгода, рассчитывая, что смогу продать магазин и накопить денег на то, чтобы обустроиться в Индии и начать там новую жизнь. Наступило Рождество, полгода истекли, а я еще был не готов. И я решил отложить поездку снова, на этот раз на год. Год растянулся в два, а потом появился ты — и дал мне повод остаться, который на самом деле я и так все это время искал.

Морщины на лбу Уильяма стали глубже.

— Ты передумал? Решил, что не хочешь ехать?

— Я хотел поехать, — ответил дядя Говард, потирая глаза под очками. Он отвернулся, но Уильям заметил, что по его щеке скатилась слеза. — Отчаянно хотел.

— Тогда почему не поехал?

— По той же причине, что ты не хочешь признаваться Эвелин в любви, — тихо сказал он. — Я думал, что это безумие. Что я дурак. Что все слишком сложно. Что я проеду полмира только для того, чтобы меня ранили, или оставили, или отвергли. Я сказал себе, что лучше будет остаться здесь. Держаться того, что знаю: Йорка, книжного магазина. Не подводить отца и сохранить магазин для семьи. Может, жизнь моя здесь и была скромной, маленькой, по сравнению с тем, что меня ждало в Индии, — огромные пространства, другая культура, — но здесь все было привычно, понятно. Конечно, я не совсем оставил надежду за эти годы. Я говорил себе, что когда ты вырастешь, то я наконец решусь, сделаю этот шаг. Убеждал себя, что как только ты встанешь на ноги, то уеду сразу же. Напишу человеку, которого я любил, что наконец приезжаю. Так я себе говорил. А потом, когда ты вырос, я стал говорить себе уже другое. Что прошло слишком много времени. Что тот человек уже ничего не чувствует. Что я уже ничего не чувствую. Что в моем возрасте уже через океан не плавают. Что плыть слишком далеко. Что в Индии будет для меня слишком жарко. Ты давно уже вырос, Уильям, а я старею, но так и продолжаю находить оправдания. И принимать решения, основанные на страхе. — Он тяжело вздохнул. — Честно сказать, я принимаю такие решения столь долго, что уже не знаю, как жить иначе. И я не хочу, чтобы ты повторял мои ошибки, Уильям. Повторял мою судьбу. Чтобы в пятьдесят лет вместо жизни, которую ты должен был прожить, у тебя была только стопка писем. — Дядя Говард откинулся назад и облокотился на стенку прилавка. — Не запирай любовь в своем сердце, Уильям, иначе она там скиснет. Иди и признайся ей. Потому что если за все эти годы я и усвоил какой-то урок, то он в том, что лучше попытаться и потерпеть поражение, чем не пытаться вовсе. Сделай это, Уильям, пока еще не слишком поздно.

Уильям взял дядину руку.

— Но ведь и для тебя, кажется, тоже еще не поздно? Письма приходят тебе каждую неделю. Наверное, это значит, что этот человек все еще тебя любит? И что ты его любишь?

Его дядя глубоко вздохнул:

— Все эти годы я дарил ей одну только тень любви. Письма, а не объятия. Слова, а не шепоты. Каким человеком надо быть, чтобы так поступить? Каким человеком надо быть, чтобы прятаться всю жизнь в страхе? — Он крепко сжал Уильяму руку. — Ради всего святого, Уилл. Скажи человеку, которого ты любишь, что ты чувствуешь. А дальше будь что будет.

Глава 39

2 сентября 1899 года

Отец Эвелин, к огромному удовольствию ее матери, для поездки в Королевский театр Йорка нанял карету. Черные как смоль лошади несли их по Коллиергейту мимо готических шпилей собора, и Эвелин казалось, что она попала в зазеркалье. Все было так похоже на ее прежнюю жизнь, что должно было навевать чувство дома, дарить утешение. Но вместо этого ей казалось, что она наблюдает со стороны, смотрит на знакомый ей мир, но ощущает себя в нем чужой.

Раньше ей не понравилось бы, что они пронеслись по Уолмгейт — через мост и мимо книжного магазина — так быстро. Но теперь, когда она столько часов преодолевала это расстояние пешком — по утрам, наблюдая, как одна и та же женщина каждый день выносит на крыльцо свои корзинки, и по вечерам, возвращаясь, — она дивилась этому. Теперь, когда столько дней она провела в беззвучном полумраке «Лавки Мортона», ей хотелось отодвинуть шторки на окнах и подставить лицо под солнечный свет — но строгий взгляд матери ясно дал ей понять, что это не приветствуется.

Отец сдержал обещание и купил им обеим по платью, однако Эвелин теперь казалось, что ее нарядили персиком: вокруг ее шеи и талии было так много тесной бледно-оранжевой тафты, что она с трудом могла повернуться. Проведя столько времени в блузках и юбках, она с удивлением обнаружила, что в платьях с корсетом она теперь чувствует себя глупо. Неудобно. Это был образ ее прежней жизни, пропущенный через призму нового опыта, — словно сидишь на галечном пляже, где каждый камешек остро напоминает: все изменилось и то, что раньше ощущалось так, теперь воспринимается совсем иначе.

— Боже мой! — воскликнула Сесилия, выходя из кареты к толпящейся у театра публике. Величественное каменное здание казалось древним, хотя построено было всего полтора века назад. — Да сюда весь свет Йорка явился!

— Значит, для нас это прекрасная возможность вернуться в общество, — ответил отец Эвелин. — Смотрите, вон лорд Астерли. Пойдемте, представлю ему вас.

Эвелин вглядывалась в толпу, ища глазами Уильяма — копну его черных волос, его вечно мятую рубашку. Его слова не переставали звучать у нее в голове с того самого вечера: «Все и должно быть по-другому». Что-то надломленное читалось в его взгляде, в том, как он ссутулился, будто защищаясь от нее, — и ей стало так неловко, что она ушла. Но теперь она задавалась вопросом: может, нужно было остаться? Подойти к нему, а не уходить, приложить ладонь к его груди и проверить, бьются ли их сердца в унисон.

Но среди толпящейся у театра публики Уильяма не было, хотя его призрак мерещился ей в каждом темноволосом мужчине, в каждом стройном силуэте. Перед ней простирался океан незнакомых лиц: мужчины в высоких накрахмаленных воротничках и шелковых узорчатых галстуках; дамы в нарядных вечерних туалетах — с более длинными рукавами, чем у бальных платьев, и чуть более скромными вырезами. И вдруг ее взгляд наконец выхватил знакомое лицо — и губы невольно сложились в гримасу. Впереди показалась леди Вайолет.

Она стояла спиной, но ее белокурые волосы Эвелин бы узнала из тысячи. В розово-золотом шелковом платье она была ослепительна, особенно в паре с высоким блондином, которого она держала под руку.

С той злополучной ссоры в книжном прошло уже много времени, и Эвелин успела сто раз пожалеть о том, что тогда ей сказала. Она наивно полагала, что, дав леди Вайолет отведать ее же пилюли, почувствует себя лучше — увереннее, сильнее. Но на деле ощутила себя такой же задирой, как и она. Та угроза была лишь жестом напуганного, загнанного в угол человека.

Разве не то же говорил Натаниэль про леди Вайолет? Что за ее ядовитостью, за ее постоянной готовностью выпустить когти скрывается то же самое чувство — беспомощность. Эвелин задумалась: может, лучше перед ней извиниться и попытаться положить конец их войне? Обещание на обещание. Одна тайна в обмен на другую.

Но тут она увидела, как мужчина, стоящий рядом с леди Вайолет, целует ее в щеку — так быстро и незаметно, что вряд ли это кто-то вообще заметил.

Кроме Эвелин.

И ее осенило: мужчина рядом с леди Вайолет был не кем иным, как Натаниэлем, — тем самым мужчиной, которого, как она пообещала Уильяму, на спектакле не должно было быть.

Леди Вайолет обернулась, словно почувствовав, что Эвелин смотрит на нее. Их глаза встретились — и Эвелин пронзил ледяной, острый, как кинжал, взгляд. Леди Вайолет высвободила руку из-под руки Натаниэля и направилась сквозь толпу так решительно, что Эвелин сразу поняла: она ищет одного-единственного человека.

Сесилию.

Подобрав подол, Эвелин поспешила следом, проталкиваясь сквозь живую стену из темных фраков и светлых платьев, в надежде добраться до матери первой, куда-нибудь ее увести. Где-то вдали раздался первый звонок, приглашая зрителей в зал. Как же ей хотелось, чтобы мать повернулась и скрылась в спасительной прохладе фойе! Но та продолжала стоять, беспечно беседуя с отцом и неким господином, а леди Вайолет с каждой секундой была к ним все ближе — но Эвелин еще могла успеть …

Уильям долго размышлял над тем, что сказал ему дядя Говард. Той ночью он так и не смог заснуть — мысли рассыпались в голове тысячами стеклянных шариков.

Уильям не хотел прожить как дядя Говард, так и не открыв своих чувств, и, подходя на следующий день к театру с трясущимися руками и выпрыгивающим из груди сердцем, знал: он должен сказать Эвелин, что любит ее. И пусть его терзали страхи — что, если он подойдет к ней и не сможет вымолвить ни слова? что, если она ему откажет? — одна мысль горела в нем как факел: что, если он ей признается, а она ответит взаимностью? Все-таки она поцеловала его, стерла то расстояние, что их разделяло. Эта мысль не давала ему заснуть — он лежал без сна, наблюдая, как небесное индиго ночи сменяется оранжевой дымкой утра, а затем, розовея, постепенно переходит в чистый голубой цвет, прозрачный, как родниковая вода.

Что, если она тоже его любит?

Парадный костюм-тройка, который ему одолжил дядя Говард, был столь безукоризнен, что Уильяму почти не составило труда миновать лазурные двери в глубине вестибюля и проникнуть в курительную, где почтенная публика ожидала начала представления.

Он всматривался в толпу, ища глазами Эвелин, останавливая взгляд на каждой темноволосой женщине, и всякий раз его сердце вздрагивало и обрывалось — ее здесь не было. Может, он просто пришел слишком рано? Или же это она опаздывала. Как бы то ни было, он уже решил вернуться и ждать ее на крыльце, как до него донеслось ее имя, произнесенное кем-то из мужчин, собравшихся у окна.

По всему было видно — такие точно регулярно ужинали в «Рояле». На его скромную персону они и взглянуть бы не удостоились. Уильям выбрал столик поблизости и прислушался.

— Вы тоже недавно присоединились к предприятию лорда Ситона? — спросил один из них. Его тяжелые веки нависали над глазами так низко, что казалось, он вот-вот уснет.

— Железная дорога в Америке, — подтвердил второй. Его усы покачивались при каждом кивке. — Мизерные вложения — колоссальные доходы.

Уильям наклонил голову. Его рука сжимала ножку бокала с шампанским все крепче. «Мизерные вложения» для этих мужчин означали, очевидно, сто пятьдесят — двести фунтов — три годовых жалованья Уильяма. Ему стоило огромных усилий сдержаться и не выплюнуть свое шампанское обратно в бокал.

— Значит, вы оба — круглые дураки, — произнес третий, с аккуратно подстриженной, черной как смоль бородой. — Он же известный шарлатан. Вы знаете, сколько он потерял на таком же предприятии в Кенте?

— А, так то было в Англии, — сказал первый. — А это в Америке. Там куда меньше бюрократии.

Бородатый мужчина фыркнул:

— По словам того же самого лорда Ситона, человека, который за один уик-энд мог спустить в игорном доме полсостояния. — Он горько усмехнулся. — Он мастер манипуляций. Так что, если вы еще не успели вручить ему свои деньги, советую вам оставить их у себя в карманах.

— Я ему уже заплатил, — ответил второй мужчина. Его усы теперь качались еще сильнее.

— И я, — сказал первый.

— Значит, ваша единственная надежда, что этот человек изменился, — подытожил мужчина с черной бородой. — Иначе этих денег вам больше не видать.

Уильям понял, как сильно все это время сжимал зубы, только когда начала подступать головная боль. Эвелин говорила ему, что отец вернулся к ним ни с чем, с одними долгами, а он, оказывается, уже собрал несколько сотен фунтов только с двоих — а сколько таких еще?

Может быть, этот проект в Америке действительно принесет прибыль. Может быть, отец Эвелин одумался и больше не совершает безумных поступков, из-за которых они лишились дома.

А может, и нет.

Как бы то ни было, Эвелин нужно было все рассказать.

Глава 40

Низкий голос за спиной Эвелин прозвучал так близко, что она вздрогнула, ощутив, как внутри взрывается волна недовольства.

— Натаниэль, у меня нет на это времени, — сказала она, едва замедлив шаг.

— Эвелин, прошу. — Он остановил ее, схватил за запястье. — Просто дай мне перед тобой извиниться. Ты ведь так мне и не ответила.

Леди Вайолет уже дошла до Сесилии, оборачиваясь напоследок и поднимая брови, как бы предупреждая: «Смотри, что я могу».

— Эвелин.

Она снова переключила внимание на Натаниэля. Он был похож на капризного ребенка, у которого отобрали игрушку.

— Мое письмо.

— Честно, Натаниэль, — раздраженно вздохнула она, — зачем ты это делаешь?

Он заморгал:

— Почему я… извиняюсь?

— Нет, — ответила Эвелин, опустив голос, когда мимо проходил лакей с полным подносом шампанского. — Почему ты делаешь вид, что тебе важно, что я о тебе думаю, хотя мы с тобой оба знаем, что единственный человек в этом здании, чье мнение тебе важно, — это женщина в розово-золотом платье?

Натаниэль потупил взгляд:

— Я не знаю, о чем ты говоришь.

— Ты влюблен в нее, — сказала Эвелин. — Я увидела это в первый же день, еще в гостинице клуба, и я все еще это вижу.

— Это леди Вайолет тебя подговорила? — спросил он, нервно сглотнув. — Или это твое очередное прелестное умозаключение вроде того, что ты сделала как-то про нью-йоркских дам?

Вот он, ее шанс отомстить. Нанести удар первой, а не ждать, пока ударят ее. Она могла сказать «да». Могла открыть ему правду, выдать весь план леди Вайолет, а могла запутать клубок этой лжи еще сильнее.

Но тогда я буду не лучше нее.

Эвелин покачала головой:

— Нет, Натаниэль. Леди Вайолет меня не подговаривала. Я вижу это так же ясно, как и каждый человек в этом зале.

— Не каждый, — возразил он. Его взгляд скользнул за ее плечо и задержался там. — Но я давно решил для себя, что не буду любить ту, с которой быть не смогу. И прошу за это прощения, Эвелин. — Его голубые глаза умоляюще посмотрели на нее. — За то, что полез не в свое дело и что испортил нам ужин. Я не хочу, чтобы ты презирала меня за одну-единственную ошибку.

Она посмотрела на него, в его небесно-голубые глаза. Эвелин не привыкла, чтобы такие мужчины, как он, разговаривали так прямо. Впрочем, он же не англичанин. Ожидать от него чопорности и таинственности, возможно, было неправильно с самого начала.

— Я не презираю тебя, — искренне ответила она.

— Так ты меня прощаешь? За то, что полез не в свое дело.

Она отвернулась. Стыд все еще обжигал ее, а в животе отзывалось знакомое неприятное чувство. Пусть разумом она понимала, что должна быть благодарна ему за правду, но то, как именно он ей ее сообщил — на публике, среди моря незнакомых лиц, — вызывало в ней только негодование.

Взгляд Натаниэля смягчился.

— Пожалуйста, Эвелин. Что нужно сделать, чтобы заслужить твое прощение? Ты хочешь, чтобы я умолял тебя? Устроил сцену? А я могу. Я упаду на колени и буду тебя умолять.

— Не нужно меня умолять, — ответила Эвелин, но, к ее ужасу, он уже опускался на колени и протягивал руки, чтобы сжать в них ее ладони. Все глаза в комнате устремились на них, а взгляд леди Вайолет уже прожигал ее насквозь.

— Натаниэль, прошу, — сказала Эвелин, чувствуя, как ее накрывает стыд, граничащий с тошнотой. — Не нужно этого делать. Встань.

— Не встану, пока не простишь, — ответил он.

— Я прощаю тебя, — поспешно сказала она. — Вставай же.

— И пообещай, что разделишь со мной чашечку чая.

Она стиснула зубы. В фойе воцарилась тревожная тишина — слава богу, не полная, но достаточно заметная, чтобы понять: все напряженно прислушиваются. Она чувствовала, как жар стыда переползает с лица на шею.

— Если я соглашусь, ты встанешь?

— Сию же секунду.

— Ладно, — ответила Эвелин. — Я схожу с тобой выпить чаю.

— Отлично, — сказал Натаниэль, изящно поднимаясь с колен.

Шум бесед вокруг вновь оживился, но жар на ее лице только усилился, когда Натаниэль сделал шаг вперед, наклонившись к самому ее уху.

— Я пошлю тебе записку, когда в следующий раз буду в Йорке. И мне хотелось бы получить на нее ответ.

Она заметила, как издалека на нее смотрит леди Вайолет, ощутила тяжесть ее пронизывающего взгляда и осознала, что не имело никакого значения, рассказала она Натаниэлю об их соглашении или нет. Значение имело то, что леди Вайолет так подумала, потому что сейчас она отводила ее мать в сторону. Но тут раздался второй звонок, громче, чем первый, сообщая всем, что пора занимать свои места.

Толпа начала стягиваться в зал, но одна фигура, прямо напротив Эвелин, осталась неподвижной.

Это был Уильям.

Раньше она думала, что так не бывает — чтобы в присутствии кого-то у тебя перехватывало дыхание, — но сейчас, глядя на него и чувствуя, как в груди трепещет сердце, она поняла, что никогда не видела никого прекраснее.

Он стоял между Джеком и Наоми, в накрахмаленной рубашке ослепительной белизны, резко контрастировавшей с его черными, тщательно уложенными волосами. Лишь один непослушный локон выбивался, касаясь брови.

Но тут их взгляды встретились — и жар в ее животе обратился в лед.

Неужели он видел весь этот спектакль между ней и Натаниэлем? Нужно было поговорить с ним, объяснить все, но, когда она сделала шаг вперед, он отступил назад, кладя руку Джеку на плечо и уводя их с Наоми в поток людей.

— Уильям! — Она выкрикнула его имя достаточно громко, чтобы он услышал, и Наоми действительно заметила ее и помахала рукой.

Однако Уильям не остановился. Он только покачал головой и подтолкнул их вперед, ответив на ее зов молчанием.

Да, он все видел.

Уильям не мог их не заметить.

Этот мужчина встал перед ней на колени, сжал ее руки, и этот момент между ними выглядел так лично, так сокровенно, что Уильям инстинктивно захотел отвернуться.

Но не отвернулся.

Он заставил себя смотреть, как Натаниэль встает с колен, как улыбается и шепчет ей что-то на ухо, отчего ее щеки вспыхивают румянцем. Уильям сжал кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони.

Потому что еще один вариант, этот вариант, ему даже не приходил в голову. Что, если он опоздает? Что, если она уже сделала выбор? Что, если она солгала ему, когда сказала, что такой человек, как Натаниэль, ее не интересует? А это было возможно, учитывая, что она солгала, что его здесь не будет. Почему он встал перед ней на колени? Это было предложение руки и сердца? А если было, то почему она покраснела, словно они разделили какую-то тайну?

Но тут в его сознании зазвучал другой голос — тихий, успокаивающий, пытающийся усмирить бурю мыслей: «Так будет лучше. Если любить — значит открывать всего себя, иначе ты любить и не сможешь. Не сможешь, если любовь твоя будет строиться на лжи. А Натаниэль будет любить ее по-настоящему. Разве она не заслуживает этого? Разве не заслуживает самого человека, а не его тень? Разве она не заслуживает рядом с собой успешного мужчину, в отличие от тебя?»

Раздался звонок, толпа потянулась в зал, и Уильям отвернулся от умоляющего взгляда Эвелин и повел Джека и Наоми к дверям.

Глава 41

Дорога домой была сущим кошмаром. Страхи Эвелин полностью оправдались.

Леди Вайолет рассказала все ее матери.

Как только раздался последний звонок, Сесилия схватила Эвелин за локоть и тихим, сдавленным от негодования голосом прошептала:

— Знаешь, Эвелин, ты все попрекаешь отца, а выходит, что вы с ним не так уж сильно отличаетесь, как ты думаешь. Как ты могла лгать мне о таком? — И в груди Эвелин вспыхнула паника — жаркая и стремительная, как вырвавшийся из котла пар.

Обратно они ехали молча. Мать смотрела в окно, Эвелин — на мать, отец — на пол.

Ее мать была права: Эвелин не сильно отличалась от своего отца. Как и он, она солгала ей и будет точно так же пытаться найти этому оправдание. Эвелин всегда гордилась своей честностью, умением называть вещи своими именами — и вот, цепляясь одной рукой за это убеждение, другой она держалась за ложь, не замечая очевидного противоречия. А если она не честна, если она не тот человек, который всегда говорит правду, то кто она?

Кто она?

Только тогда, когда они ступили наконец в прохладный полумрак дома тетушки Клары, когда за ними закрылась дверь, ее мать нарушила молчание:

— А теперь рассказывай, что здесь вообще происходит.

— Я могу все объяснить… — ответила Эвелин, следуя за матерью в утреннюю гостиную, где та с такой силой задернула шторы, что загремели металлические кольца.

Из кухни донесся голос тетушки Клары:

— Если собираетесь ругаться, может, подождете, пока я заварю себе чай?

— Вы сами говорили, что нужно нарушать правила, если мы хотим снова вернуться в общество! Я пошла на бал без сопровождения. На ужин — без сопровождения. И вы все это время изо всех сил надеялись, что это приведет к предложению!

— «Прогибать» правила. Я говорила «прогибать» правила, а не «нарушать», и ложь матери в определение этого слова не входила, — сказала Сесилия. В это время в комнату вошел Джон и, выжидающе глядя на жену и дочь, сел в кресло. — Твоя дочь работает. В магазине. Эвелин все это время, каждый день, говорила мне, что занимается благотворительностью с леди Вайолет. А вместо этого на самом деле ходила каждый день в какой-то богом забытый книжный магазин и работала там. Несколько месяцев. Она лгала мне в лицо. Несколько месяцев. А я писала леди Вайолет письма, рассыпаясь в благодарностях за ее помощь и доброту по отношению к Эвелин. Несколько месяцев! — Ее голос с хрипловатого шепота перешел на самый настоящий крик. — А теперь она говорит мне, что все это была ложь. И я оказываюсь самой большой дурой во всем Йорке, потому что я была единственной, кто этого не знал — кто этого не видел! Леди Вайолет пришлось рассказать мне об этом самой, и только Господь Бог ведает, Эвелин, узнала бы я об этом когда-нибудь, если бы не она. Рассказала бы ты мне? Или продолжила бы изо дня в день врать мне в глаза и смотреть, как я пишу и отправляю письма, которые выставляют меня полнейшей дурой!

Эвелин покачала головой:

— Пожалуйста, маменька. Я врала вам не для того, чтобы опозорить вас или выставить на посмешище. Я врала, потому что знала, что вам это не понравится…

— Сесилия, — тихо произнес Джон. — Если это продолжалось несколько месяцев, как ты могла этого не видеть?

Мать открыла и тут же закрыла рот, и Эвелин заметила, как ее щеки залил румянец.

— Потому что…

Эвелин знала конец этого предложения: потому что она снова погрузилась в страдания и завернулась, как в одеяло, в привычку спать мало и вставать поздно.

На пороге показалась тетушка Клара — с чашечкой и блюдцем в руках и взглядом разъяренной львицы.

— Потому что она после всех твоих поступков два года приходила в себя, — выпалила тетушка Клара. — Даже не смей предъявлять ей претензии под моей крышей. Твоя жена за двадцать пять лет натерпелась от тебя больше, чем жены других переживают за всю жизнь.

— У моей жены было то, о чем женщина ее происхождения не могла бы даже мечтать, — огрызнулся Джон. — И я не собираюсь слушать указания от таких, как вы.

— Довольно! — вмешалась Эвелин, становясь между отцом и тетушкой, словно это как-то разрядило бы напряжение в воздухе. — Маменька, я пыталась помочь вам. Собиралась накопить денег, чтобы мы могли съехать отсюда…

— Из моей ветхой лачуги? — воскликнула тетушка Клара. — Я приютила вас, а вы мне вот так отплачиваете! Хотите сбежать от меня поскорее!

— Я совсем не это имела в виду, тетушка, — ответила Эвелин, внезапно почувствовав себя кроликом, на которого охотятся сразу три волка. — Просто я помню, как вы не хотели нас принимать, и я старалась сделать так, чтобы всем нам было удобно. Я откладывала на аренду, мама…

— Я же говорила тебе, — произнесла Сесилия, испуганно глядя на дочь. — Я четко и ясно запретила тебе работать…

— Потому что вы с чего-то взяли, что работа может унизить нас! Но, мама, это не так. Она не может сделать нас хуже. Потому что мы можем быть только теми, кто мы есть.

Сесилия поспешно провела рукой по щеке:

— А кто мы есть? Опозоренное семейство.

— В этом виноват отец, — отрезала Эвелин. — Не я. Не моя работа. Вы сами сказали, что правила нужно нарушать…

— Прогибать, — возразила Сесилия. — Правила нужно прогибать.

— Сколько у тебя денег? — спросил отец. Он сидел нога на ногу, сложив руки в замок и держа их на животе. — Сколько ты заработала?

— Четырнадцать фунтов и восемь шиллингов.

Она тратила деньги только на самое необходимое, а остальное откладывала.

Брови отца слегка приподнялись.

— Дитя мое, это же просто ничто — гроши. Сколько тебе платят в неделю в этом магазине?

— Какая разница? — вмешалась Сесилия, садясь на диван. — Больше ты туда не вернешься, Эвелин. Ты слышишь меня? Твоя работа в магазине окончена. Точка.

— Но, мама… — Страх ударил ее, как молния — дерево, оголив каждый нерв. — Я не могу просто взять и не выйти на работу: у меня есть обязанности. — «И Уильям. Мне так много нужно ему сказать».

— На которые я разрешения не давала.

— Мне двадцать четыре года!

— Ответь мне, — сказал отец спокойным, по сравнению с ними, тоном. — Сколько ты зарабатываешь в неделю?

— Фунт и два шиллинга при условии, что мы выполняем план по продажам. А я выполняю, по крайней мере в последнее время. Видите ли, к нам заходила миссис Куинн, а у нее свой книжный клуб, и…

Лицо ее матери резко побледнело.

— Миссис Куинн? Из церкви?

Эвелин осознала, как сильно она ошиблась, но было уже слишком поздно.

— Так вот почему ты так уговаривала меня предоставить ей мое имя.

— Но, маменька, она не сказала ничего, потому что…

— Потому что ты всех на свете убедила мне лгать? — Теперь Эвелин поняла, насколько мать в ярости, по ее глазам, по тому, как дрожали ее губы. — Ты лицемерка, Эвелин. Ты говорила, что сочувствуешь мне, когда я пожаловалась, что никто из моих подруг не хочет со мной общаться, а сама взяла и сделала так, чтобы они не только со мной не разговаривали, но и смеялись надо мной всю оставшуюся жизнь!

— Маменька, прошу…

— Нет. — Ее мать покачала головой и прикрыла рот рукой. — Ты не пыталась последние двадцать лет вписаться в общество, в котором тебе не рады, в котором все спят и видят, как ты вернешься обратно в нору, из которой выползла, и так и будешь всю жизнь сидеть там. — Глаза у нее заблестели; одна слезинка покатилась по щеке, наткнувшись на кончики пальцев, — и сердце Эвелин сжалось. Все ее оправдания, которые она придумывала для собственного успокоения, вмиг улетучились, рассыпались в прах.

— Ты знаешь, как меня называли, когда я вышла замуж за твоего отца, Эвелин? Самыми ужасными словами. Но мне было все равно. Я поставила цель — завоевать себе место. Не ради себя, ради тебя. Я хотела открыть для тебя все возможности, Эвелин, а ты… — Она всплеснула руками. — Ты бросила мне все это в лицо.

— Маменька, пожалуйста… — По щекам Эвелин тоже покатились слезы. — Простите меня. Я сделала это для вас. Я хотела вас защитить. Все, чего я хотела, — это чтобы вы были счастливы.

— Нет, — ответила мать. — Как я могу простить тебя, когда я больше не знаю, кто ты? Моя дочь честная. Добрая. Она никогда не стала бы лгать мне так… так жестоко, так долго. Она бы никогда не стала ничего делать у меня за спиной и позорить меня на весь свет. Ты просто не можешь ей быть, ведь моя дочь никогда бы меня так не ранила.

Сказав это, она выбежала из комнаты.

Эвелин отчаянно хотелось броситься за ней, взять ее за руку, обнять и просить прощения до тех пор, пока мать не прижмет ее к себе и мягко ответит, положив подбородок ей на голову: «Я тебя прощаю». Но по ярости, которую она увидела в ее глазах, она понимала, что сегодня этого не случится.

А может, не случится и вовсе.

— Твоя мать очень расстроена, — произнес отец, неспешно вставая и снимая со штанин невидимую пушинку. — Но я даже горжусь тобой, Эвелин. Ты сделала то, что этой семье было нужно, и за это… — Он положил руку ей на плечо и пожал его, но она дернулась и отступила. — Тем не менее в этот магазин ты не вернешься. Напиши им записку, я передам ее, когда поеду в город.

Эвелин моргнула.

— Вы собираетесь в город? Сегодня?

— У меня там кое-какие дела, — ответил отец.

А Эвелин осталась сидеть на потертом диване, обхватив голову трясущимися руками и чувствуя, как паника, плотная и тяжелая, накрывает ее, словно плащ. Все, ради чего она старалась, превращается в пыль.

И Уильям.

Все эти дни, проведенные с ним, она принимала как должное, а теперь…

Теперь все пропало.

И винить в этом можно было только себя.

Глава 42

Пока Эвелин сидела в утренней гостиной тетушки Клары, Уильям снова оказался в комнате за ржаво-красной дверью, и сердце его гулко стучало в ушах.

Он сидел на деревянной табуретке со связанными за спиной руками, а перед ним, в отличие от прошлого раза, стояло не семеро мужчин, а только двое: здоровяк, который выдал ему заем, и скелет, который все никак не мог перестать смеяться. Остальные находились у него за спиной. Это они налетели на него, когда он возвращался домой из театра, и притащили сюда, порвав по дороге воротник лучшей дядюшкиной рубашки и порезав Уильяму щеку.

— Ты просрочил свой первый платеж, сынок, — произнес здоровяк, опираясь на стол.

Золотых зубов за это время у него, казалось, стало только больше. Уильяму было интересно, на чей долг тот смог себе это позволить. Неужели и его деньги пойдут на то, чтобы ростовщик вставил себе пару новых золотых зубов?

— Мы же договорились на три месяца, — произнес Уильям, изо всех сил пытаясь подавить предательскую дрожь в своем голосе. Все его тело тряслось от напряжения, готовое сорваться и бежать отсюда прочь.

— Мы договорились, что если ты вернешь долг в течение месяца, то не будет процентов. — Мужчина подошел ближе и, наклонившись, посмотрел ему прямо в глаза. — Ты и правда думаешь, что я стал бы сидеть три месяца сложа руки и ждать, пока ты изволишь явиться?

Уильям прикусил губу. Он понимал, что ответ «да» неправильный, и не хотел показаться наивным.

— Мне нужно немного больше времени, — сказал он.

— Выверни все его карманы.

— Будет сделано, босс.

Уильяму очень хотелось быть человеком, который бы вырвался, набросился бы на них или хотя бы пнул, закричал. Но его сковало оцепенение. Его жестко подняли на ноги и стали обыскивать. Стыд и страх накатывали на Уильяма волнами, пока из его карманов доставали все до последней монеты.

— Тут не больше фунта и шести шиллингов, босс, — сказал один из обыскивавших.

По мрачному виду здоровяка Уильям понял, что это совсем не то, что тот ожидал услышать. И это было объяснимо, учитывая, что Уильям был одет в лучший костюм дяди и шел из театра, по чему можно было предположить, что денег у него куда больше, чем на самом деле.

— Этого мало, очень мало, сынок, — сказал здоровяк. — Договор был, чтобы через три месяца в моем кармане была вся сумма плюс проценты. Я, конечно, не математик, но, по моим подсчетам, процент за этот месяц составляет два фунта и десять шиллингов. Правильно, Брон?

Тощий мужчина в другом конце комнаты кивнул:

— Все так, босс.

Сердце Уильяма заколотилось сильнее, в глазах потемнело. Даже с тем фунтом, который вернул ему Джек, у него почти не останется денег на уголь. На еду. На аренду.

— Кажется, мы с вами не с того начали, — сказал он. — Я вас неправильно понял и, очевидно, тоже кое-что до вас не донес. Может быть, мы обсудим все с самого начала? Я могу выплатить вам долг по более низкой ставке — скажем, полтора фунта в месяц. За шесть месяцев. И к марту у вас уже будет вся сумма.

— К марту ты будешь должен мне уже далеко не десять фунтов, малец. Сколько он будет мне должен, Брон?

Тощий мужчина посмотрел на своего начальника, а затем взял бумажку и начал что-то на ней строчить.

— Через шесть месяцев выйдет примерно тридцать три фунта, босс.

— Что? — Уильяма пронзил острый, леденящий страх. — Но я ведь занял только десять!

— Я начинаю думать, что ты не понимаешь, как работает этот бизнес, — прорычал здоровяк, наклонившись так близко, что Уильям почувствовал запах виски у него изо рта и сигарного дыма на лацканах. — Каждый раз, когда ты просрочиваешь выплату, проценты накапливаются. Какой процент с десяти фунтов, Брон?

— Два фунта десять шиллингов.

— И через три месяца этот процент удваивается. А ты мне хочешь заплатить даже не полный процент. Видишь теперь, малец, в чем проблема?

Уильям стиснул зубы:

— Вижу.

— Хорошо. — Здоровяк крепко хлопнул его по щеке так, что она загорелась. — Значит, ты понимаешь, почему выплатить мне нужную сумму в твоих же интересах. Срок прошел вчера. Так и где же остальные мои деньги, малец?

— Дома, — мрачно произнес Уильям. Деньги на продукты, на свечи и уголь лежали дома. В кармане у него был только фунт Джека и деньги на аренду.

— Сходи с ним, — велел тощему здоровяк, — и собери наш первый платеж. Если будешь выплачивать по три фунта, — продолжил он, обращаясь снова к Уильяму, — то через несколько месяцев уже забудешь про эту историю.

— А иначе придется чаще видеться со мной, — сказал Брон, демонстрируя зубастую улыбку.

Позже, когда мужчины ушли, а при нем осталось три жалких шиллинга, Уильям поплелся на второй этаж к своему домовладельцу, мистеру Лейчу, и, сгорая от стыда, сообщил ему, что он очень сожалеет, но с сегодняшнего дня ему придется переехать в комнату в подвале.

Мистер Лейч посмотрел на его порванный воротник, на порез на щеке и прищурился.

— Оплата вперед, — сказал он, протягивая Уильяму мясистую руку. — А иначе отдам комнату тому, кто, в отличие от вас, ни в каком дерьме не замешан.

— Я же вносил задаток за комнату наверху, — устало ответил Уильям. — Вы ведь можете просто записать его в счет другой комнаты?

— Тот задаток покрывал первую неделю аренды, — сказал мистер Лейч. — А это новая комната. Новый договор. Если хотите переехать туда, то придется заплатить два шиллинга плюс еще один шиллинг за вывоз мусора, и поскольку я человек добрый, то я закрою глаза на то, что срок платежа за прежнюю комнату истек еще вчера.

Уильям повертел в пальцах последние три монеты, которые лежали в кармане.

— Но тогда у меня ничего не останется, — сказал он, к своему ужасу, сорвавшимся голосом.

Взгляд мистера Лейча стал суровее.

— Выбор у вас простой: быть нищим и бездомным — или же просто нищим. Что вы собирались делать с этими тремя шиллингами?

Уильям не знал. Паника тисками сжимала ему горло, обхватывала шею своими ледяными пальцами и давила, давила, не позволяя дышать свободно.

— Вот, держите, — сказал он, вложив монеты в липкие ладони домовладельца. — Пойду собирать вещи.

— А я принесу ключ.

Через полчаса Уильям уже сидел в подвале на узкой кровати, чувствуя под собой впивающиеся в кожу пружины. Перед ним, в промежутках между пятнами плесени и сырости, были разбросаны его жалкие пожитки. Он закрыл глаза, пытаясь не дрожать, не чувствовать холода, который, казалось, просачивался сквозь стены и пронизывал тело до самых костей.

Моменты прошедшего дня вспышками мелькали в темноте опущенных век: яркий грим актеров в театре; скрип его кожаных туфель, когда он шел по вымощенному каменными плитами переулку; Натаниэль, стоящий перед Эвелин на коленях и сжимающий ее руку.

И только теперь он почувствовал острую боль в груди, словно его ударили прямо в сердце.

«Оно и к лучшему, — произнес голос в его голове. — Посмотри, что с тобой стало. У тебя ничего нет. Ты никто. А она заслуживает лучшего».

Глава 43

Придя в понедельник утром в магазин, Уильям обнаружил перед входной дверью выделявшееся на фоне черного лака письмо.

Оно было адресовано его дяде, но, прежде чем Уильям успел остановиться и подумать, стоит ли вскрывать чужое письмо, его пальцы уже сорвали печать.

Дорогой мистер Мортон,

С сожалением сообщаю вам, что больше не cмогу работать в книжном магазине. Надеюсь, когда наступит декабрь, это только облегчит вам жизнь, поскольку вам не придется выбирать между мной и вашим племянником. Нет худа без добра, так ведь? Если не для вас, то хотя бы для Уильяма. Или, может быть, я просто хочу в это верить, чтобы мне не было так грустно оставлять вас с ним на произвол судьбы.

Ключ я вложила в конверт. Как сможете, передайте, пожалуйста, привет Эдгару и Аллану (так я назвала гаргулий).

С наилучшими пожеланиями и глубочайшими извинениями,

достопочтенная мисс Ситон

Уильям какое-то время стоял, держа трясущимися руками письмо. В нем не было ни слова для него. Она его, по сути, даже не упомянула, если не считать фразы про их соревнование, которое она просто аннулировала. Получается, он для нее просто примечание в скобках? И если это прощальное письмо — а выглядело оно именно так, — то где же прощание с ним?

Он зашел в прохладный полумрак магазина и бросил письмо на прилавок, даже не вложив его обратно в конверт. В отличие от Эвелин, он не стал аккуратно отодвигать и закалывать каждую штору, а резко распахнул их. В лучах сентябрьского солнца мерцающей взвесью заструилась пыль.

Она даже не сказала, почему больше не вернется, не сообщила причину, и от этого мысли в его голове закрутились юлой. Может, дело было в нем? Может, она наконец решила, что он ей невыносим? Или это было как-то связано с тем, что ее мать против того, чтобы она работала? По правде, ему было все равно, лишь бы только дело было не в том, о чем кричал ему внутренний голос: «Натаниэль сделал ей предложение?»

За свой поход в театр Уильям узнал три вещи. Первой и самой тяжелой было смотреть, как перед женщиной, которую ты любишь, кто-то становится на колени, а она краснеет, — все равно что пронзать себе грудь ножом. Вторая: ничто не заставляет почувствовать одиночество так, как нахождение в компании двух без ума влюбленных друг в друга людей. Джек и Наоми светились от счастья, и не ходить рядом с ними с кислой миной стоило Уильяму нечеловеческих усилий.

Третье же, что он в тот вечер узнал, было то, что отец Эвелин на своих инвестициях неплохо заработал, потому что, помимо тех трех мужчин в курительной, было еще по меньшей мере шестеро тех, кто дал барону деньги. Уильям надеялся рассказать Эвелин об этом сегодня, но по ее письму было ясно, что больше она не вернется.

Что они с ней уже никогда не увидятся.

Он снова взял в руки письмо, словно там за это время могли появиться новые строки. Глядя на размашистые буквы, он подумал: «Не оттого ли на бумаге кляксы, что она писала слишком быстро и чернила не успевали сохнуть, или оттого, что за этим письмом она плакала?» Его имя было заключено в треугольник маленьких пятен.

Он покачал головой. «Это говорит надежда, не разум», — решил он, потирая пальцами горящие виски.

Две последние ночи он почти не спал, в голову бесконечно лезли мысли — то об Эвелин, то о том, как он сможет позволить себе еду и крышу над головой, имея два гроша в кармане. Потому что с тех пор, как те мужчины забрали у него свою долю, именно такая жизнь его и ждала.

Ответ на этот вопрос угнетал его куда больше, чем он мог предположить.

«Будет легче, если ты признаешься дяде Говарду во лжи и снова переедешь в свою комнату в мезонине, — шептал голос в его голове. — Так хотя бы аренда выйдет дешевле».

Эта мысль не оставляла его, пока ледяная ночь не сменилась прохладным золотым рассветом, а в висках не застучало от усталости и тревоги. Но ложь уже вышла из-под контроля, разрастаясь и разрастаясь, становясь больше него самого, больше, чем он мог вообразить.

Он услышал скрип половиц наверху и, обернувшись, увидел на мезонине дядю Говарда.

— Тебе письмо! — крикнул Уильям.

Лампа дяди Говарда на секунду замерла, а затем повернулась в его сторону.

— Письмо? Так рано?

— От Эвелин, — ответил Уильям. — Боюсь, я уже открыл его, хоть оно и адресовано тебе.

Дядя Говард кивнул:

— Сейчас спущусь.

В этот момент кто-то постучал в дверь. Уильям, нахмурившись, взглянул на часы. До открытия еще десять минут. Он отдал дяде Говарду письмо и стал смотреть, как тот его читает.

— Значит, она уволилась, — произнес дядя Говард, глядя на Уильяма как на хрустальную вазу, которая вот-вот разобьется. — Это из-за того… что вы поговорили с ней тогда в театре? Из-за того, что ты ей сказал?

— Я не говорил с ней в театре, — ответил Уильям. — Она была с другим.

Картина того, как Натаниэль опустился перед Эвелин на колени, непрерывно стояла перед его глазами выжженным пятном. Теперь же она стала тлеть — жирными черными линиями.

— Тогда почему она уволилась?

Уильям пожал плечами:

— Мне известно столько же, сколько тебе.

— Ты не хочешь спросить? — сказал дядя Говард. — Не хочешь выяснить?

— Конечно же, я хочу узнать. Но в письме она явно с нами прощалась. Как будто мы с ней больше никогда не увидимся.

— Ты этого хочешь? — Дядя Говард пристально на него посмотрел. — Чтобы вы с ней не увиделись? Ты хочешь, чтобы все так и закончилось?

Уильям открыл было рот, но осекся. «Так будет лучше», — снова произнес голос в его голове, но в этот раз он не стал его слушать.

— Я не хочу, чтобы это было прощанием, — ответил он тихим, больше похожим на шепот голосом. — Я не хочу, чтобы это была последняя наша встреча.

— Хорошо, — сказал дядя. — Так не допусти этого.

В дверь снова постучали, в этот раз более настойчиво, так, словно стучавший уже собирался уходить.

— Я открою, — сказал Уильям. — Все равно уже почти пора открываться.

— Обещай мне, — произнес дядя Говард. — Обещай, что ты не дашь ей просто взять и уйти. Не повторяй моих ошибок.

Уильям на секунду остановился: в голосе его дяди была какая-то жесткость, какое-то пробирающее до костей сожаление, которого он никогда раньше не слышал.

— Обещаю, — ответил он и поспешил к двери.

Открыв ее, на пороге Уильям увидел вовсе не покупателя. Это был Джек, в рабочей ливрее и с улыбкой до ушей.

— Две новости! — выпалил он. — Я сделал Наоми предложение, и мы женимся.

Уильям широко улыбнулся и заключил друга в медвежьи объятия.

— Не обязательно было опаздывать на работу, чтобы мне это сообщить, — сказал он. — Но я очень рад за вас.

— Я не на работу, я только с нее, — ответил Джек. — Угадай, кто был моим последним гостем?

Уильям покачал головой.

— Барон Ситон, — сказал Джек. — Отец Эвелин. И угадай, что он всю ночь делал в баре «Рояла»?

На этот раз угадать не составило труда:

— Играл?

— Играл, — ответил Джек. — Осмотрительно, конечно, но, судя по всему, он проигрывал. Проигрывал по-крупному.

Уильям сжал кулаки и упер их в бока. Он должен был рассказать Эвелин, предупредить ее. Обернувшись, он крикнул:

— Дядя Говард! Сможешь тут управиться без меня пару часов?

— Конечно, — отозвался в ответ дядя Говард.

— Хорошо, — сказал Уильям, хватая пиджак и выходя с Джеком на прохладный осенний воздух. — Потому что у меня появились дела.

Глава 44

Пока Уильям, почти переходя на бег, шел по Уолмгейт к Портхейвен-Хаусу, Эвелин стояла перед рядом домов из песчаника и переводила взгляд то на них, то на помятую бумажку в руках. Воздух стал прохладнее и свежее, и, хотя деревья в парке за Сент-Леонардс-Плейс все еще были зелеными, вскоре весь город окрасится в медные и бронзовые тона. Но пока что это было только предчувствие, начертанное завитками утреннего тумана, медленно поднимающегося с реки.

Эвелин плотнее застегнула ворот пиджака, отворила калитку ближайшего дома и поднялась по короткой лестнице к двери, выкрашенной глянцево-черной краской. Она знала, что Уильям живет в одном из этих домов, — просто не представляла, в каком именно. И могла лишь надеяться, что у нее хватит времени обойти их все, прежде чем мать закончит торговаться с портным за цену на шелк.

Чем дольше Уильям шел по Уолмгейт, тем яснее осознавал, что слишком сильно полагается на память о том, как несколько недель назад провожал Эвелин домой. Магазинчики и лавки постепенно уступали место жилым домам, а по бокам все чаще стали появляться ответвления — тупики и небольшие улочки, открывавшие взгляду ряды одинаковых кирпичных домов. Он уже подумал, что пропустил поворот на ее улицу и теперь придется возвращаться, но тут увидел тот самый фонарный столб, что отмечал поворот на нее, и почти незаметную за зеленью табличку с надписью: «Лонг-Клоуз-Лейн».

Уильям хотел рассказать Эвелин об ее отце. Хотел предупредить, что он снова играет и, вероятно, на те самые деньги, которые брал у мужчин в театре для инвестиций. Но чем дольше Уильям шел, тем больше сомневался, что это единственная причина, зачем он спешил к ней. Все-таки можно было послать записку, отправить письмо.

Однако он не стал этого делать. Он схватил пиджак и помчался к ней. И если сейчас, стоя перед ней, он скажет ей только то, что ее отец — дурак, значит, сам он ничуть не умнее. Потому что дядя Говард был прав: когда любишь кого-то, слова сами рвутся наружу. Он хотел рассказать ей об этом, увидеть выражение ее лица, узнать, посмотрит ли она ему в глаза. И хоть сердце его сбивалось с ритма, когда он думал о том, что она может ответить, он понимал, что его дядя прав. Он должен был попробовать.

Но у каждой медали есть обратная сторона. Какой смысл был пытаться уберечь Эвелин от поступков ее отца, если сам он подносил ей любовь и ложь на одной ладони? Джек сказал, что любить — значит явить себя всего без остатка. И чем дальше Уильям шагал по улице, вглядываясь в темный кирпич стен, в маленькие круглые окошки на верхних этажах домов, в лениво воркующих на крышах голубей, тем яснее понимал, что щемящее чувство в животе — это осознание простой истины: если он любит ее, если он правда любит ее, то ему придется сказать ей правду.

Он должен признаться, что лгал ей.

Потому что альтернатива — обманывать ее и быть таким же подлецом, как ее отец, лгать ей и причинять ту же боль, что она испытала тем вечером в «Рояле», — была слишком ужасна, чтобы даже думать о ней, слишком невыносима. И пусть от одной мысли о том, чтобы сказать правду, его пробивала дрожь, бросало в пот, и от страха сжимались кулаки, пусть даже если он все ей расскажет, а она отвернется от него, — он хотя бы поступит правильно. По крайней мере, он предстанет перед ней таким, какой он есть. И она сможет принять его или отвергнуть — и это будет ее выбор.

Дойдя до середины улицы, он остановился. В тот вечер, когда он провожал ее, она оставила его на углу, но он ушел не сразу — дождался, пока она зайдет домой. Он точно не помнил, в какой дом она вошла, так что оставался лишь один вариант это узнать: стучать во все, пока не попадется тот самый.

Но на сей раз удача оказалась на его стороне. Не успел он постучать по облупившейся красной двери, как из-за нее донесся женский голос:

— Что бы вы там ни продавали, мне ничего не нужно.

— Я ничего не продаю, — громко ответил Уильям, чтобы его было слышно. — Я ищу мисс Эвелин Ситон. Она живет здесь?

За дверью повисло молчание. Затем послышались шаги, и дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы показалась цепочка и пара настороженных синих глаз.

— Что вам нужно от Эвелин?

— Мне необходимо передать ей сообщение, — ответил Уильям. — Она дома?

— Я не вижу у вас в руках письма.

— Знаю, — произнес Уильям, чувствуя, как краснеют щеки. — Я думал просто сказать ей лично.

— «Сказать ей лично», значит?

Любопытные глаза скрылись за захлопнувшейся у него перед носом дверью. Затем с той стороны щелкнула цепочка, и дверь вновь распахнулась, явив за собой высокую — впечатляюще высокую — женщину лет семидесяти, с глазами цвета бушующего моря и белыми, как выгоревший на солнце коралл, волосами. Ее платье было столь широким, что заполняло собой весь проем, а рука, которой она упиралась в косяк, окончательно давала понять, что внутрь Уильяма не приглашают.

— В мое время, знаете ли, мужчины писали длинные красивые письма. А теперь что, вы просто являетесь к своей возлюбленной на порог и рычите на нее? Ой-ой-ой. И люди еще удивляются, почему мир катится к черту. Вот! Вот как оно начинается! Что же дальше? Вы начнете отправлять телеграммы?

До Уильяма не сразу дошло, что наступила его очередь говорить.

— Послушайте, я из книжного магазина. Я… — Он вдруг осекся, осознав, что не представляет, почему Эвелин ушла. Вдруг ее семье еще неизвестно о том, что она работает? А если это так, то он не хотел стать тем, кто раскроет им этот секрет.

Женщина прищурилась.

— Из книжного магазина? — повторила она. — Значит, вы не Натаниэль?

— Я не Натаниэль, — ответил Уильям, чувствуя, как что-то закололо в груди: она ведь сказала, «к своей возлюбленной». Они с Натаниэлем были возлюбленными? Значит, вот что он увидел в театре?

— Эвелин ожидала Натаниэля?

— Эвелин ушла с матерью, — ответила женщина, — так что я сомневаюсь, что она кого-либо ожидала. Только шатаетесь тут по городу. Неужели так трудно предупредить человека о своих планах, м-м?

— Прошу прощения, — сказал Уильям, отступая назад. — Я понял, что пришел не вовремя.

— Вовремя у меня не бывает, — ответила женщина несколько смягчившимся голосом. — Если вы не Натаниэль, то кто же вы?

— Я Уильям, — сказал он. — Уильям Мортон.

— Я не слыхала ни о каком Уильяме Мортоне. Какое сообщение вы хотите, чтобы я передала своей внучатой племяннице?

Уильям облизнул пересохшие губы.

— Лучше мне передать ей его лично, — ответил он. — Оно довольно долгое и скучное.

Губы женщины вытянулись в тонкую линию.

— И снова мне вспомнилось удивительное изобретение под названием «письмо», — произнесла она. — Но так и быть. Я передам ей, что приходил мужчина и хотел ей сообщить что-то настолько личное, что мне рассказать это было нельзя.

Уильям не был уверен, не показалось ли ему, но уголок ее губ вроде бы снова пополз вверх, намекая на улыбку.

— Спасибо, — поблагодарил он. — И в следующий раз я напишу.

— Уж постарайтесь, — ответила женщина и проводила его взглядом до самого угла улицы. Только тогда, когда он обернулся и поднял руку, чтобы ей помахать, она зашла внутрь и закрыла дверь.

Он напишет письмо. Напишет тысячу писем, если придется. Однако то воодушевление, что несло его сюда из книжного и не отпускало всю дорогу, стало с шипением сдуваться, как проколотый шар, ибо каждое произнесенное ею слово кололо его, как иголка.

«Не слыхала ни о каком Уильяме Мортоне».

«Натаниэль».

«Возлюбленные».

Глава 45

На Сент-Леонардс-Плейс, несмотря на ее огромный размер, находилось всего пять жилых домов; в остальных же зданиях этого залитого солнцем полумесяца размещались Йоркская подписная библиотека, институт изящных искусств, гостиница «Де Грей», две школы и театр. Эвелин постучала в пять дверей, и пять раз ей пришлось терпеть поднятые брови, жалость и настороженность, перерастающую в нескрываемую враждебность к женщине, которая сама является на порог и пытается лично передать письмо.

Она села на ближайшую кованую скамейку и опустила взгляд на письмо, которое держала в руках. Эвелин хотела передать его Уильяму лично, а не оставить под дверью магазина, потому что не желала видеть, как он берет его в руки, читает слова, которые она так долго писала, так тщательно пыталась подобрать. В камине тетушки Клары пеплом лежали десятки ее попыток, а в руках она держала последнюю.

Но теперь она не знала, где еще его можно найти. Может, она перепутала дома? Она встала и перешла на противоположную сторону улицы, ближе к лавке портного, так чтобы если мать выглянула из окна, то увидела бы, что Эвелин ведет себя послушно, а еще — чтобы взглянуть на полукруг зданий из песчаника немного издалека. Нет, это точно те дома, про которые говорили и Уильям, и Джек. К тому же на пикнике она сама показала Уильяму на эти дома и уточнила, их ли он имел в виду, и он подтвердил.

Или она неправильно запомнила?

Она не знала. Но в чем она не сомневалась, так это в том, что мать не даст ей вернуться в «Лавку Мортона».

Когда вчера поздно вечером она наконец успокоилась и соизволила поговорить с Эвелин, это было второе, что она ей сказала после: «Я еще не простила тебя, Эвелин».

Они стояли в комнате Эвелин: Эвелин смотрела на сгущающуюся за окном-полумесяцем темноту, а мать у письменного стола держала в руках свежепочиненное платье, инспектируя стежки и цокая языком. На взгляд Эвелин, получилось просто отлично: пятно теперь пряталось за бережно вышитой цветочной рекой, спускавшейся от выреза к талии и выходящей за границы пятна, так что казалось, что так и было задумано.

— Тетушка Клара говорила, что и ваша мать тоже так до конца вас и не простила, — сказала Эвелин. — Вот почему вы с бабушкой Этель друг с другом не разговариваете.

— Там все было иначе, — ответила мать, внимательно разглядывая аккуратную вышивку. — Она посчитала, что я совершила ошибку.

— Но вы при этом, конечно же, думали, что сделали это во благо семьи?

Сесилия подняла глаза. Взгляд ее потемнел.

— Это и было во благо семьи. А то, что сделала ты…

— Это то же самое, маменька. — Эвелин шагнула вперед и протянула матери руку. — Я знаю, что вы мечтали о будущем, в котором вам больше не придется работать, но я хочу другого. Я хочу сама распоряжаться своей судьбой. И для меня это значит зарабатывать себе на хлеб самой. Это значит ни от кого не зависеть.

— Если ты работаешь, следовательно, ты уже от кого-то зависишь, — возразила мать. — Просто по определению.

— А вы не зависите? От отца — во всем: в одежде, в украшениях, в жилище? По-моему, степень этой зависимости мы прекрасно уяснили тогда, когда в Риккалл-холл явились кареты и увезли все, что у нас было.

— Это другое, — натянутым, как струна, голосом сказала Сесилия, положив платье на кровать.

— Нет, — ответила Эвелин. — Не другое. Вы увидели способ поправить положение и нарушили на пути к своей цели все писаные и неписаные правила, и я поступила точно так же — потому что я ваша дочь, маменька. То, что есть внутри вас, есть и внутри меня тоже.

Взгляд матери неожиданно смягчился.

— Конечно же есть, — сказала она. — И я всегда это знала. Просто я не ожидала, что это обернется против меня.

— Я действовала не против вас, маменька, — возразила Эвелин. — Вы настроили себя против меня, когда решили поставить между нашим социальным статусом и нашими действиями знак равенства.

— Что было с моей стороны очень глупо, — тихо произнесла Сесилия, садясь на кровать рядом с платьем. — Я думала, что если буду вести себя как леди достаточно долго, то меня станут таковой и воспринимать. Но мне потребовалось двадцать пять лет, чтобы понять, что, как бы ты ни старался, если ты не родился в благородной семье, то в высшем обществе тебя не примут никогда.

— Тогда, может, перестать стараться? — спросила Эвелин. — Может, вместо этого попытаться выкроить себе наше собственное место в мире?

— Когда-то я уже пыталась, — ответила Сесилия. — Больше я этого делать не буду.

Грохот промчавшейся мимо кареты вернул Эвелин из собственных мыслей обратно на мостовую. Проводив взглядом спешащий к лондонскому поезду экипаж, она подняла глаза и, повернувшись к магазину, увидела приближающуюся к ней мать.

Но в этот раз она была не одна.

— Леди Вайолет, — сказала Эвелин, вставая в полный рост, чтобы не дрогнув встретить пристальный взгляд леди Вайолет. — Мистер Моррис.

— Мисс Ситон, — произнес Натаниэль, слегка поклонившись, отчего брови леди Вайолет сдвинулись к переносице. — Как удачно мы с вами встретились.

— Мы столкнулись с леди Вайолет в лавке портного, — сказала Сесилия. — Удивительное совпадение, не правда ли?

— И весьма своевременное, — добавила леди Вайолет с лукавой улыбкой. Сегодня она с головы до ног была одета в зеленое: павлинье перо на шляпке, платье, даже шелк на атласных туфлях — на этом фоне ее кожа казалась мраморно-белой. — Мы с Натаниэлем как раз о тебе говорили, Эвелин.

Натаниэль почесал бровь пальцем:

— Не уверен, что нам стоит раскрывать содержание наших частных бесед…

Леди Вайолет остановила его, положив ладонь ему на рукав.

— Видите ли, Натаниэль пытается выбрать место для вашего с ним чаепития. — Переведя взгляд на Сесилию, она добавила: — Лично я, леди Ситон, не оправдываю чаепития за пределами гостиной, но… — Она укоризненно наклонила голову. — В общем, я сказала бедному Натаниэлю, что качество чайных не имеет абсолютно никакого значения, потому что внимание Эвелин полностью завоевано одним человеком. И этот человек не наш очаровательный мистер Моррис.

— О чем ты говоришь? — сказала Эвелин, чувствуя, как у нее пересохло в горле.

Леди Вайолет изобразила удивление:

— Как о чем? О твоем мужчине в книжном, разумеется! Я заметила, как он бросился тебя защищать, когда я зашла к вам в воскресенье. Хорошо ты его надрессировала.

Брови Сесилии взметнулись вверх.

— Какой еще мужчина в книжном?

— Вы знаете какой, — ответила леди Вайолет, не сводя глаз с Эвелин и делая шаг вперед. На ее лице заплясала улыбка. — Высокий. Растрепанный. Брюнет. Манеры такие же гнусные, как и штаны.

Натаниэль мельком взглянул на Эвелин, но тут же отвел взгляд.

— Ты знаешь какой, Эвелин, — сказал он, по-американски растягивая слова. — Тот, что явился на наш ужин.

Глаза Сесилии округлились.

— Эту деталь ты не упоминала!

— Потому что это не важно, — ответила Эвелин. Мимо пронеслась еще одна карета, а щеки ее охватил жар. — Это ничего не значит.

— О, а мне кажется, значит, — продолжала леди Вайолет. — Потому что пусть Натаниэль и паинька, но он не станет терпеть конкуренции с мужчиной, который десять лет ходит в одних штанах…

— Десять лет? — воскликнула Сесилия.

— …если только этот мужчина не достоин тебя. Это мы и решили выяснить. Мы ведь тебе друзья и хотим для тебя лучшего. — Улыбка леди Вайолет стала еще шире, обнажив все ее зубы. — И знаешь, что мы поняли?

— Дайте угадаю, — сказала Эвелин с выпрыгивающим из груди сердцем, — он оказался несовершенен.

— О, куда хуже, — ответила леди Вайолет, понизив голос. — Он тебе врет.

На мгновение ей показалось, что с улицы исчезли все звуки: она не слышала ни звона подков пробегающих мимо лошадей, ни криков торговцев вдалеке, ни воркования голубей на крышах. Остался лишь глухой стук ее собственного сердца, когда она, заново осмысляя, повторила слово леди Вайолет:

— Врет?

Натаниэль с мрачной серьезностью кивнул.

— Никакого договора с издательством у него нет, Эвелин. В Лондоне вообще едва ли найдется издатель, который слышал его имя. А те, кто слышал, запомнили его как одного из тех редкостных дураков, которые сидят и ждут, пока их работу прочитают. — Обращаясь к Сесилии, он добавил: — Люди запоминают, как разбили чьи-то мечты, когда делают это лицом к лицу.

— Не сомневаюсь, — процедила Сесилия.

— Вот, теперь ты все знаешь, — сказала леди Вайолет. — Полагаю, теперь нам ясно, почему он ходит в этих безобразных штанах.

— Это не похоже на Уильяма, — твердо произнесла Эвелин. — Он бы не стал врать — не о таком.

— Ты говоришь так, словно хорошо знаешь этого лжеца, — резко сказала Сесилия.

Взгляд, которым Натаниэль посмотрел на Эвелин, был до того снисходительным, что ей захотелось дать ему пощечину.

— Если только, конечно, он не хотел скрыть тот факт, что он провалился и что все до последнего лондонские издательства захлопнули перед ним дверь. Если не хотел притвориться тем, кем на самом деле не является.

Эвелин опустила взгляд на мостовую у себя под ногами. Что сказал Джек в тот день в магазине? «…Успех именно поэтому так много для него значит: ему кажется, что он должен заработать себе место в мире, доказать, что он его заслуживает». И она простучала все двери на Сент-Леонардс-Плейс — ни один человек о нем даже не слышал.

Неужели Натаниэль прав? Неужели Уильям ей все это время лгал? Но если он действительно лгал, значит, лгал он не только ей — он лгал каждому: своему дяде, Джеку, Наоми. Он лгал им всем.

— Извините меня, — сказала Эвелин, резко отворачиваясь. — У меня что-то заболела голова.

— Вы можете взять мою карету, если желаете, — предложил мистер Моррис.

— О, я хотела бы сначала взглянуть на шляпки, — умоляюще произнесла Сесилия.

— Вы оставайтесь, маменька, — сказала Эвелин. — А я поеду.

— Я еще напишу насчет чаепития, — произнес Натаниэль, делая знак кучеру и помогая ей подняться в карету с видом человека, окончательно утвердившегося в собственном превосходстве. — Надеюсь, на сей раз нам ничто не помешает.

В его голосе звучала неколебимая уверенность, что конец предрешен.

Конец для них с Уильямом.

Глава 46

Вернувшись в магазин, Уильям занял свое привычное место у прилавка и стал наблюдать, как часовая стрелка неспешно отсчитывает время до закрытия. Сверху доносился такой шум, словно дядя Говард устроил там матч по регби с забегами из одного конца помещения в другой. И только когда дядя предстал перед ним на лестнице мезонина, весь красный и запыхавшийся, Уильям до конца осознал, что происходит нечто весьма странное.

— Как прошло?

— Ее не было дома, — ответил Уильям, отодвигая от себя пустой лист бумаги, на который он смотрел вот уже почти двадцать минут. — Но я тут думал над словами Джека о том, что если любишь кого-то, то нужно обо всем ему говорить. И я… мне давно уже нужно было кое-что тебе рассказать.

— Подожди две секунды, — сказал дядя Говард, переворачивая табличку надписью «Закрыто». Глаза его как-то необычно светились. — Потому что я принял одно решение.

Уильям сдвинул брови:

— Какое решение?

— Я это сделаю, — ответил дядя. — Я поеду в Индию. Я уже купил билет на январь. А в книжном за главного останешься ты.

Какой бы реакции ни ожидал от Уильяма дядя Говард, но это было точно не произнесенное в ужасе:

— Что? Ты не можешь так поступить!

— Конечно могу, — сказал он, подходя к племяннику. — Ты доказал, что тебе можно доверять. Только посмотри, как у нас выросли продажи! Я теперь могу спокойно уехать, зная не только то, что ты в состоянии управлять магазином, но и то, что ты справишься гораздо лучше, чем когда-либо справлялся я. И не надо мне говорить о книге, об этом я тоже подумал. — Дядя Говард сделал паузу, чтобы дать Уильяму возможность высказаться, но тот только покачал головой, чувствуя, как щеки заливает краска. — Если Эвелин не вернется, ты можешь выучить себе помощника — он будет замещать тебя во время отъездов в Лондон. Жить ты там не сможешь, ты не был там счастлив — это я понял из твоих писем, с каждым разом они становились все короче. И я тебя не виню. Чтобы полюбить столь большой город, город, который способен тебя поглотить, нужен особый склад, а ты, мой мальчик, совсем не такой. Но то, что я предлагаю, было бы идеально, согласен? У тебя всегда будет источник дохода, а мне всегда будет куда приехать в гости! И это не говоря о том, что магазин останется в семье, чем я, конечно, гордиться не должен, но все же горжусь. — Он тепло улыбнулся Уильяму. — Ну, что скажешь?

Уильям посмотрел на дядю, на его горящие гордостью глаза, на исходящее от него душевное тепло. И в этот миг он сломался. Как он мог лгать ему? Человеку, который приютил его, который всегда желал ему только добра, который без конца отдавал и никогда не просил ничего взамен? Как он мог все эти месяцы лгать ему прямо в лицо? Что же он после этого за человек?

«Ужасный человек», — откликнулся голос в его голове, и Уильяму оставалось только с ним согласиться. На глаза навернулись слезы — слезы грусти и вины, отчаяния и стыда — и покатились вниз по щекам, впитавшись в мятую ткань воротника.

— Я соврал тебе, — сказал он тихим, сдавленным от слез голосом. — Все это время я врал тебе, дядя.

И он все ему рассказал.

Как он приехал в Лондон и почувствовал себя там не просто маленьким, а ничтожным. Как потратил уйму денег на комнату в Сохо, где по ночам было слышно, как в вентиляции шуршат крысы. Как снова и снова ходил в модные издательства по всему Лондону — от Стрэнда до Карнаби-стрит, от Холборна до Севен-Дайлз[12] — и как его провожали оттуда одними колкостями. Как яркое пламя, которое он лелеял в груди, начало меркнуть и затухать, а потом и вовсе угасло. Как он прокрался на поезд на Кингс-Кросс и почти всю дорогу до Йорка просидел в тесном вонючем туалете в страхе, что контролер найдет его и вышвырнет из поезда где-нибудь перед Донкастером. Как, вернувшись домой, он сочинил эту ложь и как все держалось на ней несколько месяцев — пока не рухнуло. Пока Джек не попросил одолжить денег, которых у него не было. Пока гордость не заставила его сказать «да».

— Вот почему я не могу принять руководство магазином. Я задолжал человеку, который мне ноги переломает, если я просрочу платеж. А я даже процент ему выплатить не могу, не то что вернуть десять фунтов долга. Живу я в подвале — таком сыром, что на ночь там можно оставлять у стены кружку, а наутро тебе будет вода для умывания. Я неудачник, дядя. Я обманщик. И я не заслуживаю того, чтобы перенять дело всей твоей жизни, дело всей жизни твоего отца. Я не твой сын, не твоя ответственность, и все это… — Он обхватил себя руками, словно надеясь, что если сожмется достаточно сильно, то просто исчезнет. — Мои проблемы — это не твоя забота.

Дядя Говард, лицо которого по мере рассказа Уильяма становилось все бледнее и бледнее, слушал молча. Уильям не хотел поднимать глаз, не хотел на него смотреть, но заставил себя — чтобы увидеть боль на лице дяди, боль, которую причинил он сам, — и заметил лишь печаль, увидел собственные слезы, как в зеркале, покатившиеся по щекам дяди, в тот миг, когда тот притянул его к себе и крепко-крепко обнял.

— Мальчик мой, почему, как ты думаешь, это место зовется «Лавкой Мортона», а не «Книжной лавкой фонарщика»? В этой семье ты не первый, кто захотел стать кем-то другим, чем есть на самом деле, не первый, у кого возникло желание рассказать людям другую историю. Но знай вот что: ты мой сын, Уильям. Всегда им был и всегда им будешь, и никогда даже не думай иначе. Не смей думать иначе.

Он сжал его так сильно, что Уильям почувствовал, как из его легких вырвался воздух, а затем сделал шаг назад и спросил:

— А теперь скажи мне: кому ты задолжал денег и сколько?

В животе у Уильяма тревожно екнуло.

— Это не твой долг. Ты не можешь его оплатить.

— Могу и оплачу, — ответил дядя Говард. — Книжный переживет. Сколько ты должен?

— Я выплатил проценты за первый месяц, — тихо сказал Уильям. — Но должен еще. Изначальный долг был десять фунтов.

Дядя Говард стиснул зубы:

— Хорошо. И где найти этого человека?

— У него контора на Норт-стрит, — ответил Уильям.

— Тогда пойдем сейчас же, — сказал дядя. — Со всей суммой. И ты забудешь это как страшный сон.

Уильям посмотрел на дядю. В его взгляде читалась свирепая решительность.

— Не нужно этого делать.

— Конечно нужно, — ответил дядя, ласково положив руку ему на плечо. — Мы с тобой семья, а в семье друг другу помогают. Семья рядом и в горе и в радости. Ты понимаешь?

Уильям кивнул.

— Понимаю, — сказал он.

— Хорошо, — произнес дядя Говард. — Тогда отведи меня к этому человеку.

Открыв дверь, тетушка Клара заглянула Эвелин за плечо, словно ожидая с ней кого-то увидеть, а затем проводила ее внутрь.

— Маменька еще в городе, — сказала Эвелин. Ее голос прозвучал как-то пусто, но ей уже было все равно. — Она осталась посмотреть шляпки.

— Я не твою мать высматривала, — ответила тетушка Клара, закрывая дверь и помогая Эвелин отколоть шляпку. — Заходил некий молодой человек, искал тебя. И у меня возникло чувство, что он останется тебя ждать.

Эвелин замерла с протянутыми к вешалке руками.

— Как его звали?

— Уильям Мортон.

Эвелин спешно набросила шляпку на вешалку.

— Чего он хотел? Он передал что-нибудь? Он расстроился, что я не написала ему? Поэтому он пришел.

Уголки губ тетушки Клары поползли вверх.

— Знаешь, Сесилии он бы очень не понравился. Красавец без каких-либо перспектив — худший кошмар любой матери.

— У Уильяма очень даже есть перспективы, — возразила Эвелин. — Его скоро… — Она хотела было сказать «опубликуют», но осеклась. Возможно, не опубликуют. Если слова Натаниэля правда, значит, Уильям от этого очень далек. Но это не подразумевает, что он ничего не стоит. — Он книготорговец, — закончила она. — И весьма хорош в своем деле. К тому же работает он в магазине своего дяди — одном из прекраснейших книжных магазинов во всем Йорке. И пусть бы он даже не был книготорговцем, пусть он был бы хоть бродягой на улице — он все равно был бы добрым, верным, терпеливым, когда нужно, и… просто хорошим человеком. Уильям — хороший человек.

В глазах тетушки Клары мелькнул лукавый огонек.

— Но все-таки на ступеньку-другую ниже, чем сын дворянина. А мать хочет для тебя именно такого.

— Что ж, — сказала Эвелин, чувствуя, как грудь снова начинает сдавливать вес ожиданий, — вероятно, я похожа на нее гораздо больше, чем она думает. Возможно, мне следует послушать, чего все от меня ждут, и пойти в противоположном направлении.

— К молодому человеку, который не удосужился даже написать письма?

В животе Эвелин что-то еле ощутимо упало.

— Он не оставил сообщения?

Тетушка Клара покачала головой:

— Насколько я поняла, оно было слишком личное.

— Значит, мне нужно к нему, — ответила Эвелин. — Мне необходимо его увидеть.

Тетушка Клара поджала губы, и в ее осанке начала проступать знакомая суровость.

— Твоя мать строго-настрого запретила тебе возвращаться в этот магазин.

— Так же, как ее мать запретила ей выходить замуж за моего отца?

Губы тетушки Клары вытянулись в напряженную линию.

— Этель никогда открыто ей это не запрещала. Но явно давала понять, как к этому относится. К тому же всякий раз, когда твоя мать вознамеривалась нарушить правила, ей хватало приличия выдумать исключительно правдоподобное оправдание.

Эвелин посмотрела на тетушку, на ее глаза цвета бушующего моря, и заметила, как та достает из кармана бумажку.

— Что это?

— Очень срочный список покупок, — ответила тетушка Клара. — Очень срочный. Придется тебе пойти сейчас же, потому что я, как ты знаешь, зверею без своего шерри.

Эвелин не пришлось смотреть на записку, чтобы понять, что это не список покупок. Она только поцеловала тетушку в щеку и со словами «Спасибо вам» снова взяла свою шляпку с вешалки.

Глава 47

В магазин, по столь знакомой дороге, Эвелин почти бежала, чувствуя, что что-то внутри нее изменилось.

Ее охватило тревожное предчувствие, смешанное с предвкушением встречи, звеня в ней, как колокольчик, распространяясь от сердца до кончиков пальцев; и, несмотря на прохладный ветерок, поднявшийся с сумерками, на лбу у нее выступила легкая испарина.

Ей нужно было так многое у Уильяма спросить, так много ему рассказать. Она так и не объяснила ему, что на самом деле произошло в театре, — ведь он, увидев рядом с ней Натаниэля, наверняка почувствовал себя преданным, обманутым, и поэтому отвернулся от нее. Но главное — она собиралась сказать ему, почему ей не хотелось, чтобы он думал, что она теперь с Натаниэлем, и почему это было для нее важно. От этой мысли руки у нее тряслись так сильно, что она сжала кулаки и почти бегом зашагала по серым булыжникам мостовой, петляя между пустыми ящиками и корзинами, которые уже уносили с улицы.

Потому что я люблю тебя.

Потому что я влюблена в тебя.

Потому что…

Приближаясь к мосту, она достала из кармана часы и проверила время. Было без четверти шесть — до закрытия оставалось пятнадцать минут, так что можно было надеяться, что в магазине уже будет тихо и она застанет Уильяма одного. Оказавшись на пороге, она по привычке погладила гаргульям носы, а затем сделала глубокий вдох и положила руку на ручку двери.

И тут она увидела табличку.

Закрыто.

Закрыто? Уже? Она нажала на ручку, но дверь не поддалась. Все шторы были наглухо задернуты, и в окнах она сумела разглядеть только свое отражение.

Нахмурившись, она подошла к газетному киоску на другом конце моста, где стоял тот самый продавец, который несколько месяцев назад с жалостью на нее смотрел.

— Джерри! — окликнула его она. — Вы не видели сегодня мистера Мортона? Кто-нибудь выходил недавно из магазина?

— Они вдвоем ушли, — ответил он, не поворачиваясь и передавая мужчине в канотье треснувшую кружку с чаем. — Где-то около пяти.

— Они не говорили, куда пошли?

Джерри повернулся и удивленно на нее посмотрел.

— Разумеется, не говорили. — Эвелин покачала головой. — В любом случае спасибо.

Она задержалась на мосту еще на мгновение, раздумывая, стоит ли ждать. Небо быстро серело, а с восточной части города надвигались тяжелые дождевые тучи.

— Значит, приду завтра утром, — сказала она скорее себе, чем кому-либо. Бросив напоследок взгляд на знакомую черную дверь и на пару гаргулий, она пошла обратно по улице. Теперь дыхание ее успокоилось, а тревожное чувство так глубоко опустились под кожу, что больше она его не испытывала.

Приближаясь к Портхейвен-Хаусу, она услышала, как кто-то без конца выкрикивает одно и то же слово, которое эхом отдается от кирпичных стен и мячиком прыгает по улице.

Только приблизившись к дому, Эвелин поняла, что голос принадлежал ее матери, а повторяющимся словом было имя ее отца.

— Джон! Джон!

Эвелин побежала. Входная дверь была открыта, а мать стояла на пороге с круглыми от страха глазами и бегающим по улице взглядом.

— Что случилось? В чем дело?

Сесилия посмотрела на Эвелин с пустым выражением.

— Ты была права, — сказала она. — Ты была права. Твой отец, он…

— Он что?

— Он поехал в Лондон. Взял чемодан и поехал в Лондон. И не думаю, что он собирается вернуться.

Эвелин перевела взгляд на тетушку Клару, которая стояла позади матери. На лице ее, обычно суровом, теперь читалась мягкость.

— Но почему? — спросила Эвелин. — Он говорил, что планирует вернуть Риккалл-холл — чтобы мы все вместе снова жили там! Говорил, что над этим он сейчас работает.

— Что ж, он соврал, — ответила тетушка Клара. — А работал он только над тем, чтобы собрать достаточно денег на свои долги.

На лбу Эвелин проступили морщины, мысли вдруг стали столь громкими, что ей было трудно вычленить из их вихря хотя бы одну.

— Где же он нашел деньги на долги?

— Он принимал инвестиции, — ответила мать. — Полагаю, так он с кредиторами и расплатится.

— Но ведь эти инвесторы будут ждать, что деньги вернутся к ним, разве нет? Но если он отдаст эти деньги кредиторам… то как он отплатит инвесторам?

— Найдет новых инвесторов, — сказала тетушка Клара. — И снова запустит этот цикл.

Эвелин покачала головой:

— Но если это правда, значит, он никогда не рассчитается с долгами. Он всегда будет что-то кому-то должен.

— Он не хочет расставаться со своей прежней жизнью, пусть даже больше не может себе ее позволить и пусть даже его жене и дочери придется полагаться на милость той самой семьи, от которой он столько времени прятался.

— Тетушка Клара! — воскликнула Сесилия, всплеснув руками.

— Ну нет, вот этого больше не надо, — отрезала тетушка Клара. — Эвелин пляшет вокруг тебя, потому что боится, что ты снова погрязнешь в своей меланхолии. Но я, как женщина, которая провела в меланхолии почти всю свою жизнь, церемониться с тобой больше не буду. — Она взяла Сесилию за руку выше кисти. — Все это время ты считала себя недостойной мужчины, за которого вышла замуж, человека выше тебя по статусу. Ты годами говорила себе, что тебе повезло. Повезло жить в таком доме, как Риккалл-холл. Повезло быть с мужчиной, который не придавал значения твоему происхождению. Повезло иметь вещи, о которых, будучи из скромной семьи, ты могла только мечтать. Что ж, позволь мне кое-что сказать тебе, дорогая. Ни деньги, ни происхождение, ни титул не делают тебя хорошим человеком. Звание это нужно заработать — поступками и словами. А муж твой, моя милая, доказывал тебе раз за разом, что хорошим человеком его точно не назовешь. Мое мнение — прости, Эвелин, что я говорю это при тебе, ведь он твой отец, — но мое мнение таково, что хорошим человеком он никогда и не был. Но ты, конечно, меня никогда не слушала, Сесилия. Ты лишь убедила себя в том, что твоей семье он не понравился только потому, что он другой, что он от нас отличается. Убедила. И стала считать, что тебе повезло. — Глаза тетушки Клары светились гневом. — Но ты ни разу не спросила себя, счастлива ли ты. Ни разу не спросила себя, заслуживает ли тебя он. Если я стану тебя утешать, скажу тебе, что он вернется, попросит прощения, то я окажу тебе тем самым медвежью услугу. Эти слова, моя дорогая, ты слушала слишком долго — от людей, которые не знают тебя и уж точно не знают его. Вот его истинная сущность, Сесилия. Вот кто он есть на самом деле.

Сесилия какое-то время молчала, а потом опустила голову и тихо, медленно вздохнула:

— Как бы мне хотелось, чтобы вы были неправы, тетушка Клара.

— А теперь расскажи Эвелин остальное. Она заслуживает знать.

— Остальное? — Эвелин не ожидала, что ее сердце может упасть еще ниже. — Есть еще что-то?

— Есть, — ответила мать, с опаской глядя на Эвелин. — Как я сказала, он забрал свой чемодан. Но еще он забрал твои деньги.

— Мои деньги? — Лицо Эвелин стало бледным как мел. — Он взял мои деньги? Но он ведь говорил, что это жалкие гроши! Что они ничего не стоят!

— Я пыталась остановить его, — сказала Сесилия. — Но он сказал, что ему они нужнее, чем нам…

— Чушь собачья, — огрызнулась тетушка Клара.

— И сказал, что вернет их тебе, как только сможет.

Лицо Эвелин загорелось. Первоначальный шок уступил место чувству, поднимавшемуся из самых глубин ее существа.

— Вы сказали, он собирается в Лондон?

— Да. Он взял карету до вокзала.

Эвелин спешно вынула из кармана часы.

— Следующий поезд только через час, — сказала она. — Если потороплюсь, то догоню его.

— Догонишь, а дальше что?

— Верну свои чертовы деньги, — ответила Эвелин. — Эти деньги я копила для нас! Для нашего будущего! А не для него.

— Но ты же не сможешь бежать до вокзала всю дорогу!

— Смогу, — ответила Эвелин, поворачиваясь к двери. — И успею, если потороплюсь.

Глава 48

Вернувшись в книжный магазин, Уильям и дядя Говард сели по разные стороны прилавка и открыли виски. Долг Уильяма был выплачен, пусть беззубый мужчина и оказался не слишком этому рад. Скалясь, он заявил: «А как весело мы могли провести с тобой время!» От этого предложения по спине Уильяма пробежал холодок, и дядя Говард сильнее сжал ему руку.

— Слава богу, ты рассказал мне, мой мальчик, — произнес дядя Говард, чокаясь с Уильямом стаканом. — С неправильными людьми ты связался.

Уильям прикусил губу:

— И по неправильным причинам.

Дядя Говард пожал плечами:

— Все мы хотим преуспеть в этом мире, Уильям. Все хотим, чтобы удавались наши начинания. Но если они не удаются, то это не делает нас неудачниками. А вот нежелание встать и попытаться снова делает.

Уильям моргнул и посмотрел на дядю.

— Думаешь, мне надо вернуться в Лондон?

— Не сейчас, — ответил он. — Я полагаю, что сначала тебе лучше поработать над книгой. Возможно, дать ее кому-нибудь почитать, попросить помочь, а потом попробовать снова.

Уильям допил виски одним жгучим глотком. Еще вчера от этой мысли его бросило бы в ледяной пот, но сейчас, когда все карты уже были раскрыты и можно было начинать с чистого листа, он неожиданно воспринял ее лишь как досадную необходимость.

— Возможно, — согласился он. — Впрочем, в ближайшее время, подозреваю, у меня и тут будет немало хлопот.

Теперь, чтобы возместить убыток, ему предстояло работать в два раза усерднее. Джек, конечно, вернет свою долю, но это произойдет только через десять месяцев, а Уильяму хотелось, чтобы дела в магазине пошли на лад куда раньше. Возможно, стоит передавать Грегори больше книг или попытаться привлечь покупателей вывесками, которые нарисовала Эвелин. В общем, было необходимо что-то предпринять, и эта мысль теперь, когда вся ответственность лежала на нем одном, стала давить на него с удвоенной силой. Дядя Говард перед отъездом в Индию собирался переписать магазин на него, и его успех или провал отныне всецело зависел от Уильяма. И пусть от этого внутри все тревожно сжималось, дышать становилось все легче и легче.

Потому что теперь ему было что предложить Эвелин. Он мог предложить ей будущее. Мог предложить ей нечто настоящее. Нечто реальное.

И он должен был ей все рассказать.

— Начни с этого проклятого колокольчика, — посоветовал дядя Говард. — Я уже много лет собираюсь его починить, но никак руки не доходят.

— Не понимаю, как он вообще мог сломаться, — ответил Уильям, вставая и подходя к двери. Он распахнул ее и решил оставить открытой: снаружи веяло прохладой, и ветерок доносил от прачечных легкий запах лаванды, перебивавший дым кирпичных заводов на севере города. Уильям покачал дверь, слушая, как глухо позванивает колокольчик, и пытаясь понять, почему не двигается его язычок.

— Не обязательно делать это сейчас, — сказал дядя Говард.

— Знаю. Я просто хотел… — Уильям резко умолк — его взгляд зацепился за знакомую фигуру, мчавшуюся по мосту к магазину: волосы выбились из прически, а щеки раскраснелись от быстрого бега.

На мгновение ему показалось, будто Эвелин спешит именно к нему, за ним, что она вот-вот упадет в его объятия, а он прижмет ее к себе и расскажет все: как любит ее, как сожалеет о том, что солгал, — а она поднимется на цыпочки, проведет рукой по его щеке, и все будет так, как в тот самый вечер, когда они с ней поцеловались, с одной лишь разницей: на этот раз он от нее не отпрянет.

Но она пробежала мимо него, мимо книжного магазина — и грезы эти рассеялись. Уильям на мгновение растерялся, но, опомнившись, прокричал ей вслед:

— Эвелин! Ты куда? Что случилось?

Она замедлила шаг и в недоумении огляделась. Заметив Уильяма, прижала одну руку к груди и, задыхаясь, ответила:

— Мой отец. Он забрал мои деньги и поехал на вокзал. Он собирается в Лондон на последнем поезде. Помоги мне, Уильям, — ты добежишь быстрее меня.

— Он что? — Ярость вспыхнула в нем, как молния. — Он украл у тебя деньги?

— Уильям, пожалуйста, у нас мало времени…

— Мы возьмем извозчика, — сказал он, потянувшись к голове за шляпой, но тут же сообразил, что она осталась висеть на вешалке, и принялся лихорадочно размахивать руками в попытке привлечь внимание проворных экипажей, несшихся по улице. — Ты правда собиралась бежать до вокзала всю дорогу?

— Я хотела попытаться.

Когда одна из карет наконец остановилась, Уильям помог Эвелин подняться и, вспомнив про дядю и магазин, выскочил.

— Я быстро!

Из магазина донесся голос дяди Говарда:

— Уильям, правда, не обязательно прямо сейчас чинить этот колокольчик.

— Просто последи за магазином — обещаю, потом я все объясню.

Но Уильям уже не слышал, что дядя Говард бормочет в ответ. Он уже мчался обратно к карете и запрыгивал на потрескавшееся кожаное сиденье.

— Вокзал Йорка, пожалуйста, — сказала Эвелин. — Как можно быстрее.

Эта карета совсем не была похожа на ту, в которой они ехали в вечер их первой встречи; на сей раз это был скромный дневной экипаж без крыши. И когда лошадь перешла на рысь, а колеса застучали быстрее, холодный ветер остудил капельки пота, скатившиеся со лба Эвелин по ее щекам.

Ее трясло, пальцы дрожали так сильно, что чем старательнее она поправляла прическу, тем более небрежной та становилась. Эвелин отчаянно пыталась не забегать мыслями вперед — не думать о том, что будет, если они опоздают и отец уже сядет в поезд; или наоборот, о том, что будет, если она догонит его. Что она скажет? Как выразит словами все то, что кипело у нее внутри?

— Какой у нас план? — Брови Уильяма были сдвинуты, темные глаза внимательно смотрели на нее. — Вернуть деньги, само собой, а потом что?

Действительно, а что потом? Она простит его? Или отвергнет окончательно? Эвелин покачала головой, чувствуя, как в глазах собираются слезы. Она поморгала, стараясь согнать их, но они только покатились из глаз по щекам. Она пыталась сопоставить образ отца, каким она знала его сейчас, со всеми его словами и поступками, с образом отца из ее детства — и это было самое сложное.

— Честно? Я не знаю.

Уильям взял ее руку и сжал.

— Я рядом, — сказал он. — И сделаю все, чтобы тебе помочь.

— Нужно просто его найти, — ответила Эвелин, вытирая слезы. — Пока не ушел поезд. Я очень надеюсь, что он еще не успел в него сесть: мне невыносимо даже думать о том, чтобы искать его по вагонам.

— Если придется, я буду искать, — сказал Уильям. — Я, если захочу, могу прокрасться везде, как кошка. Помнишь, как я проник тогда в «Роял»?

И, вопреки смятению, она вдруг почувствовала, как уголки ее губ дрогнули в едва заметной улыбке.

— Спасибо, — сказала она.

— Всегда пожалуйста, — ответил он, сильнее сжимая ее руку.

Глава 49

На вокзале было людно. Эвелин сразу кинулась вперед, а Уильям — буквально дыша ей в спину — бросил извозчику шиллинг, проскочил за ней мимо касс и выбежал на перрон. Эвелин бывала на этом вокзале дважды, но его гигантские размеры до сих пор ее впечатляли. Крупнейший вокзал Англии, прежде бывший для нее предметом гордости в беседах с лондонскими аристократами, теперь вселял ужас.

— Вагоны первого класса всегда находятся в начале поезда, — сказал Уильям, показывая в конец платформы, где между высокими арками уже проступала россыпь звезд. — Если твой отец ждет поезд, то он точно должен быть там.

— Или в зале ожидания, — сказала Эвелин, посмотрев в противоположную сторону, туда, где стоял отель «Роял Стейшн».

— Тогда разделимся, — предложил Уильям. — Ты пойдешь в зал ожидания, а я побегу в конец платформы. Если не найдем его, встретимся на этом месте.

— А что потом? Зайдем в поезд и будем бегать по вагонам?

— Все по порядку, — ответил Уильям, нежно пожимая ей плечо. — Но лучше нам поторопиться.

Спеша к залу ожидания, Эвелин поймала на себе несколько косых взглядов, но не стала обращать на них внимания. Ей было все равно: пусть хоть весь вокзал встанет и будет на нее смотреть. Люди могут думать что хотят — хуже правды уж точно ничего предположить нельзя.

— Ваш билет, мадам?

Эвелин остановилась у входа. Ее взгляд скользнул мимо служителя в форме к полупрозрачному стеклу за его спиной. Внутри, словно рыбы подо льдом, мелькали силуэты — она различала движение, но угадать, был ли среди них ее отец, было невозможно.

— Я никуда не еду, — ответила она. — Но мой отец собирается в Лондон, и мне очень нужно увидеть его, пока он не уехал.

Уголок рта мужчины скривился.

— Этот зал ожидания предназначен для пассажиров первого класса. Если вы никуда не едете, значит, вы не пассажир первого класса, мадам.

— Тогда позовите его сюда. Я никуда не уйду, пока не позовете.

Мужчина нахмурил лоб:

— Поезд прибывает через семь минут. Уверен, он скоро выйдет и сам.

Тут дверь открылась, и из нее вышел господин в изящной черной шляпе, которую он снял, заметив Эвелин. Она не стала упускать возможность. Не обращая внимания на гневный окрик охранника, Эвелин проскочила в открытую дверь и вбежала в зал. Первое помещение, уставленное коричневыми кожаными диванами, было практически пустым. Во втором же стояли столы и стойка с чаем, тут-то она его и нашла: с видом человека, у которого нет ни одной заботы на свете, он курил и читал газету.

— Вы оказались даже хуже, чем я себе думала, — сказала она, вырывая газету у него из рук и заставляя обратить на себя внимание. — Как вы могли так поступить, отец! Как вы могли поступить так со мной? С маменькой?

Побледнев как полотно, он поднялся с места, нервно поправил жилет и, наклонившись к ней, хриплым, сдавленным голосом произнес:

— Эвелин, милая, сейчас не время и не место…

— Мне все равно, — сказала она еще громче, чтобы слышали все собравшиеся в этом зале и даже те немногие, кто сидел в соседнем. — Как вы могли опять так от нас уйти? Еще и с моими деньгами!

— Прошу прощения, сэр. — Мужчина в форме догнал ее и уставился на нее с каменным выражением лица. — Она проскользнула в дверь. Мне ее вывести?

— Лучше уйти нам обоим, — ответил отец, беря Эвелин под руку и уводя ее подальше от стола. — Нам не стоит обсуждать это здесь.

— Почему? — огрызнулась Эвелин. — Вы меня стыдитесь? Я ведь просто держу перед вами зеркало — зеркало ваших поступков, и если вы испытываете стыд, то следует направить его на себя.

— Я не испытываю стыда, — проворчал отец, однако, противореча его словам, его рука сжала предплечье Эвелин еще сильнее. — Но ты, милая, должна понимать, что у меня не было другого выбора.

— Хватит мне лгать! — Она вырвала у него руку и, следуя за ним на платформу, почувствовала, как лицо обдало прохладным воздухом. — Ради всего святого, довольно! Скажите мне: вы хоть хотели вернуть Риккалл-холл? Или это тоже была ложь?

Отец отвернулся, словно желая остановить поезд силой мысли.

— Ты должна понимать, что у меня были самые лучшие намерения…

— Просто «да» или «нет», — сказала Эвелин.

Не поднимая на нее взгляд, он ответил:

— Нет. Я бы никогда не смог собрать столько денег, чтобы снова на него претендовать, милая.

— Но вы же сказали, что вы его не теряли! Вы сказали, что он просто «под вопросом».

— Я соврал, — тихо ответил он. — И возможности торговаться с герцогом насчет аренды у меня тоже никакой нет, по крайней мере сейчас.

К горлу Эвелин подступил ком. Она знала, что услышит от него именно такой ответ, — в душе она всегда это знала, — но это ничуть не уменьшило боли, которую он причинил.

— А эти ваши инвестиции? — спросила она. — У вас и правда есть бизнес? Или эти люди просто оплачивают ваши долги?

Отец вдруг смутился и, переступив с ноги на ногу, ответил:

— Дорогая моя, послушай, ты не понимаешь, как работает бизнес. Чтобы деньги получить, нужно их сначала вложить, и эти господа этим и занимаются.

— А вы? — продолжала Эвелин. — Вы куда-то вкладываете эти деньги?

— Я всего лишь посредник, — сказал отец, поднимая чемодан и спеша к началу платформы, поскольку объявили о прибытии поезда. — Моя задача — сводить изобретателей, которым нужно финансирование, с людьми, которые могут его обеспечить.

— Удобно, учитывая, что своих денег у вас нет и вам даже пришлось украсть их у собственной дочери.

Отец потер пальцами переносицу:

— Милая моя, если бы я знал, что ты так из-за этого будешь ворчать, то не стал бы их брать. Я думал, ты хочешь мне помочь.

— С чего мне хотеть помогать вам играть?

— Я с этим завязал, — ответил отец, прибавляя шаг. Они достигли самой густой толпы — пассажиров, ожидающих вагоны третьего класса. Эвелин окинула взглядом платформу: вдалеке уже появлялись первые клубы дыма, предвестники приближающегося поезда. — Это была ошибка прошлого, теперь я ее исправляю.

— Вы разбиваете маме сердце.

Отец не остановился. Даже не замедлил шаг. Только дойдя до начала платформы, он поставил сумку, повернулся к Эвелин и произнес:

— Я разбил твоей матери сердце уже давно. Мы с ней никогда не были счастливы и жили так долгие годы. Моей ошибкой было не то, что я ушел, моей ошибкой было вернуться. Дать вам надежду, что мы сможем собрать нашу жизнь по кусочкам.

Он протянул руку, чтобы погладить ее по щеке, но она отступила назад.

— Вы ведь бросили и меня, знаете, — сказала она, чувствуя, как дрожит нижняя губа. — Я думала, что вы меня любите.

— Я люблю тебя, дорогая. И всегда буду любить.

— Тогда почему вы ушли?

Он жалобно посмотрел на нее:

— У меня не было выбора.

Она покачала головой. По ее щекам покатились слезы.

— Выбор есть всегда. Всегда. И вы выбрали не меня, а эту вашу непонятную жизнь в Лондоне. Выбрали выпивку, азартные игры и женщин, с которыми вас постоянно видели. Но нам вы никакого выбора не давали. Вы оставили нас одних — собирать осколки нашей прежней жизни. Это была катастрофа. Если бы не тетушка Клара, мы с маменькой могли бы оказаться в работном доме. Эта мысль хоть раз приходила вам в голову, пока вы растрачивали свои деньги, водили в театр красивых женщин и давали газетам все новые поводы для карикатур? Вы сами сделали выбор, отец, и выбрали вы не меня и не маму. И мне ужасно, ужасно хотелось бы вас за это ненавидеть. Моя жизнь стала бы куда легче, если бы я просто вас ненавидела, отец. Но я все еще люблю вас, и от этого становится только хуже.

Поезд уже подходил к платформе; в ушах стоял оглушительный лязг колес, бегущих по рельсам, и гудки, прорывающиеся сквозь густые облака черного дыма.

Ее отец тяжело вздохнул и запустил руку в карман пиджака. На мгновение ей показалось, что он достанет оттуда носовой платок, но вместо этого он протянул ей ее же кошелек.

— Вот, — сказал он. — Возьми его обратно.

Поезд остановился; проводники стали спрыгивать на платформу, открывая двери под пронзительный свисток локомотива.

— Возьми же, Эвелин! Ради бога.

Она протянула руку и позволила ему положить мягкий бархат себе в ладонь.

— Прости, что из меня не вышел хороший отец, — тихим голосом произнес он. — Ты не заслуживаешь всего этого, и мать твоя тоже. Ты заслуживаешь гораздо лучшего, Эвелин. Но я не могу дать тебе лучшего. Я не могу стать другим человеком. Мне нужно уехать в Лондон. Нужно расплатиться с моими долгами. Я вынужден все это делать, Эвелин. Ты понимаешь? Но это не значит, что я не люблю тебя. Я люблю.

Над ними снова раздался свисток, и отец, отдав свой кожаный чемодан мальчишке, поднялся в вагон. Дверь захлопнулась, он высунулся из окошка, и к горлу Эвелин подступил ком: поезд тронулся, увозя отца — сначала медленно, затем быстрее — все дальше от нее.

Он ничего не сказал — просто послал ей воздушный поцелуй и махал рукой, пока поезд не скрылся из виду.

— Эвелин?

Она обернулась и увидела позади себя Уильяма.

— Мне очень жаль, Эвелин.

Он распахнул объятия, и она приникла к нему и разрыдалась, чувствуя, как крепко он прижимает ее к себе. Сквозь слезы она прошептала:

— Я знаю.

Глава 50

Всю обратную дорогу они ехали молча: Эвелин задыхалась от рыданий, а Уильям не знал, существуют ли на свете слова, которые были бы способны ее утешить. Он просто обнимал ее, чувствуя, как трясутся ее плечи и содрогается грудь. Он знал эту боль. Он пережил ее сам, когда понял, что мать за ним не вернется. Когда от тебя отворачивается собственный родитель, эта боль навсегда остается жить в твоем сердце. Время лишь притупляет ее остроту, но не вылечивает ее.

Когда они приехали в «Лавку Мортона», Уильям вдруг осознал, что, возможно, Эвелин не хочет здесь находиться, что, вероятно, ей больше хотелось бы поехать домой. Становилось поздно. Но когда он повернулся, чтобы спросить, она уже вышла из кареты и направлялась к входу. Он заплатил извозчику и двинулся за ней.

Внутри, у вешалки, уже стоял Гови, помогая ей снять пиджак.

— Вижу, он уже все тебе рассказал, моя дорогая, — мягко произнес мистер Мортон. — Просто знай, что все уже решилось и опасность Уильяму больше не грозит.

Уильяма словно окатило ведром ледяной воды.

— Что? — Эвелин обернулась и ошеломленно на него посмотрела. — Какая опасность? О чем рассказал?

Уильям взглянул на своего дядю и покачал головой, и Гови тут же понял свою ошибку.

— Ой, — сказал он, попятившись назад. — Прости меня, боюсь, я все не так понял.

Эвелин снова обернулась к Уильяму:

— О чем он говорит, Уильям? Какая опасность?

— Нам не обязательно обсуждать это сейчас, — ответил Уильям. — Ты слишком расстроена…

— Расскажи мне. — Она резким движением стерла слезы с щеки. — Пожалуйста, Уильям, если у тебя проблемы, я хотела бы о них знать. Что произошло?

— Пойду наверх собираться, — сказал дядя Говард. — Не буду вам мешать.

— Собираться? — На лице Эвелин отразился панический страх. — Куда вы уезжаете?

— В Индию.

— В Индию?

— А магазин я оставляю Уильяму.

— Что?

Гови улыбнулся слабой улыбкой.

— Пусть он сам все тебе расскажет.

Когда Гови ушел, Уильям взял Эвелин за руку и, подведя ее к прилавку, подвинул ей стул и налил им обоим по чуть-чуть виски. Затем он подошел к двери и перевернул табличку надписью «Закрыто».

— Послушай, Эвелин, все это время я говорил тебе неправду. — Он заставил себя посмотреть ей в глаза, увидеть, как беспокойное выражение на ее лице сменяется настороженностью и закрытостью. — Я не стану писателем. У меня нет никакого контракта с лондонским издательством. Я не живу на площади рядом с парком, и никто не платил мне крупный аванс.

Она поставила стакан на стол:

— Я знаю.

Уильям моргнул в замешательстве:

— Знаешь? Откуда?

— Потому что я написала тебе письмо — вместе с тем, что написала для мистера Мортона, — и пошла отдавать его к тебе домой. Только вот номера дома я не знала, так что я постучала во все двери до единой — и никто там о тебе даже не слышал.

Щеки Уильяма налились пунцовой краской.

— Прости, что тебе пришлось это сделать.

— И я знаю, что у тебя нет контракта с издательством. Об этом мне сказал Натаниэль. Он навел справки.

Уильям поморщился:

— Я мог бы и догадаться, что нажил себе врага.

— Но скажи мне, Уильям: почему ты мне врал?

Он почесал затылок.

— Я врал не только тебе, я врал всем. Но больше всего — самому себе. Я сильнее всего на свете хотел вернуться из Лондона тем, кого сам для себя придумал. Это было моей мечтой. И…

— И если бы в это поверили другие люди, то смог бы поверить и ты?

Он поймал ее взгляд. Она смотрела на него не с отвращением, как он ожидал, а наоборот, с нежностью, отчего на душе у него стало еще тяжелее.

— Да, — тихо ответил он.

Она кивнула и покрутила в стакане янтарную жидкость.

— Я понимаю, почему тебе хотелось вернуться из Лондона с хорошими новостями, а не с плохими. — Она снова посмотрела на него, но теперь ее взгляд было сложно прочитать. — Но любят человека не за его успехи, Уильям, как и ненавидят не за поражения. Надеюсь, ты это понимаешь.

Казалось, ее слова должны были стать бальзамом ему на душу, но вместо этого внутри у него все сжалось только сильнее.

— Это не все, — сказал он, подняв стакан и осушив его залпом. — Есть еще кое-что, и это связано с магазином.

Эвелин сдвинула брови:

— С магазином?

В этот раз удержать взгляд было гораздо труднее — гораздо труднее смотреть ей в глаза, говоря:

— Видишь ли, Джек попросил меня дать ему в долг. И мне нужно было сразу отказать ему — сказать, что денег у меня нет.

— Но ты не сказал.

— Не смог, — подтвердил Уильям, начиная слышать в ушах стук собственного сердца. — И разумеется, мне пришлось эти деньги где-то доставать. Но к дяде Говарду я пойти не мог, потому что в магазине дела только начали налаживаться, так что я обратился к людям, которые дают деньги в долг. Только вот к таким людям лучше не ходить, даже в самом отчаянном положении. Они заманивают тебя выгодой, а потом ты оказываешься им должен в разы больше того, что изначально занял.

Лицо Эвелин становилось все более напряженным.

— Продолжай, — сказала она.

— И я не смог вернуть им долг — не сумел наскрести в срок нужную сумму. И попал в беду. К тому времени я уже переехал из своей комнатушки в общежитии в еще более скромную комнату и больше не мог урезать расходы, иначе бы пришлось голодать.

— И ты попросил дядю выплатить за тебя долг? — Надломленным голосом произнесла Эвелин. — Поставил его бизнес под угрозу?

— Дядя Говард сам предложил, — поспешил уточнить Уильям. — Он решил помочь мне; и я буду изо всех сил работать, чтобы все ему вернуть, но, даже учитывая, что Джек будет постепенно возвращать мне долг, времени на это уйдет немало. Книжный переживет, просто… продавать нам нужно будет очень много, и…

Эвелин покачала головой:

— Знаешь, кого ты мне сейчас напоминаешь?

Уильям почувствовал, что сейчас попадет в ловушку, но все же сказал:

— Нет.

— Моего отца, — ответила она, резко вставая и оставляя свой нетронутый стакан на столе. — Вы оба даже не думаете о том, что ваши глупые поступки могут влиять на других людей, влиять на их жизни — на условия, в которых они живут!

— Эвелин, прости меня. Пожалуйста, подожди… — Уильям поспешил за ней, когда она схватила с вешалки пиджак и шляпку. — Все было не так, я тебе клянусь. Я не планировал втягивать в это дядю Говарда — совершенно не планировал. Я совершил ошибку, ужасную ошибку, и…

— В этом и есть проблема, не так ли? — Она посмотрела на него, и он заметил, как блестят в ее глазах слезы. Это ранило его куда глубже, чем он мог себе представить. — Ты занят лишь тем, что перекраиваешь мир под себя, врешь и врешь без остановки, пока нарисованная тобой картина не станет выглядеть складно, хоть ты и знаешь, что это ложь. Ты построил свою жизнь на лжи, и теперь другие за нее расплачиваются!

Она вихрем выбежала из магазина, оставив Уильяма смотреть ей вслед. Он отчаянно хотел броситься за ней, но его ноги словно приросли к полу.

Потому что не так уж она и ошибалась. Он не подумал о том, как его действия могли отразиться на дяде Говарде, как от его лжи, словно от камня, брошенного в воду, могли разойтись круги и ударить по другим.

И возможно, это действительно значило, что он не сильно отличался от ее отца.

Глава 51

Эвелин брела по Уолмгейт, спотыкаясь и едва держась на ногах. Улица расплывалась в пелене слез — казалось, она смотрит сквозь осколки разбитого стекла. Изо всех сил стараясь не рухнуть прямо на мостовой, она крепко обхватила себя руками, опустила голову и сосредоточилась на том, чтобы просто переставлять ноги. Свернув наконец на улицу тетушки Клары, она увидела ее высокий дом, казавшийся Эвелин поначалу таким странным, а теперь ставший почти родным.

Она не знала, кто ранил ее сильнее — отец или Уильям; все, что она ощущала, — это боль, пустота внутри, от которой хотелось сжаться, свернуться калачиком на кровати, спрятаться под одеяло и лежать там, пока не иссякнут слезы. Неужели Уильям такой же, как отец? Что отец способен на такое, она знала — знала с того самого дня, когда он сбежал в Лондон, бросив ее собирать разбитое сердце матери, — но она не ожидала такого от Уильяма, не могла представить, что он опустится так же низко, так же глубоко увязнет в таких же проблемах.

Возможно, это и ранило ее больнее всего: уютный пузырь, который Эвелин создала вокруг себя, — в котором Уильям был непогрешим, а она была в него влюблена, — лопнул, столкнувшись с реальностью.

Эвелин ведь ему доверяла.

А он бросил ей это доверие в лицо, прямо как отец.

Она постучала в дверь, и, когда тетушка Клара открыла, Эвелин бросилась к ней в объятия, уткнулась лицом ей в плечо и сказала:

— Я его ненавижу.

Она не знала, кого в этот момент имела в виду, ощущала только, что говорит правду.

Через месяц — а может, и полтора — мать Эвелин осторожно постучала в дверь комнаты на чердаке. Эвелин еще лежала в постели. Она простонала, повернулась лицом к стене и натянула одеяло повыше, чтобы мать не заметила ее растрепанные волосы.

— Милая! — Доносящийся из-за двери голос Сесилии был мягким, но настороженным. — Можно мне войти?

— Если нужно, — прозвучало в ответ.

Зайдя внутрь, Сесилия сразу направилась к окну и открыла его, впуская в комнату свежий осенний воздух.

— Милая, деревья на улице сейчас просто великолепны! Пестрят всеми оттенками желтого и красного! Не хочешь сегодня прогуляться и посмотреть? Мы можем даже собрать из листьев гербарий или раскрасить их.

Не опуская с головы одеяла, Эвелин ответила:

— Нет, спасибо, маменька. Мне не шесть лет.

— Тогда, может быть, прокатимся до рынка? Нужно купить хлеба для тетушки Клары, и миссис Биллингем согласилась одолжить осла и повозку. Ты знаешь, кажется, я начинаю нравиться этому созданию. Когда я прогуливаюсь утром по улице, он в своем садике на меня фыркает.

Прежняя Эвелин, пожалуй, улыбнулась бы, но эта не смогла найти в себе силы.

— Я рада, — сухо сказала она.

Эвелин услышала, как мать вздохнула и подошла ближе, а затем почувствовала, как ее узкая кровать резко провисает с одной стороны и на ее плечо ложится рука матери.

— Ну же, проблемы никуда не денутся оттого, что ты весь день прячешься под одеялом. Этот молодой человек, Уильям, снова прислал тебе сегодня письмо. Хочешь, я открою его? Прочитать тебе?

Эвелин покачала головой.

— А насчет записки от Натаниэля что скажешь? Он желает с тобой увидеться. Что мне ему ответить?

— Ответьте, чтобы перестал слать мне свои записки, — отрезала Эвелин. — Схожу я с ним на чай, когда буду готова.

— Но ты не думаешь, что хорошо бы тебе выйти куда-нибудь? Развеяться. Нарядиться.

— Нет. Я совершенно точно так не думаю.

Мать вздохнула:

— Поверить не могу, что ты даже не взглянула, во что я одета.

Эвелин прищурилась:

— Это какая-то уловка, чтобы заставить меня сесть?

— Посмотри сама, — ответила Сесилия.

Эвелин оттянула одеяло ровно настолько, чтобы увидеть мать. На ней было, должно быть, одно из старых платьев тетушки Клары — невероятно нелепый наряд из кружев и рюшей, явно из другой эпохи, а венчал этот образ поистине королевский головной убор. Чепец был настолько широк, что было удивительно, как она вообще что-то видит вокруг, к тому же украшен он был таким количеством кружева, что больше напоминал крестильный чепчик.

— Что скажешь? — спросила Сесилия, поворачивая голову сначала влево, затем вправо, чтобы дочь могла оценить, как старательно она укладывала каждый локон.

В этот раз Эвелин не сдержала улыбки.

— Это просто ужасающе, — сказала она. — Неужели тетушка Клара правда такое носила?

— Нет, а вот ее мать — твоя прабабушка — вполне. — Сесилия нежно убрала с лица Эвелин тусклую, засаленную прядь волос. — Прошу, милая, спустись на кухню. Поешь чего-нибудь. Я могу набрать тебе теплую ванну, хотя бы помоешься.

— Не хочу, маменька.

— Знаю, — сказала она, гладя дочь по голове. — Но тебе сразу станет гораздо лучше. Когда ты меня заставляла подняться с кровати, мне это всегда помогало.

Эвелин посмотрела на мать:

— Отец ведь ранил не только меня, маменька. Как вы так хорошо с этим справляетесь?

Сесилия сделала глубокий вдох и развязала шелковый бантик у себя под подбородком.

— Хочешь знать, что я чувствую? — спросила она. — Сказать тебе честно?

— Скажите.

— Я чувствую… — Она сняла чепец и положила его между ними. — Конечно, я чувствую грусть. И злость — из-за всего, что он сделал. Но еще я чувствую, что дверь в моем сердце, которую я все это время держала открытой, наконец-то захлопнулась и теперь я могу идти дальше. Могу оставить это все позади.

Эвелин приподнялась и подвинулась, давая матери сесть слегка поудобнее.

— Правда?

— Правда. Больше того, Эвелин, я думаю… Я думаю, что должна попросить у тебя прощения. И простить тебя. Потому что я считаю, что ты права. Ты поступила абсолютно так же, как я; и я обошлась с тобой куда хуже, чем моя мать обошлась со мной. Потому что я просто очень… очень злилась. — На ее губах промелькнула виноватая улыбка. — Но злилась я не на тебя, милая. Я злилась на твоего отца. И когда ты сказала, что я от него завишу, я поняла, почему я так злюсь. — Она подвинулась и крепко сжала руку дочери. — Когда мы с Джоном друг в друга влюбились, я решила, что мне больше ни дня не придется бояться за свое будущее, что с ним я буду как за каменной стеной. Но получилось, что он поставил нас в такое положение, что все эти старые чувства вернулись, и боюсь… — Она сглотнула, по щеке у нее скатилась слеза. — Боюсь, я выместила их все на тебе. И за это я должна попросить у тебя прощения.

— Не должны, — мягко сказала Эвелин. — Я на вас не в обиде. А на него вы злиться совершенно вправе. Он пообещал, что вернет наш дом, но соврал даже в этом.

Мать сжала губы.

— Я любила тот дом, — сказала она. — И с теплом вспоминаю годы, проведенные в нем. Но даже если бы твой отец как-то умудрился его вернуть, я сомневаюсь, что смогла бы снова почувствовать себя в нем комфортно. Каждый раз, когда к дому бы подъезжала карета, я бы думала, что это снова приехали вырывать у нас из-под ног последний коврик. — Она нежно пожала Эвелин руку. — К тому же тетушка Клара к нам уже весьма привязалась. Она предложила нам остаться на столько, на сколько захотим. Даже навсегда.

— Вы бы хотели этого, мама?

Сесилия наклонила голову набок и еле заметно улыбнулась.

— Знаешь, после всех этих лет компания мне не помешает. Не то чтобы мне не нравилась твоя компания, милая, но я ведь не могу требовать от тебя, чтобы ты все время сидела дома. — Она замялась, а затем осторожно произнесла: — Особенно если ты захочешь вернуться на свою работу.

— Насчет работы не знаю, — ответила Эвелин. — У магазина будет новый владелец, и я не уверена, хочу ли работать с ним.

— Что ж, как бы то ни было, — произнесла мать, — один мудрый человек как-то сказал мне, что настоящие друзья остаются с тобой и в горе и в радости, а тетушка Клара — единственная, кто это сделал. Она хорошая подруга, и жизнь здесь мне начинает нравиться.

Эвелин ответила матери такой же улыбкой.

— Наберите ванну, — сказала она. — Я спущусь, когда все будет готово.

— Чепуха, — возразила Сесилия, откидывая одеяло. — Ты спустишься сейчас и, пока я буду кипятить чайники, что-нибудь поешь. Вставай.

Эвелин посмотрела на мать.

— Только если это не морковка, — сказала она.

Глава 52

Закрыв магазин, Уильям занял в «Красном льве» место за столиком у окошка, заказал пинту некрепкого эля, от которой на деревянном столе остался круг, и положил перед собой чистый лист бумаги.

С тех пор как Эвелин убежала из магазина, он писал ей каждый день, и каждый день, когда приходил почтальон, его сердце взмывало вверх — чтобы через мгновение рухнуть вниз, когда тот лишь качал головой. Неужели дядя Говард все эти годы испытывал то же самое? Если так, то как он мог жить в этом лимбе, в этом пространстве между двух миров, где все сводится к ожиданию, а время то мучительно тянется, то необъяснимым образом сжимается?

Джек отодвинул соседний стул и осторожно поставил на стол кружку пива, стараясь не пролить его на лист бумаги.

— Так и пишешь Эвелин?

— Пишу, — ответил Уильям, поднимая взгляд на друга.

Когда Уильям ему во всем признался, он не бросился прочь, как Эвелин, и не забеспокоился, как дядя Говард; он просто отвесил ему затрещину, обозвал его законченным болваном, полчаса отчитывал за то, что согласился одолжить ему денег, а в конце неуклюже обнял его изо всех сил.

— И что, какие результаты?

Уильям положил ручку рядом с пустой страницей и закрыл лицо руками.

— Просто великолепные. Она ответила на все мои письма до единого.

— М-м-м, — протянул Джек, отпивая из кружки. — Знаешь, что я бы тебе посоветовал?

Уильям посмотрел на него через пальцы:

— Если скажешь: «Сделай ей предложение», это пиво окажется у тебя на коленях.

Джек сдержанно улыбнулся:

— Я бы посоветовал извиниться перед ней не словами, а поступками.

Уильям нахмурился:

— В смысле?

— Она не хочет читать твои письма? Тогда возьми и покажи ей, что ты раскаиваешься. Покажи, что она может тебе доверять.

— И как же?

Джек пожал плечами:

— Не знаю. Я не могу делать за тебя все, Уильям. Я просто считаю, что если проблема в том, что ты соврал…

— Я думаю, проблема скорее в том, что я своей ложью загнал магазин в долги.

— Что ж, — сказал Джек. — Тогда с чего бы ей верить твоим словам? Если хочешь вернуть ее доверие, придется доказать ей, что ты не такой.

Уильям открыл лицо и стал выстукивать пальцами по столу ритм. Что она говорила ему несколько месяцев назад? «Не обещай ничего… Просто докажи мне…»

— Ее отец соврал ей, а потом сбежал. Я должен доказать ей, что я так не поступлю, что я другой.

— Именно. А сидеть и строить из себя несчастного писателя бесполезно.

— Сделать что-нибудь, — произнес Уильям, кивая. — Сделать что-нибудь… Джек, ты гений.

Уголки губ Джека потянулись к ушам.

— Я это уже слышал, знаешь ли.

— Кажется, я точно знаю, что мне надо сделать, — сказал Уильям. — А Наоми согласится нам помочь?

— Если вежливо попросить, — ответил Джек.

Эвелин была рада, что последовала совету матери и приняла ванну, ведь на следующий день на их пороге появилась Наоми; ее темные волосы были убраны под рабочую косынку.

— Как же я рада тебя видеть! — воскликнула Эвелин, заключая ее в объятия.

— Я по тебе соскучилась. Решила, что пора мне, пожалуй, начать приходить на наши ланчи сюда. — Наоми сделала шаг назад. — Мне столько нужно тебе рассказать, и, полагаю, тебе есть что рассказать мне тоже.

— Начинай ты, — предложила Эвелин. — У меня сплошная тоска.

— Ну что ж. — Наоми важно надула щеки. — Во-первых, один человек очень заинтересовался нашим делом — нашим с мамой бизнесом, я имею в виду. У него сеть прачечных здесь и в Аргайле, и на следующей неделе он приедет изучить документы. Если ему все понравится, то, может быть, мама сможет вернуться к преподаванию! Так что будем держать кулаки и ждать. А во-вторых… — Ее улыбка озарила комнату ярче, чем пробивающееся сквозь листву осеннее солнце. — Джек сделал мне предложение! И как романтично! Он пригласил меня поужинать с ним вдвоем и достал бархатную коробочку. Я открыла ее и обомлела. Я решила, что он позвал меня на ужин из-за подарка, но потом он взял мою руку и предложил выйти за него замуж, и это было… — Она на секунду запнулась. — Это было волшебно, Эвелин. Правда.

— Я так за тебя счастлива, — сказала Эвелин, улыбаясь подруге в ответ. — Когда будет свадьба?

— В декабре, если успеем поднакопить, — ответила Наоми. — Я всегда мечтала о рождественской свадьбе. Только представь! Вокруг снег, в камине горит огонь. Мне лишь нужно подлатать свое лучшее платье.

Эвелин на секунду задумалась, окидывая взглядом подругу с ног до головы.

— Пойдем-ка со мной, — сказала она, беря Наоми за руку и увлекая за собой через дверной проем.

Поднявшись на чердак, она жестом предложила Наоми присесть на недавно заправленную кровать и, подойдя к шкафу, достала оттуда свое изумрудно-зеленое платье. Она повернула его к Наоми, чтобы та рассмотрела вышитые на нем цветы, спускавшиеся до талии. Глаза Наоми расширились.

— Оно просто прекрасно, Эвелин.

— Оно твое, — ответила она, протягивая платье Наоми. — Прошу. Пусть оно будет твоей старой-новой вещью. Я вышила эти цветы сама. — Чувствуя легкий прилив гордости, она провела рукой по вышивке. Пусть они и не нравились ее матери, Эвелин считала их, пожалуй, своей лучшей работой. — Тебе не обязательно было провожать меня домой в день нашей первой встречи, но ты проводила. Полагаю, добро всегда возвращается.

— Ох, да ты тогда не так уж сильно и заблудилась, — ответила Наоми, беря в руки платье и любуясь шелковой тканью. — Это слишком уж щедрый подарок.

— Ерунда, — сказала Эвелин, небрежно взмахнув рукой. — Ты была мне очень хорошей подругой, Наоми, и я хочу быть такой тебе.

Наоми встала, аккуратно, с трепетом положила платье на кровать и крепко обняла Эвелин.

— Уильям рассказал мне о том, что между вами произошло. И про отца. Мне очень жаль, Эвелин.

— Спасибо. — Эвелин снова ощутила, как к горлу начал подкатывать ком. Как бы ей хотелось научиться думать об этом, говорить об этом без тяжести на душе! Но почему-то именно эту боль она не смогла подавить, запрятать подальше, как делала это раньше со всем остальным. Эта боль тяжким грузом давила на сердце, не отпуская. — Поступок отца не стал для меня неожиданностью. Пусть от этого и не легче, но я хотя бы была к такому готова. Но Уильям… Уильяму я доверяла. А он меня обманул.

Наоми взяла ее за руку и ласково сжала ее.

— Но Уильям не твой отец, — тихо сказала она. — Он оступился один лишь раз, и у него были добрые намерения.

— «Добрыми намерениями» разве вгоняют других в долги?

Наоми изумленно моргнула.

— Уильям что, не сказал тебе, зачем Джеку нужны были деньги?

Эвелин покачала головой. Наоми сглотнула и достала из-под воротника изящный золотой кулон в форме лебедя.

— Он купил мне на них свадебный подарок, Эвелин. Джек, конечно, страшно переживает — уже предлагал Уильяму и вернуть деньги досрочно, и работать по выходным в книжном. Он не может не чувствовать… мы не можем не чувствовать… ну… что мы за это ответственны. По крайней мере, отчасти. И вот я и подумала прийти к тебе и спросить, может быть, ты… может, часть того гнева, который ты чувствуешь к отцу, ты перенаправляешь на Уильяма?

— Нет, — ответила Эвелин, слыша в голове голос матери, ее тихое признание в том, что она поступила точно так же — перенаправила гнев. — Может быть, — неохотно исправилась она. — Но как мне знать, что это не повторится?

Наоми на несколько секунд задумалась.

— Этого нельзя знать, Эвелин. Можно просто верить. И я верю, что люди заслуживают второго шанса. Если никому не давать второй шанс, то как нам учиться на ошибках? Как нам расти? Если бы в жизни нам давался на все один шанс, мы все были бы глубоко несчастны. От любой неудачи жизнь была бы кончена. Но все ведь устроено не так.

Эвелин стиснула зубы. Не только Уильям совершил ошибку, это правда. Свой вклад внесла и она: врала матери, пошла на сделку с леди Вайолет.

Наоми посмотрела на Эвелин прямо и открыто.

— Хотя бы прочитай его письма. Он чувствует себя просто ужасно, Эвелин. Он выглядит ужасно.

— Правда? — В ее душе пробудилась тихая тревога.

— Послушай, — сказала Наоми, беря ее руку и пожимая ее. — Уильям — хороший человек, который просто совершил ошибку. Да, глупую ошибку, но только потому, что хотел помочь своему другу. А теперь расплачивается за это. Но Уильям не такой человек, как твой отец. И если ты хотя бы отчасти злишься на него за то, как поступил с тобой отец, то спроси себя: он этого заслуживает? Ты этого заслуживаешь?

Эвелин открыла было рот, но осеклась: слова застряли в горле. Мысли спутались в тугой клубок из тысячи игл, из которого невозможно было выцепить ни одну.

Наоми встала, отряхивая юбку.

— Я говорю это из любви к тебе, Эвелин. Если ты чувствуешь, что заблудилась, то это не потому, что ты не можешь найти дорогу, а потому, что ты специально от нее отворачиваешься. Потому что лучше ты будешь несчастна, но зато права, лучше оградишь себя от новых ран, чем поборешь страх и кому-то доверишься, кого-то простишь.

Эвелин покачала головой.

— Я знаю, чего ты хочешь добиться, — сказала она.

— Тогда ты знаешь и почему я это делаю, — ответила Наоми. — Можно я потом зайду за платьем? Возьму для него чехол, потому что как только я выйду на улицу с шелковой вещью в руках, так обязательно сразу пойдет дождь.

— Да, да, конечно, — согласилась Эвелин, не особо ее слушая.

— Ой! — воскликнула Наоми уже у двери. — Я же забыла сказать: мистер Мортон уезжает вечером в пятницу, первого декабря. Мы устроим в этот день в магазине небольшую прощальную вечеринку, и я знаю, что он очень надеется, что ты заглянешь его проводить. Можно мне передать ему, что ты придешь?

Эвелин подняла взгляд:

— А Уильям там будет?

— Полагаю, что да, — ответила Наоми. — Но я думаю, что мистер Мортон заслужил прощание, не согласна? После всего, что он для тебя сделал.

Эвелин кивнула:

— Скажи ему, что я буду.

Уильям и Джек стояли посреди книжного магазина, задрав головы и уставившись на паутину в углах под потолком, до которых, казалось, было невозможно дотянуться. Единственным источником света были зажженные Уильямом после закрытия газовые лампы — их пламя выхватывало из темноты истинный масштаб задуманного.

— Умеешь работать кистью? — спросил Уильям.

Джек пожал плечами.

— Попытаюсь, — ответил Джек в тот момент, когда в дверь громко постучали. На пороге показалась Наоми.

— Она придет, — сказала она. — В пятницу первого декабря.

— Значит, у нас не так много времени, — заметил Уильям. — Шесть недель? Семь? Но должно как раз хватить. Я могу работать по ночам, если дядя Говард не будет возражать.

— Я буду помогать, — сказал Джек. — Если только не буду на ночной смене.

— И я, — произнесла Наоми. — Ты же не можешь работать день и ночь.

— Могу, если так нужно, — ответил Уильям, чувствуя, как сбивчиво бьется сердце.

— А мистер Мортон на это все согласился? На все эти твои… — Джек сделал в воздухе неопределенный жест, — идеи?

Уильям кивнул:

— Приступаем завтра.

Глава 53

1 декабря 1899 года

Пока осень уступала место холодным зимним ветрам, а рыжие листья теряли яркость, Эвелин размышляла. Она раздумывала над словами матери, над словами Наоми, над тем, что сказала Уильяму, и над тем, что сделала потом.

Она нервно поправила выбившуюся прядь. Да, она вымещала на Уильяме часть того гнева, который испытывала к отцу, и это было несправедливо. Уильям совершил ошибку и солгал ей — но он не бросил ее, не украл у нее то немногое, что она сама заработала. Отец скрывал вину до тех пор, пока его не вывели на чистую воду, — Уильям признался сам. Отец изворачивался и перекладывал вину — Уильям принял ответственность за свои поступки. Отец искал оправдания и отрицал вину — Уильям умолял ее о прощении.

— Эвелин!

Донесшийся с лестницы голос матери вернул ее к действительности. Она сидела перед маленьким мутным зеркалом в маминой спальне, облаченная в свое лучшее повседневное платье из атласа цвета озерной воды, аккуратно затянутое кожаным поясом. Мать ждала ее, чтобы помочь приколоть шляпку к прическе из кос.

— К тебе гости.

Эвелин услышала торопливые, шуршащие шаги на лестнице — и вот в зеркале появилась леди Вайолет: ее обычно безупречно уложенные волосы были растрепаны, лицо раскраснелось. Ее платье цвета грозовых туч за окном идеально гармонировало с мрачным выражением ее лица, с которым она приближалась к Эвелин.

— Прошу тебя, не ходи завтра на встречу с Натаниэлем, — выпалила она. — Не ходи с ним на чай. Он собирается сделать тебе предложение, и я этого не вынесу.

Губы Эвелин нервно дернулись, и она резко отвернулась к зеркалу. Пальцы, сжимавшие расческу, предательски задрожали.

— Предложение? Это снова какая-то твоя уловка?

— Если бы так! — Леди Вайолет опустилась на кровать Сесилии, и шелка платья всколыхнулись вокруг нее. — Он привез из Лондона кольцо. Безвкусное, конечно, но он будет делать предложение с ним. — Она посмотрела на Эвелин через мутное зеркало, и впервые Эвелин смогла разглядеть все, что было написано на ее лице: каждая эмоция — словно круги на воде, сходящиеся к центру.

— С чего ему делать мне предложение?

— Потому что он любит тебя, — сказала леди Вайолет, откидываясь на кровать и полностью скрываясь за горами серого шелка. — И потому что считает, что ты скажешь «да».

— Он не любит меня, — ответила Эвелин, поворачиваясь на стуле. — И я не собираюсь говорить «да».

Повисла пауза, сопровождаемая лишь шуршанием шелка: леди Вайолет приподнялась, изучающе посмотрела на Эвелин и сложила губы в тонкую розовую ниточку.

— Ты мне не врешь?

— Не вру, — коротко ответила Эвелин. — Он любит тебя. Я поняла это, как только впервые его увидела — когда он ждал тебя в вестибюле гостиницы. Что еще может заставить мужчину приходить туда три дня подряд?

— Может, его просто заставил мой отец.

Эвелин посмотрела леди Вайолет в глаза:

— Может, твой отец заставил его еще и поцеловать тебя в щеку тогда в театре?

Глаза леди Вайолет округлились.

— Я думала, никто этого не видел.

— Я видела, — ответила Эвелин. — И вижу, как он на тебя смотрит. Он любит тебя, но, полагаю, считает, что ты не любишь его.

— Ну конечно, он так считает, — мягко сказала леди Вайолет. — Это я заставила его в это поверить. Я думала, что мы не подходим друг другу: дочь герцога и американец без роду и племени… Это казалось чем-то невозможным, но теперь одна мысль о том, что я могу его потерять… мне невыносима. Мне все равно, что подумает папенька. — Голос ее надломился. — Я хочу быть с Натаниэлем.

— Тогда признайся ему, — предложила Эвелин, подходя к ней. — Иди и скажи ему правду.

Леди Вайолет бросила на нее взгляд из-под светлых, едва заметных ресниц.

— Я знаю, что ты не раскрыла ему наш заговор, — мягко произнесла она. — Я так и не сказала тебе за это спасибо.

— Нет, не сказала, — ответила Эвелин с кривой усмешкой на лице. — Зато сообщила моей матери, что я работаю.

Леди Вайолет поморщилась:

— Ну да. Я думала, что ты раскрыла все Натаниэлю.

Эвелин вытянула вперед руку:

— Как насчет перемирия?

— Перемирия? — Леди Вайолет недоверчиво взглянула на ее руку.

— Именно, — ответила Эвелин. — Но при одном условии.

Леди Вайолет подняла одну идеально выщипанную бровь.

— Иди и скажи Натаниэлю, что ты его любишь. Сегодня же.

Леди Вайолет на секунду заколебалась, переводя взгляд с Эвелин на ее ладонь и обратно.

А затем протянула руку и пожала ее.

Эвелин пребывала в прекрасном настроении, пока не приехала к книжной лавке.

На пронизывающем зимнем ветру трепетали наброшенные на все — на облупившуюся вывеску, на разбитые фонари, на окна с пожелтевшими стеклами — белые простыни. Незавешенными остались лишь дверь с табличкой «Закрыто» и две гаргульи, прячущиеся в тени крыльца.

Попрощавшись с матерью и миссис Биллингем, которые поехали дальше, в город, она на несколько секунд задержалась у входа, пытаясь осмыслить увиденное. Может быть, мистер Мортон передумал оставлять магазин Уильяму? Или долги оказались для книжного слишком неподъемными? Как бы то ни было, все выглядело так, будто магазин закрывался. При мысли обо всех воспоминаниях, связанных с этим местом, о звуке того самого колокольчика в душе у нее заныла тоска. Что же будет с книгами?

Она постучала в дверь и прислушалась. Приближались чьи-то шаги. Вдруг это Уильям? Мысль о встрече заставила сердце екнуть — наполовину от предвкушения, наполовину от страха. Но дверь распахнулась, и вместо него в сумраке проступило лицо Наоми, а над головой раздался чистый, как хрусталь, звон колокольчика.

— Эвелин, — произнесла Наоми подозрительно тихим и нежным голосом, — ты не против, если мы выйдем на улицу и я повяжу тебе кое-что на глаза?

Эвелин нахмурила брови:

— Что ты здесь делаешь? Где мистер Мортон?

Улыбка Наоми стала шире.

— Тут холодно, знаю, но обещаю, что долго мы стоять не будем. Ну что, согласна?

Наоми выскользнула из лавки так, чтобы Эвелин не успела заглянуть в темное и, судя по всему, пустое пространство внутри.

— Ну ладно, — ответила Эвелин, насупившись. — Давай постоим.

— И можно я надену тебе повязку? Доверься мне.

Эвелин посмотрела на шелковый галстук в руке Наоми, а затем перевела взгляд на подругу.

— Я тебе доверяю, — сказала она. — Понятия не имею, что происходит, но я доверяю тебе.

Она произнесла это абсолютно искренне, и, когда Наоми повязывала ей вокруг головы шелковую повязку, сквозь которую действительно ничего не было видно, по ней вдруг разлилось какое-то нежное, необъяснимое счастье.

— Готовы? — откуда-то слева донесся голос Уильяма — и ее сердце, подпрыгнув, бешено забилось.

— Готовы! — ответил другой голос, которому вторил близкий голос Наоми:

— Готовы!

В одно мгновение повязка упала с ее лица и перед ней предстали Джек, Уильям и мистер Мортон, стоявшие по обеим сторонам от двери, каждый с веревкой в руках.

— И… тянем! — скомандовал Уильям, и все как один дернули за веревки. Простыни, скрывавшие окна, вывеску — весь магазин, — слетели вниз, а Эвелин застыла на месте.

Она стояла как вкопанная, пытаясь осмыслить происходящее.

Магазин преобразился до неузнаваемости. Свежая надпись на вывеске сияла золотыми завитками, а прежде потрескавшийся фон теперь отсвечивал густым, черным глянцем, контрастировавшим с белой штукатуркой стен. Некогда разбитые фонари над вывеской теперь источали теплый, медово-желтый свет, заливавший мостовую мерцающими волнами. Казалось, даже окна были новыми: в каждом их стеклышке, словно в зеркальной мозаике, отражалось бледно-голубое небо — но, возможно, их просто отполировали до блеска.

— Что скажешь? — спросил Уильям, вставая перед ней так близко, что она почувствовала сладкий аромат воска в его волосах и свежий запах лимонного мыла.

— Это просто чудесно.

— Это все для тебя, Эвелин. — Он потеребил трясущимися пальцами воротник и предательски надломившимся голосом добавил: — Я так отчаянно хотел вернуться из Лондона успешным человеком, что забыл, как быть тем, кто я есть.

Не отводя взгляда от ее глаз, он взял ее руку и провел кончиком пальца по ее ладони. Тепло его кожи ощущалось даже через тонкую ткань перчатки, заставляя ее сердце трепетать.

— А тот, кто я есть, любит тебя, Эвелин. Всецело. Безгранично. Я перепробовал тысячу способов сказать это — писал и сжигал десятки писем, ибо слов недостаточно. Недостаточно их и для того, чтобы выразить, как сильно я сожалею о содеянном. О том, что солгал тебе, что запутывался в своей лжи все глубже и глубже. Мне хотелось… Мне хотелось показать тебе, как сильно я люблю тебя и как сильно раскаиваюсь. — Слезы уже катились по его бледным щекам, сверкая, подобно жемчугу, в лучах солнца, и ей захотелось коснуться его лица, смахнуть эти слезы. — Скажи, что я не опоздал, — умоляюще произнес он. — Что вы с Натаниэлем…

— Между мной и Натаниэлем ничего нет, Уильям, — ответила Эвелин с мягкой улыбкой. — Был только неловкий бал и тот ужин — на последнем ты даже присутствовал.

Уильям нервно сглотнул:

— Но я видел в театре, как он встал перед тобой на колени…

— Уилл подумал, что он делает тебе предложение, — вмешался Джек.

— Джек, ну бога ради… — сказал Уильям, краснея как мак.

Все это время Эвелин не выпускала его руки, и теперь, переплетя свои пальцы с его пальцами, мягко привлекла его к себе.

— Это не ты должен просить прощения, Уильям, — ласково сказала она. — Я сердилась на своего отца, но выместила свою злость на тебе. А ты этого не заслуживал. Ты заслуживаешь человека, который каждый день будет говорить, что любит тебя, что мы все просто люди, все совершаем ошибки и что тебя будут любить несмотря ни на что. Вот чего ты заслуживаешь, Уильям. Прости меня. — Она посмотрела ему в глаза, мягко прикасаясь ладонью к его подбородку и ощущая его трепет, созвучный ее собственному волнению. — Я люблю тебя, Уильям, — шепотом сказала она. — И буду любить тебя в горе и в радости, в успехах и в неудачах. Буду любить тебя несмотря ни на что. Если ты захочешь быть со мной. Если сможешь меня простить.

На его губах появилась улыбка — такая же теплая, как свет фонаря над их головами.

— Конечно же, я тебя прощаю. Ты прочитала, что написано на вывеске?

Она перевела взгляд на порозовевшие от декабрьского холода лица друзей, на сияющую улыбку мистера Мортона, стоявшего на пороге, а затем подняла глаза. На новой вывеске, озаренной мягким светом газовых фонарей, теперь вместо «Лавки Мортона» изящными золотыми буквами значилось: «Книжная лавка фонарщика», а ниже мелким белым шрифтом была подпись: «Основана в 1899 году У. Мортоном и Э. Ситон».

— Мой прадедушка не хотел, чтобы люди знали, кто он, — мягко произнес Уильям. — Стремился скрыть это. И долгое время я верил, что он поступал разумно. Но больше я так не считаю, Эвелин. Благодаря тебе.

— А еще потому, что во фразе «Книжная лавка Уильяма Мортона и Эвелин Ситон» слишком много букв для такой короткой вывески, — добавил Джек.

— Ш-ш! — шикнула Наоми.

— Я даже не знаю, что сказать, — произнесла Эвелин слабым, надломленным голосом.

— Обещай, что вернешься на работу, — ответил Уильям, поправляя упавшую ей на ресницы прядь волос. — Да, чтобы дела пошли в гору, придется много трудиться, но мы с тобой справимся. Я в этом уверен.

Эвелин тоже была уверена. Она знала, что они будут здесь счастливы, что у них все получится. Да, придется для этого попотеть, да, будут случаться плохие дни, но будут и хорошие, и она будет принимать их все, будет рада каждому дню, потому что она будет рядом с ним.

— Конечно, вернусь.

Улыбка Уильяма вспыхнула, словно луч солнца — яркая и прекрасная. Наклонившись к ней, он прошептал:

— Слава богу, а то я эту вывеску неделю раскрашивал.

— Она прекрасна, — ответила Эвелин.

— Я люблю тебя, — едва слышно произнес он, а затем поцеловал ее — и зима будто отступила, растаяв от жара его губ, нежных, как летний ветер. Тепло разлилось по каждой клеточке ее кожи, выступив на щеках румянцем и заставив сердце биться быстрее.

Позади них Джек издал громкий ликующий возглас, а затем крикнул:

— Ну теперь-то тебе придется послушать мой совет, после такого-то представления!

Уильям отпрянул, его лицо расплылось в улыбке; и Эвелин вдруг поняла, что они все еще стоят у входа в лавку и что на них смотрит вся улица. Но ей было все равно. Она даже помахала рукой Джерри, газетчику, который, приложив два пальца к губам, свистнул так громко и пронзительно, что по всему кварталу прокатилось эхо и у нее зазвенело в ушах.

— Пойдем, — сказал Уильям. — Покажем тебе, над чем мы тут столько работали.

Дверь распахнулась под мелодичный звон колокольчика — его отполировали так, что теперь он сверкал, словно был не из меди, а из золота. Деревянные стены сияли свежим лаком, а над каждым разделом висели таблички, чтобы любой вошедший сразу понимал, что где можно найти. Даже прилавок был натерт до блеска, и на нем уже ждали бутылка красного вина и пять бокалов, вокруг которых все теперь собрались.

— Ну что? — спросил Уильям, беря бутылку. Вино полилось в бокалы, весело журча.

— Это какое-то чудо! — ответила она и, повернувшись к Джеку, Наоми и мистеру Мортону, стоявшим чуть поодаль, спросила: — Вы сами все это сделали?

— Львиную долю сделал Уильям, — ответил мистер Мортон, сердечно похлопывая племянника по спине, отчего тот пролил капельку вина через ободок бокала. — Он последний месяц почти не спал.

— Надо было слышать, как он клял эти таблички, пока их рисовал, — сказала Наоми, усмехнувшись.

— Вышло, конечно, не так затейливо, как у тебя, — смущенно улыбаясь, произнес Уильям. — Тем более я не был уверен, что людям захочется видеть над разделом философии портрет Платона.

— Уж точно не в его исполнении, — сказал Джек. — Получилась какая-то сосиска, но только из самых страшных кошмаров.

— Ну не настолько все было плохо, — возразил Уильям, но Наоми подняла брови и так выразительно взглянула на Эвелин, что та поняла: настолько.

Мистер Мортон посмотрел на Уильяма, затем на Эвелин и произнес:

— Думаю, мой прадедушка гордился бы, что его магазин так любят. Мне приятно знать, что я оставляю его в надежных руках.

Эвелин повернулась. Улыбка ее потухла.

— Мистер Мортон, вы правда уезжаете? Я уже начала надеяться, что это была просто уловка для меня.

— Нет, это правда, — ответил он, поправляя прядь, вырвавшуюся из его хвостика. — Но не сегодня. Корабль отплывает только в конце января, так что тут я немножко приврал.

— А эта поездка как-то связана с теми письмами из Калькутты? — спросила Эвелин. По ее интонации было слышно, что она осознаёт свое чрезмерное любопытство. — Которые мы сразу носили вам наверх?

— Связана, — ответил он. Щеки его едва заметно порозовели. — Потому что человека, который пишет мне эти письма, я сердечно люблю и очень по нему скучаю. И поехать к нему я должен был еще много лет назад.

— Что ж, — сказала Наоми, — значит, это еще один повод отпраздновать! Эвелин с Уильямом берут на себя магазин, мистер Мортон начинает в Индии новую жизнь…

— А вы с Джеком женитесь, — закончила Эвелин. — Кажется, праздновать у нас немало поводов!

— А еще квартира, — добавил Джек, поднимая бокал и чокаясь им со всеми остальными.

— Квартира? — спросила Эвелин.

Уильям бросил на Джека недовольный взгляд.

— Все по порядку, — произнес он.

— Ой, да ладно тебе. — Джек отпил вина. — Хотя бы скажи ей.

Эвелин оглядела сияющие лица вокруг себя и остановила взгляд на Уильяме, который опустил свой бокал.

— Еще мы немножко подкрасили квартиру в мезонине, — признался он.

— Немножко?! — возмутился Джек. — Да мы все там перелопатили!

— В надежде… — громко сказал Уильям, перебивая его, — в надежде, что однажды, быть может, ты захочешь жить тут со мной. Над книжным.

— Квартира большая, — сказал мистер Мортон. — Найдется комната и для меня, когда буду приезжать в гости из Индии. Или для вашей матери, если она захочет переехать с вами.

— И на дорогу до работы будет меньше времени уходить, — добавил Уильям, теребя льняную скатерть.

— Если мы будем вместе жить, то сначала нужно задать кое-какой вопрос, — сказала Эвелин, глядя ему в глаза и слыша стук своего сердца в ушах так громко, что казалось, словно внутри кто-то бьет в барабаны.

Уильям улыбнулся краешком губ.

— Уверен, за этим дело не станет, — сказал он, беря трясущуюся руку Эвелин и не отпуская ее, пока дрожь не прошла.

Глава 54

12 июня 1900 года

Йорк

Повозка миссис Биллингем остановилась прямо у книжного магазина — к немалому раздражению экипажей, пытавшихся проехать по узкому мосту. Достав последнюю коробку со шляпками, Эвелин одной рукой прижала ее к себе, а другой потянулась к худой руке миссис Биллингем.

— Спасибо, — сказала она, — за всю вашу помощь.

Женщина ласково ей улыбнулась:

— Скажи матери, что я заеду за ней на обратном пути.

Эвелин кивнула и, отойдя назад, помахала рукой вслед удаляющейся по мосту повозке. Затем она повернулась и зашла в магазин, где за прилавком стояли Уильям и ее мать.

— Это последняя? — спросил Уильям.

— Последняя, — подтвердила она, глядя на маленькую коробочку у себя в руке и на кучу потертых кожаных чемоданов, сложенных у прилавка.

В прошлый раз, когда она переезжала, ее поразило, как мало у нее было вещей, как убога была ее жизнь. Теперь у нее было столько же чемоданов, столько же коробок, но, глядя на мать, мужа и их с ним магазин, она думала лишь о том, как она стала богата, как сильно ей повезло.

— Очень милый у вас магазинчик, — произнесла мать, беря руку дочери. — Не знаю, что я там себе представляла, но точно не это. Я вот как раз рассказывала Уильяму, что мы с тетушкой Кларой собираемся открыть собственный книжный клуб.

Брови Эвелин взметнулись вверх.

— Вы не хотите присоединиться к клубу миссис Куинн?

— Боже упаси, — ответила Сесилия. — Тетушка Клара была непреклонна: сказала, что будет читать только скандальные книги, и я склонна с ней согласиться. Они дают гораздо больше пищи для обсуждения, а ты знаешь тетушку Клару. У нее по любому вопросу тысяча и одно мнение.

— И все правильные, — с улыбкой заметила Эвелин.

Тут зазвенел колокольчик, и вошел почтальон, снимая шляпу и отвешивая присутствующим небольшой поклон.

— Мистер Мортон, миссис Мортон, ваша утренняя почта.

— О! Наверное, снова от дяди Гови, — сказал Уильям, подходя к почтальону и забирая письма. Два конверта, один из них очень большой и тяжелый, он протянул Эвелин, а третий открыл сам.

— О да! Смотри, — произнес он, показывая ей открытку с изображением здания столь же величественного, как Вестминстерский дворец, с высокими арками окон и изящными греческими колоннами. Улица перед зданием была заполнена одноконными повозками и каретами, людьми под белыми зонтиками в белых одеждах, а на извилистых рельсах даже виднелся трамвай. Под изображением была аккуратная подпись: «Вид на Дом писателей, Калькутта».

— Красиво, — сказала Эвелин. — Как он там?

— Я слышала, в Индии потрясающая архитектура, — сказала Сесилия. — Хоть и жарко.

— Да, дядя Говард пишет, что жара там адская, — подтвердил Уильям, переворачивая открытку. — Но он там счастлив.

— А это самое главное, — сказала Эвелин, открывая меньший из двух конвертов. Ее лицо расплылось в улыбке. — Это приглашение на свадьбу.

Мать заглянула в открытку и кивнула.

— Я тоже такое получила. Я думала, что отец леди Вайолет придет в бешенство, но, видимо, этот молодой человек как-то сумел расположить его к себе.

— Какой молодой человек? — спросил Уильям, кладя подбородок на плечо Эвелин, чтобы прочитать приглашение. — Натаниэль Моррис? Он приглашает нас на свою свадьбу?

— И я думаю, нам надо пойти, — ответила Эвелин, прижимая его руку к своей щеке. — Учитывая, что эта свадьба случится благодаря мне.

— Должна сказать, я несколько удивлена, — произнесла Сесилия. — Не представляла, что эти двое могут быть вместе.

Эвелин наклонила голову набок:

— Думаю, они идеально друг другу подходят. И, полагаю, они и сами об этом знали. Я просто им об этом напомнила.

Уильям протянул руку через плечо Эвелин и взял третий конверт, тяжелый как кирпич.

— А тут что может быть? — спросил он. — Какие-то документы? Надеюсь, ты еще не подала на развод, дорогая?

— Так, мне пора, — сказала Сесилия, заговорщически посмотрев на Эвелин и чмокнув ее в щеку. — Хочу заскочить в парфюмерную лавку, пока миссис Биллингем не вернулась.

Лицо Уильяма вдруг стало серьезным.

— Почему твоя мать уходит? О боже. Тут что-то плохое? Такая тяжелая стопка точно не сулит ничего хорошего.

— Открой, — сказала Эвелин, когда мать ушла, и повернулась к Уильяму. Ее сердце радостно трепетало. — И увидишь.

Уильям прищурился и, развязав узелок из бечевки, осторожно развернул бумажную упаковку. Внутри нее было письмо, а под ним…

— Но Эвелин… — Он провел пальцами по стопке бумаги. — Это же мой роман. Это… — Он сильнее нахмурил брови. — Как ты вообще?..

В ответ она только улыбнулась:

— Что там в письме?

Уильям нервно сглотнул. Он взял письмо трясущейся рукой, и буквы перед ним заплясали.

— «Уважаемый мистер Мортон, — начал он. Голос его едва заметно дрожал. — Боюсь, что при всей перспективности замысла и занимательности сюжета…» — Уильям резко отложил письмо. — Эвелин, прошу… Зачем ты заставляешь меня читать это вслух?

— Читай дальше, — сказала она, подходя ближе и беря его за свободную руку. — Там хорошие новости.

— Хорошие новости? — Вся краска исчезла с его лица. — Хорошие новости?

Она засмеялась:

— Читай дальше.

Уильям прочистил горло.

— «…и занимательности сюжета рукопись, я полагаю, требует значительной доработки (см. прилагаемые комментарии). Тем не менее я буду рад… — Уильям поднял на нее взгляд, — …напечатать ее, когда работа будет закончена». Эвелин! Как ты это сделала?

— Никак, — ответила она, расплываясь в улыбке. — Я просто разослала рукопись еще в несколько мест. И Натаниэль немножко помог — посоветовал, к кому обратиться. А мама организовала переписку.

— Значит, ты меня обманула, — сказал Уильям, положив письмо обратно на стопку. — Когда я спросил тебя, что ты все эти недели делаешь в подвале…

— Я позволила себе маленькую невинную ложь, — ответила она, целуя его в нос. — Потому что, если бы я сказала тебе правду — о том, что переписываю твой роман, — ты бы меня остановил.

— Ты права: я бы тебя остановил, — произнес Уильям, смахивая с лица волосы. — Ты просто изумительная, но невыносимая женщина.

Он обнял ее за талию и притянул к себе.

— Я верю в тебя, — сказала она.

— А я верю в нас с тобой, — прошептал он, наклонившись к ней. — Это наша история, Эвелин. Отныне и навсегда.

— Отныне и навсегда, — повторила она, нежно целуя его и ощущая на его губах вкус свежего медового хлеба. — Отныне и навсегда.

Благодарности

Писательство — искусство для одного, но мне невероятно повезло: в этом деле я ни дня не чувствовала себя одинокой. Хочу поблагодарить мою семью: маму и Фиби, которые не сказали, что я сошла с ума, когда ради любви к писательству я уехала из Лондона, а вместо этого поддерживали меня на каждом этапе моего пути. Мою бабушку, которая разделяет мою любовь к историческим романам (мы можем говорить о них часами — и говорим). Моих друзей: Эмили и Руби, Бекки и Рейчел; и всех, кто спрашивал, когда же выйдет книга, когда наконец можно будет ее прочитать. Моего папу и братьев Элайджу и Калеба, Лорну и Ричарда, Эми и Дэна, семью Кеннета и всех, кто выложил мой рассказ про скорбь о золотой рыбке в семейный чат и помог мне поверить, что, возможно, я и правда смогу что-то написать.

Отдельное спасибо всем писателям вокруг меня. Спасибо моим невероятным, творческим и поддерживающим коллегам в Mojang Studios. Спасибо писателям с моей магистерской программы в Стокгольмском университете: Анне-Карин, Дэну, Клэреллен, Софии и Тинг — за то, как мы поддерживаем друг друга через общую любовь к этому непредсказуемому ремеслу. Спасибо фестивалю писателей в Стокгольме и Катерине Петтерссон за всю ту поддержку от прекрасного сообщества писателей, которое она создала вокруг себя. Без Катерины и Софии Франссон у меня никогда бы не хватило смелости обратиться к моему агенту — Кэролайн Хардман, которая вместе с Джо, Ханой и Терезой поверила в мое творчество и вдохновляла меня не сдаваться, пока мы не нашли моей книге идеальный дом в лице HarperFiction. Спасибо Кейт Брэдли и ее замечательной команде, которые полюбили «Книжную лавку фонарщика» так же сильно, как я, и разделили мою радость, выпуская ее в свет. Спасибо Кэти Ламсден — редактору, которая вложила в эту книгу столько души и скрупулезной работы. Она не только помогла мне подсчитать долги Уилла (я сама не понимаю, зачем увлеклась цифрами, ведь я в них полный ноль!), но и исправила еще миллион разных ошибок.

И наконец, сердечное спасибо моему Кеннету, который варит по утрам кофе и будит меня, когда звонит мой будильник (даже когда я умоляю его дать мне поспать еще пять минуточек). Который каждый день интересуется, как продвигается книга, терпеливо отвечает на мои странные писательские вопросы и без которого этой книги бы не существовало. Ты — мое вдохновение, мой луч солнца, что дарит свет даже в самые темные дни. Я люблю тебя.

Об авторе

Софи Остин родилась в графстве Кент. В 2013 году она получила степень бакалавра философии в Королевском колледже Лондона. Проработав пять лет в сфере маркетинга, Софи переехала в Швецию и сосредоточилась на писательстве: окончив магистратуру Стокгольмского университета по специальности «Международное творческое письмо», она устроилась креативным писателем в Minecraft — игру-бестселлер на все времена. В свободное от написания YouTube-сценариев для миллионной аудитории время Софи уносится в Англию конца XIX века и пишет исторические романы об эпохе, в которую старым викторианским ценностям приходится столкнуться с новейшими изобретениями рубежа веков. На этом ярком, насыщенном коллизиями фоне и разворачиваются события ее дебютного романа «Книжная лавка фонарщика». А Софи тем временем уже неустанно трудится над следующим.

МИФ Проза

Вся проза на одной странице: mif.to/prose

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/proza-letter

#mifproza

#mifproza

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Ольга Мигутина

Арт-директора Галина Ересина, Александра Смирнова

Иллюстрация на обложке, оформление блока Вероника Чернышева

Иллюстрация на форзаце и нахзаце Юлия Стрехо

Леттеринг Алена Десяткина (alen.desy)

Корректоры Лилия Семухина, Анна Погорелова

ООО «МИФ»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги — ООО «Вебкнига», 2026

Примечания

1

Слово «холл» в данном случае означает старинный усадебный дом. Имя собственное перед ним указывает на место его нахождения — как правило, небольшой город. Здесь и далее примечания переводчика.

2

Дебютантками в Британии называли девушек благородного происхождения, осуществлявших первый выход в свет — на бал. Понятие «дебютантка» довольно быстро распространилось и в других странах.

3

Светским сезоном в Британии XVII–XIX веков назывался период, длившийся приблизительно с мая по август, когда лондонская аристократия устраивала в городе балы, званые ужины и благотворительные вечера.

4

Рекомендательные письма были распространенным явлением среди английской аристократии XIX века. Они писались, например, в случаях, когда нужно было представить адресата письма человеку выше его по статусу, а также помогали путешественникам обрести связи на новом месте.

5

Джентльменские клубы, существовавшие в Англии с конца XVII века и изначально объединявшие мужчин одного сословия, в Викторианскую эпоху стали служить местом общения и досуга мужчин разного социального происхождения, которых, однако, связывали общие интересы. В клубах обедали и ужинали, читали и писали, играли в карты и бильярд, обменивались информацией, заключали сделки. Нередко случалось так, что мужчины предпочитали проводить в клубах все свободное время и почти не виделись с семьей. Однако справедливости ради стоит отметить, что во второй половине XIX века в Англии стали появляться и женские клубы.

6

До открытия в конце XIX века микроорганизмов среди врачей была популярна теория, что причиной болезней являются обитающие в окружающей среде «заразительные начала» (миазмы), главным отличительным признаком которых считался неприятный запах.

7

Квакеры — протестантское движение, возникшее в середине XVII века в Англии и Уэльсе. В основе их учения — непринятие насилия, пацифизм, борьба за права женщин и отмену рабства (в США).

8

Бутхем — исторический район Йорка.

9

Дамский бальный аксессуар, миниатюрная книжечка, в которую дама записывала номер танца и имена кавалеров.

10

Роман английской писательницы Анны Сьюэлл (1820–1878), написанный от лица лошади. Одно из самых популярных произведений детской мировой литературы.

11

Действие романа происходит в 1899 году, а в рыцари Конан Дойля посвятили лишь в 1902 году.

12

Центральные улицы и районы Лондона.

Content

Софи Остин
Книжная лавка фонарщика

Информация от издательства

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Благодарности

Об авторе

МИФ Проза

Над книгой работали

Примечания