Борис Акимов

Предчувствие беды. Роман-фантазия

Памяти Полины

Придумать ведь вообще ничего нельзя.

Александр Генис

Все упомянутые в этой книге лица, идеологии, города и страны совершенно реальны: они либо существовали, либо могли существовать, если бы история повернулась иначе. Этого нельзя сказать об описанных в этой книге событиях: все они, как и биографии и поступки героев, вымышлены от начала до конца.

© Б. Акимов, 2024

© «Время», 2024

Часть первая

Глава 1

– Господа, просыпайтесь – граница. – Голос проводницы из небольшого динамика над дверью купе звучал мягко, сквозь тихую музыку. Андрей открыл глаза. Музыка становилась все громче и ритмичнее, сон быстро рассеивался, несмотря на темноту за окном.

«Типичные штучки психологов, – подумал весело Андрей, – получили, небось, немалые деньги за разработку методики приятного пробуждения в поездах».

Несмотря на выпитое накануне, голова была совершенно ясная: выспался он прекрасно. Двухместное купе было просторным, над дверью медленно наливался светом плафон, и Андрей увидел, что его попутчик, с которым он вчера вечером успел только поздороваться, уже проснулся, и не только проснулся, но и сидит полностью одетый на аккуратно застеленной полке. Он был в темно-сером костюме и при галстуке, но почему-то сразу было понятно, что попутчик – военный. Что-то в стрижке? В сдержанности движений?

– Доброе утро, сударь, – поздоровался попутчик. – Как спали?

– Спасибо, полковник, отлично, – ответил Андрей, спуская ноги с полки и протягивая руку к висевшим на вешалке брюкам.

– Я не мешаю вам? – спросил попутчик, пропуская «полковника» мимо ушей и вставая. – Вы одевайтесь, я пока выйду.

– Благодарю вас, – искренне сказал Андрей, который терпеть не мог одеваться при посторонних, и улыбнулся: кажется, с полковником он угадал.

Одевшись, пошел умываться и вернулся, как раз когда проводница зажигала в купе верхний свет и опускала глухие шторы из черного пластика – пассажирам поезда Петербург – Москва не положено было глазеть по сторонам в приграничной зоне. Андрей знал, что эта приграничная зона продлится почти до самой Москвы. Кто-то из знакомых рассказывал ему, что однажды ехал в «западном» поезде (восточники ездили на них неохотно: дешевле, конечно, но грязновато), и у него в купе эта шторка слегка прорвалась («ну ты знаешь, у них же там вообще ничего не работает толком, даже служба безопасности»), и он, выглянув в щелочку, сумел рассмотреть бетонные заборы с колючей проволокой, а за ними – бесконечные ряды танков, тысячи и тысячи танков, и еще какие-то низкие строения, бараки, или, как их там, пакгаузы. В общем, ужас. Знакомый говорил, что на рассвете это производит особо сильное впечатление, но Андрей всегда ездил в «восточных» поездах, у него в купе шторка не ломалась и закрывалась наглухо.

Потом они с попутчиком пили вполне приличный кофе, принесенный проводником, и слушали, как поезд сначала замедлил ход, потом остановился, потом в коридоре раздались мужские голоса, и в купе заглянул пограничник в темно-зеленой форме.

– Документы, пожалуйста, – сказал он, оглядев обоих сидящих.

Андрей протянул ему свой бордовый паспорт гражданина Российской Демократической Республики, попутчик – зеленый, с орлом, паспорт гражданина Российской Народной Республики. На Андреев паспорт пограничник едва взглянул, а зеленый взял, пролистал очень внимательно, сверил мгновенным взглядом фотографию с оригиналом, что-то сложил в уме, вернул паспорт и, козырнув, вышел из купе.

Потянулись минуты, заполнить которые было совершенно нечем. Андрей взял со столика купленную накануне книгу, открыл, прочел первую фразу: «Официальная дата начала Второй мировой войны – 30 мая 1936 года, однако в действительности, как известно, война началась раньше…», поднял глаза, поймал пристальный взгляд попутчика, почувствовал неловкость – нехорошо, надо поговорить. Попутчик тоже молчал, но, кажется, никакой неловкости не испытывал. Андрей закрыл книгу и сунул под подушку.

Поезд дернулся, прошел метров триста и снова остановился.

– Сейчас колеса начнут менять, – вспомнил Андрей, который, хотя и ездил в Москву довольно часто, почему-то всегда забывал об этой процедуре. – Под вашу колею.

– Да, – усмехнулся попутчик. – Все из-за нелепого упрямства вашего правительства. И зачем вы перешли на стандартную европейскую…

– Кто-то говорил мне, – вежливо улыбнулся в ответ Андрей, – что это как раз ваше правительство не хочет менять рельсы под евростандарт. Что будто бы ваших это вполне устраивает.

– Ерунда, – отрезал попутчик. – С чего бы это?

Помолчали. Каждый понимал с чего, но развивать эту тему ни тому, ни другому не хотелось.

За занавешенным окном послышался приглушенный рев мощных двигателей, вагон качнулся и явственно стал приподниматься. Еще какие-то звуки, голоса, металлическое звяканье – покатили колеса, снова толчок. Поезд медленно тронулся и прополз метров пятьсот, потом снова остановился, и снаружи раздались громкие мужские голоса, залаяла собака, по крыше вагона пробежали ноги в тяжелых сапогах, в коридоре тоже послышался топот.

– А вот и ваши, – сказал Андрей и взял лежавший на столе паспорт.

В раскрытой двери появился пограничник, на этот раз в серой форме, и, оглядев сидящих, сказал:

– Ваши документы!

Теперь все было ровно наоборот: на зеленый паспорт пограничник едва взглянул, зато бордовый изучил придирчиво, рассматривал визы, сверял фотографию с оригиналом, щурясь на свет на водяные знаки. За его плечом уже маячил таможенник.

– Запрещенные к провозу предметы? – спросил таможенник. – Иностранная валюта, иные ценности, алкоголь, печатные издания?

– Я всего на несколько дней, – сказал Андрей, – у меня только вот эта сумка.

Попутчик молчал.

– Откройте! – приказал таможенник.

Андрей, чертыхнувшись про себя, вытащил сумку из-под койки, поставил на одеяло, расстегнул молнию.

– Выньте верхний ряд предметов!

На свет появился блок сигарет, рубашка, джинсы, пара носков…

– Достаточно! – сказал таможенник. – Всем выйти из купе.

Андрей с попутчиком вышли в коридор, а таможенник ловко осмотрел купе, заглянул, подпрыгнув, на багажную полку, присев, глянул под койки, приподнял обе постели и, закончив осмотр и козырнув, пошел в следующее купе.

– И что они всё ищут? – Андрей, возвращаясь в купе, постарался, чтобы это прозвучало как шутка, но совсем скрыть раздражение не сумел, и попутчик это его раздражение почувствовал.

– Да мало ли, – лениво протянул он, – мало ли от вас к нам всякой дряни возят? Вот у вас, например. Вы ведь с собой какую-то книгу везете?

– Историю Второй мировой войны, – сказал Андрей, – вполне невинное сочинение.

– Ну невинное или не очень – это вопрос точки зрения, – сказал попутчик. – Издана-то, небось, в Петербурге? И потом, если невинное – что же вы ее под подушку спрятали?

Андрей смутился, сунул руку под подушку, достал книгу, протянул попутчику:

– Да вот же, смотрите. Ничего тут нет.

– Могли конфисковать, – бросил попутчик. – Литература о Великой войне контролируется очень строго.

– Что же такого крамольного, позвольте узнать, можно написать про войну? – взъерошился Андрей. «Черт его знает, – мелькнуло в голове, – зачем он меня дурачит? И зачем я поддаюсь на эти разговоры?»

– Ну, – протянул попутчик, – например, можно написать клевету. Скажем, клевету на Германский рейх. Или на Харьковский процесс – мол, не так уж страшны были военные преступления Совдепии. Или можно, наоборот, попытаться обелить послевоенную политику так называемых демократий. Я вот тут у вас в Петербурге зашел в Дом книги, полистал одну брошюрку – так, знаете, за нее не только с поезда могут снять, а и гораздо похуже.

– Простите, – возразил Андрей. – Тут уж я специалист. Все документы давно опубликованы, никакой клеветы здесь сочинить невозможно. Все известно, каждый шаг и каждое слово каждой стороны. А вы действительно полковник?

– Пусть будет полковник, – отмахнулся попутчик. – Не в фактах дело, а в их осмыслении. Вот в этой вашей книжке – откройте-ка страницу, ну, скажем, семьдесят восьмую. Прочитайте первый абзац.

Андрей удивленно поднял брови, взял в руки книгу, открыл на указанном месте, побежал глазами по строчкам.

– Вслух, вслух читайте! – чуть повысил голос полковник.

«После окончания войны, – начал Андрей, – отношения между бывшими союзниками стали стремительно портиться. Попытки США, Англии и Франции убедить Германию сесть за стол переговоров, чтобы обсудить послевоенное демократическое устройство Европы в целом и России в частности, не удались: практически с осени 1938 года, после Тартуской конференции, на которой, как мы писали в предыдущей главе, произошел раздел СССР на оккупационные зоны, и до 1962 года, то есть до смерти Гитлера, никаких серьезных переговоров не проводилось. В разрушенной войной Европе властвовали две независимые воли, все более и более противостоявшие друг другу…»

– Ну вот, видите. – Полковник жестом остановил чтение. – Факты – да, действительно, Тартуская, как вы ее называете, конференция действительно прошла в Дерпте и действительно в 1938 году, а фюрер, – полковник иронически прищурился, – действительно умер в 1962-м. Но, кроме фактов, тут же все клевета!

– Что вы имеете в виду? – удивился Андрей.

– Как что? У автора получается, что США и прочие изо всех сил старались организовать какие-то переговоры, а Рейх якобы это дело саботировал, в то время как всем известно, что все было ровно наоборот: США и их сателлиты уже тогда вынашивали реваншистские планы, и только мудрая миролюбивая политика национально-социалистической партии и германского правительства спасла мир от ядерной катастрофы. И продолжает спасать.

– Знаю-знаю, – ощерился Андрей, – вы там в Москве нас реваншистами зовете. Только ерунда это все, никому никакого реванша не нужно.

– А базы? – спросил полковник. – Ядерное оружие американское? Вот мы с вами ночью Боровичи проезжали – вы что, не знаете, что там? Это что, просто так?

– Знаю я про Боровичи, – отмахнулся Андрей, – про них все знают. А вы про пикеты знаете? Вокруг этой самой базы? Знаете, что люди неделями там стоят, протестуют? И демонстрация против ядерной угрозы неделю назад в Петербурге была – больше миллиона человек! Знаете, что никому в ДемРоссии эти ракеты не нужны?

– Так вы лично, значит, не реваншист? – улыбнулся полковник, и Андрей осознал вдруг, что попутчик не так прост, что не солдафон тупой перед ним, совсем не солдафон.

– Я против войны, я несомненно за мир, я против атомной бомбы, я против бессмысленных жертв, – механически говорил Андрей, думая совсем о другом: «Когда же он успел в мою книгу заглянуть? Пока я мылся, что ли? Не может же он наизусть все страницы знать? Или ему все равно, какая страница?»

– Я полистал вашу книгу, пока вы мылись, – сказал полковник. – А что до ваших взглядов, то у меня такое ощущение, – он колко улыбнулся, – что вы почти готовы вступить в национал-социалистическую партию.

– Да разве обязательно быть национал-социалистом, чтобы выступать за мир?! Девяносто процентов моих друзей и знакомых без всяких колебаний пошли бы на демонстрацию за мир во всем мире и против атомного безумия.

– Ну да, ну да… но меня больше интересуют оставшиеся десять процентов ваших друзей, – задумчиво произнес полковник, глядя в пол.

* * *

Обутый в новые колеса поезд дернулся, прошел несколько метров, встал, снова дернулся и пошел, ускоряясь. Андрей слушал, как матерится за зашторенным окном какой-то не успевший спрыгнуть пограничник – наверное, ногу подвернул на насыпи, или просто так, от раздражения, что опять поезд, опять проверка, опять работа… То ли казалось Андрею, то ли и в самом деле так, но только за те пятнадцать лет, что он регулярно, минимум дважды в год, ездил в такие вот командировки, энэровские погранцы стали как-то злее, что ли, и одновременно подобострастнее. Он помнил свое первое пересечение границы НР, было это году в шестьдесят пятом, в конце августа, наверное. Да, точно, перед началом семестра это было, и ехал он в Москву на конференцию историков, первый раз ехал в НР. Его тогда поразил молодой энэровский офицер-пограничник, поразил какой-то спокойной твердостью слов и жестов, четкостью, отутюженностью, абсолютной уверенностью в правоте и мощи той силы, которую он явно все время ощущал у себя за спиной: он стоял на страже, он олицетворял, и он снисходительно листал паспорт «демократа» – вроде бы такого же русского, как он, ан нет, совсем не такого же, одетого, может, и получше, чем одевались в Москве, но одновременно лишенного, по его, пограничника, мнению, чего-то очень важного: то ли веры в единственно верное национал-социалистическое учение, то ли смысла жизни…

Сейчас они стали другие, подумал Андрей. Как будто из них вынули какой-то стержень; как будто они стараются распалить в себе искусственно то чувство правоты и силы, которое прежде жило в них само собой и грело изнутри. Оттого и злые, наверное. А может, это я изменился?

Минут через двадцать, когда поезд уже разогнался и бодро стучал колесами, в купе появился улыбающийся проводник.

– Мер лихт! – произнес он дежурную шутку, открывая ключиком замочек и поднимая тяжелую черную штору. – Сейчас кофе принесу и завтрак.

Андрей глянул: за окном плыла Западная Россия, официально именуемая Российской Народной Республикой, сокращенно – НР, в отличие от ДР, Российской Демократической Республики, она же Восточная. Правда, с географией тут было не очень: некоторые части Западной России лежали восточнее некоторых частей Восточной, и правильнее было бы называть их Южная и Северная. Но так уж повелось – главным образом из-за Дальнего Востока, который по Тартускому договору 1938 года как часть бывшей американской оккупационной зоны отошел частично к японцам, а частично к ДР – вместе с Чукоткой, Якутией и побережьем Северного Ледовитого океана.

Андрею пришлось когда-то читать опубликованный в Петербурге дневник одного из генералов Рейха, участника той самой мирной конференции – уж и поиздевался этот генерал над союзниками, возвращаясь каждый вечер с очередного заседания через парк в гостиницу и скрупулезно записывая в дневник произошедшее за день. Граница Рейха и граница остального мира будет отныне, ерничал он, проходить по линии вечной мерзлоты: все, что южнее, – Рейх; все, что севернее, – Союзники. Этот иронический и не слишком дальновидный генерал предрекал остальному миру полную зависимость от Рейха в смысле сельского хозяйства. Впрочем, писал он, Союзники вполне могут, подобно северным оленям, питаться ягелем и клюквой.

Получилось, как известно, не совсем так. В конце сороковых Лариса Такубаева нашла в Якутии алмазы. В начале пятидесятых Нечаев нашел на Чукотке золото. На Камчатке нашлись редкоземельные металлы. Но главное, на севере Западной Сибири примерно в то же время обнаружили огромные запасы нефти и газа. Не то чтобы Рейх и его сателлиты были полностью зависимы от Демблока, что-то было и у них – бакинская нефть, румынская, отчасти норвежская, украинский газ, но главные запасы, ближневосточные и сибирские, а значит, и возможность диктовать цены, были все-таки в руках англичан и американцев. То есть формально сибирская нефть принадлежала ДемРоссии, иракская – Ираку, но то формально… Ныне покойный научный руководитель Андрея всегда сердился и волновался, когда натыкался в газете на статью о нефти, кричал, что Россия не должна оставаться сырьевым придатком, что нефтяные районы необходимо национализировать, что это позор для страны… Он много чего кричал, этот восьмидесятилетний старик, в последние полтора года своей жизни прикованный к креслу и читавший подряд и без разбору все газеты от первой до последней страницы. Телевизора же не признавал. Андрей, как многие, был с ним, конечно, в отношении нефти согласен, телевизор тоже не любил, но понимал – и все понимали – что это утопии, что американцы никому ничего национализировать не позволят, и что без американского «военного присутствия», без их ракетных баз немцы раздавили бы ДемРоссию в две недели… Так что пусть уж лучше американцы.

Глава 2

Деда Николая Карловича Андрей не знал – тот умер в тридцать восьмом, за год до его, Андрея, рождения, вскоре после окончания Второй мировой войны, в Констанце, в своем доме, под Новый год. Дату смерти деда – 23 декабря – запомнить было легко: в тот день в полуразрушенном Берлине Гитлер произнес свою знаменитую речь, которую все поначалу восприняли просто как пир победителей, как окончательный осиновый кол в гроб коммунизма, и лишь месяцы спустя проявился ее второй, главный смысл: вчерашние союзники оказывались завтрашними противниками. Это было уже после Харьковского процесса, уже полным ходом шла в России десоветизация, бывших членов запрещенной ВКП(б) судили по всей территории бывшей Совдепии поспешно созданные «тройки». Тройки эти, по Тартускому договору, составлялись главным образом из офицеров армий-победительниц, хотя попадались и штатские, причем в тройку обязательно входил один представитель Германии и еще двое – любых других, обычно француз и англичанин, иногда и русский из эмигрантов (эти, по слухам, творили суд самый скорый и жалости не проявляли никогда). На Дальнем Востоке в тройку часто входил американец, иногда немца заменял японец или австриец – немцев на всех не хватало, и вообще работа эта была сложная и хлопотная, особенно учитывая проблемы перевода. Впрочем, германские оккупационные власти поначалу очень пристально следили за точным исполнением договоренностей и шли, бывало, на немалые расходы, отправляя десятки и сотни офицеров в Читу и Воронеж, в Иркутск и Омск, в Екатеринбург и Ростов. И писали эти офицеры подробные отчеты, слали их в Берлин с фельдкурьерами, и копились, копились в спешно созданном люстрационном отделе Рейхсканцелярии тома и тома свидетельств, рассказов, документов о преступлениях большевизма. Были там и фотографии, и киноленты, и личные дневники, и следственные дела, и протоколы допросов, и доносы, и воспоминания, записанные со слов бывших заключенных советских страшных лагерей. Бесценные, в общем, для историка материалы. Небольшую часть этих жутких документов теперь уже опубликовали. Знаменитая «Черная книга большевизма» в полном виде, по-немецки, занимала 12 томов. Были и сокращенные издания. У Андрея дома стоял русский однотомник и еще трехтомник по-немецки в черном твердом переплете, с расколотым серебряной молнией советским гербом на обложке, очень талантливо и страшно нарисованным, с фотографиями лагерных бараков, трупов, изможденных лиц. Сотен лиц. Впалые щеки, беззубые рты, пустые глаза людей, видевших то, что люди видеть не должны. Смотреть на эти фотографии было невозможно, читать свидетельства – и подавно: нельзя было поверить, что люди могут такое творить с людьми.

Всего этого дед, слава богу, не застал: в его жизни хватало событий и приключений, вполне нормальных, человеческих, а что до политики – никаких иллюзий относительно политики вообще и большевиков в частности он никогда не питал. Еще в 1913 году, все, кажется, поняв вскоре после убийства Столыпина, он продал свое дело и уехал в Германию со словами: «Эта страна обречена». Андрею рассказывала мать со слов отца, как дед и отец страшно тогда поссорились – казалось, навсегда: Петр Николаевич, восемнадцати лет, вступил в тот год в партию эсеров, готовил себя в бомбисты, видел на горизонте зарю новой жизни – а тут вдруг отец, которого он обожал, такое говорит. Да как же обречена, если история только начинается?! А вот так.

К счастью для семьи, Николай Карлович имел о жизни понятия простые и ясные. На границах его мира стояли, как сторожевые башни, старомодные, впитанные частью от немецких протестантских предков, частью привитые в Морском кадетском корпусе понятия Чести, Долга, Семьи и Собственности – именно в таком порядке. Порядок был важен и столь же незыблем, как достоинство карт в колоде: король старше дамы, а дама старше валета, и ничего тут не поделаешь – а в игры, в которых старше всех шестерка, порядочному человеку играть ни к чему. Собственностью можно было, по убеждению дедушки Клауса, пожертвовать ради семьи, семьей – ради долга и так далее, но не наоборот: честь, к примеру, в жертву собственности и даже семье ну никак не приносилась. Вот и все модные в начале века революционные идеи он воспринимал как бы в переводе на этот свой простой и ясный язык, и призывы все поделить, разрушить до основания или всем как один умереть в борьбе читал – как позже выяснилось, совершенно правильно – как призывы к грабежам, убийствам и бунтам, а в бунтах и методах их подавления Николай Карлович понимал толк еще со времен службы сначала на Балтике, мичманом, а потом на Тихоокеанском флоте.

На Тихом океане он начинал младшим офицером, потом старшим помощником, а затем и командиром эсминца «Верный», акварельный рисунок которого в светлой буковой рамке и под стеклом всегда возил с собой и упрямо вешал на стену любого жилища, в которое забрасывала его судьба, – будь то палата владивостокского военного госпиталя, петербургская квартира или констанцское «шато», как называл он с усмешкой купленный им довольно-таки порядочный домик в этом пограничном немецко-швейцарском городке. Городок стоял на перешейке между двумя озерами, и граница между Германией и Швейцарией проходила прямо по одной из улиц, так и называвшейся – Пограничная. «Шато» располагалось на немецкой стороне, на западном берегу Боденского озера, в окружении высоких буков – не так чтобы парк, но дом закрывали. От ворот до государственной границы было минут десять пешком – это Николаю Карловичу, с палкой и на протезе, а кто помоложе – добегал и за пять. Удачно выбрал дедушка Клаус место, удачно. Будто предвидел, как оно обернется. А скорее всего, и правда предвидел. На прямые вопросы отвечал, что предчувствие.

* * *

Когда началась Великая война, как ее тогда называли, не помышляя, что могут быть войны страшнее, дед аккуратно и не спеша закрыл дом плотными дубовыми ставнями, запер все двери, и внутренние, и внешние, нанял авто и с небольшим багажом, поваром и Мадлен… Доходя до Мадлен, материнский рассказ до того ясный и четкий становился как-то сбивчив, и Андрей так никогда и не сумел добиться подробностей. Ну да, была у деда какая-то Мадлен, как же без Мадлен, не старый же еще человек, пятьдесят с небольшим ему тогда было, никак нельзя без Мадлен, померла вроде бы молодой году в двадцать пятом… Так вот, погрузившись в авто, дед торжественно переехал в швейцарскую половину города, на южный берег Целлерского озера, в домик поменьше, предусмотрительно купленный им незадолго до начала войны и рачительно сдававшийся, пока не был нужен, какой-то немолодой французской паре (он – Жорж, она – Люсиль) за вполне умеренную плату. А деньги свои дед Николай Карлович и без того всегда держал в Швейцарии, немецким банкам стойко не доверяя, хотя и бывшие соотечественники, а может, именно поэтому. И потекла опять все та же размеренная жизнь – с поваром, с Мадлен, с акварелькой «Верного» в буковой рамке над столом в кабинете, и писал дедушка Клаус воспоминания о своей морской службе. Про войну же, будучи природным немцем и русским морским офицером, слышать ничего не желал, так как выбрать из двух своих половин совершенно был не способен, а занимать позицию объективную тоже не желал, будучи человеком страстным. И газет никаких, кроме биржевых ведомостей, в дом категорически не допускал.

Вставал рано, завтракал, сидел на террасе, глядя на сад, если лето, или сразу шел в кабинет, если зима, смотрел через окно на озеро, читал мемуары флотоводцев – а читал дед на шести языках, хотя говорить соглашался только по-русски, по-немецки и по-французски (этого, что в Швейцарии, что в Германии, ему вполне хватало). Часов в двенадцать шел пройтись, тяжело опираясь на палку, раскланиваясь с соседями и стуча по булыжникам деревянным протезом. В этом месте материнский рассказ тоже почему-то терял четкость: Андрей знал только, что ногу дед потерял, будучи уже командиром «Верного», за несколько лет до японской войны, почему и вышел в отставку довольно молодым. И не в бою потерял, а то ли по случайности нелепой, то ли бунт на его корабле случился, то ли было там какое-то секретное поручение – во всяком случае, в отставку он вышел с почетом, с получением следующего, уже контр-адмиральского чина, с мундиром и большой пенсией, чуть ли не именной от Великого князя. Дед был не особенно разговорчив, так что вряд ли и отец покойный знал все подробности, Андрею же в пересказе матери досталось уже что-то и вовсе невнятное про проклятых агитаторов – что, мол, всякое там, на Дальнем Востоке, и до «Потемкина» бывало. В мемуарах своих, во всяком случае, дед обошел историю с ногой полным молчанием – будто и не терял. И про гибель товарища, второго помощника, писал глухо, и про удочеренных двух его дочерей, Ольгу и Елену, тоже не распространялся. Просто: погиб товарищ, жена его умерла за несколько лет до этого, двух дочерей его я, естественно, взял на свое попечение.

Естественно, как же иначе.

Мемуары разрастались, перевалили уже за четыреста страниц, и конца-краю им было не видать: дед писал обстоятельно, как и все, что делал в жизни, причем писал – параллельно – мемуары и дневник, куда заносил ежедневные события и мысли. И мемуары, и тем более дневники Андрей хранил бережно – не только потому, что дед, а просто – отличный был исторический источник, точный, ясный и подробный.

Февральскую революцию в Петрограде – сначала соседи рассказали, а потом уже и в биржевых своих ведомостях прочел – дед встретил спокойно, отставка избавляла его от мучительных мыслей о присяге. Большевистский октябрьский переворот осудил, очень беспокоился о сыне – хоть и блудный, а все ж таки сын, писал письма знакомым в Петроград, ответов, естественно, не получая. Да и вряд ли доходили те письма.

* * *

Но все это было позже, а до этого в жизни Николая Карловича была почетная отставка, возвращение в Петербург осенью 1902-го, недолгие хлопоты по устройству быта – надо было найти квартиру побольше, чтобы поместились все, семья-то оказалась большая. Петя семилетний, жена, да Ольга с Еленой удочеренные, да крошка Вера, дочь боцмана, которую Николай Карлович, не желая слушать никаких возражений, забрал после смерти ее матери жить к себе, да еще кормилица для Веры, да кухарка… Про боцмана, впрочем, чуть позже. Нашли просторную квартиру на Первой линии. Начали жить.

Николай Карлович – сорокадвухлетний контр-адмирал – посидел было дома, походил было в гости к старым товарищам, но быстро заскучал и решил заняться делом, по-современному – бизнесом. Капитал был, хотя и небольшой, энергия и желание тоже, связи были, не было только толкового, оборотистого и честного партнера: на одной ноге много не наторгуешь. Но тут судьба деду улыбнулась: однажды утром к нему явился, сверкая медалями, тот самый бывший его боцман, Петро Ковальчук, с которым они вместе прослужили на «Верном» чуть не двенадцать лет, то есть тот самый, чья дочка Вера. Был Петро Юхимович, впоследствии ставший в семье Андрея легендой, личностью примечательной, обладал удивительно точным знанием подлой человеческой природы, не менее удивительным нюхом в смысле что где плохо лежит и совсем уже удивительной честностью. Выйдя в отставку, решил, как он всегда спустя время говорил, засвидетельствовать почтение господину адмиралу и поблагодарить за дочь – никогда не признавался, что шел к бывшему командиру с собственным небольшим капиталом и примерно с той же идеей: что пора заводить свое дело. Три дочки все-таки, считая приемных, на боцманскую пенсию не особенно проживешь. Почему Петро считал Ольгу и Елену своими приемными дочерями, а Николай Карлович – своими, про то мы наверное никогда не узнаем. Впрочем, по этому поводу они никогда не спорили – просто у одного было три дочери, у второго – две дочери и сын, а всего четверо. Такая вот флотская арифметика.

В сочетании с капиталом и связями Николая Карловича удивительные свойства отставного боцмана довольно быстро вывели это странное немецко-полтавское торговое предприятие если не в первый, то уж точно во второй ряд российских торговых фирм и существенно преумножили первоначальные вложения партнеров. Поэтому не только дочери, но и Петенька, по-семейному Пит, он же отец Андрея, детство имели обеспеченное, со всеми положенными гувернантками, домашними учителями и поездками в Европу для расширения кругозора – но без излишеств и попустительства: Николай Карлович воспитывал что приемных дочерей, что собственного сына строго, особенно строго после внезапной смерти жены, старательно выстраивая в их душах те самые угловые неприступные башни чести, долга, семьи и собственности, которые помогают, он знал это точно, прожить пусть и не яркую, но достойную, полезную и по-своему счастливую жизнь.

Ну и вырастил члена партии эсеров…

Когда началась война, Петеньке было уже девятнадцать, и он делал вид, что учится на горного инженера. Отец жил в Констанце, слал раз в месяц деньги, писал длинные нравоучительные письма, которые сын проглядывал по диагонали, полагая с молодой самонадеянностью, что ничего полезного отцовские устаревшие взгляды ему дать не могут. Однако когда с началом войны письма прекратились, испытал нечто вроде растерянности: оказалось, что тонкая эта ниточка связи с отцом была для него, надо же, важна. Студентов из Горного на фронт не брали, да Петр Николаевич и не рвался особенно, полагая своим главным делом революционную работу. Про эти несколько военных и революционных лет вспоминал впоследствии неохотно: агитировал в войсках, ушел из Горного, жил нелегалом, весной семнадцатого маршировал вместе со всеми с красным бантом по Петрограду, в июле восемнадцатого снова ушел в нелегалы.

В 1919-м его, как и многих, арестовали. Имя и партийную принадлежность ему удалось скрыть, видимо поэтому его и не расстреляли сразу, а может быть, и не поэтому, а просто потому, что очень молодо выглядел. И тут случилась уже совершенно невероятная история, которую Петр Николаевич рассказывал всегда с удовольствием, украшая все новыми подробностями, причем каждая новая подробность призвана была подчеркнуть и оттенить его, Петра Николаевича, исключительную ловкость и предусмотрительность. Не без тщеславия был покойный отец.

Если же без подробностей, то дело было так. В тюрьму к Петру Николаевичу явился вдруг весь в коже и ремнях тот самый Петро Ковальчук с тремя красноармейцами. Выражения чувств пресек, с порога заорав что-то про контру и офицерье, которых не иначе как давить и пускать в расход на месте именем революции, но одновременно подмигиваниями и ухмылками в пышные полтавские усы давая понять, что не взаправду, сунул охране какой-то мятый листок с печатью, вывел арестанта на улицу, посадил в сани, причем красноармейцы куда-то немедленно испарились, и привез на Фонтанку, на зады Щучьего рынка, в какую-то халабуду. Сунул в руки полбуханки хлеба и велел сидеть тихо и не шуметь. Было Петру Николаевичу в ту пору двадцать четыре, а боцману – за шестьдесят, и Петр Николаевич послушался, так как привык боцману доверять, видя его в доме чуть ли не с рождения и зная, как высоко ценил его отец.

В холодной халабуде Петр Николаевич просидел три дня, совершенно изголодавшись, измучившись от жажды. Он совсем уже отчаялся снова увидеть боцмана, могли ведь и убить случайно, но боцман явился, да не один, а с дочерьми, с четырьмя парами лыж и четырьмя же заплечными мешками. А дальше был «ледовый поход», ночью, на лыжах, по льду Финского залива, на запад, на какой-то остров, потом снова на лыжах, и тут уже Петр Николаевич был за старшего, поскольку боцман идти с ними категорически отказался, сославшись на какие-то недоделанные дела, но дочерей своих с Петром Николаевичем отправил всех трех, наказав беречь и до места доставить в целости, если Бог даст.

Про этот лыжный поход покойный отец всегда рассказывал всем, кто был готов слушать, со смаком и подробностями, да и мать любила эту историю вспоминать. Были в том рассказе и маловероятная стрельба по ним из пушек с кронштадтского, еще не мятежного, форта, и вполне вероятный хмурый финский пограничный наряд, не заметивший четверых лыжников за четыре золотые монеты, по одной за душу, и ночевка на льду, и хижина рыбацкая на каком-то шведском островке, где просидели они, пока лед не стаял, месяца полтора, и некая, прости господи, фелука, благополучно доставившая всех четверых к датскому берегу все за те же золотые монеты, на этот раз за пять. В общем, целый роман, который мать рассказывала Андрею в детстве множество раз. На самом деле, как он сообразил уже взрослым, все наверняка было иначе, попроще и не так романтично. Но и он, благодарный слушатель, и мать – участница так привыкли за много лет к этой истории, что вряд ли смогли бы восстановить в точности, где тут правда, а где приукрашения.

Золотыми монетами боцман снабдил их довольно щедро, так что в Копенгагене им хватило и квартиру снять, и приодеться, и на пропитание на первое время. Написали письмо Петро Ковальчуку, что добрались, – написали на старый адрес, иносказательно, подробностей не сообщая. Петр Николаевич, совершенно излечившийся за время сидения на шведском острове от революционных иллюзий и возненавидевший большевиков яро и пылко, довольно быстро устроился на работу на шоколадную фабрику и за пару лет, к своему удивлению, дослужился до помощника управляющего. Да и женщины, старшая Ольга, тридцати пяти лет, средняя Елена и младшая, любимая, красавица Вера, в которой ярко проступила отцовская полтавская кровь, расцвела в такой дивный цветок, как только на Полтавщине и возможно… Полтавские девчонки, как известно, хороши бывают необычайно лет в семнадцать, надменной такой красотой хороши, но потом быстро оплывают, грубеют и лет в двадцать пять выглядят уже значительно старше своих лет. А Вера вот не оплыла, сохранив всегда восхищавшую Андрея надменную тонкость черт и стройность почти до старости… Так вот, и дочери без дела не сидели – не приучены были. Так что жила эта странная вроде как семья, вроде как три сестры и брат, вполне небедно. И прожили они так в Копенгагене до осени двадцать второго.

Глава 3

Огромные электрические часы на здании Северного вокзала показывали 9:05, причем – Андрей сосчитал, пока шел по платформе, – из тридцати восьми лампочек, составлявших цифры, не горело шесть. К платформе почти одновременно подошло два поезда – питерский, с которого сходила публика чистая и немногочисленная, и какой-то местный, из которого народ валил валом. Андрей лавировал между группами приехавших и встречающих, между грудами чемоданов, узлов, сумок, стараясь никого не задеть своей сумкой на колесиках. Поперек платформы висел огромный лозунг: «Национальное самообеспечение и экономическая независимость!», чуть подальше, высоко на фасаде – второй: «Нация и личность – основа единственно верного мировоззрения!» Андрей поморщился: эта манера вывешивать на зданиях партийные лозунги всегда его раздражала.

Ближе к началу платформы негустую толпу, сошедшую с питерского поезда, встречал неровный строй хмурых мужчин неопределенного возраста, все как один в темных куртках, и сквозь шепот «такси, такси…» Андрей, мотая головой и виновато улыбаясь, свернул к метро. Это были, как их тут называли, частники, готовые везти на своих машинах кого угодно и куда угодно, причем за смешные деньги: за три «твердых» можно было уехать в любой конец Москвы. Андрей не любил частников, смущался платить так мало, смущался шоферского подобострастия пополам с наглостью и неприязнью, ездил в основном на метро или на официальных такси, довольно приличных «опелях», все как один темно-зеленого цвета, где цены были все-таки не такие позорные, хотя, конечно, и ниже, чем в Петербурге.

Западные рубли были у него припасены еще с прошлой поездки, так что во фремд-кассу он не пошел, а сразу спустился по лестнице в подземный переход на станцию «Три вокзала», купил полдюжины жетонов и двинулся к эскалатору. Московское метро, хотя и уступало Берлинскому в помпезности, все-таки поражало: громадные мозаичные или фресковые панно на стенах, изображавшие изобилие и счастье, мрамор и хрусталь, бронзовые бессмысленные завитушки, массивные скамейки вдоль платформ, светильники в форме раковин по три метра в диаметре – все это так не походило на простенькое, сугубо функциональное питерское метро с его конструктивистскими колоннами, простыми крашеными стенами и минимальным освещением, что казалось, будто ты попал в другой мир. А впрочем, так оно и было.

Поезда здесь ходили чаще, чем в Питере, и примерно каждые две минуты к платформе подкатывал очередной длинный оранжево-голубой состав, открывал с лязгом двери, выпускал толпу, заглатывал другую и с воем исчезал в тоннеле. Утомившись таскать свою сумку по многочисленным лестницам, Андрей присел на массивную мраморную скамью, пристроил сумку поближе и стал разглядывать входящих и выходящих.

Да, разница была, и значительная. Во-первых, в московском метро на центральных станциях всегда толпа – утром, днем, вечером, и лишь ночью в вагон можно было войти без давки и даже иногда сесть. Дома в метро было тесно только в часы пик, а здесь такое впечатление, что весь этот огромный город непрерывно куда-то едет. Во-вторых, думал Андрей, москвичи всегда что-то везут: у каждого в руках по два пакета, а то и больше, сумка и пара пакетов, рюкзак и две сумки… Вот из вагона вышли двое, он и она, и протащили мимо Андрея огромный баул о двух ручках; на их место в вагон ввинтился молодой, толстый, обливающийся потом, с огромным ковром, свернутым в трубку и перевязанным в двух местах. «Господи, – подумал Андрей с неожиданным раздражением, – ну почему они вечно куда-то что-то тащат? А впрочем, я же тоже с сумкой!» Эта мысль его почему-то развеселила.

Убедившись, что за полгода, что он тут не был, ничего не изменилось и дождаться свободного вагона не получится, Андрей встал, подхватил сумку и толкаемый со всех сторон втиснулся в вагон подошедшего поезда. Ехать ему было недалеко, без пересадки, до «Охотного ряда», а там рукой подать до гостиницы, довольно помпезного здания, стоявшего на углу Тверской и проспекта Муссолини, в двух шагах от Красной площади.

Красную площадь в ажиотаже послевоенных лет чуть было не переименовали в площадь Народов, но нашлись спокойные головы в оккупационной администрации, которые сумели услышать своих экспертов и понять, что название это никакого отношение к проклятому коммунизму не имеет, что, напротив, оно традиционное, исконное, народное – и название уцелело.

В вагоне было душно; Андрея прижали спиной к чьей-то широкой спине, и эта спина была явно недовольна – с силой отжимала Андрея назад, но деваться было некуда, и он постарался расслабиться, чтобы уровнять давление со всех сторон. Однако эта тактика оказалась неверной: число недовольных вокруг него росло, его явно сознательно толкали уже с трех сторон. Наконец, все притерлись и успокоились. Высокий рост позволял Андрею дышать и развлекаться, разглядывая пассажиров поверх голов. «А каково маленьким?!» – подумал он, глядя на невысокую женщину с восьмилетним примерно ребенком, притиснутых со всех сторон животами, боками, задами соседей.

Несмотря на давку, практически все читали. Читали сидевшие счастливцы, читали многие стоявшие, которым повезло уцепиться за поручень, идущий вдоль сидений, и получить впереди небольшое свободное пространство; многие читали газеты, некоторые – книги. Андрей скосил глаза налево в довольно толстую книгу, которую читала стоявшая рядом немолодая женщина: «…лег на весь беспорядок товарных груд замечательно искусный узор, вышитый по золотистому шелку карминными перьями фламинго и перьями белой цапли…» – тут женщина перевернула страницу, и взгляд Андрея упал на строчку «…в двух шагах от меня просунулся локоть, отталкивающий последнего, заслоняющего дорогу профессора, и на самый край драгоценного покрывала ступил человек неопределенного возраста…» – женщина вскинула на Андрея сердитый взгляд, и он поспешно отвел глаза, делая вид, что вовсе и не подглядывал, а рассматривал угол вагона. Текст он узнал, конечно, очень рассказ любил, и немного удивился: ему казалось, что Грина в НР не должны бы разрешить. «Все-таки у них многое меняется к лучшему, – привычно подумал он. – Лет десять назад его бы не издали».

Поезд начал тормозить, остановился, с шипением раскрылись двери, скрыв надписи «Прислоняться запрещено!» на стеклах створок, народ ринулся к выходу, Андрея чуть не вынесло на платформу, но он устоял и даже сумел отступить в удобный угол, и тут же в вагон внесло следующую порцию пассажиров. Прямо на Андрея навалился двигающийся спиной вперед здоровенный мужик в темной кожанке, ростом пониже Андрея, но раза в два шире. Мужик переступил ногами и больно двинул Андрея локтем в бок.

– Осторожнее! – вырвалось у Андрея.

Мужик обернулся, и столько беспричинной и ничем не прикрытой ненависти было в его взгляде, что Андрей невольно отшатнулся.

– Засохни, глиста иностранная, – прошипел мужик. – Не нравится – ездь в такси.

И отвернулся, забыв про Андрея навсегда.

Вот ведь умом понимаешь все про них, горестно подумал Андрей, знаешь, как им тяжело живется, что хамство это не от природы, а от невыносимых условий, и жалеешь их. Но когда вот так, вдруг, лично тебе – все-таки обидно. Что ему, трудно просто сказать «извините»? Но как мгновенно он опознал во мне чужого…

Поезд подошел наконец к «Охотному ряду», Андрей протолкался к выходу, двинулся, поглядывая на указатели, по подземному переходу и вынырнул на поверхность на углу Тверской, точно напротив «Фремдгаста».

Он всегда здесь останавливался: не так много в Москве гостиниц, где позволено селиться иностранцам, и «Фремдгаст» среди них был, пожалуй, самой дешевой, хотя и тут драли безбожно за каждый чих. Администратор Андрея узнал, но виду не подал – в НР не принято иметь знакомых среди иностранцев – принял паспорт, подтвердил, что да, номер ему заказан из дирекции института, и протянул то, что тут называлось регистрационным листком, – бланк с вопросами. Имя, отчество, фамилия, год рождения, национальность, место рождения, место жительства, профессия, место работы, дата приезда, дата выезда, цель приезда… Господи, вздохнул Андрей, заполняя графу за графой, зачем им все это надо? Зачем им место рождения отца и матери? Зачем им имя, отчество и фамилия супруга/супруги и количество и возраст детей? Нет у меня детей, подумал он сердито, ставя прочерк в соответствующей графе. По крайней мере, пока нет – но этого я вам не напишу.

Лифт с бронзовыми завитушками и лифтер – лифтер! – который весь день ездит вверх и вниз, нажимая на кнопки, ну и следит заодно, кто куда с кем поднимается и спускается. Коридор, покрытый толстой красной ковровой дорожкой с зелеными полосами по краям. Вот он, тот же, что полгода назад, номер 1104, помню, с окнами во двор. Массивный ключ, приделанный к огромной деревянной груше, чтобы не унесли ненароком, открыл дверь со второй попытки. Точно, именно здесь я в прошлый раз жил, еще в ванной справа кафель был треснутый, смешная такая трещина, похожа на кошку. Андрей заглянул в ванную – точно, кошка.

Кровать, письменный столик, шкаф, кресло, журнальный столик, на нем газета. Вчерашний номер «Нации». Андрей поставил сумку на низкий столик. Над столиком репродуктор, звук приглушен, что-то негромко кричит. Андрей прислушался: шла какая-то историческая передача, высокий мужской голос говорил: «Уже в конце девятнадцатого века, в восьмидесятые годы в высшем военном командовании Российской империи более сорока процентов занимали немцы. В Министерстве иностранных дел их было еще больше – пятьдесят семь процентов, а в государственных учреждениях, требовавших технических знаний и образования, – и того больше. Так, в Министерстве почт и телеграфов немцев было шестьдесят два процента. Почему это так?» Дальше Андрей слушать не стал, выключил звук, буркнув «русских немцев, русских!» – была у него такая привычка, дома он тоже всегда разговаривал с телевизором.

Вытащил из сумки немногую одежду, разложил и развесил в шкафу, вымыл руки, сполоснул лицо и сел в кресло, развернув «Нацию». В институт утром идти смысла нет, никого там раньше двенадцати не застанешь. Есть не хотелось, хватало пока вагонного завтрака и кофе, так что часа полтора есть, можно посидеть спокойно, почитать.

Глава 4

В двадцать втором году, когда жизнь копенгагенской колонии наладилась, Петр Николаевич ощутил, что скучает. Небольшая их квартирка на кривой и короткой Лаксегеде неподалеку от Королевской площади располагалась удачно, минутах в пятнадцати ходу от единственной в городе православной церкви Святого Александра Невского, куда Петр Николаевич с тремя сестрами ходили каждое воскресенье. Церковь стояла непривычно – обычное здание в ряду других домов по улице Бредгеде, ничем, кроме золоченых куполов, из улицы не выделявшееся, так что если не смотреть вверх, в небо, то можно было пройти мимо и не заметить, что это храм. Ну понятно: земли мало, не то что в России, где каждый храм с обзором, на холме или на площади. Такое расположение храма создавало некоторые неудобства, особенно на Пасху, когда крестным ходом шли вокруг всего квартала, потому что только церковь было не обойти.

Прихожан было немного, человек тридцать. Собственно, почти все жившие в Копенгагене русские эмигранты ходили сюда. У многих росли дети, и Петр Николаевич решил, что детям нужна воскресная школа: по-датски копенгагенские русские дети болтали бойко, а вот русский явно у некоторых хромал, и грех было не попытаться такой утрате корней воспрепятствовать. Русский забывать было никак нельзя: ну сколько продержатся большевики? Ну еще максимум года три – потом ведь домой ехать…

Отец Иоанн, хотя и серб, по-русски почти не говоривший, против занятий не возражал, напротив, идею поддержал, благо помещение соответствующее в церкви имелось: довольно большое, полуподвальное, разделенное на несколько отсеков. В одном отсеке устроили русскую библиотеку, работавшую по субботам и воскресеньям, и Елена, средняя, с удовольствием взяла на себя обязанность выдавать и принимать книги: она вообще любила книги, не только читать, но и просто сидеть в полутемном пыльноватом помещении среди стеллажей, разглядывать разнокалиберные корешки, сортировать, расставлять и переставлять, подклеивать порванные страницы. Книги собрали по прихожанам, получилось штук триста пятьдесят, в основном классика, и собрание постоянно пополнялось. Советских книг, впрочем, не выписывали, зато скидывались и выписывали из Берлина, Парижа, Лондона выходившие там русские новинки. Не всё, конечно: копенгагенские русские жили в те годы не так чтобы богато.

В другой же комнате, побольше и посветлее, поставили стулья и столы, и Петр Николаевич читал здесь детям лекции по русской истории и литературе. Читал неплохо – все-таки гимназию успел закончить, да и домашние учителя в свое время постарались, те самые, с которыми ездили в Европу для расширения кругозора.

Так и жили – размеренно и спокойно, ожидая, когда, наконец, большевики в России куда-нибудь исчезнут и можно будет вернуться домой. Петр Николаевич раз в год ездил к отцу в Констанц повидаться. Обычно осенью, недели на две-три – на фабрике ценили и отпускали на сколько просил, только бы не взял расчет.

В декабре из Совдепии приехала – по нансеновскому паспорту и с большими хлопотами – мать одного из копенгагенских русских, Георгия Лахтина, тоже бывшего морского офицера. Почему, впрочем, бывшего? Он себя бывшим не считал. Добиралась с приключениями. Больная, по дороге ее ограбили, так что приехала буквально без ничего, но письмо Петро Ковальчука довезла. Боцман писал, что письмо получил, спасибо (это через два-то года!), что жив, что устроился на работу сторожем и кое-как сводит концы с концами, что все имущество и все деньги конфисковали большевики, а что не нашли – приходится потихоньку продавать, чтобы как-то прокормиться. В заключение писал, что соскучился без дочерей и очень хотел бы их повидать.

Поскольку словесное выражение родительских чувств было боцману совершенно не свойственно, Петр Николаевич и сестры прочитали концовку письма единственно возможным способом: боцман просит вытащить его из Совдепии. Снова стали хлопотать, обратились в советское посольство, открытое к тому времени в Копенгагене, получили отказ. Пошла Ольга – старшая, самая рассудительная и сдержанная, вернулась чуть не в слезах – а ведь не плакала никогда, за старшую считалась в их странной семье. Пошел Петр Николаевич – тоже неудачно. Стали искать связи, знакомства, кое-что нашли – как ни странно, отец Иоанн сумел помочь. В общем, в конце концов, удалось для боцмана раздобыть все тот же нансеновский паспорт. Приехал – дочери ахнули – всегда крепкий был, рослый, а тут маленький, согнутый, кожа да кости, еле ходит, весь в каких-то фурункулах и язвах, и выглядит не на свои шестьдесят с небольшим, а минимум лет на десять старше.

Про петроградское житье рассказывал скупо – видимо, крепко ему досталось, – но на поправку пошел быстро. Датские булочки и шоколад свое дело сделали – через пару месяцев пропали фурункулы, округлилось лицо, снова заблестели глаза. Ольга, лучше других знавшая приемного отца, сказала как-то Петру с улыбкой: «Не усидит».

И точно – не усидел. После Рождества стал по утрам уходить, писал и получал какие-то письма, явно задумав какую-то комбинацию, но молодым ничего не рассказывал. А те не спрашивали – понимали, что бессмысленно, не расскажет, пока не закончит.

Однажды вечером, в феврале было дело, когда все собрались, объявил, что получил от германского посольства документы и едет к бывшему своему командиру Николаю Карловичу в Констанц. И письмо от него показал.

«Милостивый государь Петро Юхимович, – писал Николай Карлович, который всегда, невзирая на свой высокий чин и многолетнее тесное знакомство, обращался к боцману исключительно по имени-отчеству, и тот, естественно, субординацию тоже не забывал, – не могу тебе передать, как я рад, что ты получил необходимые бумаги и скоро приедешь. Я велел уже приготовить тебе комнаты, поживешь у меня, сколько захочешь. А лучше остался бы ты, брат, насовсем. Денег хватит. И помни, что это наши общие деньги. То, что ты пишешь про петербургские наши авуары – ничего другого и ожидать невозможно было в этом хаосе. Чудо еще, что ты сумел так много реализовать и детей снабдить на первое время. Я вчера открыл на твое имя счет здесь в моем банке и перевел туда твою долю. Подробный отчет о делах дам при встрече, сейчас же только скажу, что дела наши в хорошем состоянии, насколько это возможно при нынешней неустойчивой конъюнктуре. Благодарение Богу, хоть эта немецкая инфляция Швейцарии не коснулась. Чековую книжку высылаю с этим письмом, чтобы ты не чувствовал себя никому обязанным». И далее шли подробнейшие инструкции – на какой поезд сесть, где пересесть и как добраться до Констанца, и чтобы телеграфировал дату приезда.

– Вот и хорошо, – сказала рассудительная Елена, – старикам вместе не так тоскливо будет. Будут вместе предаваться воспоминаниям.

Так ей тогда казалось, что вся жизнь в прошлом.

* * *

Боцман убыл в середине марта, а в начале ноября 1923 года Петр Николаевич в очередной раз поехал к отцу в Констанц. Отпуск ему в этот раз предоставили королевский – три с половиной недели, не считая дороги, при условии, что он из Констанца заскочит ненадолго в Мюнхен на фабрику, с которой у фирмы Петра Николаевича наклевывался контракт.

Поезд из Копенгагена как раз и шел через Мюнхен, и Петр Николаевич решил сначала заехать на фабрику, покончить с делами, а уж потом добираться до Констанца. Недопустимость морген морген нур нихт хойте[1] была впечатана в его русско-немецкую голову на удивление прочно, несмотря на юношеское эсерство, и отклонения от раз и навсегда принятых правил поведения воспринимались им чуть ли не как крах мира – каковым, впрочем, несомненно и были бы, если бы он их себе позволял. Но не позволял никогда.

Пока же Петр Николаевич в одиннадцатом часу утра сошел с копенгагенского поезда на платформу мюнхенского вокзала, имея при себе, как всегда, всего один чемоданчик, столь легкий, что звать носильщика никакого смысла не было (любил путешествовать налегке, и своим умением обходиться малым и это малое ловко и компактно упаковывать немало гордился), и пошел через привокзальную площадь в сторону Карлсплатц, наслаждаясь довольно теплым по копенгагенским меркам солнечным ноябрьским утром. На Карлсплатц, точнее на одной из прилегающих улиц, был у него давно присмотрен симпатичный, совершенно домашний пансион, в котором немолодая уже, но на изумление энергичная и жизнерадостная фрау Мюллер всегда с удовольствием его принимала. И место удобное, от вокзала пешком десять минут и до штаб-квартиры дружественной компании – на штрассенбане по прямой, без пересадки – тоже не больше пятнадцати.

Фрау Мюллер вполне предсказуемо обрадовалась, захлопотала, повела на второй этаж, открыла ключиком дверь, показала рукой – битте, мол, улыбаясь, оставила. Петр Николаевич снял пальто, пиджак, жилет, галстук, быстро развесил и разложил в шкафу и комоде немногочисленные пожитки, сполоснул лицо, надел халат, сел в кресло, взял со столика номер сегодняшней мюнхенской Beobachter и хмыкнул: с первой полосы в глаза бросились аршинными буквами набранные слова: «Попытка государственного переворота!»

Петр Николаевич помнил, как четыре года назад здесь же, в беспокойном Мюнхене, возникла невесть откуда Баварская советская республика, просуществовавшая всего три недели, и потому очередная выходка баварцев его не слишком обеспокоила. Он стал читать. Оказалось, что накануне какие-то неизвестные, называющие себя рабочей национал-социалистической партией, устроили стрельбу в пивной «Бюргербройкеллер», взяли в заложники члена правительства Баварии фон Кара, который, на свою беду, назначил там свое выступление, а также командующего баварскими вооруженными силами фон Лоссова, и провозгласили себя «баварским и германским правительством». Назывались имена – как известные Петру Николаевичу, такие как Штрейхер и генерал Людендорф, так и неизвестные в Дании, но явно известные в Мюнхене, – Адольф Гитлер и Герман Геринг. Цитировались слова этого Гитлера, который якобы выстрелил из револьвера в потолок и закричал, что началась национальная революция и что никому не разрешается уходить из пивной.

Петр Николаевич снова хмыкнул: он знал эту пивную – огромный, вмещавший больше тысячи человек подвал, откуда ни один здравомыслящий баварец, коли уж пришел, раньше полуночи и так не уйдет – независимо от стрельбы в потолок. А корреспондент явно был на месте, пил пиво вместе со всеми и в очевидцы попал случайно – просто повезло.

Отложив газету, Петр Николаевич спустился вниз, спросил у фрау Мюллер чашку кофе и сел за столик слева от стойки, у окна. В контору он собирался зайти после обеда, часа в три, а теперь было полдвенадцатого, и Петр Николаевич намеревался провести оставшиеся часы неторопливо, погулять по городу, может быть, если будет настроение, зайти в знаменитый Английский сад либо в Пинакотеку, переночевать и наутро отправиться дальше, в Констанц, к отцу.

Неожиданно с улицы донесся звук выстрела. Моментально вспомнился Петроград – даже как будто все кругом вдруг потемнело и стало холоднее. Потом еще один, потом сразу вроде как залп…

– Was ist… – поднял он изумленные глаза на фрау Мюллер, что-то вытиравшую за стойкой, и наткнулся на такой же изумленный взгляд. – Frau Müller?

– Не знаю, герр Рихтер, – ответила фрау. – Вчера говорили, что эти, которых флаг еще такой забавный, ломаный крест, собирались сегодня маршировать. Но неужели они стали бы стрелять?!

Петр Николаевич вышел на крыльцо. В дальнем конце улицы видны были фигурки бегущих людей, пробежал человек с флагом, потом показались конные полицейские, затем все стихло. Выстрелов больше не было.

– Ah, die unermüdliche Bayern… Sie sind ewig unzufrieden[2]… – запричитала фрау Мюллер, когда он вернулся: сама она была из Тюрингии и критиковала баварские порядки по любому поводу.

– Не переживайте, фрау Мюллер, – ответил Петр Николаевич, – все это не слишком серьезно. Ну, пошумели…

– Ты представляешь, – говорил через два дня Петр Николаевич отцу, сидя напротив него в кресле в гостиной его констанцского дома, – у этих национал-социалистов, как они себя называют, оказывается, есть боевые отряды типа итальянских фашистских, и даже вооруженные. В Мюнхене, когда я там был, они устроили настоящую стрельбу.

– Да, я читал про них. И про это их шествие читал, – вздохнул отец. – В газетах писали. Стреляли, правда, в основном не они, а в них. Говорят, что это серьезная сила.

Оказалось, что адмирал давно уже следит за этими неугомонными баварцами, даже стал выписывать мюнхенскую газету и выискивать про них новости. Он рассказал сыну, что один из их лидеров на самом деле бывший австрийский ефрейтор, а другие – тоже в основном не баварцы, а собрались со всей Германии, самого разного происхождения, есть и бывшие военные, даже один летчик; что политические лозунги у них вполне разумные – борьба с марксизмом, противостояние социалистам с опорой на национальную немецкую идею, и что популярность их движения растет очень быстро.

– Их лидер, этот Гитлер, клянется, что станет тем человеком, который уничтожит марксизм. С одной стороны, хорошо бы, – Николай Карлович улыбнулся, – а с другой стороны, как можно уничтожить социальную теорию?

– Ну, он имеет в виду, скорее всего, политическую практику марксизма, а не идеи.

– Так бы и говорил. Ты же знаешь, Петенька, что все беды начинаются от небрежности в словах… Так что ты присмотрись к ним: может быть, дело не только в том, что баварцы sind ewig unzufrieden[3]…

И Петр Николаевич стал присматриваться. Мюнхенские события газеты быстро прозвали «пивным путчем» и довольно много о них писали. Постепенно стала проясняться общая картина, появились имена, за ними лица, идеи, высказывания: газеты писали о братьях Штрассерах, все чаще поминалось странное слово «свастика», у человека, пробежавшего со знаменем в конце улицы (а на знамени красовалась та самая свастика), появилось имя – Гиммлер, он оказался личным секретарем Грегора Штрассера. Вообще членов движения оказалось на удивление немного, их имена все время повторялись. Журналисты раскопали историю про штурмовые отряды СА – якобы военизированную организацию, созданную неким Герингом, бывшим военным летчиком и выходцем из кадровой офицерской семьи. Публика в движении действительно была пестрая, был даже один хромой доцент, неудавшийся журналист, защитивший диссертацию по немецкому романтизму – этого-то как занесло в полувоенную организацию?

Самым ярким лицом в движении был один из его лидеров, тот самый бывший австрийский ефрейтор, прирожденный оратор, обладавший, по словам слышавших его журналистов, каким-то даром магнетического воздействия на слушателей – Петр Николаевич, прочитав это, тут же вспомнил Петроград 1918 года и речь Троцкого, точно так же завораживающе действовавшего на толпу. В конце февраля 1924-го газеты стали публиковать материалы процесса над путчистами. Адольф Гитлер от адвокатов отказался, защищал себя сам. На Петра Николаевича, да и не только на него, речь Гитлера на суде произвела сильное впечатление.

– Вот, – кричал он сестрам, – читайте! Наконец-то кто-то открыто все это произнес!

«Германия, – говорил Гитлер, – только тогда станет свободной, когда марксизм будет уничтожен».

– И не только Германия! – волновался Петр Николаевич.

«Я с самого начала стремился, – говорил Гитлер, – к тому, что в тысячу раз выше должности министра. Я хотел стать тем, кто уничтожит марксизм».

– Вот настоящий патриот! – восклицал Петр Николаевич, забывая отцовские наставления.

«Я верю, что наступит час, когда люди на улицах, стоящие под знаменами со свастикой, объединятся с теми, кто в нас стрелял девятого ноября. Однажды пробьет час, и эти разрозненные отряды превратятся в батальоны, батальоны – в полки, полки – в дивизии», – говорил Гитлер.

– Они сметут эту коммунистическую заразу! – кричал Петр Николаевич, не до конца еще утративший в свои неполные тридцать, несмотря на совдеповский опыт, детскую веру в простые решения.

«И тогда, господа судьи, уже не вы будете выносить нам приговор, а вечный суд истории рассудит нас – и он снимет с нас обвинения в измене. Я знаю, что вы накажете нас, но тот, другой, высший суд не спросит нас, совершали ли мы государственную измену или нет», – говорил Гитлер.

– Они не изменники, они спасители Германии! – горячился Петр Николаевич.

Отец его, как всегда, оказался прав: многие судьи втайне разделяли идеи движения, наказаны путчисты были весьма умеренно, судебный процесс и газеты сделали скромное баварское движение неожиданно популярным, и в декабре 1924 года в Рейсхстаг от вновь созданной национал-социалистической партии прошло целых сорок депутатов. Это был успех.

Годы спустя, когда он уже и сам жил в Мюнхене, Петр Николаевич встретил на улице свою бывшую хозяйку, ту самую фрау Мюллер – такую же румяную и отглаженную, но похудевшую и погрустневшую. Та обрадовалась:

– Ах, герр Рихтер, как приятно вас видеть! Вы надолго к нам? Нет? И то верно, что у нас сейчас порядочному человеку делать? А какой у нас до Великой войны был город! Мюнхенский карнавал – кто сейчас поверит, что король карнавала бывал важнее бургомистра! Перед войной у нас все было – и митинги, и оппозиция, и газеты – и карикатуры на самого кайзера! Кто сейчас в это поверит? А улицы! Веселые, шумные, яркие… Вы-то уже не застали, вы-то уже приезжали, когда мы стали победнее жить. А до войны… но сначала эти идиоты устроили себе войну, потом началась разруха, потом эти, коричневые… сейчас-то какие карнавалы…

Распрощались тепло. И больше никогда не встречались.

* * *

В 1924 году, незадолго до суда над мюнхенскими путчистами, пришла телеграмма от Николая Карловича: умер боцман. Вечером, как обычно, посидели с бывшим командиром, выпили на сон грядущий по стаканчику, повспоминали тихоокеанские дела, разошлись по комнатам. Утром боцман долго не выходил, врач сказал – умер во сне.

Хоронили под Рождество, вся копенгагенская колония приехала. Боцман лежал в гробу в парадной форме, лицо умиротворенное, усы седые совсем. В Констанце православного священника не было, зато приехал отпевать сам владыка из Мюнхена, давний приятель Николая Карловича, уважил. Сестры плакали, Петр Николаевич сдерживался, адмирал произнес речь. Поминки устроили по-русски. Адмирал снова говорил в том смысле, что вот остался он один и не пора ли детям подумать о переезде.

Весной 1925-го Елена, тридцатипятилетняя, уже и не надеявшаяся, вышла замуж за Йенса Йенсена – типичного датчанина, но православного, сменившего почему-то свою церковь на русскую под влиянием неведомо каких чувств: был он крайне молчалив, и что там у него в его датской башке делалось, сказать трудно. Там, в церкви, и познакомились, там и венчались. И стала Елена Хеленой Йенсен. Переехала к мужу, через год родила двойню, мальчиков, назвали Ян и Томас. Петр Николаевич шутил, что мальчиков ждет карьера чиновников колониального ведомства: есть ведь у Дании в Карибском море колонии, два острова, Сент-Ян и Сент-Томас…

Идею переезда в Германию, поближе к адмиралу, обсуждали все чаще, и все реальнее становился этот переезд. Остановились на Мюнхене: у предприятия Петра Николаевича оказались связи с мюнхенскими кондитерами, потребовался там свой представитель, и дирекция не возражала против перевода. Еленин муж, немцев не любивший, идею переезда не поддержал, да и куда из налаженного копенгагенского быта с двумя малышами… Весной 1926 года Петр Николаевич с Ольгой и Верой перебрались жить в Мюнхен.

Поселились в маленькой квартирке неподалеку от вокзала, на Гетештрассе, неширокой улице, застроенной в основном доходными домами. Вход в квартиру был странный, вровень с мостовой, без крыльца или хотя бы площадки – прямо с улицы открывали дверь и оказывались в квартире, что для русского северного человека, да и для датчанина, было удивительно, но привыкли. А сама квартирка – ну точно специально для них была построена. Сразу за дверью небольшая прихожая с зеркалом, вешалкой и стойкой для зонтов, все от прежних хозяев, и прихожая эта тут же, без двери или хотя бы символической какой арки, расширялась в большое пространство метров сорок квадратных, что-то вроде того, что на полтавщине называют «зало», а в Англии – sitting room. Где, собственно, вся жизнь и происходила: здесь сидели вечерами, здесь слушали по радиоприемнику музыку и речи Адольфа Гитлера, все более нравившиеся Петру Николаевичу своей простотой, явным и яростным антикоммунизмом и ясностью целей. Ольга, впрочем, не одобряла этого его увлечения, но успокаивала себя, что это мальчишеский восторг перед военным строем, строгой формой, оружием и портупеями, подтянутостью и молодцеватостью, и что это пройдет.

В этой «зале» и гостей принимали, в основном политические ведя разговоры; своих копенгагенских связей Петр Николаевич не только не растерял, а еще и преумножил, быстро через владыку и местный православный приход найдя русских эмигрантов. С некоторыми подружился. Раза два в год, обычно на Рождество и на Пасху, приезжала из Копенгагена Елена с мужем, двойню временно сдав мужниным родным, тогда им стелили все там же, в «зале», на широкой тахте, только ширму ставили.

Из этого общего пространства четыре двери вели в разные стороны, три в спальни: дверь Петра Николаевича – слева, две двери сестер – справа; четвертая дверь, прямо, – в коридорчик с довольно просторной кухней, вполне современной ванной и крохотной комнатенкой прислуги. Постоянной прислуги, впрочем, не было, комнатенка пустовала, служила складом всякого хлама, которым как-то быстро обрастаешь, живя на одном месте. Обходились прислугой приходящей и своими силами.

Забавно было наблюдать по утрам, как члены этой странной семьи выползают из своих спален, нисколько друг друга не стесняясь, нечесаные, в ночных рубашках, пижамах, а то и вовсе в полотенце завернувшись, сталкиваются у дверей ванной комнаты, галантно уступая друг другу очередь и совершенно забывая, что вообще-то обе сестры, особенно младшая, вполне могли бы в таком виде вызывать у Петра Николаевича отнюдь не братские мысли и чувства. Но вот ведь не вызывали.

Так, во всяком случае, говорила Вера Андрею, когда тот подрос и способен был уже сюжет оценить. Впрочем, обсуждала она это с сыном неохотно, то ли по природной деликатности, то ли знала что-то, о чем говорить не хотела. Но когда доходило до Дюрера, тут уверена была: да, с Дюрера все и началось, с Дюрером именно так все и было.

Глава 5

Искусство чтения эрэнэровских газет Андрей освоил не сразу. Во-первых, их следовало читать с конца, с отдела юмора и спорта, постепенно двигаясь к началу, к передовице – только так можно было прочитать всё. Во-вторых, читать следовало между строк – так это тут называлось – и важно было постоянно держать в голове вопрос: не что именно написано, а почему это написано именно так и именно теперь. И еще одному фокусу Андрея научил Павел (о Павле потом): читая передовицу, следовало провести пальцем по газетному столбцу сверху вниз, пока палец не наткнется на слова «Вместе с тем…», стоящие в начале абзаца. Чаще всего это был третий абзац, иногда четвертый, редко – пятый (какой именно абзац по порядку начинался этими магическими словами, тоже следовало замечать, но что это значило, Андрей уже не помнил) – и читать следовало отсюда, а все, что выше – читать не стоило.

Передовица во вчерашней «Нации», лежавшей на столике гостиничного номера, называлась «Во имя священного равенства». В начале, как всегда, сплошные славословия национал-социализму и проклятия коммунизму – Андрей скользнул взглядом вниз, нашел магические слова…

«Вместе с тем чудовищность совершенных преступлений, грандиозность военных побед и фатальность поражения не устают будоражить умы. Как случилось, что громадная Россия, находящаяся в начале века на культурном и экономическом подъеме, стала камерой пыток для миллионов людей? Как кучке преступников удавалось править страной с такой эффективностью, что разрушенная революцией и гражданской войной страна менее чем за 20 лет смогла не только встать на ноги, но и создать современную промышленность, но и завоевать бо́льшую часть Европы? Как удалось этим преступникам насадить в цивилизованной Европе свой чудовищный режим? Как случилось, что, чтобы навсегда свергнуть кроваво-красные знамена, реявшие от Тихого океана до Лиона, от Балкан до Скандинавии, пришлось заплатить 30 миллионами человеческих жизней?»

«Любопытно, – подумал Андрей, – значит, большевики управляли страной эффективно? Создали в короткие сроки военную промышленность? Оснастили армию? Мерещится мне или тут звучит оттенок зависти? Уж не призывают ли они воспользоваться тем опытом? Не впрямую, конечно, намеками, но все же? Значит, кто-то на вершине власти – а другим писать передовые в “Нации” не доверят – недоволен тем, как обстоят в стране дела?»

Андрей отложил газету, потянулся в кресле и вспомнил, как лет десять назад он сидел в университетской библиотеке и читал в «Нации» большую статью, подписанную «А. Иванов», в которой доказывалось, что между полноценными, зрелыми нациями, вместе идущими по пути национал-социализма, не может быть войн. Причинами войн, объяснял этот Иванов, всегда были неудовлетворенные амбиции мирового космополитизма, стремление переделить и переделать мир. Зрелым же нациям нечего делить: они настолько герметичны, самодостаточны и цельны, что у них не может быть претензий к соседям. Разве может быть война, например, между германской и римской нациями? Разве германской нации нужно что-то, что есть у римской? Или наоборот? Именно поэтому Германский рейх и Итальянская республика живут и будут жить в вечном мире и согласии. А вот космополитичные, индивидуалистичные и потому вечно неудовлетворенные американцы и французы, канадцы и британцы, не имеющие ясных корней… и так далее.

Рассуждение это, помнится, произвело на Андрея большое впечатление: он тогда подумал, что, если это правда, то национал-социализму можно многое простить. Он даже, помнится, целый семинар посвятил обсуждению этой идеи: поскольку война – это кромешный ужас, особенно современная война, а национал-социализм исключает возможность войн, означает ли это, что за национал-социализмом будущее? Семинар прошел очень живо, студенты спорили, приводили аргументы за и против… Эта мысль потом преследовала Андрея – до тех пор, пока не вспыхнула Корейская война, в которой зрелая японская нация напала на не менее зрелую корейскую нацию, разрушив все иллюзии и все надежды на мир, а мир, грустно подумал тогда Андрей, – это было единственное, ради чего я готов был если не принять национал-социализм, то хотя бы мириться с ним.

Читать газету Андрею надоело. Посидел еще в кресле, слегка подремал, посмотрел на часы – полдень.

Накинув плащ, Андрей вышел из «Фремдгаста» и двинулся вверх по Тверской. Идти был недалеко: Институт народоведения им. Павла Флоренского занимал громадное здание на Большой Дмитровке, между Тверским проездом и Столешниковым. Громадный серый фасад, украшенный барельефами Гердера, Ницше, самого Флоренского и еще какого-то весьма представительного бородача – Андрей всегда забывал, кто это, – уходил ввысь; в центре была… слово «дверь» к этому мегалитическому сооружению явно не подходило, хотелось сказать «портал». С трудом открыв тяжелую створку, Андрей вошел в вестибюль.

Вся дальнейшая процедура – военизированная охрана, бюро пропусков, придирчивое чтение его документов, плотный картонный прямоугольник пропуска, турникет, тщательная проверка другим охранником только что полученного пропуска – была Андрею хорошо знакома. В первый раз она вызвала у него веселое изумление, и он даже позволял себе шутить: что такого секретного может быть в народоведении, что требует столь серьезной охраны?! Но на эти шутки никто из сотрудников не улыбался, все относились к охране как к чему-то необходимому и совершенно нормальному, и Андрей смирился.

Подав в окошечко паспорт и командировочное удостоверение, выписанное факультетской секретаршей специально для этого случая, он стал ждать, зная по опыту, что процедура проверки меньше десяти минут не займет. Глаза его скользили по серым мраморным стенам, на которых были закреплены большие мраморные же доски, на сей раз белые, с выбитыми на них золотыми кириллическими буквами, стилизованными под готические.

На первой: «Самое естественное государство – то, где живет один народ с единым национальным характером».

«Возможно, старик и прав, – подумал Андрей, – но куда девать другие народы?»

На соседней: «Раса – это все то, что духовно и физически объединяет определенную группу высших людей».

«Ван ден Брука могли бы и снять уже, – мысленно прокомментировал Андрей, – все-таки времена не те».

На третьей: «Генетический дух и характер народа необъясним и неугасим; он стар, как народ, стар, как страна, которую этот народ населял».

«Удобное понятие, – хмыкнул про себя Андрей, – необъяснимое, неопределимое, вездесущее, овеяно веками, попробуй поспорь».

Окошечко стукнуло, чья-то рука, показав краешек серого форменного обшлага, выложила на полочку паспорт, командировочное и светло-зеленую картонку пропуска.

Поднявшись по мраморной лестнице на второй этаж, Андрей дошел до резной дубовой двери, на которой красовалась медная табличка:

Заместитель директора по научной работе Рихард Всеволодович Новико́в

Именно с таким ударением, это важно, вспомнил Андрей, как важно и не перепутать инициалы: не Р. В., а непременно Р. Вс. В приемной никого не было, только секретарь, который Андрея знал и потому пропуск ему отметил без проволочек и в кабинет пригласил почти сразу.

– Андрей! – Рихард вышел к нему из-за огромного заваленного бумагами и книгами стола. – Как я рад!

Обнялись, сели в кресла по обе стороны журнального столика, довольно шаткого на вид.

– Надолго к нам? – спросил Рихард.

– Нет, на несколько дней, в архивы. Подпишете мне отношения, как обычно, Рихард Всеволодович?

– Вам – с удовольствием, – усмехнулся тот.

С формальностями покончили быстро, Андрей упрятал драгоценные бумаги в сумку, секретарша принесла кофе, Рихард достал обязательный шнапс, Андрей – столь же обязательный подарок, американскую паркеровскую ручку.

– Спасибо, и ваше здоровье, – сказал Рихард, приподнимая стаканчик, и продолжал со странной снисходительной интонацией: – Ну, как там жизнь в Петербурге?

– Да все по-прежнему, – улыбнулся Андрей, зная, что разговора про политику не избежать, что это так же обязательно, как шнапс и подарки. – Загниваем помаленьку.

– Что, все джаз да макдоналдсы да кока-кола? И все американское, ничего своего?

– Нет, почему. В «Маках» работают наши русские ребята, а кока-кола отлично идет под джаз – во всяком случае, не хуже пива.

– Гадость эта ваша кока-кола. И ведь есть же русская музыка, зачем вам эта какофония? Вот у нас радио включишь – культура, классическая музыка – и какая музыка! Великие немцы. Великие русские композиторы. А у вас…

– Кому что нравится, – примирительно сказал Андрей, – люди разные.

– Ну, да: социальное расслоение, богатые и бедные, все решают деньги. Знаю, знаю, – продолжал Рихард. – И вам наплевать, что люди страдают, что они вынуждены крутить это беличье колесо с утра до вечера, чтобы элементарно не умереть с голоду…

– Не преувеличивайте, – сказал было Андрей, но Рихард не слушал, он продолжал говорить громко и четко, как будто обращаясь не к Андрею, а к кому-то другому.

– Каждый за себя, индивидуализм в полный рост, никакой поддержки от государства, голый человек на голой земле… Как же вы не понимаете, что идея единой нации дает тепло, чувство защищенности, чувство локтя? Что людям холодно жить без этого чувства?

– Тут приходится выбирать, – парировал Андрей. – Холодно – но зато власть народа, а если тепло – то власть верхушки. Безраздельная власть. Полное отсутствие свободы.

– Но вы же не будете отрицать, – Рихард пружинисто поднялся с кресла и потер руки, – что идеальное государство – это именно тоталитарное государство с совершенной организацией и системой контроля, антииндивидуалистическое в своей сути, наглухо замкнутое от внешнего мира?

Андрей молчал, зная, что теперь Рихарда не остановить, пока не выговорится.

– Это государство требует от своих подданных преданности, подчинения и беззаветного служения целому, заботясь о том, чтобы желания и потребности подданных полностью совпадали с желаниями и потребностями государства как целого. Только такая система способна сделать счастливыми всех людей – всех без исключения. И естественно, на вершине такого государства стоит вождь – гениальная харизматическая личность, ницшеанский сверхчеловек! Все эти права человека, выборность власти, гражданские свободы – старая ветошь, которой место в крематории…

– Ну, естественно, – зло отозвался Андрей, – по крематориям вы специалисты.

– Зачем вы так? – поморщился Рихард. – Были, конечно, перегибы, которые давно и безоговорочно осуждены партией. Мы, естественно, несовершенны, да и не можем быть совершенны. Процесс рождения сверхчеловека, небесного вождя, как и процесс создания идеальных подданных – да-да, не улыбайтесь, нынешние людишки, даже наши, даже немцы, пока еще далеко до идеала не дотягивают! – это долгий процесс, и один бог знает, займет ли этот процесс десятки, сотни или тысячи лет. Великий Флоренский писал… – Рихард не глядя снял со стеллажа книгу, листнул, нашел закладку. – «Как суррогат такого лица, как переходная ступень истории, появляются деятели вроде Муссолини, Гитлера и др. Исторически появление их целесообразно, поскольку отучает массы от демократического образа мышления, от партийных, парламентских и прочих подобных предрассудков». – Он помолчал, потом продолжил, подняв глаза от страницы и явно читая наизусть: – «Эти лица, эти великие люди – лишь первые шаги, первые попытки человечества создать сверхчеловека. И как бы ни назывался этот вождь – диктатором, правителем, императором или как-нибудь еще, люди будут подчиняться ему не из страха, а в силу трепетного сознания, что перед нами живое чудо».

– Рихард, поймите, – сказал Андрей. – Меня не надо убеждать в том, что наша система далека от совершенства, что ее нужно как следует перетряхнуть, обновить, очистить. Но согласитесь, что в ней есть здравое зерно, и если просто заменить нашу систему на вашу, добра не будет. Нужен какой-то компромисс, какая-то, что ли, конвергенция, нужно взять все лучшее от нашей системы – свободу личности, свободу инициативы, подконтрольность государства обществу, и все лучшее от вашей – единство целей, равенство, социальную защищенность…

– Наивные мечтания! – сердито буркнул Рихард. – Какой может быть компромисс? Как можно соединить несоединимое? Да даже если бы и можно было – ваши же никогда не согласятся серьезно об этом говорить. – Он вдруг остро и пристально глянул в глаза Андрею. – Или согласятся?

– Уверяю вас, – сказал Андрей, – половина моих знакомых думает так же, как я, а среди них есть довольно серьезные люди.

– Меня больше волнует вторая половина ваших знакомых, – усмехнулся Рихард и встал. – Пора обедать, идемте.

«Странно, – подумал Андрей, поднявшись и выходя следом за хозяином из кабинета, – эту же фразу мне утром сказал тот полковник в поезде… Закон совпадения случайностей? Или…» Но додумывать про «или» ему не хотелось, и он позволил мысли потерять четкость очертаний и уйти на глубину, туда, где в темноте лежали десятки похожих мыслей, сплющенные, как глубоководные рыбы, но живые и ждущие своего часа.

* * *

За обедом спор продолжался. Вспомнили Иосифа Бикермана, средний руки петербургского журналиста («Что вы, Андрей Петрович, нельзя говорить “еврей”, это неприлично, можно только “иудей”, я вас прошу, не перепутайте!»), который сначала агитировал евреев за социалистическую революцию, а после революции эмигрировал и стал призывать евреев покаяться, «искупить свой грех» участия в русской революции.

– Не участия, Андрей Петрович, не участия, а они ее и сделали, сбили с толку добрый, разумный русский народ.

– Все участвовали, Рихард Всеволодович, в то время все образованное общество считало своим долгом борьбу с прогнившим режимом.

– Да, монархия была обречена. Но национальная революция февраля не удержалась на национальных рельсах именно из-за них. Иудеи же неспособны создать государство – они могут только паразитировать на чужом, что доказывает, что иудеи – не нация. Вы подумайте, Андрей Петрович, ведь это единственная цивилизованная культурно-историческая группа, в истории которой не главенствуют христианские ценности. Для которой «возлюби ближнего своего» относится только к своим…

– Ну, – хмыкнул Андрей, – для вас ведь тоже лестница Лейбница начинается с немцев, а иудеи – в самом низу.

– Это точно, – согласился Рихард и добавил, понизив голос, будто собирался сказать нечто крамольное: – А с другой стороны, ведь вызывает уважение такая тысячелетняя любовь к своему народу. Чуть не сказал к нации. Нет, конечно, иудеи не нация, а культурно-историческая группа, или даже религиозно-историческая группа…

– Никогда не мог разобраться в этих ваших терминах – нации, народности, этнографические группы…

– А и не пытайтесь, – вдруг улыбнулся Рихард, – это как «Отче наш», просто повторяйте.

Обед был обильный и долгий, хотя и невкусный, и разговор продолжался до самого десерта – десертом здесь называли стакан темно-красного густого и сладкого киселя, который полагалось есть чайной ложкой и хвалить. Облизывая ложку, Андрей окончательно сформулировал для себя, на чем основаны взгляды Рихарда – да и других эрэнэровских официальных лиц, с которыми ему приходилось встречаться и разговаривать. А может, не взгляды, то есть не внутреннее убеждение, а просто так они считали нужным говорить.

Мир устроен очень просто. Он расколот на два лагеря: германский (это Рейх и его сателлиты) и иудейский (это Америка и все остальные). Есть еще «третий мир» – нейтральные страны, за которые нужно бороться. Иудейский мир впрямую так называть не принято – говорят «демократический», «олигархический», «либеральный», «индивидуалистический» – все эти слова в устах Рихарда и ему подобных означают на самом деле одно и то же – плохой. Собственного, отдельного, значения эти слова не имеют. Между этими мирами идет непрерывная война – холодная, идеологическая, а иногда и горячая – обычно на территории третьих стран, тех, которые нейтральные.

Пропагандисты и идеологи обоих лагерей постоянно и более или менее талантливо обвиняют другую сторону, используя старый журналистский принцип: сначала упростить, потом преувеличить. Святые хоругви нации, истории и славы против абсолютной ценности каждой человеческой личности. «Вы готовы подвергнуть народ бесконечным страданиям ради абстрактного блага государства, ради отвлеченной идеи», – говорят одни. «А вы, – парируют другие, – готовы приспосабливаться к чему угодно ради трусливого инстинкта самосохранения отдельной личности. Да кому она нужна, личность?» «У вас, – настаивают одни, – нация есть высшая ценность, а люди существуют не как личности, а только как часть нации и ради нации». «А вы, – отвечают другие, – декларируете благо народа, но для вас народ – это сумма личностей, объединенных в семьи. Вы ошибочно считаете, что государство – это инструмент создания, сохранения и развития нации. А вы готовы триста лет притворяться ассимилированными ради сохранения вашего рода, ваших семей и вашей шкуры?» «У вас – нелепый культ физического здоровья, все эти ваши скульптурно вылепленные мускулатуры ничего, кроме тошноты, не вызывают». – «А у вас – не менее нелепый культ книжного знания, науки и образованности. Ваши памятники этим хилякам, не способным поднять ничего тяжелее гусиного пера, вызывают только презрение». – «Для ваших граждан успех – это признание государства». – «А для ваших важен только личный успех, причем только в денежном выражении и признанный только своими».

И так далее, бесконечно по кругу, про одно и то же. Тоска какая…

Это, правда, московские либералы консервативного толка. Есть и другие варианты, но уложить все взгляды в простую схему Андрею не удавалось никогда. Что, подумал он, скорее всего значит, что ситуация сложнее, чем кажется. Я же все-таки приват-доцент Петербургского университета, усмехнулся он, я же должен понимать, что простые схемы – обычно ложные.

Глава 6

Так вот, Дюрер. По воскресеньям, понятное дело, после утренней службы ходили гулять, и тут уже склонности проявлялись, разводя иногда в разные стороны. Мужа Елены, высокого, лысоватого, неулыбчивого Йенса, Пинакотека не привлекала совершенно, ни старая, ни новая, и после службы он и Елена садились обычно в длинный мюнхенский трамвай и отправлялись по узким мюнхенским рельсам в знаменитый Английский парк, где до обеда просто гуляли. Елена говорила Ольге, когда оставались вдвоем, что гуляли почти всегда совершенно молча. Ольга долго обычно оставалась в церкви – помогала батюшке, за покупками ходила, объявления писала, хотя никаких официальных должностей в приходе не занимала. Но так уж была устроена, и так уж повелось. Часам к пяти все сходились в одном и том же ресторанчике неподалеку от дома, где их знали и по воскресеньям ждали и где они всегда – когда втроем, когда впятером – долго и со вкусом обедали.

Петр же Николаевич каждое воскресенье после службы ходил в Пинакотеку – и Вера с ним. Они любили ходить по знакомым залам, смотреть на знакомые картины, обмениваться репликами – тоже почти всегда ожидаемыми и привычными.

В то утро они остановились около Дюрера, любимого обоими, и глядели молча на портрет молодого человека в меховом воротнике, на поразительные прозрачные его, наглые и самоуверенные, несимметричные глаза, на издевательские пальцы правой руки, всегда вызывавшие у Веры восторг, а у Петра Николаевича – тоску непонятную, на эти гениально написанные черты лица – и выдающие, и скрывающие характер. Большая, в натуральную почти величину репродукция этой картины потом висела у Веры дома в Петербурге. Андрей картину эту помнил с детства и знал прекрасно, но оригинала не видел никогда, как-то не приходилось ему бывать в Мюнхене, да и не висел, говорили, больше Дюрер в Пинакотеке, был, говорили, отправлен в запасники, освобождая место для других, более своевременных и понятных народу произведений искусства. Да и мать говорила Андрею, что репродукция, конечно, хороша, но не передает, что только с оригиналом могло случиться такое чудо, которое случилось с ними в тот мартовский день 1930 года, когда она стояла перед этим полотном рядом с ним, его будущим отцом, тогда тридцатипятилетним.

Глаза молодого человека в мехах, прозрачно-голубые, неожиданно блеснули, говорил ей потом Петр. Как будто поймали в какое-то магнитное поле его глаза, так что и хотел бы отвести взгляд, не смог бы. Но он не хотел, а, наоборот, впился в них взглядом, мгновенно поняв, что это чудо, и жаждя продолжения. Рот на портрете вдруг изогнулся в тонкой презрительной гримасе, лицо совершенно ожило, и из нагло-смиренных глаз вдруг перелетела в глаза Петра Николаевича какая-то мысль. И все кончилось.

Петр Николаевич вздрогнул, схватил Веру за руку, поворачиваясь к ней с уже готовым «Веруша, мне сейчас такое привиделось!», но не произнес, потому что прямо на него смотрели дивные черные полтавские глаза, те самые, которые он знал с самого детства и в которые смотрел ежедневно, но лишь теперь наконец увидел. И в этих глазах он прочитал, что Вера знает, что и ей перелетела от портрета та же искра, и что жизнь их с этой секунды будет совершенно иной. Петр Николаевич смотрел на ее тонкое, дивного овала лицо и понимал, что говорить ничего не нужно, что и так все понятно, и они тихо, не выпуская рук друг друга, прижавшись плечами, вышли из музея на улицу мимо знавшей их и всегда болтливой, но сейчас отчего-то притихшей билетерши, и только тут Вера сказал слова, ставшие в их семье с тех пор иронической цитатой на все случаи жизни: «Петенька, как же мы Ольге-то скажем?»

* * *

Ольга приняла известие спокойно, даже радостно. Соракашестилетняя уже, хотя и отнюдь не старая дева (были и у нее романы, хотя и не принято было эту сторону жизни у них в семье обсуждать), на вновь образовавшуюся пару смотрела с легкой усмешкой – привыкла за все годы относиться к ним как к младшим несмышленышам, хотя Петру было уже тридцать пять, да и Вера не девочка далеко. На смущенное предложение подыскать другую квартиру передернула плечами – дети ведь пойдут, куда вы без меня? – пускай все остается по-прежнему, только комнату Петра Николаевича надо будет превратить в вашу спальню (Вера покраснела), а из комнаты Веры устроить что-то вроде кабинета и библиотеки. Соберем туда все книги, поставим пару кресел… И Лена со своим датчанином смогут там спать, когда будут приезжать, а не в общей.

Свадьба была скромной, из Констанца приехал Николай Карлович, из Копенгагена – Елена с Йенсом. В церковь, кроме обычных зевак, пришла фрау Мюллер и еще одна пара, сослуживец Петра Николаевича с женой, и всё. Русских в Мюнхене было немного, православные свадьбы игрались редко, и поэтому служить согласился сам владыка, а настоятель, отец Никодим, вторым номером подпевал. От фабрики молодым подарили роскошный телефункен, корпус красного дерева, ручки под бронзу, шкала светится, а сверху в ящичке граммофон, пластинки играть. Пластинок в доме сначала было мало, случайные, но потом Вера увлеклась, стала покупать, собирать коллекцию. Но это потом.

После церкви пошли в тот же ресторанчик, где всегда обедали по воскресеньям, подавали хозяин с хозяйкой, улыбались, поднесли в подарок торт. Ресторанчик хоть и недорогой, но приличный, не биргартен, скатерти крахмальные, по случаю события хозяева выставили парадные бокалы и выложили столовое серебро. Адмирал в парадном мундире произвел на хозяина большое впечатление: тот вытянулся перед ним в струнку: рядовой, ваше благородие, пехота, имею ранение, сам тосканец, война занесла в Баварию, тут с Мартой и повстречались, пятнадцать лет скоро как имею свое дело. И стал усаживать почетного гостя.

Расселись, Николай Карлович усмехался – свадьба с генералом, как положено! Потом встал и произнес речь в том смысле, что желает молодым, сыну своему и Вере, которая ему как дочь, потому что с детства у него на коленях играла, все трогала деревяшку, спрашивала, почему у него одна нога такая твердая, хотя Пит и непутевый у меня поначалу оказался, в какие-то эсеры, прости господи, подался по молодости… Тут Ольга на правах старшей осмелилась вмешаться, Николай мол Карлович, кто старое помянет… «Не перебивай!» – рыкнул моряк, пристукнув протезом, и продолжал, волнуясь, что вот ему-то, конечно, вряд ли дожить, ему-то уже семьдесят скоро, а большевики вроде крепко сидят, мерзавцы, тринадцатый год уже, и конца-края не видно, но Петр с Верой наверняка доживут, а уж дети-то их наверняка – тут Николай Карлович снова пристукнул деревяшкой – наверняка! И пускай возвращаются. В Россию. Пожелаем же молодым… и чтобы медовый месяц… (Петр встрял было, что ты, какой месяц, меня на фабрике только на неделю отпустили, но старик снова рявкнул «Не перебивай!».) Так вот, на медовый месяц, конечно, в Париж, так всегда делалось, и вот тут, прошу принять, чек в конверте, чтобы в том смысле, если расходы, а подарки сочинять, виноват, не мастак, хрустали всякие и прочие глупости, в наш-то век, вечно переезды эти, разобьется – одно огорчение, а внуки – чтобы непременно в Россию…

Конец речи получился несколько скомканный, тем более что адмирал неожиданно в нарушение всех правил поставил рюмку, вытащил из-за обшлага белого кителя громадный клетчатый носовой платок и принялся трубно в него сморкаться, чем всех гостей поверг в смущение.

Потом были еще речи, кричали горько, Петр с Верой застенчиво целовались, хозяйка заведения умиленно подпирала плечом косяк кухонной двери. Потом запели, немецкие песни вперемешку с русскими, а затем как-то разом встали и начали прощаться: Петр с Верой отправлялись на вокзал, на поезд, в свадебное путешествие. Естественно, в Париж, куда же еще.

* * *

Николай Карлович ночевал у детей, в кабинете, Елена с Йенсом – как всегда, в проходной комнате за ширмой, наотрез отказываясь нарушить традицию, хотя спальня и была свободна. Наутро встали поздно, Ольга суетилась, кормила всех завтраком. Тогда и случился у них тот разговор.

Сначала вспоминали вчерашнюю свадьбу, что Вера была хороша необычайно, а Петр был какой-то потерянный. Потом Елена слегка прошлась в том смысле, что, мол, Николай Карлович оставил завещание, точнее завет, вернуться в Россию, а это вряд ли.

Адмирал неожиданно смутился и промолчал, против обыкновения, деревяшкой по полу не стучал и голоса не повышал, сидел грустный. Ольга подсела, наклонилась к нему, положила руку на рукав куртки:

– Что загрустили?

– Грустно, Оленька, – сказал адмирал, – потому и загрустил. Мне всегда грустно смотреть, как люди пытаются строить нормальную жизнь в наше, как бы это сказать, сейсмически неустойчивое время.

– Какое время? – переспросил Йенс, который, по обыкновению, не поспевал, когда говорили по-русски о сложном.

– Сейсмически, значит, могут быть землетрясения, – вполголоса подсказала Елена.

– Вот именно, – продолжал адмирал. – Кругом грохот, огонь, рушатся жизни, а тут свадьба. Люди, как слепые, пытаются что-то строить, создавать, как-то жить, детей рожать станут… А какие сейчас дети.

– Ничего, Николай Карлович, – улыбнулась Ольга, – в крайнем случае мы к вам в Швейцарию.

– Если, Оленька, дойдет до крайнего случая, чего не дай бог, конечно, никакая Швейцария не спасет, а бежать я не хочу, не приучен я бегать, – и смахнул слезу: к старости стал слезлив.

– Да о чем вы? – не выдержал Йенс, не потому, что по-русски, а потому, что был от природы прямолинеен и намеков не любил.

– Война будет, Йенс, – просто сказала Ольга. – Николай Карлович об этом. Еще одна война.

– Боюсь, что будет, – кивнул адмирал. – Боюсь, что не миновать.

– С кем война? – спросил Йенс.

Ему никто не ответил. Над столом повисло молчание. Йенс поглаживал короткую свою бородку, Ольга чертила пальцем по скатерти. Елена не выдержала первой, принялась рассказывать что-то смешное про Италию, где они с Йенсом были прошлым летом, и само собой как-то перешло на дуче. Услышав про дуче, адмирал оживился:

– Дурак ваш дуче, – отрезал он, сердито звякая ложкой в стакане.

– Почему дурак? – удивился Йенс. – При нем порядок, и коммунистов поприжали.

– У нас в Германии, – поддакнула Ольга, – тоже есть похожее движение, националисты-социалисты.

– А потому дурак, – стоял на своем адмирал, – что на одной дисциплине ничего путного не построить, надобно еще иметь совесть и знания. Кого он ставит управлять, вы посмотрите! Только на личной преданности, босяки какие-то, ни образования, ни опыта, про совесть я вообще молчу.

– Ну, все-таки это лучше, чем коммунисты, – сказал Ольга.

– Пока лучше, девочка, – буркнул адмирал, – пока лучше, а дальше бог весть.

После завтрака пошли гулять, потом вернулись и сели по требованию адмирала за преферанс. Адмирал играть любил, хотя играл и не очень, сестры играли неплохо, Йенс – так просто хорошо. За игрой обменивались шутками, дразнили друг друга, хихикали, чем очень адмирала раздражали: он любил во всем порядок и последовательность. Играть – так играть, а хихикать – так хихикать.

– Какие у меня все-таки неприятные родственники, – бурчала Ольга, записывая себе в гору за восемь на распасе.

– Дама, неприятная во всех отношениях, – подхватывала Елена.

– Только в одном, – встрял Йенс.

– Смотри-ка, Йенс пошутил.

– Да, дама неприятная только в одном отношении: туза пикового скопила.

– Дама – туза?!

– Вы способны вообще играть серьезно? – кричал адмирал. – Все бы вам хиханьки.

Вечером все вместе проводили Николая Карловича на вокзал, постояли на платформе, помахали вслед и пошли домой, обсуждая меню на ужин.

Хороший получился день.

* * *

Речь адмирала на свадьбе засела у Петра Николаевича в памяти крепко. Он часто возвращался к идее вернуться – тем более что большевики вдруг объявили амнистию всем эмигрантам, и хотя верить им не верили, но надежда появилась. А так жили хорошо, размеренно. Петр Николаевич ходил на фабрику, Вера с Ольгой вели хозяйство. Вечерами сидели, как всегда, в общей, читали, слушали радио и пластинки, разговаривали.

Вот только дети все не шли – уже скоро два года со свадьбы, но все Бог не давал.

Чем дальше, тем больше Петр Николаевич читал газеты – все, какие приходили, а выписывал он и немецкие, не только баварские, но и берлинские, и французские, и даже Times. В газетах все больше и больше было про резко набирающих силы национал-социалистов и про перемены в Совдепии. Споры в семье вспыхивали все чаще: Петра Николаевича смущали глухие и страшные сведения о том, что большевики называли коллективизацией. Вере же Петровне все меньше нравилось происходившее в Германии. Да и возвращенцы так называемые, то есть те, кто поверил большевикам и собирался возвращаться в Россию, довольно активно публиковались, особенно в парижских газетах, и манили на родину.

Один такой спор запомнился им надолго, потому что чуть не дошло до ссоры, если бы умница Ольга вовремя не прикрикнула… Началось все с того, что Петр Николаевич вслух читал из берлинской газеты про новые ритуалы национал-социалистов. Элитные части, как называли их в газете, принимали присягу в день рождения Гитлера, в полночь, в Брунсвике, у гроба герцога Мекленбургского, при свете горящих факелов и очень торжественно.

– Смотри, Вера, они теперь мундиры новым офицерам СС вручают в годовщину пивного путча. А я ведь был в Мюнхене, как раз когда…

Вера, слышавшая историю про доблестное участие мужа в мюнхенских событиях раз пятьдесят и обычно спокойная, вдруг не выдержала и произнесла ехидно:

– Ну, конечно, раз уж ты осенил своим участием эту уличную драку, так теперь это самое важное событие в истории Германии!

Петр Николаевич оскорбился: от кроткой Веры он такого не ожидал. А Вера и еще добавила:

– Сам же говорил – горстка хулиганов.

– Где горстка, где горстка?! – закричал возмущенно Петр Николаевич. – Ты смотри, что Times пишет. В тысяча девятьсот двадцать девятом году в СС было двести восемьдесят человек, в прошлом – уже почти три тысячи, а на будущий год будет пятнадцать тысяч!

– Да хоть сто тысяч! – не унималась Вера. – Как были хулиганы, так и остались! Ты посмотри, что они на улицах вытворяют!

– Вера, ну как же можно быть такой невнимательной! – кипятился Петр Николаевич. – Это же не СС, это СА, штурмовики, это Рем со своими бандитами, а то Гиммлер! Личная гвардия Гитлера! У него докторская степень!

– У кого? У Гитлера? – делала вид, что не поняла, Вера.

– У Гиммлера! – еще больше заводился Петр. – Гейдельбергского университета степень, не шутки! Он интеллигентный образованный человек!

– Этот твой образованный человек такой же бандит, как все они!

– А твой союз возвращенцев парижский – это вообще сплошь агенты ЧК!

Удар был болезненный: Вера довольно давно уже выписывала «Версты», а в последнее время внимательно читала все, что удавалось достать из публикаций и парижского, и софийского Союза возвращения на родину. Про трагедию десятков тысяч поверивших в декреты об амнистии участникам Белого движения она, конечно, знала, как знала и про борьбу непримиримовцев с возвращенцами. Но ей почему-то казалось, что вся эта история с расстрелами и арестами вернувшихся в 1921 году – дело прошлое, а теперь такого уже не будет. Не потому, что у нее были какие-то основания так считать, а просто – ну, не может же так быть! Не могут же люди сейчас, когда десять лет прошло с окончания Гражданской войны, не одуматься, не успокоиться… И вообще большевики уже не те.

– Ты бы еще сам в СС поступил! – кричала Вера. – Ты перечитай внимательно, что ты мне только что читал! Ты хочешь, чтобы наших детей крестили по этому чудовищному обряду?!

Обряд крещения ребенка, родившегося в семье эсэсовца, про который Петр Николаевич действительно пятнадцать минут назад читал читал Вере и Ольге вслух, представлял собой церемонию наречения младенца под портретом Адольфа Гитлера с «Майн кампф» вместо Библии и знаком свастики вместо креста.

– А ты хочешь, чтобы их крестили под портретом твоего Ленина томом Маркса?!

– Почему моего? Никакой он не мой! И вообще он давно помер.

– Сталин твой ничуть не лучше!

– Так, – раздался спокойный Ольгин голос, – либо вы немедленно прекратите орать, либо я завтра же от вас съезжаю. Родите детей сначала, потом ругайтесь, как их крестить. Оба хороши!

Супруги смущенно замолчали, избегая смотреть друг на друга. Петр принялся тщательно складывать газеты, Вера подхватилась на кухню ставить чайник. Криков больше в тот вечер не было, но еще довольно долго не было и мира: каждый остался при своем мнении. Петр Николаевич упорно защищал идею ставки на Германию в борьбе с большевиками, Вера столь же упорно отстаивала возвращение в Россию. И, как это часто бывает в семьях, женская точка зрения постепенно начинала казаться сначала не такой уж идиотской, потом – довольно разумной…

В 1933-м Гитлер стал рейхсканцлером, в немногих остававшихся оппозиционных газетах начали появляться публикации и о распоряжениях Гейдриха, в которых «по приказу фюрера и канцлера Рейха» тот или иной человек должен быть казнен за государственную измену – и ведь убивали без суда! – и о внутренней борьбе между штурмовиками СА и личной гитлеровской гвардией СС. Потом оппозиционные газеты кончились, но зато появились слухи – о погромах, грабежах, арестах евреев, о бессудных казнях…

– Ну вы же видите, – говорила Вера мужу и сестре, – это же бандиты! Уезжать надо, и как можно скорее.

– Ну, поехали к Николаю Карловичу, – уступала Ольга.

– Какая разница?! – кричал Петр Николаевич. – Тоже мне, эмигранты! Из Мюнхена в Констанц! Тогда уж действительно в Россию!

В итоге идея вернуться в Россию как-то незаметно из блажи упрямицы Веры превратилась сначала в один из возможных вариантов, а потом и в единственный всерьез рассматриваемый вариант. А куда еще, если не домой?

Глава 7

Король Георг V умер в начале 1935 года совершенно неожиданно[4]. 13 января был здоров и бодр, принимал болгарского царя Бориса, 14-го что-то занемог и в ночь на 15-е скончался. Англия надела траур: король царствовал 25 лет, и каких лет! Он был символом нации во время войны, он подавал пример личной храбрости и преданности делу, он был Король, и его любили. Похороны, на которые приехали монархи, президенты и делегации со всего мира, обещали запомниться надолго.

Советская делегация была очень представительная: когда доходило до серьезной дипломатии, наш ответ Керзону и правдинские карикатуры на Ллойд-Джорджа как-то отходили на второй план. Когда в Кремле получили сообщение о смерти короля, там собрали совещание, на котором Сталин лично инструктировал делегацию: ей предстояло принять участие в церемонии похорон, а затем провести переговоры с английским и французским правительствами и отдельно – с французским Генштабом. Задача была – укрепить отношения с Францией в противовес Германии и заодно разузнать, что удастся, про соотношение сил, про новые военные идеи. Руководителем делегации был назначен Михаил Николаевич Тухачевский.

Проведя неделю в Лондоне, Тухачевский с помощниками стал готовить три документа: свою речь на Седьмом съезде Советов, где он должен был выступать от имени Вооруженных сил, совсекретную докладную записку лично Сталину по результатам поездки, а также покаянную статью в «Правде». Что такого понял, увидел или услышал Михаил Николаевич в Лондоне и Париже, с кем и о чем поговорил, мы, скорее всего, никогда не узнаем – документов никаких не сохранилось, и никто из участников нигде в мемуарах ни словом об это не обмолвился. Но статья, опубликованная 28 января, имела содержание неожиданное. Тухачевский вспоминал события 1920 года и каялся, что ошибочно хотел наступать на Варшаву и неправомерно требовал у Сталина Первую конную армию. А Сталин, мол, совершенно верно и гениально хотел наступать на Львов и армию не дал, и Ворошилов его в этом совершенно верном, гениальном, надо честно сказать, решении поддержал. И именно поэтому все закончилось блистательной победой Красной армии, которую уже тогда, в те далекие годы, вел гений Сталина… и так далее. Говорят, что Сталин, прочитав статью, усмехнулся: «Наконэц-то признал. А ведь пятнадцать лет ерепенился… Ну, пускай еще повоюет».

И речь на Седьмом съезде 30 января – «Мощь Красной Армии непреодолима» – была про то же. Наша партия и в первую очередь товарищ Сталин, который лично руководит развитием нашей военной техники, говорил Михаил Николаевич, выдвинули задачу создания мощной не только по числу, но и по качеству авиации; задачу усиления нашей армии многочисленными танковыми средствами. На танки упирал особенно. О современных средствах ведения войны рассказывал. Упоминал и Гитлера: речь была опубликована в «Правде» и «Красной звезде», но с купюрами, и отдельной брошюрой для высшего комсостава – полностью. В полном варианте был такой, например, пассаж:

«Придя в январе 1933 года к власти, Гитлер заявил, что ему потребуется четыре года для уничтожения кризиса и безработицы в Германии. Как теперь становится ясным, за этим демагогическим планом скрывался другой, гораздо более реальный, четырехлетний план создания гигантских вооруженных сил. Германская военная промышленность практически вступила на путь все прогрессирующей мобилизации. Практическим завершением этой программы является объявление национал-социалистическим правительством закона о всеобщей воинской повинности и о сформировании 36 дивизий мирного времени».

В официальной публикации последней фразы не было.

Нет, не зря ездил Тухачевский на похороны короля Георга, и не зря из Лондона он – один из всей делегации – не поехал назад через Париж поездом, а поплыл на пароходе из Гавра: неторопливое пароходное движение дало ему три драгоценных дня на подготовку. Писал он, как вспоминал спустя много лет один из его адъютантов, трое суток почти не выходя из каюты, делая только краткие перерывы на еду, и то – к обиде капитана ни разу не принял приглашение отобедать в кают-компании, а требовал еду к себе в каюту. Зато и успел все почти закончить еще до приезда в Москву – и речь, и статью, и докладную записку.

Материалы к этой докладной записке ему готовили помощники в Лондоне и Париже: пока начальник ходил по официальным приемам и переговорам, те работали не покладая рук. В первой части докладной, носившей название «Немецкая военная мощь», тщательно анализировались немецкие, французские, английские источники, цитировались Скурейтор, Петен, Людендорф, Неринг, Метш, сам Гитлер, и делался вывод об огромной опасности, которую представляет для Советской страны стремительно крепнущая немецкая военная мощь. Последняя фраза первой части записки гласила: «В настоящее время можно представить себе войну, внезапно начавшуюся прежде неизвестными приемами, включая авиаудары, авиадесанты и танковые прорывы, способными уничтожить первый эшелон военных сил противника, дезорганизовать его мобилизационные планы и разрушить жизненные центры его мощи». Это как бы завершало описание германской военной угрозы, но это же и предваряло вторую, главную часть записки и на фоне этой второй части приобретало новый смысл: если могут они, то должны смочь и мы…

Вторая часть называлась «Стальной удар» и столько раз цитировалась с тех пор в самых разных публикациях, что пересказывать ее здесь подробно нет никакого смысла. Эпиграфом к ней Михаил Николаевич, не забывший еще гимназической латыни, поставил «Fas est et ab hoste doceri[5]», но тут же – на всякий случай – снабдил русским переводом, чтобы не раздражать. Сталин докладную прочитал (экземпляр с его пометками и восклицательными знаками на полях уцелел и хранится в берлинском музее), русскому переводу эпиграфа усмехнулся, но в целом идею неожиданно одобрил. Три недели ушло на переговоры с Тухачевским и другими, на уточнение отдельных моментов, на распределение функций между промышленностью, военными, НКВД – и уже в средине февраля Сталин отдал приказ начинать, и закончить всю подготовку ровно за год.

Десятки историков и сотни журналистов ломали с тех пор головы над загадкой: как мог Сталин поверить в эту утопию? И сходились только в двух пунктах: во-первых, какая же это утопия, когда почти удалось? И во-вторых: значит, отвечало каким-то тайным намерениям тирана, задевало какие-то потаенные струны его злодейской души, ненасытного его властолюбия… Мировое господство все-таки светило, если бы выгорело, кто тут устоит.

Сегодня в Германии и в НР об этом не любят вспоминать, но в ДемРоссии никакого секрета из этого не делают: уже с конца 1920-х СССР начал потихоньку оказывать Германии военную помощь. Да и в НР об этом знали, во всяком случае одна самиздатская рукопись Андрею попадалась, называлась, кажется, «Германский меч ковался в СССР?» – там подробно рассказывалось о тесном военном сотрудничестве немецких и советских специалистов. Речь шла не о поставках военной техники, конечно, а в основном о том, что Советы предоставили Германии, связанной по рукам и ногам условиями Версальского договора, базы для обучения офицеров и обмена профессиональным опытом. Уже в 1931 году проходили дополнительную подготовку в Москве будущие германские военачальники: Модель, Горн, Крузе, Файге, Браухич, Кейтель, Манштейн, Кречмер и другие. В одной из танковых школ, созданных немцами в Совдепии, совершенствовал свое мастерство и герой войны, будущий генерал-полковник Гудериан.

Так вот, это все довольно резко закончилось как раз в тридцать пятом. Одного этого должно было быть достаточно внимательным аналитикам, чтобы насторожиться – но почему-то не насторожились. Попросту сказать, проворонили.

* * *

В конце февраля 1936 года на западной границе СССР начались грандиозные военные маневры. Войска Южно-Украинского округа упражнялись под командованием Блюхера, Северо-Украинского – под командованием Тухачевского, войска Белорусского округа – под командованием Якира, и, наконец, войска Прибалтийского округа – под командованием Уборевича. Руководителем маневров был начальник штаба РККА Егоров. Германская пресса, понукаемая Геббельсом, подняла дружный крик об агрессивных планах красных, но спокойный тон официальных ответов и неофициальных заверений на всех уровнях несколько все-таки бдительность усыпил. Действительно, ну, маневры, ну, крупные – не конец же света.

Оказалось, что почти что конец. Разработанный Тухачевским и одобренный Сталиным план быстро претворялся в жизнь. Под видом маневров в абсолютной тайне провели стремительную мобилизацию, которую разведки европейских держав, и даже абвер, умудрились блистательно прозевать. Уж абвер-то должен был прознать, с его разветвленной сетью разведцентров вдоль всей границы. Правда, создаваться эта сеть начала всего за пару недель до начала войны, когда Канарис приехал в Эстонию для переговоров с руководителем 2-го отдела военной контрразведки эстонского Генштаба, так что эстонский центр, так называемая Группа 6513, успел за эти пару недель начать работу. Но не успел развернуться.

К концу марта 1936-го под ружьем у Советов было 4,5 миллиона солдат. С марта прошлого года вся промышленность работала на массовое производство легких танков, к весне 1936-го доведя их число почти до 96 000. В 1930-м, задолго до «Стального удара», Тухачевский обещал Сталину через шесть лет 130 000 танков. Такого количества даже полная мобилизация всех ресурсов страны дать, конечно, не могла, но и 96 000 – это было тоже очень много. Танки были в большинстве плохие, слабенькие, легкие, жизни им на поле боя предполагалось часа два от силы, но они должны были брать числом. Впрочем, средних и тяжелых танков тоже было довольно много – около 17 000. Эти были посерьезнее, и экипажи у них были лучше обучены.

А в легких танках, как в консервных коробках, сидели по два бойца: один водитель и один стрелок. Вооружены они были легкими сдвоенными скорострельными пушечками – или тяжелыми медленными пулеметами, кому как нравится. Официально называлась – пушка, давала тридцать выстрелов в минуту, стреляла в основном противопехотными. Одна задача была у водителя – давить на газ и гнать вперед. И одна задача у стрелка – давить на гашетку, поливая огнем все впереди, справа и слева, уничтожая все, что движется. Боеприпасов хватало.

Было у Егорова шесть воздушно-десантных дивизий. Задача – стремительный бросок в тыл, захват аэродромов, штабов, складов оружия, горючего, обмундирования и продовольствия, но главное – грузовики, как можно больше грузовиков. По плану с первых дней войны половину пехоты планировалось посадить на эти самые конфискованные грузовики, ибо девиз плана – темп, темп и еще раз темп.

Была у Егорова и штурмовая авиация. Задача – в первые сутки войны уничтожить прицельной бомбежкой все то, что не надеялись захватить – все заводы, аэродромы, мосты…

И вся эта армада, ежедневно пополняясь, ждала только сигнала. Но началось все не с приказа о наступлении, а с дипломатии.

28 марта 1936 года Блюхер через советского посла в Бухаресте неожиданно пригласил на маневры Южно-Украинского округа представительную румынскую делегацию. В число приглашенных входили военный министр и высшие чины армии, члены правительства, депутаты парламента и даже лидер фашистской Железной гвардии пан Кодряну. Согласились приехать все – любопытно же! – тем более что обставлено все было на редкость вежливо: мы тут, мол, устроили учения близко от границы и хотим вам все показать, чтобы у вас не было никаких опасений на этот счет. Немного настораживало только, что румыны оказались единственными приглашенными: больше никаких иностранных наблюдателей на учениях не было. Но и это объясняли тем же: мол, граница-то между СССР и Румынией, зачем еще кого-то звать?

Приехавшую в Каменец-Подольский делегацию встретили торжественно, разместили в Старом городе, над рекой, рядом с Руськой брамой, в специально отремонтированном доме на улице Петропавловской и наутро повезли смотреть войска. То, что увидели румыны, повергло их в шок. Мимо трибун командного пункта бесконечными рядами шли и шли боевые танки, ехала пехота на грузовиках, шли полки, над полем темными тучами летели самолеты… Такого количества войск гости не видели никогда…

Насладившись зрелищем, румыны запросились было домой, но получили в ответ исключительно вежливую просьбу погостить подольше и посмотреть завтра не просто войска, а учения. И вообще, зачем спешить? Такие учения устраиваются редко, неужели не любопытно? Просьбу погостить подкрепили почетным эскортом из трех десятков молчаливых автоматчиков. Пришлось приглашение принять.

А 4 апреля стало понятно, зачем нужно было продлить посещение. Утром телеграф принес сообщение о коммунистическом восстании в Будапеште, и за завтраком только о том и говорили. В 10 утра Блюхер пригласил всю румынскую делегацию в штаб округа и от имени Сталина попросил у дружественного соседа помощи. Разговор шел по-немецки. Румыны должны были связаться со своим правительством и добиться разрешения для Красной армии пройти через румынскую территорию по железной дороге Жмеринка – Бакэу и далее своим ходом по шоссе через Карпаты до городов Орадя и Салонта. Кроме того, Сталин просил выделить территорию в районе города Орадя на границе с Венгрией для создания склада горючего, развертывания тыловых госпиталей и размещения резервов.

– Это невозможно! – сказал военный министр. – Вы просите нас допустить создание советской военной базы на территории нашей страны!

– Господа, – сказал Блюхер, – вы же понимаете, что Красная армия должна выполнить свой долг и помочь нашим венгерским братьям. Эти несколько сот километров Красная армия преодолеет в любом случае: мы готовы к разным вариантам. Зачем нам проливать невинную кровь наших румынских братьев?

Румыны попросили доступ к телеграфному аппарату и час на размышление. Через сорок минут разрешение на проход войск через территорию Румынии было получено. Через час первые сигналы о готовящемся движении войск получили одновременно разведки Германии, Англии и Франции, но прошли минимум сутки, прежде чем ошеломленные разведчики отважились сообщить эту новость своим правительствам, да и то – сильно преуменьшая размеры двинувшейся армии. Ну, невмоготу им было признать, что проворонили концентрацию этакой армады на границе…

Уже днем 4 апреля началась массированная переброска войск к венгерской границе. Войска Южно-Украинского округа в строгом порядке снялись с места и уже через неделю заняли новые позиции. Стремительно возникали временные аэродромы, завозилось горючее, боеприпасы, провиант. Передовые танковые и пехотные части перешли границу с Венгрией и двинулись к Будапешту, практически не встречая сопротивления, – настолько все это было неожиданно. За танками и пехотой ехали отряды НКВД, которые раздавали крестьянам отпечатанные на венгерском листовки о совершившейся народной революции, о национализации и передаче крестьянам всей земли, об отмене навсегда всех налогов и податей, о всеобщей вечной свободе и всеобщей амнистии… В НКВД умели писать такие листовки. Одновременно наряды НКВД, руководствуясь какими-то загадочными списками, производили аресты, иногда отдельных людей, но чаще брали целыми семьями. В считанные дни в восточной Венгрии правительство Кальмана Дараньи потеряло поддержку населения, вместо него как из-под земли возникло новое коммунистическое правительство, объявившее социализм, Венгерскую Советскую Республику и вечную дружбу с СССР.

Еще несколько дней – и та же участь постигла западные районы Венгрии. Жесткие приказы Блюхера свели к минимуму контакты красноармейцев с населением и почти полностью исключили мародерство, поэтому в первые недели у населения оккупированной страны еще оставались какие-то иллюзии. Но затем НКВД взялся за дело всерьез, и популярность нового правительства быстро начала падать. Впрочем, к этому времени все войска, участвовавшие в маневрах на румынской границе, и далеко не только они, были уже сконцентрированы в наспех поставленных лагерях к югу от озера Нойзидлер, вокруг города Шопрон и в самом городе. Напуганное население начало уходить на восток и север, через границу с Чехословакией. Из СССР через румынские базы прибывали все новые войска, и к концу мая все было готово.

Глава 8

В огромном мраморном и безвкусном вестибюле гостиницы было тихо и прохладно. Андрей вышел из лифта и повернул налево, туда, где над глухой дубовой дверью светилась надпись «Садко». Так назывались валютные магазины, которых было несколько по Москве и в которых иностранцы за твердую валюту могли купить продукты и вещи, в обычных магазинах не продававшиеся. Самый большой был на Большой Тифлисской, этот, в «Фремдгасте», был поскромней, но все равно манил простых безвалютных московских жителей богатством выбора. Собственно, выбор в «Садках», как их называли, ничем не отличался от выбора в любом питерском супермаркете – но для НР это было изобилие.

Андрей двинулся вдоль полок, складывая в корзинку то, что собирался отнести сегодня вечером к Ковалевым: две литровые бутылки очищенной «Московский», блок «Бранденбурга», банку консервированной ветчины – нет, пожалуй, две банки, с продуктами у них туго, а застолье, кажется, планируется многолюдное. Так, теперь пару упаковок сардин, три лимона, большой килограммовый пакет витых разноцветных итальянских макарон – смешно дарить макароны, но тут это нормально, это для них экзотика, такие в обычных магазинах не продаются. Теперь что-нибудь сладкое, вот хотя бы эти рулетики, тоже побольше. Вроде все.

Расплатился и вышел из гостиницы. Пакет оттягивал руку, но Андрей решил пройтись пешком: арбатские переулки были очаровательны своей кривизной и непредсказуемостью линий, если не считать этого жуткого Нового Арбата – широченного, прямого как стрела, прорезанного сквозь половину этой части города проспекта, застроенного громадными помпезными зданиями. Андрей повернул направо и мимо Манежной двинулся в сторону Воздвиженки, пересек Бульварное кольцо, минуя Новый Арбат, через всю ширину которого тянулся громадных размеров, черным по желтому, лозунг «Не думай, что твой народ может сделать для тебя. Думай, что ты можешь сделать для своего народа». Свернул на Старый Арбат и через несколько кварталов – направо, в переулок Пауля Рорбаха, бывший Новопесковский, где жили Ковалевы. Поднялся на третий этаж по обшарпанной лестнице, морщась от неприятного запаха, и позвонил.

Открыла ему Маша, и он сразу оказался в том мире, который любил и ради которого, а вовсе не в архивы и ездил в Москву, хотя даже себе боялся в этом признаваться. Это дивное тепло московских домов! Нет, в Петербурге мы это уже потеряли, думал растроганно Андрей, целуя Машу, обнимая Павла, прижимая к себе повисших на нем детей, раскланиваясь во все стороны с полдесятком полузнакомых и незнакомых, столпившихся в маленькой прихожей встретить необычного гостя.

Полумрак, запах пыльных книг и старой мебели, женщины в длинных мягких юбках, по последней московской моде, Павел – вечный диссидент – конечно же, в джинсах, улыбается, что-то говорит, куда-то тащит.

– Тут у меня… – вырывался Андрей, – вот, к столу…

– Спасибо, спасибо большое, – говорила Маша, принимая пакет.

– Андрей, ты нас балуешь! Ну, зачем эти подарки? Как будто мы тебе без подарков не рады.

Но видно было, что пакет, особенно блок «Бранденбурга», доставили ему удовольствие, да и гости, видя все это великолепие, почтительно примолкли.

– Ой, какие смешные макароны! – воскликнула одна из женщин, молодая, в пестрой юбке и белой льняной блузке, с ниткой странных крупных бус на шее.

– Это Эльза, – представил Павел, – Машина сослуживица.

– Здравствуйте, Эльза, – улыбался Андрей, – какие у вас бусы красивые. Из чего это?

– Из бумаги! – вспыхнув от удовольствия, ответила Эльза. – Я сама такие делаю.

– Неужели? Должны хорошо продаваться.

– Ну что вы, – почему-то смутилась Эльза. – Я для подруг делаю.

– Это Даша, познакомься, это Виктор, ее муж, мы с ним вместе работали в Сибири, это Петр Сергеевич, это Наталья, его жена, – представлял присутствующих Павел.

– К столу, к столу, все голодные! – позвала Маша.

Постепенно бестолковый шум приветствий и разговоров стал стихать, гости потянулись в комнату и стали рассаживаться. Протестующего Андрея усадили во главе длинного придвинутого к дивану стола, спиной к стене, лицом к окну, Маша села на другой конец, остальные гости расселись по обе стороны, слева на диване, справа на стульях.

В тонкостях энэровских имен Андрей учился разбираться долго, и до сих пор до конца это искусство не постиг. Были, конечно, простые случаи: номенклатура старалась называть своих детей именами, стилизованными под немецкие или в крайнем случае под древнеримские, и если вас знакомили с Эльзой или Генрихом, можно было довольно уверенно сказать, из какой семьи те происходят. Чуть сложнее было с какими-нибудь Павлами, Юлиями или Клавдиями обоего пола: вроде как древнеримские, то есть правильные, государственные, звонкие, но при этом все-таки не немецкие, и непонятно – это легкая фронда или просто имя понравилось. Еще хуже было с исконно-русскими, они же греческие: Анастасии и Марии, Василии и Ксении – скорее всего, родители фрондеры, но пойди пойми, просто за Россию или еще и против Рейха… А тут еще и постоянный бунт детей против родителей, так что какой-нибудь тридцатилетний Ганс вполне мог оказаться отпетым диссидентом и имени своего мог стесняться. На этом запутанном фоне приходилось радоваться своему собственному имени, которое, как сказал Андрею несколько лет назад Ковалев, было «вполне нейтральное».

Под общий гомон, под звяканье стекла и вилок Павел и еще один гость – кажется, Петр Сергеевич – быстро и сноровисто разлили водку в разномастные рюмки и стопки. Две дамы поотмахивались, но больше для виду, и Павел, привстав – встать в полный рост не давала ему книжная навесная полка, под которой он сидел, – и подняв рюмку, начал было говорить тост. Но его тут же прервали, закричав, что нечего тут говорить, и так все ясно, надо пить за дорогого гостя – и потянулись к Андрею чокаться. Андрей запротестовал было, но вовремя вспомнил усвоенную пару лет назад от одного москвича мудрость: если за вас пьют, Андрей, то надо сказать спасибо и больше ничего ни в коем случае не говорить. И смирился.

Выпили. За столом на несколько секунд наступила та благоговейная тишина, которая всегда наступает после первой рюмки. Слышен был только стук вилок по тарелкам, да как кто-то из гостей лил себе в стакан воду. В этой тишине Андрей, прожевав кусочек селедки, поднял глаза и прямо перед собой через окно увидел на крыше противоположного дома громадный лозунг – «Партия и армия – стальные опоры Рейха!». Буквы были метра по два высотой, с виду – железные, темно-серые, квадратные…

– Андрей, не пугайся, – нарушил тишину Павел, перехватив его взгляд. – Во-первых, буквы из фанеры, а во-вторых, единственная опора Рейха, да и та шаткая, это наше любимое гестапо. То есть, пардон, эсэнбэшники.

– Точно, – вмешался мужчина в коричневом свитере, сидевший слева от Андрея. – Наша партия – это давно уже компания старых маразматиков либо карьеристов, а армия – куча дармоедов.

– Все-таки я не понимаю, – Андрей благодарно кивнул, принимая из рук соседки справа миску с салатом, – для кого они эту надомную пропаганду пишут?

Гости рассмеялись, мужчина в свитере хмыкнул:

– Так нельзя сказать – надомная. Надомная – бывает работа, а пропаганда бывает монументальная. А пишут они ее, Андрей Петрович, для себя, потому что с такими большими буквами на каждой крыше им не так страшно.

– Ерунда, Ванюша! – врезался мужчина в пиджаке, сидевший в дальнем конце стола. – С чего бы им бояться? Не путай гостя, ему в наших делах и так разобраться сложно. Они эту монументальную пропаганду строят для быдла, потому что быдло всему верит.

Андрей знал по опыту, что едва в разговоре появляется это самое быдло, как не миновать громкой ссоры, иногда и до драки доходило, поэтому сказал быстро и громко:

– Меня учили, что между первой и второй…

– Правильно! – закричал Павел. – Петр Сергеевич, разливайте на вашем конце!

– Значит, вы знаете пословицу, – удовлетворенно отметил пиджак, – между первой и второй перерывчик небольшой.

– Чтобы комар не пролетел! Первый промежуток не превышает двух минуток! – посыпались варианты.

– Господа, мне вчера рассказали гениальный вариант, – сказал свитер, но его не слушали.

– За что пьем?

– Мне не наливайте!

– Дайте рассказать, – кричал свитер и, добившись наконец относительной тишины, изрек: – Между первой и второй надо обязательно успеть выпить еще одну!

Общий хохот был ему наградой, рюмки взлетели, все норовили чокнуться со всеми: пили второй тост, который произносился редко, но который все знали. Тост звучал: «Чтоб они сдохли».

– А кто этот Рорбах? – спросил Андрей, закусывая. – Ничего о нем не знаю.

– Да был такой, – отмахнулся Ковалев. – Считал Россию искусственным государством, говорил еще до Первой мировой, что ее можно и нужно разделить – как апельсин на дольки – на исторические и национальные области. Мол, это можно сделать бескровно, не разрезая и не раня, потому что дольки, мол, просто сложены друг с другом и ничто их вместе не держит.

– И что за области? – спросил Андрей.

– Точно не помню, по-моему, обычные: Финляндия, Польша, Бессарабия, Прибалтика, Украина, Кавказ, ну, Туркестан еще, кажется.

– Ну что ж, – хмыкнул Андрей, – если сюда добавить еще и НР с ДР – получится почти современная карта. Ваш Пауль как в воду глядел…

– Думаешь, нам приятно жить в переулке имени этого негодяя? – возмутилась Маша. – Какое было милое название – Новопесковский… И кому мешало?

– Им же все надо переименовать!

Разговор постепенно переставал быть общим, стол дробился на пары и группки, все говорили одновременно, и над столом воцарился тот ровный дружелюбный гул, который так любят слышать хозяева и который неопровержимо свидетельствует: вечер пошел, гостям хорошо.

– Как вам нравится последнее решение Басманного суда?! – возмущенно кричал свитер. – Полицейский, застреливший прохожего, арестован и осужден. Но суд принял аргументы МВД, отказавшегося платить компенсацию жене, так как – цитирую – «работник органов правопорядка, совершивший преступление, в момент совершения преступления перестает быть работником органов правопорядка, и следовательно, МВД не несет ответственности за его действия». А?!

– Да, изящно, – сказал пожилой. – Налить вам еще, Андрей Петрович?

– Андрей, – полная дама, сидевшая рядом с седоватой и худощавой подругой, повернулась к Андрею, прервав явно очень увлекательный разговор, – вот у вас квартира сколько метров?

– Метров? – переспросил Андрей.

– Ну, квадратных метров.

– Не знаю, – растеряно сказал Андрей, – много наверное.

– Ну, как можно не знать? – вспыхнула соседка. – Вы же квартплату с метража платите?

– Кварт… а, налог! – догадался Андрей. – Нет, с полной стоимости.

– Ну, все равно. Сколько метров, хоть примерно?

Андрей представил себе свою квартиру, мысленно сравнил с той, в которой сидел…

– Ну, больше этой… наверное, раза в четыре… или в пять.

– Вот, видите! – торжествующе сказала соседка, непонятно к кому обращаясь. – Конечно, когда у них квартиры по двести метров!

И правда, Андрей никогда не мог понять, как западные ухитрялись жить в такой тесноте. Даже двигались они как-то по-другому, скупо и экономно, поворачиваясь боком, огибая и проскальзывая между, используя полностью весь небольшой объем свободного места. Стенные шкафы, ящики в диванах и табуретках, углубления в стенах, все, чтобы увеличить объем, использовать до конца площадь, втиснуть и втиснуться. Андрей почему-то вспомнил, как он впервые встретился с Дитером и как тот достал бутылку из дивана. «Консультация!»

В тот раз – это было лет пять назад – Андрей приехал в Москву без особого даже дела, скорее по привычке, хотя и изображал перед отъездом необычайную озабоченность, хлопотал и ходил нахмурившись. (Лева, мгновенно разглядев наигрыш, спросил, ухмыляясь, уж не завелась ли у Андрюшеньки в Москве пассия… Впрочем, подобными игривыми вопросами он сопровождал все поездки Андрея и в Москву, и в любые другие города.) В поезде, правда, Андрей признался самому себе, что поехал, просто потому что мог поехать. За полгода до того он получил, наконец, долгожданную и вожделенную пятилетнюю многократную визу. Другие вот не могут, а его, Андрея, пускают в НР сколько угодно – просто сел в поезд и наутро оказался в Москве.

В институте он, как обычно, первым делом зашел к директору, был встречен и обласкан, вручил обычные сувениры, и там, между делом, директор попросил его об одолжении. Дескать, есть такой Дитер Васильевич Лобанов, из тех самых Лобановых, немолодой уже человек, так вот не может ли Андрей заехать к нему домой для консультации и заодно передать важное письмо? Андрей согласился, хотя фамилию эту слышал впервые, из каких таких тех самых – не понял (не может ведь быть, что из тех самых?), и что за консультация такая – постеснялся спросить. Поехал, предварительно позвонив и получив по телефону подробные инструкции, как добраться.

Лобанов жил на юго-западе Москвы, в двух шагах от метро «Бородинская», в симпатичном кирпичном доме. Дом этот, пятиэтажный, желтоватого кирпича, стоял, полускрытый густой зеленью, и явно выделялся среди соседних – высоких, белых и бетонных. Дом явно относился к категории улучшенной планировки и пониженной этажности – термины, которые Андрей уже успел усвоить, знанием которых гордился и про которые знал, что они означают некоторую выделенность их обитателей из общей массы. То есть явно непростой человек был господин Лобанов, раз жил в кирпичном доме улучшенной планировки и пониженной этажности. Или повышенной? Бог его знает.

Андрей приехал к пяти часам, как его и просили. Он ожидал увидеть старика и был приятно удивлен, когда дверь ему открыл высокий поджарый крепкий мужчина с виду лет шестидесяти, седой, коротко стриженный, с седой полоской усов под носом, в светлых брюках, рубашке без галстука и кирпичного цвета пуловере, сжавший ему руку так, что далеко не хилый от природы Андрей едва успел среагировать и твердо ответить на пожатие.

Хозяин провел Андрея в комнату и усадил на низкий угловой диван и сам сел на тот же диван, под углом. Взятое из рук Андрея важное письмо от директора небрежно бросил рядом с собой на диван.

– Извините за вторжение, Дитер Васильевич, – сказал Андрей, – но господин Егоров очень просил меня приехать к вам для консультации, хотя убейте – не знаю, кто кого и по какому поводу должен консультировать.

– Начнем с имени, – сказал Лобанов. – Прошу вас звать меня Дмитрием Васильевичем. Дитер – это по документам. Посмешище и мучительный позор. Веяние моды, знаете ли. Поменял имя после войны, теперь жалею, а куда денешься. Для друзей я Дмитрий.

– Хорошо, – согласился Андрей, слегка удивившись скорости, с какой его зачислили в друзья.

– А консультация, – весело подмигнул Лобанов, – что консультация. У нас на юго-западе консультацией называется вот что, – и жестом фокусника извлек откуда-то из-за спинки дивана литровую бутылку водки, почему-то ледяную, и две рюмки. – Секундочку, принесу закусить чем бог послал. У вас там, на востоке, как – водку еще пьют? Или все больше виски да джин? Посмешище и мучительный позор, – он улыбнулся.

– Пьют, пьют, – ответил Андрей, который водки тогда еще почти не пил, и подумал обреченно: «Кажется придется пить». Цитату про посмешище он опознал и подумал удивленно: ну, читал я по молодости Заратустру, почти наизусть знал, но чтобы вот так в разговор вставлять…

Пить тогда пришлось, да еще как…

…Пока Андрей отвлекся на воспоминания, ему снова налили, и он снова выпил вместе со всеми, на этот раз за молодую пару, сидевшую в дальнем конце стола, под окном. Пара, как оказалось, неделю назад сыграла свадьбу. Унесли тарелки из-под закусок, Маша внесла большую кастрюлю с вареной картошкой. Кастрюлю пустили по кругу. Следом появилась огромная сковорода с чем-то мясным, пахнущим так, что рот у Андрея немедленно наполнился слюной, несмотря ни на какие закуски. Разложили по тарелкам мясо, выпили под горячее…

Вечер катился вперед. Слегка потерявший счет времени Андрей расслабленно и с умилением наблюдал, как дружески, весело, любовно общаются сидящие вокруг него люди, как им легко и приятно друг с другом – дома у него такое бывало только, когда приходил Лева, и то редко, а тут – просто чудо какое-то. «Как у них это получается? – думал Андрей. – Что в них такое есть, чего нет в нас? Чего уже нет в нас? Или никогда не было? Это мы потеряли или они приобрели?»

Он наклонился к Павлу, сидевшему слева, и сказал тому на ухо:

– Павел, дорогой, какие же вы счастливые люди, что можете вот так собираться, общаться…

Павел медленно повернулся, глянул, и Андрей запнулся, увидев его глаза: покрасневшие от водки, измученные, умоляющие.

– Андрей, – прошептал Павел. – Я тебя прошу: увези нас с Машей отсюда. Придумай что-нибудь. Что хочешь. Мы тут больше не можем.

Глава 9

«Куда же, если не домой?» – думал Петр Николаевич. Поразительным образом Россия, или точнее Петербург, оставались для него домом, несмотря на время, проведенное за границей в детстве, несмотря на тяжелую память революционных лет, несмотря на годы, прожитые в эмиграции, сначала в Дании, потом в Германии. Несмотря на то, что здесь он женился, здесь у него была семья, дом, работа, да можно сказать именно здесь он окончательно сформировался, повзрослел, хотя и сохранил пылкость и способность остро реагировать на все что угодно, мгновенно вспыхивать и так же быстро успокаиваться. Он мог понять тех эмигрантов, которые рвались назад в Россию, потому что не могли найти в Европе надежного заработка или испытывали неудобства от плохого знания языков. Но он-то, с детства говоривший по-немецки и по-французски (а теперь еще и по-датски) не хуже, чем по-русски, быстро и без особых усилий нашедший хорошую работу и устроившийся – он-то почему все время думает о возвращении?

То, что это влияние жены, Петр Николаевич не признавался даже себе. Тем более что Вера никаких серьезных аргументов в пользу отъезда не приводила – повторяла все время, что в национал-социалистам не верит, а при чтении газет – они всегда читали газеты вслух по вечерам – глаза ее темнели и на лице появлялось упрямое и вместе с тем жалобное выражение загнанного в угол человека.

– Ольга, ну вот ты мне скажи, почему она так рвется в Россию? – спросил однажды Петр Николаевич, дождавшись минуты, когда Вера вышла пройтись.

– Не знаю, Петенька, – задумчиво ответила Ольга. – Не думаю, что у нее есть какие-то разумные доводы, какие-то аргументы, которые ты мог бы принять. Мне кажется, ее ведет женский инстинкт.

– А тебе что ваш женский инстинкт подсказывает? – тут же вспыхнул Петр Николаевич.

– Мне? – мягко улыбнулась Ольга. – Мне он подсказывает, что адмиралу через год будет семьдесят пять и что он там один.

– То есть ты…

– Вам решать, где жить и как жить, – сказала Ольга, – а я поеду к Николаю Карловичу. Там и боцман похоронен…

Осенью тридцать пятого решились ехать. И как сначала оттягивали, откладывали решение, безотчетно пытаясь продлить спокойную и устроенную мюнхенскую жизнь, так, решившись и отослав бумаги в Советское посольство, нетерпеливо бегали каждый день к почтовому ящику: нет ли ответа? Ответа все не было, вместо ответа однажды в дверь позвонили, и появился вежливый молодой человек, представился Сергеем, работником посольства и довольно долго просидел, расспрашивая Петра Николаевича и Веру о семье, о жизни в России, об эмиграции. Петр Николаевич с удивлением поймал себя на том, что он этого молодого человека не то что побаивается, а как-то напряженно себя с ним чувствует, и что в рассказе его почти против воли его революционная деятельность становится чуть ли не центром повествования, а про бегство из Петрограда он рассказывает скупо и без деталей. Но молодой человек на деталях и не настаивал, сказал только, что обязательно придет еще раз, и ушел, пообещав скорый ответ.

Однако время шло, а обещанного ответа все не было. Уже и Рождество отпраздновали, а сразу после Нового года Ольга стала собираться. Она, в отличие от советских, решала и действовала быстро: к концу января распродала часть вещей, собрала свой небольшой багаж и уехала в Констанц. Петр Николаевич и Вера проводили ее до вокзала, посадили в вагон. Разговаривать не хотелось: все понимали, что прощаются надолго, может быть, навсегда, что начинается новая жизнь, что будущее неясно. Поцеловались. Вернувшись с вокзала домой, Петр Николаевич налил себе рюмку коньяку, сел в кресло в гостиной напротив закрытой двери в Ольгину комнату, пустую теперь, и задумался. Подошла Вера.

– Петя, – сказала она, – ты пойми, в России сейчас все-таки безопаснее. Поедем куда-нибудь на юг, хоть в Полтаву, – она улыбнулась: Полтавы она, конечно, не помнила, хотя и успела там родиться.

– Не думаю, Веруша, что нам позволят в Совдепии жить там, где мы захотим, – засомневался Петр Николаевич. – И так, как захотим. Пошлют в какой-нибудь Джезказган…

– Где это?

– Черт его знает. Но очень уж противно звучит.

Помолчали.

– Да хотя бы и в Полтаву. Что мы там станем делать?

– Работать, Петя. Им же сейчас нужны, которые умеют работать. Я могу в санитарки пойти в больницу. Есть же там у них больницы, а санитарки всегда нужны. Я ведь не боюсь никакой работы, ты же знаешь.

– Конечно, знаю.

– А ты устроишься на какую-нибудь фабрику. У тебя же опыт, все-таки пятнадцать лет в кондитерском деле.

– Я не в кондитерском, – усмехнулся Петр Николаевич всегдашней шутке, – я в шоколадном. А вот есть ли у них там шоколад?

На самом деле он уже навел справки: шоколад у них там был, и неплохой. Не такой, конечно, как на их фабрике, но вполне приличный. И Петр Николаевич, положа руку на сердце, надеялся, что его опыт пригодится, что он сумеет там не только устроиться, но и шоколад улучшить.

– «Полтавский шоколад», на весь мир знаменитый, – улыбнулся Петр Николаевич.

Вера улыбнулась в ответ, и в этот момент раздался стук в дверь. Петр Николаевич поднялся, открыл и увидел на пороге того самого молодого человека из посольства, который заходил к ним несколько месяцев назад. Сергей, кажется.

– Здравствуйте, Петр Николаевич! – с порога заулыбался молодой человек. – Разрешите войти?

* * *

Разрешение на отъезд они получили в феврале, но продажа квартиры, мебели и вещей заняли неожиданно много времени: цена, которую предлагали за квартиру, был смехотворна, чуть ли не в полтора раза ниже, чем квартира стоила им десять лет назад. Для Веры это странным образом было еще одним аргументом в пользу отъезда. «А через пять лет за нее вообще ничего не дадут!» – говорила она, и Петр Николаевич, к этому времени с отъездом совершенно смирившийся, кивал согласно.

Постепенно все-таки распродавали и раздавали имущество: мебель, большинство книг, посуду и всякую домашнюю мелочь, которая черт знает откуда берется и норовит забить все ящики, полки и углы. Самое необходимое – «на первое время», говорила Вера – сложили в четыре больших чемодана. Непонятно было, как быть с деньгами: Сергей, который теперь называл себя их куратором, ясно дал понять, что ввозить в Советскую Россию валюту не следует, предлагал через посольство обменять на рубли и положить эти рубли на их имя в какую-то загадочную сберкассу, но Петр Николаевич, в кои-то веки, все-таки решил иначе: все равно ехать прощаться с адмиралом, лучше перевести деньги на его счет, пусть лежат, бог его знает, как сложится.

Ольга писала, что добралась и устроилась, что адмирал сильно ослаб, но бодрится и очень ждет. Съездили в Констанц, провели там неделю, не слишком радостную, потому что Николай Карлович, ко всеобщему удивлению, разгневался их решению, пытался отговорить. Вера же была непреклонна, сердилась, один раз даже всплакнула, что было ей совершенно не свойственно.

– Я вам что на свадьбе говорил?! – кричал адмирал. – Я вам велел дождаться, когда комиссаров прогонят, и тогда в Россию ехать!

– Николай Карлович! – всхлипывая, говорила она. – Они же ужасные, эти нацисты, как вы не видите?!

– Твои комиссары еще ужаснее! – пыхтел адмирал, и тут Вера выдала аргумент, заставивший мужчин переглянуться: ход был сильный.

– Ну, там все-таки все ужасы уже в основном в прошлом, там же уже гражданская война кончилась, жизнь, конечно, бедная, но входит в колею, а тут же все еще впереди! Здесь с каждым днем все страшнее, а там с каждым днем будет все лучше…

Прощались с адмиралом коротко. Петр Николаевич обнял отца, тот сердился, отворачивался, чтобы не заметили, что и его проняло. Ольга плакала не скрываясь, обнимала Веру, крестила обоих… Тяжело было.

Вернулись в Мюнхен, поселились в гостинице – квартиру уже продали. К концу марта получили, наконец, все документы. Купили билеты на поезд, на 11 апреля. Стали ждать.

Утром 5 апреля Петр Николаевич открыл мюнхенскую газету и прочитал на первой полосе большими черными буквами: «Коммунистическое восстание в Будапеште!! Ультиматум Блюхера Румынии!!»

– Вера, послушай! – закричал он, чувствуя одновременно ужас и облегчение. – В Будапеште восстание! Советы требуют пропустить войска через Румынию для «помощи нашим сражающимся братьям»!

Два следующих дня газеты писали о массированной переброске советских войск через территорию Румынии к границе Венгрии…

– Петенька, у нас же билеты через Будапешт, – растерялась Вера. – Как же мы поедем?

– Вера, это война! Как ты не понимаешь? – ответствовал Петенька. – Нельзя сейчас никуда ехать.

Да, война.

Часть вторая

Глава 10

30 мая 1936 года армии Тухачевского и Якира перешли границу Польши по всей ее длине, одновременно войска Уборевича вторглись в Эстонию и Латвию и высадили морской десант в район Данцига. Войска Блюхера, к этому времени подмявшие под себя всю Венгрию, перешли границу Австрии. Ошеломленные, растерянные, не верящие, что все это происходит наяву, Германия, Англия и Франция в тот же день объявили войну СССР. В странах-союзниках была объявлена всеобщая мобилизация.

События развивались стремительно. Шестого июня капитулировала Эстония, 10 июня – Латвия, 16 июня – Литва. Семнадцатого ТАСС объявил о добровольном присоединении трех новых «союзных республик» к Советскому Союзу. В два дня были сформированы «социалистические правительства» (и откуда только взялись?). Армия устремилась дальше, войска НКВД остались. Начались чистки и депортации.

Наступающие танковые армии несли большие потери, но это не могло остановить наступление: сказывались и фактор внезапности, и умелое использование штурмовой авиации и воздушного десанта. Бои в Польше шли четыре недели, после чего все пятьдесят польских дивизий, наспех отмобилизованные и плохо вооруженные, оказались либо разгромлены, либо рассеяны. Тухачевский занял Варшаву 26 июня – пятнадцать лет ждал! К середине июля его войска и войска Якира заняли уже всю территорию Польши. И здесь схема была прежняя: территорию Польши разделили на части, что-то присоединили к Советской Украине, что-то – к Советской Белоруссии, из остатков скроили Польскую ССР, поставили просоветское правительство, и пошли чистки, массовые аресты, жестокая расправа НКВД с любым инакомыслием…

У Блюхера дела шли несколько медленнее: Вену он взял в первые же несколько дней, благо близко от границы, но к 7 июня немцы успели подтянуть в восточную Австрию войска, и Советы впервые столкнулись с серьезным сопротивлением. Тем не менее к концу августа и Австрия тоже была целиком оккупирована.

30 августа советские войска перешли границу Восточной Пруссии на севере и Баварии на юге. Из сбивчивых рассказов беженцев, из отчаянных радиопередач немногочисленных оставшихся польских, венгерских и австрийских очагов сопротивления постепенно стала вырисовываться общая картина того ужаса, который творили войска НКВД на оккупированных советами территориях. Поражал не террор – поражали его масштабы.

В сентябре вначале Германия и Англия, затем и другие европейские страны приостановили деятельность социалистических партий. Деятельность коммунистов и без того была под запретом. Едва успевший сложиться французский Народный фронт распался, Леон Блюм ушел в отставку, забастовки были запрещены, к власти во Франции пришли националисты – и быстро нашли общий язык с националистами германскими и итальянскими. Все в тот момент думали одинаково: да, у нас есть разногласия, но сейчас не до них. Сначала нужно защитить Европу от большевиков, а с внутренними проблемами мы разберемся потом.

Но защитить Европу оказалось не так просто. 25 октября началось знаменитое сражение при Альтгейме, длившееся три дня. Немцы с немногочисленными успевшими подойти французскими частями потерпели сокрушительное поражение, Красная армия форсировала реку Инн, Якир и Тухачевский захватили Браунау на Инне, родину Гитлера (каждый сообщил в ставку, что это именно его войска заняли важный символический пункт, и так до конца и не смогли договориться – кто же все-таки был там первым). Обе армии вторглись в южную Германию. Северная группа войск 5 ноября взяла Дрезден, 30 ноября – Берлин. К январю 1937 года фронт несколько стабилизировался по линии Росток – Потсдам – Дрезден – Цвикау – Нюрнберг – Мюнхен. Стремительное наступление Советов выдохлось, требовалась передышка, нужны были свежие силы и новая техника.

* * *

Петр Николаевич с Верой ни в какую Россию, естественно, не поехали, а поехали в Констанц, к адмиралу и Ольге – мюнхенская-то квартира продана, жить негде… Приехали, кое-как разместились вчетвером в адмиральском доме, в немецкой части города, куда адмирал вернулся сразу после окончания Великой войны. Мобилизация Петра Николаевича уже не коснулась – старше сорока на тот момент еще не брали, а добровольцем ходить еще было не принято. Но к концу сентября стало понятно, что и тут не отсидеться, что пора, как и двадцать с лишним лет назад, перебираться в швейцарское «шато». Все-таки была надежда, что извечный швейцарский нейтралитет и на этот раз устоит… После Рождества перебрались.

Наступил страшный тридцать седьмой год – год, когда судьба Европы висела на волоске. В феврале СССР выдвинул ультиматум Чехословакии: подписание мирного договора на условиях, продиктованных СССР. Нет, не оккупация – но договор разрешал советским войскам пересекать границу страны на глубину не более пятидесяти километров (за точным соблюдением этих километров никто, естественно, уследить не мог), и Чехословакия фактически стала советским сателлитом. Ее промышленность (как и промышленность Польши, Венгрии, Австрии, да и Румынии, формально независимой) стала в три смены работать на производство вооружений для Красной армии – все те же тысячи легких танков, сотни штурмовиков, стрелковое оружие, гранаты, мины и снаряды, снаряды, снаряды…

Тем временем и союзники, слегка оправившись от шока, полным ходом наращивали силы. Французские войска соединились со спешно мобилизованной армией Германии и двинулись на юго-восток к австрийской границе навстречу Блюхеру. Англичане высадились в южной Дании, соединились с немцами и пошли к польской границе, навстречу Тухачевскому. Итальянская армия заняла позиции вдоль границы. На некоторое время наступило затишье: обе стороны готовились к наступлению. Но Советы успели раньше.

13 марта 1937 года Красная армия нанесла удар из южной Австрии в северную Италию, на Милан. Через неделю Милан пал, Советы вышли к французской границе. Французы попытались атаковать в районе Мюнхена, но неудачно, пришлось отойти обратно на свою территорию. Теперь уже было не до наступления: французы укрепляли границу, итальянские войска заняли оборону по сорок пятой параллели. Итальянский фронт временно стабилизировался.

Второго апреля началось наступление Советов на юге. Оборону французов прорвали без особых усилий. Лавина большевистских танков потекла на Авиньон, Гренобль, Дижон. Остановили их только под Лионом, и началась знаменитая осада Лиона, она же Лионская битва, она же – Битва на Роне, она же – поворотный момент войны…

Обо всех этих событиях Андрей знал не только, как все, из школьного курса истории, но и из дневника адмирала, который тот вел еще с петербургских времен – писал скупо, но систематически, почти ежедневно, использовал для записей стандартные судовые журналы русского флота – где брал, бог знает. Как раз одного журнала хватало на год, и накопилось их почти сорок. Для историка – бесценный, вообще-то, документ.

Заполнял, как привык: мелким ясным почерком, всегда по-русски, кроме цитат, в левом верхнем углу дата, время, направление и скорость ветра, температура и давление, а также прочерки там, где должны были быть сведения о скорости судна и курсе, ибо на суше курс и скорость были несущественны, но прочерки ставить не забывал; под ними – короткие записи: описывал редкие домашние события, прочитанное в газетах и услышанное по радио, особо примечательные газетные заметки вырезал и вклеивал. Записи и вырезки коротко комментировал.

Из дневника адмирала

4 марта 1937 года: 8 утра, SW, 3 ms, +1 °C, D 760. Вчера Эдуард Даладье и Йоахим Риббентроп совещались в Лондоне с Чемберленом. Принято жесткое коммюнике: объявлен крестовый поход против большевизма. О чем раньше думали, интересно?

14 апреля: 8 утра, SW, 4 ms, +13С, D 754. Вчера началось наступление немцев и англичан на севере, из гамбургского укрепрайона в направлении Берлина. Видимо, накопили там изрядные силы. Дай-то Бог.

15 апреля: 8 утра, SW, 4 ms, +13С, D 754. У Веры жар. Вызывали доктора. Говорит, что ничего опасного. Би-Би-Си сообщила, что США объявили войну Советам. Не знаю, какие они солдаты, но оружием и деньгами помочь смогут.

24 апреля: 8 утра, W, 3 ms, +12С, D 752. Советы начали наступление из северной Италии на юг Франции и из Австрии – в южную Германию. В местных газетах паника: Швейцария окружена Советами со всех сторон. Здесь пока тихо, сбор резервистов не объявлен – власти боятся рассердить Советы! – но во всем чувствуется напряжение: швейцарская армия готова собраться по первому сигналу.

29 апреля: 8 утра, NW, 3 ms, +11С, D 748. Всю ночь шел дождь, и с утра не прекратился. Вчера Советы взяли Гренобль. Не понимаю, где же хваленая французская армия? Почему англичане не помогают?

15 мая: 8 утра, W, 2 ms, +17С, D 756. Советы вышли к Лиону. По радио говорят, что город держится, что сражение идет за каждый дом, что в бой вступили подошедшие английские и американские части и еще какие-то австралийцы и новозеландцы. Ну, эти много не навоюют.

2 июня: 8 утра, W, 7 ms, +19С, D 764. Огромная армия большевиков окружена под Лионом. Schweizerische Schachzeitung пишет, что это перелом в войне. Боюсь, как бы то не оказались очередные прекрасные мечты. На 45 параллели упорные бои между Советами и итальянцами; позавчера с юга подошли первые американские части.

И так далее. Писал не каждый день, но довольно часто. Писал и про англо-американо-французский десант в районе Данцига (30 июня), и про американский десант на Дальнем Востоке, и вступление Японии в войну, и про взятие Владивостока (2 июля), и про стремительное летнее наступление немцев, про штурм Берлина (20 августа), и про англо-американский десант на Балтике в районе Нарвы (30 сентября), и про грандиозное наступление немцев от Берлина на восток – то наступление, которое сломало-таки хребет Советам, и про последовавшее бегство Советов и из Германии, и Польши, и из Франции и Италии, и про окружение Петербурга (тогда еще Ленинграда, конечно, – но этого названия адмирал решительно не признавал).

В феврале 1938 года началось франко-итало-американское наступление на Вену. Первого марта произошла историческая «встреча на Дунае»: итало-французские и американские войска – с юга, немцы – с севера. В западной Австрии оказалась в окружении огромная армия Советов. С этого момента война стремительно покатилась в обратную сторону, на восток. Седьмого апреля началось знаменитое Варшавское восстание, к концу мая немцы полностью освободили от красных Польшу, а англичане и американцы – Прибалтику. В июне война практически закончилась: остатки Красной армии рассеяны, немцы шли к Москве, почти не встречая сопротивления. Французы и итальянцы вошли в Румынию, Дальний Восток практически полностью оказался в руках американцев и японцев.

Первого сентября 1938 года была подписана полная и безоговорочная капитуляция, хотя это и было формальностью: правительства в России фактически не было, на документе поставил подпись какой-то штабной комиссар, довольно высокого, впрочем, ранга. Большевистские вожди бежали, большинство были арестованы, остальных еще долго вылавливали по всему миру. Сталина не нашли: нашли тело, полусгоревшее, в неразберихе непонятно: то ли он, то ли не он, то ли его убил кто-то из охраны, то ли сам застрелился, то ли пытался бежать, то ли бежал-таки…

Потом был Тартуский договор, по которому территория СССР была разделена на оккупационные зоны – немецкая, самая большая, и, заслуженно, со столицей в Москве, американская и японская – на Дальнем Востоке, британская и французская – на северо-западе, от Прибалтики до северного Урала. По договору процесс десоветизации России и создания независимых государств в Прибалтике и Восточной Европе планировался на пять лет, после чего союзники должны были уйти, передав власть местным органам, хотя и оставив на этих территориях некоторую часть своих войск еще на десять лет.

Потом, в начале декабря 1938-го, был знаменитый Харьковский процесс – суд над советскими военными преступниками, главным образом большевистскими вождями и руководителями НКВД, но и над некоторыми военными тоже. Отношения между вчерашними союзниками быстро портились: практически после Тарту и начала Харьковского процесса никаких консультаций они не вели и действия свои согласовывать перестали.

23 декабря 1938 года Гитлер произнес в Берлине свою знаменитую речь, положившую начало холодной войне. Но этой записи в дневнике адмирала уже не было: он умер, как и боцман, во сне, в ночь с 22 на 23 декабря. Похоронили Николая Карловича по лютеранскому обряду на Эрматигенском кладбище в швейцарской части Констанца, на самом берегу, напротив Райхенау. За гробом шли Петр Николаевич, Вера, Ольга, Елена – муж ее остался дома с детьми – и одна пожилая соседская пара. Петр Николаевич все время думал почему-то, что` отец написал бы в журнале сегодня утром: ветер юго-юго-восточный, облачность, температура плюс три, давление в норме. «Давление в норме, – повторял он про себя, пытаясь проглотить комок в горле, – давление в норме…»

Глава 11

В начале февраля 1939-го Петр Николаевич случайно встретил на улице в Констанце Фрица Гюнтера, своего давнего приятеля по Мюнхену. Обрадовались, разговорились, зашли в кафе на Айхенштрассе.

– В Россию не собираешься? – спросил Фриц, когда они устроились за столиком, Фриц с кружкой пива, Петр с чашкой кофе.

– Обязательно собираюсь, – ответил Петр и добавил без всякой видимой связи: – Я отца похоронил месяц назад.

– Мои соболезнования, – привстал Фриц, – и куда собираешься? Надеюсь, в немецкую зону?

Петр Николаевич знал, конечно, что Россия теперь разделена, но как-то об этом не думал, и вопрос приятеля застал его врасплох.

– Тут и думать нечего, – продолжал Фриц, видя замешательство Петра Николаевича, – не к англичанке же проклятой ехать. Сердце России – в Москве, и тебе, как немцу, конечно, место там найдется.

– Да какой я немец, – махнул рукой Петр Николаевич, – только что по фамилии.

– Не скажи, кровь – штука важная. Отец у тебя чистокровный немец, мать, правда, славянка, кажется. Славянка?

– Да, русская, но я ее не помню.

– И воспитывал тебя отец. Так?

– Гувернантка была, – отчего-то засмущался Петр Николаевич, – фрау Гизела.

– Оно и видно, – хмыкнул Фриц. – Чистый немец, значит. Ты посмотри, как ты кофе пьешь, как чашку ставишь, как салфетку кладешь. Разве славянин так аккуратно может кофе пить? И фамилия у тебя немецкая, и говоришь ты по-немецки как немец – ну, разве только как-то слишком правильно. А жена у тебя немка?

– Украинка. Я и по-русски говорю правильно, – улыбнулся Петр Николаевич.

– Вот то-то и хорошо: немец, по-русски говоришь как русский, эмигрант, бежал от Советов, в сочувствии к большевикам не замечен – да это не анкета, а чудо! Да тебя с руками оторвут в Москве! Как жену зовут?

– Вера.

– Хорошее имя, христианское. Сейчас все эмигранты поехали в Россию – репатриантами их называют – и неважно, кем они были четверть века назад, военными или помещиками, монархистами или кадетами, или просто русскими людьми – все едут очищать страну от большевистской скверны.

Петр Николаевич открыл было рот, чтобы пошутить насчет своего эсеровского прошлого, но вдруг задумался и ничего не сказал. И про свое заявление о возвращении в Советскую Россию смолчал, и про странного и неприятного Сергея, который приходил к ним в Мюнхене и расспрашивал про планы, и про полученное от большевиков разрешение вернуться, и про то, что чуть было не оказался в России перед самой войной… Почему-то расхотелось с Фрицем откровенничать.

Но разговор запал в душу, и через пару дней Петр Николаевич написал письмо в германское посольство в Берне с вопросом – может ли он в сложившейся ситуации пригодится германским оккупационным властям в Москве?

А дальше все разворачивалось стремительно: через неделю на пороге возник молодой сотрудник посольства, который без лишних слов вручил Петру Николаевичу («Герр Петер Рихтер? Erlauben Sie mir, das Ihnen zu reichen»[6]) плотный конверт, в котором оказались немецкий паспорт на имя Петера Рихтера и его супруги фрау Верены Рихтер, билет на поезд для него из Мюнхена до Москвы на 24 февраля и для Веры – с открытой датой, грозного вида бумага с орлом и свастикой, предписывавшая «оказывать подателю сего всемерное содействие», а также письмо, подписанное военным комендантом Москвы с приглашением «принять участие в очищении России от большевистской скверны».

– Мою супругу зовут Вера, – растерялся Петр Николаевич.

– Поверьте мне, – ответил молодой человек без улыбки, – немецкое имя ей более подобает в сложившейся ситуации. Денег у вас достаточно?

– Да, – сказал Петр Николаевич и подумал: «Фриц-то не так прост оказался…»

Решили все-таки сразу вдвоем не ехать, хотя Вера и сомневалась – но разница в билетах недвусмысленно на это намекала, так что Петр Николаевич стал собираться. Я устроюсь, говорил он, и тут же тебя вызову. Не волнуйся. Хорошо, что поезда уже ходят – в газетах пишут, что в Германии и Польше страшные разрушения, да и на юге тоже. Лион, говорят, полностью разрушен.

Да, Вера это знала, потому что разговаривала с женщиной-беженкой из Гренобля, поселившейся по соседству, у подруги: не только обстрелы и бомбежки, но и большевики, отступая, взрывали все, что можно было взорвать, жгли виноградники, где они еще были, оставляя за собой черную пустыню и груды камней.

Накануне отъезда долго сидели, Вера глотала слезы – главным образом от невозможности произнести вслух то, что остро чувствовала: и до войны она немцам не верила, боялась их, и теперь не верила и боялась чуть ли не сильнее, но как скажешь? Немцы – освободители, спасшие Европу от красной чумы, разгромившие большевистские полчища… И Петя такой счастливый, что они едут на родину, как покойный адмирал мечтал, и все время говорит о новой России, о том, как они оба смогут, наконец, быть ей полезны… А она чувствует, чувствует, что все не так, что беда идет, но как скажешь?..

Проводила Петра Николаевича на вокзал, багажа у того почти не было, так, пара чемоданов, основной багаж должна была она, Вера, отправить, когда получит от него письмо, что все хорошо, все устроилось и можно приезжать. Постояли на платформе, Петр Николаевич все говорил, строил планы, а Вера все больше молчала, смотрела на него, какой он радостный, какой молодой в свои сорок четыре, какой счастливый. Какой родной.

Кондуктор дал свисток, Петр Николаевич зашел в вагон, сел в купе, снял шляпу, Вера встала у окна, через стекло он еще что-то пытался говорить, махал рукой, улыбался. Поезд дернулся, Вера подняла руку, перекрестила Петра, медленно пошла вслед за двинувшимся поездом, потом быстрее, потом почти бегом. Он махал ей, смеясь, что-то кричал, а она остановилась и вдруг заплакала – горько, молча, безнадежно…

Больше они никогда не виделись.

* * *

Мюнхен, куда приехал Петр Николаевич, оказался сильно разрушен – так разрушен, что знакомых улиц не узнать. Вокзал был забит военными – демобилизованные солдаты, веселые, едущие по домам, офицеры в сером, куда-то спешащие группами и по одному, и довольно много черных мундиров с молниями в петлицах. Schutzstaffel[7], догадался Петр Николаевич и стал с любопытством приглядываться: много слышал и читал о них, но близко никогда не видел. Лица серьезные, даже мрачные, какая-то подчеркнутая гордость или даже высокомерие, и если офицеры вермахта и солдаты вели себя раскованно, смеялись, перешучивались, то у этих на лицах улыбок не было. «Как будто они понимают, – подумал вдруг Петр Николаевич, – что для них война не кончилась».

То ли он слишком пристально одного такого разглядывал, то ли штатское его пальто и шляпа подозрительно смотрелись на этом вокзале, но один такой, в черном и с молниями, с офицерскими погонами неожиданно шагнул к нему и коротко отрубил:

– Документы!

Удивленный Петр Николаевич попытался было улыбнуться – чего вдруг? – но офицер, отвергая человеческий контакт, повторил, не меняя тона: «Документы!» Пришлось доставать паспорт и ту бумагу с орлом, которые офицер внимательно изучил, вернул и, вскинув руку, выкрикнул Петру Николаевичу в лицо:

– Хайль Гитлер!

– Хайль Гитлер, – повторил тот, неловко поднимая руку и чувствуя себя очень странно.

Офицер презрительно скривил рот, развернулся на каблуках и пошел прочь, а толпа военных перед ним расступалась, шутки при его приближении замолкали и улыбки гасли.

«Ого!» – подумал Петр Николаевич, сам не очень понимая, что «ого».

Поезд шел медленно, и картина страшных, невероятных разрушений также медленно разворачивалась перед потрясенным Петром Николаевичем. Нет, он знал, конечно, что война была жестокая, но такого все-таки не ожидал и не предвидел. Это была не та Германия, которую он знал и любил. Это была Германия каменных развалин, Германия пожарищ – хотя и прошло с последних боев уже несколько месяцев, хоть и видны были везде усилия людей что-то расчистить, восстановить, отстроить, но целые, с крышами и стеклами дома все еще смотрелись чужаками среди тысяч и тысяч разбомбленных, сожженных, разграбленных. Вот Нюрнберг, и из высоко идущего поезда видны внизу пробитые во многих местах его красные черепичные крыши. Вот Берлин – тут поезд стоял долго, и Петр Николаевич успел прогуляться по улицам, ужаснуться разрушениям и порадоваться тому, что хотя бы в столице работы по восстановлению идут полным ходом, и даже новые здания строятся – в одном месте он увидел огороженную забором большую стройку и прочитал на плакате: «Здание Рейхсканцелярии. Архитектор Альберт Шпеер».

«Шпеера я знаю, – подумалось Петру Николаевичу. – Лучше бы жилые дома быстрее восстанавливали». Но быстро прогнал эту мысль: немцам, конечно, виднее, что строить в первую очередь.

В Познани вокзал был в самом центре, поезд шел, как трамвай, практически по улицам, и Петр Николаевич хорошо все сумел рассмотреть. Все было еще хуже, чем в Германии – разрушений не меньше, а восстановительные работы не в пример более вялые: так, копошатся какие-то люди среди камней, катят куда-то какие-то тачки. В Германии, особенно в Берлине, на расчистке развалин работала техника, а здесь, в Польше, все делалось вручную.

Ночью приехали в Варшаву, но Петр Николаевич решил не выходить, хотя поезд и стоял часа три – невозможно было на это смотреть. Самому себе не мог признаться, что стесняется своего щегольского светлого пальто, да и всего своего штатского, благополучного вида. Лежал на полке без сна, в окно старался не смотреть – к тому же темно было, кроме редких фонарей, никакого освещения. Не заметил, как уснул, а проснулся уже в Белоруссии.

Минск и Смоленск оказались войной почти нетронутые – сказывалась скорость отступления Советов, защищать эти города было некому, и штурмовать их практически не пришлось. Петр Николаевич вышел на перрон размяться и покурить. Он смотрел на обшарпанное здание смоленского вокзала, на флаг со свастикой над фронтоном, на хмурых, одетых в черное и серое людей с мешками, узлами, чемоданами, на многочисленные немецкие патрули, искал и не находил в своей душе радости от того, что вот он, наконец, на русской земле. Эта земля, эти люди, эта серость, узлы и мешки были совсем не похожи на то, что он помнил по своей молодости, и тем более – на то, что виделось ему в мечтах: на широкую, привольную, свободную и радостную Россию, которую он ехал строить. На лицах он видел горе, страх и растерянность. И тут, на смоленском перроне, его вдруг впервые – но не в последний раз, далеко не в последний – пронзило это чувство: ощущение стыда за то, что он русский, что именно с его земли, из его страны обрушилась на Европу эта страшная чума, эта жуткая война, принесшая столько смертей и горя, столько бедствий и разрушений.

«Все-таки я лично не виноват, – трусливо подумал Петр Николаевич, – и вообще я все-таки не совсем русский».

Странно было видеть Москву – практически не пострадавшую от боев, да и боев-то никаких здесь уже не было, просто приехал на грузовиках вермахт и занял советскую столицу вместе с Кремлем. Последняя стычка имела место вроде бы в районе Ржева, там кому-то из большевистских генералов удалось собрать что-то похожее на боевую часть, но задержали они немцев дня на два, не больше. А так – после Минска это уже была для немцев не война, а форсированный марш.

В письме коменданта значилось – явиться в центральное отделение комендатуры, и адрес был указан – Ильинка, дом девять, третий этаж. Улицу со стороны Кремля преграждал шлагбаумом, у шлагбаума по обе стороны улицы стояли автоматчики в сером и офицеры в черных мундирах – Петра Николаевича, несмотря на его вполне европейский вид и прекрасный немецкий, офицер долго расспрашивал, кто, куда и откуда, потом долго изучал его паспорт и все бумаги, включая письмо коменданта. Потом вернул документы, прокричал, вскидывая руку, «Хайль Гитлер!». На этот раз Петр Николаевич сумел ответить без задержки и довольно молодцевато – привыкать стал, видимо, – и его пропустили.

Большое тяжеловесное серое здание, прежде – Петербургского международного коммерческого банка, ныне – штаб германских оккупационных войск в России. Над входом – огромный флаг со свастикой и большой транспарант, красно-белый, с черными буквами, по-русски: «Германский вермахт – гарант европейского мира». И опять охрана, на этот раз два армейских офицера, в сером. Пришлось снова доставать паспорт и все остальное. Изучили, отсалютовали молча. Петр Николаевич потянул на себя тяжелую дверь и вошел внутрь.

На третьем этаже в приемной коменданта на стульях вдоль стен сидело человек двенадцать, все мужчины, все, кроме одного в какой-то неизвестной форме, в штатском, одетые явно не в совдеповское. Сидели молча, только двое в углу тихонько о чем-то разговаривали. Петр Николаевич подошел к секретарю – молодому лейтенанту, отдал письмо, лейтенант пробежал его глазами, кивнул, черкнул что-то на лежащем перед ним разграфленном листе и сказал: «Я записал вас, герр Рихтер, присаживайтесь, придется подождать».

Петр Николаевич сел на свободный стул. Пока ждал, начал обдумывать свое первое письмо жене – писать он собирался регулярно, раз в неделю, отчасти потому, что с момента отъезда из Констанца лавиной пошли события и впечатления, а все события и впечатления он привык пересказывать Вере, отчасти с тайной мыслью, что записывать необходимо: ведь он в самом сердце исторических событий! Ну а таким способом можно двух зайцев одним выстрелом – и с Верой поделиться, и исторические события в Лету не канут.

«Все-таки немцы всюду немцы, – писал он спустя несколько дней, сидя на шаткой табуретке перед подоконником своего гостиничного номера – стола в номере не было. – Как прекрасно у них тут все организовано. Ни минуты лишней ждать мне не пришлось. Комендант оказался приятный, немолодой уже офицер, Obersturmbannführer он тут называется, по-нашему примерно подполковник, лысоватый, с глазами слегка навыкате, очень хорошо меня принял и тут же дал назначение в польский отдел. Я спросил, почему именно в польский. Он поморщился, явно не привык, что его приказы вообще обсуждают. Ничего, переживет, я им не лейтенантик какой-нибудь, а солидный человек. Объяснил, что создано Управление по расследованию преступлений большевизма, и для удобства оно разделено на отделы – по странам. Самый большой отдел – германский (Германия, Австрия и Венгрия), потом южный (Румыния, Богемия, Моравия и другие), потом украинский и белорусский, потом польский, это мой, и отдельно – управление люстрации – эти занимаются Россией. Задача русского отдела – выявление недобитых большевиков и сочувствующих, расследование преступлений Советов, координация работы оккупационных властей на местах. Но это другое управление, а наше занимается возвращением пленных, арестованных и угнанных большевиками и расследованием преступлений в других странах.

Устроился я пока в гостинице, довольно жуткой, но это временно, пока не дадут квартиру. Зато в самом центре, на Большой Никитской, до работы минут пятнадцать хода. Наш польский отдел расположен в очень милом особнячке в Малом Знаменском переулке, стоит немного в глубине, за железной оградой с желтыми каменными тумбами, наш тут весь второй этаж, а на первом – южный отдел. Вчера был мой первый день – знакомился с коллегами, в основном поляки, но есть двое русских, как и я, бывшие эмигранты, жили в Кракове, сейчас вернулись. Работа, как я понимаю, в основном бумажная, хотя и в командировки ездить, наверное, придется».

«Ты не можешь себе представить этого ужаса, – читала Вера две недели спустя. – Со всей бескрайней России плывут и едут десятки тысяч освобожденных поляков, и всех их свозят в Москву, и почти все они проходят через мой отдел. Каждый из них рассказывает о собственных злоключениях или о своих знакомых по лагерю – кто не дожил. У нас эти рассказы аккуратно стенографируют, потом переписывают на машинке и собирают вместе, и постепенно они складываются в трагическую картину двухлетнего уничтожения всех активных, здоровых, общественно значимых сил. Поляки, украинцы, белорусы, литовцы, евреи, землевладельцы и крестьяне, фабриканты и рабочие, офицеры и рядовые, судьи и торговцы, полицейские и ксендзы, пасторы и раввины – все были вырваны из своих домов и втянуты в огромный механизм НКВД. Я теперь понял, Вера, на чем держалась власть большевиков: не только на страхе, а на этой вот политике обезглавливания – то есть изъятия, как они выражались – тех, кто умеет думать. Это – непременное условие советизации народа, превращение народа в безвольную, бесформенную, безголовую, покорную людскую массу, с которой можно делать что угодно».

«Чудовищная абсурдность всего этого, – писал Петр Николаевич, – не поддается никакому (зачеркнуто) – это невозможно понять, разум нормального человека не в силах это вместить. Все поляки были осуждены по статье Уголовного кодекса номер 58, то есть за контрреволюцию. Службу собственному государству совдеповская “справедливость” интерпретировала как преступление против интересов революции и международного пролетариата. А если этот самый польский пролетариат заступался за арестованного хозяина или управляющего фабрики (я знаю полтора десятка таких случаев), то инициаторы петиции тот же час отправлялись в лагеря вслед за своими работодателями как “пособники капитализма”».

«Постепенно становится ясно, – читала Вера, – какие страшные масштабы имели большевистские репрессии. И не только против поляков, хотя эту часть истории я, понятно, знаю гораздо более детально. Мы собрали 62 письменных свидетельства от тех, кто спасся из колымских лагерей – это самые страшные лагеря, все в один голос говорят, что это так. Вера, по самым осторожным оценкам на Колыме было около десяти тысяч поляков. Вернулось 170. Ты понимаешь?! Я ничего не могу с собой поделать: меня охватывает гнев и ненависть к тем, кто это все устроил. И молитва не помогает: я их ненавижу! Трудно оценить, сколько всего поляков было арестовано, вывезено из Польши, отправлено в лагеря, сослано на поселение, но похоже, что цифра эта приближается к полутора миллионам… Вера, мне становится страшно, когда я думаю: а сколько нужно было людей, чтобы это осуществить? Сколько вооруженных людей, чтобы провести аресты? Сколько шоферов, машинистов, кочегаров, охранников, сколько следователей и тюремных надзирателей? Сколько лагерных начальников и прочего персонала… Это что, всё большевики? Нет, Вера, это русский народ, тот самый, о счастье которого мечтали предшественники нынешних большевиков! Господи, спаси нас и помилуй! Мне стыдно, что я русский».

«Милый мой Петенька, – читал Петр Николаевич в письме, датированном 12 апреля, – не хотела тебя обнадеживать раньше времени, не писала, пока не была уверена, но теперь уже точно. Представляешь – у нас будет ребенок!! Все-таки дал Бог!! Доктор говорит, что уже восемь недель и что все в порядке. Я так счастлива, Петенька, что все время улыбаюсь, Оля говорит, что я с ума сошла от радости, а я и правда с ума сошла. Мне же уже тридцать восемь, я и надеяться перестала, и вот на тебе!!! Только бы тебя теперь увидеть поскорее, мой родной!»

«Верочка, радость-то какая! – писал Петр Николаевич в ответном письме. – Ты только себя береги. Ольге я отдельно напишу, чтобы берегла тебя, я постараюсь приехать в начале июня, как разберусь с делами, тогда и подумаем, как дальше. Квартиру мне обещали к концу мая выделить, так что будет куда перебраться. Мне почему-то кажется, что будет девочка».

«Петруша, дорогой, – писала ему Ольга, – совсем вы оба с ума спятили от радости. Ну, какая Вере сейчас Москва? Сам подумай, куда она от швейцарского налаженного мирного житья да в Россию?! Она, конечно, рвется к тебе, каждый день меня пилит, но если вы, два дурака, хотите сохранить ребенка, не вздумай ей потакать. Хотя бы первый год она должна жить здесь. Ты будешь приезжать, когда сможешь – не Австралия все-таки. Будет свободная неделя – вполне сможешь туда-обратно обернуться, дня на три-четыре к нам приехать».

И то верно, думал Петр Николаевич, шагая по Большой Никитской. Он смотрел по сторонам, на обшарпанные дома, на грязные оконные стекла, на слякоть под ногами, на мрачные неулыбчивые лица прохожих. И чем больше смотрел, тем отчетливее понимал, что Ольга права, что не нужно Вере сейчас сюда ехать. Жилось в Москве нелегко, простейших вещей было не найти днем с огнем, повсюду очереди за каждой ерундой, и если бы не немецкое армейское довольствие, на которое его поставили в первый же день, то неизвестно, что и где бы он ел. Его милую, нежную Веру – с ребенком – в эту злобную, холодную очередь? Нет, ни за что!

Петр Николаевич аккуратно писал раз в неделю, описывая свою жизнь в Москве, все то, что он постепенно узнавал на работе. Начинала складываться общая и довольно жуткая картина того, что позже стало основой для «Черной книги большевизма». Интонация стыда и ужаса первых писем со временем сменилась радостью, что Россия наконец освобождена от большевиков, что благодаря немцам русские репатрианты смогут теперь взяться за долгожданную работу по восстановлению своей страны. Однако через несколько месяцев этот настрой пропал, в письмах появились растерянные нотки.

«Верочка, – писал Петр Николаевич в начале июля, – пока что не получается у меня приехать, очень много работы. Я стал теперь заведывающим нашим отделом, ответственности прибавилось, конечно, и начальство пока не отпускает. Надеюсь к осени вырваться».

«Ты не волнуйся за меня, – писала ему в ответ Вера, – у меня все хорошо, Ольга с меня глаз не спускает, шагу ступить не дает без опеки и заботы. У нас тепло, даже жарко, так я целые дни сижу в саду, а Ольга все ходит и спрашивает, не надо ли мне чего. А ребеночек наш уже толкается, я руку на живот положу и чувствую, как он там толкается. Мне кажется, что будет мальчик. Без тебя только скучаю, ничего мне не надо, только чтобы с тобой».

«Немцы, – писал Петр Николаевич, – почему-то медлят с созданием местного русского самоуправления. Это жалко: время идет, мы могли бы многое сделать для возрождения страны, да и несчастному московскому населению, я думаю, легче было бы признать власть своих, пусть и репатриантов, чем власть немецкого районного коменданта. Говорят, англичане в Петербурге ведут себя иначе – хотя, впрочем, о происходящем в Петербурге я знаю очень мало, оттуда почти никаких сведений не доходит, в газетах ничего нет».

Прошло лето, прошла осень, и 10 ноября Петр Николаевич получил телеграмму на цветном бланке, с изображением какого-то озера: «9 ноября 1939 года. Мальчик. Рост 50, вес 3700. Поздравляю. Ольга».

Сына решили назвать Андреем – Вера предложила, написала, что посмотрела в святцах, а там на 9 ноября из мужских имен – Нестор, Сергий, Андрей да Марк, самое простое русское имя Андрей. Петр Николаевич не возражал, имя ему понравилось, хоть и не было у них Андреев в роду, все лучше, чем Марк или Нестор, только какое оно русское, вполне среднеевропейское, во Франции будет Андрэ, в Англии Эндрю, в Германии Андреас, в Польше Анджей…

Приезд свой в Констанц Петр Николаевич все откладывал, ссылки на загруженность на работе становились все менее убедительными, а в письмах чем дальше, тем меньше находила Вера подробностей московской жизни, все меньше рассуждений его и наблюдений, как-то сухо и коротко он стал писать – мол, все по-прежнему, работаю, был в командировке в северном Казахстане, живу по-прежнему в гостинице, квартиру обещают к февралю… Вера отвечала, описывала свою небогатую событиями жизнь, писала, что взяли няню для Андрюши, зовут Зоя, очень милая женщина, в Андрюше души не чает, и он к ней привязался, описывала смешные Андрюшины ужимки… Подошел новый, 1940 год. Потом Рождество, Вера с Ольгой и малышом сидели дома, в церковь не поехали – холодно было, боялись Андрюшу простудить, втроем с няней Зоей они отлично со всем хозяйством справлялись. Малыш рос, время шло, уже и лето настало.

Последнее письмо от Петра Николаевича пришло в июле – растерянное какое-то письмо, сумбурное. Он писал:

«Не понимаю немцев. Они ведут странную политику – как будто намеренно сами себе вредят. Конечно, можно понять их ненависть к большевикам, развязавшим войну, и желание отомстить тоже можно понять. Но эти категории… Будто все население России – большевистские прихвостни, будто люди делятся на полноценных и прочих… Немцы – люди первого сорта, русские репатрианты – второго, все остальные – третьего сорта, а кто и четвертого, им и жизни нормальной не положено. Мы практически закончили репатриацию польских граждан, и теперь нам поставили задачу включиться в процесс санации. Расследование преступлений большевизма идет, по-моему, без должного внимания, как-то слишком формально. Начальство по-прежнему не отпускает меня…» – и дальше в том же духе. Ничего не поймешь. Какие категории? Какая санация? Что значит формально?

А потом письма из Москвы прекратились.

* * *

К этому времени в европейской прессе начали появляться слухи о так называемых акциях немцев на занятых территориях. Будто созданы лагеря, в которых концентрируются арестованные – по категориям. Отдельные лагеря для бывших беспартийных, отдельные – для бывших коммунистов. Будто на юге России и на Украине высылают в северный Казахстан и в Сибирь целые деревни, и освободившиеся земли раздаются офицерам СС и «золотым фазанам» – офицерам вермахта, а также многочисленным чиновникам разных канцелярий, да и просто тем, кто угодил начальству. Судьба выселенных неизвестна. Пошли слухи о массовых депортациях евреев под видом борьбы с большевизмом. Французские газеты писали со слов офицеров французских оккупационных войск, приезжавших в отпуск, что немцы почти что за людей не считают население оккупированных территорий, о волнениях в Курской и Орловской губерниях, о жестоком их подавлении. Стала выходить в британской зоне, в Петербурге, и русская газета. Вера тут же ее выписала. Поначалу газета выходила нерегулярно, но Вера от подписки не отказалась и упорно читала, пытаясь выловить хоть какие-то сведения о том, что происходит в Москве. Название «Санкт-Петербургские ведомости» смотрелось странно, отдавало стариной, и шрифт был стилизованный под старину. Но Вера привыкла. Трудно было понять, что там вообще происходило. Ясно было только, что многочисленные петербургские репатрианты разделились на партии, все время грызутся между собой, и каждый старается доказать оккупационным властям, что именно он – самый активный борец с большевизмом.

Андрюше уже почти полтора года было, когда пришла почтовая открытка – по-французски, от какого-то мсье Жиру: он писал, что привез из Москвы письмо от мужа для мадам Рихтер, что живет в Лозанне и готов передать письмо лично, потому что мсье Рихтер очень настойчиво просил не посылать почтой.

(Андрею потом казалось, что он помнит эту поездку – первую в его жизни поездку на поезде, как он сидит на руках у мамы и смотрит в окно, а за окном горы и коровы… Но скорей всего, он помнил не поездку, а рассказы о ней, или какие-то поздние впечатления наложились: мама говорила, что никуда он не ездил, а оставался дома с няней Зоей.)

«Милая Вера, – писал Петр Николаевич, – пишу тебе это письмо в надежде передать с оказией, потому что вся почта перлюстрируется, и открыто писать опасно. Надеюсь, что это письмо дойдет и не опоздает. Прочитай внимательно и, Бога ради, сделай как я говорю. Вот главное: ни в коем случае не приезжай в Москву. Не верь никому, кто будет тебя уговаривать ехать в Москву, даже если будут говорить, что от меня исходит. Вера, я не хочу тебя пугать, но ты не представляешь, какой это ужас. Ты была права, когда говорила мне не доверять немцам. Что они творят в своей зоне – это уму непостижимо. Каждую ночь облавы, отряды СС хватают всех подряд, если есть хоть малейшее подозрение в нелояльности – ссылка без суда и следствия, куда – никто не знает, куда-то на восток, я ездил в северный Казахстан, там люди даже говорить друг с другом боятся, говорят, что при большевиках было лучше. А уж как было при большевиках, я знаю, я два года собирал свидетельства! Шепотом рассказывают о сотнях тысяч сосланных, о лагерях, куда свозят арестованных, о многочисленных умерших от голода и побоев. Никакого местного самоуправления, всем заправляют немцы, русские власти чисто декоративные, ничего не решают и ничего не могут. Я пытался получить разрешение выехать к вам. Мне сказали “поездка нецелесообразна”. Представляешь? Нецелесообразно мне ехать повидать жену и новорожденного сына! Говорят, что надо воссоединить семью, чтобы вы с Андрюшей приезжали сюда. Но здесь невозможно жить, неделю назад арестовали Бориса, это мой сотрудник, я тебе писал, очень милый человек, репатриант, как и большинство у нас, он заспорил на улице с немецким патрулем, я пытался хлопотать, так помощник коменданта на меня накричал, что и я туда же отправлюсь, если буду вмешиваться не в свое дело. Представляешь, так и сказал – “не ваше дело”. Моего сотрудника арестовали – и это не мое дело?! Мы не люди для них, и большевистское прошлое или какие-то симпатии тут ни при чем. Верочка, Христом Богом прошу тебя – не приезжай! Поверь мне, это правда опасно, я постараюсь вырваться, но пока надежды мало, нужно ждать, через два года по договору союзники должны будут уходить постепенно из оккупированных зон, может быть, тогда. Я очень люблю тебя, очень скучаю, мечтаю увидеть сына, но тебе нельзя сейчас приезжать. Мне будет спокойнее знать, что вы с Андрюшей и с Ольгой в Швейцарии, что у вас все в порядке – ведь денег вам пока хватает?»

Денег пока хватало, тех, что Петр сюда перевел, и тех, что адмирал оставил. Но не в деньгах ведь дело: письмо Веру потрясло. Неделю ходила, молчала, потом сказала Ольге:

– Оля, я должна ехать в Россию. Нельзя в Москву – значит, поеду в Петербург. Все ближе к Пете будем.

Глава 12

Наутро, несмотря на выпитое накануне у Ковалевых, Андрей чувствовал себя вполне сносно – ну, конечно, не без легкой головной боли и сухости во рту, это понятно, но, учитывая количество да и качество выпитого – могло быть гораздо хуже.

Приняв душ, он спустился на второй этаж, в гостиничный ресторан, где подавали завтрак. Из головы не шел вчерашний разговор с Павлом: уже ночью, когда гости разошлись, тот пошел его провожать и по дороге повторил свою безумную просьбу: что они с Машей больше не могут жить в НР, что нацбезопасность следит за каждым их шагом («вот и сейчас, Андрей, видишь – пара топтунов за нами тащится? Они всех наших гостей провожают, все телефонные звонки прослушивают, в доме прослушки и в кухне, и в комнате, и даже в сортире»), что у него было уже два обыска, и его предупредили – после третьего, если будет продолжать в том же духе, ему не поздоровится.

– А я не могу не продолжать! – шепотом кричал Павел. – Почему я должен у них спрашивать, что мне читать, что мне думать, с кем мне встречаться? И Маша не переживет моего ареста…

Договорились, что Андрей, когда вернется домой, попробует найти нужных людей, попробует что-нибудь придумать. Обещая это, Андрей чувствовал себя последней свиньей, потому что никаких нужных людей он не знал и совершенно не представлял себе, с какого конца за это дело браться.

Завтрак во «Фремдгасте» – никаких тебе шведских столов – был на редкость обилен и столь же невкусен. На выбор сосиски с кашей или омлет – Андрей, наученный горьким опытом, взял сосиски, поскольку этот так называемый омлет явно делали из яичного порошка пополам со столярным клеем, и есть его было нельзя. Сосиски же (две) были более или менее съедобны – в отличие от каши (полная тарелка). Еще полагалась тарелочка с нарезанной колбасой и сыром, по три кусочка каждого, блюдечко с маслом и тарелочка с хлебом, почему-то всегда черствым. Завершал завтрак жидкий чай или кофе, совсем без запаха – ни приятного, ни противного. Все это великолепие приносили хмурые молчаливые официанты, которые – все как один мужчины – ухитрялись работать удивительно медленно, всем своим видом выражая не просто недовольство, а какое-то высокомерное презрение к каждому гостю.

Унылый завтрак в одиночестве, в сочетании с хотя и легким, но все-таки похмельем и тяжелым впечатлением от вчерашнего ночного разговора… да еще и делать нечего целый день до вечера, воскресенье, архив закрыт.

«Пойти, что ли, прогуляться, – подумал Андрей. – Может, полегчает».

Нет, конечно, Андрей ходил по улицам Москвы совершенно свободно, город знал хорошо, легко ориентировался, но все-таки какое-то смутное ощущение тревоги, какое-то непонятное напряжение его не отпускало – то ли потому, что на лицах, которые он видел на улице, не было улыбок, то ли из-за в основном серых, темных тонов одежды, которую носили люди, то ли от патины пыли, покрывавшей все, – тротуары, машины, мостовые, дома. Он пытался поймать это ощущение, обдумать его и назвать. Но не получалось. Тревога? Предчувствие? А почему тревога, что за предчувствие – бог знает. Проходило только в Питере, едва ступал на платформу Николаевского вокзала.

Вот и сегодня он вышел из «Фремдгаста» и пошел вверх по Тверской, по левой стороне, мимо телеграфа, просто прогуляться: вечером он должен был пойти к Ирине и Саше, но до вечера далеко, и настроение мерзкое. Неяркое апрельское солнце светило в спину, освещая массивные здания с гранитными и мраморными цоколями, троллейбусные провода, сухой серый асфальт. Навстречу вниз по Тверской шли редкие прохожие, поодиночке и парами, шли в основном молча, кроме небольшой компании из четверых совсем молодых людей, скорее всего школьников, о чем-то оживленно, но негромко разговаривавших. И все, как обычно, что-то несли – в сумках, пакетах, сетках, на плечах и обхватив, по одному и вдвоем…

…Ровно на этом месте… Сколько уже? Да, двенадцать лет назад это и было. Андрей всегда ходил быстро, бросая взгляды на лица встречных, на дома, на редкие проезжавшие опели. И в тот раз он так же быстро шел вверх по Тверской, и поэтому немного удивился, когда на углу Никитского переулка его обогнал невысокий пожилой, как показалось сзади, человек в темно-серой куртке и кепке. Сделал пару не то шагов, не то скачков и неожиданно упал, видимо споткнувшись, прямо перед Андреем.

Андрей резко остановился, чтобы не налететь на упавшего, нагнулся и, тронув того за локоть, спросил:

– Помочь вам? Вы ушибись?

Упавший благодарно схватил протянутую руку, притянул Андрея к себе и вдруг сказал ему тихо, быстро и отчетливо, одновременно поднимаясь на ноги:

– Андрей Петрович, нам необходимо с вами встретиться. Это касается вашего покойного отца. Сегодня вечером ровно в половине седьмого между второй и третьей колоннами Большого театра, если считать слева, – поднялся на ноги, буркнул совсем другим голосом «спасибо» и быстро пошел вверх по Тверской.

Какой-то инстинкт не позволил тогда Андрею догнать странного прохожего и начать задавать вопросы, и этот же инстинкт почти сразу, с секундной паузой, заставил его двинуться в прежнюю сторону и с прежней скоростью, хотя гулять совершенно расхотелось. Он шел, удивляясь сам себе, но всем своим видом и поведением демонстрируя – кому? кому он демонстрирует? – что ничего особенного не случилось, что странный прохожий не сказал слов, которые потрясли Андрея. Откуда этот прохожий знает, как его зовут? Значит, все-таки покойный? Что он знает об отце? Андрей продолжал идти все так же размеренно, но уже не видел вокруг ни людей, ни домов и пытался совладать с бурей мыслей, метавшихся в голове.

Много лет и в Питере, и в Москве Андрей искал следы отца. Он знал только, что тот уехал в Россию, не зная, что он родится, что мама собиралась с ним, грудным, ехать следом, что потом, весной сорок первого, пришло от отца письмо. Это письмо он читал много раз и знал практически наизусть. И мама не поехала в Москву, а поехала с ним, почти трехлетним уже, в Петербург, чтобы быть поближе, и там ждала отца или хотя бы каких-то от него или о нем сведений, но так и не дождалась – отец пропал, и следы его не находились даже сейчас, хотя Андрей пытался использовать все возможности в Питере, все знакомства и все свое небольшое влияние, чтобы узнать его судьбу. И вот теперь этот странный прохожий сказал – покойного отца. То есть Андрей, конечно, понимал, что отца не может быть в живых, потому что все-таки после смерти Гитлера какие-то контакты возобновились, и будь отец жив – как-то дал бы о себе знать. Но вот так, на улице, услышать от незнакомого человека… При мысли, что сегодня вечером он что-то узнает об отце, в груди появился тугой комок. Андрей прошел еще несколько метров вверх по Тверской, развернулся и пошел обратно в гостиницу…

«…Надо будет в следующий раз пойти гулять в другую сторону, – сердито подумал Андрей, поворачивая обратно. – Каждый раз на этом месте вспоминаю, как впервые увидел Сашу, и каждый раз заново это все переживаю».

Поднявшись в номер, он включил массивный телефункен, стоявший на тумбе в углу, и сел в кресло. На экране шла какая-то помпезная церемония: под дробный барабанный бой небольшая колонна молодых людей в военной форме маршировала мимо трибуны, в центре которой стоял пожилой толстый генерал, окруженный чинами поменьше. Достигнув середины трибуны, колонна развернулась лицом к трибуне и замерла. Камера пошла вдоль строя, высвечивая освещенные светом факелов окаменевшие лица в черных фуражках с высокой тульей, и Андрей, вглядевшись в кокарды и сдвоенные молнии на воротниках мундиров, сообразил, что́ именно он видит: репортаж из Германии со вчерашней церемонии присяги и производства в офицеры выпускников военного училища спецвойск. Эта ежегодная церемония по традиции проходила в Брунсвике, у гроба герцога Мекленбургского, обставлялась очень торжественно и транслировалась на весь германский мир. Опять же по традиции церемония всегда проходила 20 апреля. Это не подчеркивалось, но и объяснять дату никому не приходило в голову: и так все всё понимали.

Тем временем камера сделала полный оборот, и на экране появилось лицо толстого генерала, который взял протянутую ему кем-то из помощников папку, раскрыл ее и стал кричать по-немецки, а внизу экрана поползли русские титры. Андрей привстал и прибавил звук:

– Клянусь тебе, канцлер Германского рейха! – закричал генерал.

– У! а! ма! ра! – повторил строй.

– Быть верным и мужественным!

– Ве! му!

– Клянусь беспрекословно повиноваться тебе и назначенным тобой начальникам!

– У! о! ва! а! ча!

– Вплоть до моей смерти!

– А! сме!

– Да поможет мне Бог!

– Мо! Бо!

Камера взяла общий план, стало видно, что по одну сторону трибуны вытянулись коричневые ряды рейхсюгенда, по другую – бело-синий строй юнгмэдльбунда.

«Господи, – подумал Андрей, – совсем ведь дети!»

Он встал и переключился на второй канал. На экране появился стол, за столом сидели трое мужчин в строгих костюмах. Мужчина, сидевший в центре, был помоложе – видимо ведущий, справа от него сидел седой человек с окладистой бородой, довольно представительный, а слева – Андрей вгляделся – несомненно его знакомец Рихард Всеволодович Новико́в. Говорил представительный:

– Вы, Рихард Всеволодович, несомненно согласитесь, что у русского человека пока еще крайне неразвита какая-либо глубина чувств. Вековой деспотизм пропитал наши души, у нас нет совести и чести. Мы развращены, мы – величайшие в мире лгуны.

– Да, Борис Николаевич, эти мысли мне известны. Я, как и вы, читал в молодости Виктора Хена, но согласитесь, что сочинение, написанное почти сто лет назад, вряд ли может быть применено к анализу современного русского менталитета. Все-таки между Хеном и нами – бо́льшая часть двадцатого века. Далеко не все его мысли выдержали испытание временем.

В кадре возникли руки Рихарда, спокойно лежащие на столе, потом снова включилась главная камера, и Андрей понял, что смотрит программу в записи, и что в этом месте какая-то часть диалога вырезана. Между тем снова говорил представительный:

– Конечно, Рихард Всеволодович, вы правы: за прошедшие почти полвека русские очень многому научились у немцев – я имею в виду, естественно, только русских НР. Великие идеалы национального социализма – наша путеводная звезда на пути от дикости к цивилизации. Однако многие идеи Хена остаются верными по сию пору. В нашем народе нет таланта. Мы ведем себя цивилизованно только в присутствии иностранцев, а в своей среде часто неопрятны. Мы бездарны в технике, мы ничего не изобрели самостоятельно – все, что у нас есть хорошего, мы заимствовали у других…

– Невозможно отрицать величие национально-социалистических идей, как невозможно отрицать и ведущую цивилизующую роль германского народа, – сказал Рихтер, и щека его дернулась. – И Хен совершенно прав – история это подтвердила – что Россия – наименее подходящее место для социальных экспериментов. Я лишь хочу сказать, что некоторые идеи девятнадцатого века могут сегодня оказаться не вполне применимы…

– Наша передача подошла к концу, – вмешался ведущий, сияя улыбкой. – Еще раз напоминаю: в передаче принимали участие Борис Николаевич Пономарев, заведующий сектором международной информации идеологического отдела Совета Министров Российской Народной Республики, и Рихард Всеволодович Новиков, заместитель директора Института народоведения имени Павла Флоренского. Благодарю вас, господа, за участие в программе «Россия и германский мир». Смотрите нас через неделю.

Фамилию оппонента Рихарда Андрей знал – у того была репутация одного из самых ортодоксальных национал-социалистов Москвы. А Рихард, выходит, чуть ли не оппонент его? Интересно получается, подумал Андрей, надо будет как-нибудь спросить у Рихарда про эту передачу… Впрочем, не факт, что Рихард будет это комментировать – как тогда, в опере.

…Тогда, лет десять назад, Рихард впервые пригласил его в оперу. Оперу Андрей совершенно не выносил, но и отказаться не мог – тем более что в Большом четыре вечера подряд давали не что-нибудь, а «Кольцо нибелунга» («Торжественное сценическое представление в четырех частях», как значилось на афише) – сочинение знаковое, билетов не достать, само присутствие в зале свидетельствовало о некоторой социальной выделенности… Андрею было трудно признаться даже себе, что отчасти за этой выделенностью он и ездил в Москву: дома ничего такого не было, все вроде как равны, по крайней мере на поверхности. А тут – всего-то в театр сходил, а чувствуешь себя, прости господи, элитой…

Большой театр поражал. Тяжелый темный мрамор стен и колонн вестибюля, гардероб с торжественными, дебелыми, одетыми в форму тетками, устланная ковром лестница, золотые на лиловом таблички «Партеръ лѣвой стороны», «Партеръ правой стороны», темно-малиновые кресла, тяжелый темно-красный занавес с гербом РНР, тяжелые драпировки, царская ложа с висящими перед ней то ли хоругвями, то ли знаменами тоже из темно-красного бархата, с золотыми шнурами, и расписной плафон, и роскошные многоярусные стены… И торжественность на лицах публики – чистой публики, вспомнилось Андрею старое словцо: мужчины в черном, многие в парадной военной форме, не ниже полковника, женщины в роскошных темных платьях, преимущественно бархатных, в украшениях… Почти никто не улыбался: знакомые, встречаясь, раскланивались, негромко разговаривали, мужчины с мужчинами, дамы с дамами. В зале, битком набитом, было удивительно тихо – не было обычного театрального гула, оживления, разговоров, смеха… Как будто они не в театр пришли, а на торжественное заседание, подумал Андрей, обводя глазами публику. Он в своем зелено-коричневом твидовом пиджаке, в светлых брюках и без галстука выглядел в этом зале таким явным иностранцем, что ему даже сделалось на мгновение неловко. Впрочем, не он один: слева доносилась довольно громкая английская речь с явным американским акцентом, и, покосившись, Андрей увидел еще пару пиджаков и даже один свитер. Дипломаты, наверное.

Прозвучал третий звонок, похожий на церковный колокол, свет стал медленно меркнуть, зал замер. Полились звуки увертюры, медленные волны оркестра, струнные сливались с духовыми. Огромный зал, казалось, качался – как качаются кроны высоких деревьев, как качается лес под ветром, если смотреть на него сверху… Тяжелый занавес дрогнул и ушел вверх, открыв сцену, на которой оказались невероятного размера каменные плиты – явно из папье-маше, довольно бездарно раскрашенные. На одной из них, в центре, стоял здоровенный мужик в какой-то то ли шкуре, то ли тунике. Зигфрид, понял Андрей и улыбнулся – так этот гигант соответствовал роли.

– Та-там. Та-там. Та-та-там-там! – взревел оркестр. Опера началась.

Пели слабовато, но с большим чувством, воздевая руки, чередуя застывшие героические позы с резкими прыжками и подчеркнутыми жестами. Оркестр оглушал, особенно старались ударные. Первое действие кончилось, зал взорвался овацией… Все поднялись и двинулись по проходам в фойе. Рихард и Ева тоже встали.

– Я посижу пока, пожалуй, – сказал Андрей, – почитаю вот, – и показал на листочек, вложенный в программку.

«Одна из основных тем “Кольца нибелунга”, – читал Андрей, – тема губительной власти золота, – приобрела в современном мире новое, антикапиталистическое звучание. Как всемогущие боги, так и сильные, но недалекие великаны, и даже люди – все охвачены жаждой стяжательства, жаждой богатства, все готовы ради денег встать на путь насилия, лжи и обмана. Вагнер страстно желает гибели этого несправедливого общества, гигантской катастрофы, которая разрушит весь мир и погребет под обломками людские пороки и преступления. Но если в годы национального подъема Вагнер верил, что на развалинах старого мира родится новое, невиданно прекрасное общество, то последующее торжество сначала мелкобуржуазных, а затем и ложно-социалистических идей подорвали веру композитора в грядущую победу национального дела, в близость царства свободы, правды и красоты. Однако в финале он сохраняет жизнь лучшему из героев, ибо его гибель никому не принесла бы избавления и придала бы финалу мрачно-трагические черты. И в музыке финала, в последней просветленной теме арии героя, пробивается луч надежды».

«То есть как это – сохраняет?» – изумился Андрей. Оперу он вообще-то знал плоховато, но сюжеты Вагнера помнил: еще когда мать была жива, она часто брала его с собой в Мариинку, где Вагнера ставили – не помпезно, как в Москве, но голоса были уж точно не слабее, и оркестр не хуже. Так что участь Зигфрида он помнил, но решил ничему не удивляться, поднялся с кресла и двинулся по проходу в фойе, туда, куда ушли Рихард с Евой.

Рихарда он нашел сразу: тот стоял с бокалом рейнского в руке и разговаривал с каким-то военным в лампасах.

– Ну и как вам старинное германское сказание? – приветствовал он Андрея. – Как вам солнечный Зигфрид, бросающий вызов буржуазной морали?

Неужели правда была в его словах ирония или только почудилась Андрею?

– Бросьте, Рихард, – хмыкнул Андрей, решив сделать вид, что почудилась. – Какое оно старинное? Восемнадцатый век…

– Познакомьтесь, – сказал Рихард, – это генерал Огарков, Николай Викторович. Андрей Петрович Рихтер, историк. В командировке к нам.

– Очень приятно, – улыбнулся Андрей.

Генерал чуть наклонил голову, прищелкнул каблуками, но руки не подал и не улыбнулся, отсалютовал Рихарду бокалом и отошел.

– Ну вот, спугнул я вашего генерала, – пошутил Андрей.

– Ничего, – сказал Рихард, – он не из пугливых. Так как вам опера?

– Поют неплохо, оркестр хороший, – ответил Андрей. – Спасибо, что пригласили, с удовольствием слушаю. Давно не слышал.

– Да нет, – махнул рукой Рихард, – я не о том. Смысл-то улавливаете?

– В листовке прочитал, – сказал Андрей, – вызов буржуазной морали. Борьба с социальной несправедливостью. Альберих с банкирским портфелем как владыка современного мира.

– Так я и думал, что вы ничего не поймете, – Рихард был совершенно серьезен. – Все-то вам, демократам, надо объяснять. Альбериха заметил, а главного-то, Вотана, не увидел.

– А что Вотан?

– А то Вотан, – Рихард оглянулся и, убедившись, что никто за спиной не стоит, продолжал, снизив голос: – что нерешительный верховный властитель, разъедаемый рефлексией, склонный к философствованию, а не к действию, этакий интеллигент, – он презрительно выделил последнее слово голосом и дернул плечом, – которому важнее дачи, заграничные поездки для зятя и дочери, чем судьба нации… Молодец режиссер, смелый.

Неожиданно Андрей почувствовал, что устал. Что больше не может. Что хочет домой, что хочет поговорить с Левой, на худой конец – со своими питерскими студентами. Ну что они тут заладили, как сговорились, все нация, нация, нация. Нет никакой нации. Глупости это все. Есть люди. И не́люди.

– Рихард, – сказал он зло, – что вы все про нацию да про нацию. Нельзя же так – весь мир видеть через эти очки. Поверьте, огромное количество людей ничего про эту вашу национальность никогда не слышали и прекрасно без этой идеи живут.

– Ерунду говорите, Андрей, – немедленно вскинулся Рихард, и в его тоне и взгляде Андрею вдруг почудилось – облегчение? будто он добился того, к чему давно стремился?

Прозвучал первый звонок, Андрей повернулся было идти в зал, но Рихард удержал его за рукав твидового пиджака и почти просительно сказал:

– Как это – никогда не слышали? Объяснитесь.

– Рихард, нация ведь – очень недавняя идея, – устало начал Андрей. – Вы как специалист не можете не знать фактов, просто не хотите их видеть. Не было никаких национальных государств до конца восемнадцатого века, ну, просто не было, мир был по-другому устроен.

– Государств национальных, конечно, не было, – улыбнулся Рихард, как улыбаются наивности ребенка, – но нации-то были. Народы были. Этого-то вы не станете отрицать?

– Были народы, – ответил Андрей. – Баварцы были. Саксонцы. Пруссы. Савояры были. Гасконцы. Лангедокцы. Тосканцы. Сицилийцы. Сарды. Но не было немцев, французов, итальянцев. Это ведь все искусственные, поздние, придуманные образования.

– Почему же придуманные? А язык? Не случайно же баварцы и саксонцы стали немцами, а сарды и тосканцы – итальянцами! По мере развития человечества, по мере движения вперед к цивилизации племена превращались в народы, мелкие народы объединялись в крупные, крупные – в нации. Почему вы заставляете меня пересказывать вам азы исторической теории?

– Потому что это не единственная теория, – Андрей начинал сердиться.

– Но это – единственно верная теория, – снова терпеливо, как ребенку, сказал Рихард. – Вы же не будете отрицать врожденность национального чувства? Наличие национального менталитета? Зов крови, наконец?

Прозвенел третий звонок. Мужчины двинулись к залу.

– Рихард, – сказал Андрей, – давайте я попробую вот с какого конца зайти. Вот представьте себе, что вам шестьдесят лет и что ваша мать, умирая, поведала вам страшную романтическую тайну, которую хранила всю жизнь: что на самом деле ваш давно покойный отец не ваш отец и что на самом деле вы наполовину – да хоть туркмен.

– Кто?

– Туркмен. Или ительмен. Или еще какой-то мен. Менгрел. Не важно. Что в вашей жизни изменится?

– Очень многое, Андрей. Это вообще-то катастрофа – если окажется, что ты не принадлежишь по крови к своему народу.

– Почему? Язык тот же, жизнь прожитая не изменилась, привычки, характер, друзья, судьба – все осталось. Что изменилось?

– Андрей, вам этого не понять. Вы из безродной, холодной, индивидуалистической страны. Вам не понять, что значит для человека принадлежать к нации. Было же точно сказано: каждый народ говорит на своем языке о добре и зле – этого языка не понимает сосед.

– Не понять? Так объясните!

– Я не смогу этого объяснить. С этим надо родиться.

Так тот разговор и не кончился ничем, хотя Андрею казалось, что мог кончиться, что это его вина – не нашел слов, не сумел пробиться сквозь броню.

«Нибелунгов» он тогда дослушал, но позднее никак не мог вспомнить того вечера – как пели, как звучал оркестр, почему остался жив Зигфрид, что он чувствовал. Не помнил и того, как добирался до «Фремдгаста». Будто полз в анабиозе каком-то. Сослепу не разбирая дороги…

Глава 13

Весной 1941 года Гитлер объявил о смене названия государства: Германия теперь официально именовалась Großdeutsche Reich[8]. Объявили и о новом административном устройстве. Все немецкие владения делились на несколько кругов. Erste Kreis[9] охватывал территорию Большой Германии – с Померанией, Судетами и Силезией, с Штеттином и Бреслау, и даже с Данцигом – и северной Австрии, но без Венгрии. Во второй круг входили страны-союзники: Испания, Дания и Голландия. В третий – страны, от Рейха зависимые, но сохранившие хотя бы видимость государственности: Чехия, Словакия, Сербия, Венгрия и Балтийский союз, то есть бывшие Литва и Латвия. Остальное называлось «Восточные территории»: восточное генерал-губернаторство, в просторечии Reststaat[10], простиравшееся от приграничных Кракова и Варшавы до Полтавы и Слобожанщины. Юг Австрии и Румыния, а также Словения, Хорватия и Босния оказались под протекторатом Италии. В общем, Deutschland, Deutschland über alles, über alles in der Welt[11].

Весь этот Großdeutsche Reich ни в какие ворота не лез: после войны союзники договорились совершенно о другом. Начались ноты протеста, грозные речи с обеих сторон – и кончилось все тем, что осенью того же 1941-го Гитлер закрыл границы Рейха. На въезд и на выезд. Кроме как по особому разрешению.

В декабре 1941 года оставшиеся союзники, то есть США, Англия и Франция, создали Северо-западный военно-политический союз, который журналисты тут же прозвали Демблок. К союзу присоединились Греция и Норвегия. В ответ весной 1942-го Гитлер объявил о создании Арийского союза, куда, кроме Großdeutsche Reich, вошли Италия, Венгрия, Испания, Дания, Голландия и Турция. Швейцария, Швеция, Финляндия, Эстония и Япония объявили о своем нейтралитете – Ольга и Вера вздохнули с облегчением: все-таки не подвела Швейцария. И нейтралитет этих стран обе враждующие стороны скрепя сердце признали.

Насчет переезда в Петербург много было слов сказано между сестрами. Каких только аргументов Ольга не приводила: и зачем тащить ребенка в разрушенный город; и что вы там будете делать; и как можно оставить без присмотра швейцарский дом, не продавать же; и что немцы не оставят Россию в покое. Но, в конечном счете, как быстро – и с грустью – поняла Вера, все сводилось к тому, что Ольге уже к шестидесяти, что она, напуганная за годы войны близко, у самого лица просвистевшей бедой, просто боится оторваться от привычного…

– Оля, милая моя, – говорила Вера ласково, – я тебя прошу, оставайся тут. Дому присмотр нужен, да и что ты там будешь делать, в разрушенном-то городе, а так – будет у меня запасной вариант на всякий случай, всегда можно будет вернуться, а деньги ты мне будешь посылать, а мы с Андрюшей не пропадем, там же адмиральская квартира осталась, будет где жить… – хотя в душе сомневалась: осталась ли квартира?

Уговаривала месяц и уговорила: они с Андрюшей поедут, а Ольга останется следить за домом. Последним аргументом стало: я возьму с собой Зою.

* * *

Когда Андрей родился, дали объявление и быстро нашли няню – швейцарку, но какого-то славянского корня, то ли русинку, то ли сорбку, не поймешь, хотя и родилась под Женевой. Говорила по-французски и немного по-немецки, как все швейцарцы, и по-русски кое-что понимала – видимо, в детстве все-таки слышала от матери какой-то славянский язык. Возрастом на пару лет помладше Веры, невысокая, полная, молчаливая и улыбчивая. Звали ее Зоя, то есть это по-русски Зоя, на самом деле как-то чуть-чуть не так: писалось странно – Zooey, читалось вроде Зоэ, но на Зою откликалась вполне. Своих детей у нее никогда не было, и Андрея она полюбила сразу, нянчила его, таскала вечно на руках, пела ему что-то негромко не поймешь на каком языке… Когда начались разговоры об отъезде, что-то явно поняла, хотя и не расспрашивала, несколько дней ходила мрачная, Андрюшу тетешкала больше обычного, но потом Вера поговорила с ней, предложила поехать – та расцвела, разулыбалась, закивала, согласилась сразу, будто только и ждала этого приглашения, будто все давно обдумала.

Легко сказать – поехать. А как? Тот билет немецкий сохранился, конечно, но он-то, во-первых, на одну Веру, а во-вторых – до Москвы, а в Москву Петр Николаевич велел ни в коем случае не ездить. Не у немецких же властей просить пропуск в Петербург…

Написала в Берн, во французское посольство. Мол, русская эмигрантка, желаю с ребенком вернуться на родину, средствами располагаю. Не одна она такая явно была: ответ пришел быстро, причем не из французского, а из британского посольства. На печатном стандартном бланке, имя вписано от руки: какие документы предоставить, куда и когда явиться. Андрюша провожал ее, стоя в дверях и крепко держась за подол няни Зои – соглашался оставаться только с ней, если уж не с мамой. Слава богу, в Берн ехать не пришлось – в Цюрихе оказалось консульство, пригласили туда. А до Цюриха ехать недолго, километров сто всего, и поезд прямой. Стала готовиться, разбирать бумаги – и нашла удивительное.

В бумагах покойного адмирала обнаружился конверт, адресованный ей, Вере. В конверте – документ об удочерении («Имея собственного законного сына, будучи вдовцом и желая удочерить Ольгу, 17 лет, и Елену, 11 лет, дочерей покойного капитан-лейтенанта Владимира Эдуардовича Концевича, павшего смертью храбрых в 1902 году, покорнейше прошу Окружной суд на основании ст. 1460 Устава гражд. судов постановить о сем определение…»); документ, нотариально удостоверяющий, что Николай Карлович Рихтер является единоличным владельцем квартиры на Первой линии Васильевского острова; дарственная («Я, Николай Карлович Рихтер, контр-адмирал в отставке, подарил моей невестке Вере Петровне Рихтер, в девичестве Ковальчук, принадлежащую мне квартиру по адресу… общую стоимость которой в ценах 1913 года определяю, по совести, в сумме…»), и духовное завещание, подробно перечисляющее и оба банковских счета, и оба дома в Констанце, на немецкой стороне и на швейцарской, и отписывающее все это в равных долях Ольге, Елене и Вере, а в случае смерти одной из них ее доля опять же в равных частях передается двум оставшимся, а буде двое отойдут в иной мир прежде времени, то последней оставшейся все должно достаться, а далее законным порядком – их детям, уже родившимся и имеющим родиться. Сыну же родному завещал только банковский резервный счет, о котором никто в семье не знал, что он вообще существует. И немаленький счет, вот что удивительно. Дата стояла – август 1936 года, спустя чуть больше двух месяце после начала войны.

Как угадал? Как предвидел, какое предчувствие имел? Не узнаем никогда, наверное. Поплакала, собрала все бумаги в большой коричневый конверт, вложила и метрики, свою и Андрюшину, и свидетельство о браке с Петей, и поехала.

Надо отдать британцам должное: управлять потоками людей они научились. Со своей-то империей. В консульстве народу до сотни, но порядок полный, все четко, ясно и быстро. Вера еще до приезда сняла телеграммой номер в гостинице на неделю, а управилась за два дня: получила и разрешение ехать в британскую оккупационную зону, в Петербург, и временный вид на жительство. Собрала все документы, сняла там же в Цюрихе со всего по две нотариальные копии, разложила по разным конвертам – Ольга научила, что да, дорого и хлопотно, но в итоге дешевле обойдется, так и оказалось в конце концов. И поехала обратно – собираться.

А как ехать? Через Германию нельзя – едва увидят британские бумаги, сразу начнутся неприятности, да и пропустят ли вообще. Получается, что только морем, кружным путем, пароходом через Англию, через Балтику.

Стали наводить справки, оказалось, что есть пароходное сообщение, нерегулярное, от Марселя до Гибралтара иногда, от Гибралтара до Саутгемптона часто, а оттуда уже регулярные рейсы до Стокгольма и Гельсингфорса. И что есть оттуда из Саутгемптона и прямой пароход в Петербург.

В начале апреля 1942-го собрались. Багаж отправили вперед, все-таки решили по железной дороге, сами с Андрюшей и Зоей пароходом, налегке. Ольга провожала, все плакали, и Андрюша ревел в три ручья, видя слезы взрослых, но ничего, успокоился быстро, стал рассматривать купе – удобное, спальное, только они с мамой, Зоя во втором классе. Много в том купе было всяких интересных штучек – и медные накладки и заклепки, и кисточки на шторах, было чем ребенку отвлечься.

Из Констанца поезд шел на юго-запад, через Берн и Лозанну, оттуда дальше – через границу, на Монпелье и Нарбонну. У Веры аж дыхание перехватило от того, что она за окном увидела, когда стали подъезжать к Шамбери, хотя и думала, что готова, что знает – все-таки район самых боев, сначала одни наступали, потом другие… Но такого не ожидала: ведь почти четыре года прошло, как война закончилась. Савойя, Дофин, большая часть Лангедока – развалины уже расчистили, но видно, какие были разрушения, и виноградники сожженные – сколько лет понадобится, чтобы снова выросли… В Провансе получше, но тоже изрядно.

А потом все резко кончилось – Ним, Монпелье, окрестности – никаких развалин, все цветет, как будто и не было войны, спокойно, сонно, мирно – как у них в Констанце, только теплее. И поезд, до того мотавшийся из стороны в сторону, как пьяный, по наспех восстановленным рельсам, пошел тише, ровнее и как-то веселее.

Марсель Вере совсем не запомнился: сначала вокзал, потом такси, потом порт, посадка на пароход, паспорт и все бумаги проверяли придирчиво. Каюты приличные, первый класс, одна для Веры, вторая для Зои с Андрюшей, стюарды вежливые, море спокойное… Пароход слегка покачивало, Андрюша сразу уснул, Вера вышла на палубу, облокотилась о поручень. Мысли бежали бессвязные.

Почему Петя не отвечает на письма? Что с ним? Отсюда не узнаешь, надо ехать. В Петербурге хоть поближе буду, может быть, что-нибудь смогу узнать о нем. Адмирал говорил, что возвращаться надо в Россию. Предчувствовал? Как угадал про квартиру? А может быть, все-таки поехать в Москву? Петя не велел, но все-таки? Приедем в Питер – куда ехать из порта? В гостиницу? Надо дать из Гельсингфорса телеграмму, заказать номер. Да и есть ли там гостиницы? Газеты пишут, что разрушения страшные. Господи, куда я еду?

Справа по борту темной полосой тянулись горы, за них медленно спускалось оранжевое солнце, с берега дул сильный и ровный ветер. Пароход шел милях в семи от берега, а между ним и берегом параллельным курсом шел небольшой военный корабль, скорее катер, с испанским флагом. Сопровождал, значит, недружественное судно. Глядя на катер, Вера поежилась – прохладно становится. Спустилась в каюту к Зое. Андрюша спал, раскинувшись. Поцеловала его, перешла к себе, легла, быстро уснула.

Гибралтар встретил туманом и мелким, почти невидимым дождем. Пока швартовались, на борт поднялся британский пограничный патруль, офицер снова придирчиво проверил паспорт и все бумаги, козырнул, спросил неформально:

– Где мадам собирается остановиться? Нужна ли помощь?

Остановились неподалеку от собора Святой Троицы, в небольшой гостинице, фактически maison d’hôtes[12], на Джордж-лейн, почти на углу Мейн-стрит, чтобы быть поближе к порту. Взяла два номера, поменьше для себя, побольше – для Зои с Андрюшей. Поболтала с хозяйкой – та оказалась француженка, местных жителей не жаловала, мол, вся страна – миль пятнадцать в длину и пять в ширину – а гонору! И такси не дозовешься. Хозяин, местный, говорил «по-гибралтарски», то есть на смеси испанского и английского, которую в этих краях называют янито, по-французски же едва объяснялся, но сумел как-то рассказать, что положение напряженное, что испанцы требуют у англичан вернуть территорию, те ни в какую, да и местные, надо отдать им должное, под испанцев не хотят, хотят под англичанами оставаться. И правильно.

Поменяли Вере немного денег – смешные такие бумажки, зеленая в пять, розовая в десять фунтов с надписью Government of Gibraltar[13]. Вера пошла пройтись по городу – действительно, оказалось все близко, и куда ни посмотри, на заднем плане видна скала.

На другой день с утра отправилась в приемную губернатора, села ждать, но ждала недолго: кроме нее, никого в приемной не было. Губернатор встретил приветливо, усадил, предложил чаю, стал рассказывать о положении в колонии: мол, испанцы требуют вернуть территорию, а население не хочет. Вера кивала, про себя удивлялась: что, тут все мужчины про одно и то же говорят? Показала бумаги, попросила, мол, русская, эмигрантка, с ребенком, возвращаюсь на родину, помогите с пароходом до Петербурга. Губернатор позвонил, явился секретарь, все записал и велел мадам ждать в гостинице – он даст знать. Распрощались тепло.

Через два дня в гостиницу пришел конверт, а в нем письмо за подписью губернатора к капитану пассажирского судна Silversea, приписанного к порту Монако, с просьбой оказать содействие madame Vera Richter, следующей с малолетним сыном и няней в Петербург. И записка для Веры, что Silversea приходит в порт Гибралтара послезавтра и через три дня отправится в Саутгемптон.

Дни пролетели быстро. Silversea пришел в назначенный срок. Письмо возымело действие – погрузились и поплыли. Мимо Португалии, войной не тронутой, через Бискайский залив, мимо Франции, каюта была справа по борту, второй помощник объяснил Вере, откуда взялось английское слово posh, так что Вере повезло. Потом впереди показалась земля – Вера решила, что уже Англия, оказался остров Уайт. Пароход, обогнув его слева, вошел в узкий и глубокий саутгемптонский залив и аккуратно встал у стенки.

Тут опять повезло: оказалось, что буквально месяц назад возобновлены регулярные пассажирские рейсы до Петербурга, пароходы раз в неделю, по вторникам, и как раз послезавтра вторник. Поселились удачно, снова, как и в Гибралтаре, поближе к порту – Вере все казалось, что отдаляться от моря нельзя, что так она почему-то ближе к Пете – из окна гостиницы слева наискосок был виден острый шпиль церкви Святого Михаила. Только бы билеты были, молилась Вера про себя, идя по Хай-стрит к билетной конторе Union Castle Line.

Билеты были. В конторе с ней разговаривали вежливо, за годы войны как-то потеряла популярность мысль, что женщина не может путешествовать одна и вообще все эти хлопоты, деньги, билеты, пароходы, каюты – это мужское дело. Не то чтобы англичане одобряли такое нарушение приличий, но как-то сгладилась острота, да и война все смешала, а тут еще клерк в конторе попался молодой, приветливый, ему явно было приятно, что женщина сама всем этим занимается, и по-французски говорил вполне прилично, так что через пятнадцать минут Вера вышла из конторы с билетами, места в двух каютах первого класса. Пароход назывался Glocester Castle, не очень новый, 1911 года постройки, всю Великую войну провоевал кораблем-госпиталем, а после войны снова стал возить пассажиров, и возил до лета 1936-го, до Второй войны. С началом войны его снова переоборудовали в плавучий госпиталь, а после войны он снова стал пассажирским. Не очень комфортабельный, не океанский лайнер, но надежный, и команда вся из бывших военных моряков, Балтику знавшая отлично. В первый же вечер за ужином немолодой уже помощник капитана, развлекавший пассажиров, объяснял, что плавает в этих водах всю жизнь и знает их как собственную ладонь (это для англичан), как собственный карман (это для французов), как свой жилетный кармашек (это для немцев; немцев, впрочем, на борту не было, но была одна австрийская пара), и еще прибавил по-испански – «algo al dedillo». Вера не поняла.

И поплыли. Неторопливо, с остановками, высаживали пассажиров, принимали на борт новых. Мимо Дюнкерка, ничем в истории не примечательного, мимо Гааги, в залив Эйссельмер, к Амстердаму, там постояли пару дней. Поплыли дальше на север вдоль берегов Дании, прошли Скаген, зашли в Орхус, еще постояли. Австрийская чета распрощалась, пассажиров осталось совсем немного. Поплыли дальше на восток. Море было спокойное, серое. Вера никак не могла отделаться от мысли о потопленных кораблях, лежащих внизу, на дне, о погибших здесь моряках и гражданских: будто над кладбищем проплываешь… Зашли в Стокгольм, потом в Таллин – остался Таллином, а была бы немецкая зона – быть бы ему Ревелем. Еще два дня что-то разгружали и погружали. В первый день няня Зоя осталась с малышом, Вера сошла на берег погулять, прошлась по старому городу: старые башни были все в отметинах от осколков, но устояли. Поплыли дальше, еще ночь – вот и Кронштадт показался, купол собора блестел, Вера глаз оторвать не могла, вспоминала, как они двадцать с лишним лет назад (не так давно, если вдуматься, а сколько событий поместилось!) шли тут на лыжах, спасаясь от большевиков… И вот я возвращаюсь. Как адмирал завещал. Восемнадцать было, когда бежала из России. – Теперь сорок с небольшим… Уходила с сестрами и Петей, возвращаюсь с Андрюшей. Мысли путались, хотелось плакать.

Глава 14

То раннее солнечное утро 29 апреля 1942 года, когда Glocester Castle обогнул Кронштадт с юга, и Вера увидела с верхней палубы брызнувший из волны золотой свет, отразившийся от купола Исаакия – она помнила всю оставшуюся жизнь. По контрасту, наверное, с тем, что увидела потом в городе.

– Смотри, Андрюша, – срывающимся голосом сказала она, – это Петербург.

– Где? – спросил Андрюша.

– Се-люи-ла? – разочарованно спросила Зоя и покрепче прижала к себе Андрюшу.

Кроме них, на пароходе оставалось трое пассажиров: британский полковник, ехавший что-то инспектировать, и русская пожилая пара, как и Вера, возвращавшаяся в Россию из эмиграции. У мужа до революции было какое-то дело то ли в Туле, то ли в Твери, да он и выглядел совершенно карикатурным купцом. А полковник оказался знакомством полезным: вполне прилично говорил по-французски, быстро вник в Верины проблемы, просмотрел бумаги и дал несколько очень дельных, как потом выяснилось, советов – куда обращаться и о чем просить. И даже записку написал к некоему майору Партриджу.

– Где же мне его искать, господин полковник? – спросила Вера недоуменно. – Петербург ведь большой город все-таки.

– Не волнуйтесь, мадам, – ответил полковник. – Город, конечно, большой, но английских офицеров в Петербурге не так много.

Вошли в порт, встали у стенки, начались всякие формальности. И снова полковник помог – что-то сказал лейтенанту-англичанину, командовавшему пограничной охраной, тот бегло просмотрел Верин паспорт, козырнул и отрядил одного из солдат помочь с багажом.

– Спасибо, господин полковник, – сказала Вера. – Вы нам очень помогли. – Теперь возьму такси и в гостиницу.

– Такси? – переспросил полковник. – В гостиницу? – Секунду подумал. – Вот что, мадам, меня встречает машина, позвольте вас подвезти. Ваша квартира ведь на Васильевском острове?

– Спасибо, – сказал Вера, – это ведь и есть Васильевский, только конец, а мне в начало, на Первую линию. Тут недалеко…

Разбитые мостовые. Страшные серые пыльные здания по бокам. Выбитые стекла. Многих домов просто нет – руины. Слева, напротив Косой линии, вместо нескольких домов большой пустырь. От бульваров по обе стороны проспекта целыми остались отдельные деревья. У остальных то верхушки срезаны, как ножом, то вообще одни пни торчат. Обломки кирпичей кое-где успели убрать, в других местах они еще лежат – грудами, до третьего этажа… Людей на улицах почти нет. Машин нет совсем.

– Боже, – охнула Вера, показывая на срезанные деревья, – что это? – И подумала: «Куда я Андрюшу привезла?»

– Боюсь, мадам, что это британская корабельная артиллерия. Васильевский остров сильно пострадал, – обернулся полковник, сидевший рядом с шофером. И Вера, тут же забыв о благодарности, возненавидела и его, и весь его самодовольный британский флот.

Машина протряслась по Большому проспекту, мимо красной кирпичной пожарной части, практически не пострадавшей, мимо Андреевской церкви с разрушенной звонницей, свернула налево по Кадетской, развернулась, потом направо, в проезд, и остановилась у церкви.

Лютеранская церковь Святой Екатерины стояла фасадом на улицу, а справа и слева были проходы, через которые можно было попасть за церковь, в широкий двор. Когда-то посередине двора был небольшой садик и фонтан, и на этот фонтан выходили окна детской – Вериной детской, потом ее комнаты, комнаты уже взрослой барышни. И из этой комнаты двадцать лет назад… Нет, двадцать один…

Стекла в доме справа были целы, но вместо фонтана и скверика посередине двора была яма, наполненная грязной водой. Вокруг ямы кое-как уложены узкие деревянные мостки, чтобы пройти к парадным. Было тихо. По мосткам бродил одинокий голубь.

Эти первые часы в Петербурге Вера потом не любила вспоминать: про Швейцарию, Гибралтар и Саутгемптон рассказывала Андрюше охотно, а он эти истории очень любил, все требовал повторения и каждый раз внимательно следил, чтобы мама не отклонялась от сюжета, чтобы все подробно рассказывала. А вот про то, как приехали в Петербург… Ну, жили в их квартире британские офицеры… Как раз тот самый майор Партридж здесь и оказался… Очень вежливые были… Тут же освободили две комнаты, в которых Вера с Андрюшей и Зоей и поселились… Потом пришлось пороги обивать в оккупационной администрации, чтобы освободили квартиру.

То пальто свое, в котором приехала, Вера еще долго носила – коричневое, модное, с большими пуговицами, с шерстяными обшлагами, тоже коричневыми, шарфик, брошка, шерстяные варежки… Модница, одним словом. Поначалу резко выделялась из серой нищей толпы, потому и казалось, что пальто еще вполне, пока не наладилась кое-как в Питере жизнь, пока не стали люди на улице получше одеваться. Тут-то и оказалось, что пальто совершенно невозможное, старое, его давно пора выкинуть… Но это было потом – Андрей уже в школу ходил. А тогда британский офицер, помощник коменданта Васильевского острова, взглянул на нее с явным интересом, хотя и молодой был совсем, а Вере все-таки уже сорок с лишним:

– Vera Petrovna, – сказал офицер, говоривший по-русски довольно бегло, хотя и с акцентом, – британские оккупационные власти были бы вам чрезвычайно признательны, если бы вы согласились передать принадлежащую вам по праву собственности квартиру в дар администрации ее величества. Взамен мы готовы предоставить вам с сыном одну из конфискованных у большевиков квартир здесь же, на Васильевском.

– С какой стати, господин офицер, – вспыхнула Вера, – я должна жить в конфискованной квартире, когда у меня есть собственная? Или право собственности оккупационными властями уже не признается?

– Что вы, что вы, Vera Petrovna, – смутился лейтенант. Щеки его, и без того румяные, налились пунцовым, уши засияли, казалось, даже кубик на погоне как будто слегка покраснел, – это совершенно добровольно, Vera Petrovna, просто вам двоим с сыном эта квартира наверное слишком большая?

– Ничуть, – гордо ответила Вера. – Во-первых, у нас няня. И потом, скоро приедет муж. И сестра, я надеюсь, приедет со своим мужем и двумя детьми. Нам эта квартира еще и мала покажется.

– Ах вот как, – лейтенант почему-то отвел глаза. – И откуда ваша сестра будет приезжать?

– Из Копенгагена, – ответила Вера. – Мы же все жили в Дании. У вас же в бумагах все это есть. Она еще в двадцать пятом вышла замуж за Йенса, за датчанина, у них двойняшки, мальчики, им по пятнадцать исполнилось, а что?

– Нет-нет, ничего, – заторопился лейтенант, – просто сейчас сложно пока с поездки из германской зоны, поэтому я спросил. А где ваш муж сейчас?

– Он в Москве, – коротко ответила Вера.

– Вот как. – Лейтенант задумался. – Что он там делает?

– Он работает в Aryan Allianz.

– Вот как. Вы можете подождать минуту, Vera Petrovna?

Лейтенант вышел, но быстро вернулся, улыбаясь. Как-то все разрешилось с квартирой: то ли майор Партридж помог, то ли просто адмиральские бумаги оказались в полном порядке, не подкопаешься.

* * *

Квартира выходила окнами и на Первую линию, и во двор. Огромная, двоим много, конечно, даже с Зоей, но скоро ведь Петя приедет… И Елена со своими из Копенгагена… А пока жили свободно – столовая, большая гостиная, спальня, детская, комната Зои, еще библиотека и еще две комнаты пустовали. Зоя только ворчала, что убирать не успевает, но Вера помогала, и как-то жили.

Над окном в Андрюшиной спальне были завитушки колонн – первое его детское воспоминание. Хотя вообще от детства у Андрея воспоминаний не осталось почти никаких. Уже взрослым он осознал, что жили они тогда небогато: денег, которые аккуратно присылала Ольга, поначалу хватало, потом хватать перестало, и Вера пошла работать, хотя Ольга и писала из Швейцарии, что готова продать «шато» и третью часть денег послать Вере. В немецкий констанцский дом Ольга так и не вернулась, там уже давно жили какие-то чужие люди. Третья часть денег, отвечала Вера, мне все равно не поможет, зачем же продавать, никому от этого лучше не будет. Работала неподалеку, в университетской библиотеке, ходила на работу пешком, через Кадетскую и потом через двор, очень удобно.

Осенью 1943-го Вера получила письмо из Орхуса. Стандартный конверт, не очень чистый, измятый, без марки. Не по почте: кто-то привез, принес и бросил в ящик. Внутри три листа плотной желтоватой бумаги, тесно исписанные с обеих сторон, по-немецки. Почерк незнакомый. Андрей потом, уже взрослым, не раз перечитывал это письмо, на сгибах листы потерлись, но он знал его практически наизусть: на втором курсе это письмо легло в основу его эссе о послевоенной политике немцев в Европе. Что речь в письме о его дяде, он в эссе упоминать не стал.

Писал неизвестный, видимо, выживший соратник Йенса по этой идиотской и трогательной до слез истории. Сразу после войны немцев, ясное дело, везде в Европе встречали с цветами – еще бы, освободители… И в Копенгагене тоже поначалу полная была эйфория от победы. Но довольно быстро оказалось, что немцы совсем иначе смотрят на послевоенное будущее Дании, чем датчане. Во-первых, границу опять передвинули километров на двести на север – ну, да, действительно, там не поймешь, кто живет, – то ли немцы они, то ли датчане, диалект вроде один и тот же, немцы утверждают, что это их соотечественники и они просто выравнивают границу и восстанавливают единство нации, поди поспорь с ними… Во-вторых, сотрудники немецкого посольства в Копенгагене как-то уж очень грубо начали себя вести, чуть ли не инструкции стали давать правительству суверенной страны – какую внешнюю политику вести, с кем дружить, какую продукцию промышленную выпускать… Это датчане стерпели бы, но немцы навязали датчанам – да и не только им, голландцам тоже, и австрийцам – договор, в соответствии с которым отряды СД получали право действовать на территории этих стран и «в целях борьбы с красными недобитками» арестовывать и вывозить в Германию кого хотят. Вот это, наверное, и стало последней каплей: видеть, как отряды СД чеканят шаг по той самой Бредгеде, где стоит их церковь…

Андрей очень живо себе это представлял: как немолодой, лысоватый уже Йенс молча, как и все, что он в этой жизни делал, выходит по вечерам из дома и запирается в гараже, ни на какие вопросы Елены не отвечая. Да она и не задает вопросов, знает, что бесполезно… Как к Йенсу в этот гараж пробираются по вечерам какие-то мужчины, с Еленой не здороваясь и пытаясь спрятать от нее лица. Но она, конечно, узнает и соседа-булочника, тоже Йенса, и церковного библиотекаря Пауля, и молодого Петера – официанта из углового кафе. Кто-то из них, значит, выжил и написал то письмо. Как Йенс приходит поздно вечером из гаража, в грязном комбинезоне, с ободранными пальцами, пахнущий машинным маслом… Как однажды вечером, месяца два прошло такой жизни, говорит жене: «Тебе нужно уехать, Елена». И как Елена, давно уже все понявшая, говорит ему, понятное дело, «никуда я не поеду». Как они смотрят друг на друга в прихожей, когда Йенс надевает все тот же комбинезон, выстиранный и выглаженный Еленой, и говорит ей: «Прости меня. Ты ведь понимаешь – я не могу так жить». И у нее вдруг слезы бурно из глаз, и не скрыть. И она обнимает его, и они стоят несколько секунд тесно прижавшись, а потом он отстраняется и уходит, а уже темно.

То чудо, которое они тогда в сарае построили, лет через тридцать выставили-таки в копенгагенском музее – уже можно было, уже никаких СД не было в помине, уже и влияние немецкое поослабло, хотя германское посольство, конечно же, заявляло протест и какие-то еще дипломатические демарши предпринимало. Выслали, что ли, из Берлина кого-то из датских дипломатов как шпиона? Андрей не помнил. А фотографии с той выставки видел. Грузовичок небольшой, обшитый со всех стороны листовым железом на толстых заклепках – ну, чистый броневик времен Первой мировой – и крашенный в белый цвет. Внутри место для двоих – водитель и стрелок. И спаренный зенитный пулемет на крыше – где только достали… Прицел и ручки управления пулеметом – внутри, чтобы, значит, стрелять не вылезая наружу.

Так он и стоял, этот грузовичок, во дворе музея: прошитый насквозь из тяжелого пулемета с разных сторон, да так, что с одного взгляда на эти строчки ясно становилось, что никто там, внутри, выжить, конечно, не мог. Листовое железо от пистолетных пуль спасало, даже шмайссер его не пробивал, но против тяжелого пулемета… Листы-то были обычные, не броневые, где им было взять броневые. По туманным отчетам копенгагенских газет выходило, что они успели выехать на своем броневике и вроде бы успели пострелять в какой-то отряд СД, загонявший в крытый грузовик очередную партию несчастных – с детьми, с узлами, с небогатой кухонной утварью. В целях борьбы с остатками красной угрозы, значит. Заметка в газете кончалась просто: предатели интересов нации и террористы были уничтожены на месте. Про жертвы среди СД, естественно, в то время ничего не писали – нельзя было.

«Вашу сестру, – сообщал в письме неизвестный корреспондент, – арестовали на следующее же утро после героической гибели участников Сопротивления, и дальнейшая ее судьба мне не известна. Все имущество было конфисковано датскими властями по распоряжению немецких оккупантов. Ваши племянники находились в это время в Орхусе, в гостях у бабушки, и об их судьбе мне тоже ничего не известно. Знаю только, что они живы. Простите меня за печальные новости. Не подписываюсь по причинам, которые Вы, надеюсь, понимаете».

Над этим письмом Вера плакала, хотя вообще-то плакала она теперь редко.

* * *

В 1944-м пришло время передавать власть от оккупационных властей – своим. Легко сказать – передавать. А кому? Страна расколота – нет, не в том смысле, что германская зона и зона остальных союзников: а в том, что и в зоне союзников нет ни мира, ни единства. Двадцать лет эмиграции, двадцать лет ожидания того дня, когда мы вернемся, и… О! Как сладка будет наша месть! Всем этим красным комиссарам, всем этим подлым и лживым крестьянам, льстиво кланявшимся нам и разграбившим наши усадьбы в ту секунду, когда это стало можно сделать безнаказанно… «Подлецы, якобинцы, чудовища! – цитировали более образованные. – Ну, берегитесь!»

Трудно сказать, как и когда переменилось это настроение. Считается, что первой ласточкой была статья автора «Окаянных дней», напечатанная в «Петербургских ведомостях» и мгновенно, за одно утро ставшая знаменитой. Статья называлась несколько высокопарно: «И Аз воздам?», с таким вот многозначительным вопросительным знаком в конце, эпиграфом имела парафраз из Евангелия «Кто из нас без греха, пусть первый бросит в них камень», а дальше автор рассуждал о том, что ярость, ненависть и месть, конечно, совершенно законны и понятны, более того – сладки, но вот беда: непродуктивны, да и, по справедливости, неправедны – то есть право ненавидеть, конечно, у вернувшихся есть, но не очень это праведное право.

Как ни безумна была революция во время Великой войны, писал автор, – огромное число будущих белых ратников и эмигрантов приняло ее. Новый домоправитель оказался ужасным по своей всяческой негодности, однако чуть не все мы грудью защищали его. А что было затем? Было величайшее в мире бесчестие и попрание всех основ человеческого существования. Злодей, осененный знаменем с издевательским призывом к свободе, братству и равенству, высоко сидел на шее русского дикаря. Весь русский мир призывал он в грязь топтать совесть, стыд, любовь, милосердие, в прах дробить скрижали Моисея и Христа, ставить памятники Иуде и Каину… И оторопь берет теперь нас всех, как задумаешься: Боже, и это вот к этому самому злодею и к этому дикарю должен я идти на поклон и служение? Это с ним я составляю один народ?

Увы, да, отвечал автор. Да и кому мстить? Полстраны – жертвы, полстраны – палачи, а значит, еще худшие жертвы – жертвы духовные, души растленные. Остальные погибли в страшной Второй войне, ведь не имели привычки красные командиры жалеть своих солдат, и по самым скромным подсчетам миллионов до двадцати солдатских жизней стоила России эта чудовищная, неправедная война… Да и вину за все случившееся, если по совести, не след возлагать на одних только большевиков: и мы были хороши. Если по совести.

Сотни тысяч из нашей среды, писал автор, восстали вполне сознательно и действенно против врага, на четверть века утвердившегося в России и притязавшего на мировое владычество, сотни тысяч противоборствовали ему всячески, в полную меру своих сил, многими смертями запечатлели свое противоборство. И еще неизвестно, что было бы в Европе, если бы не было этого противоборства.

Это так. Это святая память наша, это святые жертвы – но нельзя вечно длить противостояние. Да, в нашем доме случилась беда, не беда даже – страшная трагедия, и мы потеряли не только близких людей, но и право на мнение, право голоса в хоре европейских наций, и честь потеряли. Именно мы, русские, потеряли, а не они, большевики.

Именно мы, а не они, писал автор. Это нас, русских, а не их, негодяев, ненавидит и презирает Европа. Это мы, русские – все мы! – а не какие-то отдельные «они» виноваты, и это нам, а не им строить заново и Россию, и ее репутацию. Так что главный вопрос сегодня из вечных русских вопросов – отнюдь не кто виноват. Все виноваты. Признаем вину. Покаемся. Помолимся. Может быть, вымолим прощение.

Спорили над статьей буквально до драки. Дружбы многолетние рушились, да что дружбы – семьи рушились, отцы проклинали сыновей, жены – мужей. Вера написала сестре в Констанц, что с автором согласна – и тут же получила: как ты можешь! Они же разрушили нашу жизнь! Они же Россию погубили! Не объяснить было: что-то менялось в воздухе, что-то оттаивало в душах. Говорить стали меньше, плакать стали чаще.

И ведь произошло же чудо! Действительно ли статья эта так повлияла, или Господь вмешался в безграничной милости своей, пожалел, или еще что-то, но жажда мести, ненависть к тем, кто каких-нибудь четверть века назад грабил, убивал, жег, – стала быстро таять и сменилась довольно скоро острым чувством жалости и сострадания и к ним, и к себе, и ко всей своей стране, разграбленной, измученной, изнасилованной. Вина и покаяние – стали самыми популярными словами в петербургских газетах… На этих словах и объединились многие.

Партий, конечно, было поначалу множество: что ни человек, то политическая партия, непримиримая ко всем остальным. За двадцать эмигрантских лет отлично научились подозревать, отмежевываться, выяснять отношения, расходиться во взглядах, клеймить, не подавать руки… Но было у всех одно общее чувство, немного унизительное, которое сглаживало отчасти противоречия: нам вернули страну. Не мы вернули – нам вернули. Мы – не смогли, мы сюда пришли на чужих штыках. Хотя, конечно, и мы воевали, но если бы не немцы… не французы… не англичане… не американцы… Впрочем, про немцев вспоминали чем дальше, тем менее охотно: неприятно было признавать, что обязаны в основном немцам, которые как раз и обманули потом, не выполнили договор, не дали России объединиться.

Это тоже повлияло: кадетский лозунг «Не дробите Россию дальше!» сильно помог наладить политическую жизнь. Мол, конечно мнения у всех разные, и разные предлагаются средства, но цель-то у всех одна: возродить Россию, пусть пока только Восточную, так что давайте пока временно забудем про разногласия и сформируем сильное правительство, которому все доверяли бы и которое смогло бы начать работу по возрождению страны.

И конечно, британцы с американцами помогли: у британцев опыт политический многовековой, у американцев деньги, которых они, надо отдать им должное, не жалели. Начали, как и четверть века назад, с Учредительного собрания, председателем пригласили, понятное дело, Чернова: ты начал, тебе и заканчивать, на этот раз никаких революционных матросов, Таврический дворец охраняют шотландские стрелки. Съехались почти все 350 избранных депутатов, когда подсчитали – оказалось, что больше всего голосов у кадетов – 110, потом у национал-социалистов – 94, потом у либералов – 76, монархистов – 43. Неожиданно мало набрали областники – всего 18. Остальные 9 мест получили мелкие партии. Семидесятилетний Чернов, открывая первое заседание, не мог сдержать слез, начал речь словами «Мы дожили». В зале многие плакали, особенно старики, молодые были по-другому настроены, более практически, но вежливо ждали, пока старики выплачутся и выговорятся. Выговаривались неделю, все устали от речей, воспоминаний, обвинений…

А потом слово взял Игорь Кривошеин. Все по привычке приготовились к длинной речи, но Игорь Александрович был на диво краток.

«Мне, штабс-капитану Белой армии, было двадцать три, когда мы бежали из Крыма. Сегодня мне сорок четыре, и я депутат Учредительного собрания новой России от либеральной партии. Моему сыну, родившемуся во Франции, семь лет, и он говорит по-французски охотнее, чем по-русски. Я не знаю, будет ли Россия монархией или республикой. Я не знаю, какие законы мы в итоге примем. Я не знаю, кто будет новым российским императором или новым российским президентом. Увы, Россия не едина. У нашего Собрания сильные союзники, но у нас и сильный враг: ближайшие годы не будет нам мира. А это значит, что нам нужна сильная армия. Нужны деньги, деньги и еще раз деньги, чтобы купить оружие. Нужны деньги, чтобы построить заводы. Нужны люди, чтобы сделать из них солдат. Помните: сейчас там, в Москве, немецкие оккупационные власти говорят и думают о том же. Они будут создавать из Западной России щит против нас и наших союзников. И наши русские братья там, в Москве, вынуждены будут делать то, что им прикажут немцы. Мы привыкли за эти годы видеть в немцах избавителей, но эта их роль в прошлом. Сегодня – и особенно завтра – это враги. Враги России, нашей России, и они будут радостно потирать руки, читая в газетах отчеты о наших спорах, наших разногласиях, нашей медлительности. Я заклинаю вас: хотя бы на время забудьте распри, отложите в сторону свои политические интересы и сделайте так, чтобы моему сыну никогда не пришлось бы, как мне двадцать лет назад, бежать из России. Никогда и никуда – ни во Францию, ни в Англию, ни в другую Россию».

И сошел с трибуны. Эта короткая речь почему-то произвела на многих огромное впечатление. Подражая, и другие стали говорить кратко, особенно молодые.

«Вот ты и будешь президентом!» – сказал Кривошеину в кулуарах какой-то депутат, непонятно даже какой партии. И как в воду глядел.

Глава 15

Каждый раз, приезжая в Москву, Андрей наносил визит Рихарду. Именно наносил и именно визит. Тут не было в помине шумного и бестолкового веселья, какое всегда ждало его у Ковалевых, к которым можно было прийти в любое время суток – и тебе будут рады. Тут все было гораздо церемоннее, хотя и без официальности. Просто Рихард, а особенно его жена Ева, довольно хорошенькая блондинка, работавшая в каких-то неясных правительственных сферах, любили, как они выражались, Ordnung[14]. Обедать полагалось в столовой, салфеткам полагалось лежать в кольцах, вилкам и ножам – на специальных подставках, горничная в наколке приносила суп в большой фаянсовой супнице, пить кофе переходили в гостиную, и к кофе подавался ликер. Впрочем, у Рихарда и квартира была попросторнее, чем у Ковалевых, и мебель получше, хотя и тяжеловесная, на вкус Андрея, и хозяин встречал его при галстуке, пусть не в пиджаке, но в какой-то особой шелковой домашней куртке. В общем, вся атмосфера не то чтобы навязчиво напоминала, но скорее просто не позволяла забыть, что хозяин – все-таки замдиректора ведущего идеологического института, член-корреспондент Академии наук, человек партийный, уважаемый…

Подарки в этот дом тоже полагались другого рода: блок «Бранденбурга» и пара джинсов были бы встречены в лучшем случае легким поднятием бровей, потому что, во-первых, в доме никто не курил, кроме, кажется, младшего сына, и тот тайком. Во-вторых, Рихард был, как говорили, «прикреплен», то есть он и сам мог достать какие угодно сигареты. А в третьих, джинсы в этой семье не носили принципиально, полагая «эти крестьянские штаны» вредной и уродливой американской модой. Модой эти штаны, конечно, были, но ничего уродливого или тем более вредного Андрей в них не находил. Учитывая все это, гость торжественно вручил хозяйке привезенный из Петербурга большой альбом Серебряковой со знаменитым автопортретом в костюме Пьеро на обложке.

– Ох, какая прелесть! – воскликнула Ева, рассматривая альбом. – И какое дивное качество печати!

– Спасибо, Андрей, – улыбался Рихард. – Зинаида Евгеньевна – из моих любимых. Конечно, не туда она вернулась после Парижа, не туда… надо было ей в Москву ехать. Но у нас ее теперь тоже выставляют.

«Интересно, – подумал Андрей, – что бы с ней сделали в сороковых, если бы она вернулась в Москву…» Но вслух говорить не стал, а место этого сказал просто:

– Да, я знаю, видел ее выставку в прошлый приезд.

Кажется, с подарком он угадал. Петербургское издание альбома Серебряковой – это была ровно та степень крамолы, которая допускалась в этом доме. Никогда Андрей не осмелился бы привезти сюда ничего идеологически сомнительного, вроде той книги, которая лежала у него в дорожной сумке в гостинице. Но и перестраховаться – значило бы обидеть хозяев: все-таки они считали себя почти либералами, и ругать официоз в их присутствии было не только можно, но и поощрялось. Или не либералами? Государственниками? Почвенниками? Нациестроителями? Черт их тут разберет.

– За стол, Андрей, за стол, – говорил между тем хозяин. – Не знаю как ты, а мы проголодались.

Сели за стол. Андрей в который раз подивился серьезности, с какой Рихард и Ева следили за соблюдением обеденного ритуала: не дай бог положить хлеб не на хлебную тарелочку или налить красное вино в бокал для белого… В свой первый приезд, еще не зная особенностей дома, он позволил себе… Нет, конечно, никто ему ничего не сказал, но бровь была приподнята, и пауза в разговоре возникла, и взглядами хозяева обменялись быстрыми… Лучше не вспоминать. Никакого труда ему, конечно, не составляло соблюдать этот дурацкий застольный этикет. Вера, да и Зоя научили его сидеть за столом как должно и не путать вилки и бокалы, просто он не считал важными эти церемонии. Но покорялся, раз от этого зависели хорошие отношения с Рихардом.

У Новиковых было трое детей. Старшая дочь уже где-то работала и жила отдельно. Младшие сыновья – двадцать и восемнадцать – оба учились в Институте международных отношений, один на третье курсе, второй на первом, готовились в дипломаты. Но сегодня никого из детей дома не было, ужинали втроем.

Андрей всегда удивлялся: Рихарду сорок два, Еве – столько же, а дочь уже университет кончила? Сколько же лет им было, когда они поженились? На его вопросы Рихард смеялся – все надо делать быстро, Андрей, пока молодой, пока не успел опомниться, тогда и дети будут здоровые! Это у вас там до сорока лет ждут неизвестно чего, чувства, мол, проверяют.

Глядя с некоторой долей иронии и уважением на то, как старательно Рихард и его жена (хотелось сказать – супруга) имитируют то, что кажется им великосветским этикетом, Андрей невольно вспомнил давний свой разговор с Рихардом. Это было в один из первых его приездов. Тогда после обеда они сидели с Рихардом в соседней комнате, и Рихард, против обыкновения, оказался довольно пьян: то ли выпил днем, еще до обеда, то ли устал, то ли просто не рассчитал… Да и Андрей, вообще-то к алкоголю стойкий, в тот раз расслабился и задал вопрос, который трезвым, наверное, в этом доме никогда не задал бы. Подтолкнуло к откровенности еще и то, что в тот день они с Рихардом выпили на брудершафт, стали на «ты»… Ну, ясно дело, только когда вдвоем, в официальной же обстановке полагалось, несмотря на брудершафт, быть на «вы».

– Рихард, вот ты мне скажи: почему ваши меня пускают так просто? Ведь многим моим коллегам энэровскую визу получить не удается, а им ведь тоже надо по работе: какой же историк без московских архивов? А меня пускают. Почему?

– А ты лоялен, – легко ответил Рихард. – Ты ведь никогда не только не пишешь, но даже и не говоришь ничего против нас. Наши бонзы это ценят.

Андрея слегка передернуло: он, оказывается, лоялен…

– Ну и происхождение, конечно, – добавил Рихард.

– ?!

– Ты же немец.

– Какой я немец! Мои предки триста лет, как российские подданные.

– Не скажи, Андрей, все-таки кровь. От этого никуда не денешься. Кровь – это большая сила.

– А откуда твои бонзы знают, что я говорю и чего не говорю? – спохватился Андрей.

Но Рихард только хмыкнул:

– Давай лучше еще по глоточку.

На том вся откровенность и кончилась.

Сегодня разговор за столом вертелся вокруг пустяков: новой выставки, погоды, институтских мелких сплетен. Ничего серьезного. Кажется, это, по мнению хозяина, тоже входило в застольный ритуал – за обедом не говорить о серьезном. Андрей помянул вчерашнюю телепередачу, сказал Рихарду какой-то комплимент, внимательно слушал институтские сплетни и радовался, что можно просто болтать, потому что политических споров не хотелось. Но без политики все-таки не обошлось.

Когда перешли в гостиную, где уже был сервирован кофе, Андрей заметил на стене довольно странную картину, которой он в этой комнате не помнил. Странной она была потому, что выбивалась из торжественного стиля комнаты – и сама картина, и простая деревянная рамка никак не сочеталась ни с тяжелой золоченой мебелью, ни с толстым ковром на полу, ни с плотными шторами. На картине была изображена обнаженная женщина – не вся фигура, только голова, плечи и грудь, – раскинувшаяся на постели. Одна рука закинута за голову, другая – изломом брошена на постель. Странные пропорции: не искаженные, нет, но чуть-чуть смещенные. Странный цвет: яркий румянец на щеках, синева волос, желтизна простыни…

– Странная картина, – одобрительно сказал Андрей.

– Это очень модный художник, – пояснила Ева и назвала фамилию, которую Андрей толком не расслышал. Похоже на Любимов? Но не решился переспрашивать. – За его картинами вся Москва гоняется.

– Молодой? – спросил Андрей.

Возникла пауза, и Рихард произнес:

– Нет, Андрей, он давно умер. Просто сейчас возникла мода на его картины. Они все эти годы хранились в Третьяковке.

– В запасниках, – пояснила Ева.

– Давно умер?

– Он был репрессирован, – ответила Ева. – После смерти фюрера реабилитирован. Картины его не выставлялись. Теперь признано, что он гений.

– Еще один, – в сердцах сказал Андрей. – Расточительные вы все-таки.

– Да, были перегибы, – жестко заговорил Рихард. – Но ты же знаешь, что они давно осуждены партией. Хотя, на мой взгляд, здесь все далеко не так однозначно. Время было такое, нельзя было миндальничать. Нужно было искоренить эту красную проказу, каленым железом ее выжечь. Особенно в России. Так что в каком-то смысле мы должны быть фюреру благодарны.

– Я понимаю, – начал Андрей. – Я понимаю люстрацию, запрет на занятие определенных должностей для бывших коммунистов, даже временные фильтрационные лагеря… Но массовые расстрелы? Но газовые камеры? Но уничтожение людей по национальному признаку?

– Да знаю я, – вмешалась Ева, – знаю, он много плохого делал, партия его осудила, но все-таки, все-таки… Он же, едва придя к власти, начал строить человеческое жилье для рабочих, с приличными кухнями, с умывальниками и душевыми, с канализацией, с комнатами отдыха. Это же был огромный шаг вперед, по сравнению с теми бараками, в которых рабочие жили до него. Он же начал программу строительства немецких автобанов и дал тем самым работу сотням тысяч людей. Вот у вас в ДР есть такие дороги, как в Германии?

– Да, в общем, есть, – смущенно ответил Андрей, вспоминая шестирядную трассу Новгород – Петербург.

– Ну, все равно, таких, как в Германии, у вас нет и быть не может.

– А вы, Ева, бывали в Петербурге? – спросил Андрей.

– Нет, и не собираюсь. Что мне там делать? Не сбивайте меня, я хочу довести мысль до конца. Вот вы, Андрей Петрович, говорите: преступник. А вы вообще его читали? Я имею в виду внимательно. Или вас ваша пропаганда настолько заморочила, что вы забыли свой долг политического историка – внимательно читать первоисточники? Да, ваша буржуазная пропаганда пытается сделать из него бесноватого дурачка, необразованного ефрейтора, антисемита. А вы знаете, что он писал про печально знаменитый «Миф ХХ века» и про его автора? Цитирую почти буквально: «Розенберг – узколобый прибалтийский немец с чрезвычайно путанным мышлением. Странно, что “Миф двадцатого века”, этот рецидив средневекового мистицизма, продается так хорошо». Вот так-то. Рецидив средневекового мистицизма.

– Эту цитату я не встречал, – ответил Андрей (и подумал про себя: «Но ведь продавался? И хорошо?»). – Но «Майн кампф» я штудировал очень внимательно, и там этого средневековья ничуть не меньше.

– Ну, вспомнили «Майн кампф»! – вмешался Рихард, с некоторым беспокойством следивший за развитием беседы. – Грехи молодости, знаете ли. Чего в тюрьме со скуки не напишешь. Нет, вы читайте зрелого фюрера, послевоенного!

– Но ведь партия его осудила, не особенно разбираясь, ранний или поздний? – подначил Андрей.

– Осудила, да. Были перегибы. Но и вы не забывайте, что именно под руководством фюрера и партии немецкий народ сумел одержать победу в самой тяжелой и кровавой войне, какая была в истории человечества!

Андрей знал по опыту, что это – последний аргумент, после которого все споры умолкают. Конечно, демагогия чистой воды, при чем тут война, спор вообще не об этом. Но с другой стороны, это же правда, утешал он себя, улыбнувшись собеседнику. Или, точнее, одна из правд.

– Налейте мне лучше еще ликеру, – примирительно сказал он.

Глава 16

Детства своего Андрей как-то не помнил. Были какие-то однообразные дни, заполненные школой, потом школой и немножко чтением, потом уже, годам к тринадцати, чтением и немножко школой…

Лет с десяти стал помогать по дому – во дворе в дальнем конце были дровяные сараи, таскать дрова на второй этаж стало его обязанностью. А за сараями в дворницкой жил дворник Исаак, знаменитый на всю округу не только как большой умелец в смысле чего починить или отреставрировать, но и своим остроумием. Кто-то спросил его, не еврей ли он, и услышал в ответ: «Разве Исаакиевский собор – синагога?» Эта фраза стала легендой в квартале. С Исааком Андрей часто разговаривал: тот его почему-то выделял, отделял от дворовых мальчишек – знал, конечно, что внук адмирала, а адмирала помнил.

Школа давалась легко, книг даже в школьной библиотеке было много, из домашней же библиотеки не осталось ничего, кроме двух книг, которые Зоя с Верой при генеральной уборке вымели из-под неподъемного буфера. В квартире после их бегства на знаменитой фелуке поселились, видимо, какие-то совдеповские бонзы, большей части своей мебели Вера в квартире не нашла, не говоря уж о посуде и прочем. Впрочем, зеленый хрустальный графин почему-то уцелел – стоял на буфете, будто и не было ни войн, ни революций. В квартире стояли какие-то почти фанерные шкафы, уродливые тяжелые стулья, покрытые белыми пыльными чехлами, две кровати… Из мебели осталось только несколько совсем уже неподъемных предметов: огромный диван, который Петр Николаевич в юности шутливо называл «наша недвижимость», многопудовый черный раздвижной обеденный стол, несколько кресел и тот самый буфет, совершенно пустой, из-под которого и вымелось старое издание «Кима» Киплинга по-русски, в бумажном переплете, и «Краткий морской словарь для любителей морского дела» на трех языках, составленный кем-то из отставных моряков, соучеников адмирала по Морскому корпусу. Словарю Вера обрадовалась как родному, помнила его с детства, помнила, как любила разбирать непонятные буквы и читать непонятные слова вроде «брамсельдук», «перлинь» или «путенс-планка». До сих пор помнила, что перлинь по-французски aussière, а брамсельдук – toile écrue, но что значат все эти слова на любом языке – никогда не знала, конечно. Сейчас, обнаружив словарь, улыбнулась ему, погладила выцветшую голубую обложку с потертым золотым спасательным кругом в центре, перелистала пожелтевшие ломкие страницы. Не расставалась со словарем до самой смерти.

Киплинга Вера не помнила, отложила в сторону, зато в него лет в десять мертвой хваткой вцепился Андрей, перечитывал по многу раз, знал почти наизусть. Почему-то эта книга накрепко связалась у него с отцом, которого он никогда не видел, – мамины рассказы про бегство из Петрограда, про Копенгаген, про мюнхенскую жизнь, а когда стал постарше – про Дюрера, про работу отца в Москве. Все это каким-то непостижимым образом сплелось в его сознании с героизмом британских агентов, со шпионской школой, с тайными операциями на загадочном Востоке. Не то чтобы он считал, что его отец именно такой тайный агент – нет, он знал, что отец в Москве, что его не выпускают, но эта книга была единственная связь с отцом: мама сказала, что когда они еще все жили в Петрограде, в смысле до катастрофы, отец эту книгу читал. И Андрей фантазировал, тренировал себя на запоминание разбросанных мелких предметов. Как Ким, грезил в полусне, придумывал отцу подвиги, причем как-то так получалось, что это был одновременно и отец, и сам Андрей. Они с отцом, естественно, были всегда на стороне добра и справедливости, отличить которые от зла и подлости казалось Андрею по молодости плевым делом.

В 1955-м в доме устроили паровое отопление, и дровяные сараи сломали, хотя колонку в ванной еще пару лет после этого топили дровами – считалось почему-то, что горячая вода из труб вредная, а согретая огнем – полезная. Таких легенд в те годы вообще ходило много: Зоя, например, была уверена, что оставленная в чайнике на ночь вода к утру превращается в тяжелую воду и пить ее нельзя – где эту глупость подобрала – бог весть.

Андрей с детства много читал, а лет в четырнадцать стал вести дневник, записывая туда свои мысли, пробужденные прочитанным, – уже взрослым заметил, что почти никогда не записывал события, с ним случавшиеся, в основном мысли. Вот совсем детская запись, одна из первых:

«23 марта 1953. Вот странно: вроде бы Германия победила коммунизм и ее надо любить, а мне почему-то ее любить трудно. Нет, конечно, демократические страны всегда поддерживали немцев в их борьбе с большевизмом, но все же… Вот “Ведомости” пишут, что политика Германии сейчас – требование признания Германского языкового союза. А это значит, что и в Дании, и в Голландии, и в Норвегии – не языки, а немецкие диалекты. Ну и что, что языки германской группы, не обязательно же все, кто говорит на германских языках, должны становиться единой нацией».

Событий, впрочем, случалось немного, разве что Мишка. Мишка был единственный друг – единственный настоящий друг, остальные так, приятели. Ровесники, они жили довольно близко друг от друга, но учились в разных школах. Андрей – на Кадетской, Мишка – на Среднем. Они познакомились случайно, на углу Среднего. Оба бежали, налетели друг на друга. Ты чего? А ты чего? Ты кто такой? А ты кто такой? Все по Тому Сойеру, мелькнуло у Андрея в голове. Пошли в Соловьевский переулок, во двор – как тогда говорили, стакнуться. По дороге Мишка буркнул:

– Прямо «Том Сойер» какой-то.

– А ты читал?

– А «Гекльберри Финна»?

Про драку забыли, часа два простояли в Соловьевском, убеждаясь все больше – одни и те же книги. Одни и те же любимые герои. Одни и те же мысли. С тех пор не расставались.

Но Мишка был позже. А пока Андрей рос, а Вера ходила на работу и обивала пороги. Так она и говорила: «Пошла обивать пороги». Андрей знал, что есть обои, есть обивка, и это разные вещи: на обоях нельзя рисовать, а обивку нельзя протыкать острым карандашом, хотя очень хочется. И есть еще обойщики, один приходил к ним обивать недвижимый диван, и обойные гвозди он тогда же видел, обойщик их во рту держал. Вот Андрей и считал, что это у мамы такая работа: обивать пороги в библиотеке. Наверное, в библиотеке много порогов, если нужно их каждый день обивать. И много людей, которые эти пороги топчут, обивку рвут – вот и приходится маме каждый день ходить по всей библиотеке с полным ртом гвоздей. Мама очень веселилась, когда он поведал ей эту теорию.

На письма, которые Вера куда только не писала, приходили формальные ответы: «Уважаемая фрау Рихтер, Ваше обращение получено и будет рассмотрено в установленные законом сроки». Сроки проходили, приходила следующая отписка: «Уважаемая фрау Рихтер, в ответ на Ваше обращение от такого-то числа сообщаем Вам, что соответствующие изыскания, проведенные департаментом таким-то, легитимируют продление сроков рассмотрения Вашего обращения ввиду вновь открывшихся обстоятельств, усложняющих проведение дальнейших изысканий». Все очень вежливо. Особенно раздражало это «фрау», как-то незаметно закрепившееся в языке РНР: мужчина был «господин», а женщина в официальных бумагах – исключительно «фрау». Консульский отдел Посольства РНР в Петербурге раз за разом отказывал в выдаче визы: «Министерство иностранных дел Российской Народной Республики не находит оснований для выдачи разрешения фрау Рихтер на временный въезд и проживание в Российской Народной Республике, поскольку фрау Рихтер не представила документов, подтверждающих проживание господина Рихтера на территории Российской Народной Республики…» А в ответ на запрос, проживает ли в Москве Петр Николаевич Рихтер, 1895 года рождения, приходила очередная отписка. Вера злилась, Вера плакала, Вера орала на чиновников – не действовал ни гнев, ни слезы. Стена. И писем от Петра Николаевича не приходило. Шли месяцы, годы. И чем дальше, тем отчетливее Вера осознавала, что Петруши нет в живых, что на свете у нее остались только Андрей десятилетний и Ольга в Швейцарии, что Елены и ее детей, скорее всего, тоже нет в живых, что ей уже скоро пятьдесят и что это и есть жизнь, и другой не будет.

Город меж тем постепенно восстанавливался, году к сорок девятому городские власти гордо рапортовали, что восстановлен последний дом, пострадавший от бомбежек и обстрелов, выбитые стекла и груды кирпичей ушли в прошлое, стал ходить транспорт, на улицах появились фонари, начали открываться магазины, кафе. Американский план восстановления ДемРоссии работал вовсю. Деньги из-за океана текли рекой… Наладилась и их жизнь. Летом обычно ездили к Ольге в швейцарскую часть Констанца – кружным путем, но не через Саутгемптон все-таки, на пароходе от Петербурга до Кале, потом поездом. Осенью возвращались на Васильевский. В 1946-м Андрей пошел в школу. Первый год няня Зоя его водила через дорогу, но потом он взбунтовался и стал ходить один. Школа оказалась вполне приличной. В четвертом классе, когда появились разные учителя, Андрюша влюбился в математичку. Чудесная была женщина, добрая, небольшого роста, не толстая, а какая-то круглолицая, черненькая, с веселыми черными глазами, Ирина Владимировна, царствие ей небесное. Строгая, ее любили и боялись, старались выучить урок, чтобы похвалила – хвалила редко, тем ценнее. Приятелей был – весь класс, друзей – только Мишка.

Мишка жил в Соловьевском, в маленькой квартирке с мамой и бабушкой. Тоже реэмигранты, до 1943-го семья жила в Праге, отца не было – и на эту тему Андрей с Мишкой не говорили: отцы – табу, это они даже друг с другом не обсуждали. Мало у кого из одноклассников были отцы – после такой-то войны.

Огромная роскошная квартира Рихтеров поначалу вызвала у Мишки изумление: куда столько?! Но он быстро оценил возможности просторных комнат и натертого гладкого паркета, на котором можно расстелить большой лист бумаги и рисовать что хочешь, ползая вокруг на животе.

В шестом классе Андрей, как и положено, влюбился. Нет, влюблялся он и раньше. Первый раз – лет в пять, это вообще было чудо. Как ее звали – он не помнил. Люси́? Аннетт? Помнил только чей-то сад, летом было дело, в Констанце, у тети Оли, там собралась веселая детская компания, кого там только не было, из всех соседних домов в этот сад, как пчелы на мед, слетались дети. И так получилось, что все – от четырех до восьми, Вавилон. В основном общались по-французски, но и немецкий признавали, и итальянский. Играли целыми днями, бегали, кричали, никакого воспитания, верховодила всем одна девочка лет восьми, Грета, из Берна, которая всех заставляла играть исключительно в доктора. Приходилось в доктора – а куда денешься? Рука у Греты была тяжелая… Вот там Андрей и узнал впервые, что такое любовь. Они с этой самой Люси (или Аннетт?) и еще с другими играли в Сопротивление. Роли распределяли по жребию считалкой. Андрею в тот раз досталась противная, но необходимая в игре роль чекиста, то есть того, кто должен был участника Сопротивления допрашивать и пытать. Он эту сцену потом долго помнил: вот они схватили французскую партизанку, связали и пытают, чтобы выдала план операции. А партизанка – как раз Аннетт (или Люси?) – почти ровесница его, тоже лет пяти или чуть старше.

– И вот я хватаю длинный узкий темно-зеленый лист, не помню уже какого растения – они во множестве росли по всему саду, они у нас были вместо мечей. Приставляю к ее горлу и кричу: «Признавайся, а то я тебе сейчас горло перережу!» А она поднимает гордо так голову, обнажая нежное и совсем беззащитное горло, и говорит: «Режь, ничего я не скажу!» В этот момент любовь меня и пронзила, понимаешь?

– Понимаю, – кивнул Мишка, слышавший эту историю раз десять, и каждый раз слушавший со всем вниманием. – У меня тоже похожее было.

Но это все детское, а в тринадцать лет Андрей влюбился по-настоящему. Звали ее Светлана. Они учились в одном классе, сидели за соседними партами. Андрей ее совершенно не замечал, пока в один прекрасный день на уроке спорта не увидел ее с гимнастическим диском в руке – какой-то на ней был удивительный коричневый свитер, сидевший на ней в обтяжку и подчеркивающий – точнее, наверное, создававший – удивительной красоты линию груди. Андрей что-то спросил, она что-то ответила… Следующие три года они ходили вместе, благо жили рядом. Светина семья жила очень бедно, человек пять в одной комнате – мать, дядя Витя, старшие сестры… Мать была уборщицей, сестры тоже где-то подрабатывали, то ли на Андреевском рынке, то ли еще где. Дядя Витя – инвалид войны. Молчаливый, но очень злобный человек. Трезвым молчал, а злобность проявлял, едва случалось ему разжиться денежкой на малую выпивку. Про эту инвалидную василеостровскую публику, впрочем, один питерский писатель, работавший театральным то ли осветителем, то ли гримером, лет через двадцать написал хлестко и точно, так что чего ж повторяться.

Мама про Свету почти не расспрашивала, здоровалась приветливо, когда они заходили к ним домой. Однажды Андрей, провожая Свету до дому, обратил внимание, что у той в руках пакет – вроде бы его не было, когда к нему шли?

– Это твоя мама мне дала, – покраснела Света. – Это для сестер.

Андрей ничего не сказал, почувствовал, что не нужно, но дома потребовал объяснений – что это еще за секреты? Ну, понятно, они нуждаются, правильно, спасибо, но ему-то почему не рассказала? Тогда-то мама и произнесла одну из тех фраз, которые врезались ему в память на всю жизнь и стали вроде как компасом во многих ситуациях: «Добро надо делать быстро и молча, Андрюша».

К 1956 году, к окончанию школы, ясно стало, что пора расставаться: как-то не мог Андрей заставить себя заинтересоваться тем, что нравилось Свете. Той нравились слащавые голливудские мелодрамы, Андрею – «Хлеб, любовь и фантазия». Света читать не любила, предпочитала ходить к соседям смотреть зворыкинское изобретение – телевизор. Андрей его не переносил. Плакали оба, расставаясь, целовались до распухших губ, но ни ему, ни ей в голову не приходило ничего такого – до сексуальной революции еще лет десять оставалось.

«И слава богу, – ворчала Зоя. – Ce n’est pas la femme qu’il lui faut[15], не пара она нашему Андрюше».

Вместе со Светой и записи «про чувства», очень детские, из дневника исчезли надолго.

Дневник Андрей вел упорно, заполнив несколько толстых американских тетрадей в бледную клетку сначала детским, потом все более устойчивым почерком. Уже взрослым он любил дневник перечитывать, иногда находя там довольно внятные мысли. Приятно было наблюдать с высоты сначала тридцати, потом сорока лет, как Андрей-ребенок превращается в Андрея-юношу, умнеет, начинает понимать, как устроен окружающий мир…

Вот, например, такая запись:

«12 ноября 1956. Есть только один способ сделать национал-социализм мировой идеей – это убрать из него идею расового господства. Именно эту революцию в идеологии и должны осуществить в Германии. Согласно новому канону, нацию можно определить как единство народа и территории, сформировавшееся в истории. Каждому народу изначально и неизменно соответствует его территория, а мир есть мозаика наций, которая будет раз и навсегда устроена после победы национал-социализма в мировом масштабе. Отсюда идеологи выводят невозможность войн: ведущие народы, первые среди равных, отечески диктуют, кто где должен жить и кто чем должен заниматься. Иногда, конечно, приходится применять “национальное насилие” – для блага ведо́мых наций. Война внутри национал-социалистического лагеря невозможна еще и потому, что только одна страна – Германия – имеет действительно могучую армию, а армии остальных стран Договора подчиняются по сути тем же командирам».

Или еще:

«25 ноября 1956. Основной философский вопрос: что именно, какую сущность создал Бог по своему образу и подобию? Все идеологии должны честно ответить на этот вопрос. Человека? Личность? Или нацию? Или что-то еще? Если человека – то только человек есть поле битвы добра и зла. Человек есть мера всего и цель всего. Душа человека есть субъект, смысл и цель истории. Тогда группировать личности позволительно только условно, например, можно выделить мещанство, или “грядущего хама” как социальную группу, или поляков как национальную группу. Или немцев. Или молодежь. Или пролетариат. Но нельзя ставить целью борьбу с мещанством, или борьбу за счастье поляков, или пролетариата… Никакая группа в высшем смысле не может иметь привилегий по отношению к другой, потому что люди, из которых эти группы состоят, равны по определению».

В этом месте взрослый Андрей улыбнулся: все-таки каким наивным он был в семнадцать лет…

Стихов не писал, кроме шуточных, на случай. Но лет в пятнадцать пытался перекладывать Заратустру на русский стихами – без особого успеха. Строфы, казавшиеся удачными, записывал в дневник:

В чем мое счастье?

оно – бедность и грязь, и жалкое довольство собой.

В чем мой разум?

он – бедность и грязь, и жалкое довольство собой.

В чем моя добродетель?

все это бедность и грязь, и жалкое довольство собой.

В чем моя жалость? жалость – крест,

на котором распяты все, кто любит людей.

Очень многозначительно, в пятнадцать лет ровно то, что нужно…

«А вот это интересная мысль, – подумал взрослый Андрей, перелистнув несколько страниц дневника. – Тут мне уже почти девятнадцать».

«6 мая 1958. Нельзя “уничтожить буржуазию” или “истребить низшую расу”: можно лишь убить людей, относящихся к этому социальному слою или к этой расе. Убивать придется каждого в отдельности, а каждая смерть есть гибель уникального мира личности, трагедия и боль, горе и кровь. Герцен писал, что торжество мещанства есть венец западной цивилизации и одновременно ее гибель. Это, возможно, и правда, но все зависит от дальнейшего хода мысли, от выводов. Если мы просто констатируем: западная цивилизация именно так устроена – тогда все в порядке. Но если мы на основе этого вывода начинаем “бороться с мещанством”, то должны помнить, что мы боремся не с абстрактной категорией, а с живыми людьми, которых мы насильно вынуждаем вести жизнь, которая им не нравится. Ну, нравится им статичная, скучная, стабильная жизнь! А мы ради каких-то светлых будущих идеалов лишаем их этой жизни и заставляем куда-то стремиться, что-то менять, что-то читать, о чем-то сложном думать…»

Или вот еще запись – тоже 1958 года:

«Играть по правилам или устанавливать собственные правила? Удивительно: национал-социалисты, изображающие сверхлюдей, оказываются в результате несвободны: они вынуждены играть по правилам. Успешная карьера для них – это забраться как можно выше по уже существующей лестнице; стать самым главным начальником уже существующей структуры; добиться министерского поста в уже существующем министерстве. Свободное, либеральное общество – в идеале – предоставляет каждому возможность придумать свою иерархию, собственную структуру и занять там высшую позицию. Это, конечно, палка о двух концах: свободное общество очень не любит тех своих членов, кто играет по общим, то есть существующим правилам – госчиновников, представителей разных правительственных агентств и корпораций. А тем, кто играет в нем по собственным правилам, приходится нелегко, потому что никакой поддержки общество им не оказывает, а лишь предоставляет возможность. С другой стороны, в иерархическом, жестком, национал-социалистическом обществе очень не любят тех, кто пытается играть не по общим правилам, придумывать свою иерархию, создавать свои табели о рангах, и человек, который на этот путь вступает, становится чуть ли не врагом нации. Зато его очень любят и уважают друзья и знакомые. Что тоже в каком-то смысле опасно для таланта – может быть, даже опаснее, чем…» – тут запись обрывалась, и Андрей в очередной раз поразился: каким все-таки максималистом он был в юности.

Одна из последних записей – юность кончилась, вместе с нею кончился и дневник, а мысль уже почти взрослая:

«13 марта 1960. Дело в том, что из двух вариантов тоталитаризма мы только про один – национал-социалистический – знаем на опыте все его фазы, кроме последней, – как он рождался, утверждался, набирал силу, расцветал, торжествовал, потом начинал стареть, дряхлеть, терять хватку… Про второй – коммунистический – мы знаем только его начало и расцвет, а дальше его развитие было прервано войной и поражением в этой войне. Стадия торжества коммунистического тоталитарного государства, стадия всех победившего и никого не боящегося большевизма нам не известна, а тем более стадия старого, дряхлого большевизма. Именно отсюда у сегодняшней молодежи романтические представления о большевизме. Им кажется, что все эти дряхлые национал-социалистические вожди, эти их дачи и привилегии, льготы и загранпоездки для своих, эта партократия и партийная мафия, бедность населения и наглое процветание верхушки – все это признаки только национал-социализма, а коммунизм был бы совсем другим. Однако я совершенно уверен, что, доживи большевизм до старости, он очень мало отличался бы от того национал-социализма, начало конца которого мы все сегодня наблюдаем».

«Интересно, – подумал Андрей, – шестидесятый год, двадцать лет назад написано, а ведь не устарело, только “начало конца” буквально на глазах превращается в закат…»

Глава 17

Да, 1960 год. Весной 1959-го Андрей закончил бакалавриат, а в сентябре 1960-го пришел на занятия уже магистрантом. Отпустил для солидности бородку (носил года два, потом сбрил навсегда), мучительно выбирал тему диссертации. В том же году познакомился с Верой-маленькой.

Поначалу она, собственно, была просто Вера – представилась, протянув узкую ладонь, оказавшись рядом с ним на первом заседании «Дрекслеровского кружка» – были такие в конце пятидесятых, очень модные, вся студенческая молодежь ходила изучать классиков национал-социализма. Познакомились, особого внимания Андрей на нее не обратил, да и Вера на него, кажется, тоже. Так и шло, пока однажды девушка не попросила Андрея – он шел в библиотеку – сдать заодно и ее книги. И дала свой читательский билет. Идя через двор, Андрей глянул на крохотную фотографию в билете и обомлел – на него смотрела какая-то другая Вера, как будто фотография проявила в ней что-то – то ли прошлое, то ли будущее. Слова для описания просились какие-то тургеневские: нежный овал, чистый взгляд, высокий лоб… Как-то не по-современному уложенные волосы, глаза… Объяснить этого Андрей не умел, но и оторваться от фотографии не мог, только повторял про себя неизвестно откуда всплывшую фразу: «Вот выдумал Господь игрушку – женские глаза…» Так и стоял посереди двора со стопкой книг под мышкой, глядя на Верин читательский билет, пока проходивший мимо приятель не вывел его из транса:

– На что это ты уставился?

– На свою жену, – буркнул Андрей и двинулся дальше, отстраняя рукой расспросы и не отводя взгляда от фотографии.

Пришли белые ночи, Андрей с Верой много гуляли, любуясь волшебным рассеянным светом, желтым Адмиралтейством за рекой, рассказывая наперебой друг другу свои недолгие жизни, наперебой же объясняясь в любви к городу и через город – друг к другу, держась за руки, прижимаясь друг к другу и шалея от прикосновений.

Верой-маленькой Вера стала с легкой руки няни Зои. По-русски Зоя так толком и не выучилась говорить, хотя в супермаркете объяснялась свободно и на Андреевском рынке торговалась со страстью. Говорила в основном по-французски, правда, чем дальше, тем меньше вообще говорила. Спросила однажды Андрея: «Вера скоро придет?» Андрей решил, что про мать, тогда Зоя уточнила, нет, Vera la minuscule[16]. Андрей рассмеялся: «Почему крошка? Почему не la petite[17]?» – «Потому что она именно minuscule», – решительно ответила Зоя, чем и узаконила Верино присутствие в доме.

Квартира была большая, места всем хватало, и когда Вера-маленькая окончательно перебралась из общежития к Андрею, почти ничего в размеренном распорядке их жизни менять не пришлось. Няня Зоя поначалу ворчала, что живут невенчанные, но быстро смирилась – полюбила Веру. Мама же смотрела на все спокойными понимающими глазами и никаких нотаций не читала никогда. Живут и живут, пусть живут, если любят друг друга.

Тем временем мир менялся, довоенные правила и мысли уходили, им на смену шли другие. В университете что ни день, что-то происходило: то Сорокин объявлял в истфаковском амфитеатре публичную лекцию «Социология счастья», на которую студенты сбегались толпами, сидели на ступеньках, стояли на подоконниках и в проходах, то студкомитет звал на демонстрацию против американских военных баз и ядерных испытаний, и надо было идти, потому что не идти было невозможно; то опять Дрекслеровское движение, семинары, изучение классиков. Года до 1963-го Германия, все немецкое, да и сам национал-социализм были очень в моде – великая страна, великая культура, великая идея, победившая чудовище большевизма, – как тут не поучаствовать во всех пикетах, митингах, демонстрациях? Андрей нарисовал, совершенно самостоятельно, портрет основателя немецкой рабочей партии Карла Харрера, довольно похожий, уши только не очень получились, и с удовольствием носил его на все демонстрации, а в паузах между демонстрациями портрет, прикрепленный к палке, стоял на почетном месте в их с Верой комнате, в углу.

Первый год магистратуры пролетел как-то незаметно. Тему Андрей выбрал давно и защитил успешно, но времени на занятия почти не оставалось, и когда в мае 1961-го он с трудом, еле-еле сдал переходные экзамены, стало понятно, что градус политической активности пора слегка снизить.

Что-то происходило и в душе Веры-маленькой: раньше она на правые газеты совсем не обращала внимания, смеялась над их попытками поставить под сомнение чистоту и святость национал-социалистических знамен – мода есть мода, особенно в молодости, да и демократическая реальность, их окружавшая, на идеал никак не была похожа. А тут вдруг стала приносить домой «Новое время», читать Андрею вслух репортажи из Германии, очерки о жизни в РНР… Информация едва пробивалась, да и верилось с трудом в те ужасы, которые писали про Германию и ее сателлитов в последние годы жизни Гитлера. Да и после: и про «окончательное решение еврейского вопроса» – жуткую кампанию, развернувшуюся через несколько лет после войны, и про то, что вытворяло гестапо в Польше и Украине, в Дании и Голландии…

Но рубежом для них обоих стала все-таки, наверное, статья в «Ведомостях» про канал «Балтика – Дунай». От Дессау на Эльбе до Регенсбурга на Дунае, триста восемьдесят километров широкого судоходного канала, выкопанного за три года вручную, кирками и лопатами, а копали – заключенные исправительных лагерей… Автор писал, что никто не знает, сколько десятков тысяч человеческих жизней сожрало это чудовищное предприятие, и что, кроме туристических пароходов, по этому каналу никто не ходит, потому что непонятно, куда и зачем по нему плыть. Но особенно Веру поразил пересказанный автором разговор с берлинским стариком, бывшим охранником на строительстве канала. «Ну, да, – говорил бывший охранник, – много людей умерло. Одни люди, знаете ли, умирают, другие – рождаются. Закон жизни, знаете ли. Зато канал – вот он, он века будет стоять».

– Нет, Андрей, ты понимаешь, что он говорит?! Какая-то широченная канава для него важнее человеческой жизни! Тысяч жизней! Что же это за строй такой?

Изрядно к тому времени запылившийся портрет Карла Харрера был под покровом ночи тихо снесен на помойку, на дрекслеровские семинары ходить перестали, а тут еще серия разоблачительных публикаций в «Новом времени» – в Англию сбежал высокопоставленный сотрудник Nations Sicherheit, германской нацбезопасности, и успел дать несколько интервью, пока его не достали коллеги. Оказалось, что за парижскими, лондонскими и петербургскими студенческими демонстрациями против войны, за всеми антиамериканскими протестами стоят германские и московские спецслужбы. В Петербурге прошли аресты, суды. И хотя далеко не все активисты в эту историю поверили, накал был уже не тот. Тут как раз у Андрея и Веры подошло время магистерских защит, и стало как-то совсем не до политики. Да и возраст – не восемнадцать, когда мир кажется простым, по двадцать два уже.

Окончили магистратуру, получили дипломы, покрасовались в мантиях и шапочках на радость родным. Верина мать и тетка приехали на церемонию из Архангельска, тогда она и представила им Андрея. Вроде, понравились друг другу. Осенью 1962-го оба поступили в аспирантуру, как ее по старинке называли, официально – PhD-программа. Вера – по экономике, Андрей – по политической истории. Все шло хорошо, оба стали понемногу подрабатывать, со свадьбой решили не спешить – и правда, куда спешить?

А потом пришел тот страшный 1963 год, и мир вокруг Андрея рухнул.

Спустя много лет, он печально думал: «А хороший был мир. Уютный». По вечерам особенно, когда все – мама, Зоя и они с Верой – собирались в гостиной, читали, болтали, просто сидели. Вера-маленькая – на диване, поджав ноги. Мама – в своем любимом кресле, накинув на плечи шаль и закрыв колени пледом, – что-то стала последние годы мерзнуть. Зоя – всегда на жестком стуле, поближе к выходу, хоть и не требовал никто уже давно ничего подать-принести, давно член семьи, а не нянька, но всегда первая срывалась с места. И Андрей – спиной к окну, боком, закинув ногу на подлокотник жесткого деревянного креслица… Хороший был мир.

Тот ноябрьский вечер Андрей всю жизнь помнил буквально по минутам – что делал, что думал в полседьмого, когда понял, что Вера-маленькая опаздывает, и почему-то очень забеспокоился. Как ходил на кухню, бессмысленно ставил чайник, забывал, Зоя ворчала, снимала чайник с плиты… Как без четверти восемь рванулся было одеваться и куда-то бежать, и как мама, необычно бледная, сказала ему в спину: «Куда ты пойдешь?» А он ответил: «Встречать ее».

И как прошел десять метров от церкви до угла, как стоял на углу, вглядываясь в ноябрьскую питерскую темень, как в свете фонарей три девушки прошли мимо в зеленых пальто, не как у Веры, но издали похоже… И как вдруг сзади его окликнула по-французски Зоя: «On téléphone. Звонят».

Почему Веру-маленькую отвезли в детскую больницу Марии Магдалины, он так никогда и не узнал. Наверное, потому, что ближайшая. А может быть, потому, что и правда minuscule – и то сказать, обувь носила тридцать третий с половиной, вечной проблемой было найти хоть какие-нибудь туфли. Андрей пробежал Первую линию бегом, свернул по Малому на Третью, вбежал в больницу. Еще ничего не понимая, кричал врачу: «Что с ней?! Как она? Я хочу ее видеть!»

За бликами очков глаз доктора было не видно, но голос его ничего хорошего не сулил, и Андрей вдруг все осознал, замолчал, ссутулился, сел на стул в коридоре.

– Надежда есть, – говорил доктор, нависая над ним. – Надежда всегда есть, но состояние очень тяжелое. Три ножевых ранения в грудь, вы понимаете, задето сердце. Мы делаем что можем.

– Можно, я тут посижу? – спросил Андрей.

Надо сказать, что полиция сработала на удивление четко, напавшего на Веру-маленькую ублюдка поймали к утру, и к утру же она умерла. К тому времени раны зашили, Веру перевезли в палату. Андрея к ней пустили, он сидел, смотрел на многочисленные трубки, воткнутые в нос, в вену, еще куда-то в грудь, держал Верину холодную руку, смотрел на бледное, как-то вдруг постаревшее лицо, молился – никогда до этого не молился, но с тех пор запомнил: помогает, даже если не помогает. Вера в сознание не приходила, но часов около четырех вдруг открыла глаза, сфокусировала взгляд на Андрее, и он ощутил легкое пожатие руки. И все. Монитор над кроватью тенькнул, зубчатая линия спрямилась… Он еще посидел, надеясь на что-то, но тут вбежали врачи, его оттеснили, обступили Веру… Через минуту один из врачей распрямился, повернулся к нему и сказал: «Мне очень жаль».

1964-й впервые решили не встречать. Не накрывать большой стол белой скатертью, не ставить на стол семейный зеленый хрустальный графин, невесть как переживший все потрясения. Не было настроения праздновать: мама болела, Зоя молчала, у Андрея все валилось из рук, ничего не мог делать, двух страниц подряд не способен был прочесть. Вспоминать ту зиму Андрей не любил, хотя иногда воспоминания накатывали такие яркие и точные, что он даже жмурился. Как он на углу высматривал Веру-маленькую, а рядом стояла припаркованная оранжевая машина, и он еще подумал, что она подошла бы по цвету к ее зеленому пальто. Как умерла мама, и как ее выносили из квартиры два тщедушных с виду санитара и грузили в скорую – сноровисто так грузили, ловко, а он бежал рядом, мешая им, и все время боялся, что уронят. Как на похоронах матери, после отпевания, когда гроб уже поставили у могилы, к Андрею подскочила нищенка и зашептала, брызгая слюной в ухо:

– Денежку-то, денежку в гроб положил ей?

– Зачем? – брезгливо отстраняясь, спросил Андрей.

– Ей надо. Душа же на всю жизнь уходит. Много не клади, ей там вверх, в гору идти, а немного надо положить, обязательно.

Андрей тогда, конечно, ничего в гроб класть не стал, нищенке сунул какую-то купюру, но неприятное чувство долго не отпускало – будто пожалел для матери денежку…

Это был март, а в апреле захандрила Зоя. Андрей уже давно заметил, что она сильно похудела, полные руки, которые он помнил с детства сильными и мягкими, как-то ссохлись и сморщились – Зоя поднимала их к глазам, печально смотрела, показывала молча Андрею – вот, мол, во что я превратилась. Съездили, сделали анализы, подтвердилось то, что они оба и без анализов уже знали. Болей не было совсем, Зоя просто лежала целыми днями, молчала, дремала, иногда садилась на кровати, иногда бродила по квартире, старалась что-то прибирать по привычке. Андрей приносил ей еду – что она там ела, название одно, что еда, – заходил по вечерам, вернувшись из библиотеки, сидел с ней.

Болела Зоя недолго, в начале июня однажды вдруг сказала Андрею по-русски: «Позови врача». Андрей вызвал скорую, Зою увезли, наутро он пришел к ней в больницу, она лежала вдруг резко похудевшая, восковая, с заострившимся носом, голова повязана платком – никогда платков не носила. Андрей посидел у постели, понимая, что вот и кончилась его привычная жизнь, что он остался один и что его ждет впереди – неясно. Почему-то вспомнилось, как несколько лет назад Зоя сказала ему, как завещание – по-французски, она с ним всегда говорила по-французски: «Запомни, мой мальчик, в чьи бы глаза ты не смотрел, ты всегда смотришься в зеркало. Запомни».

– Je n’oublierai jamais, няня, je ne t’oublierai jamais[18]…

Часть третья

Глава 18

Тогда, много лет назад, ровно в половине седьмого Андрей стоял у третьей слева колонны Большого театра – очень волнуясь и чувствуя себя участником какого-то дурацкого шпионского фильма. Тут же у колонн стояли люди, в основном молодые, поодиночке и парами – кто-то поглядывал на часы, кто-то нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Обычное место встреч, понял Андрей, и в это время кто-то тронул его сзади за локоть.

– Андрей Петрович?

Давешний прохожий с Тверской, в той же куртке и кепке, и совсем не старый, немногим старше Андрея (впоследствии оказалось, что ровесник).

– Здравствуйте. Меня зовут Александр Семенович. Можно просто Саша.

– Откуда вы меня знаете? – спросил Андрей.

– Для вас это, наверное, будет неожиданностью, но я женат на вашей сестре.

– Что? – изумился Андрей. – У меня нет никакой сестры!

– Есть, – ответил Саша, – идемте, я вам все расскажу.

Шли молча и довольно долго, петляя и делая неожиданные повороты, – по Большому Черкасскому переулку, мимо какого-то дома с огромной рекламой «Народный камин», потом свернули на улицу Готфрида Федера, сели на метро и поехали куда-то на юго-восток – здесь Андрей не бывал никогда. Проехали станцию «Лионский проспект», вышли на следующей – названия Андрей не запомнил, что-то забавное – похоже на «Обувная»? Прошли дворами, вошли в подъезд пятиэтажного дома, поднялись по узкой и темной лестнице на четвертый этаж, Саша открыл дверь ключом, Андрей переступил через порог, вошел в тесную прихожую. Навстречу шагнула женщина – и у Андрея перехватило дыхание.

Он как-то сразу поверил, что да, это его сестра, хотя внешне непохожа совсем – невысокая, светловолосая, она стояла в дверном проеме, прислонившись к притолоке и сложив руки под грудью. Волосы зачесаны назад. В переднике. Руки полные («Как у няни Зои», – почему-то подумал Андрей).

– Здравствуйте, Андрей Петрович, – сказала женщина. – Я Ирина. Петр Николаевич был мой отец. Раздевайтесь, пожалуйста, проходите.

Прошли в комнату, сели за стол. Минуту молча смотрели друг на друга, потом Андрей, проглотив комок в горле, сказал:

– Значит, все-таки «был»… Расскажите мне всё.

И ему рассказали.

* * *

Осенью 1943-го Петр Николаевич окончательно понял, что его не выпустят к семье и, скорее всего, арестуют – арестовывали всех кругом. Его пока не трогали, но он понимал, что рано или поздно и до него дойдет очередь. Он по-прежнему ежедневно ходил на работу, но почти перестал общаться с сослуживцами: во-первых, знакомых на работе оставалось все меньше, а во-вторых, он теперь никому не доверял. После работы он сразу шел домой, все в тот же опостылевший гостиничный номер – квартиры обещанной ему так и не предоставили, а по воскресеньям ходил гулять по городу, иногда добирался до Нескучного сада, но чаще ходил по бульварам, сидел на скамейках, иногда читал, иногда сидел просто так.

В то октябрьское воскресенье он пришел на Тверской, прошелся пару раз из конца в конец и уселся на скамейку почти напротив Малой Бронной. Читать не хотелось. «Какой же я идиот, – привычно думал Петр Николаевич. – Как я мог поверить немцам, как я мог сюда приехать? Веру надо было слушать, теперь выхода нет, все пропало, Андрюшу никогда не увижу». Горло перехватило, он почувствовал, что плачет – он теперь часто плакал, когда оставался один.

– У вас что-то случилось? – услышал он тихий женский голос.

Петр Николаевич поднял заплаканные глаза и увидел, что рядом с ним на скамейке сидит женщина. Молодая, лет тридцати. Блондинка. В черном пальто.

«Ну, вот, и за меня взялись», – подумал Петр Николаевич. Внезапно вспыхнувшее чувство опасности мгновенно высушило слезы, он прокашлялся:

– Что вы, у меня все хорошо, просто что-то в глаз попало.

– Нет, – сказала женщина, внимательно глядя ему в глаза, – у вас что-то случилось.

Почему Петр Николаевич ей поверил, он и сам сказать не смог бы. Но поверил, хотя и не сразу. То ли серые ее глаза, в которых он увидел такое же, как у него, одиночество, то ли участливый, без улыбки, голос – но вот поверил, надо же.

– Так они с мамой и встретились, – рассказывала Ирина. – Два одиноких человека перед лицом бесчеловечной системы. Мама говорила, что и он, и она больше всего именно от одиночества страдали, от того, что не с кем поговорить, некому рассказать то, что они поняли про национал-социалистов и про их власть. Это в октябре было, в сорок третьем, а осенью сорок четвертого уже я родилась. Они поженились, отец переехал к маме, у нее комната была большая на Малой Бронной, близко от того места, где они впервые встретились. Вы не удивляйтесь, Андрей Петрович, что брак их зарегистрировали, я подробностей не знаю, наверное, тот брак, с вашей мамой, он считался как отношения с нежелательным иностранцем… Ну, вы понимаете…

– Я не удивляюсь, я понимаю, – сказал Андрей. – А потом?

– А что потом. Я не все знаю, я же маленькая была. Знаю, что он писал туда, ну, вам. Не знаю, доходили ли письма…

– Не доходили, – сказал Андрей. – Мама ему тоже писала все время, но ответа не было.

– И к нам от вас письма не доходили… А потом папу арестовали. Мне четыре года было, я этого не помню, мама рассказала, когда я выросла. В справке о реабилитации написано, что в лагере было заведено новое дело на него, и по этому делу его расстреляли 17 декабря 1948 года. Но кто знает, правда это или нет. Отмечаем эту дату как день папиной смерти. Мама до его ареста работала машинисткой, потом выгнали с работы, конечно, пошла работать уборщицей, меня-то кормить-одевать надо было.

«Мне, значит, девять лет было, когда его убили, – подумал Андрей, – а я ничего не знал».

– Потом мама заболела, – продолжала Ирина. – Я как раз школу закончила и сразу тоже пошла уборщицей – надо было как-то жить. Убирала в одном учреждении, Сашу вот там встретила…

– Очень красивая была уборщица, – улыбнулся Саша.

– Ну, да, мы быстро поженились, мне восемнадцать было, Саше двадцать три, мама еще успела Катьку увидеть, уже не узнавала никого. Я ей Катьку показала, она вдруг руки протянула: «Ирочка, Ирочка». Решила, наверное, что это я маленькая, хотя и не похожи совсем. Катька в Сашу – смуглая, черноволосая, у нее в детстве вечно проблемы были из-за этого.

– Не только из-за этого, – сказал Саша, – еще и из-за моей биографии.

– То есть? – спросил Андрей.

Оказалось, что и у Сашиной семьи жизнь сложилась не гладко: отца его репрессировали в сороковом, мать выслали из Москвы, воспитывала его тетка. После разоблачения культа в 1962-м мать вернулась, получила комнату, Саша окончил историко-архивный, нашел работу, тут и Ирину встретил…

– Как вы меня нашли? – поинтересовался Андрей.

– Я же в архиве работаю, – сказал Саша. – Не в том, конечно, куда вы ходите, туда меня бы не взяли, но заходил в ваш архив к знакомому, увидел у него на столе ваш формуляр.

– А откуда вы узнали, где я в Москве живу? – спросил Андрей, хотя все его подозрения уже давно рассеялись.

– Иностранцев в основном во «Фремдгасте» селят. А вы женаты, Андрей Петрович?

– Да, – улыбнулся Андрей, – но не так романтично: не попалась мне в свое время красивая уборщица. Ее Ниной зовут, мы уже несколько лет вместе. У нас вообще женятся позже, чем у вас.

– Я уже не уборщица, – Ирина тоже улыбнулась. – Литературу в школе преподаю.

Так и появились у Андрея в Москве родственники, Ирина, Саша и их дочка Катя, и он заходил к ним всегда, когда бывал в Москве.

* * *

– Гулять идете, герр Рихтер? – спросила Андрея коридорная. – И правильно: сегодня такой чудесный вечер. Только в Москве бывают такие вечера!

Андрей улыбнулся: вечер и правда обещал быть приятным, но не из-за погоды – Андрей шел к Шереметьевым. По знакомому уже много лет маршруту, на метро до станции, которую он про себя продолжал называть «Обувная», дворами, в подъезд кирпичной пятиэтажки, на четвертый этаж…

«Как Катюша выросла», – думал он растроганно, выпутываясь в тесной прихожей из плаща, передавая Ирине пакет с подарками, пожимая руку Саше – пожатие у того было железное, мизинец правой руки как-то странно выгнутый внутрь, как коготь впивался Андрею в ладонь. «Прямо красавица. Была пигалица, стала красавица…» Глаза у красавицы при виде мешка с подарками загорелись, она взяла его, сказала спасибо и тихо отступила в свою крохотную комнатку.

Да, это был совсем другой дом – не хлебосольный открытый московский дом Ковалевых, не чопорный номенклатурный дом Рихарда, не одинокая комфортабельная холостяцкая берлога Лобанова. Две небольшие комнаты – в одной Саша с Ириной, в другой, совсем крохотной, Катя. Очень скромно, чтобы не сказать бедно, но предложение присылать деньги отвергли решительно – боялись, скорее всего: в НР гражданам не разрешалась иметь иностранную валюту, это было чуть ли не уголовное преступление.

«Да я вам энэровские рубли буду привозить!» – горячился Андрей, но сестра была непреклонна – никак не удавалось ее переубедить.

Жили Шереметьевы уединенно: Андрей бывал в этом доме каждый приезд и ни разу не видел никаких гостей и про друзей тоже не слышал. Пытался познакомить Сашу с Ковалевыми – один раз сходили вместе, но что-то Саше там не понравилось, больше не ходил, а Ирина и подавно. Как-то сказала на вопрос почему:

– Очень уж там у них разные люди бывают, Андрюша.

Объяснять ничего не стала.

Подружки были только у Кати, школьные, но и у той близких не было – так, играли вместе во дворе, а сейчас, в последнем классе, иногда делали вместе уроки, готовились к экзаменам.

– Катюша, – начал Андрей, усаживаясь за стол, – ты что грустная?

– Желтенькая маечка оказалась не того размера.

– Которую я привез?

– Да.

– Быстро растешь. Ну, ничего, в следующий раз привезу тебе правильный размер. Ты куда после школы, уже решила?

– В историко-архивный, Андрей Петрович, – сказала Катя. – Если пройду, конечно. Там конкурс большой. Но, вроде, я по квоте прохожу.

– А знакомства у нас слабенькие, – улыбнулся Саша.

– По квоте? – не понял Андрей.

– Ну да, ты забыл просто. У нас же все строго по квотам – и во власти, и в университете, – пустился в объяснения Саша. – По закону каждая этническая группа, проживающая на территории НР, имеет представительство в местных, губернских и национальных органах власти строго пропорционально ее численности в составе населения. Если, скажем, население татар шесть процентов, то и в органах власти их должно быть не пять и не семь, а ровно шесть процентов. Это у нас называется «окончательное решение этнического вопроса» – большой прогресс, Андрей, если вспомнить, что под этим понималось лет тридцать назад…

– Даже евреям выделили их одну сотую процента представительства, – сказала Ирина. – И это преподносится как великое достижение: что вы, антисемитизм, мол, это далекое прошлое, партия, мол, давно и окончательно преодолела эту детскую болезнь.

– Ну, может быть, квоты – это и неплохо, – неуверенно сказал Андрей. – Все-таки страна многонациональная, как-то надо всех примирить.

– Да зачем вообще это нужно? – вспыхнул Саша. – Нет никаких народов, есть люди. Зачем делить людей по национальному признаку? И что это вообще такое – национальность? Это же фикция!

– Нет, ну все-таки, – защищался Андрей, – в идее национального что-то есть. Если это вынести за скобки, то что остается? Голый социализм? Нет, спасибо, это мы уже проходили. Или общество потребления американского типа? Это как-то совсем безнадежно.

– Я не знаю, что остается, – начала Ирина, – но национальность – это точно фикция. Ну, вот хотя бы Шпеер, мы недавно его биографию читали, это архитектор, который строил в Берлине здание Рейхсканцелярии. Его преподносят как такого совсем немца-немца, но ведь среди его предков были и швабы, и вестервальдские крестьяне, и уроженцы Силезии и Вестфалии. Какой же он к черту немец? Что вообще значит «немец»?

– Андрей, ты не понимаешь, – заговорил Саша. – Национал-социалистический эксперимент полностью провалился, ничего позитивного построить у них не получилось. Более того, он опасен – всегда был опасен, а теперь, когда у власти эти дряхлые старцы, – опасен вдвойне.

– Все-таки в нем есть много положительного, – ответил Андрей. – Чувство единства всех людей. Чувство защищенности. Тепло человеческих отношений. Знаешь, как я это остро чувствую, когда к вам сюда приезжаю?

– Ты что, какое тепло?! – замахала руками Ирина. – Да тут у нас всякий готов соседа сожрать, все друг друга ненавидят. То, что ты видишь, – это тонкий-претонкий слой, это несколько десятков людей по Москве, ну, может быть, пара сотен… А остальные…

– Послушайте, – сказал Андрей, – у вас тут такая система, у нас там – другая. Если вообще говорить о конвергенции, о будущем объединении двух Россий…

– А кто говорит о конвергенции?

– У нас многие говорят, да и у вас.

– Это было бы ужасно, – сказала Ирина. – Вы как дети, честное слово. С кем вы хотите объединяться? С нашими бонзами?

– С русским народом! – с неожиданным для себя пафосом воскликнул Андрей. – Вы ведь тоже русские, вы ведь тоже плоть от плоти этой вашей системы.

– Да, плоть от плоти. Но не от крови, Андрей, не от крови.

– Ну ладно, – вмешался Саша, – а что будет, если у вас, например, на ваших свободных выборах победят националисты? Они ведь смогут тогда провести объединение вполне легально? И объявить у вас национал-социализм?

– Нет, в конституции написано, что ДемРоссия – демократия, а изменить конституцию никакое правительство не может. Только референдум. А квалифицированного большинства – двух третей голосов – националисты никогда не наберут.

– Но ведь они смогут изменить конституцию вполне законно?

– Теоретически да, а практически…

– Как вы не видите, Андрей Петрович? – встряла Катя. – Они же смогут сжульничать! Подтасовать результаты!

– Нет, это невозможно, – улыбнулся Андрей. – Пресса не даст, оппозиция тут же поднимет крик, подаст в суд, и правительство вынуждено будет уйти.

Опершись грудью и локтями на стол и положив подбородок на руки, Катя смотрела на Андрея снизу вверх, и в ее глазах он увидел вдруг нежность, и жалость, и презрение, и какую-то природную женскую мудрость. «Господи, – подумал весело Андрей, – ей же всего семнадцать! А что будет через два-три года? Она же всех мужиков с ума сведет!»

– Нет, папа, он не понимает! – повернулась Катя к отцу.

Ели, разговаривали обо всем на свете – нигде в Москве Андрей не чувствовал себя так уютно, так дома. Ну, понятно, сестра все-таки. И разговоры здесь были другие: все трое много и внимательно читали классику, русскую и немецкую, битком были набиты цитатами, обсуждали в основном книги, только Саша любил иногда пофилософствовать, что ему обычно прощалось, если не очень долго.

В тот раз разговор зашел почему-то про естественный отбор. Выяснилось, к неудовольствию Андрея, что он совершенно не понимает Дарвина и смешивает его теорию с идеями Ламарка, что его попытки притянуть Дарвина за уши к национал-социализму – это расизм, антисемитизм, социальный дарвинизм, расовая гигиена и совершенно неприлично, что политика тут вообще ни при чем, что Дарвин гений, потому что придумал, как мир может меняться без какого-либо вмешательства внешних сил…

– И все-таки, – вклинился Андрей, – возьмите хотя бы… Ну вот хотя бы… Ну, не знаю, какого-нибудь бедолагу. Неумный, физически слабый, почти калека, никакого толку от него никому и прежде всего ему самому. Мучается сам и других мучает. Естественный человек – я имею в виду наших предков – был защищен, то есть я хочу сказать, общество было защищено от таких неудачных экземпляров естественным отбором. Теперь наша культура стала сильна, она сильнее естественного отбора и способна содержать таких вот калек. Но зачем? Мне кажется все-таки, что мы должны как-то защищаться от таких, а то они размножатся, и цивилизация погибнет.

За столом повисла неловкая пауза, Ирина внимательно рассматривала узор скатерти, муж ее завозился, зашуршал сигаретной пачкой, нарочито медленно потянул сигарету, весь увлеченный процессом.

– Андрей Петрович, – не выдержала паузы Катя, – а вы давно Чехова перечитывали?

– Чехова? Давно, – буркнул Андрей, понимая, что опять во что-то вляпался и будет ему сейчас по первое число.

– А зря, – подняла глаза Ирина. – Ты его сейчас почти буквально воспроизвел.

– Из «Дуэли» монолог, – подхватила Катя.

– Ну и что? – удивился Андрей. – Если Чехов тоже так говорил, то почему это неверно?

– Не Чехов говорил, а один из его героев. Не слишком приятный тип, кстати.

– Ладно вам, – примирительно сказал Саша, затягиваясь. – Оставьте человека в покое. Расскажи лучше, Андрей, что у вас сейчас читают.

– У нас, Саша, как-то все читают разное, – смутился Андрей. – Я вот все больше к лекциям готовлюсь, готовиться приходится очень много, все время что-то новое публикуют, а перед студентами дураком выглядеть неохота.

– То есть модных романов, ты хочешь сказать, у вас нет?

– Модные романы, конечно, есть, и среди них есть очень неплохие, но только ты же знаешь – у нас очень сильно американское влияние, а это значит – прежде всего кино и телевидение, а если литература – то экранизации. Вот недавно вышла многосерийная «Анна Каренина», так во всех магазинах этот роман теперь лежит на самом видном месте. И покупают же, вот что удивительно.

– Как будто раньше, до экранизации, этот роман был хуже, – покачала головой Ирина.

– Не в том дело, что хуже…

– А в чем?

– Не знаю.

– Такой себе цузамменфасунг, – произнес Саша свою любимую присказку.

– Они хочут свою образованность показать и всегда говорят о непонятном! – подхватила Катя с облегчением. – Андрей Петрович, ну хоть вы-то расскажите что-нибудь не про политику!

Как ни пытался Андрей уговорить Катю, чтобы называла его по имени и на «ты», она упорствовала, обращалась на «вы» и с отчеством; «дядю Андрея», хотя и вправду родной дядя, оба отвергли, как Катя сказала, из соображений эстетических, и некоторая церемонность в их отношениях сохранялась.

Спиртного в этом доме не водилось, чему Андрей всегда радовался, потому что пить в Москве приходилось гораздо больше, чем он привык. Готовила Ирина вкусно, хотя и просто, в основном пироги всякие да тушеное блюдо, носившее собирательное имя «муляка» и состоявшее из овощей, риса, картошки, иногда мяса – каждый раз состав был разный.

– Тебе не холодно, Андрюша? – спросила Ирина. – Они опять отопление отключили.

– Нет, мне тепло, спасибо, – отозвался Андрей и подумал: «Я постоянно это слышу: “нам выключили отопление”, “они все еще топят”, “вечно у них все ломается”. Как тут всегда странно говорят: они. Кто это – они? У меня в квартире я сам включаю и выключаю, сам решаю, сколько мне нужно тепла и сколько я готов за это платить. Почему у них иначе?» А вслух добавил:

– А кто это – «они»?

– Отец дьякон! – вдруг воскликнула Катя, молитвенно сложив руки и глядя на Андрея. – Простите меня, Христа ради!

– Катерина! – Ирина строго и слегка испуганно попыталась ее остановить, но Катю явно понесло.

«Почему эта девчонка постоянно цитирует, а я не узнаю?» – успел слегка раздраженно подумать Андрей и спросил:

– За что ты просишь прощения? И почему я дьякон? Опять цитата?

– За то, что я подумала, что у вас в голове идея есть! – победно закончила Катя, блестя глазами.

– Не сердись, Андрей, она у нас совсем на Чехове свихнулась, – хмыкнула Ирина.

– Я не сержусь, – засмеялся Андрей, – у нее это здорово получается, – и добавил, сам не понимая, почему: – Вчера читал вашу «Нацию» – забавная там передовица, с какой-то даже симпатией к большевикам.

– Не читайте «Уфимских губернских ведомостей», – сказала Катя. – Из них вы не почерпнете никаких сведений об Уфимской губернии.

– Опять Чехов?

– Кто же еще?

– У них в школе драмкружок, – сказала Ирина. – В прошлом году «Три сестры» ставили, Катя наша Ирину играла.

– Это младшая? – спросил Андрей, пьесу помнивший смутно.

– Да, младшая, – ответила Катя, – которая громче всех кричит «В Москву!». Очень патриотично звучит.

– Потому что не в Петербург? – догадался Андрей. – Ирина, положи мне еще муляки, пожалуйста.

– Даже самая прекрасная пища, – вмешался Саша, – принятая сверх меры, производит в желудке что?

– Боль, икоту и чревовещание! – радостно откликнулась Катя, и Андрей понял: снова Чехов, которого Андрей помнил плохо, а поучаствовать в трепе хотелось, поэтому он, поднатужившись, ввернул, что помнил:

– Относительно женщин автор остается при своем национальном мнении.

– Ты знаешь Зощенко? – вздернула брови Ирина. – Мы «Сентиментальные повести» вслух читали по вечерам в прошлом месяце.

Вставать из-за стола не стали – в этой квартире вся жизнь происходила на кухне – просто убрали посуду, смахнули с клеенки крошки и остались сидеть, где сидели. Поговорили еще, потом Катя, как часто бывало, принесла из комнаты гитару, села в углу, закинула ногу на ногу, пристроила гитару на колене… Пела она неплохо, чисто и негромко, играла прекрасно.

– Это твое сочинение? – спросил Андрей после одной из песен.

– Что вы, Андрей Петрович, это у нас в Москве есть такой молодой парень… Ужасно талантливый, по-моему.

(На другой день Андрей все время бубнил привязчивый мотив, из слов же помнил только «уйти труднее, чем остаться, сломаться проще, чем согнуться…». «Наверное, я неправильно запомнил, – думал он. – Почему? Согнуться ведь проще! Согнуться легче, чем сломаться? Что легче на самом-то деле? Для меня, впрочем, это вопрос совершенно философский, в отличие от моих московских знакомых». Так ему тогда казалось.)

– Хорошо у вас, – сказал Андрей, – мне пора, к сожалению, уже полдесятого, а в двенадцать поезд.

Тут случилась неожиданность: когда Андрей встал, Саша вдруг сказал: «Давай провожу». Никогда не провожал, всегда прощались на пороге…

На лестнице, между третьим этажом и вторым, Саша внезапно остановился, приложил палец к губам, достал из кармана плотный толстый пакет, размером со стандартный почтовый конверт, завернутый в газету, молча протянул Андрею, показал жестами – в карман, во внутренний карман! Убедился, что пакет благополучно спрятан. Вышли на улицу, пошли к метро.

– Ты это здесь не разворачивай, – наконец заговорил Саша. – Спрячь хорошенько, дома прочитай. И если получится – напечатай.

– Что это? – спросил Андрей.

– Сам увидишь. Только помни – это очень опасно. Не для тебя – для меня. Для Ирины. Для Кати. Такой себе цузамменфасунг, – глянул умоляюще. – Только тебе могу доверить.

– Все-таки – что это?

– Роман, – ответил Саша, – про нашу жизнь роман.

– Чей?

Саша не ответил, и Андрей догадался, чей.

В гостинице Андрей хотел было развернуть пакет, посмотреть, что там внутри, но вспомнил Сашины глаза и решил не рисковать: кто их знает, может, у них здесь не только микрофоны, но и смотрят как-нибудь, что в номерах происходит. Подожду до Питера, там-то точно безопасно.

Так ему тогда казалось.

Глава 19

Утром, когда около девяти Андрей приехал с вокзала домой, его ждал сюрприз: Нина оказалась дома, в халате и без макияжа. Обычно она уезжала рано, если вообще была в городе – работа требовала постоянных разъездов. Строительный бизнес – не шутки. Ее фирма, которая десять лет назад начиналась с крохотного офиса в бизнес-центре на Сергиевской, строила теперь по всей стране, превратившись в одну из самых известны компаний в этой области, и не оставляла хозяйке ни минуты свободного времени. Подъем в полшестого, фитнес и бассейн, в офисе с восьми, с утра совещания, потоком идут посетители, вечные проблемы с поставщиками и заказчиками, вечером деловые обеды, приемы… Раньше десяти не приходила. А в полшестого снова подъем. В воскресенье отсыпалась. С понедельника все начиналось по новой. И это если не в поездках. Как так можно жить – Андрей не понимал, но Нине нравилось.

– Ты что, дома? – спросил он, целуя жену в макушку.

– Лечу в Омск, там у нас чрезвычайная ситуация, – ответил Нина. – В двенадцать самолет, сейчас поеду. Поспать решила. Как съездил?

– Нормально, – сказал Андрей, поняв, что ему совершенно не хочется рассказывать подробности. Да Нина и не спрашивала.

Посадил Нину в такси, достал из кармана плаща завернутый в газету пакет, благополучно миновавший пограничный энэровский досмотр: плащ с пакетом так и провисел на вешалке в купе, никто на него не обратил внимания (тогда это показалось Андрею забавным, позже он вспомнил, как легко смог провезти пакет через границу и ужаснулся своей наивности).

Прошел в кабинет, сел за стол, развернул.

В пакете оказалась довольно толстая стопка мелко исписанных страниц в четвертушку листа. На первой странице печатными буквами было выведено:

Арон Коэн. Прогулки с Ницше

Андрей перевернул страницу.

Предисловие. Автору данного сочинения довелось узнать от самого Ницше, что книги «Воля к власти», которая лежит в фундаменте нашей единственно верной идеологии, на самом деле не было совсем. Во всяком случае, именно так Ницше автору и сказал.

Автор познакомился с классиком, когда тот временно воскрес. Так случилось, что временно воскрес классик именно в квартире автора на Пречистенке и много интересного ему рассказал, когда они, оба инкогнито, гуляли по Москве. В том числе и про книгу: не было никакой книги, была не более чем груда заметок классика, уже не очень здорового. После его временной кончины эти заметки собрала и сложила в книгу его сестра. Это та самая сестра, сказал классик, с которой у меня всегда были сложные отношения. В разговоре с автором классик назвал сестру «мстительной антисемитской дурой», за что автор ответственности не несет.

Андрей хихикнул, перелистнул десяток страниц, стал читать дальше.

– Да, сказал Ницше, я пользуюсь понятием «раса», но что эти ваши сделали из моего понятия?! Вот я вам сейчас почитаю, что я на самом деле про это написал. Он достал из кармана листок бумаги и стал с пафосом читать:

«Раса господ – это особая порода людей, для которой характерна высокая степень самоуважения, возвышенное, гордое состояние души, ради которого можно пожертвовать и своим богатством, и положением в обществе, и жизнью. Основа морали господ – строгость и суровость по отношению к себе, презрение к земным благам, к богатству, к комфорту. Никакого отношения к “национальности бабушки” раса господ не имеет. Слабая же раса, раса подчиненных – это люди, живущие исходя из принципов пользы, выгоды и материального благополучия. Малодушный, мелочный, унижающийся ради своей выгоды человек – вот представитель морали рабов».

Классик спрятал бумажку в карман и огляделся. Кругом была Москва.

– Думаю, что именно эта мысль стала последней соломинкой, сломавшей вашу и без того расшатанную психику? – спросил я.

– Совершенно верно! – воскликнул классик. – Она и сломала.

«Да, – подумал Андрей, улыбаясь, – это и правда для энэрии бомба… Это же прежде всего смешно, а смех…

Вдруг зазвонил телефон.

– Либер штудент, – раздался в трубке веселый голос Левы. – Приехал? Вечером как – не занят? Посидеть у француза не хочешь? А то что-то давно не виделись.

* * *

«У француза» – было у них с Левой в Питере одно из трех любимых мест, второе называлось «у грузинов», третье «у японца» – японская кухня недавно вошла в моду. Славный такой французский ресторанчик на Петроградской назывался «Фламинго», недорогой и кормили очень вкусно. Хотя и «у грузинов» было вкусно, да и вообще – в Питере было много славных мест, где посидеть, поесть, поговорить.

Андрей прошелся от дома пешком, до «француза» было минут тридцать ходу. Левин джип уже стоял перед ресторанчиком на стоянке, и сам Лева курил, привалившись к машине, поджидая – всегда курил, сколько Андрей его помнил. Обнялись, вошли в ресторанчик, уселись за привычный столик в углу. Подошла официантка, незнакомая, коротко стриженная, черноволосая.

– Вы новенькая? – спросил Лева, всем корпусом разворачиваясь навстречу девушке. – Вас как зовут?

– Наташа, – улыбнулась та.

– Наташенька, вы нам принесите две кружки «Стеллы» пока что и меню обеденное. Посмотрим, чем у вас тут кормят.

– У нас все вкусное. Возьмите рыбу.

– Нет, Наташенька, рыбу мы не возьмем. Это вам днем старшая на разводе велела рыбу предлагать, это понятно, – протянул Лева. – А на самом деле что порекомендуете?

– Откуда вы знаете? – изумилась Наташа.

– Я, Наташенька, все про вас знаю, потому что я старый и мудрый. Так что? Что посоветуете?

– Медальоны возьмите из оленины, – оглянувшись, негромко сказала Наташа. – А рыбу не берите.

– Спасибо за совет, – улыбнулся Лева. – Но меню все-таки дайте.

– Кончено, конечно, – заторопилась девушка. – А к пиву что будете?

– Что-нибудь солененькое на ваш вкус.

Девушка черкнула что-то в блокноте, одарила Леву кокетливой улыбкой и отошла. За все время на Андрея она не взглянула ни разу.

– Ох, герр профессор, чем у тебя там намазано, ты мне скажи? – засмеялся Андрей. – Чем ты их притягиваешь? Вроде и старый, и лысый…

– Я не лысый, либер штудент, я бритый, это большая разница. А притягиваю я их любовью, исключительно бескорыстной любовью и пониманием, – прищурился Лева. – Я ведь смотрю на каждую как на единственную, мне ведь и правда интересно, что они, как они, что у них за жизнь. У всех ведь разное, и все разные. Это только в романах типажи – такая типичная судьба, сякая типичная судьба… Они мне правда интересны, и они это чувствуют.

– А если две одновременно? Или три? Каждая индивидуальность, каждая интересна, сидят рядком, как на диване… Не путаешься?

– Опыт, Андрюша, опыт… Ты в Москве долго был в этот раз?

– Нет, дней пять.

– Что-то ты, герр штудент, зачастил в энэрию, – прищурил Лева хитрый глаз. – Ну, понятно, дело молодое…

– Вечно у тебя бабы на уме, герр профессор, – отмахнулся Андрей. – Ты не представляешь, какие там архивы.

– Ага, архивы, – не унимался Лева. – Утром архивы, днем архивы, вечером и ночью тоже архивы… Нет, старик, не скажи: у них на юге бабы красивее. Не то что у нас на севере.

– Ну, да, тебе виднее, – перешел в наступление Андрей. – Ты в Москве сколько лет сидел?

– Сколько я сидел и где, – резко сказал Лева, – это, братец, не твое дело. Не задавай дурацких вопросов, не получишь дурацких ответов.

– Да я не задаю, – смутился Андрей.

Левину историю он знал в общих чертах и знал, что тот никогда никаких подробностей о своей прошлой работе не рассказывает.

Лева был старше Андрея лет на пятнадцать. Огромного роста, бритый наголо, шишковатый череп, мощный торс, кулаки с хороший кочан размером. Веселый, жизнелюбивый, очень эмоциональный и очень умный.

Родился он где-то под Львовом, году в 1925-м. С детства на улице говорил по-русски, на идише, по-польски и по-немецки – и постоянно дрался. Когда началась война, ему было одиннадцать, и он был младшим сыном в большой семье. Когда война кончилась – ему было почти четырнадцать, и никого родных у него не осталось. Родителей арестовали и расстреляли в самом начале войны, двое братьев и сестра сгинули, сам он в разгар войны как-то оказался в Харькове, попал в советский детский дом. В последние месяцы войны детский дом эвакуировали, переезжали несколько раз, пока не оказались в Вологде.

Там, в трехэтажном каменном доме, бывшем особняке Витушечникова, Лева и вырос. Из бывших хозяев особняка никого не осталось, так что реституция детского дома не коснулась: и дом, и примыкающий сад были в их полном распоряжении. В шестнадцать лет из детдома его выпустили, дав профессию переплетчика. Но темперамент оказался не для этого занятия. Некоторое время Лева поскитался по стране, работал где-то на Байкале, потом поступил в Новгородский университет на истфак, бедствовал, подрабатывал, но природный талант взял свое: в 1949-м окончил с отличием, освоил в придачу к четырем детским языкам английский и французский, был замечен, оставлен при университете, преподавал, защитил диссертацию, в 1959-м получил приглашение в Петербургский университет. Быстро получил профессуру, успел пару лет поучить Андрея – тогда и подружились, несмотря на разницу в возрасте. Оттуда и обращения шутливые – герр штудент и герр профессор – с самого начала так звали друг друга, хотя давно были на «ты».

Лет через шесть Лева на преподавательской работе заскучал. Сказал Андрею как-то, что получил предложение перейти работать в МИД – и вскоре исчез: телефон не отвечал. Андрей зашел к нему в Мучной переулок – квартира заперта, на звонок никто не открыл… Не было Левы лет восемь, а то и десять. Потом вдруг объявился – сильно изменившийся: кожа стала какая-то как будто прозрачная, морщины на лице появились, голову стал брить наголо, но жизнелюбие, юмор и богатырскую силу сохранил.

– Я теперь пенсионер, Андрюша, – сказал тогда Лев, позвонив неожиданно по телефону, – и живу не в Мучном, а за городом, во Всеволожске. Приезжай, если хочешь, поболтаем.

– Лева! – заорал Андрей. – Ты где пропадал?!

– Ты знаешь историю названия Всеволожска?

– Да черт с ним с названием! – кричал радостно Андрей. – Расскажи, где ты был столько лет?

– Был такой Павел Александрович Всеволожский, – невозмутимо продолжал Лева. – Так вот, когда строили Ириновскую железную дорогу…

И Андрей понял, что спрашивать бесполезно – ничего ему не расскажут. Так и повелось: он не спрашивал, а Лева не говорил. Только из каких-то недомолвок, случайно оброненных фраз он понял, что в МИДе Лева попал в какой-то секретный отдел, что работа у него тоже была какая-то секретная, что работал он в посольстве в Москве. Но без подробностей.

Официантка Наташа принесла медальоны из оленины, и графинчик к ним – Андрей пил мало, Лева же очень это дело уважал и за обедом всегда три-четыре рюмки выпивал, хоть и за рулем.

– Жениться тебе надо, Андрюша, – сказал вдруг Лева, разливая водку, и зевнул.

– Да я вроде как женат, – улыбнулся Андрей.

– Нет, ты с этой своей бизнес-вуманшей разведись и женись на простой русской бабе, – Лева вдруг воодушевился. Андрей знал этот его заблестевший взгляд: сейчас начнет вещать. И точно. – Знаешь, на ком должен жениться дальновидный человек?

– На медсестре.

– Правильно! А умный человек?

– На умной?

– Ни в коем случае! – замахал руками Лева. – Зачем тебе двое умных в одной постели? Умный человек должен жениться на женщине с музыкальным образованием!

– Почему?

– Черт его знает почему, но эти, которые с музыкальным образованием, которые поют или играют на чем-нибудь, в них что-то такое есть… Не знаю, как объяснить, но они что-то такое знают, они какие-то интуитивно мудрые, что ли. Да, спокойные и мудрые. Молчат и улыбаются своим мыслям. Нет, не мыслям, а ощущениям и звукам, наверное. В общем, ясно. Теперь сложи: на ком должен жениться умный и дальновидный мужчина? Правильно: на медсестре с музыкальным образованием!

– Да где ж такую взять?

– Должны быть, Андрюша, должны где-то быть. Ищи!

– А чем тебе моя Нина не нравится?

– Так она же вечно в разъездах, вечно озабочена чем-то. Это тебе по молодости нравится, что она деловая, и шумная, и красавица, и умница. А лет через пятнадцать… Поверь мне, Андрюша, захочется тебе тишины, мягких плотных штор, уюта и чтобы в кресле напротив сидела уютная такая, молчаливая…

– Что же ты сам не женишься на такой – на певице с медицинским образованием?

– Наоборот, Андрюша, наоборот: на медсестре с музыкальным! Тут последовательность важна! Не женюсь, дорогой мой, потому что кому я, старый хрен, нужен…

– Плохо одному, – вырвалось вдруг у Андрея. – Как-то я растерялся в последнее время, Лева, опереться не на кого.

– Да, – задумчиво протянул Лева, – одному нехорошо. Беда одному. Ты братцев своих двоюродных датских пытался искать?

– Где их искать… Писал в посольство, полгода думали, прислали ответ, мол, фрау Йенсен скончалась в пятидесятом от сердечной недостаточности, ну, ты понимаешь, что это означает, ее дети, мол, взяты на попечение государством, фамилия им изменена, дальнейшие поиски нецелесообразны…

– Нецелесообразны… Да, с воссоединением семей у них плохо. Но ты не переживай, это не очень надолго.

– Ты что-то знаешь? – вскинулся Андрей.

– Нет, просто предчувствие у меня, что не может это межеумочное состояние долго длиться. На мой век, скорее всего, их хватит, а на твой, я думаю, нет…

За окном, у которого они расположились, медленно прошел бездомный, таща за собой тележку с какими-то пакетами и коробками. Андрей поморщился и отвернулся.

– Что, не нравится? – спросил Лева.

– Бедных жалко.

– Тебе с такими идеями прямая дорога в РНР.

– Да, у них там такого нет.

– У них там такого нет, – зло сказал Лева, – потому что у них там больных и убогих из столицы высылают. А вообще хорошо, что все леваки могут, если хотят, от нас туда уехать и нам тут глаза не мозолить. Две России – очень удобная система.

– Жалко, что оттуда к нам не могут перебраться те, кто не хочет там жить…

– Да, система однобокая. А как было бы здорово: поделить страну на кусочки, тут – демократы, там – республиканцы, в третьем месте – националы, здесь – монархия, там – вообще какой-нибудь неолиберальный каннибализм, и ко всему – свобода передвижения: где кому нравится, там и живи.

– Не получится. Некоторые впускать будут, а выпускать нет. Оно, конечно, хорошо бы, но не получится.

– Точно, не получится. Ты с кем-нибудь виделся в Москве?

– У Ковалевых был, сестру видел и Лобанова.

– Это Дима, что ли, Лобанов, который Дитер?

– Да, а откуда ты его знаешь?

– Встречались, – мрачно сказал Лева и налил себе рюмку.

– Слушай, Лева, – решился Андрей, отправив в рот последний кусочек действительно очень вкусного мяса и сложив вилку с ножом на тарелке, – у тебя ведь наверняка есть знакомые в МИДе.

– А зачем тебе?

– Посоветоваться надо.

– О чем посоветоваться?

И Андрей рассказал ему про разговор с Павлом, про желание того уехать из Москвы, да и про рукопись Сашину заодно рассказал.

– Ох, не лез бы ты, герр штудент, в эти дела! – скривился Лева. – Побереги задницу!

– Жалко их, Лева, – отозвался Андрей. – Хорошие люди. Хочется как-то помочь. Еще с изданием я, наверное, смогу помочь – ты только не рассказывай пока про это никому – а вот как Павла с семьей вытащить…

– Есть у меня один знакомый, – задумчиво сказал Лева, – Рафик зовут, поговорю с ним. Кофе будешь? Я бы рюмку коньяку выпил.

* * *

С третьего этажа тихий осенний Таврический сад, освещенный низким закатным солнцем, был виден как на ладони. По улице бесшумно проходили машины: все звуки надежно приглушали тройные стеклопакеты. Комната была совершенно безликая: низкий столик, диван и два кресла, какой-то вроде бы сервант с посудой, ковер на полу, выключенный телевизор в углу. За низким столиком сидели двое, разговаривали негромко.

– Что-то мне эта схема не нравится, – сказал тот, что помоложе, в сером свитере и без галстука. – Слишком многих мы используем втемную.

– Другие варианты? – раздраженно спросил тот, что постарше, в сером костюме и при галстуке.

Помолчали.

– Других не вижу, – ответил свитер.

– И я не вижу, – согласился галстук.

– А может, подождем? – спросил свитер. – Подумаем еще?

– А что будет, если они сами его вычислят? – спросил галстук.

Еще помолчали.

– Я хочу вас спросить, – сказал свитер. – Вы старше меня и опытнее…

– Предисловие можно опустить, – оборвал галстук.

– Вопрос такой: мы ведь обязаны это сделать, я правильно понимаю?

Галстук быстро вскинул глаза, с любопытством взглянул на молодого.

– Правильно. Хорошо, что вы это понимаете, Игорь. Конечно, это все от начала и до конца авантюра. Но они, – вздохнул галстук, – играют в эту игру, и мы обречены в нее играть.

Еще помолчали.

– Сейчас сюда придет человек, – сказал тот, что постарше. – Он из МИДа, и он не в курсе. Он будет просить об одной услуге. Мы будем сначала удивляться, потом протестовать, потом неохотно согласимся помочь. Если все сработает, то можно считать, что первый этап операции начался. Вы этого человека не знаете, и он вас не знает. Вы просто мой помощник. Меня он знает как Константина. Я передам его вам, и вы все сделаете, как мы решили.

– Хорошо, – сказал тот, что помоложе.

Старший поднялся, взял из серванта тяжелый стакан из фальшивого хрусталя и потянулся налить себе минералки. И тут тихонько пропел дверной звонок.

– Точен, – удовлетворенно сказал старший, отставил стакан и вышел в коридор.

– Здравствуйте, Рафик, – услышал молодой. – Заходите, мы вас ждем.

* * *

Примерно в то же время, может быть, на пару дней позже, в совершенно безликой комнате в Москве сидели трое…

Окна комнаты выходили в Фуркасовский переулок, и рамы были двойные, поэтому шум с Мясницкой в комнату не проникал, было тихо и прохладно. Посередине комнаты стоял небольшой стол, за столом сидел молодой человек в сером костюме и внимательно читал какую-то бумагу. Раздался звонок в дверь, молодой человек подскочил и бросился в прихожую. Открыв дверь, он почтительно поклонился:

– Здравствуйте, Афанасий Сергеевич!

Вошли двое: названный Афанасий Сергеевич, мужчина лет пятидесяти, и Лобанов.

– Знакомься, – сказал Афанасий Сергеевич, – это Дитер Васильевич Лобанов, я тебе про него рассказывал. А это Фридрих, мой помощник. Можно просто Фриц.

– Здравствуйте, Дитер Васильевич, – включился Фридрих, – я так много о вас слышал.

– Привет, Фриц, – отозвался Лобанов. – Могу себе представить, что вы обо мне слышали.

Афанасий Сергеевич сел во главе стола, Лобанов и Фридрих уселись по обе стороны от него.

– Нам про вас в школе на лекциях рассказывали, – начал было Фриц, раскладывая перед собой бумаги, но Афанасий Сергеевич перебил:

– К делу. Докладывай.

– Пятый абтайлунг, – начал Фриц, – засек странную активность у партнеров. Похоже, что они ведут какое-то издание, непонятно пока какое – какую-то книгу. Странно, что этой книге уделяется необычно большое внимание: вроде бы этим занимается сам Сафронов…

– Когда засек? – перебил Лобанов, сощурившись.

– Примерно две недели назад.

– А точнее?

Фриц смутился и стал перелистывать бумаги, но Лобанов махнул рукой:

– Неважно. Примерно месяц назад, значит, это все началось… Афанасий, что у нас было интересного месяц назад?

– Ничего, – буркнул Афанасий. – Обычная рутина.

– Сегодня у нас двадцать пятое… А двадцать восьмого в прошлом месяце приезжал Рихтер… А третьего он уехал, – задумчиво припоминал Лобанов. – И он был в гостях… Где он был, Афанасий?

– Ты гений, Дима! – рассмеялся Афанасий. – И как это ты всегда умеешь найти связь! Да-а, старая школа…

Глава 20

Ежедневная дорога Андрея в университет занимала пешком минут пятнадцать и начиналась прямо с того места, где Большой проспект упирается в Кадетскую линию. В этом месте между домами на Кадетской был широкий проход, который вел во внутреннее пространство огромного университетского кампуса, усилиями университетских ботаников превращенного в парк. Оставив справа длинное однообразное здание физического, математического и астрономического факультетов, тянувшееся вдоль Кадетской аж до самой Невы, Андрей двинулся вглубь по аллее к видневшемуся между деревьями центру парка – звезде, центральному пятачку, к которому сходились пять главных аллей: одна – та, по которой он шел, – вела от звезды к Большому; вторая – к Неве, к филфаку, востфаку и Меншиковскому дворцу; третья выводила мимо Ботанического сада и здания химфака к ректорскому флигелю; четвертая – мимо геологического к метро и библиотеке Академии наук; пятая – под острым углом к четвертой – выходила на Тучков переулок и дальше на Средний. Единственным зданием по всему периметру, не принадлежавшим университету, был Меншиковский дворец – и то давно уже шли разговоры, что университет собирается его у города купить то ли под музей, то ли под новый факультет истории искусств. Собирается, но что-то никак не соберется.

Посередине звезды стоял чугунный фонарь на высоком и широком квадратном постаменте, на котором остряки-студенты в подражание Кембриджу аккуратными буквами, мелом, год за годом писали загадочное «Reality Checkpoint». Надпись регулярно стирали, и столь же регулярно она появлялась вновь. Вокруг звезды, как всегда, в любое время суток и почти в любое время года, исключая совсем уж лютые февральские морозы, и тем более сейчас, в этом необычно теплом ноябре, в живописных позах, группами, по двое и поодиночке, стояли, сидели, лежали студенты. Андрей миновал фонарь и двинулся по второй аллее – к востфаку.

Утренней парой был сегодня семинар по истории идей, который Андрей вел уже несколько лет для магистрантов, но и несколько аспирантов ходили. Они читали русских и немецких мыслителей конца XIX – начала XX века, обсуждали их статьи. Вчитывались в тексты Плеханова, Федотова, Бердяева. Главным для Андрея было не столько объяснить студентам, сколько понять самому, как могла Россия так страшно ошибиться, как возможно было, что умные, серьезные, думающие люди своей работой, как им казалось, во благо человечества, смогли, нужно прямо сказать, расшатать нравственные народные устои, подготовить почву для того, чтобы горстка мерзавцев могла с удивительной легкостью захватить власть и двадцать лет терзать несчастную страну; и как могли эти мерзавцы подчинить себе стомиллионный народ, ввергнуть страну и весь мир в страшную кровавую войну.

Андрей вошел в аудиторию, свою любимую, небольшую, но светлую, с окном в зеленый двор, а не на набережную, по которой сплошным потоком шли автомобили, так что летом и окно не открыть из-за шума. Хотя до начала оставалось еще почти десять минут, Анна и Лена, две неразлучные подружки-магистрантки с исторического, уже сидели на своих обычных местах и, не замечая ничего и никого, упоенно читали, сдвинув головы, ксерокопию какой-то статьи, сопя и возбужденно переглядываясь. Андрей тихо сел за преподавательский стол, достал синий сборник Федотова в бумажной обложке и стал проглядывать, освежая в памяти вообще-то давно и хорошо знакомый текст.

Дверь распахнулась, влетел Миша-маленький, тоже магистрант, но с политологического, буркнул неопределенное приветствие, впечатал рюкзак в стол и уселся – как обычно, на максимальном удалении от Анны-Лены, с которыми никогда не разговаривал, да и они делали вид, что его нет: Андрей подозревал тут какой-то бывший и плохо кончившийся роман, а то и два, но подробностей не знал, да и зачем ему подробности.

Вошли еще трое, один историк, Нодар, и двое социологов, имен которых Андрей не помнил. Следом за ними еще несколько человек. Последним вошел Миша-большой, аспирант Андрея, ходивший на этот семинар уже не первый год и не столько учившийся, сколько помогавший Андрею проверять эссе и готовить тексты. Андрей планировал со следующего года передать семинар ему, надоело талдычить одно и то же сколько лет, пусть парень потренируется.

О, Миша-большой сегодня не один. Следом за ним в аудиторию вошла девушка, которую Андрей видел впервые. Он чуть приподнял брови – девушка очень красивая, а Миша-большой был знаменит тем, что девушек не замечал в упор, предпочитая просиживать целые дни в библиотеке и архиве – писал диссертацию о Лаппо-Данилевском и ни о чем, кроме Лаппо-Данилевского, думать и говорить не желал. Но с Андреем у них был строгий уговор: на семинаре – никакого Лаппы. И хотя Миша-большой иногда забывался, Андрей всегда пресекал его под дружный смех студентов, об уговоре знавших.

– Андрей, – спросил Миша, – вы разрешите Анне присутствовать? Может, хоть вы ее разубедите, а то у меня никак не получается.

– Конечно, Анна, заходите, – ответил Андрей. – а в чем я должен вас разубедить?

Девушка действительно красива. И не просто красива: была в ней какая-то уверенность, порода, стать – непонятно, как это назвать, мимолетно подумал Андрей. Славянские высокие скулы, большие серые глаза, светлая шатенка, довольно коротко стриженная…

– Она хочет поехать в Москву, – сказал Миша, усаживаясь.

– Ну и что? – удивился Андрей. – Поезжайте, конечно, почему бы и нет. Для историка там просто рай в смысле архивов. Вы ведь историк?

– Она историк, но вы не поняли, профессор, – ответил Миша. – Она хочет уехать насовсем.

– И вы привели ее на семинар по Федотову, – прищурился Андрей, разом все поняв, – чтобы я ее от этого шага отговорил?

Миша смолчал, на этот раз ответила Анна:

– Вы опять не поняли, профессор. Меня никто никуда не приводил – я сама пришла. И пришла, чтобы уговорить членов вашего семинара поехать вместе со мной. Я еду строить Национальную Россию, а не этот убогий придаток американской псевдодемократии.

– Национальная Россия – это хорошо, – сказал Андрей. – У них там много такого, что нам хорошо бы позаимствовать, но и демократия тоже вещь полезная. А американцев я тоже не слишком люблю.

– Не любите – но живете под их властью? – тут же перешла в атаку Анна. – Прислуживаете им? Променяли высокие принципы на комфортную жизнь и высокую зарплату?

– Ого! – сказали Анна-Лена с заднего стола.

«Все-то ты про меня знаешь», – подумал раздраженно Андрей, умевший с первого взгляда определять в студентах эту вот уверенность, основанную не на опыте, а на догме. Но вместе с раздражением мелькнуло что-то еще… Сожаление?

Серые глаза смотрели с вызовом, и Андрей примирительно сказал:

– Ладно, время идет, а у нас сегодня довольно сложные тексты. Подискутируем по ходу дела. Что у нас сегодня, кто напомнит?

– «Защита России» и «Февраль и Октябрь», – тотчас откликнулся Миша-маленький.

Студенты зашелестели ксерокопиями, Нодар задал какой-то вопрос, один из социологов ему ответил цитатой, Анна-Лена хором возразили, Андрей вставлял реплики, направляя и подталкивая, и семинар потек своим чередом. Все участвовали, все спорили, все крыли цитаты цитатами, причем Миша-маленький, как с удовольствием заметил Андрей, цитировал, заглядывая в свои исчирканные пометками листочки, не только две заданные, но и другие статьи Федотова.

Андрей на мгновение отвлекся и вдруг услышал звучный голос Анны:

– Это что, профессор, и есть ваш хваленый семинар? Я-то думала, что вы тут о серьезных вещах, а вы уже сорок минут мусолите две статейки.

– Статейки, Анна, вполне того достойны, – парировал Андрей, – а что вы называете серьезными вещами?

– Мне кажется, что сегодня, когда идет острая идеологическая борьба двух систем, когда мир висит на волоске, – начала Анна, явно кого-то цитируя, – стыдно тратить время на тексты полувековой давности, а уж если тратить, то на конструктивную критику, на то, чтобы развенчивать чуждую идеологию, а не на ваш якобы объективный анализ. Вот послушайте.

Анна достала из рюкзачка сложенную газету, развернула.

– Это вчерашний номер «Нации». На третьей странице большая статья, где как раз этого вашего Федотова цитируют. Вот послушайте, что такое настоящий анализ, – и стала читать.

«Пытаясь оправдать изменников и предателей Родины, реакционный философ Г. Федотов писал: “Нравственный смысл измены заключается в том, что родина не является высшей святыней, что она должна подчиняться правде”. Эти жалкие потуги протащить убогую теорийку абстрактной, наднациональной правды с железной неизбежностью приводят Г. Федотова к оправданию коммунистического мракобесия: говоря о преступной деятельности большевистских агитаторов в рядах русской армии на фронтах Первой мировой войны, он пишет далее: “Мы увидели народ, который отказался защищать родину, народ, который сказал себе: «На что мне Россия? Плевать мне на Россию! У меня один враг – мой буржуй!»” Великий народ, отравленный бациллами коммунизма, зараженный инфекцией вненациональной “справедливости”, дробящий клетки единого национального тела на бредовые “антагонистически классы” – вот единственно возможное и вполне логичное практическое следствие его теорийки. Впрочем, справедливости ради следует отметить, что Г. Федотов, будучи не в ладах с логикой, иногда допускает и вполне здравые суждения, например такие: “Для кого нет ничего выше рабочего класса, те не остановятся ни перед чем ради своего идола”. Совершенно разумная мысль».

Анна остановилась, чтобы перевести дух, и тут подали голос Анна-Лена:

– В вашей «Нации», Анна, неточно: у Федотова иначе.

– Как это неточно?! – возмутилась Анна.

– Ну вот же, вот ведь ксерокс с первого издания, смотрите, тут сказано: «Для кого нет ничего выше рабочего класса или Великой России, те не остановятся…» – или это вы пропустили про Великую Россию? А в первой цитате в самом конце тоже пропуск: у него сказано «Плевать мне на Россию! У меня один враг – мой буржуй, а я и под немцами проживу». Вот этого, про немцев, у вас нет.

– Это несущественно, – уверенно парировала Анна, – выпущенные места только затемняют общий смысл, и потом, это идеологически вредные высказывания.

– А кто автор статьи? – спросил Андрей.

– В. Медведев.

– А! – сказал Андрей. – Этот! Этого я знаю.

– Что же, – вдруг подал голос Миша-маленький, – вы хотите сказать, что можно вот так кромсать автора, приписывать ему не его слова, а потом его же и ругать?

Анна медленно развернулась и посмотрела на Мишину лохматую голову. В глазах мелькнуло презрение.

– Естественно. Это только у вас принято цепляться за каждую букву и столетиями толочь воду в ступе, споря о значении никому не нужных слов. Мы же презираем этот талмудизм, мы мыслим идеологически.

– У кого это у вас и кто это мы? – накаляясь, спросил Андрей. За все годы преподавания подобные случаи были у него всего два или три раза, и он ничего не мог с собой поделать: каждый раз реагировал очень остро. Наверное, слишком остро.

– А то вы не понимаете, профессор! – фыркнула Анна.

Она встала, подхватила рюкзачок, шлепнула походя Мишу-большого свернутой «Нацией» по затылку и гордо выплыла из аудитории, хлопнув дверью.

Возникла пауза.

– Андрей, извините, пожалуйста, – сказал Миша-большой. – Она сказала, что в «Нации» интересный комментарий, и попросилась на семинар. Я же не знал…

– Тем более красотка такая, – еле слышно прошелестели сзади Анна-Лена.

– Ничего, – сказал Андрей, остывая. – Это просто крайности, не очень умные к тому же. Жаль, что я не знал про эту статью. «Нацию» вообще читать полезно, там иногда между строк можно вычитать интересные вещи, особенно это касается вас, господа политологи-социологи, – обратился он к молчавшим во время перепалки студентам. – Нужно только уметь вылущивать смысл из этой их не всегда, – он улыбнулся, – стилистически безупречной формы.

– Как-то вы слишком мягко, профессор, – подал голос Нодар. – По-моему, это читать вообще невозможно. Злобные и глупые тексты.

– Вы неправы, Нодар, – Андрей чувствовал, что теперь, когда Анна так ярко продемонстрировала одну крайность, он обязан увести ребят от противоположной. – Конечно, стилисты они аховые, но вы подумайте, как им бесконечно трудно противостоять всему миру. Не забывайте, никогда не забывайте, чем мы обязаны Рейху. Полвека, конечно, почти прошло, вы скажете, что это уже история, но, во-первых, мы здесь, – он снова улыбнулся, – все-таки на семинаре по истории идей, а во-вторых, подумайте: где бы мы были сегодня, если бы рейхсвер не сломал хребет красной угрозе?

– Никто и не забывает, – сказал Нодар, и Миша-маленький закивал, соглашаясь.

– Конечно, – поддержал один из социологов, бритый наголо и с серьгой в ухе, – Рейх и НР легко критиковать, будто там подавляются права личности. Зато у них нет безработицы, зато у них образование бесплатное, зато у них равенство и справедливое распределение. И вообще концепт личности, возможно, устарел. Мне ближе концепт народа.

– Я тоже так считаю, – подхватил второй социолог в майке с эмблемой какой-то неведомой Андрею рок-группы, – что будущее за национал-социализмом. Ведь демократии только притворяются властью народа, а на деле это власть денег. И потом, в демократии все-таки слишком много от коммунистической идеологии.

«Эти социологи гораздо более левые, чем кажутся, – подумал Андрей. – Я и сам левый, конечно, но тут не так все просто».

– Демократы, конечно, говорят об «элементах социализма», – продолжал социолог, – но ведь дураку ясно, что это камуфляж.

– А вас не смущает, – спросил Андрей, понимая, что семинар идет совершенно не туда, но не в силах остановиться: со многим он был согласен, сам многократно спорил на эти довольно сложные темы с друзьями и понимал, что резкость студентов – от молодости. – Вас не смущает, что слово «социализм» присутствует и в названии вашего «единственно верного учения», как его называют идеологи «Нации»?

– Так ведь в том-то и дело! Тут же ударение на «национал»! Ребенку же ясно, что социализм без национальной идеи ведет неизбежно к той же самой разрушительной идеологии интернациональной вседозволенности!

– И обратно к чудовищу коммунизма, – с пафосом закончил тот, что с серьгой, – которое ценой таких жертв удалось раздавить в тридцать восьмом году! Вы что, хотите возврата красной чумы?!

– Ребята, – примирительно сказал Андрей, – вы из меня тут какое-то чудище сделали. Я же не спорю, я только хочу сказать, что это все не так просто, не такое черно-белое, тут много нюансов. Чтобы в этих нюансах разбираться, мы с вами тексты и читаем. Давайте-ка вернемся к Федотову.

И они вернулись к Федотову. Но семинар был испорчен бесповоротно: Андрей с трудом дотянул его до конца. Он все время мысленно искал слова, которыми можно было убедить этих горячих ребят, и понимал, что это невозможно: всю сложность проблемы они поймут только лет через десять, когда подрастут, когда остынут их головы и они научатся отличать здоровые элементы национал-социализма от болезненных, вроде тех, которые выплеснула сегодня на них эта Анна. Пока что нужно просто читать с ними тексты, причем без купюр, вдруг рассердился он задним числом, без этих идиотских идеологических комментариев. Мы же все-таки на историческом семинаре.

На душе было муторно.

Глава 21

Обещанное свидание с человеком из МИДа Лева устроил довольно быстро – недели через полторы. Позвонил накануне, продиктовал телефон, описал, как выглядит этот человек («высокий, полноватый, чернявый, лысоватый, лет пятидесяти, на армянина похож – так он и есть армянин»). Андрей позвонил, договорились встретиться вечером, на Невском, в кафе «Зингер», на втором этаже зингеровского дома, из окна – лучший в городе вид, прямо на Казанский собор.

Андрей пришел минут за десять и прямо от двери увидел за столиком у самого окна человека, похожего на описание: полноватый, лысоватый, в темно-синем пиджаке с темно-красным галстуком-бабочкой. И этот человек, сидевший лицом к входу, приподнялся, увидев Андрея, – тоже, видимо, узнал по описанию. «Интересно, – промелькнуло в голове, – как Лева меня ему описал? Высокий, тощий, светлый шатен? Или просто – каланча?»

– Рафик, – представился чернявый, – здравствуйте, присаживайтесь.

Сели за столик, заказали подошедшей официантке по чашке капучино. Андрей – простой, Рафик – с корицей и еще чем-то – Андрей не расслышал: в кафе было шумно, туристы галдели на всех мыслимых языках, тыча пальцами в подсвеченную колоннаду собора за окном, в огромную сияющую рождественскую елку перед собором, в разложенные на столиках планы Петербурга…

– Спасибо, что согласились встретиться, – начал было Андрей, но Рафик его перебил:

– Для Льва Михайловича я готов на все что угодно! Это такой человек, такой человек! Вы давно с ним знакомы?

– Он был моим профессором, когда я учился в магистратуре.

У Рафика была странная манера не смотреть в глаза собеседнику – вроде сидим лицом к лицу, но никак не удается поймать взгляд.

– Как вам повезло! Учиться у Льва Михайловича! Вы ведь историк?

– Скорее, политический историк, – ответил Андрей заученной шуткой. – Или исторический политолог, как вам угодно.

– Прекрасная профессия! – продолжал Рафик. – И очень удачно, что вам удается так часто бывать в Москве, это же необходимо при вашей специальности.

– Да, довольно часто.

– Вы ведь один ездите, без супруги? Супруга ваша ведь в бизнесе?

– Да, в строительном.

– Это хорошо, строительный бизнес сейчас на подъеме. – Рафик неожиданно остро глянул Андрею прямо в глаза и тут же снова отвел взгляд.

– Я вижу, вы много обо мне знаете.

– Лев Михайлович про вас рассказывал. Так что я могу для вас сделать?

– Не знаю даже, как и начать, – ответил Андрей. – Это все звучит довольно глупо, и потом это на самом деле две просьбы, а не одна. У меня в Москве есть одна знакомая семья, очень хорошие люди, они мечтают эмигрировать, нельзя ли как-то помочь? И второе дело – есть одна рукопись…

Минут за двадцать благодаря наводящим вопросам Рафика Андрею удалось более или менее связно изложить оба дела – и что нужно как-то помочь Ковалевым выехать, диссидентская семья, грозит арест, мечтают уехать, и что есть очень смешной роман про московскую жизнь, сделанный как разговоры с вдруг воскресшим Ницше, настоящая бомба, которую он, Андрей, готов издать, то есть найти издателя и оплатить, но проблема в том, что после публикации, хоть и под псевдонимом, если автора вычислят, у него будут большие неприятности, и его тоже нужно будет спасать.

– Ну, что мы можем сделать, – задумчиво протянул Рафик, – через два месяца предстоит встреча в верхах – не на высшем уровне, но достаточно высокопоставленные люди с обеих сторон, обычно на такие встречи с нашей стороны представляют список политзаключенных или просто диссидентов московских, и, простите за грубость и прямоту, начинается торг: они требуют обычно каких-то поставок, или просто денег, мы в ответ – требуем кого-то освободить… Ковалевых ваших мы, конечно, можем попробовать вставить в этот список… Хотя, как я понимаю, они ведь пока что на свободе?

– Да, пока что на свободе.

– Это нехорошо… То есть я не то хотел сказать. Конечно, это прекрасно, что они не в тюрьме, но это несколько осложняет задачу… А этот ваш загадочный автор – Арон Коэн, да? Он ведь не собирается раскрываться? В смысле заявлять, что это он автор?

– Нет, насколько я могу судить, – ответил Андрей.

– Вот если бы он после публикации собрал корреспондентов и объявил, что это он написал эту вашу бомбу, нам было бы проще…

– Нет, это не годится, – испугался Андрей. – Его же сразу арестуют.

– Да-да, я понимаю. – Снова мгновенный острый взгляд в глаза. – Но мне вы можете сказать его настоящее имя?

– Мне бы не хотелось пока раскрывать псевдоним.

– Да-да, я понимаю. Давайте сделаем так: я поговорю у нас там кое с кем, и через пару недель встретимся снова. Можно здесь же, симпатичное место, и вид замечательный. Хотя кофе они, конечно, варить не умеют… Я вам позвоню.

* * *

Кончился декабрь, какой-то в этом году особенно темный и противный, подошел и прошел Новый год. Андрей никуда на рождественские каникулы не ездил, просидел все две недели дома, дописывал статью. Нина с подружками съездила в Швейцарию покататься на лыжах, привезла привет от Ольги…

– Твоя тетка просто чудо! – восхищалась она. – Ведь ей девяносто шесть, а бодра. Что воздух швейцарский делает! Съездил бы ты к ней, она про тебя спрашивала.

– Съезжу обязательно, – ответил Андрей, зная, что вряд ли.

Рафик позвонил в начале февраля, Андрей уже и надеяться перестал, да и забыл за повседневной суетой и про Ковалевых, и про Сашу. Нет, не то чтобы забыл, но как-то разговор тот московский и рукопись отошли на второй план, стерлись. Эти два дела – просьба Ковалева и Сашина рукопись – в его сознании слились почему-то в какое-то одно обязательство, и тут оказалась ловушка для совести: для публикации рукописи он что-то время от времени делал, с кем-то встречался, разговаривал, и это удивительным образом создавало ощущение, что и с другим делом у него тоже что-то двигается.

Дело с рукописью тоже не то чтобы продвигалось: знакомые знакомых свели с некоей Аллой, хозяйкой небольшого издательства «Сфинкс». Та согласилась посмотреть рукопись, а прочитав, охотно взялась ее издать. Только с правами вышла заминка.

– Андрей, вы же понимаете, нужен контракт, а как мы его получим, если вы отказываетесь сообщить фамилию автора?

– Давайте я подпишу, – говорил Андрей.

– Но у вас же нет никаких доказательств, что вы имеете на это право.

– Доказательств нет, – соглашался Андрей, – никаких, только мое слово.

– Я вам верю, – отмахивалась Алла, – но это же вопрос юридический.

Так и топтались на месте, а время шло.

В начале февраля Алла вдруг позвонила, и неожиданно Андрей услышал:

– Все проблемы решились. Что же вы сразу не сказали, что за вашей просьбой такие люди стоят!

– Какие люди? – не понял Андрей.

– Влиятельные! – рассмеялась Алла. – Будем печатать вашего Коэна.

Это Рафика работа, подумал Андрей. И ошибся.

* * *

Рафик позвонил десятого февраля и назначил встречу на том же месте. Встретились опять вечером, за окном мело, снег летел почти горизонтально в свете ярких цветных фонарей, народу в кафе на этот раз было немного. Сели за тот же столик, заказали кофе, и Рафик сообщил, что Ковалевых включили в список.

– Какой список?

– Ну, я же говорил вам, перед каждой встречей формируется список, начинается торг. Это ничего не гарантирует, но шанс есть. А с рукописью у вас как?

– Приняли в издательство.

– В какое?

– В «Сфинкс». А вы не знаете разве? – прищурился Андрей.

– Теперь знаю, – улыбнулся Рафик и вдруг заторопился.

Примерно через месяц он снова позвонил. Снова встретились в том же кафе, уже как-то рутинно, сели за тот же столик. Рафик был какой-то напряженный, без своей обычной улыбки. Пока несли кофе, Андрей болтал о какой-то ерунде, нервничал – напряжение Рафика передалось. И тут Рафик выдал:

– Андрей, вам нужно ехать в Уппсалу.

– Куда? – изумился Андрей.

– В Уппсалу. Напишите декану письмо, что вам нужно по работе в шведский Институт расовой биологии.

– Куда?! – еще больше изумился Андрей. – Что мне, историку, там делать?

Про это учреждение он был наслышан и про его сомнительную репутацию тоже знал.

– Придумайте что-нибудь. Нужно, чтобы кто-то был в Швеции, когда их туда привезут. Кто-то, кому они доверяют.

– Кто доверяет?

– Да ваши родственники.

– Вы Ковалевых имеете в виду?

– И Ковалевых тоже, – раздраженно сказал Рафик.

И Андрей понял, что инкогнито автора «Прогулок» раскрыто.

– Ехать нужно будет паромом.

– Почему не лететь?

– Так нужно. Как только откроется навигация – это конец апреля, скорее всего. Может быть, начало мая. В университете вас отпустят на недельку, билеты принесут, с визой тоже проблем не будет.

– То есть у вас все под контролем? – Андрей ощутил странное раздражение, будто Рафик не его просьбу выполнял, хотя и странным способом.

– Вот именно что под контролем, только не у меня, – сказал Рафик и внимательно посмотрел на Адрея своими черными, слегка на выкате печальными глазами. – Не у меня, к сожалению.

– И я смогу помочь… мои родственникам?

– Для того и едете, – сказал Рафик, отводя взгляд и тщательно размешивая сахар в принесенном кофе.

Глава 22

Рано утром пятнадцатого мая Андрей вышел из такси у входа в Морской вокзал неподалеку от здания Горного института, повесил на плечо сумку и покатил свой чемодан к пирсу. Тут, в устье Невы, швартовались небольшие пассажирские суда, более крупные вставали у стенки ниже по течению, в морском порту, но двухпалубный пароход Aallotar, по-русски «Русалка», осадку имел небольшую. К нему-то Андрей и катил свой чемодан. Пароход этот был построен в Дании сразу после войны, куплен финской пароходной компанией, ходил между Хельсинки и английским Гуллем, потом его поставили на регулярный маршрут Петербург – Хельсинки – Стокгольм – Лондон. Хельсинки был город нейтральный, но Финляндия скорее склонялась к Демблоку, Стокгольм – тоже нейтральный, но Швеция скорее оглядывалась на Германию. Линия была популярна: ею пользовались дипломаты и бизнесмены, которые могли позволить себе не спешить, – не только русские, но и финны со шведами, изредка и англичане. Из Питера в сторону Лондона первым классом плыли немногие – десять-двенадцать пассажиров за рейс. В обратную сторону почему-то всегда больше – человек тридцать. Кают первого класса на пароходе было с полсотни, и еще почти тридцать – третьего класса; эти обычно были полны: ездили в них в основном рабочие-строители.

Поднявшись до середины трапа, Андрей остановился и оглянулся через плечо. Нева, особенно широкая в этом месте, уходила вдаль плавным изгибом, слева блестел на солнце купол Оптиной пустыни, белело вдали здание Академии художеств, взлетал над рекой Благовещенский мост… У Андрея вдруг перехватило горло, чемодан показался очень тяжелым, захотелось вернуться домой, не ехать никуда. Но он взял себя в руки, вспомнил Ирину, вспомнил Сашино лицо, когда тот передавал ему рукопись, вспомнил, как Катя весело цитировала Чехова… Нет, нужно ехать. Я просто обязан ехать.

К нему уже спешили помощник и стюард. Стюард подхватил чемодан. Минутная слабость осталась позади. Помощник проводил Андрея в каюту, стюард внес чемодан.

– Через двадцать минут отходим, а еще через сорок буду ждать вас в кают-компании, стюард вас проводит, – улыбался помощник.

Каюта Андрею понравилась своей старомодностью: начищенные бронзовые иллюминаторы, полированное дерево, зеленый то ли плюш, то ли бархат обивки, кровать с бортиками, занавески с кистями… Что-то было в этой каюте от того купе, в котором его, почти трехлетнего, везли из Констанца в Марсель на пути в Россию: то купе он помнил цепкой детской памятью, в основном осязанием – помнил, как трогал указательным пальцем волнистую твердость медной шляпки обойного гвоздика в мягкой пыльной глубине бархатной обивки. Сел на кровать, провел пальцем по обивке – точно, вот она, шляпка. Помнил и легкий запах угольной пыли, повел носом – точно, и тут такой же. «Паровоз-пароход, круговая композиция», – почему-то подумал Андрей. На душе было тревожно, появилось предчувствие: что-то, что начиналось сорок лет назад, кажется, скоро должно было закончится. Надеюсь, что не жизнь, грустно подумал Андрей.

Зашумела машина, пароход дал гудок, слегка закачало – и тут же раздался стук в дверь: пришел стюард, повел по узкому коридору, покрытому толстым ковром, в салон первого класса.

– Ваш столик номер семь, – стюард показал рукой.

Столик в углу, на четверых, за столиком спиной к нему – молодая дама. Андрей подошел, взялся за стул напротив, глянул… Блондинка, красивая, высокие скулы, приятная улыбка.

– Позволите? – спросил Андрей.

– Конечно, – улыбнулась дама и протянула узкую прямую руку, – я Хельга.

– Андрей, – сказал Андрей.

Такие лица ему всегда нравились, чем-то на Веру-маленькую похожа, про себя он называл этот тип архангельским: очень светлые тонкие волосы, почти никакой косметики, только губы ярко накрашены, красивая шея с ниткой жемчуга, широко открытые ярко-голубые глаза, глядящие на него снизу вверх с симпатией и интересом. «Похожа на Таню», – мелькнуло в голове: была такая Таня на втором курсе бакалавриата, он был в нее слегка влюблен, да и она в него, кажется, тоже, только не вышло ничего. Потом появилась Вера. Потом Вера погибла… Да, похожа и на Веру-маленькую, и на Таню. Бывает же. Только зачем эта ярко-красная помада? Совсем ей не идет…

– Вы до Хельсинки? – спросил Андрей.

– Нет, до Стокгольма, а вы?

Завязался обычный разговор двух попутчиков, тем более что за столиком они так и остались вдвоем. Посмеялись над шведским столом, особенно забавным по дороге в Швецию, быстро сошлись на нелюбви к сладкой скандинавской селедке – селедка должна быть соленая, и никак иначе. По тому, как Хельга произнесла свое имя и по каким-то неуловимым особенностям речи Андрей понял, что она не из ДемРоссии, а скорее из НР, и спросил для проверки:

– В котором часу ланч?

– В смысле обед? – усмехнулась Хельга. – Совсем вы в Петербурге обамериканились.

– А вы откуда? Из Москвы?

– Нет, я живу в Стокгольме, отец дипломат. Родилась на юге России. А вы?

У Хельги была прелестная манера слушать, подставив под подбородок сгиб мягкой полноватой руки, чуть приподняв брови и глядя на собеседника снизу вверх. Эти голубые сияющие глаза вызывали доверие, им хотелось рассказывать еще и еще… И Андрей рассказывал: про детство, про университет, про первый брак, про работу, про Нину… Потом пошли пройтись по палубе. Погода стояла прекрасная. Кронштадт уже остался за кормой, впереди узкая часть залива расступалась, берега отступали, судно выходило на простор.

Потом обедали, потом разошлись по каютам отдохнуть. С некоторым раздражением Андрей обнаружил, что прямо над окном его каюты расположен репродуктор с довольно громкой музыкой. Пели по-английски, знакомое, про Наполеона, который сдался… Как группа-то называется? Андрей задумался, но не вспомнил. Полежал. Вышел. Хельга уже была на палубе. Посидели в шезлонгах. Хельга рассказывала о себе. Родилась в Ростове, девочкой перевезли в Москву, отец дипломат, где только не жили, сейчас вот вторым советником посольства в Стокгольме. Музыка играла не переставая, на этот раз что-то ритмичное, с припевом «Деньги, деньги…», Хельга заметно оживилась, подпевала, и Андрей улыбнулся – наверное, тоже денег хочет, недаром дочка дипломата. Тут заиграла совсем новая, но уже страшно популярная, про армию, Андрею нравилась, но Хельга сморщилась: фу, не люблю американских песен про войну. Отошли от репродуктора подальше.

Потом ужинали. Пароход прибывал в Хельсинки поздно вечером, часов около одиннадцати, стоял там почти сутки. Договорились сойти на берег и пойти куда-нибудь потанцевать. С Хельгой Андрею было легко, она как-то удивительно умела слушать. В ее глазах Андрей читал неприкрытое восхищение. А против восхищения, весело подумал он, мужчинам так трудно устоять…

В Хельсинки Андрею доводилось бывать, и он уверенно повел Хельгу направо по набережной. На последнем этаже высокого нового здания, недалеко от Эспланады, он знал один ресторан – очень дорогой, с прекрасным видом на гавань, на зеленеющие острова в заливе, на Успенский собор на другом берегу. Хельга была в длинном платье, с обнаженными плечами, сверху какая-то мягкая белая накидка с мехом – в ресторане она эту накидку скинула Андрею, плечи и руки у нее были удивительно мягкие и плавные.

– Как тепло, – сказала Хельга. – Это Гольфстрим?

– Да, Гольфстрим, – подтвердил Андрей и почему-то начал рассказывать про теплые океанские течения. Хельга и про Гольфстрим слушала внимательно, не отрывая от Андрея сияющих глаз.

Подошел официант, принес меню. Ресторан был полупустой, следом за ними вошли и сели за столик в углу двое мужчин, по виду русских. Еще одна компания, человек восемь, явно финны, тихо что-то праздновала в дальнем конце зала. Мужчины украдкой поглядывали на них: на Хельгу – восхищено, на Андрея – с завистью. Ему было почему-то приятно.

Когда подали десерт, Хельга извинилась, встала и вышла. Мужчины за столиком в углу как раз расплачивались, потом поднялись и двинулись к двери. Андрей заметил, как один из них что-то сказал мимоходом возвращающейся Хельге, та улыбнулась, что-то ответила.

– Что он тебе сказал? – спросил Андрей (на «ты» они выпили в начале ужина).

– Сказал, что красивая, – засмеялась Хельга. – А я сказала, что знаю.

– Ты и правда очень красивая, Хельга, – голос Андрея дрогнул.

– Не называй меня так, – неожиданно сказала Хельга. – Для друзей я Ольга. Пошли в бар.

* * *

Андрей с трудом разлепил веки. Иллюминатор запотел, мокрый от дождя, во рту был неприятный привкус, кислый и несвежий. Сколько же я вчера выпил, подумал Андрей и ощутил, что левая рука онемела. Скосил глаза. Хельга. Влажная холодная кожа. Спутанные волосы. Спит. Гадость какая.

Он попытался высвободить руку, осторожно переложить голову Хельги на подушку. Аккуратно… Так… Теперь приподняться… Во-от…

– Ты куда собрался? – спросила Хельга, не открывая глаз.

– Сейчас приду, – ответил Андрей, накинул халат, вышел в коридор, прошел в свой номер и заперся в душевой. Он долго стоял под струями воды, пытаясь смыть запахи чужого тела и мерзкий вкус во рту. И не смыл: запах в ноздрях никуда не делся. Никуда не делись и воспоминания о прошлой ночи – такие яркие, что он пару раз непроизвольно сморщился и застонал, как от боли.

Оделись, пошли завтракать. Уже поздно было – в кают-компании они были одни, пассажиры давно гуляли по палубе, наслаждаясь дивным солнечным майским утром. Вчерашняя легкость их отношений куда-то ушла, и Хельга изменилась: за завтраком Андрей все больше молчал, а Хельга, наоборот, все время говорила. Вчера было наоборот.

– Ну, миленький, ну, почему ты ничего мне не рассказываешь о своей работе? – губки бантиком. – Зачем едешь в Стокгольм? Ты, наверное, весь мир объездил, а в Германии бывал? А где ты еще бывал? Ну, расскажи.

– В Москве, – односложно отвечал Андрей. – в Москве часто бываю.

– Куда ты там ездишь? В институт? В какой? У тебя там знакомые? А друзья есть? Ты к ним ходишь? Расскажи!

– Ольга, прости, – решительно оборвал Андрей, – у меня очень голова болит, я пойду полежу.

Трусливо сбежал в каюту, заперся, лег. Спать не мог, лежал, подташнивало, мысли путались. Ох, не случайно тут эта Хельга. Так ли уж все у Рафика под контролем, или у кого там еще. Надо было с Левой посоветоваться.

Обедали вместе. В воздухе висело напряжение. Или Андрею так казалось? Ольга все время спрашивала про Москву. Отвечал односложно, со страхом думая о следующей ночи. Не хотелось на трезвую голову, осознанно повторять то, что случилось спьяну: да, красивая, да, гладкая кожа и плавные плечи, да, черт возьми, соблазнительная, но, во-первых, я вроде как женат, а во-вторых…

И вторую, и третью ночь он к ней не ходил. Ольга (или все-таки Хельга?) стучалась в его каюту, входила, как-то особенно соблазнительно поводила плечами, платье падало на пол, обнажая восхитительную грудь… А дальше Андрей уже плохо соображал, слизывая сладкую ярко-красную помаду с полных губ, задыхаясь и изумленно слушая страстные стоны Хельги – да какие стоны, не стоны – а вопли, так что утром за завтраком пожилая пара из соседней каюты смотрела на них через всю кают-компанию, переговариваясь о чем-то с явным одобрением, а может быть, и с завистью.

На четвертый день утром на горизонте возник Стокгольм, Фрихамнен, паромный причал. Сошли с парохода вместе, куда денешься, взяли такси, у Андрея один чемодан, у Хельги три, такси пропыхтело по Фрихамнсгатан, через цветущие липы бульвара Валхалавеген, налево на скучную Стурегатан – в центр, в отель у площади Густава Адольфа – рядом с оперой, по соседству с церковью Святого Якова. Андрей планировал переночевать тут и утром ехать поездом в Уппсалу, к месту своего назначения. Вернее, он-то как раз ничего не планировал, весь маршрут был расписан за него, все билеты и ваучеры ему вручил Рафик перед отъездом. Странное и неприятное чувство: будто участвуешь в чьей-то чужой игре, правила которой тебе неизвестны. Ты делаешь какие-то ходы, скидываешь какие-то карты, а к чему это приведет – бог весть. А тут еще Хельга виснет на руке, командует, велит портье нести чемоданы в номер. Она, оказывается, забронировала номер в той же гостинице. «Почему я не удивлен?» – мрачно думал Андрей. Но нужно пройти весь путь до конца. Я здесь, чтобы помочь Саше и Ирине, строго напомнил он себе.

– Миленький, как удачно получилось, мы на одном этаже, обожаю третий этаж, ниже шумно, выше страшно, лифт у них такой ста-а-арый, – щебетала Хельга. – А куда мы пойдем обедать? А вечером?

Наверное, так чувствует себя марионетка в умелых руках кукловода: вроде машет руками и ногами и даже что-то говорит, но подчинена чужой воле. Андрей забрал со стойки свой паспорт и массивный ключ от номера, приделанный к тяжелой деревянной груше с выгравированным на торце номером. Номер тринадцать. Андрей усмехнулся – они там не без юмора… Только они не знают, что для меня тринадцать – всегда было счастливым числом. Мы еще поборемся, вдруг развеселился он, мы еще посмотрим, кто тут кукловод.

Так бывает в летний день перед грозой: резко темнеет, все будто замедляется, воздух уплотняется, становится очень тихо, мир подергивается миражной дымкой… Что-то изменилось в холле гостиницы. Человек с газетой, сидящий в кресле боком к стойке портье, перестал шелестеть страницами. Носильщик, стоявший у лифта, развернулся лицом к Андрею и замер. Пара, тихо разговаривавшая у колонны, замолчала, и оба повернулись к Андрею, причем женщина надела темные очки, которые вертела в руке. Словно все они, подумал Андрей, нет, все мы части какого-то единого механизма, как движущиеся фигуры в часах на Староместской площади.

Из дальней двери к Хельге быстрыми шагами шла средних лет служащая отеля в синем деловом костюме – казалось, двигается только она, а все остальные играют в детскую игру «замри».

– Фрау Панькин, вас просят к телефону, – по-немецки сказала дама Хельге. На Андрея она не взглянула, будто он и не стоял рядом, и это подчеркнутое небрежение заставило его удивленно посмотреть на Хельгу. В ее глазах появился… Страх?

– Я сейчас, миленький, – быстро сказал Хельга и пошла за дамой к дальней двери.

Странная секунда прошла. Мужчина в кресле зашелестел газетой. Носильщик двинулся к лифтам, пара отвернулась от Андрея, и он, стряхнув оцепенение, взялся было за ручку чемодана, но тут появилась Хельга.

– Миленький, прости, мне нужно срочно уехать.

– Что случилось?

– Неважно, мне надо, у меня тетя…

– Что тетя?

– Тетя заболела, мне нужно срочно…

– Здесь, в Стокгольме? Я не знал, что у тебя тут родственники.

– Я тебе потом все расскажу, – тараторила Хельга, а портье уже крутил диск телефона, вызывая такси, и носильщик подхватывал чемоданы. Хельга, привстав на цыпочки, чмокнула Андрея в щеку и быстро пошла к выходу.

Слегка ошарашенный, испытывая одновременно досаду и облегчение, Андрей взял чемодан и пошел к лифтам, поймав по дороге насмешливые взгляды пары у колонны и внимательный взгляд мужчины с газетой. Черт с ней, мелькнуло в голове, хоть высплюсь.

Глава 23

В поезде Стокгольм – Уппсала Андрей, чтобы убить время, зашел в ресторан, поковырял вилкой какой-то салат с кусочками мяса, просмотрел прихваченную с собой брошюру с эмблемой Института расовой биологии и фотографией большого здания, окруженного парком. В исторической справке говорилось, что институт был открыт 1 января 1922 года, что возглавил его профессор Херман Лундоборг, что первоначально институт располагался в трех комнатах в старом семинарском здании, потом много раз переезжал, пока в 1960 году не приобрел большое здание на территории Уппсальского университета. Описание деятельности института открывалось портретом Карла Гюнтера, именем которого институт был назван (Ханс Фридрих Карл Гюнтер, вот оказывается как), и цитатой из него, набранной большими, стилизованными под готику буквами: «Раса – скрытая очевидность: ее можно научиться видеть». Дальше шли фотографии в трех, как положено, проекциях типичных представителей арийской расы, балтийской расы, славянской расы и так далее – вплоть до лопарей, о которых брошюра сообщала только, что они «принадлежат к низшим расам, хотя и продвигаются с помощью старших арийских братьев к вершинам цивилизации».

Гадость какая, поморщился Андрей и отложил брошюру. Куда меня несет? Зачем мне эта скрытая очевидность, я же знаю, что это бред? Он подозвал официанта, расплатился и уже собирался встать, как вдруг к нему за столик присел молодой человек – серый свитер, коротка стрижка, дымчатые очки.

– Вам привет от Рафика, – произнес свитер. – Он просил передать, что не все идет так, как планировалось.

– То есть? – вдруг разозлившись, резко спросил Андрей.

– Ну, кое-что пошло не так, и нам приходится импровизировать на ходу, – ответил свитер. – Вам больше нет смысла ехать в Уппсалу. Можете возвращаться в Стокгольм, когда хотите. Нет, конечно, вы можете осмотреть город, но хорошо бы вам завтра утром быть в столице.

– А как же Институт расовой биологии?

– Можете для порядка засвидетельствовать почтение господину Гуннару Дальбергу.

– Это кто?

– Новый директор.

– Никакого почтения ни к нему, ни к его институту, ни к их деятельности я не испытываю, – почти закричал Андрей. – Что я здесь делаю, вы можете наконец объяснить? Что вам вообще нужно от меня?!

– Не кричите, – тихо сказал свитер. – В нашей работе тоже бывают накладки. Вот ваш билет на обратный поезд и ваучер отеля в Стокгольме. Тот же самый отель.

Ничего никому свидетельствовать Андрей, конечно, не пошел, вышел на привокзальную площадь, огляделся. Главный железнодорожный вокзал Уппсалы, на фронтоне которого красовались цифры «1866», смотрелся мрачновато: ну, прямо английский замок – арочные окна в первом этаже, башни по бокам, шпиль, часы над входом. На площади перед вокзалом – странный памятник: две фигуры, танцующие что-то вроде польки почему-то на голове у огромного смеющегося скрипача. То ли они ему мерещатся, то ли он им. Прямо как у меня, усмехнулся Андрей, мне тоже все время что-то мерещится. Или это я кому-то мерещусь?

До поезда оставалось всего полчаса. Пройтись по городу Андрей не успевал. Сел в вагон в крайнем раздражении, опять пошел в ресторан, заказал стопку абсолюта «Ренат Бренвин», обозначенного в меню как «северное вино», выпил, заказал еще, потом еще. Что-то пошло не так, черт бы их побрал! Воспоминания последних нескольких дней медленно кружились в хороводе: широкая гладь Невы у Горного института, Хельга, вкус ее помады, ее запах, ее липкая холодная кожа утром, гостиница в Стокгольме, страх в ее глазах, потом свитер, дымчатые очки… Господи, подумал Андрей, ведь всего четыре дня, а кажется, что нормальная жизнь была давно-давно. Как же мне надоел этот дешевый триллер. Только какой же он дешевый, если на карту поставлена Сашина судьба? И судьба Ковалевых? Ты же здесь, чтобы ему помочь? И им помочь? Ну, да. Конечно. Только я не понимаю, при чем тут я и как я смогу им всем помочь, кувыркаясь на пароходной койке с весьма профессиональной блондинкой или вот как сейчас – наливаясь абсолютом в поезде из Уппсалы в Стокгольм. Этого я не знаю, сказал внутренний голос, но водка качественная. Это точно, сказал Андрей внутреннему голосу и заказал еще рюмку.

* * *

Поезд замедлил ход, остановился, автоматические двери открылись, Андрей вышел на перрон и быстро покатил чемодан к вокзалу. Прошел через большой гулкий зал, стараясь не столкнуться со спешащими в разные стороны людьми, и вышел на привокзальную площадь.

– Андрей Петрович! – услышал он вдруг и обернулся. К нему, улыбаясь и протягиваю обе руки, шел коренастый пожилой человек, очень знакомый… Выпитая в поезде водка слегка замутила голову…

– Не узнаете? – спросил человек. – Дмитрий Васильевич Лобанов. Мы в Москве встречались.

«Слишком много совпадений», – устало подумал Андрей, понимая, что впутался во что-то крайне неприятное и что теперь ему так просто не выпутаться, а вслух сказал:

– Конечно, Дмитрий Васильевич, я вас прекрасно помню, не сразу узнал от неожиданности. Вы приехали или уезжаете?

– Ни то, ни другое, – ответит Лобанов, – я просто гуляю. Два дня назад приехал. Преимущества дипломатического паспорта, ну, вы же понимаете. Хумани нихиль а ме альенум путо[19].

– Почему сюда? – спросил Андрей, внутренне сморщившись: забыл, а теперь вспомнил эту неприятную лобановскую манеру к месту и не к месту вставлять латинские изречения и цитаты из Ницше.

– Люблю Стокгольм. Я когда-то тут работал. А вы только что приехали? И где остановились?

Разговаривая, они прошли к остановке такси. Кончилось тем, что оба поехали не в тот отель, из которого Андрей уехал утром и в который у него был ваучер, а в тот, где жил Лобанов.

– Отличный отель, ад нотанда[20], поехали, мой дорогой, не пожалеете.

Это оказался Grand Hôtel in Stockholm, большое коричневое здание; номер для Андрея тут же нашелся – на четверном этаже, окнами на гавань.

Бог с ним, подумал Андрей, заплачу, не безумные же деньги, и от кукловодов хоть ненадолго смоюсь, нарушу их планы. А может быть, как раз наоборот.

– Эти шведы все тут переделали, конечно, обновили, видерауфбау[21], так сказать, – ворчал Лобанов, пока стояли у лифта. – Лет тридцать назад это был настоящий отель, не новодел какой-нибудь, прости господи, но нынче настоящие, кажется, только в Берлине и сохранились. Не чтут шведы традицию, не чтут… Ману проприа[22], так сказать, разрушают собственную историю.

– По-моему, нормально, чисто и удобно, – отозвался Андрей, предпочитавший простые функциональные интерьеры.

– Вечно вы спорите. Жду вас внизу минут через двадцать, – улыбнулся Лобанов. – Надо же нам наконец поспорить по-человечески. Да, кстати, вы газеты сегодняшние видели?

– Нет, а что?

– Вам будет интересно. Там сенсация, вышла новая книга, роман про Ницше. – Лобанов вдруг остро взглянул Андрею в глаза. – Некоего Арона Коэна. Спускайтесь, я принесу вам газету.

Не через двадцать, через пять минут Андрей был внизу, в холле, только поставил чемодан в номер. Лобанов тоже появился быстро, неся в руке номер Dagens Nyheter.

– Вы по-шведски легко читаете? Нет? Давайте я вам прочту. Вот, на первой полосе: петербургским издательством «Сфинкс» и одновременно таллинским издательством Kaalud выпущена книга Арона Коэна «Прогулки с Ницше». Это сатирический роман, рисующий современную Москву и абсурдность московской жизни, увиденной глазами философа, которого называют основоположником национал-социализма… Ну и так далее.

– Покажите, – Андрей потянул газету из рук Лобанова. Цветная фотография обложки, черными буквами – Aaron Cohen, Promenader med Nietzsche поверх большой, на всю обложку, репродукции с известной картины Нестерова – длинная фигура в белом, с посохом, рядом другая – в черной тройке, задумчиво прогуливаются на фоне чего-то зеленого. Лица собеседников как-то ловко размыты, слегка окарикатурены, вроде и похоже на оригинал, но при этом почему-то смешно. Ниже большая цветная фотография книжного магазина: вся витрина заставлена этой книгой на разных языках, Aaron Cohen. Promenader med Nietzsche. Aaron Cohen. Spaziergänge mit Nietzsche. Aaron Cohen. Le promenades avec Nietzsche. Aaron Cohen. Walks with Nietzsche. Только по-русски нет, но Андрей понимал, что в Петербурге сейчас эта книга – по-русски – тоже красуется во всех витринах…

– До какого часа у них тут книжные магазины?

– Закрыты уже.

Андрей стал читать – разобрать написанное по-шведски он мог, на немецкий все-таки довольно похоже.

– Слушайте, – рассмеялся Лобанов, – знал бы, что вы так в это вперитесь, ни за что бы не принес вам газету. Пойдемте наконец выпьем и поболтаем.

И поболтали. Да еще как поболтали. Начали спокойно, но конец вечера Андрей помнил смутно. Лобанов пил водку размеренно, и вроде бы никакого действия выпитое на него не оказывало, он только бледнел и говорил медленнее и четче. Андрей, младше его лет на двадцать, если не больше, пытался было не отставать, но куда там – быстро почувствовал, что язык его слушается плохо. Ну, да, еще же то, что он днем в поезде выпил. Оставалось слушать монологи Лобанова, иногда вставляя реплики.

– Вот вы говорите, осознать свою вину, – вещал Лобанов, хотя Андрей ничего подобного не говорил. – Но ведь жизнь – это не более чем переговоры с палачом о более или менее достойных условиях казни. Это для сильных. Для слабых – об отсрочке.

– Это нам с вами хорошо говорить, – сердился Андрей, – а все те, кого немцы после войны подвергли этой самой казни?! Как там насчет переговоров об условиях? Ведь никого же не спрашивали! Цыгане? Евреи? Армяне? В расход! Славяне? В рабство!

– Все так, Андрей Петрович, время было жуткое, но вы должны понимать: да, последователи Гитлера убивали за принадлежность к конкретной нации, но последователи Сталина-то убивали просто за принадлежность к роду людскому! В Германии хоть какие-то правила были: если ты не ариец, то с сорокового по шестьдесят пятый у тебя было много шансов пострадать. Но в Совдепии-то никаких правил не было! Кто угодно мог угодить под колесо!

– Это неверно, – ответил Андрей, – и там и там кто угодно мог угодить. Мой отец, к примеру, за что пострадал? К какой такой неправильно нации он принадлежал? Какие такие правила нарушил?

– Были перегибы, – повторил Лобанов и продолжал: – Гитлер совершил одну грандиозную ошибку: он понимал, что громадное большинство народа состоит либо из нечистых арийцев, либо из чистых, но лишенных признаков господ. И только меньшинство, то есть не просто чистые арийцы, а те, кто умеет и хочет управлять, имеет право на власть в стране. Он это говорил еще во время войны, в тридцать восьмом, выступая перед выпускниками офицерских школ. Вот тут-то и зарыта кощеева смерть классического национал-социализма – неизбежно возникает элита, которая столь же неизбежно перерождается, забывает о своей миссии, начинает мале фиде[23] копить материальные блага, оберегать собственную власть. Арийцами-то они остаются, но способность жертвовать собой ради блага нации теряют. Сказано же было: «Разве к счастью стремлюсь я? Я ищу своего дела!»

– Вы где учились, Дмитрий Васильевич? – спросил вдруг Андрей. – В Москве?

– В Берлине. Кончил берлинский орденсбург. А что?

И, не дожидаясь ответа, продолжал:

– Чем силен был национал-социализм в первые годы существования? Он давал массам простой и понятный лозунг, давал, проще говоря, смысл жизни. Каждый кретин и ублюдок, вступивший в партию, мог чувствовать себя крестоносцем, несущим обновление обветшалому человечеству. А теперь… Теперь эти кретины и ублюдки постарели, обзавелись барахлишком, дачами там, деньгами… Вокруг нас в обеих Россиях – души, искалеченные в предыдущую эпоху: палачи, убийцы, воры… У вас – пена, взбаламученная революцией и вскормленная коммунистами. Эти люди мертвы, а кто жив, тому хорошо за восемьдесят, но их омертвелые души вселились в молодых… У нас…

– Да нет же, – пытался вставить слово Андрей, – у нас уже давно не так!

Но Лобанов не слушал, ему явно хотелось выговориться:

– Национал-социализм, даже в его нынешнем, ослабленном виде поддерживает человека, помогает этим душам подняться, очиститься, а ваши демократы оставляют каждую душу наедине с собой. Это трудно, Андрей Петрович, это больно и страшно – нести собственную душу в одиночку. Поэтому у нас процесс духовного обновления нации идет быстро, а у вас он вообще не идет: вы умеете только заимствовать у американцев.

Андрею вдруг стало скучно, захотелось прекратить разговор, уйти, и он, пытаясь свести все к шутке, хмыкнул:

– Да вы мистик, Дмитрий Васильевич, верите в переселение душ. У нас в России все не так плохо, как вам кажется.

Но Лобанов шутливого тона не принял:

– Понимаете, Андрей Петрович, я ведь почти всю жизнь прожил в другой России, и мне сложно понять ту страну, которую вы упорно называете тем же именем. Уверяю вас, Россия – это совсем не то, что вы думаете.

– Я тоже почти всю жизнь прожил в другой России, и, честное слово, мне в моей демократической стране нравится гораздо больше, чем в вашей Москве.

– Ваше демократическое государство?! – Лобанов выпрямился и вперил взгляд в Андрея. – Посмешище и мучительный позор! Это всё лишние люди, как мудрец говорил! Они крадут произведения талантов и сокровенные мысли мудрецов и называют свою кражу культурой! Они выблевывают свою желчь и называют это газетой! Они приобретают богатство – и делаются от этого беднее, они стремятся к власти, они лезут друг на друга, потому что все хотят достичь трона! Безумцы! Карабкающиеся в бреду обезьяны!

– Всё цитируете… – протянул Андрей. – Вы, Дмитрий Васильевич, не жили при демократии, вы не можете судить. А одними цитатами из основоположника сыт не будешь.

– Жил, – коротко ответил Лобанов, – жил я при вашей демократии. Посмешище и мучительный позор. Ничего хорошего. Основоположник был прав. Равенства людей быть не может.

– Это-то верно, только весь вопрос в том, по какой линии проходит это самое неравенство. К расе или там к национальности это ведь не имеет отношения, ничего такого основоположник не говорил.

– Не говорил. Это умные люди всегда знали. Но есть особая порода людей, меньшинство, призванных властвовать, руководить и направлять, тянуть остальных за уши из их теплого уютного болота к свету. Вот про что классик говорил. Вы же один из нас, Андрей, вы же не будете этого отрицать.

– Да нет, – сердился Андрей, – ничего такого нет у Ницше. Он ведь не о власти писал, а о совести! Особая порода есть, и да, это меньшинство, но это люди не какие-то исключительно властные, а, наоборот, особенно совестливые, для которых истина важнее карьеры, честность важнее денег, любовь к людям важнее власти. Он про это писал. И это не природное, не врожденное свойство, его можно воспитать.

– Вана сине вирибус ира[24], не горячитесь, – неожиданно проблеял Лобанов. – Это свойство врожденное, генетическое, в любой нации есть и пастухи, и стадо. Одним – беати поссидентес[25], другим – беата стултика[26].

– Почему не сказать по-русски, не понимаю, – накалялся Андрей. – А нация тут вообще ни при чем, и эти люди не пастухи, а совесть.

– Это вы от Льва Михайловича таких идей набрались? – спросил вдруг Лобанов, прищурившись.

– Откуда вы знаете Льва Михайловича?

– Встречались, – буркнул Лобанов. – И в Москве встречались, и в вашем убогом демократическом государстве встречались.

– Ну, тут еще вопрос – у кого из нас государство убогое!

– Хулить землю, Андрей Петрович, – самое ужасное преступление! – подмигнул Лобанов. – И вообще Бог умер, и бессмертия души никто больше не гарантирует.

– Из этого вашего путаника, – сердито сказал Андрей, – цитат можно надергать на любой вкус. Ну, при чем здесь Ницше?

– Ах, Андрей Петрович, только просвещение масс при помощи так называемой свободы прессы и чтения газет всегда и всеми и в самом деле может достигнуть того, что дух перестанет быть в тягость самому себе!

– Слушайте, хватит цитировать, да еще и неточно! Скажите по-человечески! Бог с ним, с основоположником. Скажите, вы правда знакомы с Левой?

Лобанов подцепил двумя пальцами рюмку, опрокинул ее в рот, налил еще, еще раз выпил. Помолчал.

– Андрей, вы ведь догадываетесь, где я работал до пенсии? Ну так вот. Лев Михайлович был сотрудником вашего посольства в Москве. Мне было поручено его завербовать. Он оказался хитрее.

– То есть это он вас завербовал? – удивился Андрей.

– Нет, до этого не дошло. Но очередное звание мое пролетело как фанера над Лионом. А что до основоположника, то почему вы думаете, – пьяно улыбнулся Лобанов, – что ложность суждения должна служить нам возражением против этого суждения? Важна не истина, а то, насколько суждение поддерживает жизнь, поддерживает нацию – самые с виду ложные суждения для нас самые необходимые.

И Андрей понял, что над ним издеваются и что никакого толка он не добьется. Да и пьян он уже был тоже основательно, а в пьяном виде всегда стремился уползти в норку, спрятаться, пережить, не показать. Лобанов еще что-то говорил, но Андрей не слушал. Разговор вскоре завял. Они распрощались.

Глава 24

Андрей проснулся рано, выдернул себя из постели, долго стоял под душем. Голова болит, во рту сухо, но вообще-то ничего страшного. Что значит качественный напиток – ведь граммов семьсот он вчера в себя влил… Никогда в жизни столько не пил. Он высушил волосы феном, оделся и собрался спускаться к завтраку. «Нужно Саше позвонить, – вдруг подумал он и потянулся к телефону. – Просто спрошу, как дела».

Набрал код оператора – с Москвой автоматической связи не было. Продиктовал номер, который знал наизусть, положил трубку и стал ждать. Зазвонил телефон, он схватил трубку.

– Алло?

– Москва, соединяю, – пропел по-английски женский голос.

– Саша! Это Андрей, привет, как у вас дела?

Пауза, и неожиданно Андрей услышал рубке незнакомый мужской голос:

– Кто звонит? Кто звонит?! Алло!

Андрей медленно положил трубку. В голове было совершенно пусто. Он снова набрал оператора, достал записную книжку, листнул, продиктовал оператору номер Рихарда. Оператор перезвонила через две минуты, извиняющимся голосом сказала, что абонент declined the call[27]. Не хочет разговаривать, значит. Он еще посидел, бессмысленно глядя на телефон, потом встал, включил телевизор, снова сел. На экране возникла знакомая уже обложка с репродукцией Нестерова, дикторша что-то быстро говорила по-шведски, он ухватывал отдельные слова… sensationella… innovativa… Nietzsche… anonym från Moskva… fantastisk[28]…

Андрей встал, спустился к завтраку. Увидел за вчерашним столиком Лобанова, подсел.

– Я звонил в Москву, своим родственникам, – сказал он, глядя в стол. – Ответил какой-то незнакомый голос.

Лобанов сочувственно кивнул:

– Это вы Александру Шереметьеву звонили, мужу вашей сестры?

Андрей только вытаращил глаза на собеседника, ничего не сказал. Налил себе кофе из металлического кофейника. Есть совершенно не хотелось, он заставил себя проглотить кусок сладкой селедки, выпил отвратительного кофе. Минут через десять Лобанов встал, Андрей автоматически поднялся следом. Вышли на улицу, пошли по набережной, свернули в Королевский сад.

– Прогуляемся, – сказал Лобанов. – Вам в четырех стенах сидеть сейчас не следует, да и мне полезно прогуляться, заодно покурю и посмотрю, как молодежь работает.

– В смысле? – не понял Андрей.

– В смысле что вас ведут – вон там на скамейке наши… А вон там, в машине, кажется, ваши…

– Ведут? Меня? Зачем?

– Господи, – вздохнул Лобанов, – вы и правда ничего не понимаете. Ну, все же просто. Этот ваш писатель и все его сатиры никому не интересны. И Ницше, именем которого они клянутся в каждом абзаце и в каждой фразе своих официальных речей, никому уже давно не интересен. Ну, да, основоположник, ну, да, вся РНР увешана лозунгами вроде «Учение Ницше всесильно, потому что оно верно». Чушь же, согласитесь! Или вот, прямо перед моим окном висит: «Идеи Ницше живут и побеждают». Это все для масс, это все идеология. Элита ни во что уже давно не верит. И сатирой тут ничего не сделаешь.

– Элита?!

– Не нравится слово? Ну, пусть будут власти предержащие. И во всей этой истории, в которую вы по наивности впутались, ни книга эта, ни ее автор никому не нужны. Все гораздо проще: нашим нужен громкий политический процесс над евреем, автором пасквиля, предателем родины (они, как я понимаю, очень расстроились, когда поняли, что Арон Коэн – не еврей). Вашим нужен громкий московский политический процесс над писателем, чтобы показать всему миру, что в РНР нет свободы слова, и вообще антисемитизм (они тоже огорчились, когда выяснилось, что автор, как теперь выражается у вас в Петербурге молодежь, ни разу не еврей – не пришьешь РНР антисемитизм). Разве так по-русски говорят – ни разу не еврей? Совсем вы там у себя русский язык забыли.

Андрей молчал.

– Или другой вариант, более вероятный, – продолжал Лобанов. – Москва (а «Москва» тут значит «Берлин») хочет большого скандала, хочет доказать, что это все провокация, и книгу на самом деле написали вы – под диктовку ваших или американских спецслужб.

– Я?!

– Вы, вы, а иначе зачем, вы думаете, вас сюда привезли? Шереметьевых спасать? Не смешите меня. Наши, скорее всего, хотят представить все как большую провокационную операцию ЦРУ: мол, этот господин Рихтер, профессиональный политический историк, то есть работник идеологического фронта, уговорил своего ни в чем не виноватого родственничка…

– Дмитрий Васильевич! Что вы несете, какого фронта я работник?!

– Идеологического. Не перебивайте, если хотите понять, в каком мире живете. Уговорил, значит, своего родственничка выдать себя за автора скандальной книги и передал в издательство – по заданию вашей разведки, естественно – готовый текст. То ли сам написал, то ли ему из Лэнгли прислали… Не зря, де, этот Рихтер все ездил в Москву, якобы в архивы, а на самом деле выполнял тайные шпионские задания. Содержание книги наши, конечно, представляли себе смутно, только по издательскому анонсу («это сатирическая бомба, показывающая абсурд современной московской жизни»), но автора вычислили. А ваши, питерские, рукопись прочли и увидели шанс раздуть скандал, чтобы иметь очередную возможность обвинить наших в нарушении прав человека. Автора они, конечно, тоже вычислили, вот и послали вас в Стокгольм, якобы Шереметьевых встречать.

– Откуда вы это все знаете?

– Да я такие комбинации всю жизнь рассчитывал, узнаю знакомые ходы.

– Какие такие ходы?

– Ну, какие… Как они обычно работают? И наши, и ваши? Подсылают бабу, а там она подсыплет чего-нибудь в ваш утренний кофе – вы и не поймете ничего, проснетесь в Москве. Что покраснели-то? А, была уже, значит, баба? Интересно, кто? Как ее звали?

– Хельга.

– О! Это серьезно. Надеюсь, это не вы ей сказали настоящее имя автора?

– Что вы себе позволяете?!

– Да я все понимаю, Андрей, – махнул рукой Лобанов, – и совершенно вас не осуждаю. Ваэ соли[29], так сказать. Опять же – натура сик волюит[30], а чего волюит натура… А Хельга профессионалка, и преотличная. Я вам даже немного завидую.

– Вы хотите сказать, – не веря, спросил Андрей, – что наши специально послали меня сюда и подсунули Хельгу, чтобы меня похитили и посадили в Москве в тюрьму?

– Нет, Хельгу вам, как вы выражаетесь, подсунули, конечно, наши, но послали вас ваши, и именно с этой целью. Да не переживайте вы! Подумаешь, посидели бы пару месяцев в московской тюрьме. Вас бы быстро обменяли – я даже догадываюсь, на кого. Зато вернулись бы домой героем, было бы о чем с Львом Михайловичем поговорить.

– Но тогда почему… Почему Хельга так неожиданно уехала? Какую-то тетку выдумала, явно же неправду говорила.

– Что-то пошло не так, значит. Возможно, наши обнаружили ваших, поняли, что идет не одна операция, а две одновременно, одна их, другая чужая, побоялись, что это не они двигают фигуры, а ими кто-то двигает. Засомневались. Отменили. Бывает сплошь и рядом.

– Зачем вы мне это все рассказываете?

– А вы мне симпатичны, – улыбнулся вдруг Лобанов, – вот я и пытаюсь внушить вам мысль, что ваши там тоже далеко не ангелы. А то заладили: демократия, свобода…

– Господи, Дмитрий Васильевич, ради чего это все?

Лобанов помолчал.

– Идет война, Андрей Петрович, – сказал наконец он, – и мы в этой войне пешки. Ваши заокеанские хозяева и наши берлинские – вот настоящие игроки. Уверен, что и ЦРУ, и нацбезопасность полностью в курсе дела. Политикам с обеих сторон нужны аргументы на переговорах – вот спецслужбы им эти аргументы и выстраивают. К сожалению, это так. Вы думаете, идет война добра со злом? Идет война дураков с дураками. Нами – да и вами – правят злобные недоучки с куриными мозгами, которые только такие вот, с позволения сказать, операции и умеют придумывать.

– А вы сами? – вдруг взорвался Андрей. – Вы-то сами? Элита! Вы же из них, из этих… кукловодов! Комбинации он рассчитывал! Вам на людей плевать, они для вас материал!

– Не кричите, – спокойно остановил Лобанов. – Я уже давно в отставке, просто наблюдаю со стороны. Как и ваш Лев Михайлович. Мы с ним в одинаковых чинах, кстати. – Лобанов помолчал, потом вдруг добавил: – Вот с кем мне интересно было бы теперь поговорить… Жаль, что это нереально.

Они делали уже третий круг, каждый раз поворачивая мимо памятника в центре сада, и Андрей вдруг увидел их со стороны: длинная фигура в светлом костюме, рядом плотный коренастый в темном пиджаке, неторопливо прогуливаются, о чем-то беседуя… Идиллия, черт возьми. Чистый Нестеров.

– Что же делать? – спросил Андрей.

– Ницше был прав: водораздел проходит не между классами, и не между нациями, и не между богатыми и бедными, а между людьми с самоуважением и людьми с стремлением к полезности. Вот вам еще одна теория. Знаете, сколько их было…

– Да кончайте вы цитировать!

– Думаю, что сделать ничего нельзя, – сказал Лобанов. – Да и зачем? Ладно, мне пора, на самолет опоздаю.

– Вы куда?

– Куда-куда. В Москву, куда же еще… А вы погуляйте, погуляйте. Стокгольм – красивый город. Не Берлин, конечно, но тоже недурен. Нате вот вам, – Лобанов протянул Андрею твердую картонную пачку «Бранденбурга», – одна сигарета осталась, покурите, это успокаивает.

– Да я не курю, – ответил Андрей, но пачку зачем-то взял и сунул в карман пиджака.

– Заку́рите, – уверенно сказал Лобанов и, махнув на прощанье рукой, двинулся к выходу.

Андрей посидел на скамейке в скверике еще несколько минут, потом поднялся и поплелся в отель.

* * *

В холле навстречу Андрею поднялись с дивана двое крепких молодых людей в серых пиджаках, быстро подошли, один раскрыл и показал ему документ. Андрей вгляделся: Leutnant Людвиг Эриксон, avdelning D. Сначала не понял, потом догадался: abteilung, а säkerhetspolisen – это sicherheitspolizei, отдел «Д» управления национальной безопасности, понятно. Спросил:

– В чем дело?

– Вам необходимо будет проехать с нами, – лейтенант говорил по-немецки совершенно чисто. – Мы сейчас поднимемся к вам в номер, вы соберете вещи, и поедем.

– Я никуда не поеду, – отрезал Андрей, – вы не имеете права меня арестовывать. И я буду с вами говорить только в присутствии консула, – добавил он неожиданно для самого себя.

– Господин Рихтер. – Лейтенант был спокоен. – Никто вас не арестует. Можете не опасаться, мы не сделаем вам ничего плохого. Если после разговора с начальником отдела вы по-прежнему захотите видеть консула, эта возможность будет вам обеспечена. Но сейчас я бы не советовал вам… Как это… motstå… видерштеен[31].

– О чем мне говорить с вашим начальником?

Лейтенант не ответил, и Андрей понял, что лучше уступить. Поднялись на лифте, вошли в номер. В кресле сидел третий, в таком же сером, такой же молчаливый. Андрей быстро собрал чемодан – и не распаковывал почти, всего одну ночь здесь провел. Спустились. Один из агентов нес чемодан Андрея. Сели в машину, один серый впереди, двое других по бокам Андрея, но не тесно – черный «вольво» оказался просторным. Поехали.

Андрей вглядывался в таблички с названиями улиц. Вазагатан… Торсгатан… Сторгатан… Почему мне знакомы эти названия? Вдруг вспомнил: в детстве у него была игра, шведская «Монополия», до одури резались в нее с мамой и Светкой, с Мишкой и другими приятелями, оттуда и названия стокгольмских улиц кажутся родными. Норрастатион… Сёдрастатион… Хамнгатан… Что там еще было? Господи, о чем я думаю?

Машина свернула направо, остановилась перед ничем не примечательным типично шведским пятиэтажным зданием светло-коричневого кирпича. Миновали пост охраны, охранник в форме кивнул, поднялись на лифте. Прошли по коридору, остановились перед дверью. Лейтенант постучал, из комнаты отозвались. Открыл дверь, вошли.

Обычный кабинет, стол, полки, шкафы, три стула у стены, два у стола. За столом – офицер в форме, на погонах две звезды и корона – в шведских званиях Андрей не разбирался, но выглядел офицер солидно и уверенно. Не ниже майора, решил Андрей.

Офицер жестом указал Андрею на стул у стола, лейтенант занял второй.

– Господин Рихтер, – начал офицер, – я – начальник подразделения по оценке уровня угроз Отдела «Д» королевской службы безопасности, подполковник Линдберг. Я уполномочен сообщить вам официально… – Он говорил по-шведски, лейтенант переводил. – Я уполномочен сообщить вам официально решение моего правительства о высылке вас за пределы Швеции.

Он взял со стола лист плотной бумаги с гербом и коротким текстом и стал читать. Лейтенант переводил. В связи с угрозой безопасности Шведского королевства… По подозрению в незаконной разведывательной деятельности… Как персона, нежелательная в стране… Подлежит немедленной высылке… Запрещен въезд в Шведское королевство сроком на десять лет…

– В чем меня обвиняют? – изумленно спросил Андрей. – Какой я шпион?

– Господин Рихтер, – произнес Линдберг, – я не обязан вам ничего объяснять, но по-человечески вы мне скорее симпатичны, и я скажу следующее. Швеция – нейтральная страна. Мы стараемся поддерживать хорошие отношения со всеми соседями. У нас нет оснований считать, что лично вы что-то замышляете против моей страны. Но, к сожалению, в последние несколько недель чрезвычайно активизировались… Как бы это выразиться… Представители самых разных стран, прежде всего – Восточной и Западной России. У нас есть основания полагать, что эта активность связана с вашим появлением в Швеции. Больше я ничего не имею права вам сказать. Лейтенант Эриксон отвезет вас в аэропорт.

– Господин Линдберг, – голос Андрея дрогнул, – окажите любезность, сегодня утром я разговаривал с родственниками в Москве, связь вдруг прервалась. Вы не знаете, что там случилось?

– Мы не располагаем такой информацией, – ответил Линдберг, отводя глаза, и Андрей понял: врет, что-то знает.

Что именно не сказал ему подполковник Линдберг, Андрей понял только в аэропорту. Эриксон привез его к зданию аэропорта Бромма, но не к главному входу, а к боковому. Аэропорт был переполнен, давно уже строили новый, большой, но он все еще не был готов, и все рейсы – и международные, и внутренние – летали из Бромма. Вышли из машины, вошли в здание. Их уже ждал полицейский в форме. Втроем прошли в небольшую комнату, где Андрею опять предложили присесть на стул. Полицейский сел напротив. Эриксон ушел за билетом. Андрей, увидев в комнате телевизор, попросил включить. Полицейский включил. Шли новости. Диктор что-то быстро говорил по-шведски, на экране появилась знакомая уже обложка Сашиной книги, потом панорама Москвы, потом снова обложка… Андрей напрягся, стараясь разобрать слова.

– Вы позволите, я переключу на другой канал? – спросил он по-немецки и, видя, что полицейский не понимает, повторил, показывая руками: – Дреен? Умшальтен? Андерер канал?

– Эн аннан канал! – догадался тот. – Ja, självklart[32]!

Андрей, поднялся, подошел к телевизору, крутанул ручку, через три щелчка нашел ВВС.

– Наш специальный корреспондент передает из Москвы. Сегодня здесь был арестован московский писатель Александр Шереметьев. Сообщают, что при аресте он оказал сопротивление. По неподтвержденным сведениям, господин Шереметьев и был тем самым загадочным автором опубликованного недавно сатирического романа «Прогулки с Ницше», скрывавшимся под псевдонимом Арон Коэн. Официальные круги Народной России пока не выступили ни с подтверждением, ни с опровержением этой информации. Господин Шереметьев работал в одном из московских архивов. Известно, что он женат, но о судьбе его семьи пока нет никаких сведений.

– Du har blivit blek, – участливо сказал полицейский, – vill du ha vatten[33]?

– Только что стало известно, – продолжал тем временем диктор, – что посол ДемРоссии в Москве был вызван в МИД, где ему была вручена нота протеста в связи с вмешательством ДемРоссии во внутренние дела РНР и – цитата – «раздуванием провокационной шумихи вокруг публикации сфабрикованной спецслужбами РДР фальшивки». То есть имеется в виду, – диктор улыбнулся, – все та же нашумевшая книга Арона Коэна. Мы будем внимательно следить за развитием этой истории, которая, мы уверены, будет иметь продолжение.

«Боже мой, – ужаснулся Андрей. – Что я наделал! Как я мог им поверить? Как я мог им довериться? Как я мог довериться этому Рафику? Господи, да и Леве как я мог довериться?! А как я мог ему не доверять, если он мой лучший друг? А может быть, он ни в чем и не виноват, он же в отставке, просто сказал кому-то, а те воспользовались? И вот теперь Саша арестован, Ирину и Катю наверняка тоже арестовали. И как мне теперь? Что я вообще сейчас чувствую? Полное бессилие? Опустошение? Что-то внутри оборвалось? Все слова затерты. Вот только что я был целый. Я был я. И вдруг мгновенно рухнул. Разбился. Раскололся… Меня нет. Есть осколки… И как теперь их склеивать?»

Андрей вспомнил рассказ сослуживца, примерно своего сверстника. Тот ехал на машине по Каменноостровскому проспекту. Спокойно ехал, небыстро. Вдруг из-за стоящей у тротуара машины прямо под колеса выскочил мальчик лет семи. «И я, Андрей, ничего не успел не то что сделать, я понять ничего не успел, это были даже не секунды – доли секунды. Я только почувствовал удар. Затормозил, выскочил из машины. Ребенок лежал весь в крови. Я сразу все понял. И меня ударило – это рубеж, перелом. Моя жизнь уже никогда не будет прежней, понимаешь, Андрей…» Тогда Андрей не понял, хотя и кивал сочувственно. Сейчас понял – дело не в событиях. Тогда было долгое следствие, был суд, сослуживца полностью оправдали – он действительно ничего не мог сделать. Были свидетели. Всем было ясно, что он не виноват. Последствий для сослуживца никаких не было. Но да, это был рубеж. «Вот и моя жизнь уже никогда не будет прежней. И при чем тут виноват, не виноват…»

Вернулся Эриксон. С билетом.

– Герр Рихтер, посадка через два часа. Прямой рейс уже улетел, так что полетите через Берлин. Там недолго ждать – к вечеру будете дома.

– Как через Берлин? – отшатнулся Андрей. – Я не могу через Берлин!

– Герр Рихтер, вы не волнуйтесь, – Эриксон отвел глаза. – Пока что я попрошу вас оставаться в этой комнате. Сержант проводит вас на посадку, когда придет время, – и что-то резко сказал полицейскому по-шведски. Тот кивнул.

Андрей едва понимал, что ему говорят и где он находится, сидел, уставившись на свой чемодан, мысленно повторяя: «Боже мой. Боже мой». «Прежде хула на Бога была высшей хулой, но Бог умер», – сказало у него в голове голосом Лобанова, и он тряхнул головой. Через Берлин…

А может, оно и к лучшему, что через Берлин. Можно ли продолжать жить как прежде, ходить на работу, писать научные статьи, радоваться Петербургу, когда нет правды? Когда нами правят такие, для которых человеческая жизнь ничто? Чем они отличаются от московских? Чем Лева отличается от этого Лобанова? Правды нет. Одна идеология. Не национальная – так либеральная. Не Германия – так Америка. И той и другой наплевать на человека. И той и другой нужно только мировое господство… Ни там, ни там давно уже нет четырех прочных опор дедушки Клауса – честь, долг, семья и собственность. Как же жить? Пусть будет через Берлин.

Он вспомнил почему-то знаменитый кадр из чаплинского фильма, который смотрел в детстве: герой идет по пограничной линии, одной ногой по одной стороне, другой – по другой, и никак не может решиться, куда свернуть…

«Господи, – подумал Андрей, – неужели никакой надежды нет ни там, ни здесь? Неужели никакой надежды?..»

Конец первой книги

2009–2019

Примечания

1

завтра, завтра, только не сегодня (искаж. нем.).

2

Ах, неугомонная Бавария… Вы вечно недовольны (нем.).

3

вечно недовольны (нем.).

4

Автор напоминает, что это – роман-фантазия и просит прощения у его величества за то, что сократил ему жизнь на целый год.

5

Учиться дозволено даже у врага (лат.).

6

Позвольте мне вручить это вам (нем.).

7

Ударный отряд (нем.), SS.

8

Великий Германский рейх (нем.).

9

Первый круг (нем.).

10

обрубок (нем.).

11

Германия, Германия превыше всего, превыше всего в мире (нем.).

12

пансион (фр.).

13

Правительство Гибралтара (англ.).

14

порядок (нем.).

15

Она не та женщина, которая ему нужна (фр.).

16

крошка Вера (фр.).

17

маленькая (фр.).

18

Я никогда не забуду… я никогда тебя не забуду (фр.).

19

Ничто человеческое мне не чуждо (искаж. лат.).

20

следует заметить (искаж. лат.).

21

реконструкция (искаж. нем.).

22

Собственноручно (искаж. лат.).

23

обман, злой умысел (искаж. лат.).

24

Гнев без силы тщетен (искаж. лат.).

25

Буквально: «блаженны владеющие» (искаж. лат.).

26

блаженная глупость (искаж. лат.).

27

отклонил вызов (англ.).

28

сенсационный… уникальный… Ницше… анонимный автор из Москвы… потрясающе (швед.).

29

Горе одинокому (искаж. лат.).

30

так пожелала природа (искаж. лат.).

31

сопротивляться (швед., нем.).

32

Да, конечно (швед.).

33

Ты побледнел… хочешь воды? (швед.)

Content

Борис Акимов
Предчувствие беды. Роман-фантазия

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть вторая

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Часть третья

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Примечания