Осень семнадцатого

Глава 1

Предуведомление

Автор, по своему обыкновению, в который уже раз со всей ответственностью заявляет: всё, написанное ниже — выдумка. Игра ума, не более того.

Разумеется, автор много и кропотливо работал с источниками — дневниками, мемуарами, фотографиями, кинодокументами, и так далее, и тому подобное. Посещал города и веси, где происходили события. Беседовал с кандидатами и докторами наук. Но при этом он отнюдь не претендует на создание документального повествования, напротив, автор претендует на создание произведения художественного, фантастического.

Насколько ему это удалось, пусть судит читатель.

2 сентября 1917 года, суббота

Катализатор

Это было мыло то именно, которое он некогда приобретал на радзивилловской таможне;

оно имело действительно свойство сообщать нежность и белизну щекам изумительную.

Н. В. Гоголь «Мертвые души»

— Стреляй, Алексей, стреляй! — закричала Анастасия, и в голосе ее прозвучала отчаяние, то самое, которое должно было привести меня в состояние, которое мы искали с самого утра.

Я улыбнулся немного нервно. Не от страха, нет. Пистолет в руке тяжелый, «маузер», но это всего лишь «пугач», бутафорский. А нервозность от ответственности. От понимания, что сейчас должен произойти не просто выстрел, а маленькая вспышка правды, которую потом увидят тысячи людей в темноте кинозалов. Поднял руку, почувствовал привычную ломоту в запястье — гемофилия напоминает о себе всегда, — прицелился в никуда, и начал стрелять. Раз, другой, третий. Резкие, оглушительные хлопки, от которых закладывало уши, несмотря на затычки.

— Этого хватит, — сказал я, опуская руку. — Экономика должна быть экономной, даже в кино.

— Снято! — прозвучал голос режиссера из-за спины, и вся площадка зашевелилась, задышала, зажила шумной, суетливой жизнью.

Я передал пистолет подбежавшему ассистенту, пареньку в красном жилете. Пистолет хоть и не боевой, но стреляет громко, по-настоящему. От него пахнет порохом и притворством. Отошёл, сел на плетёное дачное кресло, стоявшее тут же, в тени огромного дуба, и вытащил из ушей мягкие беруши. Тишина навалилась сразу, густая и звенящая.

— На сегодня всё, Алексей. Свободен, — милостиво, словно даруя мне черноморские проливы, сказала Анастасия, уже думая о следующей сцене. В ней будут падать негодяи, сраженные моими выстрелами. Кино не театр, кино делается по кусочкам.

Ну, и хорошо. Тяжелое это дело — быть актёром. Кажется, просто постой да повернись, а выходит — будто целый день таскал на субботнике бревно вместе с лидерами думских фракций. Усталость — особенная, не физическая, а какая-то внутренняя, из души выкачанная.

Посидел пару минут, поднялся и пошёл в шатёр, под брезентовый полог, пахнущий красками, пудрой и свежей травой. Разгримировываться. Та ещё радость — грим. Липкая, чужая маска на своем лице. Но необходима, как ложка солдату. Без грима лицо на экране будет плоским, невыразительным, белым пятном. Подводят глаза, красят губы, чтобы не сливались с кожей. Киноплёнка, даже наилучшая, пока что близорука и глупа, она не позволяет обходиться без фокуса с гримом. Особенности светочувствительности, говорят умные книги. А я думаю, что отчасти и потому, что киноплёнка — она как человек: видит не суть, а лишь верхушку, обёртку. И приходится под эту особенность подстраиваться.

Мсье Жорж, наш визажист, человек тонкий и деликатный, уже ждал меня. Влажной льняной салфеткой, смоченной в его фирменном лосьоне, пахнущем луговыми травами, он бережно, сноровисто, будто археолог на раскопках, снял первый слой грима. Второй салфеткой — остатки. Третьей — остатки остатков. Лицо задышало. Потом он наложил прохладную питательную маску, состав которой — великий семейный секрет его прадеда-парфюмера из Парижа. От прыщей. Мне только-только тринадцать стукнуло, а в это время прыщи как раз и норовят выскочить, чтобы посмотреть на белый свет. Но пока — нет. Пока лицо чистое. Может, от волшебного крема мсье Жоржа, а может, от особой диеты, что я придерживаюсь круглый год, а не только в посты. А, может, оттого, что я — не совсем цесаревич Алексей Николаевич. Я ещё и обыкновенный паренёк Алексей Симоненко, который погиб при ракетном обстреле нашего тихого городка там, в будущем, в двадцать первом веке. И оттуда, из грохота и огня, меня закинуло сюда, в царскую отсталую Россию. Не такая уж она и отсталая, наша Россия. Но царская, что есть, то есть. Когда ты цесаревич, это вовсе не плохо. Плохо другое: и здесь, и там я болен гемофилией. Только если в будущем меня лечили особыми уколами — ну, как лечили, продлевали жизнь, не трогая корней болезни, — то здесь я в основном берегусь. Не шалю. Не бегаю с мальчишками наперегонки, не прыгаю через заборы, не лазаю по деревьям. Хожу важно, не спеша, словно пава, движения плавные и величественные, как в скверной театральной постановке. Особая обувь, берцы, чтобы нога случайно не подвернулась. Наплечники, наколенники, налокотники, щитки, скрываемые под верхней одеждой — под ферязью или плащом. Раньше они были белые, эти ферязи, светлые и нарядные. Но с августа четырнадцатого года — только чёрные.

Опять же диета — всё больше овощи и фрукты, а пуще — овощные соки, поначалу терпкие и невкусные. Пьёшь и морщишься. А потом привыкаешь, и даже находишь удовольствие. Зато вот — нет прыщей. Маленькая победа в большой войне за собственное тело.

Очередной салфеткой, уже шёлковой, мсье Жорж снял с кожи остатки питательной маски.

— Процедура окончена, ваше императорское высочество! — торжественно провозгласил он. Мсье Жорж почему-то очень любил слово «процедура». Оно звучало для него важно и научно.

Я поблагодарил визажиста (ещё одно его любимое слово — «визажист», он им очень гордился), и прошел за ширмы, где с помощью Михайлы Васильича, моего камердинера, переоделся в своё, не сценическое платье. А сверху накинул чёрный плащ из верблюжьей шерсти. Не крашеная шерсть, а натуральная: есть, оказывается, на свете порода настоящих чёрных верблюдов. Подбой у плаща шёлковый, тёмно-синий, как ночное небо. Никакой кровавости, никакого алого. Нет, иногда я бы и не прочь, это выглядело бы ярко, лихо. Но был бы перебор. Мефистофелевщина. А я, в конце концов, играю за другую команду. За светлую. Насколько это сейчас возможно.

Огляделся в высоком зеркале. Паренёк в строгом плаще, с серьёзным, мальчишеским, но уже повидавшим виды лицом. Михайло Васильевич смахнул с меня щеткой невидимые миру пылинки, и я отправился к себе, в Кедровый Терем.

Здесь, в Александровском саду, я передвигаюсь без личной охраны. Не потому что беспечен, а потому что охрана, во-первых, снаружи, а, во вторых, половина парковых работников — обученные и прошедшие огонь, воду и дотошные проверки потомственные мастера кистеня и кинжала. Но они на светлой стороне.

И потому в парке благодать. Птички чирикают, падают первые желтые листья, пока ещё робко, недружно. Пахнет грибами, потом поищу и найду. Завтра.

Кедровый Терем ждал меня. Этой весной его здорово расширили — пристроили правое крыло, пристроили левое крыло. Теперь я могу и официальные аудиенции давать, и вечера устраивать — музыкальные, поэтические, лекционные. Но это всё — на вырост. Пока же я слишком юн для больших приёмов. Хотя уже и не малыш, но тринадцать лет — это все ещё детство, как ни посмотри. Совершеннолетие для наследника престола наступает в шестнадцать. Ждать ещё три долгих года.

Хотя я и сейчас уже могу многое. Могу выучить роль и сыграть её так, что поверят самые строгие критики. Могу терпеть боль, не подавая вида. Могу молчать, когда хочется кричать от обиды или досады. Могу помнить тот далекий грохот, из-за которого я здесь, и ценить тишину этого места. И могу, вот как сейчас, идти по аллее однажды спасённого сада, чувствовать под ногами твердую землю и знать, что мой выстрел сегодня был не настоящий. Но когда-нибудь, возможно, мне придется стрелять всерьёз. За себя. За них. За будущее, которое должно стать другим, нежели в прежней реальности. Я так хочу.

В Тереме я прошёл в свою комнату. Пусть этот огромный, пахнущий здоровым духом хвойной живицы дом весь мой, но своя комната — это совсем иное дело. Это вроде домашнего халата, в который переодеваешься после парадного мундира. Место исключительное, где можно, облокотившись на подоконник, посмотреть, как темнеет лес за рекой, и подумать затаённые думы, не следя за выражением лица.

До встречи оставалось ещё с полчаса, и провел я их, как обычно, изучая газеты. По верхам, конечно, времени вникать в детали не было. Ничего чрезвычайного, одно привычное бормотание зреющей, но всё ещё не объявленной Великой Войны. Германия поругивает Великобританию, Великобритания поругивает Австро-Венгрию, Австро-Венгрия который уже раз берет деревню Сокольная, что в каких-то десяти верстах от Белграда. В шестой раз, как посчитали дотошные корреспонденты «Биржевых ведомостей». Берут и отдают, отдают и снова берут. А солдаты, я знаю, гибнут там и тут, и в шестой раз так же больно, как и в первый.

А у нас, в России, Дума снова обсуждает важный вопрос — о введении обязательного шестилетнего образования вот прямо с тысяча девятьсот двадцатого года. Все только «за», один упрямый господин Коковцев против, мол, нет для этого денег в казне. Нет — так сыщи, на то ты и министр финансов! Или верните Барка, ужо он напечатает! Он мастер на такие дела.

Разговоры о возвращении Барка — они ведь неспроста. Чувствуется, что сторонники Лондона потихоньку приходят в себя, мечтают вернуть себе прежние позиции и влияние. Ну-ну, посмотрим. Время сейчас такое, что сегодня ты депутат, с трибуны призываешь спасать братьев-славян, а завтра тебя и след простыл. Ищи-свищи в Лондоне.

— Ваше императорское высочество, морковный сок! — раздался у двери негромкий, но твёрдый голос.

Это Михайло Васильич. Ему одному дозволено входить в мою комнату без зова, и он один мог говорить со мной не только как слуга с наследником престола, но и как старый солдат с молоденьким юнкером, которому ещё многое предстоит узнать — и что такое жизнь, и что такое смерть. Ну, насчет смерти я, пожалуй, знаю побольше Михайлы Васильича.

На серебряном подносе, отполированном до зеркального блеска, стоял невысокий хрустальный графин, полный ярко-оранжевого сока. Свежевыжатого. Михайло Васильич готовит его лично, с помощью хитрой американской машинки. Делает он это сам, без посредников, во избежание всякого лиха. «Двічі не кажи: пильнуй», — говорит он обычно, и я его понимаю. Сейчас повсюду, и на кухне в том числе, режим особой строгости, но старания и бдительности много не бывает. Не удивлюсь, если и морковку для этого сока он самолично, на рассвете, собирает на Ферме, пока я сплю. С него станет.

Правда, в последнее время он всё чаще вставляет в дотоле чистую русскую речь всякие малороссийские словечки и поговорки. Но я не перебиваю. Мне, цесаревичу, подобает знать язык всех своих подданных, от армян до эстонцев. Теоретически. Ну, хотя бы уметь произнести три-четыре фразы. А то получается нехорошо и даже стыдно: с англичанами мы англичаним, с французами — французим, на немецком говорим с прусским акцентом, а вот по-нашему выходит порой — «кароши лублю, плохой нет».

Я, правда, в языках не очень. «Плохо все три» — это как раз про меня. Что ж поделать? Всему своё время. Ну, и ладно. С иностранцами общаться переводчики помогут, их, переводчиков, в нашей великой державе изрядно.

Я допил сок. Михайло Васильич деликатно, почти незаметно (но только почти), посмотрел на свои большие карманные часы, а затем взглянул на меня. Взглянул так, как смотрят старые служаки, напоминая, что время — не ждёт, что на важную встречу опаздывать никак нельзя. Особенно теперь. Особенно нам.

Я кивнул, отставил стакан, и потянулся за кителем. Минуты отдыха кончилась. Впереди был важный и нужный разговор.

Я нарочно опаздываю. Не сказать, чтобы сильно, нет, максимум на пять минут. Это не каприз и не лень. Это правило. Нельзя быть совершенством, нельзя казаться слишком уж старательным и пунктуальным. Нужно иметь маленькие, вполне простительные недостатки. Пусть думают, что я немного разболтан, что зачитался газетой, замечтался у окна. Это прощают. А вот холодную, выверенную до секунды расчётливость — не простят никогда.

— Что ж, потехе час, а делу время, — пробормотал я себе под нос, облачаясь в китель. Подобно моему камердинеру Михайле Васильичу, я и сам стал понемногу сыпать пословицами. Они как крымский лук, придают ясной, но безвкусной речи остроту. Главное не переострить.

Идти совсем недалеко, в левое крыло Терема. Иду. По длинной ковровой дорожке, заглушающей шаги. Впереди неслышно ступает Гришка, позади Мишка. Мои ближние телохранители. Для надёжности. Всякое, всякое бывало во дворцах, Анна Леопольдовна, Петр Фёдорович, Павел Петрович подтвердят.

К дверям кабинета я подошел на четыре минуты позже условленного срока. Ровно настолько, чтобы это сочли легкой беспечностью юности, а не проявлением намеренного неуважения.

— Итак, господа, вы просили о встрече. Чем обязан столь лестному вниманию? — сказал я, входя.

Господа, ожидавшие меня, вытянулись в струнку. Один — солидный, с окладистой полуседой бородкой и умными, усталыми глазами, профессор Михаил Андреевич Шателен. Другой — молодой, поджарый, с острым взглядом из-под густых бровей, инженер Курт Рихтер. Разумеется, прежде чем дать аудиенцию, собственная Е. И. В. Служба Безопасности их проверила, и предоставила мне кратенькое, но ёмкое досье на каждого. У нас тут, знаете ли, порядок.

Они тянулись не хуже гоголевских чиновников перед Хлестаковым, но ответили без заискивающей робости.

— Ваше Императорское Высочество, речь идет о деле государственной важности!

— Вот как? — сказал я. — Государственная важность — это серьёзно.

Многие приходили с такими словами. Одни — чтобы выпросить субсидию на разработку летающего парохода, да не просто летающего, а ещё и невидимого, другие чтобы предсказать конец света от столкновения с кометой, третьи говорили о таинственном Навь-Городе, ход в который сторожит Солнечный Зверь. Но эти двое, судя по досье, были из породы людей дельных.

Я сел за стол. Не очень большой, не очень маленький. Добротный стол работы мастерской Гамбса, такой же, верно, был когда-то и у предводителя дворянства Воробьянинова. Практичный, умеренно дорогой, но не вызывающе роскошный. Таким и должен быть кабинет наследника. Всё в меру. Ни тебе излишеств, ни показной простоты. Золотая середина.

— Присаживайтесь, господа. Эти стулья специально для вас, — я указал на два стоящих напротив полукресла, опять же гамбсовские.

Упрашивать не пришлось: люди взрослые, люди умные, прекрасно понимают, что предложение наследника — это приказ, и отнекиваться, мол, «мы постоим», — не положено. Им, я уверен, объяснили, как следует себя вести, куда смотреть и как говорить. И потому они косились на Гришку и Мишку, стоявших сзади, но и только. Чрезвычайные указы августа четырнадцатого помнили все. Как и причину, их породившую.

— Я вас внимательно слушаю, — важно сказал я. Должно быть, со стороны картина была забавной — тринадцатилетний малец снисходительно кивает и разрешает говорить солидным, заслуженным взрослым мужам. Но когда этот малец — Наследник Престола Российской Империи, тут уж не до забав. К тому же я выгляжу старше своих тринадцати лет. С виду на все четырнадцать. А если насуплю брови, то и на четырнадцать с половиной. Рост романовский, уже метр семьдесят, а плечи, благодаря ортезам и кителю особого покроя, почти как у дедушки, Александра Александровича. Сейчас в моде такой покрой, и даже девушки всё чаще носят пиджаки, кители и пальто с широченными, подбитыми ватой плечами.

Хорошо ещё, что я не при параде — орденов у меня воз и маленькая тележка, и все наивысших степеней. Монархия, что поделаешь. Не по заслугам воздаётся, а по праву рождения. Во всяком случае, мне. Во всяком случае, пока.

Впрочем, и профессор Шателен, как я погляжу, тоже не из простых. Он-то при орденах. Владимир, Анна, Станислав. И не прочь прибавить Белого Орла, я думаю. Статский советник — чин немалый, равный полковнику, а братец его, младший, так и вовсе — действительный статский советник, товарищ графа Коковцева. Не в смысле дружок-приятель, а по службе. Заместитель министра. Через Коковцева он, видимо, и добился этой аудиенции. Хотя, если честно, её, эту встречу, я ждал с не меньшим нетерпением, чем ученые мужи. Очередная поклёвка, но будет ли улов?

— Позвольте вопрос, Ваше Императорское Высочество, — начал после короткой паузы профессор Шателен. — В рассказе «Скоро!», подписанном бароном А. ОТМА, в январском номере «Нивы» за этот год, описано проводное вещание. В каждом доме, в каждой квартире некоего города установлено устройство, небольшой ящичек, позволяющий слушать лекции лучших профессоров, музыку, спектакли столичных театров, речи, произносимые в Думе, и тому подобное. Скажите, как вам пришла в голову эта идея? Вы ведь и есть тот самый барон?

Вот оно что. Значит, дело в рассказе.

— Этот рассказ формально написал барон, а не я. Ладно, признаюсь, я — но это признание должно остаться строго между нами, господа. Мое увлечение — и только.

— Разумеется, разумеется, ваша тайна будет сохранена, — почти хором ответили они, и глаза их загорелись любопытством. — Но — откуда вы взяли сюжет? Он поразительно… точен в техническом отношении.

— Откуда авторы вообще берут сюжеты? — пожал я плечами, делая вид, что это сущая безделица. — Придумал. Приснилось. Под влиянием Жюля Верна, статей из мира науки и техники в «Газетке для детей», зернышко там, зернышко тут. Я просто сложил всё вместе и представил, как это могло бы работать для всех, а не для избранных. Полагаю, что подобное устройство — вещание в каждой квартире, сначала в столичных городах, затем в губернских, уездных, а там и в сёлах — откроет людям доступ к сокровищницам науки, к сокровищницам мировой культуры. От этого Отечество наше получит несомненную пользу, — с подобающим случаю пафосом заключил я.

Профессор Шателен переглянулся с инженером Рихтером. Взгляд их был красноречивее любых слов: вот видишь! Я же говорил!

Инженер, не выдержав, первым нарушил протокол.

— Но ваше высочество, это же… это же превосходно! — вырвалось у него. — Вы практически сформулировали техническое задание для нас, инженеров! Мы как раз пришли говорить с вами об этом! О том, что будущее уже на пороге!

Профессор одернул его легким движением руки, но слова вылетели, не поймаешь, лёд сломан. Инженер и Наследник Престола говорят на одном языке — языке прогресса. И сейчас начнётся самое интересное.

— И как вы, ваше высочество, представляете себе это устройство в техническом исполнении? — продолжал мягко, но настойчиво экзаменовать меня профессор Шателен. В его голосе сквозило не столько банальное любопытство, сколько неподдельный интерес охотника, напавшего на след редкого зверя, добыть которого — большая удача.

Я откинулся на спинку стула, сцепил пальцы и посмотрел в окно, где сентябрь только-только вступал в свои права. Мне нужно было собраться с мыслями.

— Видите ли, господа, я не учёный, не инженер, я даже не студент университета. Уровень моих знаний — это уровень гимназиста четвертого, от силы пятого класса. Может быть, шестого, если очень постараться. Впрочем, в самых общих чертах — извольте.

Я сделал паузу, подбирая самые простые и ясные слова, как если бы объяснял сложный маневр своему племяннику — ах, нет у меня племянников, увы. Может быть, и будут ещё. Вместо екатеринбургского подвала.

— Отчасти это напоминает обычный телефонный аппарат, но только отчасти. Телефонная станция передает голос от абонента А к абоненту Б. А выдуманная мной система… она должна передавать голос, музыку, слово из единого центра вещания, сразу к тысячам и тысячам абонентов одновременно. Представьте себе не паутину отдельных проводов, а могучее дерево, где от одного мощного ствола расходятся ветви в каждый дом.

Они слушали, затаив дыхание. Рихтер даже перестал перебирать пальцами край своего портфеля.

— Всё начинается здесь, — я указал на середину стола, — с микрофона. Наподобие телефонного, но только гораздо лучше, чувствительнее. Такого микрофона, который способен уловить и передать все оттенки голоса певца, все ноты скрипки, весь грохот военного оркестра. Микрофон этот преобразует звук в электромагнитные колебания. Но колебания эти слабы, идти прямо к абонентам им не под силу. Они идут сюда. — Я отмерил на столе пол-аршина от воображаемого микрофона. — В усилитель.

— Усилитель? — переспросил профессор, и в его глазах мелькнула искорка одобрения. Он знал, куда я веду.

— Именно так, профессор. Я читал в техническом обозрении, что электрические колебания можно многократно усилить, используя изобретение господина Фореста — специальную электрическую лампу под названием «аудион», или «триод». Она действует как клапан, управляющий мощным потоком.

Господа снова переглянулись. На этот раз в их взгляде читалось изумление. Цесаревич, а такие слова знает!

— Возможно, одной лампы-триода и не хватит, — продолжал я, уже войдя во вкус, — но я уверен, наука найдёт способ, как достичь требуемой силы. Например, можно поставить предварительный, малый усилитель, который будет передавать уже подготовленный сигнал усилителям побольше — усилителям обслуживания. А уже от них сигнал пойдёт непосредственно по проводам к абонентам. В самые обычные дома и квартиры.

Я встал и прошелся по кабинету, глядя на пейзажи Левитана, числом четыре, размещённые на стенах. Чтобы я не забывал: Петербург Петербургом, но есть у нас и «Деревня».

Я и не забывал.

— Сигнал этот должен быть настолько мощным, чтобы его было слышно не только в телефонную трубку, прижатую к уху, но и на расстоянии в несколько саженей. Для этого электрические колебания должны преобразовываться обратно в звук — не абы как, а громко и чётко. Специальным устройством — репродуктором-громкоговорителем. Наподобие того, что демонстрировал в свое время господин Лодж.

Я обернулся к ним. В голове у меня стояла картина, такая ясная, что я сам ей проникся.

— Тогда семья вечером, собравшись вокруг аппарата, словно вокруг костра в степи, сможет вместе прослушать чтение рассказов господина Чехова в исполнении лучших артистов, или оперу из Большого театра, или лекцию вашу, Михаил Андреевич, о тайнах электричества.

В кабинете наступила тишина, нарушаемая лишь тихим ходом напольных часов.

— Очень… Очень интересно, ваше высочество, — произнес наконец, профессор, и в его голосе звучало неподдельное уважение. — Очень.

Второй, инженер Рихтер, спохватившись, молчал. Чин невысок, титулярный советник, можно и помолчать, когда говорят старшие. Но по его лицу было видно, что молчание это — обдуманное и глубокое, полное готовности броситься исполнять этот, ещё вчера казавшийся фантастическим, замысел.

— И вот что ещё мне пришло в голову только сейчас, — воскликнул я, вскакивая со стула и принимая вид Архимеда, только что поднявшегося из ванны. — Если поставить третий, самый последний усилитель, прямо у абонента, в его ящике, в цепи перед репродуктором, то можно сделать звук настолько громким и чистым, что слышно будет не только в горнице, а в самых больших аудиториях, в гимназиях, в кондитерских, даже на городских площадях! Представьте: с балкона городской думы транслируют чтение по ролям гоголевского «Ревизора», каково?

— Позвольте сказать откровенно, ваше высочество, — произнес наконец профессор с тем достоинством, которое присуще настоящим ученым, не раболепным, но уважительным. — Ваша идея, изложенная в рассказе и дополненная сейчас, более чем занимательна! Она есть план, который необходимо воплотить в жизнь. Но существует ли на сегодня технический способ претворить её в действительность? Не на бумаге, а в металле и проводах?

Я снова сел, сделав вид, что обдумываю вопрос, хотя ответ у меня уже был готов. Следовало соблюсти правила игры — юный мечтатель, слегка увлекающийся техникой, а не расчетливый стратег.

— Идея-то у меня самая обыкновенная, — напустил я скромный вид, разглядывая узор на столешнице. — Помню, когда мне было пять или шесть лет, дражайшие родители мои слушали оперу из Мариинского театра, которую передавали специально для них в Александровский дворец, по телефону. Суть моего рассказа, то есть рассказа барона, не в том, чтобы открыть нечто совершенно новое, а в том, чтобы сделать подобное чудо доступным для всех. Не для избранных, а для всех! Для студента, для врача, для учительницы, для мастерового. А для этого, — я посмотрел на них пристально, — следует предельно удешевить аппаратуру. В этом весь фокус! Если таких устройств будет изготовлено штук пятьдесят — для богатых домов и учреждений — то это будет баснословно дорого. Если же наладить производство на пятьдесят тысяч аппаратов — то себестоимость каждого упадет в разы! Это же закон рынка.

— Теоретически — да, — кивнул Шателен. — Но кто возьмется за это грандиозное дело? Кто рискнет капиталом?

— А кто прокладывает по всей империи телефонные линии? Кто строит электростанции и трамвайные сети? Кто ежедневно печатает миллионы газетных экземпляров? — парировал я. — Люди. Предприимчивые люди. Народ наш не оскудел талантами и смекалкой, я в этом уверен. Не сегодня, так завтра найдутся ученые, изобретатели, инженеры, предприниматели — и осуществят эту идею. Обязательно осуществят.

Профессор Шателен обменялся с инженером Рихтером долгим, многозначительным взглядом, будто проверяя, готов ли его спутник к решительному шагу. Затем он обернулся ко мне, и его лицо озарилось торжественной, почти что клятвенной улыбкой.

— Могу вас заверить, ваше высочество, что такие люди уже нашлись. Мы — я и господин Рихтер — как раз и есть те самые инженеры. Мы уже разработали подробнейшую техническую и, отчасти, экономическую сторону этой идеи. Чертежи, схемы, сметы… Не скроем, что решительным толчком послужил именно ваш рассказ.

— Рассказ барона, — мягко, но настойчиво поправил я.

— Разумеется, господина барона, — без тени смущения согласился Шателен. — Его фантазия придала нам смелости.

— Что ж, господа, — сказал я, вновь становясь важным мальчиком. — Это дело полезное для державы. Такое, за которое стоит браться.

— Но, как и в любом большом деле, есть проблемы, — продолжил профессор, и его лицо снова стало озабоченным. — И не технические.

— Как не быть, — вздохнул я. — Гладко было на бумаге, да забыли про овраги. Какие же овраги возникли на вашем пути?

— Бюрократические, ваше высочество, — горько усмехнулся Шателен. — Для того, чтобы прокладывать проводную сеть по городу, требуется множество разрешений и согласований. Начиная от комиссий городской Думы и Губернского правления, и кончая каждым квартальным приставом, который опасается, как бы мы не повредили мостовую или не нарушили «благочиние и добропорядочность». Мы увязли в бумагах, как в трясине. Год пройти может, а мы все будем ходить по инстанциям.

— И вы хотите моего содействия в этом вопросе? — уточнил я, хотя ответ был очевиден.

— Мы мечтаем об этом, Ваше Императорское Высочество, — почтительно, но твердо ответил профессор. — Один ваш взгляд, брошенный на это дело, одно слово, сказанное в нужном месте, и через овраги проложат мостки.

Я прошёлся по кабинету, делая вид, что обдумываю их просьбу. Конечно, я помогу. Но помощь эта не должна выглядеть как милость. Это должен быть деловой договор.

— Вы уже создали акционерное общество для реализации сего предприятия? — спросил я как можно более небрежно, будто дело шло о пустяке.

— Пока нет, ваше высочество. Не зарегистрировали. Опять же те же овраги… Уставной капитал, разрешения от Министерства торговли и промышленности… — развел руками Шателен.

— Так, — сказал я, возвращаясь к столу. — Вот что я вам скажу. Представьте мне подробнейший деловой план и все сопутствующие документы: техническое обоснование, финансовую смету, графика окупаемости. Я не обещаю вам сиюминутного положительного решения — дьявол, как известно, кроется в деталях. Но я обещаю вам свое личное внимание и самое быстрое рассмотрение на самом высоком уровне.

На том наша аудиенция и завершилась. Они ушли, воодушевленные, но задумчивые, а я остался в кабинете один на один с подступающим вечером.

Тяжёлая это работа — из болота чиновничьей волокиты тащить бегемота прогресса. Они, поди, надеялись, что я растаю от их восторгов, одарю их царскими привилегиями, осыплю золотом из казны и, может быть, даже произведу в генералы от техники? Может, так оно когда-нибудь и будет. Но сначала их бизнес-план изучат деловые люди из Министерства финансов и Совета по торговле. И предложат мои условия: пятьдесят один процент акций нового акционерного общества будет принадлежать казне. Чтобы это было государственное достояние, а не частная лавочка. Ну, а с таким мажоритарным акционером никакие квартальные приставы уже не будут неодолимым препятствием. Не согласятся эти — придут другие, третьи. Желающие уже есть. Они уже идут. Дело за малым — дать зелёный свет. И я его дам. Обязательно дам.

Я немало размышлял, что делать и с чего начать. Ну, нет у меня смартфона с кучей справочников и чертежей, и сам я ни разу не энциклопедист, не могу ни автомат Калашникова начертить подробно и в трех проекциях, ни приемник-супергетеродин разъяснить. Но мне этого и не нужно. В России немало светлых голов, нужно лишь а) озадачить их и б) поддержать. Морально и материально. Это в моих возможностях. Но не прямо в лоб «а вот создайте мне радар», нет. Нормальные герои всегда идут в обход.

Я не двигатель эпохи. И не горючее. Какое из меня горючее, пшик, и весь вышел. В идеале я должен стать катализатором. Веществом, ускоряющим реакцию, но не расходующимся в процессе реакции

В нашей квартире там, в двадцать первом веке, была розетка-радиоточка. И даже сам приёмник сохранился. Правда, он молчал, проводное вещание давно отключили по экономическим соображениям. Зачем радиоточка, когда есть ФМ-радио в каждом смартфоне? Но бабушка рассказывала, как в детстве всей семьей они вечерами слушали то «Принцессу Турандот», то хоккейный репортаж, а уж новости и прогноз погоды — всегда. И стоило это копейки.

Ну, а мы здесь и сейчас, чем хуже?

У кого в руках монополия на радио — у того монополия на пропаганду.

И почему только радио?

Я написал несколько рассказов — фантастика ближнего прицела. Алмазные копи в Якутии, золотой прииск в пустыне Кызылкумы, кладбища динозавров в другой пустыне, Гоби, волшебное средство из грибков пенициллинов. Я понятия не имею, какова формула пенициллина. Мое дело — подкинуть идею, а делать сказку былью найдутся люди. Когда геологи найдут алмазное месторождение, мой авторитет ясновидца упрочится, и так снова, снова и снова.

Мечты мои прервало жужжание зуммера.

Я поднял телефонную трубку.

— Алексей, ты не забыл? Сегодня Большой Обед!

— Не забыл. Буду в срок.

— Смотри у меня! — это сестрица Ольга. Строгость шутейная, но сам Большой Обед — дело нешуточное.

Глава 2

2 сентября 1917 года, суббота

Обед с отступлениями

— Прошу покорнейше, — сказал Манилов. — Вы извините,

если у нас нет такого обеда, какой на паркетах и в столицах,

у нас просто, по русскому обычаю, щи, но от чистого сердца.

Н. В. Гоголь, «Мертвые души»

Большой обед был, по правде говоря, не таким уж и большим, но всё-таки, всё-таки… В этом «всё-таки» заключалась вся суть нынешнего положения вещей. Некоторая неопределённость, попытка остановить время, остановить, или даже обратить вспять, ради величия страны, которое, как всем нам смутно представлялось, должно было вот-вот подвергнуться тяжелейшим испытаниям.

Сегодня на Большом обеде присутствовали волостные старшины близлежащих губерний. Не все, конечно, — волостей в империи неисчислимое множество, а дворец, увы, не резиновый, да и казна, что греха таить, тоже. Но и не сказать, чтобы народу было мало. Числом до шести дюжин, лучшие из лучших, цвет русского крестьянства, этакие «уездные атланты», на чьих плечах, по заверениям патриотических газет, и держится могущество державы.

Отбор проводился тщательнейший, многоступенчатый, словно для допуска в святая святых, а не к царскому столу. Хотя… Есть ли разница? Сначала отбирали уезды, затем фильтровали губернии, а напоследок все кандидатуры дотошно проверяла собственная Е. И. В. Служба Безопасности. Искали не только явно неблагонадежных — с этими-то всё было более или менее ясно, — но и душевно неуравновешенных, и тех, кто мог попасть под дурное влияние в связи с долгами, тайными пороками и прочими человеческими слабостями. Прошли те времена, когда государь мог запросто христосоваться с сотнями и сотнями подданных. Август четырнадцатого года положил всему этому конец. Теперь безопасность — превыше всего! Империя, ведомая своим славным правителем через бурю, словно гигантский линкор, шла сквозь туман, и любая мелочь могла оказаться роковой. Как будто мало было убийства Столыпина на глазах у Императора! Этот выстрел в киевском театре прозвучал набатом, предупреждением, которое, увы, так и не было услышано до конца. Чего ждали? Нового покушения? Бунта? Революции? В воздухе пахло грозой, и все это чувствовали, но вслух произносили лишь самые отчаянные.

Ну, теперь-то, слава Богу, всё иначе. Теперь Служба Безопасности в надежных, железных руках! Можно спать спокойно. По крайней мере, так нам говорили.

Мы восседаем за главным, празднично убранным столом — Papa, ma tante Ольга Александровна, сёстры и я, наследник, Алексей. Пусть видят, пусть запомнят и потом передадут в самые глухие углы необъятной родины: императорская семья едина и крепка как никогда! В этом, собственно, и заключался весь сокровенный смысл этих Больших Обедов — не столько накормить, сколько продемонстрировать сплоченность, которая дорогого стоит. У нас, по счастью, не какая-нибудь Франция, где что ни президент — так жулик, или волокита, или вовсе атеист. А то ведь слухи, слухи, слухи… Они ползут по стране, как плесень по стенам сырого подвала, отравляя умы и сея смуту. Что Papa — не государь, а спивающийся инвалид, управляемый тёмными силами; что наследник, то бишь ваш покорный слуга, — немощный цыпленок в два вершка ростом, чуть ли не на посылках у доктора Боткина; что сёстры — здесь я лучше промолчу, ибо сплетни о них и ядовиты, и непристойны. И кто же их распускает, эти нелепые, уродливые сказки? Известно кто — наш добрый духовный и простодушный народ-богоносец. Увы, чем нелепее слух, тем он заразнее. «Слышал? Да ну, брехня собачья!» — восклицает мужик, а сам при первом же случае с упоением перескажет её всякому, готовому слушать, приукрасив и добавить от себя. Получается этакое вирусное обсеменение умов, после чего ничего путного в голову уже не вместится.

А тут старшины увидят нас воочию, а потом, и трезвые, и пьяные, будут нести по деревням благую весть: что у младшей царевны голова самая что ни на есть обыкновенная, человечья, а вовсе не собачья; что государь пьет одну лишь особую воду, «куваку», совсем без спирта, отчего и выглядит благостно и умудрёно; а уж цесаревич и вовсе скоромного не употребляет, а питается исключительно тёртой репой с постным маслом, да кусочками чёрного, словно воронежская земля, хлеба с кружочком сладкого красного лука. С виду же, мол, высок и статен, румянец во всю щёку, кровь с молоком. И, говорят, из леворверта на лету в брошенное яблоко попадает. Мастер! Нет, как стреляет, конечно, не видели. Но слышали.

Роскошью стол, надо сказать, не потрясал. Щи да каша — пища наша, как говаривали предки. Щи, доброе жаркое, на десерт — виноград да мороженое. Ни тебе изысканных французских соусов, ни трюфелей, ни устриц. Режим экономии в действии. В воздухе пахнет грозой. Скуповато живем, что есть, то есть. Бережем государственные денежки для более важных, стратегических целей. Личный пример царской семьи должен воодушевлять подданных на лишения. Но зал великолепный, с балкончика квартет балалаечников тихо и ненавязчиво играет подобающую случаю музыку, за спиной Государя стоит пара высоченных негров в экзотических нарядах, всё, как царям полагается.

К нашему столу пригласили ровно дюжину старшин, самых благообразных, представительных и самых что ни на есть возрастных, с седыми бородами лопатой — этаких былинных патриархов, сошедших с лубочной картинки. Вспыхивал ослепительный магний — это для истории, для прессы, для грядущих поколений. Пусть весь мир видит нерушимое единство царя и народа! Papa задавал гостям дельные, толковые вопросы (из специального вопросника, что накануне подготовили знающие люди из министерства земледелия), милостиво, с легкой усталой улыбкой выслушивал пространные, путаные ответы, а под конец обеда, откашлявшись, произнес коротенькую, но ёмкую речь. О том, что крестьянство было, есть и пребудет главная опора государства Российского; что труд хлебопашца нелегок, но почётен пред Богом и государем; что он, Николай Александрович, и все его чада каждодневно возносят молитвы о благополучии народа и делают всё от них зависящее, дабы жилось крестьянину с каждым годом всё лучше и, что немаловажно, веселее. А войны мы, дескать, не хотим, нет. Чужой земли нам не нужно ни пяди! Но и своей, родной, вершка не отдадим! Такова воля царская и народная.

Такая вот речь. Нет, я ее не писал и не редактировал. Она родилась в недрах ведомства, где хорошо знают, что именно должно звучать в подобных случаях. Я лишь в разговорах с Papa по забывчивости или из юношеского щегольства несколько раз обронил некоторые из этих фраз, эти любимые цитаты из старых песен, книг и кинофильмов моего времени. Для меня они — из давнего, запыленного прошлого, а здесь, в этом зале, пахнущем жарким и луком, они — из будущего, из того самого прекрасного далёка, которое мерещится всем нам, как сладкий сон. Почему-то все здесь непоколебимо уверены, что будущее непременно будет прекрасно, что лет через двадцать, в крайнем случае, через двадцать пять, так оно и случится: непременно станет и лучше, и веселее. И, разумеется, богаче. Войны никогда не придут на нашу землю, хлеб родится сам-сто, и в каждой избе будет по граммофону. Уверенность эта была трогательна и, если вдуматься, совершенно иррациональна.

Старшины слушали государя, стоя с почтительно склоненными головами, умильно улыбались, согласно кивали, поглаживали вымытые дегтярным мылом окладистые бороды. А что они думали на самом деле — одному Богу ведомо. Может о том, что царь-батюшка, оказывается, и впрямь очень толково говорит, хоть и смотрит куда-то поверх их голов, в какую-то свою, лишь ему одному видимую точку. Кто там, ангел, апостол, или сам Святый Дух?

А потом они поедут домой, и их рассказы, пройдя через десятки уст, превратятся в новые, еще более причудливые слухи. Колесо истории, неумолимое и слепое, делало очередной поворот. Но его скрипа за игрой балалаечников расслышать было почти невозможно.

Окончание обеда, когда старшины, глубоко и, полагаю, искренне впечатлённые оказанной им неслыханной честью, покинули дворец, ознаменовало собой краткую передышку. Papa удалился в собственный покой, сказав, что через час… нет, через полтора он ждёт нас в кабинете. Слушать доклад Владимира Николаевича. «Удалился» — это, разумеется, для протокола, для истории, которая, быть может, когда-нибудь и опишет сей день, тщательно вымарав все неуместные детали. На самом деле он укатил. Вернее, его кресло катили Питер и Поль, эти немые и непроницаемые, как истуканы, специалисты по уходу. Умелые санитары, с навыками охраны, и современными медицинскими навыками — не всякий наш доктор знает и умеет столько.

У Papa было и самодвижущееся кресло, превосходное творение фирмы «Вестингауз электрик», на аккумуляторах, но на публике он с неукоснительным педантизмом предпочитал передвижение на живом ходу. Вдруг в решительный момент электричество подведёт? Ирония судьбы: повелитель величайшей империи, чья воля, как принято считать, движет армиями и определяет судьбы континентов, вынужден рассчитывать не на мощь машин, а на надежность мускулов двух негров-санитаров. И был прав — Питер и Поль не подводили никогда.

После катастрофы, в которой погибла дорогая Mama, а Papa лишился возможности ходить, многое, разумеется, изменилось в нашей жизни. Многое, но далеко не всё. Формально, по-прежнему, Papa — столп и основа нашей семьи. И, разумеется, великой российской державы. Но мы-то, те, кто внутри, мы стали другими. Пришлось перемениться, ибо иного выбора, кроме как выжить, у нас не оставалось. Я знал это наверное, сестры чувствовали инстинктивно — не всё ладно в нашей империи, не просто ладно, а катастрофически неладно. История России знала всякое: бунты, смуты, нашествия, дворцовые перевороты, — но вот покушение на императрицу… это, кажется, впервые. Оно знаменует собой качественно новый уровень того безумия, что медленно, но верно овладевает страной.

И когда лучшие врачи империи вместе с Papa боролись за его жизнь, а господин Маклаков, рыл землю в поисках злоумышленников — рыл буквально, пусть и не собственными руками, исследуя подкопы, обнаруженные на пути следования поезда, числом три, чтобы уж наверняка, если не сработает адская ловушка на мосту, — мы, я и сестры, собрались в детской комнате Александровского дворца. Поплакать о Mama, да, это было первым и естественным движением души. Но затем наступили сумерки, зажгли лампы, и в их мягком свете стало ясно, что слезами и скорбью ничего не поправить. Нужно было решать, что делать дальше. Великие князья, наше ближайшее родство, нам не опора, вряд ли. Скорее, напротив: uncle Michel, Великий Князь Михаил Александрович, примчавшись из лондонской дали, уже являл собою картину самого трогательного рвения и явно намеревался примериться к роли регента, а там, как знать, и императорскую корону водрузить на свою легкомысленную буйну голову. Николаша, то бишь Великий Князь Николай Николаевич, наш «друг семьи», уже настаивал на регентском совете, где играл бы ведущую роль, как человек несомненно позитивный, авторитетный в армии и, по его собственному, ничем не смущающемуся убеждению, самый близкий к Papa человек, не чета ветреному дяде Майклу. Кому, как не ему, громовержцу с усами и в блестящем позументами фельдмаршальском мундире (он мечтал стал фельдмаршалом, вот повода никак не случалось, но он его создаст, повод), встать у руля великой державы в столь ответственный час? Другие Великие Князья, почуяв перемену ветра, тоже зашевелились, подобно ракам в корзине, оставшимся без присмотра ловца.

Будущее, которое еще вчера виделось нам в ясных очертаниях, внезапно пахнуло плесенью, темнотой и тленом. Склепом. И в этом склепе уже слышался гул голосов, делящих то, что еще даже не стало наследством, но уже перестало быть незыблемой властью.

Я давно, еще по смерти моего настоящего отца, случившейся в том призрачном двадцать первом веке, понял одну простую вещь: в беде нужно не раскисать, не упиваться собственной жалкой участью, а делать дело. Любое дело. Механическое, рутинное действие — лучший щит от отчаяния. Помогает. Оно создает иллюзию контроля там, где его нет, и это уже лучше, чем ничего.

И вот, глядя на заплаканные, но полные трепетного ожидания лица сестер, я собрал наш малый семейный совет. Почему я? Формально — потому что цесаревич. Наследник. И все здесь, в этой комнате, относились к сему факту серьезно, чрезвычайно серьезно. Особенно сёстры, эти четыре девушки в черных платьях, видевшие во мне не только и не столько брата, сколько будущего Государя, помазанника Божьего, ту последнюю инстанцию, за которой нет ничего, кроме Бога и истории. Их вера была моим главным, и, быть может, единственным, капиталом. И я понимал, что этот капитал нельзя промотать. От нашего решения, принятого в этой детской, среди игрушек и книг, зависело теперь — ни много, ни мало — продолжение истории. Или ее бесславный конец.

— Мы должны надеяться на Бога, — сказал я, и слова эти прозвучали в тишине детской комнаты с такой торжественной наивностью, что мне самому показалось, будто я слушаю со стороны какого-то другого, весьма юного и искреннего оратора. — Бог дал нам всё — положение, знание, волю. Значит, мы просто обязаны воспользоваться ими, чтобы что? Чтобы Империя жила и процветала, вот что!

Я произносил эти фразы, словно заученные уроки из курса законоведения, и в глубине души смутно чувствовал их некоторую книжную неубедительность. Однако в минуты кризиса именно общие места, произнесенные с достаточной твёрдостью, действуют на слушателей вернее самых изощренных диалектических построений. Сёстры слушали, затаив дыхание. Их взгляды, устремленные на меня, были полны не детского доверия — в них читалась вера в носителя высшей власти, в живую эмблему того порядка, который теперь, казалось, трещал по всем швам.

— Смута, — продолжал я, стараясь придать голосу металлические нотки, слышанные мною у Николаши, — ввергнет страну в хаос, мерзость запустения захватит города и села, доныне составляющие оплот державы, и потому не допустить смуту — задача номер один.

Слова «мерзость запустения» я извлек из недр памяти, из ветхозаветных образов, они звучали грозно и апокалиптически, вполне соответствуя всеобщему настроению.

План, который я излагал, был прост до гениальности и, как всякая гениальная простота, абсолютно невыполним в мире взрослых, где правят интриги, амбиции и вековые предрассудки.

— Никакой передачи власти Великим Князьям — ни в какой форме. Uncle Michel не может быть регентом по определению, как вступивший в морганатический брак, это первое. От Николаши нам не отвертеться — мы молоды, даже юны, а он — фигура видная даже внешне. Но если совет, то совет. В него непременно должны войти Ольга и Татьяна, а также тётушка Ольга Александровна.

Я говорил это, а сам думал о том, какая буря возмущения поднимется в великокняжеских дворцах и петербургских салонах при одном лишь упоминании о таком феминизированном регентстве. Россия, эта патриархальная, мужицкая страна, никогда не управлялась женщинами — разве что урывками, да и то ценой дворцовых переворотов и кровавой смуты. Анна Иоанновна, Елизавета, Екатерина Великая — все они приходили к власти на штыках гвардии, а не в силу ясных юридических предписаний. Но именно в этой юридической ясности я видел наш единственный шанс — противопоставить родовым притязаниям незыблемость Закона, того самого, что столетие назад император Павел Петрович, наш прапрадед, в сердцах и в страхе за судьбу своего потомства, вложил в железный ларец.

— Теперь второе, — продолжал я, чувствуя, как нарастает воодушевление, — когда Papa поправится, а это произойдет непременно, никаких сомнений, я так вижу (я ничего не видел на самом деле, но в политике, как я уже начинал понимать, уверенный тон часто значит куда больше, чем правдивость), мы должны стать не обузой ему, но опорой. Сподвижниками, верными, толковыми, знающими. А для этого все мы должны учиться, обязаны учиться, учиться и учиться самым настоящим образом. Учиться управлять государством.

Я произнес эту фразу, ставшую в другом мире столь знаменитой и столь зловеще переиначенной, в полной ее первоначальной чистоте и наивности. Она не имела никакого отношения к марксистским догматам — это был крик души юноши, вдруг осознавшего чудовищную пропасть между гигантскими задачами управления и скудным багажом знаний, который ему предоставили.

— Оно, государство, велико и обильно, и если будет на то Божья воля, поведёт все государства на Земле к справедливому миру на века.

Сёстры приободрились, в их глазах зажёгся тот самый огонь сознательного долга, который я и надеялся увидеть. Наш малый семейный союз, казалось, обрел новую цель.

А тут еще, словно в подтверждение моих слов о Божьей воле, из Иркутска пришла телеграмма от Распутина. Что делал он, божий человек, в сибирском городе, в тысячах верст от двора, в оставалось загадкой. Но послал он телеграмму именно мне. Депеша была лаконична и многозначительна, как оракул: «Испытания закаляют сталь, всё будет хорошо». И эта глупая, в сущности, телеграмма, лишенная всякого конкретного смысла, ободрила сестёр еще больше, равно как и остальных придворных, от старого графа Фредерикса, кивавшего седой головой, до поваров, садовников и горничных. Откуда они узнали содержание депеши? Я точно не читал им вслух. Но при дворе, этом огромном организме, живущем по своим тайным законам, вести разносятся быстрее, чем по телеграфным проводам.

Но главный ход сделал, разумеется, Papa. Выйдя из беспамятства, он, не откладывая в долгий ящик, проявил ту самую волю, о которой я так пафосно рассуждал. Он издал «Указ о престолонаследии», ставший прямым продолжением и развитием указа прапрадедушки Павла Петровича. В нем он с холодной, почти бесстрастной ясностью разъяснил всем подданным, как настоящим, так и будущим: в случае пресечения мужской линии в семье первенство переходит на прямое потомство женского пола по старшинству, сохранив поправку Александра Павловича о недопустимости морганатических браков. То есть, «пожалуйста, женитесь, — словно говорил указ, — но тогда ни вы, ни ваши дети-внуки-правнуки на трон претендовать не будете». И прямо указал, что в случае его, Николая Александровича, смерти, до совершеннолетия цесаревича, то есть меня, он назначает регентский совет в составе Великой Княгини Ольги Александровны и Великих Княжон Ольги Николаевны и Татьяны Николаевны. В случае же и моей кончины корону наследует Ольга Николаевна, затем на очереди Татьяна Николаевна, Мария Николаевна и, наконец, Анастасия Николаевна.

Этот документ был подобен молнии, расколовшей небо. Его юридическая безупречность была столь же очевидна, сколь и его политическая несвоевременность. Великие Князья протестовали, но, как это часто бывает, не очень громко и недружно — Papa быстро поправлялся, и в его выздоровлении все увидели знак свыше. Кроме того, железная логика указа, восходящая к воле Павла Петровича, лишала их всякой законной почвы для возражений. Вопрос о регентстве, столь актуальный еще вчера, мгновенно утратил свою остроту. Империя вновь обрела твердую руку, а мы, дети, — не только отца, но и государя. Казалось, кризис миновал.

Глава 2

Продолжение

Тогда, три года назад — а это было в тысяча девятьсот четырнадцатом, когда мир шел по лезвию бритвы, — нам пришла в голову спасительная, как виделось, идея. Мы решили учредить нечто вроде параллельного кабинета министров. Теневого? Это слово показалось нам мелким, уничижительным, лишённым романтики. Разве мы тени, сказала Анастасия, всегда находившая самое меткое выражение. Мы звёзды!

Что ж, в этом был смысл. Если уж быть точным, то мы были детьми императора, что и впрямь приравнивалось к положению небесных светил. Значит, и кабинет наш решено было именовать Звёздным.

Мы рассуждали, как нам казалось, весьма здраво. Министры — временщики, приходят и уходят, подчиняясь прихотям сиюминутной политики, дворцовым интригам или просто воле случая. Естественно, и курс любого министерства не может не быть путанным, лишённым стратегической цели: шаг вперёд, два шага назад, три шага вбок, порой составляя петли или порочные круги. История, увы, подтверждает эту нехитрую максиму с завидным постоянством. Мы же — мы будем пребывать всегда. Наша ответственность вневременная, мы отвечаем лишь пред Богом и Государем. И — кто знает? — каждый из нас при известном стечении обстоятельств… Впрочем, эту мысль, столь естественную для нашего круга, мы до конца не договаривали, но она витала в воздухе, придавая затее особую, почти сакральную значимость. Кому же, как не нам, свободным от политических интриг, возни в парламенте, низменного лоббирования капитала и прочих подводных рифов, подстерегающих министров обыкновенных, управлять государством «в долгую», с высоты наших внепартийных и надсословных принципов?

Следует, однако, оговориться: мы вовсе не помышляли о том, чтобы сию минуту занять реальные министерские посты и погрузиться в трясину повседневной рутины, в эти бесконечные доклады, протоколы и согласования. Нет, мы хотели именно управлять, задавать генеральный курс и зорко следить — с высоты нашего орлиного полёта — следуют ли министерства нашим мудрым командам. При необходимости — мягко поправлять, указывать на неверное решение. Я нашёл тогда довольно изящную аналогию: ну, как опытный седок, знающий дорогу, говорит извозчику, куда ехать, и вмешивается в его работу лишь в том случае, если тот вздумает свернуть не туда — либо по незнанию, либо, что гораздо опаснее, с умыслом.

Заседание нашего кабинета состоялось, если память мне не изменяет, в одной из малых гостиных Александровского дворца. С соблюдением некоего подобия протокола и права выбора по старшинству, мы разобрали между собой основные министерства, руководствуясь, разумеется, склонностями и характером каждого.

Ольга, как старшая, с присущей ей рассудительностью, выбрала внешнюю политику. Сегодня и всегда она значит многое для России, сказала она, и с этим трудно было не согласиться. Её всегда интересовали сложные хитросплетения европейской дипломатии.

Татьяна, чей ум всегда отличался практичностью, рассудила, что не менее, а может, и более важны промышленность и торговля. В её словах звучало нечто от смитовской «невидимой руки рынка», хоть вряд ли она тогда читала шотландского экономиста. Как государство богатеет, и чем живёт, и почему не нужно золота ему, когда простой продукт имеет, — примерно так она сформулировала свою программу, обнаружив недюжинное для её лет понимание основ национального хозяйства. Ну, и знакомство с Солнцем Русской Поэзии, разумеется.

Мария, чья натура всегда тяготела к простому и ясному, предпочла сельское хозяйство, образование и здравоохранение. Странный, на мой взгляд, букет: хлеб насущный, грамота и врачевание. Но, как известно, в России всё связано — деревня, школа и больница. Нас мало, забот много, резонно заметила она, и спорить не приходилось.

Анастасия же, наша вечная непоседа, выбрала искусство вообще, и кино — в частности. У нас же нет министерства культуры, возразила Ольга с лёгкой улыбкой. Нет, так будет, нимало не смутившись, парировала Анастасия. Ибо для нас важнейшим из искусств является кино! Вот им-то я и буду заниматься!

Фразу про кино обронил как-то я, а она, с свойственной ей цепкостью, запомнила и использовала к месту. Что ж, кино — дело не только важное, но и, как выяснилось, чрезвычайно прибыльное. Мы как раз в тот период твёрдо решили ограничить казённые траты на Великих Князей, дабы раз и навсегда отбить охоту у либеральных публицистов злословить о наших привилегиях. Начать решили, разумеется, с себя. Но требовались деньги на всякие благие начинания, и деньги немалые. Где взять? Зарабатывать. Причём зарабатывать самым что ни на есть открытым, прозрачным способом, дабы выбить почву из-под ног у клеветников. «Барон ОТМА» — наше первое коммерческое предприятие — это раз. А кино, это дитя двадцатого века, — будет два. Чего-чего, а сюжетов для картин у нашей семьи, надо признать, было предостаточно. Особенно у меня.

Ну, а ты чем займёшься, спросила меня тогда Ольга, обводя всех своим спокойным, тёплым взглядом.

Я был в затруднении. Тогда, в том самом четырнадцатом, мне было и вовсе лишь десять лет от роду. Кто прислушается к мальчику? Что может мальчик? Мои претензии на роль министра казались мне смешными.

Нет уж, не увиливай, строго сказала Ольга, взялся за гуж, так не говори, что не дюж. Ты визионер. Ты полярную экспедицию Седова отыскал мысленным оком. Отыскал и спас. А покушение на эрцгерцога Франца Фердинанда в Сараево предсказал? Предсказал.

Было, не отрицаю. Но всё это приходило свыше, как озарение, а не как результат систематической работы ума. Что будет дальше — я не знал. Однако, отринув сомнения, я ответил, что беру на себя военное министерство и министерство внутренних дел. Армия и полиция — два столпа, на которых держится империя. Выбор был сделан не без внутренней тревоги.

На том и порешили. Заседание закрылось. Мы разошлись, исполненные самых серьёзных намерений.

Но даже нашему детско-юношескому сознанию было очевидно, что для того, чтобы судить о работе любого министерства, требуются не только благая воля и высокое происхождение, но и солидные знания. Для начала. А затем — опыт, и советы мудрых, бывалых наставников, видавших виды на своём веку. Потому, дабы наша светлая идея не встала в один ряд с прочими инфантильными мечтаниями вроде «убежать к индейцам» или «создать тайное общество полётов на Луну», мы принялись за учёбу. Решились посвятить в наши планы Papa. Он выслушал нас с тем особенным, немного грустным вниманием, которое было ему свойственно, не рассеял наших иллюзий, но и не поддержал их с излишним энтузиазмом. Однако мудро скорректировал наше дальнейшее обучение, придав ему более практический, я бы сказал, государственный уклон. Теперь нам предстояло не просто играть в министров, но и по-настоящему готовиться к роли, которую мы выбрали.

Учиться по индивидуальным планам самым настоящим образом — дело непростое. Но эффективное. Это я понял ещё в двадцать первом веке, на собственном опыте. Но то, что было организовано для нас тогда, в девятьсот четырнадцатом, превосходило все мои прежние представления о педагогическом процессе. Это был, если угодно, уникальный образовательный эксперимент, не имевший аналогов. Нас учили самые компетентные преподаватели России, да что России — всего цивилизованного мира! Нам читали лекции, проводили семинары лучшие умы со всех концов земли. Принцип отбора был прост, прагматичен и потому неоспорим: где лучшая промышленность, самые передовые технологии? В Германии, конечно, и в Северо-Американских Соединённых Штатах. Значит, надлежало выписать профессоров оттуда, пусть даже на короткий срок, дабы они поделились с нами своими знаниями. Где сельское хозяйство поставлено на научную основу, но при схожих, суровых климатических условиях? Опять же в Германии, с её образцовыми поместьями в Восточной Пруссии, и в Канаде. Значит, и оттуда следовало пригласить специалистов. Где лучшая, научная, но консервативная и потому надёжная медицина? В Британии и опять-таки в Германии. Позвать оттуда. Где система образования считалась эталонной для всего мира? Во Франции, с её великими лицеями, и, как ни странно, снова в Германии, с её университетами. И так далее, и так далее. Примечательно и несколько тревожно, что во всех этих списках неизменно, как рефрен, фигурировала Германия. Это многое говорило внимательному наблюдателю о расстановке сил на мировой шкале прогресса и предвещало, увы, не слишком доброе.

Профессора, надо отдать им должное, не отказывались. Ещё бы: платили им поистине по-царски, щедростью, которая могла показаться чрезмерной. Нет, не из казны, — за всё без исключения расплачивался барон А. ОТМА. Но, к чести его деловой хватки, он отнюдь не разорился на этом предприятии — приглашали мы светил науки не на весь год, а, как правило, на неделю, редко — на две. Этого, при интенсивности занятий, оказывалось вполне достаточно для усвоения генеральных линий и основных принципов. И, разумеется, отечественные умы, наши, российские профессора, тоже непременно привлекались к этому своеобразному симпозиуму. Пусть разъяснят, что к чему в местной, русской специфике, в чём приглашённые западные корифеи могут заблуждаться или быть излишне теоретичными, — если они, конечно, заблуждаются. Возникавшие при этом научные споры были подчас чрезвычайно поучительны.

Учились мы интенсивно, баклуши не били — времени на это попросту не оставалось. Ещё бы: каждая минута занятий оплачивалась из нашего собственного кармана, а это, как известно, совершенно иной коленкор, нежели когда платит безличное государство. Это дисциплинирует и заставляет ценить время необычайно. С нами рядом в аудитории, за теми же столами, сидели лучшие ученицы Мариинской гимназии — отобранные по рекомендациям и за особые успехи. Нам ведь в будущем понадобятся умные, образованные помощницы, верно? Я бы, конечно, пригласил и мальчиков из лучших лицеев, но смешанное обучение пока не приветствовалось в приличном обществе, да и, рассудили мы, едва ли от этого будет польза для собственно учёбы: вздохи, томные взгляды — ну их.

Вообще, в моих личных, далеко идущих планах было ускорить получение женщинами полного избирательного права. А то получалась нелепая коллизия: в Финляндии, в составе Империи, оно есть, а на остальной, куда большей территории — нет. Непорядок. Несправедливо. И тогда, рассуждал я, когда женщины станут полноправными гражданками, позиция Звёздного кабинета упрочится несомненно. Я так думал тогда. Возможно, я ошибался в своих политических расчётах — кто из молодости не ошибался? — но не попробуешь — не узнаешь.

В те же самые недели, пока мы погружались в изучение политической экономии и прочих наук, внешняя жизнь, жестокая и неумолимая, напоминала о себе. Papa, потеряв Mama и сам став инвалидом после того злосчастного крушения, сильно изменился. В нём появилась каменная, непрошибаемая твердость, он стал жестче, непреклоннее, словно бы очерствел ко всему, кроме нас, детей. Эта перемена в его характере вскоре проявила себя в полной мере.

Маклакову, тогдашнему министру внутренних дел, человеку умному и энергичному, удалось, наконец, разузнать, что крушение царского поезда было делом рук боевого крыла польских социалистов, той самой партии Пилсудского, что металась между идеями независимости и социалистическим террором. Следы злоумышленников привели сыскное отделение прямиком в Варшаву, где группа боевиков была заблокирована в большом, шестиэтажном доходном доме. Маклаков, получив донесения, готовился к приступу. Надо отдать боевикам должное — в них ещё оставались следы некоего подобия рыцарства: они не стали брать жильцов в заложники, а позволили всем покинуть здание. И лишь после этого начался штурм. Боевики, обречённые, отчаянно отстреливались; к удивлению властей, у них оказались на вооружении не только револьверы, но и пулемёты системы «Максим», и ручные гранаты. Видя упорное сопротивление и неся потери, Маклаков, имея на руках открытый лист, подписанный Государем, — а тот, узнав подробности, был неумолим, — призвал армейскую артиллерию. Под угрозой расстрела дома прямой наводкой из орудий он потребовал немедленной и безоговорочной капитуляции. Боевики, видя бесполезность дальнейшего сопротивления, но будучи фанатиками своего дела, предпочли смерть позорному плену — и подорвались, приведя в действие заранее заложенные заряды. Позднее подсчитали, что в их распоряжении было не менее десяти пудов динамита. Чудовищной силы взрыв не только полностью уничтожил дом, обратив его в груду дымящихся развалин, но и изрядно повредил близлежащие здания. Были, естественно, пострадавшие как среди армии и полиции, так и среди варшавских обывателей.

Либеральные газеты, как российские, так и заграничные, разумеется, подняли истошный вой. «Бесчеловечная операция!», «Пренебрежение жизнями мирных граждан!», «Внесудебная расправа!» — кричали заголовки. С газетами заграничными поделать ничего было нельзя, это была даровая реклама для наших геополитических противников. Но газеты российские получили от министерства внутренних дел строгое предупреждение. Всего одно. Не все, впрочем, этому предупреждению вняли. Те издания, что повторили за своим парижским или лондонским коллегами плач по «жертвам режима» и «пламенным борцам за свободу», были закрыты. Мгновенно и бесповоротно. Безо всякого права на возобновление деятельности. Это был жёсткий, даже жестокий, но в тех условиях, пожалуй, единственно возможный ответ на вызов террора. Papa не дрогнул. И в этом новом его качестве — непреклонного Самодержца, карающего злодеев, — была своя, пусть и мрачная, историческая логика.

Игрушки кончились, сказал Маклакову Papa, и в этих двух словах заключался, пожалуй, новый манифест, ознаменовавший окончание одной эпохи и начало другой, куда более суровой и бескомпромиссной. Сказал он это тихо, почти буднично, но мы все почувствовали ледяное дыхание окончательного решения. Это была не метафора, а констатация факта, подобная щелчку фотографического затвора. Или затвора винтовки?

Он, человек по складу ума военный, всегда предпочитавший действие рефлексии, теперь погрузился в чтение — но не то, которое служит для развлечения. Он приказал доставить себе из архивов старые, пожелтевшие от времени репортажи об убийстве короля Александра и королевы Драги Обреновичей в белградском дворце. И затем — все материалы о сараевских убийствах, которые всего несколько недель назад потрясли мир. Papa, конечно, знал об этих событиях и раньше, но знал как политик, отстранённо, как о пешках в сложной дипломатической партии, где смерть — лишь один из возможных ходов. Теперь же, как безутешный вдовец, увидевший собственную жену, изуродованную крушением, он смотрел на всё это в ином, трагическом свете. Гибель мужчин на троне — издержки опасной профессии монарха, как ни цинично это звучит. Но страшная, зверская гибель королевы Драги, затоптанной и изрезанной заговорщиками, и смерть Софии, умершей почти на руках у мужа, — это было нечто иное, что задевало его за живое, било по внезапно оголенному нерву. Особенно возмутило его, как человека чести, то, что Дмитриевич, тот самый Апис, лично участвовавший в убийстве Драги и подготовивший сараевское покушение, продолжал считаться в Сербии едва ли не национальным героем и спокойно служил в высоком чине. Это было уже вне всяких рамок приличия, это пахло каким-то новым, варварским миропорядком, где цареубийство возводилось в доблесть.

И его отношение к австрийско-сербскому конфликту, изменилось в корне. Раньше в ходу была традиционная парадигма: Россия — защитница славянских братьев. Теперь же он спрашивал себя и других: Что? Воевать, проливать кровь русских солдат и офицеров за тех, кто убивает женщин? За тех, кто возводит убийц в ранг героев?

Это был вопрос не политический, а глубоко человеческий, и ответ для Papa был очевиден.

Papa дал длительную приватную аудиенцию австрийскому посланнику. Не знаю доподлинно, о чём они говорили с глазу на глаз — Papa принял беспрецедентные меры к тому, чтобы разговор никто и ни при каких обстоятельствах не мог подслушать. Даже я. Но результаты этой аудиенции не замедлили сказаться и были более чем красноречивы. После этой встречи в австрийских и германских газетах, ещё вчера полных антироссийских шпилек, как по мановению волшебной палочки, появились материалы о священном праве на возмездие. Недавний штурм дома в Варшаве в их подаче волшебным образом превратился из «зверской расправы» в образцовую «полицейскую операцию по ликвидации притона опаснейших убийц и террористов». В свою очередь, из российских газет, столь же внезапно и тотально, исчезли все патриотические призывы о немедленной помощи «братьям-сербам». Совершенно, как будто их и не было никогда. Это была блестящая, тихая дипломатическая операция, показавшая, что у старой Европы ещё есть общий язык — язык интересов.

И ещё одно исчезновение стало частью этой новой, молчаливой политики. Бесследно исчез Пилсудский. Исчез — и всё. Его не оказалось в его краковской квартире, его не было на явках, его не было нигде. Лондонские и парижские леволиберальные газеты, конечно, сразу же завопили, что он был похищен агентами русской охранки. Но ни Россия, ни Австро-Венгрия на эти крикливые сообщения не отреагировали ни единым словом. Полное, презрительное молчание. Что ж, как говорится, французы лают, ветер носит. Судьба одного революционера, пусть и известного, была ничтожной платой за новый роббер большой политической игры.

Месть, холодная и расчётливая, пригасила в Papa жгучий гнев, но он уже не смог стать прежним — тем жизнерадостным, увлечённым охотой и семейным уютом человеком. Он словно бы покрылся броней и ушёл в себя. Вместо прогулок и развлечений он стал задумываться. Много, очень много читал, и теперь это был не Конан-Дойль и не Гоголь, а Спенсер, Рассел, Уэбб и прочие авторы, чьи имена я знал лишь понаслышке. Я, движимый любопытством, честно пробовал вникнуть в эти труды, понять, о чём там пишут, — но понял немногое. Современная философия оказалась слишком туманной и отвлечённой для моего незрелого ума. С меня вполне хватало диалектического материализма с марксистской политэкономией, из которых я, впрочем, тоже успел почерпнуть лишь самые вершки.

Каждый день, невзирая на погоду, Papa совершал один и тот же ритуал. В сопровождении верных Питера и Поля он выезжал в парк, где педантично повторял те самые маршруты, по которым когда-то гулял с Mama. Нас с собою он не звал, напротив, если мы случайно встречались у него на пути, он сворачивал в сторону. Мы быстро осознали его желание остаться наедине со своей памятью и старались не попадаться ему в час прогулки.

Но он по-прежнему уделял нам полчаса утром, за завтраком, и час вечером, после чая. И теперь это было не просто семейное времяпрепровождение. Он внимательно, порой с лёгким удивлением, выслушивал наши суждения, доклады «звёздного кабинета». Сначала, вероятно, из вежливости, из родительского интереса, но с каждым разом — всё серьёзнее и внимательнее. Три года нашей интенсивной учёбы под руководством лучших умов мира явно не прошли даром. Мы говорили уже не детскими голосами.

Да и почему бы ему было не прислушиваться? Ольге шёл уже двадцать второй год, Татьяне — двадцать первый, Марии — девятнадцатый. Это были взрослые, блестяще образованные девушки, с острым умом и, что важно, с не зашоренным официальными доктринами взглядом на мир. Анастасия, конечно, была ещё молода, не говоря уже обо мне, но мы вовсю творили, выдумывали, пробовали — и, что самое главное, у нас получалось. Книги, издаваемые под эгидой «Барона А. ОТМА», а теперь и наши фильмы расходились не только по России, но и пользовались успехом в Европе. А последняя наша картина, «Маска Зеро», и вовсе неожиданно понравилась в Северо-Американских Соединённых Штатах, за прокат которой тамошние кинодельцы заплатили нам две тысячи долларов. Для Государя сумма, разумеется, пустячная, но Papa было приятно сознавать, что людям нравится наше творение, что они просят ещё и ещё. Это был успех, измеряемый не в деньгах, а в реальном, осязаемом признании.

Теперь Papa стал приглашать нас — сперва осторожно, потом всё увереннее — на свои встречи с министрами настоящими. Пока только послушать, сделать заметки в блокнотах. А иногда, переглянувшись с ним и получив кивок, — и сказать своё, «звёздное» слово. Пока иногда. Но и это было уже совсем иным уровнем игры. Игрушки, действительно, кончились. Начиналось настоящее.

Глава 3

2 сентября 1917 года, суббота

Экономика должна!

Я пригласил вас, господа!

Н. В. Гоголь, «Ревизор»

Войдя вслед за сестрами в просторный, но отнюдь не роскошный кабинет Papa в Александровском дворце, я первым делом заметил фигуру Владимира Николаевича Коковцева. Премьер-министр при нашем появлении немедленно встал. Не резво, конечно, — ему все-таки шестьдесят пять, возраст, когда каждое движение обдумывается и взвешивается, особенно если совершается оно перед лицом монарха и его семьи. Но встал с той подчеркнутой, почти машинальной почтительностью, что была вбита в людей его поколения и чина как аксиома, не требующая доказательств.

— Сидите, сидите, Владимир Николаевич! — произнес Papa, его мягкий, чуть глуховатый голос подтверждал слова легким, успокаивающим жестом руки.

Однако Коковцев, маленький, сухонький, с аккуратной седой бородкой и умными, усталыми глазами, продолжал стоять, вытянувшись в струнку, с тем особым выражением лица, в котором и почтительность, и собственное достоинство, и вековая привычка к ритуалу. Он оставался в этом положении до тех пор, пока мы, соблюдая некую негласную иерархию, не расселись по местам. Да и как он мог позволить себе сесть, пока Великие Княжны, пусть и юные, но носительницы императорской крови, оставались на ногах? В этом простом, почти мгновенном эпизоде заключалась вся суть той невидимой, но несокрушимой клетки протокола, что опутывала нашу жизнь, превращая каждое движение, каждое слово в символическое действо.

Наше появление в кабинете во время важных аудиенций было тщательно обдуманной маленькой хитростью, обговоренной с Papa. Мы нарочно заходим ровно на пять минут позже назначенного начала. Этот промежуток был своеобразной рессорой. Если вдруг предмет беседы оказывался по каким-либо причинам не предназначен для наших ушей — будь то нечто особенно щекотливое, или мрачное, — Papa нажимал особую кнопку. Тотчас же в приёмной дежурный офицер мягко, но непреклонно преграждал нам путь: «Ваши императорские высочества, сегодня, к сожалению, режим максимальной секретности». И нам ничего не оставалось, как, переглянувшись с легким вздохом разочарования, отправиться заниматься делами собственными, а не государственными. Впрочем, случалось это редко. Подобная мера предосторожности вступала в силу, когда речь заходила о делах поистине грязных, о тончайших дипломатических интригах или в самом деле особо секретных, например, во время встреч с графом Пурталесом — тот нередко настаивал на полной конфиденциальности, с глазу на глаз. Только он и Papa. Питер и Поль за спиной Papa в такие минуты как бы не в счет; германский посланник похоже, и вовсе не считает их за людей, а лишь за деталь интерьера.

Сегодня, однако, барьеров на нашем пути не возникло. Мы были допущены к большому круглому столу красного дерева, стоявшему метрах в пяти между массивным письменным столом Papa и бильярдом. Да, бильярдный стол по-прежнему стоял здесь, и его присутствие в рабочем кабинете главы огромной империи было многозначительным символом. Papa упорно не желал убирать его, всем своим видом показывая, что нынешнее его состояние — временное, вынужденное, не более чем досадная пауза в жизни. Ведь бывают же чудеса? Редко, но бывают, — словно бы спрашивал он у своих врачей, Лечения в Ливадии, казалось, пошли впрок, и в его глазах вновь теплилась надежда. Медицинские светила, Раухфус, Федоров, Боткин, почтительно соглашались, качали головами, прописывали новые снадобья, ванны, массаж, токи дарсонваля и прочие методы, от новейших к древним и обратно. Что же им ещё оставалось делать? Врач, даже лейб-медик, обязан оставлять своему высокому пациенту хотя бы крошечный кусочек надежды, пусть самой призрачной. Так уж было заведено в медицинском мире начала двадцатого века, особенно если пациент этот помазанник Божий.

Мы быстро, почти бесшумно прошли по ковру, вполголоса, почти шепотом, поздоровались с премьер-министром и быстренько расселись по местам, образовав своим полукругом нечто вроде живого экрана, обращенного к отцу. Ольга, Татьяна, Мария и я. Анастасия на сей раз отговорилась — у неё, мол, гостит мадам Беккер, и потому чувствует она себя неважно. Хотя я думаю, ей просто не терпится поскорее посмотреть отснятый сегодня материал новой фильмы о Маске Зеро.

Коковцев, дождавшись нашей посадки, наконец позволил и себе опуститься в кресло и так, сидя, немедленно продолжил прерванный доклад. Сидеть в присутствии императора — привилегия невиданная, огромная, доступная лишь немногим избранным. Но Владимир Николаевич ею, безусловно, удостоен. В самом деле, в ногах правды нет. А Papa, я знал, нужна была именно правда, одна только суровая и неприкрашенная правда, какую он, увы, слышал все реже и реже.

Сестрицы, подражая отцовской деловитости, торжественно разложили перед собой изящные бювары, сняли золотые колпачки с «вечных» ручек «Waterman» и приготовились внимательно слушать и тщательно записывать. Они вели свои дневники, фиксируя в них не только события дня, но и услышанные мнения, — своеобразную летопись, которая, быть может, когда-нибудь станет достоянием истории.

Я же раскрыл альбом для зарисовок. Писать я предпочитаю карандашом, вернее, тремя разными карандашами, которые всегда лежат у меня в пенале: мягким, средним и потверже. Но пишу я, признаться, редко. Гораздо чаще я рисую — потому и карандаши. Самые важные, показавшиеся мне значимыми слова или фразы я лишь кратко набрасываю на полях, а потом, при нужде, сверяюсь с подробными записями Ольги. Записи из дворца выносить строжайше запрещено, даже в наших комнатах они хранятся в специальных шкафчиках под замком. А вот альбом с рисунками мне разрешено брать с собой и в Кедровый Терем, и на пленэр, правда, лишь в пределах ограды Александровского Парка. Впрочем, даже если бы ловкий шпион сумел им завладеть, он не выудил бы из этих страниц, испещренных набросками деревьев, собак, кораблей и лиц сестер, сколь-либо ценных секретных сведений. Мои рисунки — дело открытое. Я их регулярно помещаю в «Газетке» и, что куда важнее, в специальных выпусках новой серии «Маска Зеро», плати двадцать копеек, и путь в мир фантастики и приключений открыт. Шпионам даже в Россию ехать не нужно — с небольшой задержкой в неделю свежий номер появляется в Берлине, Лондоне, Вене, Париже, Риме и прочих европейских столицах. Меня как-то спросил один из министров (Маклаков, если вам интересно): что это вы, Ваше Императорское Высочество, так усердно рисуете? Неужто виды царскосельских парков? — Деньги, Николай Алексеевич, — ответил я ему. — Рисую самые что ни на есть настоящие деньги. И в самом деле, каждый новый выпуск приносил барону А. ОТМА — нашему общему псевдониму, составленному из первых букв имен, — около тридцати тысяч полновесных российских рублей чистого дохода. А каждый рубль по-прежнему содержит в себе семьсот семьдесят четыре миллиграмма чистого золота — в пересчете на стопроцентный драгоценный металл. Популярны наши выпуски, и в Европе, и даже за океаном.

Ирония ситуации заключалась в том, что речь как раз и шла об этих самых золотых рублях. Владимир Николаевич, слегка покачивая в руках золотым пенсне, излагал суть нового предложения, робко высказанного на заседании совета министров: прекратить, ввиду тревожной международной обстановки и роста внутренних расходов, свободное обращение золотых монет, изъять их из обращения и перейти от рубля металлического, звонкого, вечного, к рублю бумажному, обеспеченному, как значилось в проекте, «всем достоянием Державы Российской». Я наблюдал за лицом отца. Оно оставалось непроницаемо-спокойным, но в уголках губ я уловил едва заметную, знакомую лишь нам, его близким, горькую складку. Он смотрел в окно, на желтеющие листья деревьев, и, казалось, видел там нечто большее, чем прожекты финансистов. Видел тень грядущего, тень того незримого рубежа, за которым кончается имперское величие, отлитое в золоте и серебре, и начинается зыбкий, ненадежный мир бумажных обещаний и кредитных билетов, мир, где само слово «обеспеченность» становится лишь фигурой речи, призраком, за которым маячит уже не призрачная пропасть нищеты.

Признаться, я не силен в экономике. Я, собственно, ни в чем особо не силён, если уж быть до конца откровенным. Нет, мои почтенные преподаватели тратили на меня время отнюдь не даром, даже очень не даром, и я честно всё не только записывал в свои тетради, и не только заучивал их лекции, но и искренне, от всей души пытался понять запутанные хитросплетения мировой истории, высшей математики или финансовых законов. Временами мне даже казалось — эврика! — всё, наконец-то понял! Но проходило несколько часов, а то и минут, и эти ясные, кристальные схемы начинали мутнеть, расплываться, и смутные, как придворные сплетни, сомнения вновь начинали терзать мою совесть и ум. Казалось, истина ускользает, подобно карасям в пруду Александровского парка, которых я некогда пытался ловить с Колей Деревенко.

Вот и с этими деньгами, с финансовой системой, царившей в нашем отечестве, было не все ясно. Золотой рубль — ведь это же прекрасно! Это же весомо, грубо, зримо. Кубышке, набитой золотыми пятерками и десятками, и зарытой в саду меж корней яблони или под половицами кабинета, не страшны никакие денежные реформы, никакие правительственные циркуляры. Ни один министр финансов, сколь бы хитер он ни был, не может в одно прекрасное утро явиться к своему монарху и сказать: Ваше Величество, всё, с сегодняшнего полудня золотые не стоят ровным счетом ничего! Переходим на юани или на папуасские ракушки!. Нет, с золотом такой фокус не пройдет. Оно вечно. Оно — мерило всего.

Там, в двадцать первом веке, мне постоянно попадалась реклама: храните сбережения в золотых слитках, начиная аж с одного грамма. Слиток в один грамм! Смехотворная, почти неразличимая крупица. А здесь, в нашем семнадцатом году века двадцатого, в одной-единственной десятирублевой монете золота содержится в семь раз больше. Бери да храни! Нет, конечно, десять рублей — сумма для простого человека не маленькая, но и не запредельная. Обыкновенный учитель обыкновенной гимназии получает ежемесячное жалование, которое, будучи переведено на вес драгоценного металла, равняется пятидесяти граммам чистого золота. Мало-мальски квалифицированный мастеровой, тот же слесарь или токарь на хорошем заводе, — двадцати пяти граммам. Чистого золота, заметьте, не какой-нибудь пятисотой пробы. Прекрасно? Отлично! Это ли не свидетельство прочности и процветания Империи?

Но здесь-то и кроется главная загогулина, как говаривал мой наставник по экономике. То, что хорошо для отдельного человека, для правительства зачастую представляет сущую обузу. Власть имущим порой хочется, ох как хочется, запустить руку в карманы своих же подданных, облегчить их махом, сразу, и побольше! Взять, да и надуть весь народ разом, объявив бумажки, лежащие в кошельках, не более чем фантиками, — куда как соблазнительно! Разумеется, лишь в случае высочайшей государственной надобности, для пользы самой же одураченной толпы. Можно, конечно, и пообещать, что лет через двадцать, через тридцать, всё непременно вернут, а там — кто ж вспомнит? Время — лучший лекарь и для финансовых ран. С золотом подобное провернуть невозможно, а с бумажками — запросто. Бумага всё стерпит.

Но Papa, слава Богу, придерживается иного мнения. Он глубоко, непоколебимо верит, что Государь — это прежде всего Божий помазанник, а не вор-карманник с Сенного рынка, и частенько, бывало, повторяет за моим камердинером, Михайлой Васильевичем, меткую малороссийскую поговорку: «Який цар, такі і гроші». Если деньги у нас честные, золотые, весомые, то и царь, и вся власть его — честная, надежная, золотая. И, похоже, оба — и камердинер, и Император Всероссийский — по-своему правы. Разного рода опросы, негласные, неформальные, проводимые через охранное отделение и прочие конторы, показывали, что в массе своей народ царскому слову верит безоговорочно, и царским деньгам — как золотым, так и бумажным — тоже. Ладно, опросы — дело темное, тут респондент всегда может из угодливости или страха приврать. Но вот Коковцев, человек сухой и дотошный, привел железные, не подлежащие сомнению факты: на руках, а точнее, в карманах, портмоне и знаменитых народных кубышках у населения находится золотой монеты аж на пятьсот миллионов рублей, а государственных кредитных билетов — на полтора миллиарда с лишком. И при этом всякий может беспрепятственно обратиться в любую казенную контору или банк и обменять эти самые бумажные кредитки на звонкую, солнечно-желтую монету. И что же? Золота в подвалах Министерства финансов хватало, чтобы честно, без сучка и задиринки, рассчитаться со всеми предъявителями. Значит, что? Значит, народ этим самым казначейским билетам верит. Да и, право, это куда как удобнее: золотые монеты вечно норовят то проскользнуть в дырку в кармане, то закатиться под комод, да и вообще, сто рублей — это ведь восемьдесят граммов металла, а тысяча — так и вовсе два целых фунта! Тяжёлая ноша. А кредитный билет положил в изящный бумажник, и гуляй себе по Невскому налегке.

Я слушал этот неторопливый, размеренный обмен мнениями между Papa и министром, а сам тем временем автоматически водил карандашом по странице альбома. Постепенно Владимир Николаевич Коковцев стал превращаться под моей рукой в ловкого циркового жонглера, лихорадочно работающего с целой полудюжиной огненных факелов, на которых появились надписи: «промышленность», «транспорт», «армия», «просвещение», «здоровье», «займы». На самом деле статей расходов, конечно, куда больше, но для художественного беспорядка на рисунке хватило и шести. Премьер-министр стоял при этом на огромной, видавшей виды бочке, которая к тому же успела рассохнуться, и часть её содержимого уже успела высыпаться на паркет. На бочке было написано «Порох». Поодаль угадывались наши, сестер и мои, фигуры за столом. Papa я изображать не стал — Государя всуе, в качестве персонажа карикатуры, не рисуют. Я не рисую.

Затем речь перешла к запрете спиртных напитков. В воздухе уже давно витала эта идея, многим реформаторам и общественным деятелям хотелось, чтобы Papa издал высочайший указ, и трезвость раз и навсегда стала бы нормой жизни для многомиллионной России. Его даже стыдили — мол, стыдно и грешно пополнять казну за счет водки, этого народного проклятия. Спаивать население — дело небогоугодное и недостойное великой державы. Взять, да разом отменить!

И здесь, к легкому, думаю, удивлению Коковцева, слово неожиданно взяла Татьяна. С позволения Papa, разумеется, который лишь кивнул, с любопытством глядя на нее поверх пенсне. Он перестал стесняться близорукости, что близорукость, когда ноги не ходят…

— Владимир Николаевич, — голос у нее был спокойный, ровный, без тени девичьей робости, — мне помнится, что в прошлом году одни только продажи алкоголя принесли в казну один миллиард сорок три миллиона рублей. Не так ли?

Премьер-министр, слегка опешив от такой осведомленности, поспешно заглянул в свою докладную записку, хотя, несомненно, и так знал эти цифры наизусть.

— Именно так, Ваше Императорское Высочество. Цифра поразительно точная.

— И эти суммы являются лишними? — продолжала расспрашивать сестра, чуть склонив голову набок. — Совершенно-совершенно лишними, от которых можно отказаться без малейшего ущерба для бюджета?

— Нет, Ваше Императорское Высочество, увы, но это не так, — покачал головой Коковцев, и в его голосе послышались знакомые мне по прежним заседаниям нотки утомления от необходимости в очередной раз объяснять очевидное. — Эти суммы составляют… — он вновь заглянул в бумаги, хотя цифра, без сомнения, стояла у него перед глазами, — суммы составляют ровно двадцать три процента всех наших бюджетных поступлений. Почти четверть.

— И каким же именно образом, — не отступала Татьяна, глядя на него своими ясными, серьезными глазами, — планируется восполнить этот ущерб, если закон все-таки будет принят? Где взять этот недостающий миллиард?

Владимир Николаевич развел руками, и в этом жесте была вся безысходность государственного мужа, зажатого между благими порывами общественности и суровой арифметикой казначейства.

— Забота о народном здоровье и нравственности, Ваше Императорское Высочество, требует подчас некоторых жертв, которые, будем надеяться, быстро окупятся в будущем. Таково мнение многих уважаемых общественных деятелей. А что касается ущерба… — он слегка помедлил, — ущерб предполагается компенсировать умеренным поднятием акцизов на некоторые иные продукты массового потребления: сахар, табак, чай…

В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Я взглянул на отца. Он снял пенсне и задумчиво потер переносицу. В его усталом, но спокойном лице я прочел то самое вечное противоречие, которое, вероятно, и составляет главную суть власти: выбор между благим намерением и тяжелой, неудобной, но необходимой реальностью. А я в это время уже дорисовывал рядом с жонглером Коковцевым новую фигуру — человека профессорской наружности, похожего на Милюкова, с плакатом «Трезвость — норма жизни», который пытался выбить из-под ног премьер-министра ту самую бочку с порохом.

Картина выходила занятная.

— На сахар, табак и чай? А потом на хлеб, мясо, масло? — продолжила Татьяна, её голос, обычно такой мягкий, теперь звучал отчетливо и твердо, словно стальной стержень, обернутый в бархат. — Хороша забота о народе! И, признаться, мне бы очень хотелось взглянуть на предварительные расчеты вашего министерства, Владимир Николаевич. Это во-первых. А во-вторых, — она слегка подняла указательный палец, — привычку пить водку, сложившуюся веками, одним царским указом не отменишь. Это попросту невозможно, хотя, безусловно, было бы замечательно. Законы экономики, увы, куда как устойчивее монарших повелений. Будет спрос — непременно найдется и предложение. Люди потратят на спиртное те же, если не большие, деньги — запретный плод, как известно, всегда дороже плода дозволенного. Только деньги пойдут уже не в казну, не на государственные нужды, на дороги, школы, армию, а прямиком в карманы подпольных дельцов, шинкарей и контрабандистов. Сомневаюсь, что подобная мера может быть сочтена экономически целесообразной.

Эстафету немедленно, почти без паузы, перехватила Мария, её доброе, круглое лицо было сосредоточенно и серьезно. Она, как всегда, опиралась на сухие, выверенные цифры, которые, бывало, запоминала с одного взгляда.

— И в-третьих, Владимир Николаевич, — начала она, и Коковцев, уже изрядно опешивший от такой осведомленности августейших дочерей, повернулся к ней, — в прошлом году только в одном Санкт-Петербурге, по данным, предоставленным Городской Управой, от некачественного, поддельного алкоголя пострадали восемьсот семьдесят два человека. Из них триста десять полностью и безвозвратно потеряли зрение, а девяносто шесть — скончались в страшных муках. И это — при доступности и относительной дешевизне фабричного алкоголя, произведенного под строгим государственным надзором и акцизным контролем. Если же казённая водка станет недоступной, число отравившихся суррогатами — древесным спиртом, политурой, всякой прочей омерзительной химией — возрастет, по моим скромным прикидкам, в разы. Мы получим не трезвость, а настоящую эпидемию отравлений.

Тут настал и мой черед. Я отложил карандаш и, чувствуя на себе одобрительный взгляд сестёр, вступил в беседу.

— А что, если поступить иначе? — предложил я, стараясь говорить так же размеренно и деловито, как они. — Сначала провести, так сказать, натурный эксперимент. Взять одну губернию, не самую богатую, но и не самую бедную, и ввести сухой закон только на её территории. Строго, но под наблюдением. И посмотреть, что из этого выйдет через год. Проверить всё основательно: и бюджет, и здоровье населения, и уровень благосостояния, и состояние преступности… чтобы всем стало окончательно ясно — да, это благо, и тогда можно двигаться дальше.

Коковцев, уже, кажется, смирившийся с тем, что совещание ведется не только с монархом, но и с его отпрысками, вежливо поинтересовался:

— А какую именно губернию вы предлагаете избрать для сего эксперимента, Ваше Императорское Высочество?

— Выберите сами. Какую не жалко, ту и берите— брякнул я с свойственной мне непосредственностью.

— Стоп, — Papa негромко, но твердо хлопнул ладонью по столу. — Без выпадов, Алексей, без ехидства. Говорим о деле серьезно.

— Слушаюсь, — я немедленно склонил голову в знак покорности родительской воле.

— А вообще-то, — задумчиво произнес Государь, снова надевая пенсне и обращаясь к Коковцеву, — идея, в сущности, неплоха и вполне в духе времени. Продумайте, Владимир Николаевич, этот вариант. Возьмите две более-менее схожие по экономическим и демографическим показателям губернии — скажем, в Центральной России. В одной введем полный запрет на продажу алкоголя, в другой оставим все как есть. И через год тщательно сравним достижения и потери. Если польза для народа и казны будет очевидна и перевесит неизбежные издержки, — он вздохнул, — тогда распространим этот «сухой закон», как его выразил Алексей, ещё на одну-две губернии. Это не нанесет бюджету Империи сокрушительного удара. И так, постепенно, осторожно, от пользы к пользе, будем двигаться вперед. Если, конечно, — он повторил свою оговорку, — она, эта самая польза, на деле обнаружится.

Дальше пошли малоинтересные для меня министерские тонкости и расклады, но с меня было и этого довольно. Наше маленькое выступление мы, разумеется, отрепетировали загодя, ещё вчера, обсудив все доводы за и против. Проблема запрета алкоголя регулярно поднималась и в Думе, и в прессе, и так называемыми общественными деятелями, чье прекраснодушие часто граничило с полным отрывом от реальности. Прекрасные мечты, но вечный вопрос — за чей счёт? Любопытно, что многие из самых рьяных поборников трезвости, как явствовало из конфиденциальных отчетов о думских буфетах, которые мы с позволения отца запросили, сами были не прочь пропустить рюмочку-другую-пятую. Но им, конечно, можно — они люди просвещенные, они-то уж знают меру, они не сопьются. Простому же народу, выходит, доверять нельзя.

Перед тем как отпустить премьера, Papa неожиданно обернулся ко мне:

— Алексей, а ты не покажешь нам свое… гм… творчество?

Я, конечно, показал. Не для себя ведь творю, в конце концов, а для людей, чтобы видели и понимали. Встал, и положил альбом перед Papa.

Тот посмотрел на рисунок, слегка усмехнулся в усы и передал его Коковцеву:

— Что скажете, Владимир Николаевич? Не в бровь, а в глаз?

Премьер-министр, он же министр финансов, долго и молча рассматривал изображение жонглера, балансирующего на пороховой бочке, потом медленно покачал головой, и на его усталом, аскетичном лице появилась слабая улыбка:

— Да… Едко. Очень едко, Ваше Императорское Высочество. Но, увы, по сути — верно. Работа министерства финансов в самом деле порой напоминает цирковое представление на арене, под которую вот-вот готовы подложить динамит. Непростая она, тяжелая, ответственная, любой наш просчёт может обернуться настоящей катастрофой для миллионов. Но будем надеяться, нам и на сей раз удастся удержать равновесие и не уронить… бюджет.

Когда Коковцев, наконец, удалился, Papa снова повернулся ко мне, и в его глазах читалось уже не отеческое снисхождение, а деловое любопытство:

— Скажи, Алексей, ты хочешь поместить эту свою карикатуру в очередном номере «Газетки»?

— Нет, любезный Papa, — ответил я вполне серьезно. — Не хочу.

— Ну, хоть на этом спасибо, — усмехнулся он.

— Мы, Papa, затеваем новый проект, — сказал я, боковым зрением видя, как сёстры одобрительно кивают. — Мы думаем открыть новое издание. Ежедневную газету для молодых людей России. От пятнадцати до двадцати пяти лет. И для всех тех, кто чувствует себя молодым, и хочет понимать, что происходит в стране и в мире. Общероссийскую. Интересную. Умную. И, конечно, — я посмотрел на него прямо, — глубоко патриотическую.

— Вот как? — Papa откинулся на спинку кресла, сложив руки на груди. — Это уже не шутки? Мыслите широко.

Я знал, о чем он думает. Новые газеты в России теперь открыть было делом сложным. Требовался солидный залоговый фонд на случай будущих цензурных нарушений, нужно было поручительство влиятельных и благонадежных лиц, требовалась подробнейшая, «соответствующая времени» программа, согласованная с Главным управлением по делам печати. И решал в конечном итоге, быть или не быть, лично он, Государь Император. Сначала давалось временное разрешение — на месяц, потом, в случае благополучия, — на полгода, потом ещё на полгода, и только затем, после многократных проверок, — бессрочное. Первое же крупное нарушение влекло за собой гигантский штраф, второе — немедленное и бесповоротное закрытие издания. И я прекрасно понимал, что ни о каких поблажках для нас, даже если учредителями будут Великие Княжны и Наследник Цесаревич, речи идти не могло. Напротив, спрос с нас будет строже, чем с кого бы то ни было.

— И как же вы назовете вашу газету? — спросил Papa, и в его голосе я уловил неподдельный интерес.

— Очень просто, любезный Papa, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — «Пионерская правда».

Он на мгновение задумался, пробуя это название на вкус.

— «Пионерская»… От французского «pionnier» — первопроходец, зачинатель. Звучит… современно. А «правда» — слово хорошее, русское, твердое. «Пионерская правда»… — Он кивнул. — Ладно. Готовьте вашу программу. Мы её изучим.

Глава 4

15 сентября 1917 года, пятница

Короткий вояж

— До сих пор в ушах звенит, и слышу плохо, — пожаловался Коля, с детской непосредственностью хмурясь и потирая ухо ладонью.

— Говорил тебе Михайло Васильич — рот открывай во время выстрела, — напомнил я, откладывая в сторону карандаш. — Звуковая волна тогда ударяет с меньшей силой, давление выравнивается.

— Ага, и буду я на карточке с открытым ртом, очень нужно! — фыркнул он, и в его глазах мелькнуло упрямство, смешанное с обидой. — Я уж лучше потерплю.

Казалось бы, что такого? Коля Деревенко был моим гостем, моим товарищем, и, в некотором роде, моим спасителем, принявший три года назад пулю, предназначенную мне. Я захватил его с собой для компании: цесаревич не должен быть одиноким. Коле такое путешествие — праздник, будет о чем рассказать и родным, и друзьям в гимназии. Простая душа! В нем было что-то незамысловатое, но и прочное, земное, что так редко встречалось в моем ближайшем окружении. Его присутствие напоминало о мире, существовавшем за пределами дворцовых ковров и гвардейских мундиров, — мире, который и есть подлинная Россия.

Фотографировались мы, разумеется, вместе. Инициатором сего предприятия выступил третий член «пионерской группы», как мы в шутку называли наше трио, Аркаша Столыпин. Имя его отца, великого реформатора, трагически погибшего на моих глазах, навсегда осталось в истории; сыну же его, моему сверстнику, судьба уготовила иной путь — путь наблюдателя, запечатлевающего мгновения. Сейчас он находился в вагоне F, в особом фотографическом купе, устроенном на скорую руку с истинно русской смесью находчивости и безалаберности. Там, в полумраке, при красном свете фонаря, он проявлял пластинки и печатал карточки контактным способом, погруженный в таинство фотохимических реакций.

— Закажи сельтерской, помогает, — посоветовал я Коле, видя его страдания.

— А можно? — в его голосе прозвучала та робкая надежда, с которой дети всегда относятся к возможности нарушить заведенный порядок.

— Можно! — ответил я с той легковесной властностью, какая доступна лишь тому, кто знает, что любое его «можно» немедленно превратится в реальность.

Коля с видом заговорщика осторожно снял с рычага настенного телефона-вертушки тяжелую черную трубку, но звонить не торопился, обдумывая что-то. Его лицо озарилось новой мыслью.

— А… А мороженое можно?

— Можно, — улыбнулся я. — Но смотри, чтобы не вышло, как в прошлый раз.

«Прошлый раз» уже успел стать частью нашего дорожного фольклора. Тогда Коля, опьяненный внезапно свалившейся на него свободой выбора, потребовал к чаю три трубочки с кремом, пирожное «безе» и двойную порцию шоколадного пломбира. Результат был предсказуем и плачевен: легкое, но впечатляющее несварение желудка. Однако в обстоятельствах семнадцатого года даже детское обжорство могло быть истолковано превратно. Сопровождающие, вечно пребывающие в состоянии тревожного ожидания, пришли в смятение: а вдруг это не просто следствие обжорства, а самое что ни на есть изощренное покушение на цесаревича через отравленные сладости? Расследование, разумеется, ничего не выявило, кроме излишнего усердия кондитера, но осадок остался.

И ведь его понять можно, Колю: сладости дома ему давали лишь по великим праздникам. Отнюдь не от бедности — доктор Деревенко, человек известный и уважаемый, брал по пятидесяти рублей за визит, и отбоя от пациентов у него не было. Причина иная — просто не принято баловать детей в одна тысяча девятьсот семнадцатом году. В воздухе пахло грозой, и в таких условиях строгость воспитания казалась едва ли не гарантией прочности нравственных устоев. Вот Коля и пользовался случаем, словно предчувствуя, что дни этой прекрасной, но хрупкой жизни могут и оборваться.

Заказанное принесли, как и полагалось, двое. Таков был непреложный протокол безопасности: один лакей нес поднос с едой, другой шел следом, не спуская с первого глаз. Считалось, что при такой системе шансы на сговор — дабы подсыпать яд или, в более прозаическом варианте, просто плюнуть в тарелку, — сводятся к нулю. То есть не сводятся, а попросту отсутствуют. Ирония этой бесконечной осмотрительности, этого паутинного кружева предосторожностей, плетущегося вокруг нашей жизни, становилась мне все более очевидной. Казалось, мы защищались от теней, в то время как настоящая опасность зрела где-то вовне, среди тех, кто хотел весь мир разрушить, а уж затем построить такое, что все ахнут в изумлении.

Пока Коля, счастливый, сражался с мороженым, оставляя на шоколадной поверхности пломбира аккуратные следы ложки, и запивая сладость солоноватой сельтерской водой с пузырьками, я занимался делом. На столе передо мной лежал черновик репортажа из Энского дивизиона полевой тяжелой артиллерии. «Любимый город может спать спокойно» — так я решил назвать материал. С фотографиями, разумеется. Аркаша запечатлел грозные шестидюймовые гаубицы на учениях, орудийные расчеты в момент заряжания, клубы дыма и огня выстрела. И вот во время одного из залпов полубатареи — это три орудия — он сфотографировал и нас с Колей. И нет, разинутого рта у меня на снимке не будет: я, наученный Михайло Васильевичем, успел его закрыть уже после оглушительного грохота, и лишь тогда щелкнул затвор. Диафрагма 3.5, выдержка 1/30 секунды — Аркаша, как всегда, точен. Съемка велась на пластинки 6×9 сантиметров фотографическим аппаратом «Москва», производства Первого Московского Оптико-Механического Предприятия.

Название это — «Московского» — звучало в те дни с известной долей иронии. Семьдесят процентов капитала предприятия были германскими, технологии — целиком заимствованными у компаньонов, а объективы так и вовсе завозились из Германии. В народе, не без ехидства, сложили поговорку: «На Клязьме трудится народ, а весь доход — в Германию». Положение, знакомое для России на протяжении столетий: вечная догоняющая, вечный ученик. И за всем тем продолжали считать себя самым мудрым народом в мире.

Но, во-первых, доход в Германию уходил далеко не весь, а, во-вторых, — дайте срок, дайте срок… Сейчас главное было не в сиюминутной прибыли, а в создании тех самых квалифицированных кадров, которые в будущем смогут обойти учителей. А почему немцы учили? Ответ лежал на поверхности: экономическая целесообразность! За ту же работу нашему Петру или Ивану можно платить втрое меньше, чем Михелю или Фрицу на его родине. А за двести, а то и триста процентов прибыли, как говаривал один известный теоретик, капиталист пойдет на многое. Да, в сущности, на всё пойдет капиталист, презрев и патриотизм, и условности.

Аркадий появился в купе как раз к финалу битвы Коли с мороженым. Коля, разумеется, победил, хотя и поспешал медленно, по- эпикурейски растягивая удовольствие, словно стараясь запомнить вкус этого мига безмятежности.

— Что сумел, — скромно произнес Столыпин, раскрывая кожаную папку с оттисками.

Фотографии были немного влажными, но это не страшно — высохнут. Мы разложили их на столе. Неплохие снимки. А три — так и вовсе очень хорошие, динамичные, с чётко проработанными деталями. Именно они и должны были пойти в номер. В первый номер «Пионерской Правды», затеи, которая становится важным и серьёзным делом.

— Эту мы подпишем так: «На страже Отечества», — предложил я, указывая на кадр, где орудийные стволы были направлены в свинцовое небо.

Предложение было принято единогласно, без возражений. Над остальными снимками решили подумать, не торопясь. А пока — можно позволить себе небольшую паузу. Я подошел к окну-иллюминатору. Говорят, для зрения очень полезно глядеть вдаль, особенно после долгой работы с текстом.

За окном неспешно, словно нехотя, проплывала Россия. Неспешно — потому что максимальная скорость для нашего состава была определена в тридцать пять верст в час. «Во избежание». Таково было личное распоряжение Papa, всецело поддержанное Александром Фёдоровичем — но не Керенским, нет, а Треповым, министром путей сообщения. «Во избежание» чего? Возможно, крушения на спусках и поворотах. А возможно, и чего-то другого, более важного: чтобы мы, пассажиры этого странного поезда, не пропустили Россию. Успели разглядеть уходящую навстречу судьбе страну — бескрайние леса, покосившиеся избы, стаи грачей над пожухлыми полями, застывшие в раздумье фигуры мужиков на полустанках. Чтобы мы успели запомнить ее такой — огромной, загадочной и безмолвной, прежде чем грянул гром и начался совсем иной отсчет.

Керенский сейчас фигура второстепенная: в Думе представляет малочисленную фракцию трудовиков, последнее время пропускает заседания и, что всего печальнее, серьезно болеет — в прошлом году пришлось удалить почку. Операция прошла успешно, но, как говорят, оставила в нём неизгладимый след, прибавив к его и без тому нервной, почти лихорадочной энергии какую-то новую, желчную ноту. Впрочем, по-прежнему считается блестящим адвокатом, особенно по политическим процессам. Справку о господине Керенском по моей просьбе предоставил министр внутренних дел Маклаков. Не удержавшись, он, человек умный и проницательный, с легкой усмешкой спросил, зачем наследнику престола могли понадобиться сведения о почти что радикальном адвокате. «Считайте моей прихотью, Николай Алексеевич», — ответил я. Маклаков кивнул с видом человека, который если чего и не понимает, то уж точно не станет переспрашивать. Сам докумекает. Однако думаю, что проницательный министр взял самого Керенского на заметку — не как нынешнюю, а как будущую величину. В политике, как и в медицине, полезно знать симптомы зарождающейся болезни заранее.

Путь наш далек, и движемся мы медленно? Только отчасти. Три с половиной часа в одну сторону — сущая безделица для России. Не Люксембург! Но поездка наша важна: Государь Наследник Цесаревич посещает вооруженные силы. Ура! На сей раз всё скромно, камерно. Papa и сестры остались дома, и я, таким образом, за главного. Со мной, разумеется, Николай Николаевич, но он разместился в Великокняжеском вагоне, у него хлопот не меньше, чем у меня. Больше. Конечно, больше. И потому сегодня состав наш короткий, всего на шесть вагонов, что придает путешествию особую легкость. И один из этих шести вагонов — целиком мой.

Когда путешествуешь в собственном вагоне, ничуть не утомляешься, напротив — отдыхаешь самым настоящим образом. Это своего рода ковчег, плывущий по рельсам сквозь время и пространство, отгороженный от суеты и проблем. Хочешь — мороженое, хочешь — пирожное, хочешь не хочешь — морковный сок пополам со свекольным. Это целебное зелье мне лично принес Михайло Васильич, мой камердинер, с видом человека, совершающего важный медицинский обряд. И еще два стакана яблочного, «сподвижникам», то есть Коле и Аркаше. Мы выпили и сок, стоя у окна и глядя, как осенние леса по-пушкински одеваются в багрец и золото. Еще не полностью и не все, но дайте неделю, ужо тогда развернется настоящий пир красок, последний бал природы перед долгим зимним сном.

Вагон мой ещё пахнет новизной, лаком и дорогой кожей. История его появления печальна: после катастрофы на Мстинском мосту два вагона императорского поезда пришли в полную негодность, остальные с великим трудом восстановили, но Papa, движимый заботой и, быть может, тревогой, повелел строить новые. С учетом его инвалидности, да. И просто не хотел вещественных напоминаний той ночи.

Прежний, детский вагон укрепили и переделали исключительно для великих княжон, а мне, как наследнику, построили новый. Довольно скромный, без излишеств. Ни тебе вычурной позолоты, ни черного дерева, ни пурпурного бархата. Но были соблюдены прежние, выстраданные требования безопасности: чтобы ничего не торчало, все углы скруглены, материалы использованы самые мягкие, даже если заденешь что-то случайно — то без малейших последствий. Это создавало странное ощущение: комфортабельная, но предельно стерильная клетка.

На переборках — не картины в тяжелых золоченых рамах, а большие, искусно выполненные фотографии в легком, почти невесомом обрамлении бальсового дерева, разумеется, без стекла. Чтобы, если вдруг упадут при толчке — не порезался. На фотографиях — эффектные виды Империи: суровый Эльбрус, зеркальная гладь Байкала, крымские берега с моря, бескрайняя тайга, снятая с воздушного шара. И красиво, и недорого, и безопасно. Картина одна, «Полдень в деревне» Суходольского, — но и та всего лишь умелая копия, подлинник висит в Гатчинском дворце.

В углу, намертво привинченный к переборке, стоит невысокий книжный шкаф. В нем — необходимый минимум: все тома энциклопедии Брокгауза и Эфрона, учебники, и, конечно, духовная пища — Жюль Верн, Джек Лондон, Конан Дойль и Герберт Уэллс. С Джеком Лондоном у меня связана забавная история: я три года назад послал ему через посольство телеграмму с текстом: «Берегись друзей, и застрахуй дом подороже, а с врагами ты справишься». Ответа не получил, может, он принял телеграмму за розыгрыш. Но я следил за его судьбой. Он, Джек Лондон, жив и по сей день, оставил шумную Калифорнию, уехал в Европу, в Швейцарию, живет уединенно, трезво, пьет целебную альпийскую воду, а спиртного не пьет совсем, потому что, по слухам, работает над Великим Американским Романом. Все эти сведения я почерпнул из «Газетки», а та, в свою очередь, — из цюрихской NZZ. Странная судьба: бродяга и искатель приключений, воспевавший суровую борьбу за существование, находит пристанище в самой благоустроенной стране мира. Единство и борьба противоположностей, вот!

Достаю из стола папку с листами моего Великого Труда. Шутка? Не совсем. Труд озаглавлен: «Россия в 1938 году». Этакая иллюстрированная феерия, напичканная мёдом и оптимизмом. Когда-то в далёком будущем бабушка рассказывала, что в своем детстве читала удивительную книжку о коммунизме, который должен был наступить в одна тысяча девятьсот восьмидесятом году. И книжка эта ей очень нравилась — и картинками, и текстом. Райская, или почти райская жизнь, и всего-то через двадцать лет, даже через девятнадцать. И нравилась она не только ей, а, кажется, всем. Или почти всем. Во всяком случае, в ее школе.

Книжку эту она сохранила, и однажды показала мне. Я понимал, почему она произвела такое впечатление: прекрасные светлые квартиры, просторные, полностью свободные от коммунальных платежей, на улицах бесплатный транспорт, на заводах и фабриках бесплатные столовые, и — верх фантазии — пальмы на улицах Москвы, чудеса передовой советской агробиологии. Мир будущего без тревог и забот.

Я решил — что сработало в шестьдесят первом, сработает и в семнадцатом. Мечта как цель — великая сила. Ну, поскромнее, конечно, нужно же и меру знать. Почему я выбрал именно тридцать восьмой год? В тридцать восьмом наша династия будет праздновать свое трехсотдвадцатипятилетие. Вот почему. Пять лет — это слишком короткий срок, не успеешь как следует нафантазировать, как уже пора давать ответ перед историей. А если не врать, не приукрашивать, то и мечта выйдет совсем куцей, невдохновляющей. Другое дело — четверть века. За это время, как говаривал какой-то восточный мудрец, либо шах умрёт, либо ишак сдохнет, либо предсказатель сам умрет от старости, в сытости и довольстве. А я — шах, ишак, и предсказатель в одном лице. Двадцать пять лет — срок достаточный, чтобы даже смелые проекты могли бы сбыться. Почему нет? Многое из того, что кажется сегодня откровенной фантастикой, наверняка сбудется. Не факт, что именно в России, но сбудется непременно, упрочив post factum мою славу провидца. «Царевич видел далеко, на много лет вперёд», — скажут потом летописцы. Боюсь только, что слава эта будет посмертной. Ну, что ж, лучше такая, чем никакой. И потом, кто знает — быть может, в 1938 году я и сам, умудренный опытом, с улыбкой перечитаю эти юношеские страницы, глядя из окна своего вагона на ту самую, преображенную Россию, мчась из Петербурга в Ливадию уже со скоростью сто верст в час.

Я шел проторенным путем утопистов и мечтателей, рисуя то, что прежде изучал по старым журналам, иллюстрируя романы о «пропаданцах». Вот пассажирские аэропланы-гиганты: один, «Максим Горький», медленно выруливает на взлетную полосу, и рядом, для масштаба, я изобразил крошечные фигурки человечков, задравших головы; а другой, стройный «Дуглас-Дакота», уже набирает высоту. Вот интерьеры Московского метрополитена с их подземными дворцами, освещенными электрическим солнцем. Вот студенты, беззаботно разъезжающие по Павловску в открытом российском автомобиле (взял «Испано-Сюизу»). Вот, наконец, фантастический силуэт стоэтажного небоскреба над изгибом Москвы-реки — Российская Биржа («Эмпайр Стейт Билдинг», но уже наш, отечественный). И венчал эту галерею прогресса пассажирский дирижабль «Петр Великий», совершивший, согласно моим пророчествам, беспосадочный перелет из Петербурга во Владивосток — сцена была списана с фотографии «Гинденбурга», парящего над небоскребами Нью-Йорка, по памяти, вестимо.

Были у меня и идиллические, пасторальные картинки: колосящиеся нивы с невиданными, урожаями ветвистой пшеницы; элегантные трактора «Беларусь» в пятнадцать лошадиных сил у крестьянских усадеб, утопающих в зелени палисадников; рыболовецкие сейнеры, поднимающие кошели, полные рыбы в водах Охотского моря. В общем, жизнь представала такая, что глядя на нее, и умирать не хотелось — сытая, технологичная, лишенная видимых противоречий, настоящий земной рай, осуществимый через какие-то двадцать лет.

Листы эти я не без волнения показал своим сподвижникам, Коле и Аркадию. Мне любопытно проверить реакцию, увидеть, поймают ли они ту грань, где реалистичный проект переходит в чистую утопию.

Они вцепились в рисунки. Смотрят, не отрываясь. Молчат. Ну, пусть смотрят. Молчание — лучше, чем смех.

В это время за окном медленно проплыл знакомый полустанок Лампово. Значит, половина пути позади. А половина — впереди. Диалектика, как говаривали марксисты, чьи книжки я с любопытством листал в библиотеке Papa. В каждой шутке есть доля правды.

Тут в дверь купе постучали, и на пороге появился дежурный офицер, поручик Мимерашвили, щегольски выбритый и подтянутый.

— Ваше Императорское Высочество, к вам Великий Князь Николай Николаевич! — отрапортовал он.

Ко мне без предварительного доклада могли входить лишь единицы. Papa, Михайло Васильич, да дежурный по служебной надобности. Остальные, включая моих сестер, — только после доклада. Ну, вдруг я оказался не в должном виде, неглиже? Мои сподвижники, Коля и Аркадий, спрашивали позволения у Михайлы Васильича, остальные — у дежурного. Вот поручик и доложил. Однако едва он произнес свои слова, как был отодвинут в сторону, и в купе, заполнив собой все пространство, вошёл Великий Князь Николай Николаевич.

— Алексей, мне нужно поговорить с тобой, — сказал он бесцеремонно, без всяких предисловий. Что ж, понятно: он старший по возрасту, он мне двоюродный дед. Не добрый и ласковый дедушка, а именно что дед, строгий и требовательный. Отношения у нас всегда были, что называется, так себе. Точнее, никаких отношений почти не было — редкие визиты, официальные приемы. Но даже при всем том, к Государю Наследнику Цесаревичу надлежит обращаться с подобающей почтительностью. Особенно в присутствии третьих лиц.

— Как вы себя чувствуете, дедушка? — вежливо и нарочито беззаботно ответил я. — Не устали с дороги? А я вот притомился немного. Столько всего интересного увидел! Вы проходите, проходите, не стесняйтесь. Присаживайтесь вот в это кресло, оно самое покойное, в нём и поспать можно, если придет такое желание, — я указал на глубокое, с высокой спинкой кресло между окон.

— Оставь, Алексей, я прекрасно себя чувствую, — отрезал Николай Николаевич, и было видно, что обращение «дедушка» ему явно не нравится. Разве он старик? Ему всего-то шестьдесят лет, он полон сил, знаменит своей выправкой и энергией. Ну да, формально он мне дедушка, двоюродный, но можно ведь найти что-то менее возрастное — «дядя», например. Но я намеренно выбрал именно «дедушку». Создает дистанцию. Доброжелательность, достоинство, дистанция — так должен разговаривать государь с подданными. И цесаревич тоже. А Николай Николаевич хоть мне и дед, но прежде всего — подданный.

— Нет-нет-нет, не спорьте, Mon General, — настаивал я, вставая. — Я специально заказал это кресло для самых почётных гостей. До сей минуты никто не смел его занимать. С вас и начнём, — я взял великого князя под руку и с видом почтительным, но властным подвел его к креслу, действительно сконструированному с учетом его высокого роста — в два аршина и девять вершков, или, если переводить на английский лад, все шесть футов и семь дюймов.

Обращение «Mon General», видимо, пришлось ему по душе, польстив самолюбию. Он смягчился и, слегка кивнув, проследовал к указанному месту, тяжело опускаясь в мягкую глубину кресла.

— Наедине, Алексей, — сказал он, устроившись и окидывая взглядом Колю и Аркашу.

— Что — наедине, дедушка? — переспросил я с наигранным непониманием.

— Разговор наедине, — повторил он, и в его голосе зазвучала металлическая нотка приказа.

Это была уже откровенная грубость. Ни один гость, даже Великий Князь, не смеет требовать от Наследника, чтобы тот ради него удалил собственных гостей, своих друзей. Но Николаша — а именно так, по-семейному, звали его Mama и Papa в узком кругу — требовал. Сейчас Papa, называл его корректно и сухо — «Николай Николаевич», и чувствовалось, что былой теплоты в отношениях осталось мало. На донышке. Если не высохла совсем.

— Можно устроить, дедушка, — согласился я с ледяной вежливостью. — Но позвольте мне сначала представить вам моих спутников. — Я повернулся к мальчикам. — Это мой друг Николай Деревенко, будущий, граф или маркиз, в зависимости от обстоятельств. Это — Великий Князь Николай Николаевич, мой двоюродный дедушка.

Коля, смущенно покраснев, пролепетал что-то невнятное, сделав подобие поклона. Николай Николаевич кивнул ему с холодным, кислым видом, не удостоив взглядом.

— А это — Аркадий Петрович Столыпин, в будущем, я уверен, надежда и опора России, — продолжил я.

— Сын Петра Аркадьевича? — снизошел до вопроса великий князь, впервые проявив интерес.

— Точно так, Ваше Императорское Высочество, — сдержанно и очень достойно ответил Аркаша. И, развернувшись с щегольской выправкой на военный манер, вышел из купе. Следом, путаясь в ногах, поспешил и Коля.

Дверь закрылась. Я остался лицом к лицу с гигантом в кресле, чей суровый взгляд теперь был прикован ко мне безраздельно.

— Итак, Mon General, — сказал я, возвращаясь на свое место и принимая непринужденную позу. — Ваше желание выполнено. Мы одни. Теперь я весь внимание.

Глава 5

15 сентября 1917 года, пятница

Разговор

Великий Князь Николай Николаевич не торопился. Он покинул кресло и прошелся по купе с той несколько театральной величавостью, которая была ему свойственна и которая так шла к его гигантской, поджарой фигуре, к лицу аскета и солдата. Он словно давал собеседнику — в данном случае мне — время осознать всю значимость момента. Минуту он постоял спиной к проплывающим за окном пейзажам, взглядом бывалого кавалериста окинул скромную обстановку вдруг ставшего маленьким купе, затем вернулся к креслу и легко, молодцевато опустился и подвигался на сидении, обживаясь, как обживается на новом месте крупный хищник, чуждый суете, но привыкший к комфорту.

Осмотрелся вокруг с видом человека, который на мгновение забыл, где он и зачем здесь оказался. Взгляд его, холодный, пронзительный, цвета клинка кавалерийской шашки, скользнул по стенам, по занавескам на окне, за которым мелькал унылый русский пейзаж. Казалось, он искал что-то знакомое, какую-то точку опоры в этом временном пространстве. Наконец, его длинные, жилистые пальцы, привыкшие сжимать и поводья породистого скакуна, и эфес парадной шпаги, совершили давно заученное движение: он достал из внутреннего кармана кителя изящный, плоский портсигар и тяжелую золотую зажигалку. И первое, и второе было произведением лучших ювелиров мира, вероятно, Фаберже, вещами, говорящими о его положении больше, чем любые титулы. Портсигар блеснул в слабом свете угасающего дня холодным блеском платины.

— Где тут у тебя пепельница? — голос у Великого Князя был низкий, хрипловатый, скомканный, как будто простуженный от бесчисленных смотров на плацу под осенним ветром.

Я выпрямился, польщенный и смущенный одновременно.

— Для вас, Mon General, везде!

Великий Князь нахмурил свои знаменитые густые брови, отчего лицо его сразу приняло грозное, почти свирепое выражение, хорошо знакомое всем генералам его штаба.

— Это в каком смысле — везде? — переспросил он, подчеркнуто медленно. Он терпеть не мог двусмысленностей, особенно в устах младших.

— У меня нет пепельницы. Так что… пепел можно стряхнуть куда угодно, — пояснил я.

— Нет пепельницы? — Николай Николаевич отставил в сторону неподожженную папиросу и уставился на меня с искренним, почти профессиональным изумлением, с каким он мог бы созерцать внезапно возникшую на поле брани неприятельскую батарею. — Это непорядок! Безобразие! Сейчас же прикажу, и тебе принесут пепельницу из моего личного вагона! У меня их там, кажется, с десяток наберётся.

— Не, не нужно, мне пепельница ни к чему, я ведь не курю, — поспешно возразил я.

Великий Князь откинулся на спинку кресла, и на его суровом лице на мгновение мелькнуло что-то вроде усмешки.

— Не куришь? — переспросил он с комическим недоумением. — Тебе же, если не ошибаюсь, четырнадцать лет? В твои годы я, помнится, уже вовсю дымил, как гигантский пароход трансатлантической компании! Да меня за это дядьки-гувернеры чуть ли не пороли.

— Мне только тринадцать исполнилось, — с достоинством поправил я. — И потом, я пионер, а пионеры не курят. Это не полагается.

— Пионер? — Великий Князь повторил слово, медленно перекатывая его на языке, будто пробуя на вкус незнакомое заморское блюдо. — Это… Это, кажется, нечто вроде скаута? Такая английская затея, бой-скауты?

— Лучше. Намного лучше! Скауты — это действительно английская затея. А пионеры — наше, российское, отечественное. У нас свои законы и свои задачи.

— Но почему же, скажи на милость, в число этих задач входит отказ от курения? — не отступал Николай Николаевич, с наслаждением наконец-то прикуривая папиросу. — Вредно для здоровья, что ли? Так я тебе скажу, мой друг, на войне и не такое вредно бывает.

— Расчёт, Mon General, чистый расчёт! — я загорелся тем особым огнем фанатичной убежденности, который присущ умненьким юных идеалистам. — Пачка дешевых сигарет стоит ровно столько же, сколько один винтовочный патрон. А хороших папирос — и того больше. Вот вы, Mon General, скажите честно, сколько примерно пачек выкуриваете за год? Прикиньте!

Николай Николаевич задумался, выпуская струйку дыма в потолок.

— Право, не считал. Две, наверное, в день… а в дни маневров и того больше. Выходит… изрядно. Весьма изрядно.

— Вам простительно, — снисходительно, почти по-взрослому ответил я. — Вы — генерал от кавалерии, вы — герой Кавказа и Дунайской армии. Вам многое дозволено. Но что дозволено Юпитеру, как говорили древние, то не дозволено быку. И уж тем более — гимназисту. А я посчитал! — я поднял указательный палец, придавая своим словам вес математического доказательства. — Если каждый пионер в России не будет тратить деньги на папиросы, а будет откладывать эти гроши и передавать их в ДОСААФ, то только на эти сэкономленные средства наша армия получит дополнительно больше миллиона патронов в год! Ну как? Хорошо я придумал? — закончил я, уже явно напрашиваясь на похвалу, как хороший, старательный мальчик, решивший сложную задачу.

Николай Николаевич слушал меня с возрастающим интересом. Исчезла рассеянность, в глазах появилось понимание. За внешней детской забавой он, как опытный стратег, сразу увидел нечто серьезное: волю, организацию, систему.

— Хорошо, — медленно и серьезно согласился он. — Расчет верный. Солдат должен считать патроны. Это похвально. Но просвети меня, дружок, что такое ДОС… этот самый ДОСААФ? Никогда не слыхал о таком ведомстве.

Я просиял. Мой план начинает находить признание на самом высоком уровне!

— Добровольное общество содействия Армии, Авиации и Флоту! — произнес я гордо, с пафосом, словно зачитывая манифест. — Его пока, правда, нет, но оно непременно будет! Я уверен! И оно будет не только для пионеров, не только для гимназистов — для всех патриотов России! От мала до велика. Рубль — неси рубль! Пятачок — неси пятачок! Ничем не побрезгаем. Один пятачок, конечно, пустячок, а если миллион таких пятачков? Я уже и программу разработал! — я говорил все быстрее, захлебываясь от восторга. — Первый этап — скромный, на сто тысяч патронов…

— Погоди, погоди, — перебил Великий Князь, делая успокаивающий жест рукой с тлеющей папиросой. — Ты же минуту назад говорил о миллионе?

— Не всё сразу, Mon General, не всё сразу! — с умным видом ответил я. — Мой камердинер, Михайло Васильич, говорит, что широко шагать — портки порвать. Это — народная мудрость. Сначала мы наберем сто тысяч патронов — это будет наш первый успех, он воодушевит массы! Потом — миллион. А там, глядишь, и на настоящий аэроплан замахнемся. Так и назовем: «Пионер». На собранные пионерами деньги. А дальше, кто знает, может, и до миноноски дорастем. Но главное не это! — я понизил голос. — Главное, что каждый пионер выучится стрелять из нагана, из винтовки, из пулемета «Максим», ориентироваться на местности без карты и читать карту, как книгу, окапываться, бросать гранату…

— Постой, постой, — снова остановил его Николай Николаевич, и в уголках его строгих губ заплясали веселые морщинки. — Вижу, ты нашу армию любишь?

— Больше жизни, Mon General! Не выразить словами! — я даже округлил глаза от искренности. Ну, попытался. — Мой дедушка как говорил? Он говорил, что у России есть только два верных, неизменных союзника: её армия и её флот. Вот!

— Дедушка? — переспросил Великий Князь, и на его лице промелькнула тень легкого недоумения.

— Государь Император Александр Александрович, Миротворец, — с почтительным придыханием пояснил я.

Николай Николаевич на секунду замер. Он посмотрел на собеседника, то бишь меня, с новым, пронзительным вниманием, словно впервые увидел. Прошлое причудливым образом сплелось с будущим в этом поезде, медленно приближавшимся к Царскому Селу.

— Впервые слышу, чтобы он так говорил, — честно признался он. — Но сказано хорошо. Очень хорошо. Лаконично и метко.

— Осталось только добавить авиацию, — с горячностью добавил я, вкладывая в свои слова юношеский энтузиазм. — Во времена дедушки авиации ведь не было, а то он, я уверен, непременно назвал бы и её нашим верным союзником!

— И очень может быть, — вполне серьезно, без тени насмешки, согласился Великий Князь. Он смотрел теперь куда-то мимо меня, в запотевшее окно, за которым уже спускались ранние сумерки. — Но, друг мой, не забывай, что главная, испытанная сила России — это всё-таки сухопутные войска. Пехота и конница. Это сталь, о которую сломает зубы любой враг.

— И артиллерия! — с восторгом подхватил я, словно давно ждал этой реплики. — Артиллерия — бог войны! А потом кавалерия, лихая, бесстрашная! И пехота — наш русский чудо-богатырь! Наши пушки, Mon General, это же так величественно, так мощно! — И, подкрепляя свои слова вещественным доказательством, я порывисто протянул Великому Князю несколько новеньких фотокарточек.

Николай Николаевич наклонился вперед. Он отложил в сторону свой изящный портсигар, бережно взял карточки. Одну из них он поднес к глазам, но свет был уже слабоват. Тогда он, слегка щурясь, вытянул руку, пытаясь на расстоянии рассмотреть снимок, на котором была запечатлена грозная и прекрасная мощь той самой России, чьим верным солдатом он был всю свою жизнь и чье возможное будущее сидело сейчас напротив него в лице тринадцатилетнего мальчика с горящими глазами. Меня, Государя Наследника Цесаревича.

— Возьмите, — я протянул ему увеличительное стекло в простой, но добротной серебряной оправе. Годы, проведенные под палящим солнцем Кавказа и в дымной атмосфере штаб-палаток, давали о себе знать, но очки Великий Князь носить наотрез отказывался, считая их унизительной уступкой возрасту, неприличной для кавалериста. — Это маленькая карточка, Аркадий потом увеличит в своей лаборатории, и лучший отпечаток непременно попадет в мой личный вагон, в коллекцию.

Николай Николаевич молча взял стекло, и его привыкшие к тонкой работе с картами пальцы бережно обхватили ручку. Он вновь склонился над фотографией гаубиц, схваченных в момент выстрела. — Да, впечатляет. Сюда пристроим? — ткнул он пальцем в свободное пространство на стене вагона, затянутой темным тисненым сафьяном.

— Места много, — махнул я рукой с видом полновластного хозяина, коим в данном купе и являлся. — Хоть весь вагон увешайте. У меня тут целая серия и Кавказа, и Крыма, и наших северных широт, и Байкала.

Стекло помогло. Великий Князь внимательно, с профессиональным интересом штабиста, изучающего незнакомый театр военных действий, водил увеличительной линзой по орудиям, по лицам орудийного расчета, по траве, по стоящим неподалеку ящикам. Наконец, он удовлетворенно хмыкнул — звук глухой, но довольно одобрительный.

— Английская вещица? — поинтересовался он, вертя стекло в руках и отмечая, должно быть, безупречность шлифовки и точность линзы.

— Германская, — с гордостью поправил я. — Мне дедушка подарил. На тринадцатилетие. Целый комплект: атлас мира издательства Юстуса Пертеса и это вот увеличительное стекло, чтобы рассматривать мельчайшие детали. Очень полезная штука.

На лице Николая Николаевича вновь промелькнула тень легкого недоумения, смешанного с любопытством. Казалось, мои дедушки ставят его в тупик.

— Какой дедушка? — переспросил он, откладывая стекло на стол.

— Дедушка Вилли. Император Германии, — простодушно пояснил я.

— Император… — протянул князь, и в его голосе послышались сложные, трудно различимые ноты. Возможно, он вспомнил и свои визиты в Берлин, и парады, и совместные маневры, и те сложные узлы дипломатических и династических отношений, что связывали три великие империи — Российскую, Германскую и Австро-Венгерскую. Узы, которые сейчас, на его глазах, готовы были превратиться в удавки. Он еще раз медленно, с какой-то внезапной тяжестью в движениях, осмотрелся вокруг, будто ища подтверждения реальности этого странного диалога в скромной обстановке купе, и, наконец, сказал, глядя на меня прямо и серьезно:

— Алексей, давай поговорим. Как взрослый человек с взрослым человеком. Оставим на время пионеров и патроны.

— Извольте, Mon General, — скромно ответил я, стараясь придать своему голосу максимально степенные, «взрослые» интонации.

Николай Николаевич откинулся в кресле, сложил руки на коленях, и его лицо приняло выражение сосредоточенной суровости.

— Так. Скажи мне, Алексей, а зачем, по-твоему, вообще нужна России армия? Не для сбора пятачков, а в самом главном, коренном смысле.

Я на секунду задумался, подбирая точные слова. Мне хотелось блеснуть эрудицией, показать, что я не просто мальчишка, увлеченный мундирами и пушками.

— Армия, — начал я чётко, как по учебнику, — это организованная вооружённая сила государства, предназначенная для защиты его суверенитета и национальных интересов путём ведения войны или предотвращения её начала посредством сдерживания. Иными словами, — добавил я, стремясь к совершенству, — армия есть высший и конечный инструмент для проведения государственной политики в тех случаях, когда дипломатия исчерпывает себя. Инструмент, действующий методом организованного физического насилия.

Великий Князь слушал, не перебивая, его густые брови были слегка приподняты.

— Это кто тебе так складно растолковал? — спросил он, когда я закончил. — Не сам же ты до этого додумался?

— Нет, — честно признался я. — Это определение мне дал в личном письме граф фон Мольтке, начальник германского Генерального штаба. Я спросил у него, как у крупнейшего специалиста, и он был так любезен, что подробно ответил.

На сей раз изумление на лице моего собеседника было неподдельным. Он даже кашлянул, поправляясь в кресле.

— Мольтке? Младший? Письменно? Ну что ж… — он покачал головой. — Хорошо, пусть будет так. Определение, надо сказать, исчерпывающее. Германская точность. А известно ли тебе, мой юный друг, другое изречение, куда более старое: государственный деятель, который видит, что война неизбежна, и не может решиться нанести удар первым, виновен в преступлении против своей страны.

— Разумеется, дедушка! — оживился я, снова получив возможность блеснуть познаниями. — Это сказал Карл фон Клаузевиц, прусский офицер, состоявший, кстати, одно время на службе у государя Александра Павловича, моего прапрадедушки. Участник Бородинского сражения, где был, если не ошибаюсь, квартирмейстером в корпусе Уварова. Награжден за ту кампанию золотым оружием «За храбрость», а впоследствии нашими орденами: святой Анны второй степени, святого Георгия четвёртого класса и святого Владимира четвёртой степени, — отбарабанил я заученную биографию.

Николай Николаевич смотрел на меня с нескрываемым изумлением, в котором, впрочем, проскальзывала и доля уважения.

— Однако… — произнес он медленно. — Ты и впрямь многое знаешь, Алексей. Многое для своих лет.

— Знание — не самоцель, знание — это инструмент в руках человека, который должен уметь им пользоваться, — продолжил я сыпать подходящими к случаю цитатами, чувствуя, что произвожу хорошее впечатление.

— Именно так, — серьёзно согласился Великий Князь, и его лицо вновь стало мрачным. — Инструмент. Так вот, слушай меня внимательно, как взрослый. Сейчас, в эту самую минуту, над всей Европой нависла большая война. Война, подобной которой свет не видывал. Она неизбежна, как осень после лета. И начаться она может в любой момент, от любой искры.

— Но она уже идет, разве нет? — вставил я. — Между Австро-Венгрией и Сербией. Об этом все газеты пишут.

Николай Николаевич с пренебрежением махнул рукой, словно отмахиваясь от надоедливой мухи.

— Это не война, Алексей. Это так, войнушка. Потасовка. Знаешь, как у мужиков в деревне бывает: сходятся стенка на стенку, и для зачина, для потехи, выставляют вперёд молодёжь, пусть пустят первую кровь, первую юшку. А уж потом, если запал серьезный, в дело вступают настоящие, взрослые бойцы. Так и здесь. Сербия — та самая молодёжь, которую выставили вперёд.

— То есть это вроде разминки? — уточнил я, стараясь понять его метафору.

— Именно что разминки! — хлопнул он ладонью по колену. — Предварительный раунд. А настоящая война, главная битва гигантов — она вся впереди. И она придёт непременно!

— Я тоже так думаю! — горячо подхватил я, польщенный, что мои собственные умозаключения совпадают с мнением такого авторитета. — Противоречия между державами таковы, что мирным путем их не решить! Ан-та-го-нис-ти-ческие противоречия. Пора, наконец, платить по всем старым счетам.

— Правильно мыслишь, — Николаю Николаевичу моя горячность и серьёзность очевидно пришлись по душе. В его глазах появилось одобрение. — Верно схватываешь суть. И в такой ситуации самое важное — не прозевать момент, не опоздать с нанесением первого, сокрушительного удара. Как и учил нас Клаузевиц. Промедление смерти подобно.

— Да только вот беда, — вдруг сказал я, придавая голосу толику сомнения, которое, должно быть, удивило моего собеседника. — Как его, этот удар, нанесёшь-то? В полную силу?

— В каком смысле? — нахмурился Великий Князь.

— Ну, вот посудите сами, — начал я рассуждать, встав и подойдя к глобусу, что стоял рядом с книжным шкафом. — У нас, по общему признанию, первая в мире армия. И по численности пехоты, и по качеству кавалерии — казаки наши ничуть не уступают кирасирам дедушки Вилли. Вы согласны?

— Согласен, — кивнул Николай Николаевич. — Русский солдат — лучший в мире.

— Артиллерии у нас тоже много, и снарядов заготовлено за последнее время изрядно, верно?

— Верно, — подтвердил он, но в его голосе уже послышалась настороженность, будто он предчувствовал, к чему я клоню. — У нас прекрасная артиллерия.

— А до противника достать всё равно не можем, — продолжил я, добавляя горечи в голос. — Вот в чем главная закавыка. Как до него достать-то? Он, этот противник, сидит себе на своем туманном острове, за широким проливом, словно хитрый лис на горе, и в ус не дует. Посуху до него не доберёшься — не наше это дело, по воде ходить. А флота, чтобы перевезти и высадить десант хотя бы в миллион штыков, у нас, увы, нет. И в обозримом будущем не предвидится.

Николай Николаевич, слушавший меня до этого с благосклонным вниманием, теперь смотрел с искренним, неподдельным изумлением. Его брови поползли вверх, а на губах застыло недоуменная улыбка.

— Погоди, погоди, какой десант? Ты о чём? Кого ты имеешь в виду? — переспросил он, как бы проверяя, правильно ли расслышал.

— Англичан, конечно, кого же ещё? — добавил я удивления к его удивлению. — Кто же наш главный, исконный противник, как не англичане?

Великий Князь откинулся на спинку кресла, и по его лицу пробежала тень какой-то сложной, быстро сменяющейся эмоции: растерянность, ирония, а возможно, и лёгкое беспокойство.

— Ты хочешь сказать, — произнес он медленно, растягивая слова, — что ты всерьёз рассматриваешь возможность войны с Англией? С Британской империей?

— Ну, а с кем же ещё? — пожал я плечами, как если бы речь шла о чем-то очевидном. — Это же они всегда были источником всех наших бед. Кто ударил нам в спину в Крымскую кампанию? Англичане. Кто свои броненосные суда подводил к стенам Кронштадта и обстреливал наши берега? Англичане. Кто пытался захватить нашу Камчатку, нашу землю? Опять они. Ну, и французы, конечно, тоже виноваты, куда без них, — добавил я с презрительной гримасой. — Наполеон Москву сжёг? Спалил дотла! И вообще зла натворил, со времен Батыя Русь такого не видывала. И, опять же, спелись тогда с Англией, против нас же! В Крыму. Нет, дедушка, — заключил я с непоколебимой уверенностью юного максималиста, — такое не забывается. Это в учебниках истории написано.

Николай Николаевич слушал, и на его лице все явственнее проступала странная улыбка — не то снисходительная, не то грустная. Казалось, он видел перед собой не живого мальчика, а призрак давно ушедших времен, призрак той самой политики, что царила при дворе его деда, Николая Павловича.

— Интересно, — промолвил он задумчиво. — Очень интересно. И как же ты, мой юный стратег, представляешь себе нынешний расклад сил в Европе? Поделись.

— О, это очень просто! — воскликнул я, почувствовав себя в своей стихии. Мне казалось, что я разгадал великую тайну европейской дипломатии. — Англия точит зубы на Германию. Очень уж ей, владычице морей, не нравится, что кайзер Вильгельм строит могучий флот и теснит её с первого места в мире. Но сама-то Англия воевать на суше боится — у неё сухопутной армии толком и нет, против туземцев разве. Вот она и пристегнёт к этой войне Францию, которая до сих пор в обиде на немцев, с семьдесят первого года. Вдвоём-то они надеются пощипать германского орла. Но вот беда: опасаются России. Сильно опасаются. Потому что если Россия поможет Германии — ну, просто встанет на её сторону, — то не видать англичанам и французам победы как собственных ушей. Потому-то англичане, эти хитрецы, стараются перетянуть и нас на свою сторону. Уж тогда они точно победят малой кровью. Малой, разумеется, английской кровью: будут сидеть себе на своем острове, флотом командовать, нас с немцами подзуживать, ну, может, для виду пяток-другой дивизий на континент и высадят. А основные потери, всю тяжесть войны, будем нести мы, русские, и французы. И Германия, конечно, тоже. А чем все закончится? Германию разгромят, Франция и Россия ослабнут, потеряют по миллиону, а то и по два солдат. И все пряники достанутся Англии. Да только не дождётся коварный Альбион! — с жаром воскликнул я, шлёпнув ладонью по глобусу. — Не дождётся! Зачем нам, спрашивается, воевать с Германией? У нас к Германии претензий нет никаких. На их земли мы не заримся — своих, слава Богу, хватает. На нас Германия в прошлом веке не нападала, в отличие от некоторых. Так что нет, нет и еще раз нет!

Великий Князь выслушал эту тираду с каменным лицом. Лишь легкая судорога подергивала его щеку.

— А как же братья-сербы? — тихо спросил он, глядя куда-то мимо меня. — Их, выходит, мы должны бросить на произвол судьбы? Оставить один на один с Австрией?

— А чего они ждали? — с безжалостной прямотой подростка ответил я. — Знали, на что идут, затевая все эти тайные общества и покушения. Своего государя убили, жену его убили самым варварским образом, нет, показалось мало, давай следующих, убили эрцгерцога и опять же его жену. Они не знают чести. Впрочем, — добавил я, внезапно спохватившись и осознав, что зашёл, пожалуй, далеко, — это будет решать Papa. Государь Император. Я же лишь свое частное мнение высказал. Как и договаривались: взрослый человек — взрослому человеку.

Наступила тяжёлая тишина. Условная. Поезд едет, колёса стучат.

Николай Николаевич сидел неподвижно, уставившись в одну точку. Его лицо стало вдруг усталым и очень старым. В его холодных глазах я прочел что-то такое, что заставило сердце сжаться. Это было не гнев, не раздражение — нечто гораздо более страшное: разочарование и отчуждение.

— Что же, — наконец проговорил он ледяным, официальным тоном, каким говорят на протокольных приемах с иностранными дипломатами. — Было очень… познавательно узнать твое мнение, Алексей. Благодарю за беседу. Не смею больше отнимать твое время. Отдохни. Хотя, — он взглянул в запотевшее окно, за которым мелькали огни приближающейся станции, — уже скоро и конец пути.

Он тяжело поднялся из кресла, поправил китель и, не глядя на меня, направился к выходу из купе. Его высокая, прямая фигура вдруг показалась мне сгорбленной.

— Дедушка! — окликнул я его, внезапно вспомнив. — Вы портсигар забыли.

Он остановился, обернулся. На его лице не было ни прежней отеческой снисходительности, ни любопытства, ни даже простой вежливости. Это было лицо незнакомца.

— Ах, да… Благодарю, — механически произнес он, беря из моих рук забытый на столе ювелирный шедевр.

— И еще… — добавил я финальную реплику. — Знаете, я тут читал мемуары… архивные мемуары, неизданные. Похоже, что императора Павла Петровича тоже они убили. Англичане. Конечно, чужими руками, как это у них обычно водится, но это их работа. Их замысел, их золото.

Николай Николаевич на мгновение замер в дверях. И тогда на его усталом, строгом лице появилась улыбка. Странная, быстрая, как вспышка, улыбка — словно он вспомнил что-то давнее, сокровенное и отчасти забавное. Улыбка человека, знающего нечто, недоступное другим.

— Ты считаешь? — только и произнес он мягко, почти ласково.

Улыбнулся — и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

Я остался один в опустевшем и ставшим вдруг огромным купе. Гул колёс под полом звучал громче и громче. Я не мог отделаться от странной мысли, которая пришла мне в голову в тот самый миг, когда дверь закрылась: мне показалось, что Великий Князь Николай Николаевич, герой войны, дядя Государя, только что подписал смертный приговор.

Мой смертный приговор.

Глава 6

21 сентября 1917 года, четверг

Гадание на жениха

— Добро пожаловать! У нас хоть и не Версаль, зато от чистого сердца, — сказал я, встречая на пороге Ольгу и Трину.

Фраза вышла почти гоголевский, и я тут же мысленно улыбнулся ее двусмысленности. Версаль… Да, конечно, не Версаль. Но разве призрак Версаля, этого символа ушедшего величия, не витал незримо над всем нашим бытом, превратившимся в странную смесь патриархальности и новейших устремлений? Мы, обитатели Александровского дворца, давно уже жили в каком-то своем, внутреннем мире, и эти слова были лишь констатацией факта, произнесенной, впрочем, с искренней теплотой.

Они пожаловали, вошли в Терем, неспешно проследовали по знакомым коридорам и наконец очутились в малой гостиной. После гибели Mama жизнь двора изменилась неузнаваемо. Штат фрейлин был решительно сокращен. Зачем, в самом деле, содержать целый рой прелестных (и не очень) барышень, если нет более Императрицы, которую им надлежало служить? Оставили каждой из сестриц по две фрейлины для компании и, разумеется, гофмейстерину, наиглавнейшую среди них, дабы поддерживать порядок. Восемь фрейлин по сложности управления приравниваются к батальону, недавно сказал граф Фредерикс. А прежний полный штат — к полку.

Гофмейстериной стала Трина, то бишь Екатерина Адольфовна Шнейдер. Нельзя же было остаться без занятия одинокой женщине, вся жизнь которой оказалась неразрывно связана с нашей семьей? Ей шел шестьдесят второй год — возраст, когда о поиске новой службы уже не помышляют. А без службы, без привычной череды приказаний и докладов, утренних выходов и вечерних представлений, она, я был уверен, быстро зачахла бы, как засыхает растение, выдернутое из родной почвы. Вот и выгуливали Трину сестрицы по очереди, словно дорогую фамильную реликвию, спрашивая то мнения почтенной гофмейстерины, то совета, а то и делясь сокровенными девичьими тайнами. И, надо отдать ей должное, ожила, совершенно ожила Екатерина Адольфовна, а то совсем было заскучала, погрузившись в пучину молчаливого горя.

В малой гостиной у меня по-домашнему хорошо, уютно. Она, малая гостиная, не так уж и мала, но и потеряться в ней было сложно, камерность обстановки располагала к доверительным беседам, а не к официальным приёмам. Усадил гостей в простенькие, но надежные стулья работы Гамбса — этот строгий, лишенный вычурности стиль всегда был мне по душе, за что отдельное спасибо Ильфу и Петрову, прославившим его на века, — и велел подать чай. Время было самое что ни на есть чаёвное, предвечернее, когда свет за окнами мягок, а мысли текут неспешно и обстоятельно.

Я сразу показал им предмет моего нового интереса:

— Взгляните, — сказал я, указывая на карту. Карта Европы и прилегающих морей у меня не просто большая — огромная, во всю стену, от пола до потолка, и флажок в виде кораблика, приколотый по данным полудня дежурным офицером, смотрелся на ней гордо и дерзко.

Её, карту, прислали из Германии, двенадцать больших листов, здесь листы наклеили на особую подложку особым клеем, вот и получилась чудо-карта. И аккуратно пристроили на стене. Чтобы приколоть флажок, нужно пользоваться стремянкой, довольно высокой, в семь ступеней. Я, по своему обыкновению, избегаю риска. На это есть дежурный офицер. Да, Papa распорядился. Цесаревичу пора привыкать к подобному окружению.

— Ледокол преодолел первые сто миль. Морских миль, — добавил я для точности.

Следил я за переходом новейшего ледокола «Святогор». Построили его по заказу нашего Морского министерства англичане, на верфях Ньюкасла. Заложили в январе шестнадцатого, и вот в сентябре семнадцатого он, с иголочки, радуя глаза свежевыкрашенными бортами, держит путь в Санкт-Петербург. Я так представляю. По первоначальным планам должен был прибыть ещё в мае, но, как водится, гладко было на бумаге. Что, впрочем, ничуть не умаляет свершения: построить самый мощный ледокол в мире за полтора года — задача, граничащая с фантастикой. Мне вспомнился печальный эпизод из двадцать первого века: модернизировали большой военный корабль. Модернизировали долго, мучительно, целое десятилетие; за это время и плавучий док утопили, и корабль успел дважды гореть, и много чего еще приключилось во время модернизации. Потратили уйму денег, а потом объявили, что корабль следует отдать на слом, мол, устарел за время модернизации. Другой построим, современный, только денег побольше дайте. Деталей я не знаю, в будущем я не цесаревич, простой паренёк, а простым паренькам знать, на что идут казенные деньги, не полагалось.

Оно и сейчас не полагалось, но сейчас я цесаревич, и знаю, что ледокол обошелся в три с половиной миллиона рублей. Наших, золотых рублей! Сумма внушительная! Но корабль плывёт, хотя моряки говорят — идёт. Корабли ходят!

— Это интересно-, — вежливо, но с легкой отстраненностью ответила Ольга. Трина же промолчала, уставившись в узор на ковре. Вступать в разговор она не решалась — этикет, даже в такой неформальной обстановке, был для нее единственной несущей опорой, и она держалась за него с трогательным упорством.

— Девочкам корабли, машины, лошадиные силы — скучно, понимаю, — продолжил беседу я, стараясь расшевелить аудиторию. — Но это, поверьте, и на самом деле интересно. Грядущей зимой его будут испытывать здесь, на Балтике, организуя проводку судов к Санкт-Петербургу. Круглогодичная навигация — это важно, Ольга, во всех смыслах. Товары, снабжение, торговля. И люди. Можно будет, представь, даже съездить в Германию на «Штандарте» не в сезон, а когда вздумается.

— Но у нас же есть «Ермак», — выказала сестра знакомство с предметом.

— «Ермака» мы отправим в Рим, — ответил я, жмурясь от приятных предвкушений. — На постоянную работу. Ему там дела найдется предостаточно.

— В Рим? То есть в Романов-на-Мурмане? — уточнила Ольга.

— То есть в Романов-на-Мурмане, — торжественно подтвердил я.

Романов-на-Мурмане, новый город, заложенный за Полярным кругом, на берегу незамерзающего, благодаря милостивому Гольфстриму, моря, любимое детище Papa. Magnum opus, ultimo opus. Но, поскольку в разговоре произносить — Романов-на-Мурмане- выходило долго и нескладно, в простонародье его почти сразу же сократили до Ромы, подобно тому, как Санкт-Петербург стал для народа Питером. Однако «Рома» звучало уж слишком непочтительно, панибратски, почти по-хулигански. И тогда в ход пошла пионерская смекалка. Ведь Рома — это, по сути Рим, так пусть и будет Рим. И вот в «Газетке» и в «Пионерке», этих летописцах новой жизни, вместо простецкого Рома герои очерков и рассказов стали говорить Рим. Во-первых, короче, во-вторых — несравненно почётнее, в-третьих — бездна романтики. «Я уезжаю в Рим, буду там служить!» — звучит? Звучит! И звучит гордо, вызывая в воображении не ледяные просторы Мурмана, а вечный город на семи холмах.

— И мы закажем еще три ледокола, ужо тогда поглядим! — размечтался я, увлеченный картинами будущего. — Сначала наладим маршрут Рим — Енисей, а потом, глядишь, и Рим — Владивосток!

Я люблю иногда помечтать о небесных кренделях, что есть, то есть; кто из нас не грешит этим на диване после обеда?

Ольга, выслушав мои планы с милой улыбкой, мягко вернула меня на грешную землю.

— Алексей, ты собирался показать мне новую историю о капитане Петрове, — напомнила она мне своим тихим, но настойчивым голосом.

О капитане Петрове, герое моих рисованных историй, я новых сюжетов не писал, в смысле, не рисовал, да пока и не собирался. Пусть сначала прежняя его история обретет жизнь на кинопленке; всё хорошо в меру, а излишнее усердие лишь вредит делу. Но тон Ольги, ее чуть заметный взгляд дали мне понять, что дело не в капитане. Просто ей нужен благовидный предлог, дабы поговорить со мной наедине, без присутствия неизменной Трины, чья преданность, увы, не всегда означала тактичность. И я, конечно, был готов предоставить предлог, мне не трудно.

— Да, наброски в кабинете, — ответил я, подыгрывая Ольге. — Если хочешь, то покажу. Они, правда, еще весьма сыры. Дозревают.

И мы, оставив Трину с японским чаем, проследовали в мой кабинет. Чай этот — особая история, его в магазине не купишь. Прислали в подарок. Вернее, не просто прислали, а Император прислал, такие вот дела. Мне всегда казалось забавным это сочетание: изысканный, тонкий напиток из страны Восходящего Солнца, известной своим хрупким искусством и самурайским кодексом, — и наша русская действительность с ее необъятными просторами и прямолинейными помыслами. Дар был, несомненно, дипломатическим жестом, частью той сложной игры, которую вел отец на дальневосточных рубежах империи. Каждая чашка такого чая была напоминанием о хрупком равновесии сил, о договорах, союзах и неизбежных компромиссах, из которых соткана большая политика.

Кабинет в Тереме относительно большой, он, по задумке, копирует кабинет Papa в Александровском дворце. В две трети от оригинала. Даже бильярдный стол есть, тяжелый, темного дерева. В бильярд я не играю — хорошо не умею, а плохо наследнику невместно, может, когда-нибудь позже, — но стол оказался незаменим: на его просторах удобно раскладывать рисунки, фотокарточки, исписанные листы бумаги, крупномасштабные карты или, как сейчас, чертежи нового ледокола. Это был своего рода альтернативный командный пункт, где вместо флажков и фигурок корабликов царили плоды моей фантазии — приключения капитана Петрова.

Уселись — на широкий диван, рядышком. Ольга никак не могла начать разговор, что на нее, обычно смелую и решительную, совсем не похоже. Она вздыхала, оглядывала кабинет с его строгой мебелью, книгами в высоких шкафах и тем самым бильярдным столом, опять вздыхала. Молчание затягивалось, становясь почти осязаемым.

— Это по поводу сватовства? — я решил прийти на помощь, произнеся слова как можно более буднично, словно речь шла о выборе нового платья.

Она облегченно выдохнула:

— Да. Как ты догадался?

— Я как-никак цесаревич. Будущий император, — пожал я плечами. — Потому Papa со мной не то, чтобы советуется, но как бы… держит в курсе. В общих чертах, но держит. Особенно когда дело касается судеб династии.

Ольге в ноябре исполнится двадцать два. Вполне свадебный возраст для любой другой девушки. Но великая княжна — это не баронесса какая-нибудь, даже не графиня. Её брак — это государственное дело, акт высшей политики. Мне вспомнились героини Толстого: Анна Каренина, вышедшая замуж по расчету в семнадцать, Наташа Ростова, обретшая счастье в двадцать. Толстого я читал этим летом. То есть там, в двадцать первом веке, по школьной программе я как бы знакомился с романами Толстого, но очень и очень поверхностно. Кратенький пересказ в Интернете. Неинтересен мне был Толстой, князь Андрей, граф Пьер, барон Берг. Что мне до них? А вот сейчас — читал, стараясь понять логику поступков. Не скажу, что преуспел.

— И как бы ты посоветовал? В смысле — что мне делать? — спросила она, и в ее голосе послышалась неуверенность.

Сватался, как я и предполагал, румынский принц Кароль, сын и наследник короля Фердинанда. Страна, конечно, не самая большая и влиятельная, но… Но в политике важна каждая пешка на доске. Румыния, с ее выходом к Черному морю и непростыми отношениями с Австро-Венгрией, была фигурой отнюдь не последней важности.

— Безотносительно чувств, — начал я, стараясь говорить максимально объективно, как настоящий политик, — Кароль, вероятно, станет королём Румынии. Это факт номер один.

— И? — подстегнула меня Ольга.

— А ты, опять же безотносительно твоих симпатий или антипатий, вероятно, станешь императрицей России.

— Это почему? — делано удивилась она.

— По целому ряду причин. Не буду повторяться, но наука, увы, говорит, что шансов дожить до двадцати лет у меня немного, — произнес я прямо, без тени жалости к себе. — А уж жениться, обзавестись потомством — меньше, чем немного. Я постараюсь, конечно, изо всех сил постараюсь, но статистика — вещь упрямая. А Papa…

— Да, Papa…- тихо повторила Ольга, и в ее глазах отразилась общая для нас всех боль.

Papa угасал. Постепенно, почти незаметно для постороннего глаза, но неуклонно. Та катастрофа, что случилась в четырнадцатом, оказалась медленной пулей, засевшей в самом сердце империи. Медики, конечно, твердили стандартные фразы о том, что нельзя терять надежду, но обычно они их произносят именно тогда, когда надежды уже не осталось. Уповать на чудо, конечно, и можно, и нужно, мы люди верующие, но мы не просто любящие дети. Мы были наследниками, обязанными думать не только о Государе, но и о Государстве.

— И потому тебе уезжать в Бухарест — идея так себе, — резюмировал я. — И Каролю отказываться от короны, пусть и Румынской, — тоже идея из разряда фантастических. Мне сложно представить брак, при котором супруги живут в разных столицах и носят короны разных империй. В общем, пустое это, Ольга. Красивая, но неосуществимая сказка.

— Я и сама думаю, что пустое, — согласилась она с облегчением. — Но что же тогда?

— Тебе, Ольга, — сказал я, переходя к конструктивным предложениям, — нужен принц, но не наследник. Кто-то, кто будет при тебе, а не ты при нем. Например, принц Николай, младший брат того же Кароля. Умный, образованный юноша. Думаю, он будет не прочь променять Бухарест на Петербург, поближе к гаражу Papa.

— Причем здесь гараж? — не поняла сестра.

— Николай обожает автомобили, это его страсть, — пояснил я. — А Румыния — страна небогатая, и у младшего принца нет собственного «Роллс-Ройса», о котором он так мечтает. У нас же возможностей больше, у нас этих’Роллс-Ройсов' куры не клюют.

На самом деле 'Роллс-Ройсов всего два, но кто считает?

— Погоди, погоди, — остановила меня Ольга, — этому Николаю всего четырнадцать лет, он лишь на год старше тебя. Какой из него муж?

— Подождешь, сколько там потребуется. В нашем положении четыре — пять лет пустяк, — возразил я. — Но я, конечно, не настаиваю. Это просто вариант. Главное, чтобы твой избранник не был кровным родственником. Родственные браки — вот что на самом деле губит династии. Куда ни посмотри — все друг другу кузены, племянники и троюродные дедушки. От этого — болезни, вырождение, чему я, увы, живой пример. Так что и заграничные принцы из наших многочисленных родственников, и наши великие князья тебе точно не годятся.

— И кто же мне тогда остается? — развела она руками.

— Весь мир, Ольга, весь мир! — воскликнул я, мысленно перебирая альманах — Gotha-. — Бурбоны, например, испанские или французские в изгнании. А не нравятся Бурбоны — можно посмотреть на Восток. Взгляни на Японию. У императора Ёсихито четыре сына. Старший, Хирохито, понятно, не годится, он наследует хризантемовый трон, а вот в отношении младших — принцев Титибу, Такамацу и Микаса — можно и подумать. Ладно, Микасу считать не будем, но остальные вполне, вполне. Союз с древней, но набирающей силу империей был бы стратегически верен.

— Но они тоже очень молодые, японские принцы, — показала свое знание предмета Ольга. Конечно, она уже провела собственное исследование, куда более глубокое, чем мое знакомство с династическими справочниками.

— Возраст неважен, от слова совсем, — парировал я. — Есть еще и Китай. Монархия там, правда, свергнута, но это даже лучше. Последний император Пу И — фигура марионеточная, но титул за ним сохраняется. Он был бы послушным мужем, а у России появился бы интересный козырь в большой азиатской игре. Претендент на престол Поднебесной в качестве супруга русской императрицы — звучит интригующе, не правда ли?

— Но… — запнулась Ольга, шокированная моим циничным размахом. — Это же…

— Вся жизнь монарха — это сплошное «но», милая сестра, — перебил я ее. — Но нужно смотреть правде в глаза. Вспомни историю. Императрица Елизавета Петровна замуж так и не вышла, однако скучной ее жизнь назвать нельзя. Во всех смыслах. Кавалеров хватало. Вдовствующая императрица Екатерина Вторая тоже себя не очень-то ограничивала, равно как и Анна Иоановна до нее. Личное счастье и долг перед короной — вещи зачастую независимые.

— Ты хочешь сказать…- покраснела Ольга, понимая, к чему я клоню.

— Я хочу сказать, что династические браки — это, милая сестренка, большая политика, — подвел я черту. — Чувства здесь чаще всего только мешают. Они вносят ненужную сумятицу в четкие расчеты. И чтобы ты окончательно не падала духом, скажу следующее: если мне всё-таки суждено будет стать императором и я доживу до совершеннолетия, то первым делом я подтвержу поправку Papa о порядке престолонаследия, это раз. И второе — сделаю тебя своей соправительницей, с титулом и реальной властью. Чтобы ты не чувствовала себя разменной монетой. Слово цесаревича.

Я посмотрел ей прямо в глаза, стараясь вложить в взгляд всю возможную твердость и уверенность. В этом жесте была не только братская поддержка, но и холодная политическая воля человека, с детства обреченного на бремя власти и на смерть.

Или только на смерть.

Глава 7

22 сентября 1917 года, пятница

Консультация

Сергей Васильевич Зубатов докладывал ровным, почти бесцветным голосом чиновника, для которого государственная безопасность есть прежде всего бесконечная вереница донесений, сводок и агентурных записок. Воздух в кабинете, всё ещё пахнувший кедром, казалось, высушивал слова, избавляя их от эмоций. История, проходившая перед нами в бесстрастных реляциях, была лишена пафоса и страсти; она напоминала скорее сложный, но до мелочей расписанный бюрократический протокол.

— Что же до упомянутого Вами, Ваше Императорское Высочество, Владимира Ульянова, — продолжал он, не сверяясь с записями, ибо память его была тренирована и надежна, как швейцарский хронометр, — то с августа шестнадцатого он проживает в Лемберге, где вместе с супругой Надеждой Константиновной ведёт жизнь вполне добропорядочную, ничего предосудительного явно не совершает, да и тайно, похоже, тоже. Сия идиллическая картина, впрочем, объясняется не столько душевным умиротворением господина Ульянова, сколько суровой необходимостью. После известного раскола большевистской фракции на три враждебных друг другу лагеря в марте пятнадцатого, финансовая поддержка группировки господина Ульянова упала до величин поистине мизерных, и многие из его бывших соратников, устав от эмигрантской нищеты и бесконечных распрей, ссор и размежеваний, предпочли, сложив знамена, вернуться в объятия покоя и будничных радостей. Ульянов же посылает свои едкие, браннные статейки в венскую «Arbeiter-Zeitung», берлинский «Vorwärts» и прочие издания, рангом пониже. Живет чрезвычайно скромно, будучи очевидно стеснённым в средствах — публикуют его нечасто, гонорары невелики, задолжал бакалейщику, зеленщику, мяснику, но впрочем, это дело в эмигрантской среде обыденное. Долги свои он погашает, пусть и с изрядной задержкою, по получении вспомоществований от Алексея Пешкова, то бишь писателя Максима Горького, чья слава и доходы ныне пребывают в приятной пропорции. Должен заметить, что в Москве, в издательстве «Экономика» готовят к переизданию фундаментальный труд господина Ульянова «Развитие капитализма в России», что должно несколько поправить его материальное положение, хотя едва ли сделает богачом.

Он умолк, и в тишине кабинета повис невысказанный вопрос. Я наблюдал за ним с любопытством. Этот человек, создавший хитроумную и, в конечном счете, двусмысленную систему политического сыска, сам напоминал теперь учёного, который, вырастив в пробирке опаснейшую бациллу, вдруг обнаружил, что она начинает жить собственной, независимой от него жизнью.

— Что ж, Сергей Васильевич, — промолвил я, — похоже, в Багдаде всё спокойно?

— Опасность слева в данный момент несущественна, — ответил надворный советник, но тоном таким, что я спросил, обязан был спросить, ибо в интонации его прозвучала та особая нота — нота умолчания, которая всегда значительнее произнесённых слов.

— А справа?

Зубатов помедлил. Его пальцы, лежавшие на коленях, слегка шевелились. Он был человеком системы, и каждое неофициальное слово давалось ему с трудом, словно нарушение неких высших, хотя и не прописанных в уставах, принципов.

— Я, скорее, опасаюсь… — начал он и снова замолк, подбирая выражения. — У меня нет фактов, Ваше Императорское Высочество, да и откуда мне взять факты, у меня только домыслы, смутные подозрения, рождённые из многолетних наблюдений и раздумий.

— Так поделитесь домыслами, — мягко сказал я. — Иногда тень, отбрасываемая предметом, бывает отчетливее самого предмета.

Зубатов оглянулся, словно искал кого-то в полумраке кабинета. Или кого-то опасался. Жест этот, столь естественный для конспиративной квартиры, здесь, в Кедровом Тереме, выглядел диссонансом, мелодраматическим преувеличением.

— У стен есть щели, в щелях есть мыши, у мышей есть уши, — тихо, но явственно, с оттенком какой-то почти суеверной тревоги, пробормотал он.

— В этих стенах мыши не водятся, — успокоил я консультанта, чувствуя легкую досаду от этой театральности. — На мышей у меня есть коты, отменные мышеловы, исправно несущие свою службу.

— Хочу верить, Ваше Императорское Высочество, хочу верить, — произнес он, но в голосе его звучала непреклонная убежденность в обратном. Казалось, он видел эти незримые уши повсюду — в мебели, в складках шелковых портьер, в самом воздухе, напоенном запахами тайги.

И он замолчал. Молчал и я. Торопиться не нужно. Ньютон не тряс яблоню, а ждал, пока яблоко созреет и упадёт само. История, как и природа, не терпит суеты; её механизмы, подчас жестокие и неумолимые, приводятся в движение не спешкой, а стечением обстоятельств, терпеливым накоплением роковых случайностей.

— Трон, любой трон, — начал он наконец, и голос его вновь обрел привычную, наставительную плавность лектора, читающего проповедь о незыблемости основ, — шатается не от событий внешних, а от событий внутренних. Это, если угодно, политическая банальность, аксиома. Но всегда стоит помнить, что события внешние могут проявиться в события внутренних, и наоборот, события внутренние могут проявиться событиями внешними. Вся история человечества есть не что иное, как сложная, подчас причудливая цепь таких взаимопревращений.

Он снова взял паузу, давая мне усвоить эту нехитрую, в сущности, максиму. Я задумался, глядя на ровный свет, падающий из высокого окна на ковёр. Как часто эти простые истины, становясь достоянием умных и энергичных людей, обращаются в орудие разрушения.

— Оно, может, и верно, но уж больно умно, Сергей Васильевич, — отозвался я. — Вы бы попроще, по-пионерски.

— Это общее положение, Ваше Императорское Высочество, — разъяснил Зубатов. — Применительно же к конкретному случаю, к текущему моменту, можно предположить, что угрозу трону сегодня в первую очередь представляют не те, кто желает трон упразднить, — эти пока что маргинальны, бедны и разобщены, — а те, кто желает трон захватить.

— Захватить? — переспросил я, хотя прекрасно понял его с первого раза. Слово это, произнесенное вслух в этой тихой комнате, прозвучало кощунственно.

— Занять место Государя, — безжалостно уточнил Зубатов, и в его глазах мелькнул холодный огонек фанатика собственной идеи, пусть даже идея эта была идеей охранительной.

— Место Государя уже занято, — заметил я, чувствуя, как в голове складывается неприятная, тревожная мозаика.

— История нашего любезного Отечества, увы, знает прецеденты, — продолжал он с фатализмом человека, вынужденного говорить горькую правду в лицо царям. — Пётр Фёдорович и сын его Павел Петрович оставили Престол преждевременно, скажем так. Кто был тому виной? Враги внешние, интервенты? Нет. Анархисты и социалисты? Опять нет, их тогда и не водилось. Вина крылась в ином. Николая Павловича тоже пытались оттеснить от Престола в памятном декабре, и лишь твёрдый характер, несгибаемая воля, неукротимая энергия и личное мужество спасли и Династию, и Государство. Но сына его, императора Александра Николаевича, Освободителя, постигла участь царственных деда и прадеда. Закономерность, как видите, прослеживается.

Он смотрел на меня пристально, ожидая реакцию. В его словах была логика. Он выстраивал вереницу теней, призраков прошлого, дабы проиллюстрировать опасности настоящего.

— Прадедушку Александра Николаевича убили народовольцы, — блеснул я познаниями из двадцать первого века, но чувствуя почти детскую наивность довода.

Зубатов позволил себе тонкую, почти незаметную улыбку, в которой читалась и снисходительность, и бесконечная усталость человека, знающего подноготную событий.

— Так принято считать, Ваше Императорское Высочество. Но динамит для бомб изготовлялся не в студенческих кружках, а в иных, куда более надежных и обеспеченных оборудованием местах. Идея — одно, а её материальное воплощение — подчас совсем другое. Народовольцы были лишь слепым орудием, разящим мечом в руках невидимого бойца. И этот боец, увы, никогда и никуда не исчезал. Он лишь менял личины и доспехи. И ныне, я опасаюсь, он вновь готовится к бою. Не в Лемберге, не среди бедных эмигрантов, а здесь, в самом сердце Империи. И цель его — не разрушение трона, а обладание им.

Воздух в кабинете, казалось, сгустился и застыл, наполненный тяжестью произнесенных слов. За окном медленно надвигались царскосельские сумерки, отблески заката окрашивали багрец и золото парка в цвет крови, и этот угасающий день был странно созвучен мрачным откровениям моего собеседника. Я наблюдал за Зубатовым, за его бледным, осунувшимся лицом, на котором читалась усталость не столько от службы, сколько от знания, и думал о причудливых поворотах человеческих судеб. Этот человек, бывший жандармский чин, создатель системы, призванной охранять устои, теперь сам превратился в подобие диссидента, чья крамола заключалась не в отрицании монархии, а в слишком трезвом её понимании.

— Полноте, Ваше Императорское Высочество, — произнес он с легкой, уставшей усмешкой, словно читая мои мысли. — Откуда народовольцам было знать, что, когда и где будет император? Откуда у них взялись средства на рытье подкопов, на подкупы полиции, просто на жизнь — весьма, кстати, привольную жизнь? Я в свое время, занимаясь этим делом по долгу службы, а потом и по личной инициативе, интересовался — ушло у них за все время активных действий, от первой прокламации до рокового взрыва на Екатерининском канале, не менее двухсот тысяч рублей. Сумма по тем временам астрономическая. Так откуда появились такие суммы у недоучившихся студентов, у полунищих разночинцев, у идеалистов, презиравших буржуазные блага? Не даёт Русь ответа. Или, вернее, ответы, которые даются в официальных сводках, годятся разве что для институток Смольного дворца.

Он помолчал, давая мне уяснить этот простой, как молот, аргумент. Деньги. Вся история человечества, если отбросить высокопарные фразы о духе и идеалах, покоится на прозаической основе. Заговоры, революции, падения династий — все имеет свой точный финансовый эквивалент. Базис определяет надстройку.

— А вы ответ даёте? — спросил я, уже догадываясь, куда он клонит.

— Я знаю, что если появились большие деньги — значит, это кому-то нужно, — отчеканил Зубатов. Его голос вновь обрел ту металлическую твердость, что была ему свойственна в лучшие, «зубатовские» годы. — Это аксиома политического сыска, Ваше Императорское Высочество. Могли быть разные варианты. Англичане, желавшие ослабить Россию на Востоке? Или, быть может, наши собственные финансовые воротилы, мечтавшие о конституционных правах, дабы удобнее было вести свои дела? Или… — он сделал многозначительную паузу, — или кто-то, кто находился близко к престолу. По счастию для России, государь Александр Александрович тоже обладал стальной волей и неукротимым характером, и законного места никому не уступил. А ведь были претенденты, были. Но благодаря предусмотрительности императора Александра Николаевича, который, предчувствуя неладное, назначил наследника командующим войсками гвардии и всего Петербургского военного округа, удалось избежать волнений в первые, самые опасные дни. Тем не менее, спустя месяц после кончины государя Александра Николаевича, новый император слёг с «желудочной лихорадкой», которую некоторые придворные доктора расценивали, как отравление, и лечили как отравление, и благодаря их искусству, а также могучему организму самодержца…

Он вновь умолк, и в этой паузе был страшный, недоговариваемый смысл. Я смотрел на него, и мне вдруг с необычайной ясностью представилась вся эта запутанная, темная паутина дворцовых интриг, где жена шла на мужа, сын на отца, брат на брата, где улыбка скрывала ненависть, а верноподданнические клятвы — приготовленный яд. История Романовых, при всей её внешней ослепительности, была историей непрекращающейся семейной распри, трагедией во множестве актов с бесконечными антрактами.

— Имя, сестра, имя! — вырвалось у меня цитата, странно уместная в этой ситуации.

— Простите, не понял? — искренне изумился Зубатов, человек сугубо практический и далекий от приключенческой литературы.

— Кто, по-вашему, стоял за народовольцами? Не теоретически, а конкретно? Кто давал деньги, кто предоставлял информацию?

Тень тревоги и нерешительности вновь скользнула по его лицу. Он поднялся с кресла, прошелся по кабинету, его пальцы нервно теребили цепочку часов.

— Я не думаю, что это был один человек, Ваше Императорское Высочество. Я думаю, что это были… — он помолчал, не решаясь произнести страшные слова, но потом не удержался, поддавшись странной смеси страха и желания исповедаться, — я думаю, что это был заговор Великих Князей. Не спрашивайте, кто участвовал больше, кто меньше — не знаю. Документов таких не составляют, протоколов не ведут. Просто… — он обернулся ко мне, и в его глазах я увидел нечто вроде жалости, — просто плох тот Великий Князь, кто не хочет стать Императором. Это старая, как мир, болезнь всех многочисленных семей правящих династий. От фараонов до Габсбургов.

Я слушал его, и по спине у меня пробежал холодок. Это была уже не теория, не гипотеза, а прямое обвинение, брошенное в лицо моему дому, моей семье, мне самому.

— Вы понимаете, что ваши слова граничат с государственной изменой? — спросил я, стараясь, чтобы голос мой звучал твёрдо.

— То же самое мне сказал Плеве, когда я поделился с ним своими сомнениями. В девятьсот третьем. Как не поделиться, он — министр внутренних дел, шеф жандармов, мой прямой начальник. И полномочий у него больше, и доступ к секретам имеет. Я думал, он оценит…

— И что Плеве? — прервал я его, уже зная ответ, но желая услышать его ещё раз.

— Приказал немедленно сдать дела и покинуть Петербург в двадцать четыре часа. С тех пор я — частное лицо. Дальнейшее известно: Плеве настаивал на конфликте с Японией, считая, что маленькая победоносная война поможет удержать революцию. Вышло с точностью до наоборот: война оказалась не маленькой, не победоносной, а революция потрясла Россию. Но всё же не обрушила. А самого Плеве убили революционеры на Измайловском проспекте. Почему, зачем? Он слишком много знал? Или его устранение было кому-то выгодно? — Зубатов горько усмехнулся. — Поэтому, когда после гибели Плеве мне предложили вернуться на прежнюю должность, обещая скорое повышение и монаршие милости, я отказался. Знаете, в отставке я понял простую вещь: хочется жить, а умирать не хочется. И что есть тайны, прикосновение к которым убивает, как ни вычурно это звучит.

— А сейчас? — спросил я. — Почему сейчас вы решились говорить?

— Сейчас? — Он тяжело вздохнул и сел обратно в кресло, словно силы его оставили. — Я одинок, жена покинула Россию, цена собственной жизни для меня снизилась, потому и решил принять ваше предложение. Да и… Смотреть со стороны, как корабль идет ко дну, и молчать — не самая приятная участь.

— Что ж, благодарю за откровенность, — сказал я. — Но, возвращаясь к теме: кто сегодня представляет наибольшую опасность для нас, я имею в виду — для правящей династии? Кто эти новые заговорщики?

Зубатов посмотрел на меня прямым, усталым взглядом.

— Те, кому это принесет выгоду, те, кто может прийти на ваше место, Ваше Императорское Высочество. Механизм не изменился. Меняются лишь лица. И иногда — вывески.

Мы ещё поговорили о всяком-разном — о положении в Империи, о возможности Великой Войны, о настроениях в Думе, о новых социалистических группировках, но главное было сказано. После того, как Зубатов отбыл восвояси, сначала в Петербург, где намеревался провести несколько дней, а затем и в Москву, я долго сидел в своем кабинете, глядя на потухшее небо. Затем взял ключ, отпер потайной ящик стола и извлек толстый кожаный дневник.

Я записал наш разговор, стараясь быть максимально точным. Конспирация была самая примитивная — Зубатов был обозначен как «SOF», то есть «Sly Old Fox» (Хитрый Старый Лис), я — как «YJ», то есть «Young Jedi» (Молодой Джедай), свои условные обозначения были и у Великих Князей, и у прочих личностей, о которых шла речь. Писал я по-английски, смешным, ломаным языком, но это давало иллюзию безопасности. Mama всегда писала по-английски. Закрыв дневник, я подумал, что, быть может, все мы, Романовы, обречены вести такие же тайные дневники, скрывая свои мысли друг от друга, пока история не поставит в этой странной игре свою окончательную, безжалостную точку.

Дневник положил в стол. Замок не из сложных, но прислуга не смеет лазить в мой стол, да и языка английского не знает, а профессиональным шпионам, ежели таковые найдутся в этих стенах, открыть чужой письменный стол — дело пустяковое, на которое потребуется менее минуты. Но откуда здесь, в этой цитадели монархии, взяться шпионам? Разве что братьям по крови… Проклятую поговорку Зубатова о стене, мышах и ушах я, однако же, запомнил крепко. Она, чувствовалось, пригодится в будущем, как пригодится солдату совет, данный бывалым сослуживцем.

У меня есть другое изречение, ставшее девизом «Пионерской Правды», а именно: «Газета не чтение от скуки, газета — это наши глаза и руки». Длинновато, но отражает суть с исчерпывающей точностью. Мы, я и сёстры, не могли завести параллельный двор или тайную канцелярию — это было бы сочтено не просто странностью, но недоверием к Papa. В наше время подобные вещи не приняты. Заменой несуществующего двора наследника, его личной разведки и штаба, стала молодежная газета «Пионерка». Всякая крупная политическая авантюра, как говаривал Талейран, начинается с географической карты; всякая же серьезная политическая работа в России начинается с печатного органа. Вот и бывшего заведующего Особым отделом Департамента полиции, человека, специализирующегося на тончайших материях политического сыска и распутывания заговоров, я позвал в «Пионерку» простым консультантом. Вот так коротко и ясно — консультант, и всё. Никаких объяснений, никаких лишних вопросов.

Из обрывочных знаний, принесенных мной из истории двадцать первого века — увы, крайне смутных и поверхностных, как сны на рассвете, — я знал, что Ленин, этот гробовщик Российской Империи, люто ненавидел и самого Зубатова, и пресловутую «зубатовщину», ту самую политику создания подконтрольного, эволюционного рабочего движения. Целью Зубатова было не подкармливать народ сладкими сказками о мгновенном счастье после свержения царизма, а предлагать кропотливое, неуклонное, но законное улучшение условий труда и быта. Теория малых дел, возведенная в ранг государственной политики. И, что поразительно, это работало! Работало настолько успешно, что Зубатова единодушно проклинали и слева, и справа. У социалистов он отбивал сторонников, лишая их монополии на защиту рабочих; у капиталистов, в свою очередь, отнимал священное право на произвол и беспредельную эксплуатацию. Ну, и вообще, он больно умён, а кому в нашем Отечестве это нравилось, нравится и будет нравиться? Ответ, увы, на поверхности: никому. Здесь ум всегда кажется подозрительным.

Я, разумеется, навел самые тщательные справки. Зубатов, как выяснилось, и в отставке не утратил своей прозорливости: он настоял, чтобы супруга его, женщина практичная, заблаговременно распродала все свои активы, перевела образовавшийся капиталец в один из швейцарских банков, и туда же, в благословенную Женеву, переехала сама. Сын, уже вполне взрослый человек, перебрался во Францию, избрав для себя стезю учительства в частном лицее. Видно, чувствовал Сергей Васильевич, этот старый лис политического сыска, некое смутное неспокойствие на склонах нашего отечественного Везувия, предгрозовое электричество в воздухе. Особых дел у него в отставке не водилось, казённая пенсия позволяла жить скромно, но чисто, и мое предложение он принял после самого краткого раздумья. Я предложил ему консультировать «Пионерку» по вопросам, в которых он был признанным докой. Для начала. С весьма хорошим, я бы сказал, щедрым жалованием, выплачиваемым из моего специального фонда. А там видно будет. Да, формально он давно не служит, но его коллеги и, не побоюсь этого слова, ученики, продолжают занимать весьма высокие должности, и за обильным обедом в «Дононе» или «Контана» они, вне сомнения, охотно поделятся с ним несекретными, но оттого не менее интересными сведениями. А, может, и секретными поделятся, едва лишь пронюхают о новой близости Зубатова к подножию Трона. Ибо близость к Наследнику и близость к самому Трону в сознании нашего мира — почти что синонимы.

Зубатов сегодня подтвердил мои подозрения насчет роли Великих Князей. Но, увы и ах, — подозрения остаются всего лишь подозрениями, а в деле управления империей, как говаривал ещё Бисмарк, нельзя строить политику на одних лишь гипотезах, сколь бы блестящи они ни были. А я, к своему стыду и величайшему сожалению, знал историю России позорно плохо. Там, в двадцать первом веке, все тонкости и перипетии начала века двадцатого казались чем-то архаичным, малоинтересным, достоянием узких специалистов. Да и что, в сущности, было в тех школьных учебниках? Набор прописных истин, лубочных картинок и идеологических штампов. Движущая сила Великой Революции семнадцатого года, если отбросить всю эту шелуху, так и оставалась для меня загадкой. Взбунтовались-де солдаты, не желавшие идти на фронт? Полноте, вздор: ни в сорок первом, ни в сорок втором они, при куда как более страшных обстоятельствах, не бунтовали, а тут вдруг, в относительно сытое время, когда победа была уже видна на горизонте, взяли да и взбунтовали? С чего бы это? Невыносимые условия бытия рабочего класса и крестьянства? После Революции эти условия стали куда более невыносимыми, народ попробовал было бунтовать в Кронштадте и на Тамбовщине, но бунты те залили кровью, и — как отрезало.

И, главное, что окончательно убедило меня в несостоятельности официальной версии, — Февральская революция стала полной неожиданностью для самого Ленина! Для Ленина, человека информированного, проницательного и обладавшего поистине волчьим нюхом на подобные вещи. Этот факт, известный мне из мемуаров, перечеркивал все простые объяснения.

Так что зловещая версия о «революции сверху», о дворцовом перевороте, прикрытом дымовой завесой народного возмущения, имела все права на существование.

Моя собственная, пока ещё сырая гипотеза такова: сейчас, в данный момент, даже если с Papa случится непоправимое, шансов у той «Стаи Гиен» (The Pack of Hyenas), как я мысленно окрестил группу недовольных Великих Князей, — невысок. Мои права на престол, как единственного сына, неоспоримы с точки зрения закона. Но если умру и я… вот тогда открывается широкое поле для всякого рода маневров. Пойдёт в ход подлая аргументация: мол, после гибели Императрицы, после перенесенной ужасной душевной и телесной травмы, Papa был не вполне адекватен, не в себе, а посему его воля, выраженная в Акте о престолонаследии, может быть оспорена. Стоит, дескать, вернуться к прежнему порядку, и предпочесть на троне фигуру мужчины, пусть и не прямого наследника. Получится ли у них — не знаю. Ольга, надо отдать ей должное, не ягненок кроткий, своего не отдаст без боя, и сестры её, надо полагать, поддержат.

Но.

Но есть один, поистине апокалиптический сценарий. Если Россия будет втянута в ту самую Великую Европейскую войну, о которой все давно уже говорят шепотом, то пост главнокомандующего неминуемо достанется Великому Князю Николаю Николаевичу. Кому же ещё? Он и сейчас — главнокомандующий войсками гвардии и Петербургского военного округа, фигура авторитетная в военной среде. Во время войны, настоящей, большой войны, у него появится железный, неотразимый аргумент: отдавать всю полноту власти в руки неопытной девушки в условиях военного лихолетья — смерти подобно, никак нельзя! Отечество в опасности! Пусть он не будет коронованным монархом, но стать Верховным Правителем, диктатором на время тягчайших испытаний — вполне сможет. Только на самое тяжелое время, само собой. А там… Ничто не длится так вечно, как временное, — гласит очередная мудрая поговорка.

И другие Великие Князья, те самые «гиены», его наверняка поддержат, ибо Николай Николаевич — в возрасте, и, что немаловажно, бездетен. По его кончине вопрос о престолонаследии можно будет решить в пользу любого из них. А если смерть слишком уж задержится… что ж, её, как показывает наша собственная, семейная история, можно и поторопить, благо рецептов для этого в анналах дома Романовых предостаточно.

Вот такие невеселые мысли роятся в моей голове после откровений Сергея Васильевича.

Но записывать их в дневник я, разумеется, не стал. Искусство управления, как и искусство выживания, начинается с умения отличать мысли, которые можно доверить бумаге, от мыслей, которые доверять бумаге нельзя.

Бумага, в конечном счете, предательница куда более страшная, чем любая стена с ушастыми мышами.

Глава 8

24 сентября 1917 года, воскресенье

Звуки музыки

Сентябрь сегодня благодушен и снисходителен. Солнце, уже не палящее, но ещё ласковое, заливало светом поляну парка, превращенную нашими усилиями в место съемки новой фильмы. Воздух прозрачен и звонок, и в этой почти идиллической картине мое собственное существование представлялось мне и важным, и необходимым. Не для меня — для мира. Облаченный в черные казацкие шаровары с вызывающе белыми лампасами, в очень удобную чёрную куртку мягкой кожи, в черных кожаных перчатках, в черных берцах, я чувствовал себя не простым пареньком, а настоящим Героем. Терминатором, но Терминатором перековавшимся, Терминатором, ставшим на правильную сторону. Каждый шаг мой был шагом неотвратимого наказания сил зла. Медленно, с достоинством, я шёл к своему верному железному коню — мотоциклетке «Вандерер». На ходу надел огромные очки-«консервы», а затем и мотоциклетный шлем, тоже черный, но с белой полосой посередине. Подойдя к машине, я, повинуясь сценарию, обернулся, показал расхожую «викторию» — жест, который уже мой, а не Черчилля, — и положил руки на руль с видом полководца, взирающего на поле грядущей битвы.

— Снято! — прозвучал жестяной голос Анастасии. Жестяной — потому что говорила, вернее, кричала она в жестяной рупор. Для солидности.

Вот и славно. Словно каторжник, получивший амнистию, я ощутил дуновение свободы. Мне вовсе не улыбается носить все это облачение: и тяжело, и, главное, душно. Сентябрь подарил солнечный денек, и Анастасия решила уловить этот миг и снять ещё один эпизод для нашей фильмы. Отрешаясь от образа лихого князя-терминатора, я прошел мимо Бориса, хлопнул его по плечу с чувством товарищеского облегчения:

— Твоя очередь, партнер!

И Борис, человек дела, лишенный моих артистических терзаний, рванул к мотоциклетке почти бегом.

Вообще, у меня в этой затее целых три двойника, три моих тени, отбрасываемых на экранную реальность. Первый — Сашка, цирковой гимнаст, юноша с телом акробата и пустыми, как чердак, глазами. Второй — Егор, настоящий казак, лихой рубака и наездник. Наконец, Борис — мастер техники, для которого автомобиль и мотоциклетка суть родная стихия, ближе и понятнее любого человеческого существа. Эти трое и выполняют все трюки в нашей картине, да и не только трюки — они бегают по крышам, скачут на лошадях, дерутся на шпагах, в то время как мне, «лицу», остается являться зрителю там, где требуется одарить его сиянием собственной физиономии, обычно в моменты относительного покоя.

«Ответ Зеро» — так именуется наше новое творение. Замысел его столь же прост, сколь и гениален. Я, не долго думая, взял фигуру Зорро, прибавил к ней щепотку приключений Джеймса Бонда, добавил для отечественного колорита толику «Неуловимых мстителей», сделал поправку на сегодняшний день и — пожалуйста, публика, получай продукт и воспитывайся в духе патриотизма. Зеро — это некий юный князь, светлейший или просто благородный, Бог ведает. Титул его столь же туманен, как и политическая программа. Сей отпрыск аристократического рода посвятил жизнь, или, по крайней мере, свою юность, борьбе с врагом, носящим звучное имя ОСА. Орден Серых Анархистов — так расшифровывается эта зловещая организация, чья цель, само собой, мировое господство, и ни копейкой меньше. Особо глубоких идей в фильме искать не стоит; особо глубокие идеи — это удел Шекспира, Достоевского, в крайнем случае, графа Толстого. У нас же на первом месте — острый, как бритва, сюжет, хотя, если вдуматься, весь Шекспир — это и есть острый сюжет, только облаченный в неувядаемые формы поэзии. Герой наш борется с Врагами Отечества самыми разнообразными средствами, но главная его задача — врагов этих распознать, ибо ОСА жалит исподтишка, не гнушаясь коварным обманом и нося личину добропорядочности. Но князь — парень не промах, к тому же у него множество помощников, составляющих некое подобие летучего отряда, от уличного чистильщика ботинок, обладающего недюжинным умом, до старого генерала от инфантерии в отставке, хранящего в душе неколебимую верность престолу и отечеству.

Я наблюдал, как Борис, сосредоточенный и бледный, готовится к выполнению трюка, ради которого, собственно, и была затеяна вся сегодняшняя кутерьма. На бешеной скорости он должен взмыть вверх по маленькому трамплину, пролететь над землей дюжину шагов и, приземлившись, катиться дальше. Трамплинчик потом, силами монтажа, будет безжалостно вырезан, и у зрителя создастся полная иллюзия, что герой наш летит по воздуху сам по себе, силой одной лишь скорости и благородного порыва. Причем оператор наш, фанатик своего дела, снимал на повышенной скорости, крутя ручку киноаппарата, как укушенный, — так называемая рапид-съемка. Поэтому-то столь важно было это капризное сентябрьское солнце, дающее достаточно света для капризной пленки. Ну, и киноаппарат для этого у нас особенный, экспериментальный, наш, отечественный, с завода на Клязьме. Правда, собран он из немецких комплектующих, что придает всей нашей патриотической эпопее некоторый оттенок иронии. Но зато — и в этом наше утешение — с отечественными усовершенствованиями, которые, как уверяют инженеры, не имеют в мире аналогов. Во всяком случае, в серийной продукции.

Мне принесли дачный стульчик плетеной соломки. Я уселся рядом с Анастасией — с одной стороны, поучаствовать в процессе, хотя бы морально, а с другой — просто отдохнуть. Непростая, доложу я вам, у актера жизнь. Вроде бы я ничего сверхъестественного и не совершил: прошёлся десять метров, стараясь придать походке надлежащую героическую поступь. Параллельно со мной на легоньких рельсах ехал кинооператор с своей громоздкой, похожей на станковый пулемет, кинокамерой, влекомый тщедушным, но проворным помощником. И что же? А просто жарко стало, и устал я, будто не по земле ходил, а по горам кавказским лазил. Теоретически. Откуда мне знать, каково это — лазить по горам, я никогда по горам не лазил.

Борис же между тем готовился тщательно, с сосредоточенностью алхимика, готовящего философский камень. Пролететь по воздуху двенадцать метров — это, знаете ли, не шутка, не прогулка под ручку с барышней по Невскому. Борис — студент, изучает физику и математику в университете, и у него все до мелочей рассчитано, все выверено по формулам. Но жизнь не всегда совпадает с расчетами, даже самыми точными. Его отец, как я слышал, — зажиточный торговец пшеницей, не миллионщик, но близко к тому. Однако сына своего он не балует, исповедуя, видимо, спартанские принципы воспитания, и потому Борис сам ищет средства к удовлетворению своей страсти к технике. К нам он попал по объявлению в «Газетке». И вот теперь он, отложив конспекты и учебники, летит на мотоцикле над зеленой травой, воплощая на экране мечту о князе-спасителе, в то время как я, призванный быть этим князем, сижу на плетеном стульчике и размышляю о причудах судьбы и о том, как все-таки нелепо порой выглядит человеческое существование, этот странный сплав высокого и низкого, подлинного и притворного, вечного и сиюминутного.

И трава на экране будет серой, ничего не поделать.

Вот он, Борис, сидящий в седле Вандерера, махнул рукой: мол, готовьтесь. Этот жест, лишенный всякого артистизма, был тем не менее исполнен подлинного, неигрушечного мужества. В следующее мгновение воздух разрезал резкий, деловой голос Анастасии:

— Внимание, мотор!

И тотчас же, словно гигантский металлический кузнечик, застрекотала камера нашего экспериментального аппарата с Клязьмы. Это стрекотание, этот сухой, бездушный звук был сигналом к началу маленького, но оттого не менее реального подвига. Борис, пригнувшись к рулю, сделал предварительный круг, выровнял мотоцикл, выехал на стартовую прямую, и тогда… тогда он наддал газу. Рев мотора, в обычной жизни кажущийся мне грубым и неприятным, в эту секунду слился воедино с биением моего собственного сердца. Он промчался прямо на трамплин — деревянную конструкцию, от которой сейчас зависело так много, — прыжок, и… полёт! На миг, показавшийся вечностью, железная машина и человек, слившиеся в едином порыве, повисли в прозрачном сентябрьском воздухе, на фоне бледного, безучастного неба. А затем — удар колес о землю, визг шин и плавное, уже обретенное движение вперёд.

Удачно. Словно камень с плеч. Все вокруг выдохнули.

И в эту-то минуту облегчения я почувствовал жгучее и совсем неприличное чувство — зависть. Зависть не к умению Бориса, которое было плодом упорного труда и некоей врожденной сноровки, а к тому, что он может. Может рисковать. Может отдавать себя во власть случая, формул, точного расчёта и ветренного везения. Я же — нет. Я даже бегать не могу, разве что медленно и по ровной, ухоженной дорожке в парке Моя жизнь — это бесконечный ритуал, где каждому движению предписаны свои рамки и последствия.

Думаю, однако, что и он, Борис, в глубине души тоже завидует. Мне. И в его зависти, наверное, куда больше здравого смысла. Я ведь и впрямь таких мотоциклеток, как этот «Вандерер», могу купить целый табун. У меня есть Терем. И собственный вагон в Императорском поезде, символ не столько комфорта, сколько неотделимости моей личности от государства. Да много чего есть у меня, я не стану того отрицать. А уж что будет впереди… Тут ум за разум заходит, и мысли эти столь грандиозны, что их лучше отгонять, как отгоняют осенних кусачих мух.

Борис между тем, не зная, да и не желая знать о моих терзаниях, остановил мотоциклетку в условленном месте. Теперь он готовится повторить трюк, ибо решено было снять два дубля, чтобы потом, в монтажной, из них выбрать лучший, тот, где полет покажется наиболее чарующим и дерзким.

Мы сидим рядом с Анастасией на наших стульчиках — режиссер и главный актер, чье участие в сцене ограничилось десятиметровой прогулкой. Волнуемся. Во всяком случае, я волнуюсь искренне, ибо цена неудачи — искалеченная жизнь человека, а возможно, и скандал, который не смолкнет в газетах всей Европы. Вся наша затея — это воздушный шарик, может взлететь, а может и лопнуть от неверного прикосновения.

Мотоциклетки — забавно, что сейчас многое склоняется у нас к женскому роду: мотоциклетка, метода, фильма — находятся, если вдуматься, ещё в самом нежном, почти подростковом возрасте. Это не те суровые, исполинские байки, которые появятся к середине века. Чрезмерные нагрузки для них вредны, как вредны они и растущему организму. Двигатель у «Вандерера» — всего шесть лошадиных сил, рама не столь прочна, как того требуют трюковые нагрузки, да и резина на колесах оставляет желать лучшего. Но ничего, дело наживное. В конце концов, не в двигателе дело, а в людях. Старая, избитая истина, но в нашем странном предприятии она обретает новый смысл: кадры решают если не всё, то очень многое. Кадры фильмы.

Вот он, Борис, моя тень и мой двойник, выполняет опасный элемент, рискуя шеей и здоровьем, а слава (если таковая вообще возникнет) и все лавры достанутся мне. Все будут думать, глядя на экран, что это я, наследник, столь смел и отважен, что, не моргнув глазом, способен взмыть в небо на стальном коне. Такова уж незавидная судьба дублёра — оставаться в тени, быть призраком, чья функция — работать на чужой успех. Его подвиг анонимен, мой же — даже если он и не был совершен — станет достоянием толпы.

Но ведь нигде и никогда мы не утверждаем прямо, что роль князя Зеро исполняю именно я. Мы даже косвенно этого не утверждаем. В этом — тонкость и, если угодно, лукавство всей нашей затеи. Однако мы и не отрицаем этого. Да и кому в голову придет, кому дерзнет прийти мысль брать интервью у Его Императорского Высочества Государя Наследника Цесаревича по поводу его участия в кинематографических забавах? Стена этикета и церемониала оказывается прочнее любой цензуры.

Тем не менее, материалы о наших фильмах мы исправно публикуем. И в «Газетке», а теперь и в «Пионерке», что воспитывает юные умы в духе преданности, и даже в некоторых сторонних, благонадежных изданиях. Мы следуем простому и гениальному американскому правилу, которое Анастасия вычитала в каком-то деловом журнале: «No publicity — no prosperity», без рекламы нет процветания. Сама Анастасия вообще считает Северо-Американские Соединенные Штаты неким подобием сказочного рая для кинематографа. Она заказывает оттуда специализированные журналы, переписывается с какими-то кинодеятелями из Калифорнии, и с упоением твердит, что по достижении совершеннолетия немедля отправится за океан, чтобы воочию разобраться, «что там и как».

Читатели и будущие зрители, разумеется, не остаются в стороне. Они пишут в редакции газет, много и с жаром пишут. И главный их вопрос, терзающий умы: кто же скрывается под маской князя Зеро? Почему его имя остается тайной за семью печатями?

Казалось бы, мое лицо, не узнать трудно. Оно запечатлено на тысячах официальных фотографий, разосланных по всем губерниям и уездам империи. Но парадокс в том, что ничего особенного, уникального в моей физиономии нет; похожих на меня мальчишек в необъятной стране если не миллионы, то уж тысячи наверное. К тому же, на официальных фотографиях я предстаю в строгой форме подшефного полка, сам серьезный, напряженный, даже зажатый, скованный незримыми путами долга. А в нашей картине я одет неформально, позволяю себе улыбаться, шутить, мои движения свободны и раскованы. Да и гримеры поработали над моим лицом, добавив ему некой загадочности, что тоже вносит изрядную долю неясности. В общем, большинство зрителей, я уверен, склоняются к тому, что да, князь Зеро — это и есть я. Скорее всего. Хотя кто их знает.

Мы, храня невозмутимость, ничего не подтверждаем и ничего не отрицаем, у нас на всё один ответ: не время раскрывать инкогнито, ибо ОСА не дремлет, враг хитер, коварен и повсюду расставил свои сети.

Существует ли ОСА на самом деле?

А вы как думаете? Конечно, существует. Просто злодеи не ходят в черных шляпах и черных плащах, не носят масок злодеев из бульварных романов. Она надевает куда более изощренную маску — маску друга, выразителя народных чаяний, защитника всех недовольных и обиженных. ОСА жалит исподтишка, прикидываясь благодетельницей. Внимательно осмотритесь, господа, вдруг и в вашем окружении уже летает, неразличимая в пестром рое будней, ядовитая оса, готовясь вонзить свое жало в тело государства?

Мой дублер, Борис, для этого дубля одет точно так же, как и я. И он так же, подъехав к камере, покажет ей «викторию» — жест, ставший для меня привычным. Даже в реальной жизни, вне съемочной площадки, меня с дублерами отличить подчас трудно: подбирают их примерно моего роста и сложения, а всяческую разницу — в ширине плеч, в развитии мускулатуры — скрадывает одежда, набитая всевозможными наплечниками, нагрудниками и налокотниками. Эти щитки, призванные защитить меня от случайных ударов, под толстой тканью куртки превращают мою достаточно тщедушную фигуру в фигуру атлета.

Но главное — лица. Лица моих двойников всегда скрыты. То чёрной маской, то, как сейчас, огромными очками-«консервами». Плюс, конечно, шлем, окончательно стирающий индивидуальность. Нет, если взять пленку и изучать ее покадрово, да ещё в каком-нибудь невообразимом разрешении 8К, которое станет доступным через сотню лет, тогда, возможно, и обнаружатся мелкие, неуловимые для замыленного глаза различия. Но обывателю сегодня, в дымке зернистого изображения, в быстром темпе монтажа, эта тайна недоступна. Он видит то, что хочет видеть: миф. А миф, как известно, всегда сильнее и привлекательнее правды.

Подписок о неразглашении с дублеров наших мы не берём. Пусть говорят, пусть болтают. Запретный плод, как известно, сладок, а тайна, оберегаемая карами и документами, лишь разжигает ненужное любопытство. Так пусть уж лучше эта тайна растворится в вольном море слухов и вымыслов. И без того уже с десяток лихих парнишек по всей стране, в трактирах и на ипподромах, с упоением рассказывают, как это именно они, с шашкой наголо скачут на коне и прыгают через пропасти. Фантазировать людям не запретишь — уж на что суровы бывают времена, а до искоренения мечты власть предержащие доходят редко. Вот мы и не запрещаем, следуя в этом мудрости, быть может, нечаянной. Пусть себе тешат самолюбие; что нам с того? Слух, как сорная трава, растёт сам по себе, без всякого ухода.

Одним из самых курьезных побочных эффектов нашей фильмы стало то, что теперь никто и слышать не желает о моих недугах. А между тем, слухи о слабости моего здоровья нет-нет да и просачивались за высокие стены резиденций, будоража умы либералов и консерваторов. Теперь же все только отмахиваются: какое болен, ваше-ство, помилуйте! Он вон какой, наш цесаревич — и коня на скаку остановит, и пропасть по бревнышку перейдет, и в рукопашной один против троих легко справляется, потому что — джиу-джицу! Это экзотическое японское понятие, введенное в моду одним романистом, стало теперь синонимом моей мнимой удали. Так кинематограф творит чудеса, преображая не только действительность на полотне экрана, но и восприятие реальности за его пределами.

Между тем, второй раз Борис прыгнул столь же безукоризненно, как и первый. Расчеты студента-физика и его собственная отвага вновь слились воедино, подарив нам ещё один безупречный дубль. И будто сама судьба, удовлетворенная свершившимся, дала знак к окончанию: солнце, доселе щедро дарившее свет, спряталось за внезапно набежавшую тучу. Всё, конец съёмке. Магия момента рассеялась, уступив место прозе жизни. Теперь работать будут ножницы монтажера и клей для пленки. А нам предстоят долгие, но зато предсказуемые съемки в интерьерах — в кабинетах и гостиных, где князь Зеро будет произносить пламенные речи и строить глазки первой красавице ОСА, переманивая ее, разумеется, на сторону добра. Зато и кабинеты, и гостиные — подлинные, императорские, без обмана.

Это легкомысленное, с точки зрения моих родственников, предприятие вызывает у Великих Князей и Княгинь единодушное осуждение, выражаемое, впрочем, с придворной утонченностью. Они делают скорбные, многострадальные лица: не царское это дело, мол, кривляться перед публикой, уподобляться гистриону. Даже Papa, давно давший мне если не волю, то три её четверти, как-то спросил, глядя не в глаза, а на моё правое плечо: не слишком ли это… вольно? В этом слове — «вольно» — заключалась целая философия, целое мировоззрение, отрицающее всякое проявление личности вне предначертанного ей круга.

К ответу я, как первый пионер, был готов, ибо в дворцовых стенах спонтанные реплики тщательно отрепетированы. Я сказал, что, во-первых, для театра сочиняла сама матушка Екатерина Великая, чем неизменно гордилась, видя в том долг просвещенного монарха. Сие историческое напоминание обычно действует безотказно. Во-вторых, — и тут я возвысил голос, — я вовсе не кривляюсь, а являю подданным, и в особенности молодежи, образ человека храброго и отважного, какими были в стародавние времена князья и короли — благоверный князь Александр Невский, король Ричард Львиное Сердце и прочие прославленные монархи-воители, коих история окружает ореолом не меньшей славы, нежели иных правителей-законодателей. И, в-третьих, — тут я позволил себе тон, почти шутливый, — я не царь, а только цесаревич, добавлю — очень юный цесаревич, так что считайте кинематограф детской игрой, не более. Могу я, наконец, немного поиграть? Вы же, любезный Papa, — заключил я свой довод, — не считаете зазорным стрелять птичек и кошек в нашем парке?

Papa и в самом деле, несмотря на все свои недуги и частую апатию, продолжал с завидным постоянством истреблять мелкую живность в парках своих резиденций. Верные Питер и Поль вывозили его в коляске на дальние, пустынные аллеи, и там, среди вековых лип и кленов, разворачивалась странная, молчаливая охота. Стрелял он не из ружья, а из обычных наганов — впрочем, не совсем обычных. Их доводили до ума, до состояния идеального механизма, лучшие тульские мастера-оружейники, чье искусство, казалось, достигло здесь своего апогея. Использовались какие-то особые стволы, и патроны тоже были особые, и в сидящую на суку ворону Государь попадал с тридцати шагов шесть раз из семи, что было меткостью изумительной. Но он строго ограничивал себя, словно следуя некоему правилу. В коляске у него находились в держателях два нагана — под правую и под левую руку, но он расстреливал лишь один барабан за прогулку. И даже в этом малом проявлял систему: по четным дням стрелял с левой руки, по нечетным — с правой, дабы, как он говорил, «не разучиться».

Вороны — разорители гнёзд, и кошки тоже, оправдывал свою странную страсть Государь, от них страдают певчие птицы. Лучше пусть соловьи поют, а не вороны каркают.

В этой фразе, быть может, заключалась бессознательная политическая метафора, но я не смел ее развивать.

Лучше пусть наша молодежь смотрит фильму о русском герое, а не о героях заокеанских, ответил я, возвращая разговор к сути. — Зеро — он ведь наш, доморощенный.

Papa помолчал, глядя на свои руки, и кивнул. До совершеннолетия — играй, сказал он коротко. Будь Зеро.

А потом? — осмелился я спросить.

А потом посмотрим, — оптимистично, почти бодро ответил он, и в голосе его прозвучала та никого не обманывающая надежда, которой больные люди часто тешат себя и своих близких. — Посмотрим.

Сомневаюсь, однако, что Papa в глубине души надеется дожить до моего совершеннолетия. Болезнь берёт верх, медленно, но неуклонно. Но он старается. Старается из последних сил, как старался тот часовой, что когда-то, по легенде, замерз на посту, но не оставил его. И в этом его старании, в этой почти механической привычке к жизни и долгу, было что-то бесконечно трогательное и жалкое, отчего на сердце у меня становилось и горько, и тягостно. Он стрелял в ворон, а я снимался в фильме — каждый из нас по-своему готовился к неотвратимому будущему, пытаясь отогнать его призрак хоть на немного, хоть до следующей съемки, хоть до следующего выстрела.

Пока мсье Жорж, наш гример, чье искусство простиралось от маскировки юношеских прыщей до создания на лице сорокалетнего статиста благородных морщин семидесятилетнего старца, колдовал над моим лицом, снимая с него следы дневного маскарада, в углу походного шатра, на простом деревянном сундуке, сидел Борис. Он терпеливо дожидался обещанного сюрприза, того, о котором я намекнул ему утром, зная его интерес к техническим новинкам.

Ожидание его полностью оправдалось, сюрприз был из разряда тех, что способны зажечь в глазах человека, одержимого техникой, особый, фанатичный блеск.

— Смотри, — сказал я, протягивая ему лист бумаги с моим рисунком. — Идея такова: ехать на скорости, при которой центробежная сила будет больше силы тяготения. Точный расчет предоставляю тебе, ты с этим лучше справишься. И тогда, — добавил я, наслаждаясь его нарастающим изумлением, — на мотоциклетке можно будет выделывать такие штуки, что все ахнут!

Рисунок изображал «Шар Смерти» — аттракцион из середины наступающего века. То есть, поправлюсь, ему только предстояло стать аттракционом. Я видел изображения таких шаров в старых, пожелтевших от времени журналах, которые хранились у бабушки. Аттракцион вживую, разумеется, не видел — время их, похоже, безвозвратно прошло, канув в Лету вместе с прочими диковинками той, будущей от меня, эпохи. Но сейчас, здесь, в этом шатре, в этом веке, идея эта рождалась заново.

— Шар, собранный из прочных ячеистых фрагментов, — пояснил я, видя, как Борис водит пальцем по схематичным линиям, — внутри которого мотоциклисты гоняют и так, и этак, и по экватору, и по меридиану, вниз головой, вверх колесами. Понимаешь? Преодоление земного притяжения не в прыжке, а в непрерывном движении.

Борис, человек дела и точных наук, мгновенно оценил идею с практической точки зрения. — Мощности не хватит, — произнес он, щелкнув языком, как бы прикидывая в уме возможности знакомых ему моторов. — Ни у одного серийного мотоцикла. Но это сейчас, — тут же добавил он, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, на который я и рассчитывал. — Через два-три года, с развитием техники…

— А если постараться, то и раньше, — подхватил я, подливая масла в разгорающийся костер его энтузиазма. — Кто мешает моторы усилить, форсировать? Кто мешает вообще делать мотоциклетные моторы не в шесть, а в двадцать лошадиных сил, или даже в тридцать? Думается, это лишь вопрос инженерной мысли и настойчивости.

Борис ушел, озадаченный — или, вернее сказать, погруженный в поиски решения увлекательной задачи, которую я перед ним поставил. Я наблюдал, как он уходит, уже что-то бормоча себе под нос и производя мысленные вычисления. Думайте, думайте, господа инженеры и физики. Мое дело, в некотором роде царское, — указать направление, задать вектор, бросить в мир жёлудь безумной, на первый взгляд, идеи. А уж вам решать, как это из жёлудя вырастить исполинский дуб. Таково бремя власти и провидения — видеть чуть дальше других, но при этом зависеть от тех, кто способен превратить твое видение в металл.

Со свежим, освобожденным от грима лицом, я направился в Терем, где меня уже ожидали Анастасия и Мария. Предстояло обсуждение следующего, не менее важного, чем каскадёрские трюки, аспекта нашего предприятия — музыкального сопровождения.

Фильмы наши пока ещё немые, и, как я полагаю, останутся таковыми ещё лет десять, а то и более. Это обстоятельство о двух концах. С одной стороны, это недостаток — отсутствие живой человеческой речи, вынужденная пантомима. С другой — благо, ибо любую фильму, лишенную привязки к конкретному языку, можно без особых трудностей запускать и в Германии, и во Франции, и в Северо-Американских Соединенных Штатах. Разумеется, если тамошние дельцы сочтут её достойным покупки, что являлось предметом особых мечтаний Анастасии.

Обыкновенно в хороших электротеатрах показ фильмы сопровождается музыкой. Где-то стоит скрипучее фортепьяно, а в самых престижных заведениях — даже целый скрипичный квартет. Но играют обычно наобум, повинуясь сиюминутному настроению или шаблонным мелодиям, зачастую не имеющим ни малейшего отношения к происходящему на экране.

Я же вознамерился сопровождать показ нашей ленты музыкой, написанной конкретно для данной фильмы. Три-четыре мотива, простых, но запоминающихся, будет вполне довольно. Главное, чтобы эти мелодии надолго врезались в память, чтобы зритель, выйдя из театра, продолжал насвистывать их, унося с собой частичку нашего творения. Сам я, надо признаться, ни разу не музыкант; учителя, конечно, у цесаревича превосходные, и они кое-как выучили меня азам, но душа моя не лежала к музыке. Так, трень-брень, не больше. Зато сестры мои, как и многие благородные барышни нашего времени, играют весьма и весьма недурно — таков уж дух эпохи, требовавший от девицы из хорошего семейства умения музицировать.

И вот я предложил для нашей фильмы, для серии о князе Зеро, несколько мелодий. Мария и Анастасия же, обладая несравненно большим, нежели я, музыкальным вкусом и умением, довели эти наброски до приличного уровня. Нет, я ни разу не композитор; я — плагиатор. Я бесстыдно заимствовал музыку у будущего, оправдывая себя высшей целью. Для России я на многое готов, твержу я себе. Впрочем, раз уж я оправдываюсь, значит, совесть моя нечиста, и я всё-таки стыжусь. Но разве цель не оправдывает средства? К тому же, я был уверен, что композиторы будущего, лишившись этих нескольких мелодий, пойдут дальше и непременно придумают что-нибудь иное, и, быть может, даже более гениальное.

Для «Ответа Зеро» я, если уж говорить совсем откровенно, позаимствовал у Косма зажигательную сырбу, меланхоличную дойну и грациозную бабочку из фильмы о Высоком Блондине. И сейчас, в музыкальном салоне Терема, мы собрались, чтобы не просто обсудить, но и поиграть эти мелодии.

Мария уселась за рояль, Анастасия, сняв с полки ярко расписанный бубен, а я, достав из шкатулки губную гармонику Hohner (подарок немецкого кузена), приготовился исполнить свою партию. Сырба — мелодия и впрямь веселая, плясовая и невероятно прилипчивая. Сыграли раз, сыграли два, а на третий раз, не в силах совладать с ритмом, пустились в весёлый пляс. Мария, разумеется, нет — с роялем не попляшешь, — а мы с Анастасией, отбросив всякое жеманство, да.

И вот мы пляшем, смеемся, заражая друг друга весельем, забыв на миг и о протоколе, и о тяготах высокого положения, и о коварных Серых Анархистах. В этот-то миг безмятежности, словно сама судьба, пожелавшая напомнить о своей неумолимости, на пороге гостиной показалась фигура дежурного офицера, поручика Чернышёва. Он стоял, застыв в почтительной, но напряженной позе, и на лице его читалось нечто, мгновенно остудившее нашу радость.

— Что, князь, нравится? — крикнул я ему, все ещё пытаясь сохранить мажорный тон. — Идите к нам, у нас весело!

Но поручик не сдвинулся с места.

— Ваше… Ваши Императорские Высочества! — произнес он сдавленным голосом, и по этому обращению я понял, что дело серьезное. — Срочная телеграмма. Я подумал, вы должны знать немедленно.

Веселье угасло в одно мгновение.

— Что случилось, князь? — спросил я, и голос мой прозвучал чужим, официальным тоном.

Поручик вытянулся в струну.

— Наш корабль «Святогор» сегодня за час до рассвета был атакован неизвестным подводным кораблём, торпедирован и затонул в Немецком море.

Тишина, воцарившаяся в комнате, была тяжела. Игрушечная война с Орденом Серых Анархистов вдруг померкла, уступив место войне настоящей, жестокой и беспощадной, где гибли настоящие люди, и где рисунки «Шара Смерти» и веселые мелодии сырбы казались жалкими и ненужными в своей беззаботности. Будущее, которое я так старался изменить и приблизить, вновь отступало перед грозным и неотвратимым настоящим.

Глава 9

26 сентября 1917 года, вторник

Дипломатия

Граф Фридрих фон Пурталес в это утро выглядел не просто озабоченным, — в его осанке, в бегающих глазах, в нервном подергивании изнеженных пальцев сквозила плохо скрываемая робость. Его Императорское Величество Государь Николай Александрович вызывал его на ковёр. Вызов был передан без малейших пояснений, в стиле, который Papa усвоил от своего отца, Александра Третьего: придёшь — узнаешь. Эта лаконичность, эта уверенность в беспрекословном повиновении были страшнее любого развернутого обвинения.

И он, разумеется, явился. Попробовал бы посол Германской империи, обладатель стольких орденов и титулов, не явиться на зов русского царя! Впрочем, я почти не сомневаюсь, что о причине вызова он догадывался с той самой минуты, как дешифровал первую тревожную телеграмму из Берлина. Вчера, в серых, неприветливых водах Немецкого моря, был якобы торпедирован и с абсолютной достоверностью затонул «Святогор», новейший корабль Российского Императорского Флота, шедший под Андреевским флагом из Ньюкасла в Санкт-Петербург. Предварительные, непроверенные и неподтвержденные данные, эти вечные спутники любой катастрофы, шептали о субмарине. Чья? Вот в чем вопрос, который висел в воздухе кабинета, тяжелый и смертельный, как плутоний. И вот теперь, извольте держать ответ, господин посол, — причастна ли ко всему этому ваша просвещенная, кичащаяся своим порядком Германия?

Господин посол, граф Пурталес, разумеется, причастность Германии к этому досадному и трагическому происшествию категорически отрицал. Нет, нет, и тысячу раз нет! Он разводил руками, и на его холеном, дипломатическом лице читалось искреннее, почти оскорбленное недоумение. Как можно было подумать такое на страну Канта, Гёте и Бисмарка? Он произносил эти слова с тем упрямым достоинством, которое свойственно людям, либо говорящим чистую правду, либо настолько искушённым во лжи, что она становится для них второй натурой.

Да и как, в сущности, он мог сказать да? Это же чистейшей воды casus belli! Прямой путь к войне, к тому хаосу, которого Европа, при всей своей милитаристской риторике, инстинктивно боялась. А войну Германия объявлять России — по крайней мере, сейчас, в этот конкретный сентябрьский день одна тысяча девятьсот семнадцатого года — не собиралась. её регулярные войска стояли гораздо ближе к бельгийской и французской границам, нежели к нашим западным рубежам. И мобилизации, той всесокрушающей машины, что перемалывает судьбы народов, в стране никакой не велось. Конечно, провести мобилизацию — дело, по нынешним меркам, недолгое, но нет, не сейчас. Вряд ли в ближайшие недели. Так уверенно докладывали военные, так вторила им полицейская агентура. Логика фактов, этот кумир девятнадцатого века, упрямо твердила: нет. Но существует ещё и логика безумия, которая, как известно всякому, кто внимательно изучал историю, частенько берет верх над первой.

Я историю прошлого знал посредственно. Но кое-что знал о истории будущего.

Накануне Papa провел долгое и угрюмое совещание с главными министрами. Со стороны могло показаться, что он говорит тихо, даже спокойно, — он всегда говорил тихо, это была его манера, заставлявшая собеседников напрягаться, дабы не упустить ни слова. Но когда министры, низко кланяясь, удалились, нервы не выдержали. Он швырнул хрустальный графин, стоявший на столе. Графин угодил в бронзовый бюст Петра Великого, своего грозного предка, чей взгляд, отлитый в металле, казалось, с нескрываемым презрением взирал на слабости потомка. Графин был полон воды, и ковер рядом с массивным постаментом до сих пор сохранял влажное, темное пятно. Я заметил его, когда входил. Любопытная деталь: даже в императорском кабинете, в этом сердце великой империи, где решались судьбы миллионов, законы природы — испарения, высыхания — оставались неумолимы и главенствовали над волей монархов. Вот она, аллегория власти: бронзовый лик преобразователя, холодный и незыблемый, и лужа на персидском ковре — мимолётный след человеческого гнева и бессилия. Но потом Papa успокоился. Ум государственного человека требует не столько страстей, сколько расчёта, подобно тому как ум шахматиста требует хладнокровия перед решающим ходом.

С ним теперь это случалось: краткие вспышки гнева, похожие на летнюю грозу, сменялись привычной, почти монашеской сдержанностью.

Утром, до приёма Пурталеса, он поговорил с нами, с семьей. Прежде, в иные, более счастливые времена, он советовался с Mama, чей ум был тверд и проницателен. Так он считал. Но теперь… теперь, после её гибели, доверять он мог только нам, детям, да своей сестре, Ольге Александровне. Но и та в последнее время была не в духе, вся в обиде. Она требовала, чтобы он дал, наконец, добро на развод с Петей, с принцем Петром Александровичем Ольденбургским, этим чудаковатым человеком. А Papa не хотел, Papa, воспитанный в строгих понятиях, считал, что брак, раз уж он заключен перед Богом, — это навсегда, это крест, который нести положено до гроба. И потому теперь он советовался в основном с нами. Вернее, со старшими — с Ольгой и Татьяной, в которых уже проглядывала рассудительность матери. Мария и Анастасия были ещё слишком молоды для государственных дел. А я… я вообще — подросток, мальчишка тринадцати лет. Можно сказать, почти ребенок. Но, как ни странно, мое мнение он тоже иногда выслушивал с особым вниманием. Я вроде канарейки у рудокопов в подземелье. Индикатор опасности. Ясновидец. Странная моя судьба: знать будущее, которое уже не сбудется, и быть заложником настоящего, которое так хрупко. Мои сёстры смотрят на меня с надеждой, видя в моих глазах отсвет иных времён, но я-то знаю, что самое страшное в знании будущего — это понимание его изменчивости. Одна случайность — и всё полетит в тартарары.

Или не полетит.

А тем временем граф Пурталес, стоя перед Государем, откровенно потел. От волнения, от тяжести момента и, не в последнюю очередь, от своего парадного мундира, сшитого из плотной, добротной немецкой шерсти. В кабинете не было жарко; печи ещё не начали топить, стояла умеренная осенняя прохлада, а камин более был для стиля, нежели для тепла. Но пот так и катил градом с высокого лба и висков Пурталеса. Я был почти уверен, что и с затылка, под туго накрахмаленным воротником, стекали такие же соленые капли. Однако воспользоваться платком посол не решался: этикет, не позволял вытирать лицо в присутствии монарха.

Мы, члены императорской фамилии, тоже были одеты со всей подобающей случаю официальностью. Ордена на наших мундирах и платьях так и сияли в тусклом свете, падавшем из высоких окон. Мои собственные ордена — и святого Александра Невского, и святого Андрея Первозванного — были всего лишь данью ритуалу, неизбежной условностью. Никаких подвигов я не совершал, не трудился долго и упорно на ниве государственного служения. Все мои заслуги сводились к единственному факту — я родился цесаревичем, наследником всероссийского престола. И даже это была не моя заслуга. Но странное дело — на окружающих, даже самых просвещенных, эти кусочки эмали и металла действуют поистине магически. Все прекрасно знают их истинную цену, но одновременно не могут избавиться от суеверного чувства, что орденская лента или звезда делают человека особенным, возносят его над прочими смертными. И это отнюдь не особенность нашего времени. Знаю, что там, в двадцать первом веке, всё будет так же. Все будут отлично знать, что имярек — отъявленный казнокрад, делец с темным прошлым, но… на его пиджаке орден! И потому при его появлении встают, ему кланяются, его слушают с подобострастием. Ну, до поры, до времени. А потом, словно солнце, внезапно выглянувшее из-за туч, всех озаряет: да он же вор! Миллиарды казённые расхитил! И тогда — тюрьма, или забвение, или что похуже. Если не успеет убежать.

История человечества есть в значительной степени история мистификаций и самообмана, и блестящая безделушка на груди способна затмить собой и ум, и честь, и совесть.

Впрочем, размышлять о далеком и смутном будущем, которое, надеюсь, переменится в лучшую сторону, занятие хотя и увлекательное, но в настоящий момент несвоевременное.

— Это хорошо, что Германия непричастна, — заключил Papa, разбивая тягостную паузу. Голос его был ровен и холоден. — В таком случае мы можем надеяться, что службы Германии окажут нам всемерное содействие в установлении истины и помогут узнать, что же на самом деле случилось вчера в Северном море?

— Да, Ваше Императорское Величество, разумеется! — почти выдохнул обрадованный Пурталес, ухватившись за эту соломинку. — Цивилизованная страна, коей, без сомнения, является Германия, всегда пойдет навстречу другой цивилизованной стране, особенно учитывая те многолетние узы родства и добрососедства, что связывают наши династии и наши народы.

Он говорил вежливо и умно, но мне, глядя на него, почему-то подумалось, что слова о цивилизованных странах прозвучали в его устах с какой-то новой, зловещей интонацией. Словно за ними скрывалось нечто иное, нежели культура, философия и музыка. Нечто, пахнувшее сталью, порохом и холодной морской глубиной, где теперь покоился новенький «Святогор».

Я рисовал. Это занятие успокаивает нервы и проясняет мысли. Сейчас система глаз — мозг — рука работает много лучше, нежели пять лет назад. Сейчас я думаю — что изобразить, и почти не думаю — как. Навык, отточенный до автоматизма, выработался сам собою, подобно тому, как учатся ходить или дышать. Совсем как у меня тогда, в двадцать первом веке, под завывание автомобилей за окном. Даже лучше, ибо здесь ничто не отвлекает — ни сигнал смартфона, ни мерцание монитора, лишь шелест угля по бумаге да тиканье маятника в напольных часах.

Пурталес на моем эскизе постепенно предстал в облике солидного купца, застывшего за своим прилавком. Не мелкого торгаша с Сенного рынка, а негоцианта первой, или, на худой конец, второй гильдии, у которого в подчинении множество приказчиков, конторщиков и прочих служащих, но который время от времени, для собственного удовольствия и поддержания тонуса, не брезгует встретиться с покупателем лицом к лицу. Проверяет, все ли ладно работает в его сложной коммерческой империи, не потерял ли он то самое чутье, что когда-то позволило ему подняться из ничего.

И в самом деле, если отбросить дипломатический мундир и звезды на груди, посол до смешного похож на того саратовского купца, чей портрет я набросал с натуры в тринадцатом году, когда мы путешествовали по Волге. Та же основательность в плечах, то же умное, чуть усталое лицо человека, привыкшего вести крупные дела, та же смесь подобострастия и скрытого превосходства во взгляде. Возникает любопытный вопрос: то ли Пурталес за долгие годы в России обрусел, впитал в себя её широкие манеры, то ли тот волжский купец онемечился? Впрочем, размышляя о графе, склоняешься к первому. Пурталес — не какой-нибудь выскочка, вроде тех, что плодились в эпоху великих потрясений; он — Jacob Ludwig Friedrich Wilhelm Joachim von Pourtalès. Само это имя, длинное и звучное, как марш Мендельсона, дышит многовековой историей германской аристократии. Но сильна аристократия, а Россия сильнее.

Немцев по крови у нас в России, если вдуматься, всегда было предостаточно. Да что уж ходить далеко, оглядываться — мы, Романовы, в жилах которых течет кровь стольких немецких принцесс, что и не счесть, по сути, сами являемся немцами. И что? И ровным счетом ничего. Сто лет, прошедших с наполеоновских войн, мы с Германией не воевали, и этот век относительного мира пошел на пользу обеим сторонам, породив невиданный расцвет наук, искусств и промышленности. Если ещё сто лет продержаться в таком же ключе — наступит не жизнь, а настоящая песня, золотой век, о котором грезили философы. Зачем воевать? Ладно, Гитлер — это, допустим, взбесившийся хам, выродок истории, аномалия. Но Вильгельм-то, кузен Вилли, наш дедушка Вилли? Пусть правит себе, и правит спокойно, конституционный монарх, покровитель наук, и никакой Гитлер со своими товарищами (да-да, именно товарищами, партайгенноссе, ибо что такое национал-социализм, как не особая форма оголтелого социализма?) к власти никогда не придёт. И тогда, быть может, гении вроде фон Брауна и нашего Королева не конструировали бы баллистические снаряды для уничтожения себе подобных, а сообща строили лунные корабли, орбитальные станции, а там, глядишь, на Марс бы замахнулись! Какая прекрасная, какая умная история могла бы получиться… Но история, увы, редко следует советам рассудка; её куда чаще ведут по кривым дорожкам предрассудки, амбиции и случайности.

Фантазии, конечно, фантазии… Но — хорошие, светлые фантазии. Зовущие в будущее, которое могло бы быть, но, увы, едва ли будет. История редко следует нашим благим пожеланиям.

Тем временем разговор с Пурталесом, достигнув своей риторической кульминации, плавно подошел к концу. Финал вышел самый что ни на есть тёплый и благорасположенный, ибо, разговаривая с послом, ты по дипломатическому этикету говоришь с самим главой государства, пусть и через своеобразного медиума. Нечто вроде спиритического сеанса, где дух кайзера Вильгельма незримо витает в комнате, и ты обращаешься к нему через его доппельгангера. Papa, будучи человеком в высшей степени благородным и не желающим ссоры, решил, что не след, не разобравшись до конца, ругаться с августейшим кузеном и дядей. Напротив, надлежит выказать ему всяческую приязнь, поминая старую, но не утратившую актуальности пословицу, что вежливость, будучи дешевой в производстве, зачастую ценится дороже злата.

Я ещё раз, уже как художник, вгляделся в графа. Нет, определенно обрусел. Вот сэр Джордж Бьюкенен — тот как был законченным, стопроцентным британцем с его невозмутимой холодностью, так им и остался. Морис Палеолог, французский посол, тоже не перенял русскости ни на гран, оставаясь воплощением галльского ума и светскости. А Пурталес… Конечно, Германия для него превыше всего, в этом сомнений быть не может. Но и Россия, в которой он прожил столько лет, для него уже не чужая, не terra incognita. Он вжился в её быт, понял её широкую, непредсказуемую душу. Так я вижу его — и как художник, стремящийся ухватить суть характера, и как цесаревич, пусть пока и молчаливый, но все же участник события. В глазах Пурталеса читалась не только тревога дипломата, но и какая-то почти личная досада от того, что всё так запутанно.

Когда тяжелая дверь кабинета закрылась за графом, Papa медленно обвел нас всех взглядом — меня, сестер, молча присутствовавшего министра иностранных дел Сазонова — и произнес с той простотой, которая всегда выдавала в нем глубину переживаний:

— Ну что ж? Верить, или не верить?

Вопрос был обращен ко всем собравшимся, но как-то так вышло, что и Papa, и сестры, и даже сам Сергей Дмитриевич Сазонов устремили взоры на меня. Сазонов — с едва заметной, усмешкой профессионального дипломата, для которого мнение мальчишки не могло иметь серьезного веса; сестры же — с открытой, почти молящей надеждой, ибо я в их глазах был чудо-мальчиком, провидцем, тому, кому единственному из всех открыто грядущее.

Да, было открыто когда-то. Но теперь история уже который год своевольно идет не прописанной в учебниках дорогой. Великие державы, вопреки всем прогнозам, между собой не воюют, та роковая революция, что должна была смести нас всех, не свершилась, и страна, лишь крепнет и набирает силы.

Но иллюзии — опасная вещь. Я-то знал, как хрупко это благополучие и как стремительно все может рухнуть в одночасье, подточенное изнутри или разбитое ударом извне.

— Не верить надобно, а знать, любезный Papa, — сказал я с нарочитой, почти комической важностью, пародируя тон придворных сановников. — Здесь требуется не вера, которая у каждого своя, а знание, которое должно быть едино для всех. Пусть авторитетная международная комиссия беспристрастно расследует случившееся.

— Комиссия? — переспросил Papa, и в его голосе послышались знакомые нотки сомнения. Он, как и большинство самодержцев, не слишком жаловал коллегиальные органы, предпочитая принимать решения единолично.

— Ну да, — кивнул я. — Российские и германские морские специалисты. Англичан тоже можно позвать — они же строили «Святогор». А вдруг это банальный инженерный просчет? Котел взорвался, или перегрузили судно, или ещё какая-нибудь техническая напасть.

— Ваше императорское высочество, позвольте почтительнейше напомнить, — мягко, но настойчиво вставил Сазонов, — что спасенные моряки со «Святогора», в один голос утверждают, что видели и след торпеды, и саму подводную лодку.

Я вздохнул. Да, свидетельства были. Но история — та самая, что я помнил, — учила, что и очевидцы могут ошибаться, а правда в делах государственных частенько бывает первой жертвой, приносимой на алтарь политической целесообразности. И комиссия, эта последняя надежда на объективность, могла стать тем буфером, что отсрочит страшное слово война, к которой, я чувствовал, Россия все ещё не была готова.

И никогда не будет.

— И это нужно проверить, — рассудительно, с легкой улыбкой ответил я, чувствуя, как на меня устремляются взоры сестер. — Комиссия и расспросит моряков, начиная от капитана, человека, несомненно, опытного и облеченного доверием Морского ведомства, и заканчивая, скажем, коком или юнгой. Каждый из них видел происшествие со своей колокольни, в буквальном и переносном смысле. И каждый расскажет о том, что он видел, когда и при каких обстоятельствах. В самых что ни на есть подробностях. Ведь, если вникнуть, — продолжил я, глядя на Сазонова, — это не сами спасенные моряки утверждают, что была торпеда. Это пишет газета. Между событием и нашим знанием о нём встаёт третья сторона — журналист, чья задача — не столько установить истину, сколько создать увлекательный рассказ.

Сергей Дмитриевич Сазонов, чье аристократическое лицо обычно сохраняло невозмутимое спокойствие, теперь изобразил легкое, но красноречивое изумление.

— Но позвольте, Ваше Императорское Высочество, это не просто какая-то газетка пишет, — произнес он, намеренно или случайно выделяя слово газетка с оттенком презрения ко всему, что не удостоено высочайшего доверия. — Это пишет лондонская «Таймс», пользующаяся отменной репутацией во всем цивилизованном мире!

— И что с того? — парировал я, чувствуя, как во мне просыпается не только цесаревич, но и тот, прежний, житель века, пресыщенного информацией, где авторитет «Таймс» уже не был столь незыблем. — Разве тираж или вековые традиции делают её сотрудников ясновидящими?

— Корреспондент «Таймс» был на борту «Святогора»! — воскликнул министр, и в его голосе зазвучали нотки почти торжествующие. — Он — очевидец!

— Очень хорошо, — кивнул я, словно преподаватель, одобряющий сообразительного, но заблуждающегося студента. — Опросят и очевидца. Мне уже интересно, — продолжал я, переплетая пальцы, — как смог человек, пусть даже корреспондент прославленной газеты «Таймс», разглядеть за час до рассвета, в предутренних сумерках Немецкого моря, и подводную лодку — объект по определению малозаметный, и след торпеды? И вообще, почему он не спал в столь ранний час? Не на вахте же он стоял? Бессонница мучила? А где он вообще находился в тот момент, этот корреспондент? В каюте? На палубе? И если на палубе, то на какой именно — правого или левого борта? И видно ли было с того места, где он пребывал, море вообще, и подводную лодку в частности? Видите, сколько сразу вопросов возникает, а ведь я не специалист ни в морском деле, ни в журналистике.

В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем старинных часов. Даже Ольга отложила вечное перо, прекратив конспектировать разговор.

— Вы… вы не доверяете корреспонденту лондонской «Таймс», Ваше Императорское Высочество? — с неподдельным, уже почти комичным изумлением воскликнул Сазонов, словно я усомнился не в словах репортера, а в догматах Священного Писания.

Я позволил себе рассмеяться — коротко и сухо.

— Я? Сергей Дмитриевич, вы отдаете себе отчет в том, что говорите? По-вашему, мы должны слепо верить на слово иностранной газете, пусть даже это лондонская «Таймс»? Верить, и, исходя исключительно из того, что в ней пишут, строить политику великой державы? Малейшая ошибка способна ввергнуть полмира в огонь войны! Откуда, интересно, взялась эта почти религиозная вера в непогрешимость британской прессы? Не есть ли это дань моде, некое интеллектуальное угодничество? Низкопоклонство перед Западом?

Взгляд Сазонова, словно исподволь, метнулся в сторону Papa — не оборвет ли Государь этого зарвавшегося мальчишку, позволяющего себе такие вольности в разговоре с министром? Но Papa не прерывал. Он сидел, откинувшись в кресле, и смотрел на Сергея Дмитриевича с легким, едва уловимым любопытством — что ответишь, милейший, на этот полудетский, но оттого не менее острый выпад?

— Работа с прессой, изучение её материалов, — это один из общепринятых способов получения оперативных сведений, — ответил, наконец, Сазонов, и голос его прозвучал суховато и казенно. — Это мировая практика, Ваше Императорское Высочество. Мы не можем её игнорировать в угоду… личным симпатиям или антипатиям.

— Именно — один из, — подхватил я. — А потому сведения, почерпнутые даже из самого авторитетного источника, следует перепроверять. Сличать с данными из других, независимых и не связанных между собой источников. Особенно если речь идет о событиях, могущих иметь самые необратимые и трагические последствия. Доверяй, но проверяй, — так сказал, если не ошибаюсь, один американский президент. Мудрый был человек, хоть и республиканец.

Сазонов сделал паузу, собрался с мыслями и, склонив голову, произнес с подчеркнутой почтительностью, которая, однако, не могла скрыть досады:

— Не могу не выразить восхищение вашими обширными познаниями, Ваше Императорское Высочество.

Но сказал это без всякого огонька, и поклон его вышел каким-то деревянным, механическим, мне почти почудился скрип его стареющих суставов — скрип официального неодобрения, заглушаемого этикетом.

Поскольку более желающих выступить не нашлось, Papa подвел черту, коротко и ясно, как он это умел: в Германию, где сейчас находились спасенные моряки, не мешкая послать следственную комиссию и разобраться со всей возможной тщательностью. В комиссию включить представителей трех ключевых министерств — Морского, Внутренних дел и, разумеется, Иностранных дел, дабы Сергей Дмитриевич был спокоен. Точка.

И когда тяжелая дверь закрылась за удалившимся министром, Papa повернулся ко мне. Выражение его лица было задумчивым, в глазах — не гнев, но легкая озабоченность.

— Не кажется ли тебе, Алексей, — тихо произнес он, — что ты был несколько резок и несправедлив по отношению к Сергею Дмитриевичу? Да и, если вдуматься, к самой Великобритании тоже? В конце концов, это наша союзница.

Я посмотрел на него, на его усталое, почти изможденное лицо, и мне стало его жаль. Жаль этого человека, зажатого в тисках истории, обязанного считаться с мнениями министров, союзников, родственников.

— Вы сказали, Papa, — ответил я на библейский, иносказательный манер, глядя куда-то мимо него, в глубину комнаты, где на стене висел портрет Петра Великого. Ответил и замолчал, давая словам улечься в его сознании.

Он нахмурился. Он не любил ложноумствований, пустой многозначительности, полагая, что в делах государственных нужна прямая и ясная речь.

— Что я такое сказал? Поясни, — потребовал он, и в его тоне зазвучала отцовская, но уже властная нота.

Я перевел на него взгляд.

— Вы, любезный Papa, сами, своей волей, связали в одном вопросе Сергея Дмитриевича Сазонова и Великобританию. Не я. Вы спросили, не несправедлив ли я к ним обоим, тем самым поставив между ними знак равенства. А стоит ли? Министр — слуга Ваш и России. Держава же, даже союзная, — всегда преследует лишь свои интересы. И доверять ей слепо, как и её прессе, — занятие, полное немалого риска. Я лишь указал на это. А соединять или разъединять их в Ваших глазах — Ваша державная воля.

Papa долго смотрел на меня, и в его взгляде читалось сложное чувство — и удивление, и раздумье, и та особая, немного грустная нежность, которую он испытывал, когда дети неожиданно говорили нечто взрослое и верное. Он ничего не ответил, лишь тяжело вздохнул и потянулся к портсигару за папиросой. Курение сегодня не считается пагубной привычкой, и потому присутствие детей не смущает. Да и какие мы дети? Ольга и Татьяна тоже покуривают тоненькие дамские пахитоски. Но я понял, что семя сомнения, столь необходимое в делах управления, было посеяно. И возможно, взойдет.

— То, что Сергей Дмитриевич немножко англоман, не секрет, — произнес Papa, словно пытаясь смягчить мое категоричное заявление. Он всегда стремился к равновесию, видя в этом одну из главных добродетелей государя.

Я покачал головой. Мне, ребенку, странно было поучать отца, но логика, холодная и неумолимая, брала верх над сыновним почтением.

— Англоманом может быть любой частный человек, это его право. — Но не чиновник на государственной службе. И уж тем более — не министр. И в особенности — не министр иностранных дел. На этом посту человек обязан, забыв о личных симпатиях, отстаивать интересы своего отечества. Что англичане, к слову сказать, делают с завидным постоянством и бесстрастием, — добавил я, — и в чём нам не мешало бы брать с них пример. Не в англоманстве, а в этой железной верности своим интересам.

Papa вздохнул.

— Ладно, ладно, — сказал он уклончиво. — Он и думает о наших интересах, господин Сазонов. О чьих же ещё? Разве он когда-нибудь давал повод усомниться в своей преданности?

— Это не отменяет моего первоначального вопроса, — мягко, но настойчиво вернул я его к сути. — Каким образом корреспондент лондонской газеты, пусть и очень уважаемой, сумел разглядеть в осенней ночи, за час до рассвета, два чрезвычайно малозаметных объекта — подводную лодку и, что ещё удивительнее, торпеду? Это ведь даже не снаряд, это всего лишь её след на воде. Требуется зрение, достойное филина.

Papa задумался, его взгляд устремился в окно, где над парком сгущались ранние сентябрьские сумерки. В его молчании чувствовалась не просто пауза, а работа мысли, взвешивающей все за и против. — Да, — медленно проговорил он наконец. — Это и в самом деле странно. Когда вдумаешься…

— Странно и другое, — подхватил я, чувствуя, что почва под ногами становится тверже. — Что вообще делал иностранный корреспондент, на борту корабля Российского императорского флота? Как он туда попал? И с чьего разрешения? Это же не пассажирский лайнер, в конце концов.

— Это как раз не секрет, — пожал плечами Papa, возвращаясь из своих размышлений. — «Святогор» строили на верфях Армстронга в Ньюкасле, потому газета и пожелала описать первый переход самого нового и самого мощного ледокольного корабля. Они обратились с просьбой через наше морское ведомство, и им в таком пустяке не отказали. Реклама, так сказать, достижений британского кораблестроения.

— Пустяке, — повторил я за ним. — Любопытно. А кто именно входил с этим ходатайством, и кто именно разрешил, Papa? Нельзя ли узнать это с точностью?

Papa посмотрел на меня с новым, пронзительным вниманием. Задумчивость не покидала его, напротив, она углублялась, становясь тяжелее и многозначительнее.

— Думаю, это несложно узнать, — ответил он, и в его тоне прозвучала та самая металлическая нотка, которая появлялась, когда он чувствовал, что в его владениях что-то происходит без его ведома или вопреки его воле.

Воспользовавшись моментом, я высказал свою главную мысль:

— Тогда у меня к Вам одна просьба, дорогой Papa.

— Я слушаю, Алексей.

— Мне бы хотелось включить в состав следственной комиссии нашего собственного корреспондента. Чтобы он освещал ход расследования.

— Нашего? — удивился Papa. — Какого нашего?

— Всё «Таймс», да «Таймс», — усмехнулся я. — У нас разве своей газеты нет? Есть! Есть такая газета — «Пионерская Правда»! Пусть она будет нашим голосом, нашими глазами.

Papa смотрел на меня с легким недоумением, смешанным с любопытством.

— У тебя есть кто-то на примете? Корреспондент?

— Да, — кивнул я. — Господин Зубатов.

Наступила пауза. Papa нахмурился, перебирая в памяти фамилии.

— Зубатов?.. Позволь… Как же… Это не надворный ли советник из Департамента полиции? Тот самый, который с рабочими кружками…

— Именно так, дорогой Papa. Он самый. Надворный советник, Станислав, Анна, Владимир — поспешил я уточнить. — Мы его приняли на службу. Консультантом в редакцию «Пионерской Правды».

Лицо Papa выразило такое изумление, что я едва сдержал улыбку.

— В Пионерскую Правду? — переспросил он. — И кого же он там консультирует? Пионеров?

— Газету и консультирует, — невозмутимо ответил я. — По вопросам, в которых он несомненный знаток. По части, так сказать, розыска и расследования.

— И ты хочешь, чтобы этот… знаток был в официальной правительственной комиссии? В качестве корреспондента?

— Корреспондент — это для публики и для протокола, — пояснил я. — На самом деле он будет моим специальным представителем. Глазок-смотрок, как говорят в народе. Но — с Вашего соизволения — с определенными полномочиями. Он умеет разговаривать с людьми, Papa. С самыми разными. С матросами, с офицерами. И, разумеется, с корреспондентом «Таймс». И если он почувствует что-то неладное, что-то, что ускользнет от взгляда официальных лиц, — об этом узнаем и мы.

— Ты подозреваешь… — начал Papa, и его лицо стало серьезным.

— Я никого конкретно не подозреваю, — мягко прервал я его. — Но корабли, особенно новые и мощные, не идут ко дну ни с того, ни с сего. Если «Святогор» затонул, значит, это кому-то нужно. И нам надлежит выяснить — кому?

Меня, в сущности, тревожили две вещи. Первая, — это происшествие со Святогором. Из ста двадцати трех человек, бывших на борту, спаслись, по последним данным, девяносто восемь. Их, полузамерзших и в шоке, снял со спасательных шлюпок и поднял на борт рейсовый пароход «Sierra Salvada». Двадцать пять человек считаются пропавшими без вести, хотя всякому здравомыслящему человеку понятно — в холодном сентябрьском море, без спасательных средств, долго не протянешь. Тем более, что по европейскому, григорианскому календарю в Европе уже октябрь. И вот эти спасенные моряки сейчас находятся в Германии, в Вильгельмсхафене, где, как доносят, окружены всяческим вниманием и заботой германских властей. Но была и другая, не менее тревожная причина для беспокойства — память Papa. Он прекрасно помнил, что Зубатов служил по Департаменту полиции пятнадцать лет назад, но напрочь забыл, что тот теперь числится в Пионерке, и что совсем недавно Сергей Васильевич встречался со мной здесь, в Александровском дворце, вернее, в Тереме, для обсуждения одного щекотливого дела. А ведь ему, Papa, обо всем, что связано со мной, с наследником, докладывают немедленно. Он пытается всё контролировать. Но память, увы, сдает. И сбои памяти случается чаще и чаще, что беспокоит меня куда больше, чем все интриги Сазонова, и все статьи в «Таймс».

— Пусть будет по-твоему, — сказал, наконец, Papa, и, раскрыв свой знаменитый блокнот-ежедневник, с золотым обрезом и императорским вензелем, аккуратно записал в него что-то остро отточенным карандашом. Потом он поднял на меня взгляд, и в его глазах мелькнула знакомая, отеческая усмешка. — Надеюсь, ваша газета оплатит ему командировочные расходы? Бюджет казны не безграничен.

— Непременно оплатит, дорогой Papa, — успокоил я его. — Нам нужна истина, одна на всех, а за ценой, как говорится, мы не постоим.

Он кивнул, и погрузился в бумаги. Сестрицы дописывали конспекты встречи. Я же смотрел в окно, где над парком сгущались осенние сумерки. Комиссия, Зубатов, «Таймс»… Всё это были лишь фигуры на сложной шахматной доске. А где-то за пределами моего зрения, в тени, уже готовился сделать свой ход тот, кого я боялся больше всего — великий и ужасный игрок по имени Случай. И против его воли не помогут ни мундиры, ни дипломатическиие ноты, ни цесаревич, помнящий будущее.

Но я буду стараться.

Глава 10

25 сентября 1917 года, понедельник

Изюм и булки

— Из двухсот солдат второго года службы попасть в ростовую мишень на расстоянии двухсот метров из винтовки Infanterie Repetiergewehr M.95, используя все пять положенных патронов, сумели сорок три человека. Цифра уже сама по себе красноречива. Но дальнейшее было ещё поучительнее. На расстоянии в пятьсот метров — то есть, на дистанции, уже представляющей практический интерес, — в мишень попали лишь пятеро. Что же до дистанции в тысячу метров, заветной «версты», столь соблазнительной для штабных теоретиков, то здесь результаты и вовсе уперлись в статистический нуль. Никто.

Любопытно, что при увеличении числа патронов до двадцати, словно в насмешку над линейной логикой, картина менялась, но отнюдь не радикально. Двести метров — семьдесят шесть попаданий, пятьсот метров — восемь, тысяча метров — один-единственный, счастливый или, быть может, просто случайный. Цифры сопровождала пометка: стрельбы проводились днем, в ясную маловетреную погоду на стрелковом полигоне энского полка.

— Так и написано — «энского полка», видно, чтобы ввести в заблуждение всякого рода шпионов, и не смущать умы излишней конкретикой, — Коля, оторвав наконец глаз от записей, оглядел свою аудиторию. Движение его было неспешным, исполненным сознания значимости произносимого. Учится держать внимание, берет уроки у Пильковского-второго, артиста Александринки. По моей рекомендации. Я их и сам беру, уроки: как говорить, как держаться.

Аудиторию составлял пионерский актив из числа гимназистов Императорской Николаевской Царскосельской гимназии, в просторечии — «Чижиков». Прозвище шло от гимназической формы, чья расцветка, и впрямь, напоминала мундиры правоведов, тех самых, исконных «чижиков-пыжиков», о которых сложена известная песенка. Впрочем, гимназистам пыжиковые шапки, эта гордость и венец студенческого щегольства, понятно, не полагались — их головные уборы скромнее, хоть и не менее почетны в Царском Селе и даже Санкт-Петербурге.

Пояснения пионера Деревенко были приняты собранием с полным пониманием, что в традициях любого учебного заведения, от самой скромной семинарии до Оксфорда, означает — молча. Удовлетворенный царившим вниманием, Коля продолжил, слегка понизив голос, придавая словам дополнительную весомость:

— Полковник Шреддер и поручик Вобейда, авторы данного исследования, особо обращают внимание на то, что стрельбы велись в условиях, приближенных к идеальным. Что же будет на поле боя, где солдата слепят пороховые газы, гнетут усталость и страх, оглушают разрывы, где цели не стоят неподвижно, а перемещаются с дьявольской скоростью, и где погода редко совпадает с пожеланиями высокого начальства? Результаты, очевидно, окажутся много хуже. Из этого обстоятельства авторы делают следующий вывод: прицельная стрельба на тысячу метров и далее для девяносто девяти пехотинцев из ста есть вещь не только недостижимая, но и избыточная. Она приводит лишь к ненужному расходу боеприпасов, не более. Посему они полагают, что для рядового пехотинца необходимо создать винтовку, годную для эффективной стрельбы на расстоянии до пятисот метров, не более, и снабдить её патроном, занимающим промежуточное положение между существующим винтовочным патроном, слишком мощным, и патроном револьверным, слишком слабым. Такая мера, по их разумению, позволит казне существенно уменьшить расходы как на изготовление самого оружия, так и на производство боеприпасов. Доклад закончен, — заключил Коля и с легким хлопком закрыл папку с рефератом, закрывая крышку гроба над очередной военно-теоретической утопией.

— Ну, и как? Создали-таки австрийцы новую, экономную винтовку? — раздался вопрос от пионера Егупова, юноши с практическим складом ума.

Пионерский актив, собравшийся в классе, был пёстр. Тут были и четвероклассники, с трудом скрывавшие юношеский восторг перед оружием вообще, и старшеклассники, уже начинавшие мнить себя стратегами. Но царивший здесь дух корпоративной демократии предписывал обращаться друг к другу строго по фамилии, с обязательным прибавлением титула «пионер». Да, «пионер» — это титул, пусть и не всамделишный, не жалуемый императорской грамотой, но и таким в стенах гимназии гордились немерено, ибо он отделял их, избранных, от прочей «неорганизованной» массы учащихся.

— Нет, — покачал головой Коля. — Во всяком случае, в сколь-либо значительном количестве. Идея, видимо, пропала в дебрях венских канцелярий.

— Почему? — не унимался Егупов.

— Не дает Русь ответа, — пошутил Коля, ввернув расхожую цитату. Помолчав, он добавил уже серьезнее: — Думаю, решили, что коли Германия так не делает, если Франция так не делает, если Россия так не делает, то и им, австрийцам, следовать сомнительному новшеству не следует. Ведь на бумаге-то как солидно и внушительно звучит: «прицельная дальность — два километра»! А то, что попасть на таком расстоянии можно лишь по воле слепого случая, так это уже частности. Пусть уж лучше целятся, как положено, в двух километрах, чем разучиваются это делать в пятистах метрах. Война — дело иррациональное, она не всегда считается с доводами статистики.

— А как обстоят дела с этим в России? — поинтересовался кто-то из задних рядов.

— И у нас, надо полагать, точь-в-точь так же, — развел руками Коля. — Перестраивать налаженное производство — дело хлопотное и дорогое. А известный принцип, будто лучшее — есть враг хорошего, приобретает особую весомость, когда счет идет на миллионы штук. Легкомысленно менять проверенную «трехлинейку» на неведомый эрзац.

— Какая же винтовка все-таки лучше, наша или австрийская? — встрял в беседу пионер Нордшельд, любознательный пятиклассник.

— В умелых руках обе хороши, в неумелых — сами понимаете, что получается, — с легкой улыбкой ответил Коля. Но тут лицо его стало серьезным, и он поднял вверх указательный палец, подобно античному ритору. — Но… Но вскоре мы сами, собственными глазами и руками, убедимся, что и как. Опытным путем. Опыт ведь единственный критерий истины. Наш пионерский отряд в самом недалеком будущем побывает на полигоне, и каждый из нас сможет проверить на себе, насколько он меток и хладнокровен.

— Когда? Когда же? — зашумела радостно аудитория, забыв на мгновение о суровой статистике и военных теориях. Каждый гимназист, от мала до велика, в душе лелеет мечту пострелять, тем более из боевого, а не учебного оружия, удовольствие, далеко не каждому смертному доводившееся испробовать в годы долгого и скучного мира.

— Скоро, — уклонился от прямого ответа Коля, не пожелав вдаваться в детали. Преждевременно.

Да, скоро. И он знал об этом много больше собравшихся. В гимназию, должны были завезти потребное количество винтовок, соответственно подготовленных, то есть, проще говоря, с деактивированными ударниками и распиленными стволами. И офицеры, временно прикомандированные к учебному заведению в порядке шефства, станут вести регулярные занятия по военному делу. Включая, разумеется, и стрелковую подготовку. Неполная разборка и сборка, основы баллистики, выработка навыков прицеливания, контроль дыхания — и так далее, вплоть до скучных мелочей, из которых, как известно, и складывается солдатская наука. А потом, венцом усилий, — практические занятия, выезд на настоящий полигон. Факультатив, да. Но разве не на таких вот факультативах, в мгновения, когда юноша впервые чувствует отдачу приклада и слышит острый, хлопающий звук выстрела, и рождается порой то смутное, то ясное понимание грубой и неоспоримой реальности, что стоит за всеми теориями, рефератами и штабными отчетами? Реальности, имя которой — война.

Но эти мысли, тревожные и даже пугающие, сейчас, в зале собраний Терема, полном весёлым гулом, не тронули пока ещё ничей разум.

Факультатив, конечно. Для пионеров. Слово-то какое, латинское, благородное — facultas, возможность, свобода выбора. Свобода выбирать между игрой в шахматы и изучением баллистики. Впрочем, в наше просвещенное время эти понятия подчас сближаются до неразличимости.

«Радостным шагом, с песней ликуя, мы, пионеры, дети буржуев…» — начал я мысленно напевать будущий гимн пионерии, но тут же остановился. Нет, не годится. Слишком уж прямолинейно, слишком откровенно. Да и потом, «дети буржуев» — это хотя и статистически верно для нашей гимназии, но идеологически сомнительно. Нужно что-то более возвышенное, патриотическое, уводящее от классовых конфликтов. Там, в двадцать первом веке, даже праздник Революции приказано забыть, вместо него день примирения. Правда, странное получилось примирение, но это уж отдельный разговор.

«Бодро и смело, в дни роковые, встанут на вахту дети России…» — попробовал я другой вариант. И снова — неудача. Опять не годится. Незачем «роковые дни» поминать всуе, накликать можно. История, эта насмешница, имеет обыкновение воплощать самые нелепые пророчества. Лучше уж обойтись без них. И в песне, и в той смутной реальности, что зреет за окнами Терема, в прохладном царскосельском воздухе. Ещё и туман надвигается. Ладно, придумают что-нибудь сами пионеры. Им, в их юном возрасте, свойственна удивительная способность совмещать легкомыслие с пафосом.

— Перерыв пятнадцать минут! — огласил пространство класса звонкий голос Коли. — А потом — специальный показ новой фильмы «Ответ Зеро»!

Гул неподдельного, почти животного энтузиазма был ему ответом. Этот звук, этот электрический трепет ожидания, бегущий по гимназистам, куда красноречивее любых докладов о стрельбах из M.95 говорил о духе времени. Кинематограф — вот истинный властитель дум наступающего века, затмевающий и парламенты, и университеты, и даже, страшно сказать, литературу.

Кстати, идея этих предпремьерных показов для гимназической аудитории принадлежит Анастасии. То ли сама придумала, то ли из заокеанских журналов почерпнула. Пусть, мол, посмотрят, а мы посмотрим на них, — говорила она, — если что — можно и перемонтировать фильму. В ее словах сквозила та самая современная американская деловитость, что так странно сочеталась с нашим вековым укладом. В окончательную композицию фильмы, разумеется, входят далеко не все снятые эпизоды — тут и суровый хронометраж, и призрачная художественная выразительность, и сама логика сценария, меняющаяся на ходу, как план сражения после первых залпов. Но неиспользованные материалы мы не смываем, нет. Ни в коем случае. Храним в специальных условиях, со всеми предосторожностями, как хранят в арсеналах снятые с вооружения, но еще годные снаряды. Не пригодилось в этой фильме — пригодится в следующей. Искусство, как и политика, подпитывается архивами.

Пионеры, возбужденные предстоящим зрелищем, густой толпой повалили из класса, дабы освежиться. В Тереме для этого есть всё необходимое, включая туалетные помещения новейшего образца — как же без этого в двадцатом веке, веке гигиены и общественных санитарных норм? Цивилизация движется вперед именно такими мелкими, почти неприметными шагами. Но чрезвычайно важными. Скажи, какие вокруг латрины, и я скажу, в каком времени ты живешь.

Сам я на докладе Коли присутствовал незримо, с антресолей, устроенных на боковой стороне, там, где может устроиться скрипичный квартет, сопровождающий торжественный обед. Власть, даже самая малая, даже над двумя дюжинами гимназистов, должна быть по возможности окружена легкой завесой тайны — в данном случае, попросту тюлевой. Законы оптики на редкость удобны для наблюдателя: мне оттуда, сверху, всё прекрасно видно и слышно, а меня не видит никто.

Я смотрел и примечал. В моих планах, пока что существующих в виде наброска на полях более серьезных замыслов, — сделать Колю Деревенко Главным Пионером. Годика через три, не раньше, когда организация окрепнет, обрастет связями и, что важнее, собственными традициями. Пока же пионерия развивается вольно, стихийно, подобно княжествам в стародавние удельные времена. Вольно, но под неусыпным идейным влиянием «Пионерской Правды» — организатора и вдохновителя всех наших начинаний, это уж обязательно. На будущий год затеваю провести слет активов из разных губерний и, если звезды сойдутся, устроить плавание на «Штандарте» вокруг Европы. Можно и другой пароход арендовать, но «Штандарт» — оно и дешевле будет, всё равно расходы-то на «Штандарт» идут, что ему простаивать? А он простаивает. Решено, «Штандарт». Если только Papa позволит. Если он к тому времени не… Впрочем, я отвлекся. Пионер, как гласит негласный устав, должен быть оптимистом и мыслить исключительно позитивно. Что ж, попробую.

Внизу, в опустевшем зале, неторопливо работал мастер Кюн, расчехляя свой заветный кинопроектор «Люмьер» — ящик, наделенный почти магической силой. Возле него, подобно юным жрецам при древнем оракуле, вертелись трое пионеров, самых пытливых. Им страшно хотелось узнать, как обращаться с диковинным аппаратом. Мастер Кюн, к его чести, секретов не скрывал, напротив, охотно учил, растолковывал, показывал. Это, кстати, входило в условия его контракта. Да и почему, в сущности, не учить? Он, бедняга, весной собирается вернуться в Париж. Ах, Париж, Париж… У него там, на Монмартре, осталась жена и две дочки-погодки. И он, по его словам, страстно хочет поскорее их увидеть. А на заработанные в России деньги он мечтает открыть свое дело, небольшой, но первоклассный электротеатр. Уже и название придумал, со значение — «Царский». Так он, по крайней мере, говорил. Разумеется, не мне лично — наши социальные сферы соприкасаются лишь в точке кинопроектора, — но у меня, слава Богу, есть свои источники информации среди «технического персонала», то бишь прислуги. Без этого нельзя в наше переменчивое и полное неожиданностей время. Надстройка должна знать настроения базиса.

В наблюдательный пункт, нарушив моё уединение, пришли Анастасия и Мария. Их задача — следить за реакцией публики, улавливать малейшие оттенки смеха, скуки, удивления. Живой барометр зрительских эмоций.

Пионеры-помощники закрыли окна тяжелыми черными шторами. Включили электрическое освещение.

Мастер Кюн, давая урок демократии, доверил одному из пионеров — кажется, Егупову — маленький, но невероятно звонкий ручной колокольчик. И пионеры, услышав его призывный трепет, быстро-быстро, как поросята к корыту, прибежали назад, в зал. У нас на Ферме такой аттракцион устроила Мария. Условный рефлекс. Не пригласить ли великого Павлова прочитать лекцию пионерам?

Их, этих избранных, допущенных в святая святых — в Терем и вообще в Александровский Парк, — набирается ровно две дюжины. Отборные, проверенные вдоль и поперек. Генерал Джунковский, человек безупречной репутации и несколько старомодных понятий о чести, по-прежнему командует Отдельным Корпусом Жандармов, но свой знаменитый приказ о недопущении вербовки агентуры среди гимназистов ему пришлось, к его неудовольствию, отменить. Маклаков нажал, как следует. А Маклакову, в свою очередь, указал Papa. А Papa… а Papa подсказал я. Оно, конечно, очень благородно и по-рыцарски — ликвидировать институт осведомителей из гимназий и университетов, а также, что особенно трогательно, в армии и во флоте. Как говорят моряки, «на флоте». Благородно, бесспорно. Но кто сказал, что власть — дело благородное? Власть сродни работе сантехника: чтобы в стране было чисто и удобно, порой приходится прочищать канализацию. Неэстетично? Фи? А жить в дерьме не фи? Вы уж извольте выбирать.

Я оставил девочек одних — пусть смотрят, пусть учатся читать по лицам. Я же в этом понимаю мало, моя стихия — читать между строк официальных докладов. Вышел потайным ходом, ведущим из-за тюлевой завесы в мой потайной же кабинет. Левое крыло Терема было специально для того и пристроено, для встреч явных и встреч тайных, удовлетворять вполне естественную потребность власти в уединении и конспирации.

Из кабинета я вышел в коридор. У дверей, как два гепарда, стояли Гришка и Мишка, мои верные телохранители. На всякий случай. На время подобных визитов, особенно массовых, вроде сегодняшнего, из Александровского дворца сюда перекочевывает с десяток разных, ничем не примечательных людей — для присмотра, для порядка. Все они — из числа тех, про кого в просторечии говорят, что они способны на скаку остановить не коня — слона. В наше неспокойное время иначе нельзя. Даже в Царском Селе. Особенно в Царском Селе.

Кстати, надо бы навестить Биби, нашего слона. Мысль эта посетила меня внезапно, как часто посещают мысли о старых и верных, но подзабытых слугах. Сейчас он, бедняга, в своем слоновнике, в тепле и сытости, но, поди, испытывает смертную скуку. Удел всех пленников, даже царских. Слониху, что ли, ему завести для пары? Вопрос, на первый взгляд, сугубо зоологический, но в нем скрыт и некий государственный подтекст. Устойчивость любой системы, от слоновьей семьи до империи, зиждется на правильном подборе кадров и здоровом потомстве. Нужно будет снестись со специалистами, причем не с теоретиками из Академии Наук, а с практиками, людьми дела. Лучше всего — из Берлинского зоосада. У нас, надо признать, с зоосадами пока не очень, не до зоосадов, не до развлечений: Россия, вечно догоняющая, решает задачи иного порядка — прокладывает рельсы, строит заводы, вооружает армию. Слоны могут и подождать. Но не Биби.

В слоновник я, поразмыслив, решил заглянуть позже, когда освободится Мария, она тоже любит навещать Биби. Вместо этого свернул в библиотеку, просмотреть свежие газеты. Интернета, этого будущего чуда, нет, телевидения, этого коробейника грядущих десятилетий, — тоже. Остаются газеты — эти ежедневные срезы общественного бессознательного, и телеграф, этот нервный узел планеты. Императорское Телеграфное Агентство России рассылает сводку новостей аккуратно, дважды в день, как добропорядочный аптекарь — микстуру. А для Papa, дабы не обременять его монарший ум излишними подробностями, готовится специальный, сжатый выпуск — изюм, вынутый из булки ежедневной информации. Не читать же государю все подряд, где на одну действительно важную новость приходится десять второстепенных и целая сотня — о вещах курьезных и пустых, вроде сенсационного появления на улицах Иркутска шестерки зебр, запряженных в экстравагантную карету тамошнего промышленника, господина Воропаева. Зато в эти специальные, очищенные выпуски входят новости, которые для широкой публики не предназначены. Так ли, иначе, а печать у нас — несвободная. Увы. Не время смущать незрелые, воспаленные умы россказнями о призраке, бродящем по Европе, о светлом царстве коммунизма, столь соблазнительном для идеалистов и неудачников. Нет, в целом-то я, конечно, за свободу. Теоретически. Свобода — не прихоть, свобода — крылья. Но крылья нужны птицам, а разве мы, люди, птицы? Мы больше похожи на ящериц, побольше, поменьше, прикованных к земле цепями долга, традиции и необходимости и при нужде отбрасывающих хвост.

Зебры господина Воропаева меня сегодня не интересовали. Мой ум занимала куда более мрачный сюжет: как продвигается расследование потопления «Святогора». Ледокол, шедший под Андреевским флагом, нашел свой конец в туманных водах Немецкого моря. История темная, пахнущая не то войной, не то чудовищной случайностью.

Но, похоже, никаких прояснений в этом густом тумане нет. Телеграфные ленты сообщают сухим канцелярским языком: «Идет опрос экипажа». Капитан «Святогора», господин Неупокоев — фамилия-то какая знаменательная! — по-прежнему числится в списках пропавших без вести, хотя шансы на то, что он жив, крайне призрачны. Море редко возвращает своих пленников.

Ага, вот оно: сообщается, что английские инженеры и служащие, находившиеся на борту в качестве сопровождающих, были срочно, в течение суток, эвакуированы в Великобританию. Сразу, в первый же день инцидента. Задерживать их у властей Германии, разумеется, оснований не нашлось. Законных оснований, следует понимать. А незаконных в просвещенной Германии быть не может, ибо Германия, как с пафосом вещает ее пресса, зиждется на фундаменте строгого права. Британская же пресса, не мудрствуя лукаво, утверждает, что срочная эвакуация понадобилась исключительно в связи с опасением за жизнь и безопасность британских граждан. Никак иначе. Вена, наша вечная и лукавая союзница, всей этой трагедии в Немецком море уделяет до обидного мало внимания. У Вены свои, насущные заботы: во-первых, ненадежный императорский королевский двадцать восьмой пехотный полк пришлось в спешном порядке «расформировать из-за трусости и измены» — формулировка, от которой веет духом Тридцатилетней войны; во-вторых, и это куда важнее, император Франц-Иосиф Первый уже восемь дней не выходит из своих покоев и не встречается ни с собственными министрами, ни с иностранными посланниками, что позволяет предположить серьезное ухудшение состояния здоровья любимого монарха.

Да, австрийскому императору, надо помнить, восемьдесят семь лет. Возраст почтенный. Когда именно он умер в моей прежней, утраченной истории, я не помнил, но цифра говорила сама за себя. Восемьдесят семь! И это при том, что ни антибиотиков в мире еще нет, ни гипотензивных средств, даже банальной зеленкой ранки не смазывают — её, кажется, только-только изобрели, и пока ею красят ткани, а не кожу. Здоровая, стало быть, у старого императора натура, выкованная в иной, доиндустриальной эпохе.

Французы, эти вечные критики, уже задают в своих газетах ядовитый вопрос: чем объясняется странная, почти неестественная сдержанность России? И братьям-сербам в их справедливой борьбе помогать отказались, и на потопление «Святогора» реагируют вяло, казенно. Никаких решительных действий, никакого громкого протеста. Словно и не великая держава, а какая-нибудь Греция, не в обиду этой стране будет сказано. В упреках сквозило знакомое пренебрежение, смешанное с недоумением. Или желанием подтолкнуть к пропасти.

Я посмотрел на карманные часы. Их стрелки показали, что фильма подходит к финалу. Сейчас в зале тишина, прерываемая лишь стрекотанием проектора, а затем — взрыв аплодисментов.

Мой выход. Сейчас я вернусь в зал, поднимусь на возвышение и произнесу короткую, но — надеюсь — вдохновляющую речь. Не люблю я этого, терпеть не могу риторику и пафос, чувствуя себя в такие минуты актером на неподходящей роли. А — нужно. Для дела нужно. Для поддержания мифа. Люди должны видеть, должны знать и верить: наследник здоров, наследник энергичен, он среди вас, он один из вас! Народ и наследник едины!

И я, отогнав прочь эти циничные мысли, закрыл машинописную сводку новостей, успев, однако, прочитать в самом низу последнюю, курьезную строку. Оказывается, зебры господина Воропаева, вызвавшие такой переполох в Иркутске, при ближайшем рассмотрении оказались ловко перекрашенными монгольскими лошадками.

Что ж… Знай наших! В забавном эпизоде был весь светлый и жалкий, гениальный и безнадежный русский характер. Трудности роста мы компенсируем фантастической изобретательностью в создании иллюзий. Возможно, в этом и есть наш главный национальный талант.

Глава 11

28 сентября 1917 года, четверг

Большой сбор

Зал, полный сентябрьского света, казалось, вобрал в себя всё величие Империи. Под пристальными взорами царственных портретов в золоченых рамах, собрались едва ли не все Великие Князья, чьи имена составляли гордость и славу Дома Романовых. Здесь были и Александровичи, и Константиновичи, и Николаевичи, и Михайловичи, и Владимировичи, и даже один Павлович. Пестрая и шумная фамилия, обычно разбросанная по своим дворцам, имениям и полкам, ныне съехалась в ударном составе. Дружною толпою. Не очень, впрочем, дружною, так ведь и меж цыган бывают распри. Но мы не цыгане, мы Романовы. Уж не знаю, лучше мы, или хуже. В двадцать первом веке сказали бы, что мы — другие.

На моей памяти (хотя много ли помнит человек тринадцати лет от роду) подобный сбор имел место в четырнадцатом году. Тогда причина была поистине печальной и судьбоносной — гибель Mama и критическое, угрожающее состояние Papa, тогда решалась участь регентства, а, быть может, и самого наследования. Сегодня иное: смерть Франца Иосифа Первого, старца, много десятилетий достойно восседавшего на своем престоле в самом сердце Европы. Горестная ли это весть? Откровенно говоря, не очень. Он нам, Романовым, ни кум и не сват, как говорят в простонародье. Конечно, в хитросплетениях европейских династий все монархи более-менее родственники, но здесь уж очень «менее»: по мужской линии Papa был, если память не изменяет, троюродным племянником покойного австрийского императора, или что-то вроде того. По женской — Mama была племянницей трагически погибшей императрицы Елизаветы, супруги Франца Иосифа. И тут, конечно, есть зловещая параллель, щемящая душу: обе императрицы пали от рук злодеев, словно подтверждая старую истину о непрочности и уязвимости царственного величия в наш беспокойный век. Хотя и прежде судьба не всех королев хранила, вспомнить хоть Марию Стюарт и Марию-Антуанетту.

Но сколь ни тонки, ни прозрачны родственные узы, Австро-Венгрия и Россия — великие державы. И Papa, и Франц Иосиф — императоры, в высоком стиле официальной переписки обращавшиеся друг к другу «брат наш». Неофициальной же, личной переписки между ними, кажется, не было вовсе — слишком разнились они характерами, привычками и самим складом души. Франц Иосиф считал себя единственно подлинным Императором, род Габсбургов берёт начало там, у истоков Истории, по сравнению с ними Романовы — приготовишки, а уж нынешняя германская империя — и вовсе недоразумение, модернистская поделка, слепленная на скорую руку из того, что было. И вот теперь нам, Романовым, следовало решить, как реагировать на кончину престарелого монарха соседней империи: выразить ли соболезнование в сухих, корректных выражениях письменно, или же демонстративно почтительно прибыть на похороны. Недуги Papa, его шаткое здоровье для венского двора секретом не были, и потому личного присутствия Императора и Самодержца Всероссийского, разумеется, никто не ожидал. Но кто тогда должен представлять нашу державу, кому вручить символы монаршего участия и дипломатического такта?

Вопрос отнюдь не был праздным. Он был чувствительным, щекотливым. Отношения между двумя двуглавыми орлами, всегда были сложными, а нынешнее времена и вовсе окрашены в тревожные, сумеречные тона. Большой Войны, которой так опасались — или которую ждали — поэты и астрологи, пока удаётся избежать. Но тлеет война малая, странная, почти незаметная для широкого мира: война Великой Державы, Австро-Венгрии, с державой местного, балканского значения, с королевством Сербия. Просвещенные умы в салонах и кабинетах Вены предвкушали быструю и сокрушительную победы австрийцев. Одни, легкомысленные, отводили на всю кампанию три дня, другие, осмотрительные, — три недели; самые же осторожные, помнившие, что в недавних балканских войнах сербы проявили себя умелыми, отважными и, добавим, безжалостными воинами, давали им три месяца.

Но вот война, к изумлению всей Европы, идёт уже четвёртый год, и что же мы видим? А ровно ничего. Решительной, наполеоновской битвы, которая расставила бы всё по местам, так и не случилось. Столкновения идут то там, то сям, в горах и ущельях, шаг вперёд, два шага назад — так описывает этот затянувшийся котильон некто господин Ильин, он же Старик, он же Лобан, он же Ленин, он же Ульянов. Я слежу за его писаниями, слежу с почти болезненным интересом. Этот человек, сидя в краковском кафе, умудряется видеть суть вещей с пугающей ясностью. Победы нет, в Австро-Венгрии растет разочарование, пессимизм, на днях даже императорский королевский двадцать восьмой пехотный полк, чешский, кажется, взбунтовался, заявив, что не желает на фронт и зазря погибать, чем расстроил старого Франца Иосифа донельзя и, как намекают некоторые газеты, споспешествовал (ай, мудрецы, какие слова знают!) скорейшей кончине монарха. Тупик. Патовая ситуация, которую не могут разрешить ни дипломаты, ни генералы.

И европейская общественность, капризная и невежественная дама, уже нетерпеливо елозит на своих креслах в театрах и топает ножками, взывая: «Ах, если бы Россия, матушка-заступница, вступилась за братьев-славян не на словах, а делом, пригрозила бы Австрии войной, то кровопролитие давно бы прекратилось!» Иными словами: «Эй, Россия, во имя мира и славянства, начни войну!»

Но Papa войны не хочет. Причины тому, надо полагать, сложны. Тут и память об отце, Александре Александровиче, третьем своего имени, избегавшим войн, и память о конфузии в японской войне, и просто нежелание проливать кровь и чужого, и собственного народа — а крови прольется много, очень много. Не исключаю, что одна из причин, и весьма весомая, кроется в его самочувствии. Ему попросту не до войны, не до новых потрясений, которые неизбежно обрушатся на империю. А оставлять державу в состоянии войны на наследника, то есть, на меня, затея, очевидно, не из благоразумных. Всем же понятно, что в случае моего воцарения в разгар военного кризиса, я кандидатура ни разу не годная; регентша Ольга, при всех её достоинствах, — тоже не то. Ототрут нас от власти ловко и быстро, сперва до окончания войны, под предлогом высшей государственной необходимости, а там, глядишь, и навсегда. История не знает сослагательного наклонения, но знает множество примеров, когда регентства заканчивались скверно для опекаемых.

Вся Европа, затаив дыхание, ждёт нашего решения — так, по крайней мере, можно было бы написать в легковесной газетёнке, падкой на громкие слова. Но ни «Газетка», ни «Пионерская Правда» легковесными не являются. Напротив, и «Газетка», и «Пионерская Правда» считаются неофициальными, но весьма влиятельными рупорами двора, и каждое слово, появляющееся на их страницах, и в России, и в Европе, рассматривают внимательно, истолковывая вдоль и поперек. Оттого-то в Приемной Государя, под пристальными взорами предков, сегодня так тихо и так напряженно. Великие Князья обсуждают не просто протокольный визит; они, сами того не ведая, выверяют курс нашей яхты перед грозой, которая назревает где-то там, за горизонтом, и имя которой — будущее.

Мы, я и мои сестры, присутствуем на этом фамильном слёте. Не как авторы и главные акционеры обоих изданий, хотя корреспонденты прочих газет, будь они допущены сюда, дорого бы дали, чтобы хоть одним глазком подсмотреть, что происходит. Нет, мы здесь по праву, куда более древнему и непререкаемому — по праву крови. Я — Государь Наследник Цесаревич; сестры — Великие Княжны, но, что особенно важно в данном контексте, мы — прямые наследники. Сначала я, затем они, по строгому порядку престолонаследия, все пятеро. За нами не занимайте, как говаривали в очередях семнадцатого года той, иной реальности. Бесполезно и бессмысленно оспаривать наше место здесь. Вот что безмолвно, но весомо означает наше присутствие в Приёмной Александровского дворца.

Однако далеко не все собравшиеся в это верят. Или, точнее, не хотят верить. В их почтительных поклонах, в отведенных взглядах сквозит немой вопрос: кто мы такие, в сущности? Каков наш реальный, а не протокольный авторитет в государственных отношениях? Что мы представляем собой помимо титулов, данных от рождения?

Ну, кто мы — вроде бы ясно. А вот международного авторитета, того самого веса, что решает дела в кабинетах европейских монархов, у нас, что греха таить, кот наплакал. Можно сказать, никакого международного авторитета у нас вовсе нет. Известность, конечно, есть, и даже немалая. Многие в просвещенных кругах Европы знают барона А. ОТМА — и как автора бульварного чтива, чьи опусы, «графические романы», разлетаются по миру огромными тиражами, и как постановщика забавных кинолент, что вызывают усмешку в парижских салонах. Усмешка усмешкой, а зритель идёт косяком. Но эта известность — палка о двух концах. Она не та, что придает вес в серьезных политических делах. В большой политике, в этих сложных, как старинные часы, механизмах дипломатии, ценится исключительно «сурьёз». А легкомыслие, увы, простить не могут даже принцу Флоризелю, что уж говорить о наследнике огромной могущественной империи.

Собрались все в назначенный час. Одеты официально, при главных орденах: дело хоть и семейное, но протокольное, государственной важности, а потому здесь требуется деловая, сугубо мужская обстановка. Женственность сестёр лишь подчеркивала эту суровую серьезность.

«Вот они расселись по кустам», — невольно вспомнилась строчка из песенки Старого Радио. Да, расселись, и местничество сегодня играло роль не меньшую, чем во времена первых Рюриковичей. Каждый стул, каждое кресло образовывало невидимые, но хорошо ощутимые центры силы. Помимо прочего, это была прекрасная иллюстрация к теории Дарвина, перенесенной на почву высшей аристократии: борьба за влияние, за право быть ближе к солнцу.

Так вышло, что Papa, я и сестры расположились в одной, дальней части Приёмной, у огромного камина, а все остальные Великие Князья — в другой, ближе к дверям. Две противоборствующие стороны? К счастью нет, картина была сложнее. Великие Князья отнюдь не были едины; это был не монолит, а скорее собрание малых планет, каждая на своей орбите, каждая ревниво следящая за соседней, готовая в любой момент вступить в коалицию или, напротив, в конфликт.

Papa задал тон, кратко и ясно сообщив свое видение ситуации: ехать в Вену на похороны, разумеется, нужно — таков долг и императорский этикет. Но он, в связи с известными обстоятельствами, лично предпринять эту поездку не может. Какие будут предложения?

И предложения не заставили себя ждать. Ехать, как выяснилось, не прочь были решительно все! Представлять династию на международной арене, блистать в Вене, решать тонкие дипломатические задачи — что могло быть желаннее для людей с амбициями? А амбиции у Великих Князей — в достатке.

— Нет, всем ехать не нужно, — сказал Papa укоризненно, и в его голосе впервые прозвучала сталь, — это будет смешно. Мы не тридцать три богатыря, и не можем позволить себе такую роскошь. Представлять династию нужно не числом, а с учетом значения персоны, её роли в государстве.

— Так что ты решил, Ники, кто поедет, не томи душу! — громко, с некоторой фамильярностью, позволенной лишь ему, спросил Сандро, Великий Князь Александр Михайлович.

— Я решил, что представлять меня и Россию будет Алексей, — четко и ясно ответил Papa. — Он — цесаревич, он будущий Государь. Пора ему поближе знакомиться с большой политикой, видеть не только парады, но и похороны империй.

Великие Князья загудели неодобрительно. Возражать открыто, оспаривать волю Императора — не могли. Да, и по положению, по чину, я, Наследник, был, безусловно, выше любого из них. Но я был юноша, почти мальчик. Это у иудеев, как мне рассказывали, тринадцать лет — возраст совершеннолетия и полной ответственности. А мы-то не иудеи ни разу, мы — православные, и у нас юность длится куда дольше, а ответственность наступает внезапно и тяжким грузом. Или не наступает вовсе, и глубокие старики остаются инфантилами.

— Но, — продолжил негромко Papa, и этот «но» заставил мгновенно смолкнуть всякий шорох, — но, разумеется, рядом с Алексеем должен находиться человек взрослый, многоопытный, человек безусловно достойный. И выбрать такого достойного спутника я предоставляю вам, господа. Обсудите. А мы пойдем готовиться к отъезду. Императорский поезд, — Papa демонстративно посмотрел на массивные напольные часы (дар Британии в знак признательности за помощь в войне с Наполеоном, они-де победили, а мы-де помогали), — отправляется ровно через три с половиной часа.

Питер и Поль покатили кресло Papa столь же неспешно и торжественно, как шли часы. Я и сестры, обменявшись быстрыми, понимающими взглядами, последовали за ними, оставляя за спиной нарастающий гул голосов.

Участие в поездке сюрпризом для меня не было. Едва лишь пришло официальное сообщение о кончине Франца Иосифа, Papa вызвал меня в свой кабинет и повёл серьезный, обстоятельный разговор. Я тоже не отсиживался молча, высказав свои — где трезвые, где, быть может, юношески наивные — соображения. Произошел, как выражаются дипломаты и журналисты, полезный обмен мнениями. И в итоге мы пришли к тому, что на языке телевизора грядущего двадцать первого века именуется звучным словом «консенсус».

Потому-то я теперь мог идти по длинным коридорам дворца спокойно, почти отрешенно, в то время как в оставленной позади Приёмной бурлил и клокотал котёл Гингемы.

Ход Papa был точен. Если бы выбирал он сам, у него появился бы один не обязательно друг, но, скажем, отчасти облагодетельствованный человек, и четырнадцать смертельно обиженных врагов. Теперь же у каждого из Великих Князей по четырнадцать конкурентов и недоброжелателей, а к Papa отношения оставалось более-менее нейтральными.

Пусть их. Пусть кипят и спорят в царской палате, решая, кому сопровождать меня в эту странную поездку — на похороны к императору, которого мы едва знали, в столицу империи, что медленно умирает вслед за старым владыкой. Мне же предстояло готовиться к тому, чтобы впервые по-настоящему взглянуть в лицо большой Истории, которая, я чувствовал, уже поджидает нас за поворотом.

Мои вещи были собраны и уже доставлены в императорский поезд. Суета отъезда, неизбежная спутница любых путешествий, меня не касается. Единственно, что должен я решить — что взять в дорогу почитать. Выбрал новый сборник рассказов Тэффи, любимой писательницы Papa, и роман Конан-Дойля «Подводная война», что недавно прислали из Лондона, но всё руки не доходили раскрыть. Книги я положил в дорожную сумку, вот и все заботы.

И потому торопиться мне было решительно некуда. Наступали те редкие, подаренные судьбой минуты полного затишья, когда можно позволить себе роскошь бездействия. Можно полежать на оттоманке, уставившись в узорчатый плафон; можно посидеть у окна, наблюдая, как ветер гонит по небу осенние облака; можно, наконец, послушать граммофон, запись сырбы из новой фильмы о князе Зеро, хотя мысли, признаться, уже бежали вперед, к вокзалу, к рельсам, к Вене.

Взгляд мой, блуждавший по комнате, остановился на низкой яшмовой вазе, стоявшей на письменном столе. В ней лежали три банана, золотистые, безупречные, словно сошедшие с рекламного плаката далеких тропических стран. И тут меня осенило. Пойду-ка, угощу Биби: бананы в северном Петербурге всё ещё в диковинку, дорогое и нечастое лакомство, а слон их очень любит. Маленький милый ритуал накануне отъезда в большой и недобрый мир политики.

По пути зашел за Марией, застал её за вышиванием — она в последнее время увлеклась какими-то сложными английскими стежками. Услышав о цели моего визита, она тотчас же отложила рукоделие. А там, как это водится, из соседней комнаты появилась и Анастасия. Так что компания у меня составилась сама собою.

Пришли мы в слоновник — высокое, пропахшее сеном и чем-то терпким, животным, помещение. Мочой, чего уж стесняться. Слон, он на то и слон. В слоновнике трудился мой тезка, конюх Алексей, неспешно убирающий за слоном. Дело это, скажу я вам, отнюдь не простое. Слоновий навоз, между прочим, — удобрение номер один, настоящий кладезь питательных веществ, и за него между садоводами и огородниками императорских парков идет тихая, но постоянная война. Он одинаково хорош и для капризных роз, и для неприхотливых, но радующих глаз своими размерами, тыкв. Мне как-то рассказывали, будто в далеком Сиаме из этого продукта жизнедеятельности делают особо замечательную, прочную и тонкую бумагу, а из той бумаги — особенно замечательные, долговечные записные книжки. Но Биби, нашего единственного слона, на все эти проекты, увы, не хватает. Хватает его щедрот разве что на императорский огород да на пару-тройку клумб, и на том спасибо.

Завидя нас, Биби обрадовался искренне и без всякого подобострастия. Он зверь умный, памятливый, а мы почти всегда являемся к нему не с пустыми руками, а с каким-нибудь лакомством — будь то румяное яблоко, душистый мандарин или, вот как нынче, заморский банан.

Первой протянула свой банан Мария. Биби, воспитанный и знающий толк в церемониях, сначала совершил нечто вроде поклона, плавно качнув огромной головой, а уж потом аккуратно, кончиком хобота, забрал подношение и отправил его в бездонный рот. Что ему, исполину, какой-то банан? Сущая безделица, пустяк. Но — приятный пустяк, маленький праздник в его размеренном, сытом существовании. Он не только количество ценит, слон, ему дорого внимание. Второй была Анастасия, и ритуал повторился. Последний банан достался от меня. Съев его, Биби ещё раз поклонился, благодаря за угощение. Вежливый он, ничего не скажешь.

И тут, в наступившей тишине, нарушаемой лишь его размеренным дыханием, я заметил, что сестры мои загрустили. Веселье, вызванное визитом к слону, испарилось, уступив место тревоге. Они не хотели меня отпускать. Это было написано на их лицах — ясных, открытых, ещё не научившихся скрывать чувства.

— А что, если построить настоящую слоноферму? — попытался я развеять их мрачные мысли. — Не здесь, в Петербурге, конечно, а где-нибудь на теплом Юге, в Сухуме, например. Или в Батуме? В Ялте? И разводить их всерьёз. Не очень большое стадо, дюжину, скажем, или две. А потом поставлять в зоосады. «Россия — родина слонов», — как вам идея?

Успеха я, увы, не добился. Шутка прозвучала картонным колоколом и упала в гробовую тишину.

— Вена… — наконец, нарушив паузу, тихо сказала Анастасия. — Тебе не страшно?

— Страшно? — удивился я почти искренне. — С чего бы мне бояться? Протокол, парадный обед, соболезнования… Рутина.

— У нас ведь с Веной не очень хорошие отношения, не правда ли? — настаивала она.

— У нас с Веной прекрасные отношения, — уверенно, как и полагается пионеру, ответил я. — За всю долгую историю Санкт-Петербург и Вена ни разу не ссорились всерьёз и надолго. Мы не воевали друг с другом, у нас нет и не было взаимных территориальных претензий. Мы — две великие империи, оплот порядка в современном мире.

— А Балканы? — встряла в разговор Мария. И я подумал, что не такая уж она простушка-хлопотушка, наша Мария. Великая Княжна и не может быть простушкой, разве что в детстве, когда всё кажется простым и ясным. А детство, увы, кончается. И кончается оно именно такими вопросами.

— Балканы? — повторил я, стараясь, чтобы мой голос звучал убедительно и по-взрослому рассудительно. — Все Балканы, со всеми их князьями, комитаджиями и политическими амбициями, не стоят и одной капли крови русского солдата. Я так думаю. И Papa. Если Австро-Венгрия хочет воевать с Сербией, то это её головная боль. Но, уверяю вас, Австрия уже не хочет. Она увязла, она ранена, того и глядишь, начнётся гангрена, и теперь Вена желает одного — сохранить лицо, достойно выйти из тупика. И Россия, поможет ей в этом. Ко всеобщему благу и во имя мира в Европе. Так что в Вене всё будет хорошо. Скорее уж мне нужно за вас тревожиться.

— За нас? — не поняли сестры.

— Да, за вас. И за Papa. Берегите его. Смотрите в оба.

— Ты… Ты что-то знаешь? Что-то видишь? — в голосе Анастасии прозвучала печаль. Верят в в мой дар ясновидца.

— И вы видите. Разве нет? — мягко ответил я вопросом на вопрос.

Обе разом вздохнули. Да, мы все видели. Papa стремительно сдаёт, тает на глазах. И ушли мы с собрания Великих Князей так поспешно не только из-за тонкого политического расчёта, но и по простой причине: у Papa просто-напросто не оставалось сил продолжать тягостное заседание. Придворные врачи, впрочем, заверяют, успокаивают, говорят округлыми, уклончивыми фразами: несколько месяцев у него ещё есть. Возможно, даже два-три года.

А два-три года — это ведь немало. Это целая вечность в политике. Многое может случиться за два-три года. Империя может обрести нового союзника или потерять старого. Может начаться война — та самая, Большая, о которой все говорят шепотом. А может, и не начаться. Может быть открыто новое лекарство. Всё, что хочешь, может случиться. И даже то, чего совсем не хочешь, о чем боишься и подумать, — тоже может случиться. Жизнь обожает преподносить сюрпризы именно тогда, когда их ждешь меньше всего.

Я смотрел на Биби, мирно жевавшего сено. Хорошо быть слоном. Тебе приносят бананы, ты кланяешься в знак благодарности, и тебя не волнуют ни Вена, ни Балканы, ни хрупкое здоровье императоров.

Но я не слон, не ладья, ни ферзь даже. Я пешка на седьмой горизонтали. И, шагнув на восьмую, могу превратиться в короля. В шахматных правилах это невозможно, а в жизни случается. Редко, но случается.

Глава 12

29 сентября 1917 года, пятница

Praemonitus praemunitus

За окном вагона мелькали аккуратные, приглаженные пейзажи. В этом была особая, чуждая русскому глазу, геометрия — ровные линии изгородей, квадраты полей, островерхие крыши городков, похожих на иллюстрации из книги сказок.

В России наш поезд двигался неспешно, степенно, делая сорок верст в час, а минуя разъезды и полустанки, и того меньше, позволяя разглядеть лица на перронах, заметить проселочную дорогу, теряющуюся в перелеске, почувствовать неторопливое дыхание бескрайних пространств. Но здесь, за границей, где вагоны были переставлены на европейские тележки и подан столь же европейский паровоз, в действие вступили иные правила. Чужой монастырь, чужие порядки, чужое расписание. Всё будет замечательно, заверили нас, все неполадки и хаос царят там, где не придерживаются священного графика. А график предписывал движение с определенной, почти что дерзкой для нашего привычного восприятия скоростью.

— Пятьдесят шесть секунд! — раздался голос Кости, прерывая мои размышления. Он на секунду прикрыл глаза, производя в уме потребные вычисления, и торжественно изрек: — Шестьдесят четыре версты в час!

— Километра, — мягко поправил Аркаша Столыпин, — мы не в России, Константин.

— Да, разумеется, километра, — тут же согласился князь, с легкой улыбкой.

Мы с Колей в математические расчёты не вмешивались, предоставив это дело умам, склонным к точным наукам. Мы — созерцатели, мы едим печёные яблоки и смотрим в окно, окно, за которым пейзажи не проплывали, а именно что пролетали, стираясь в сплошную, чуть размытую полосу. И Николай Николаевич, наш высокий представитель — великие князья избрали его, и кто бы мог в том усомниться? — не только не возражал против скорости, но, напротив, пообещал паровозной бригаде щедрую премию, если прибудем в Вену точно в срок, до минуты. В его словах чувствовалась не просто щедрость, а некое упование на этот европейский порядок, на эту предсказуемость, столь контрастирующую с тем, что творилось в оставляемой нами России.

Собственно, официальная делегация — это он, я, Коковцев и Сазонов. Остальные — помощники, советники, секретари — являлись, если вдуматься, лишь мелким шрифтом в дипломатических документах, людьми второго плана, тени которых терялись в коридорах вагонов. Я же, по собственной инициативе, прихватил с собой «пионеров»: сподвижники, как известно, сами по себе не появляются, их требуется создавать, выращивать, лелеять, подобно тому, как садовник выхаживает редкий сорт роз. Как Пётр Великий создал Меншикова. А уж как Пётр создал Меншикова, сие тайна великая есть, предмет для размышлений историка и романиста. Алексей Толстой свой роман ещё не написал, а хоть бы и написал, кто же, в самом деле, верит романам? Вымысел — он и есть вымысел. Сам я «Петра Первого» если и читал, то лишь по скудной школьной программе, то есть краткое изложение на пяти страничках, из коего следовало, что Меншиков мальчишкой торговал на московских улицах пирогами с требухой, а юный Пётр, тоже мальчишкой, его приблизил. Но каким образом произошел метаморфоз, какими путями Господь свёл будущего императора с будущим светлейшим князем — покрыто мраком. Посему действую я наобум, но руководствуясь здравым смыслом: сближает общее дело. И оно у нас есть, это дело, — пионерское по форме, но глубоко монархическое по содержанию. Монархисты? Почему бы и нет? Взгляните на них: Коля уже пролил кровь, пусть и не за царя, так за цесаревича, то есть за меня. Отец Аркаши, Пётр Аркадьевич Столыпин, чье имя стало синонимом воли и трагедии, пал от руки террориста на глазах у государя. А Костя Максутов — из славной фамилии татарских князей, что веками не жалели жизни на службе Отечеству. Вот она, живая связь времен, вот как оно бывает, да. История вплетает свои нити в судьбы этих юношей с такой же неумолимостью, с какой наш поезд мчится по рельсам.

— Катовице, — тихо, почти про себя, сказал Коля и подошёл к большой карте Европы, висевшей в салоне-вагоне. Карта эта была, конечно, поменьше той, что украшала стену в Тереме, но понять, где мы находимся, позволяла. Коля с важным видом передвинул крошечный флажок с изображением паровозика, отмечая наше текущее местоположение. Жест этот был исполнен глубокого смысла — мы не просто ехали, мы двигались по истории, отмечая вехи.

Да, мы проезжали Катовице. Остановка здесь предполагалась сугубо техническая — заправить паровоз водой и углем. Никаких встреч, никаких речей, никаких депутаций с цветами не предусматривалось. Мир за окном был лишь фоном, мелькающей декорацией.

— А скажите, почему у них колея другая? — не унимался Коля, обращаясь ко всем сразу. — Неужели не понимали, что это неудобно? Останавливайся, возись с вагонами, меняй тележки, а то и вовсе пересаживайся с поезда на поезд!

Ещё бы неудобно! Выйдешь из вагона на чужом вокзале, а там, в сутолоке, в облаках пара, террорист с браунингом в кармане пальто. Кому, как не Коле, об этом знать. Собственный опыт, без которого всякий хотел бы обойтись.

— Это не у них другая колея, это у нас, в России, колея иная, — спокойно ответил Аркаша Столыпин. — Европа раньше нас затеяла строить железные дороги. У них ширина колеи установилась в четыре фута восемь с половиной дюймов — такие паровозы и вагоны строили британцы, первопроходцы этого дела. А в России, когда дело дошло до нас, решили пойти своим путем: пусть будет ровно пять футов.

— Но зачем? В чём резон? — не отставал Коля. Капля камень долбит не силой, а долгим падением.

— Решили, и всё, — уклончиво ответил Столыпин, словно не желая погружаться в дебри государственных соображений.

— Не совсем так, — вежливо, но твёрдо поправил его Костя Максутов. Он учится в Первом Кадетском корпусе и обожал давать ответы точные, выверенные, как по уставу или учебнику тактики. — Тому есть две основные причины. Первая — стратегическая: дабы на случай вторжения затруднить неприятелю подвоз сил и всех средств, потребных для ведения боевых действий. Вторая — техническая: считается, что чем шире колесная база, тем устойчивее на рельсах паровоз и вагоны, следовательно, тем плавнее и спокойнее ход всего состава. Теоретически, разумеется.

Разницы в плавности хода мы, признаться, не ощутили — на европейских рельсах поезд ехал не хуже, чем на родных, несмотря на скорость. Но против теории возражать — пустое. Она, подобно многим иным теориям, управляющим миром, существовала сама по себе, в то время как жизнь, стремительная и неудержимая, как этот экспресс, мчалась вперед по своему собственному, не всегда предсказуемому расписанию. И куда она нас везла — было тайной, куда большей, нежели тайна возвышения петровского фаворита.

Наступила пауза, заполненная лишь ровным, успокаивающим перестуком колёс. За окном поплыли фабричные предместья какого-то городка, и их унылая, дымная симметрия навела меня на давнюю, вызревавшую в тишине мысль. Мысли эти, как правило, бесполезны, ибо история уже свершила свой выбор, но тем интереснее в них погружаться, подобно археологу, раскапывающему курган.

— Я вот о чём подумал, — сказал я, помолчав ещё несколько секунд, чтобы собрать нити рассуждения. — Причиной несовпадения колеи может быть и другая. Не сиюминутная тактика, но долговременный, я бы даже сказал, геополитический расчёт. Вот истинная причина.

— На случай войны? — оживился Аркадий, всегда чуткий к военным аргументам. Его ум, воспитанный на строгих максимах покойного отца, сразу же двинулся по проторенному пути.

— Как раз на случай мира, — поправил я. — Война — дело преходящее, а торговля, экономическое соперничество — вечное. Взгляните в корень. Кто строил первую большую дорогу, Санкт-Петербург — Москва? Строил её император Николай Павлович, железной рукой и с линейкой в руке вычерчивавший траектории русских судеб. А Николай Павлович никакой Европы не боялся, это уж скорее Европа, содрогаясь от маршей наших гвардейских полков, боялась императора Николая Павловича, рыцаря самодержавия. И зачем бы ему опасаться вторжения? Это русской армии, выступающей в поход на Париж или на Константинополь, мог понадобиться беспрепятственный подвоз пополнения, боеприпасов, снаряжения и всего прочего, потребного в военном деле, не так ли? Широкая колея — наш рубеж обороны, но не от пушек, а от чужого экономического влияния.

— Пожалуй, в этом есть резон, — после недолгого раздумья согласился Костя, чей кадетский ум привык раскладывать все по полочкам. — В войне, как учит стратегия, очень многое, если не всё, упирается в вопросы снабжения. Но, ваше высочество, это, конечно, работает в обе стороны, затрудняя и нашу логистику в Европе. Впрочем, наша армия традиционно исповедует стратегию наступательную, а не оборонительную.

— Что касается устойчивости, — продолжил я, — то здесь, полагаю, в первую очередь важно состояние самих железнодорожных путей, мостов, стрелок и всего прочего. И, разумеется, качество и количество обслуживающего персонала. У нас ведь есть узкоколейки, по которым бегают юркие паровозики, и ничего, статистика крушений на них не сказать, чтобы хуже, чем на полноразмерных путях. Нет, дело не в технике. Техника всегда вторична. Первичен — интерес, государственный и коммерческий.

Коля, слушавший с напряженным вниманием, нетерпеливо перебил:

— Так в чем же, наконец, этот долговременный расчет? Я не улавливаю связи.

Я улыбнулся, чувствуя себя профессором, ведущим неторопливую лекцию для способных, но ещё не искушенных учеников.

— Сейчас увидишь. Вспомни, как мы пересекали границу? Вагоны наши переставили на новые тележки, так. Не сказать, чтобы мгновенно, но сноровисто. Но представь, что речь идет не о нашем поезде, а о поезде обыкновенном. Не с каждым вагоном эту операцию проделать возможно. Тогда что происходит? Тогда пассажир, будь он трижды граф, нанимает носильщика, а кто попроще, сам берет свои пожитки, и трюх-трюх, бредет под дождем или в снегу на другую, чужую платформу, к другому поезду. Неудобно, унизительно, но ладно — пассажир. А если это груз? Товар? Груз сам себя в товарный вагон не перегрузит, требуются люди, краны, время. А если груз — уголь, лес, зерно? Это же немалые, повторяющиеся из раза в раз расходы — перегрузить, скажем, целый вагон угля!

— Это очевидно, — опередил Колю Аркаша, в глазах его мелькнула тень недоумения. — Но расчёт-то где? В чём наша выгода — добровольно тратить время и деньги на эти издержки? Не пойму!

— Выгода есть, — медленно проговорил я, наслаждаясь моментом. — Но не наша. А того, кто давал советы. Тогда, в тридцатые годы прошлого века, когда Россия только-только начинала плести свою железнодорожную паутину, британские инженеры, эти просвещенные магистры пара и стали, насоветовали нашему правительству: прокладывайте, ваше величество, широкую колею, покупайте паровозы на широкую колею, заказывайте вагоны на широкую колею. Их и послушали, а кого же ещё было слушать? Они ж в железнодорожном деле — непререкаемые академики, пионеры прогресса. А в итоге, в глобальной перспективе, что мы имеем? Континентальная торговля между Россией и остальной Европой искусственно затруднена, каждый вагон товара, идущий из Австрии или Германии, обходится на двадцать, рублей дороже, порой и больше — уж какой груз. Вроде бы, сущая безделица — двадцать рублей. А если таких вагонов — тысяча? А если за год через границу проходит не тысяча, а миллион? Вот тебе и безделица.

— Разве миллион? — усомнился Константин, мысленно производя вычисления.

— Сейчас, может, и не миллион, — парировал я. — А через десять лет? А через сто? Англичанин — мудрец, он видит далеко, на много ходов вперёд, как шахматный маэстро. Пока мы ломаем головы над стратегией, они давно ведут свою партию — партию британского фунта. Британские, товары поступают в Россию привычным и дешёвым путем — морем, через Кронштадт и Одессу. А австрийские, германские — вынуждены тащиться сушей, неся дополнительные издержки. Вот и получают британские торговцы и промышленники негласное, но оттого не менее весомое преимущество. Искусственная преграда порождает искусственный рынок.

— И что же теперь делать? — озадачился Коля, с детской непосредственностью ожидая немедленного решения проблемы. — Переделывать все железные дороги под европейскую колею?

— Были, Коля, и такие предложения, — вздохнул я. — Но посчитали предполагаемые затраты — прослезились. Дорого, говорят, ох как дорого это удовольствие — переделывать то, что уже построено и работает. Целые состояния пришлось бы пустить на ветер. К тому же, оглянись — с Британией-матушкой мы и так исправно торгуем морем, с Германией — тоже в значительной степени морем, с Данией, Швецией, Бельгией и Францией — опять-таки морем. Морские перевозки, при всех их рисках, дешевле железнодорожных. Посуди сам: сколько может везти самый мощный состав? Тысячу тонн, и то вряд ли. А для доброго океанского корабля тысяча тонн — сущий пустяк, легкий завтрак.

— А как же Австрия? — не унимался Коля, с упорством терьера докапывающийся до сути вещей. — В Австрию-то морем не добраться! Или из Австрии к нам. Получается, мы сами себе перекрываем дорогу?

— Будем в Вене — увидишь прекрасный, голубой, как утверждают романсы, Дунай. Голубой — и, что куда важнее, судоходный. Дунай, как известно из тех же учебников географии, впадает в Чёрное море. Следовательно, теоретически корабль может спокойно спуститься из самой Вены в Чёрное море, а там, поднявшись вверх по матушке-Волге, добраться аж до Москвы-реки. Вот тебе и путь.

— Волга, ваше императорское высочество, если не ошибаюсь, впадает всё же в Каспийское море, — с комической, почти педантичной серьезностью поправил меня Константин.

— Верно, князь, вы, как всегда, точны и неумолимы, как таблица логарифмов, — рассмеялся я. — Значит, для полного торжества логистики потребуется прорыть грандиозный судоходный канал между Доном и Волгой, капитально углубить русла обеих великих рек, возможно, построить водохранилища, сложные системы шлюзов, даже, кто знает, мощные гидроэлектростанции. Затем — построить канал Москва — Волга, дабы столица не чувствовала себя обделенной, и вообще, распространить единую глубоководную систему каналов и до Северной столицы, и вплоть до самого Белого Моря, дабы связать юг с севером. Построим всё это великолепие, и вуаля — наряды от венских кутюрье и пражское стекло попадут к нашим модницам и в наши гостиные самым что ни на есть дешёвым водным путём.

— Каналы? — скептически поднял бровь Аркадий. — От Черного моря до Белого? Это звучит как фантазия Жюля Верна.

— Технически, Аркадий, это возможно уже сейчас. Всяко не сложнее, чем Панамский или Суэцкий каналы, которые, как ты знаешь, уже функционируют. Проекты, уверяю вас, уже лежат в соответствующих министерствах и рассматриваются. Вопрос не в возможности, а в целесообразности и в деньгах.

— А денег-то хватит? — ехидно спросил Аркадий.

— Хватит, — сказал я уверенно. — Это же не за одну ночь строить, не сказка. Лет двадцать, а то и все тридцать займёт такое строительство. Значит, и суммы потребуются частями. Большие суммы, чего скрывать. Но посильные. Уже сейчас находятся желающие вложиться и поучаствовать, и не только отечественные капиталисты…

Я замолчал, давая им возможность представить себе грандиозную картину: не спеша, величаво плывут по рукотворным рекам белоснежные лайнеры, груженные австрийским бархатом и венгерским вином, а где-то там, наверху, в министерских кабинетах, решается судьба этих проектов, сплетаясь в тугой узел с интересами, амбициями и тайными соглашениями. Мир меняется, возможно, именно такие, казалось бы, фантастические идеи и определят его лицо через какие-нибудь полвека. А пока наш поезд, подчиняясь законам чужой колеи, несёт нас в Вену, в самый водоворот истории, которая, увы, редко сверяет свой маршрут с самыми благими и остроумными расчётами.

Продолжить лекцию о грядущем преобразовании природы, увы, не вышло: в салон пожаловали гости. И не какие-нибудь, а сама взрослая, официальная часть делегации — Великий Князь Николай Николаевич, премьер Владимир Николаевич Коковцев и министр иностранных дел Сергей Дмитриевич Сазонов. Они вошли неспешно, с тем особым, небрежно-весомым видом, который присущ людям, привыкшим решать судьбы империй и уверенным, что их появление в любом месте есть событие.

— Что, Алексей, скучаешь? — громко, с притворной отеческой сердечностью спросил Николай Николаевич, останавливаясь посреди салона.

Я мгновенно оценил его состояние. Судя по лёгкому, знакомому румянцу на скулах, по чуть более уверенной, чем обычно, походке, по отчётливой, чуть утрированной дикции и по едва уловимому, но стойкому запаху старого коньяка, пробивавшемуся сквозь аромат дорогой сигары, он принял свою обычную вечернюю дозу, две унции. Жидкие унции, разумеется. Английские жидкие унции. Всего-навсего пятьдесят граммов, сущий пустяк. Великий Князь в будний день придерживался строгого режима: две унции в полдень, две унции на закате, и две унции — как завершающий аккорд — перед отходом ко сну. Полезно для здоровья, считает он, для поддержания тонуса и ясности ума. И, в самом деле, при его богатырской комплекции, унаследованной от деда, махнуть пятьдесят граммов — сущая безделица. Бутылка коньяка в день, вот испытанная норма гвардейского офицера, таково было устойчивое мнение в тех кругах, где он вращался. И главное — не закусывать! Разве что так называемым «николаевским перекусом»: кружочек лимона, щедро посыпанный молотым кофе. И всё. Название пошло оттого, что придумал его, по семейному преданию, мой прапрадед, император Николай Павлович. Говорили, он необычайно заботился о своей фигуре, панически боялся растолстеть. Странная черта для железного самодержца? У всякого своя слабость.

— Нет, Mon General, мы работаем, — ответил я тоном ледяным и ровным, каким говорят с подчиненными, сделавшими мелкий, но досадный промах.

Ледяным — потому что поведение Николая Николаевича было от начала до конца неподобающим для верноподданного, пусть даже и осененного титулом «Великий Князь». Мало того, что он явился незваным, ворвавшись в нашу беседу, как в собственную курительную комнату, так он ещё и не счел нужным поздороваться должным образом. Ни со мной, наследником престола, ни с моим окружением. Это был тонкий, но безошибочно читаемый демарш. Похоже, он нас ни в грош не ставил, и это было бы ещё полбеды. Но он демонстративно, показательно, публично выказывал пренебрежение, словно проверяя границы дозволенного.

— А не мог бы ты, Алексей, пойти поработать в свой личный вагон? — продолжил он, не меняя отечески-снисходительной интонации. — Нам здесь нужно кое-что обсудить, понимаешь. Дела взрослые, скучные.

Коковцев и Сазонов стояли чуть поодаль и молчали, словно тени отца Гамлета, позабывшие роль. При входе оба, по крайней мере, почтительно поклонились мне, и на том их участие в происходящем закончилось. Они не вмешивались в семейные, или вернее, династические дела Дома Романовых, предпочитая сохранять невозмутимость опытных царедворцев, для которых главный принцип — не погружаться в ненужный скандал.

— В свой вагон? — переспросил я с наигранным удивлением, окидывая взглядом просторный салон. — Но мы сейчас располагаемся в вагоне-салоне, представительском, самом что ни на есть официальном. Здесь, если бы потребовалось, и короля принять не стыдно.

— Именно, Алексей, именно, — с легкой, но уже заметной ноткой нетерпения ответил Великий Князь. — Мы займем его ненадолго.

— Позвольте, господа, прежде всего познакомить вас… Вы ведь, кажется, незнакомы? — сказал я, мягко, но неумолимо перехватывая инициативу. — Итак, имею честь представить: князь Константин Максутов, мой товарищ и главный советник по военным делам!

— Очень приятно, — пробормотал Коковцев, сделав вежливый, чисто механический поклон головой.

Сазонов повторил этот жест молча, его умное, усталое лицо не выражало ничего, кроме вежливой отстраненности.

— Князь Максутов? — переспросил Николай Николаевич, прищурившись и с нескрываемым любопытством оглядывая Костю. — Не припомню такой фамилии в ближнем кругу. Из сиятельных, или из благородных?

Вопрос был двусмысленный, с оскорбительной подкладкой. «Из благородных» — это на языке нашего сословного жаргона означало тех князей, к коим следовало обращаться «ваше благородие», то есть ставя их на одну доску с обер-офицерами. Как бы князья третьего сорта, не чета князьям «сиятельным», не говоря уже о «светлейших». Это был укол, направленный не столько в Костю, сколько в меня, в мое право выбирать себе окружение.

— Ох, дедушка, — ответил я вместо вспыхнувшего, но сдержавшегося Кости, — обращайся к нему запросто, князь Константин. А то ведь как в жизни бывает: сегодня не сиятельный, а завтра сиятельный. Или даже светлейший!

— Знаю, — буркнул Николай Николаевич, явно не ожидавший такой реакции.

— А бывает и наоборот, дедушка! — добавил я с легкой улыбкой. — И ещё как бывает! — Но продолжать не стал. Незачем. Пусть поломает голову над смыслом этой недоговоренности. Игра намеков иногда куда действеннее прямых угроз.

— Что же до ваших взрослых дел, — продолжал я, внезапно меняя тон на простодушный и доверительный, — то, право, не знаю, что и сказать. Papa поручил мне лично доставить специальное послание императору Карлу, вот и всё. Какие ещё могут быть дела, о которых мне не подобает знать?

— Специальное послание? — для Николая Николаевича это было явной новостью, и, судя по мгновенному потемнению его лица, новостью крайне неприятной. — Тебе?

— Не мне, а его величеству императору Карлу, — педантично поправил я.

— И поручил тебе? — с нескрываемым недоверием уточнил Великий Князь.

— Разумеется. Я — второе, после Papa, лицо в империи, и если послание передаю я, это всё равно, что передает его лично государь. Такова форма, такова суть.

— Разве так, — нехотя, сквозь зубы, согласился Николай Николаевич. Основание его власти, всегда зыбкое, но до сего момента неоспоримое — его влияние на государя — дало первую трещину.

— И поэтому мне несколько странно, — продолжал я, наращивая давление, — что ты, дедушка, позволяешь себе обсуждать некие важные вопросы за моей спиной, — и здесь, впервые в жизни, я обратился к нему на «ты», отбросив почтительность внука. Для внука это была бы непростительная дерзость. Для Государя Наследника Цесаревича — вполне допустимое напоминание о субординации. Он — подданный, пусть и Великий Князь. А подданный не должен забывать своего места. — Можно подумать, — добавил я, впрочем, внезапно меняя тон на веселый и шутливый, — что вы тут козни какие-то замышляете за моей спиной, в стиле шекспировских трагедий.

Николай Николаевич усмехнулся, но как-то криво и неестественно. Сазонов, человек нервный и впечатлительный, вздрогнул и заметно побледнел. Один лишь Коковцев, старый опытный волк министерских коридоров, оставался совершенно спокоен, его лицо было подобно маске вежливого внимания.

Но в этот момент в вагон, словно deus ex machina в античной драме, вошли стюарды с высокой никелированной тележкой. А на тележке, сияя хрусталем, стояла откупоренная бутылка коньяку «Мартель», коньячные бокалы и тарелочки с легкими закусками.

— А, так вот какое у вас совещание, Mon General! — воскликнул я с нарочитой живостью. — Понимаю, понимаю. На таком совещании нам, пионерам, и в самом деле нет места. Пионер не курит и не пьёт! Что ж, не буду вам мешать. Устраивайтесь, устраивайтесь, господа. На том краю стола. А мы, молодежь, скромно разместимся на этом. В тесноте, да не в обиде, как говорится.

Ночью, уже лежа в постели и глядя на тусклый ночной плафон на потолке купе, я снова и снова, как киноленту, прокручивал в голове этот эпизод. Ладно, положим, захотелось выпить в приятной компании — что ж, верю. Логика была на поверхности: Николай Николаевич ехал в своем великокняжеском вагоне — роскошном, но все же с тремя купе, предназначенными собственно для князей. Не тесно, но и не просторно, принимать гостей с должным комфортом неловко. Коковцев и Сазонов разместились в вагоне свиты, обыкновенном вагоне первого класса, где комфорта ещё меньше. Вот и решили встретиться в нейтральном, просторном салон-вагоне. Конечно, не исключительно ради выпивки — наверняка были и дела, но и выпивка, как неотъемлемый атрибут общения, тоже предполагалась. Но что-то, какая-то мелкая, едва уловимая нота, нарушала внешнюю гармонию. Великий Князь держался слишком уж по-хозяйски, слишком бесцеремонно. Он и прежде позволял себе многое, даже в общении с Papa, почему-то внутренне считая себя первым среди Романовых — по духу, по воле, по праву сильного. Первым он и был, но лишь по росту и громкости голоса. Но сегодня… сегодня он с трудом, я почти кожей чувствовал, терпел мое присутствие. Сдерживался. Быть может, предвкушая тот момент, когда можно будет, наконец, сбросить надоевшую маску притворного почтения и показать, кто здесь истинный хозяин положения.

Что ж, ничего. Кто предупреждён, тот вооружён. Эта древняя максима, дошедшая до нас от римлян, никогда не теряла своей актуальности.

А я предупреждён.

Глава 13

1 (14) октября 1917 года, воскресенье

Туман

Меня принимали по-царски, вернее, по-императорски, да иначе, полагаю, и быть не могло. Отвели роскошные, пропитанные историей апартаменты в Хофбурге, те самые, в которых когда-то жили и Papa с Mama. Всё было чинно, торжественно и до тошноты знакомо — этот запах старого паркета, воска для полировки мебели и легкой, почти неуловимой нотки тления, исходящей от бархатных портьер. Дворец — он и в Вене дворец, та же музейная тишина, те же взгляды предков в золоченых рамах, следящие за тобой из-под бровей, а брови знатные, как у незабвенного Леонида Ильича, при котором в России расцвёл золотой век. Правда-правда, я об этом читал.

Правда-то правда, но я устал. Устал смертельно, не физически — это было бы куда проще, — а той особой усталостью, что накапливается, когда представляешь не себя, а нечто громадное и абстрактное. Империю. На похоронах. Ирония судьбы, иначе не назовешь. Старый Франц-Иосиф, столп, на котором держалась не столько империя, сколько сам миропорядок, склеил ласты. И вот я, живой символ другой, северной империи, призван демонстрировать солидарность, скорбь и прочие подобающие моменту чувства. Старался, видит Всевышний, как старался. В знак особого, почти невиданного внимания, меня поместили в самое яблочко похоронной процессии, среди семьи Габсбургов. Я шел плечом к плечу с молодым императором Карлом, его супругой Цитой — у императоров не жёны, а именно супруги, это важный семантический нюанс, отделяющий сердечный выбор от государственной необходимости — и их сынишкой Отто, этаким кудрявым ангелочком, уже обремененным грузом династических ожиданий.

Полагаю, мое присутствие имееет глубокий политический смысл. Демонстрация солидарности. Мол, смотрите, граждане Европы, смотрите, тени предков: две великие империи, невзирая на мелкие дрязги и балканскую возню, плечом к плечу в горе. Как минимум — корректные, цивилизованные отношения. Молодой император, Карлу только-только тридцать исполнилось, лицо одухотворенное, но растерянное, будто он надел чужой, слишком просторный мундир. И совсем юный цесаревич-наследник, сиречь я. Начало великой дружбы? Кто знает, кто знает… История дама капризная, любит подшутить. Лично я был бы рад и просто корректным, прагматичным отношениям. Дружба монархов — штука опасная и разорительная, обычно за нее платят кровью солдаты.

Вена в трауре. И туман, густой, как молочный кисель. Киносъемке конец, но, поскольку снимает не студия А. ОТМА, меня это не беспокоит. Но настроение туман создает соответствующее моменту. Туман как символ неопределенности, тревожной и слегка пугающей.

Самым пронзительным моментом всей этой траурной мистерии стала древняя церемония у ворот церкви капуцинов. Похороны Габсбургов — это вам не просто отпевание, это сложный, отточенный веками ритуал, где каждый жест, каждое слово — символ. И вот стоим мы у этих самых ворот, гроб с телом императора — на руках у гвардейцев, а герольд стучится.

— Кто там? — раздается из-за дубовых створов.

Отвечают положенное:

— Его императорское и королевское апостолическое величество, Франц-Иосиф, император Австрии, король Венгрии, король Иерусалимский…

И в ответ — ледяное:

— Не знаем такого.

Опять стучат. Опять:

— Кто там?

— Император Франц Иосиф.

— Не знаем такого.

И в третий раз. И снова:

— Кто там?'

И тут, наконец, смиренное:

— Бедный грешник Франц-Иосиф.

И только тогда ворота отворились, впуская мертвого императора в последнее его земное пристанище.

Душевно получилось. До мурашек. Напоминание, коему не мешало бы следовать всем нам, носящим хоть какую-то корону: перед смертью все — бедные грешники.

А нас? А нашу семью? Нас ведь убили без всяких церемоний. Потом разрубили на куски, куски эти облили серной кислотой, чтобы и следов не осталось, сожгли на костре из всякой дряни, что-то, недогоревшее, бросили в затопленную шахту, а что-то, для верности, прикопали землёй на полянке. Россия — щедрая душа, на изобретательность в подобных делах. Иногда думается, что вся наша история — это такой бесконечный, растянутый на столетия похоронный обряд, только без капуцинов и их мудрых вопросов. Просто — убили, сожгли, развеяли.

Что-то последнее время настроение у меня скверное, на душу наползает тяжелый, влажный туман, совсем как сегодня за этими венскими окнами. Тринадцать лет — переходный возраст, в этом, что ли, причина? Всё видится в черном свете, все вопросы кажутся риторическими, а ответы на них — ненужными. Или просто похороны так действуют? Эта вечная игра в трон и гроб. Или, как у того кузнечика из мультфильма: я инвалид, у меня ножка болит?

Немного болит, да. Тот самый кудрявый ангелочек, эрцгерцог Отто, по возвращении с кладбища, видимо, от избытка чувств или от скуки, ловко пнул меня сафьяновым сапожком по щиколотке. Расшалился. Император Карл тут же отчитал наследника, мать его, Цита, всплеснула руками, но что свершилось, то свершилось. Берцы у меня особенные, со вставками — алюминий, каучук, пробка, — работы лучших ортопедов Санкт-Петербурга. Удар детский, слабенький, и сапожки у наследника легкие, мягкие. Но много ли мне нужно? Моя конструкция и без того шаткая.

И вот теперь я полулежу на оттоманке, в этих самых императорских апартаментах. Щиколотка смазана целебным, дурно пахнущим составом Бадмаева и обложена пузырями со льдом. Михайло Васильич, с лицом печальным и торжественным, возится с походной спиртовкой, готовя настой трав опять же по рецепту мудреца Бадмаева. Тайны Востока, тибетская медицина, Шамбала, и прочее. Пока, надо отдать должное, помогало. Надеюсь, поможет и сейчас. Хотя от тибетских снадобий туман в голове не рассеивается.

Аркаша и Костя, играют в шахматы в углу. Ходы тихие, неспешные, обдуманные. Коля следит за развитием партии по дебютному справочнику господина Панова, изредка подавая голос: «Так, вариант Чигорина… Неверно, надо было конем на е5».

Гришка и Мишка по очереди кружат по комнате неслышным казацким шагом. Камышовые коты. Один кружит, другой сидит. Потом меняются.

Все заняты, все при деле. Все ждут, когда цесаревич придет в норму.

И вот в эту почти идиллическую картину является сам император. Карл Франц Иосиф. С ним, разумеется, императрица Цита Мария дель-Грацие Адельгонда Микаэла Рафаэла Габриэла Джузеппина Антония Луиза Аньеза Бурбон-Пармская — имя, которое и выговорить-то без подготовки невозможно, но для меня она просто Tante Zita, добрая, но слегка чопорная. С непривычки. И, разумеется, виновник торжества, наследник, шалун эрцгерцог Франц Иосиф Отто Роберт Мария Антон Карл Макс Генрих Сикстус Ксавье Феликс Ринат Людвиг Житан Пий Игнациус фон Австрийский. Если я, конечно, ничего не перепутал. Смысла в столь длинных именах мне, откровенно говоря, непонятен, но, возможно, в этом и есть их главный смысл — ошеломить, подавить, лишить воли простого смертного, осмелившегося прочесть это целиком?

Император, вежливый и немного скорбный, попросил присутствующих остаться. Дело, мол, деликатное, но публичное, извинения должны быть столь же явными, сколь и сама оплошность. Императорское семейство пришло справиться о самочувствии, ещё раз извиниться, и сам Отто, с искренними слезами в голосе, пробормотал извинения. И тут же, под одобрительным взором родителей, выдал:

— Я и не хотел вас пинать, ваше императорское высочество! Это дядя сказал, что у вас железные ноги, и вам-де нравится, когда вас пинают!

В комнате повисла тишина. Только тающие льдинки позвякивали в резиновых пузырях.

— Какой дядя? — переспросил я, чувствуя, как по спине бежит неприятный холодок.

— Ваш дядя. Высокий такой. Громогласный. С большими усами. Он мне у буфета конфету дал и все объяснил.

— Ах, дядя. Конечно. Великий князь… Кхм. Мой дядя, да, большой шутник. Обыкновенные у меня ноги, сам видишь. Никакого железа.

— Вижу, — прошептал мальчик. — Мне очень жаль.

— До свадьбы заживёт, — отмахнулся я с видом бывалого воина.

— А когда свадьба? — оживился он, всегда интересный для детей вопрос.

— В своё время, в своё время, — ответил я, глядя куда-то поверх его головы. Габсбурги? Почему бы и нет? Вопрос религии как-нибудь уладим. Если Париж стоит обедни, то Российская Империя и подавно.

Император переглянулся с императрицей. В этом взгляде было все: понимание, легкая досада и усталое знание того, что родственные связи в наших кругах — это часто минное поле, где под маской шутки скрывается самый настоящий динамит.

Затем императрица, исчерпав церемониальную часть, ещё раз пожелала мне скорейшего выздоровления, и, отсалютовав мне изящным кивком, удалилась, уводя за руку раскаявшегося, но, я подозреваю, не до конца просветленного агрессора.

А император остался. Он подошел к окну, отодвинул тяжёлую портьеру и долго смотрел на медленно сползающий в долину вечерний туман, за которым уже зажигались первые огни неверной, тревожной Европы. Он остался не как монарх с официальным визитом. Он остался как человек, которому есть что сказать. Или который просто не хочет оставаться один в своих громадных, пустых покоях. И я ждал. Потому что в тишине, последовавшей за всем этим, было куда больше смысла, чем в долгих речах о дружбе и взаимопонимании.

Он посмотрел на меня вопрошающе, кашлянул сухим, коротким кашлем, а потом ещё раз. В этих двух кашлях, промелькнувших в звенящей тишине императорского кабинета, вдруг сконцентрировалась вся призрачность и неуловимость момента: последний — или крайний? — император двуединой монархии, наследник Карла Пятого и Марии-Терезии, стоял передо мной, заложником не столько даже своего положения, сколько чудовищного водоворота истории, что увлекал в небытие целые миры. И этот кашель был маленьким, чисто человеческим сигналом бедствия, тонущим в грохоте тысячепушечных салютов грядущей мировой бойни.

Тут до меня, наконец, дошло. Небрежным, но, как мне хотелось верить, величественным жестом, я дал понять немногочисленной свите, что следует удалиться. Этот жест, отточенный и выверенный, мы репетировали ещё в дороге, в вагоне-салоне, и в зеркале получалось, на мой взгляд, сносно. Мне отчаянно хочется думать, что сносно. Хотя Карл, воин с печальными глазами на усталом лице Габсбурга, похоже, улыбнулся. Чуть-чуть, одними уголками губ, но я это заметил. Конечно, ему, с младых ногтей воспитанному на строгих канонах венского Hofzeremoniell, мои провинциальные потуги должны казаться смешными. Как знаменитому виртуозу-пианисту — робкая, корявая игра старательного, но лишённого божьей искры мальчика из гимназии. Чижик-пыжик, где ты был, пронеслось в голове обрывком давнего мотива.

Но тут же, словно спохватившись, улыбка исчезла, испарилась, уступив место выражению официальной озабоченности. В воздухе запахло тем, ради чего, собственно, и затевалась вся эта сложная, почти балетная пантомима.

— Ваш дядя, Великий Князь Николай Николаевич… — начал он и сделал паузу, намеренную и многозначительную, отмеряя тишину, отведённую для восприятия этого титула.

Я внутренне вздохнул. Снова Николай Николаевич. Вечный возмутитель спокойствия, наш семейный Аякс, громовержец в генеральских лампасах, чья неуёмная энергия вечно опережала мысль. Мой ответ прозвучал чётко и бесцветно, как вызубренный урок гимназистом-отличником:

— Великий Князь Николай Николаевич не уполномочен делать какие-либо официальные заявления. Любое его высказывание отражает исключительно его личную позицию, которая не обязательно совпадает с позицией Российского Императорского Дома и Российской Империи как государства.

Фраза, заранее отлитая в канцелярии Министерства иностранных дел, казалась мне щитом, который я подставлял под удары судьбы, всё более напоминавшие удары шпаги по воде.

— Мы так и поняли, — ответил император, и в его голосе мне почудилась странная смесь — облегчения, что инцидент можно считать исчерпанным, и досады, что всё так сложно и запутанно. Досады человека, который унаследовал не трон, а лабиринт, из которого, кажется, нет выхода. — Вот мой ответ царственному брату Николаю, — он протянул мне папку, которую до того бережно держал в руках, словно это была не папка, но адская машинка.

Обычная такая папка, какая продаётся в любом приличном писчебумажном магазине. Ладно, не самая обычная, не в пятачок ценой, а копеек в тридцать, из плотного, чуть шагренированного картона. Но, правда, с императорским вензелем на обложке. Но, правда, вензелем Франца Иосифа — старика, чья эпоха, казавшаяся вечной, канула в Лету совсем-совсем недавно. Из прежних запасов. Новых, с вензелем Карла, видимо, ещё не изготовили — не до того было: история, раскрутившая свой маховик, мало считается с потребностями канцелярского делопроизводства.

Я папку принял с почтительным наклоном головы и положил рядом с собой на шелковую обивку оттоманки. Возникла комичная неловкость — как соблюдать весь этот тонкий этикет, когда лежишь на оттоманке, а твоя правая нога, голая и нелепо-бледная, покоится на отдельном табурете, будучи обложена резиновыми мешочками со льдом, похожими на какие-то фантастические синие плоды? Обстоятельства, милостивый государь, есть обстоятельства. Непреодолимой силы, однако. И как тут не вспомнить тщету всего сущего, когда мелкая травма сводит на нет дипломатическую миссию, превращая её в фарс?

— На словах передайте Его Императорскому Величеству, что я буду рад видеть его в Вене в любое время, какое он сочтёт подходящим. И вас, Ваше Императорское Высочество, разумеется, тоже, — сказал император Карл Первый, и его уход показался мне не столько величественным, сколько поспешным, будто он бежал от этой сцены, от этой папки, от моей больной ноги — от всего, что так наглядно символизировало хрупкость и бренность имперского величия.

Вернулась свита, внося с собой привычный российский жу-жу-жу.

— Михайло Васильич, — попросил я камердинера, стараясь придать голосу властные нотки, — пригласите ко мне господ Коковцева и Сазонова. И чтобы одна нога там, а другая здесь.

Камердинер вздохнул:

— Годы мои не те, Ваше Высочество, там и здесь. Ноги резвость потеряли на долгой дороге.

— Я имею в виду не твои ноги, а усердие господ министров! — осадил я его, чувствуя, как раздражение поднимается со дна души, подобно придонному пузырю. — Я жду их немедленно!

Но Михайло Васильич, видавший на своем веку виды всяких господ, не ушёл, пока не исполнил главный, с его точки зрения, долг. Сначала он подал бадмаевское зелье в хрустальном стакане.

— Время пришло, Ваше Императорское Высочество. Не прогневайтесь, но пить надобно. Без отлагательств.

Пришлось покориться. Зелье это, цвета болотной тины, было препротивным на вкус, отдавало чем-то горьким и аптечным, и эта его отвратительность, странным образом, внушала слабый луч надежды — не может же быть такая концентрированная гадость совсем уж бесполезной!

Коковцев прибыл один, застегнутый на все пуговицы, и внешне бесстрастный, как бухгалтер, подводящий итоги безнадёжно убыточного года. Сазонов, как доложили, куда-то отлучился по своим неотложным иностранным делам. Ну-ну, вертится, как флюгер на ветру европейской политики, где сегодняшний союзник завтра уже потенциальный противник. Или не потенциальный, а самый что ни на есть всамделишный. Кинетический.

— Владимир Николаевич, — начал я, отодвигая стакан, — соблаговолите рассказать, как на сей раз отличился мой дедушка, Великий Князь Николай Николаевич?

Коковцев сделал вид, что разглядывает узор на персидском ковре.

— Мне сложно говорить, Ваше Императорское Высочество… Речь ведь идет о частных суждениях…

— Речь идет о делах государственных, о искрах, которые в наше сухое время могут вызвать пожар невиданных масштабов! — настаивал я, чувствуя, как пафос фразы вступает в диссонанс с моим горизонтальным положением.

— Да, разумеется, — спохватился министр. — Так вот… Великий Князь Николай Николаевич позволил себе замечание… в узком кругу, конечно… но в присутствии австрийской стороны… замечание, не очень, вероятно, уместное… что лишь известная, как он выразился, нерешительность Государя Императора позволяет Австро-Венгрии так нагло и бесцеремонно попирать интересы братской нам Сербии. Но скоро-де, мол, всё изменится к лучшему.

— Что он имел в виду под этим «всё изменится»? — спросил я.

Коковцев покачал головой

— Не знаю, Ваше Высочество. Не берусь судить, что там в голове Великого Князя.

Я попытался пошевелить ногой. Не больно. Но холодно, до костей. Пора убирать лёд.

— Ладно, с этим разберёмся позже. Скажите мне откровенно: он был пьян, Николай Николаевич, когда изрекал свои пророчества?

— Мне трудно судить о подобных вещах, — ещё более осторожно, почти шёпотом, произнёс Коковцев, и в его глазах я прочёл всё, что хотел: и подтверждение, и страх, и усталость.

— Согласен. Не суди, да не судим будешь. Хорошо, не смею вас долее задерживать, Владимир Николаевич. Через три часа мы отправляемся обратно.

Он поклонился и вышел, оставив меня наедине с резиновыми мешочками, с папкой с вензелем покойного императора и с тягостным предчувствием, что все мы — и я с своей травмой, и Коковцев со своей осторожностью, и сам Николай Николаевич со своей губительной удалью — всего лишь песчинки в часах истории. Часах, ход которых остановить невозможно.

Отправлялись мы домой, в Санкт-Петербург. Протокольная часть визита закончена, дальнейшее пребывание в траурной Вене было необязательным. Да тут еще Николай Николаевич! Великий князь на борту государственного корабля был страшнее динамита! Динамит, по крайней мере, вещь предсказуемая: есть фитиль, есть заряд; можно, если успеть, отбросить его в сторону или затушить. Но как укротить слепой, яростный порыв человека, ослеплённого собственным величием и жаждой действия, не отягощённого ни малейшей способностью к рефлексии? Это была стихия, с которой нельзя было договориться.

Коротая время до отъезда, я тщетно пытался отвлечься, листая новейший, только что приобретённый на вокзале сборник Конан-Дойля «Лондонские туманы», где знаменитый сыщик, если верить многообещающей аннотации, вступал в схватку с силами потустороннего зла. Сие литературное событие навевало на меня странное, двойственное чувство. Насколько память моя, вынесенная из того, прежнего, не случившегося теперь мира, мне служила, в двадцать первом веке такого сборника у почтенного сэра Артура не было. Мир, и впрямь, изменился, пошёл по иной колее, словно поезд, переведённый на другой путь. Но насколько прочны и устойчивы эти изменения? Вопрос оставался открытым, повиснув в воздухе, как марево над раскалёнными рельсами.

С одной стороны, на календаре стояла осень семнадцатого года, а в Европе, если не вглядываться пристально, вроде бы всё обстояло более или менее благополучно. Относительно, разумеется. Австрия, правда, вот уже который год воюет с Сербией, но это какая-то странная война: даже на оккупированных территориях партизаны-четники не дают захватчикам ни дня, ни часа покоя. Лондонская «Таймс», которую я с утра просматривал, утверждала с присущей британцам невозмутимостью, что эта бессмысленная бойня уже обошлась дунайской монархии в двести тысяч убитых и раненых солдат и сто миллионов фунтов стерлингов, как минимум. А проку-то? Чем — при самом благоприятном для Австрии исходе — она возместит чудовищные человеческие потери и материальные затраты? Что, в сущности, можно взять с Сербии, этой бедной, разорённой страны? Австрия поднимает свой престиж? Если бы она смяла сербов за неделю, или хотя бы за месяц-другой, молниеносным ударом, то, возможно, да. Но война тянется уже четвёртый год, и конца-края её не видно., Война огромной, и, казалось бы, могущественной Империи с небольшим, в общем-то, балканским государством, — о каком, спрашивается, престиже после этого может идти речь? Ха-ха-ха. В грязи этот престиж, в гное, в крови, в тлене. Долго придётся отмывать.

Но что будет дальше — тонуло в густом тумане, куда более непроглядном, чем лондонские мистерии Конан-Дойля. Мои сведения о Большой Политике, почерпнутые из учебников иного века, безнадёжно устарели и рассыпались в прах при столкновении с суровой действительностью; да, правду говоря, я и в том мире не многое знал доподлинно. О старом Франце-Иосифе я читал у Гашека, в его бессмертном «Швейке», — вот где была выведена на чистую воду механистичность габсбургской государственной машины! А о Карле… нет, не припоминаю. В школьном учебнике, если о нём и писали, то вскользь, одной строкой. После поражения Центральных держав Австро-Венгрия бесследно исчезла, распалась на куски, словно глиняный горшок, собственно Австрия стала меньше Сербии, а Сербия, вобрав в себя окрестные государства, стала Югославией — вот, собственно, и все мои скудные познания, ныне практически бесполезные. Не полностью, впрочем: центробежные силы, те самые, что в своё время разорвали лоскутную монархию на части, никуда не исчезли, они бродили в её недрах, как подземные толчки, предвещающие землетрясение. Но что можно было из этого извлечь сегодня? Какой практический вывод?

Увы, ответа у меня нет.

Михайло Васильич, нарушив поток грустных размышлений, доложил, что встречи со мной настойчиво ищет господин Зубатов. Он только-только прибыл экстренным поездом из Германии. С докладом.

Принял я и Зубатова. Сергей Васильевич первым делом поинтересовался моим состоянием. Как не поинтересоваться, если нога на виду, смотрите, смотрите, весь мир, всё христианство, все смотрите, как болеет цесаревич!

— Пустое, — отмахнулся я, — интриги завистников и козни недоброжелателей. Пройдёт, как дурной сон.

Тогда Сергей Васильевич, откашлявшись, перешёл к сути. Дело о гибели ледокола «Святогор» было тёмным, как осенняя ночь в Северном море. Никто — и он подчеркнул это слово, — никто из выживших самолично не видел ни злополучной подводной лодки, ни следа торпеды. Крики же: «Субмарина!», «Торпеда!» — слышали, по словам всех опрошенных, абсолютно все, и сами, охваченные паникой, тоже начинали кричать, подливая масла в огонь. Но кто запустил эту роковую цепную реакцию, кто был тем нулевым свидетелем, чей испуганный возглас стал искрой, упавшей в пороховой погреб массовой истерии, — установить так и не удалось. Возможно, виновник был среди пропавших без вести. Возможно, им был кто-то из англичан, допросить которых не представилось возможным по причине их спешного и таинственного отъезда в Лондон. Но, по мнению комиссии, чисто технически увидеть торпеду или перископ подводной лодки в тех условиях было крайне затруднительно: во-первых, происшествие случилось за час до рассвета, во тьме, а, во-вторых, на море стоял туман, «Святогор» шёл малым ходом, постоянно подавая звуковые сигналы, дабы не столкнуться с другим судном. Это было, во-первых,.

Во-вторых, на борту «Святогора» находилось ровно четыре тонны технического динамита, закупленного в Великобритании. Динамит на борту ледокола — дело, в общем-то, обыкновенное, необходимый инструмент для подрыва особо упрямых ледовых полей. Мог ли он взорваться самопроизвольно? Тут, доложил Зубатов, полной ясности нет. Динамит этот был приобретён с огромной скидкой, ибо срок его годности истекал. Погнались за дешевизной, увы, как это часто у нас водится. Специалисты, привлечённые комиссией, единодушно утверждают, что старый, просроченный динамит теряет химическую стабильность, потому возможность самопроизвольного взрыва, хотя и невелика, но имеется. Это второе.

И, наконец, третье, и самое зловещее: «Святогор» не был застрахован! Командир корабля, старший лейтенант флота Неупокоев, человек, видимо, решительный и бережливый, посчитал, что требуемая страховым обществом сумма за переход из Портсмута в Санкт-Петербург непомерно велика, и самовольно решил сэкономить казённые средства. Не к полюсу же, возможно, рассуждал он, пойдет ледокол, а по чистому и мирному, исхоженному вдоль и поперёк морю, налаженным, как часы, путём. А уж там, в Санкт-Петербурге, можно будет и страховаться. У своих страхователей. На пользу Отечеству.

И в результате никакого возмещения за «Святогора» ожидать не приходится, а стоил он, между прочим, четыреста тысяч фунтов, что составляло почти четыре миллиона рублей золотом. Как и почему старший лейтенант Неупокоев допустил отсутствие страховки, уже не спросишь, ибо Неупокоев в настоящее время числится пропавшим без вести, вместе с ещё тремя офицерами, имеющими, по странному совпадению, самое непосредственное отношение к финансовым делам корабля.

— Такие, — заключил Зубатов, тяжело вздохнув, — дела, Ваше Императорское Высочество.

Я поблагодарил Сергея Васильевича за обстоятельный доклад, и он помчался назад, на ближайший поезд, в Берлин, ибо комиссия продолжала свою работу, обещая раскрыть новые, ещё более изумительные подробности.

Значит, плакали наши четыре миллиона золотом. Печально. В голове, помимо воли, вертелся один навязчивый вопрос: какова же была та сумма страховки, что показалась лейтенанту Неупокоеву «непомерной»? Не была ли она завышена намеренно, дабы создать предлог для отказа? Отказать или отказаться? В тонкостях страхового дела, как и в тонкостях придворного этикета, всегда скрыто нечто большее, чем кажется на первый взгляд.

Мы стали готовиться к отъезду. Мне, учитывая моё плачевное состояние, любезно предоставили портшез, но я с негодованием отказался. Не хочу, чтобы фотография моей персоны красовалась на первых полосах бульварных газет в виде немощного инвалида, вносимого в вагон на руках дюжих гайдуков. Нет, уж лучше превозмочь боль. Цесаревич здоров, здоров, здоров! А ушиб — так это сущая безделица, дело житейское.

Добрались до поезда. И я взошёл в вагон аки барс под вспышки магния, Бадмаев дело знает, не зря Papa в милости своей утвердил за ним чин действительного статского советника.

Но когда я расположился в своем вагоне и вновь раскрыл Конан-Дойля, вбежал запыхавшийся Сазонов, размахивая листком бумаги:

— Ваше императорское высочество! Срочная телеграмма из Петербурга! На Государя совершено покушение!

Мир, и без того стоявший на краю пропасти, накренился, готовый рухнуть в неё окончательно.

Глава 14

16 октября 1917 года, понедельник

Не пей вина, Гертруда!

Я бродил по парку. Один. Нет, не один, конечно, — это было бы уже слишком по-лермонтовски, да и небезопасно в нынешних обстоятельствах. Рядом, как тени, неотступно следовали Мишка и Гришка. Но это, разумеется, не в счет. Одному можно быть и средь шумного бала, что неоднократно доказывала великая русская литература, да и моя собственная жизнь. Одиночество — это состояние души, а не счет присутствующих тел. А душа моя в тот час была одинока, несмотря на верных казаков и незримое, но ощутимое присутствие иной охраны, угадываемой меж деревьев.

Осень окончательно и бесповоротно вступила в свои права. Листья падали и падали с тихим шелестом, похожим на шепот охранников, первый, первый, я седьмой, Алмаз подходит к скамейке; дождь то робко начинался, мелкими, колючими каплями, то отступал назад, чувствуя свою избыточность, и без него было насквозь сыро, промозгло и тоскливо. Воздух был тяжел, как крышка гроба Святогора, и так же плотно пригнан к краям горизонта.

Присел на холодную, влажную скамью, вытянул ноги. Отдыхаю, — сказал я сам себе, и тут же засомневался. Отдых — это когда тело и дух просят передышки от трудов. А что есть мой труд? Существовать. Быть. Нести на себе вселенский груз, который свалился на плечи так внезапно и так окончательно. И вот что странно: ноги не болят совершенно — ни здоровая, ни та, что была травмирована в Вене. Стоило мне узнать о смерти Papa, как боль ушла. Ушла мгновенно и безвозвратно, словно ее и не было. Врачи, я полагаю, списали бы это на могучую власть психики над немощной плотью. Возможно. Но я склонен думать иначе. Просто мне нельзя теперь болеть. Нельзя — вот и всё. И тело, послушный, а иногда и коварный механизм, поняло это лучше разума. Исчезли не только боли, но и всякие иные признаки недавней травмы — rubor, tumor, calor, dolor et functio laesa. Это в «Газетке» новая рубрика: школа юного санитара, вот я и почитываю ради всестороннего, гармонического развития пионерской личности.

Мимо, безнаказанно каркая, пролетела ворона. Чёрный, угловатый комок зловещей энергии. Теперь-то их стрелять некому. Papa не давал им спуску, для тренировки глаза и руки, как он говаривал. Теперь его винтовки и револьверы молчат. А вороны, чувствуя это, стали наглы, как бесстыжие политики в оппозиционной газете.

Я сидел и перебирал в уме факты. То, что считается фактами. Эти сухие, лаконичные кирпичики, из которых состоит здание чудовищной трагедии. Но разве могут кирпичи объяснить архитектуру ада?

Покушение было задумано не только на Papa; под ударом оказалась вся семья. Papa и сёстры, все четыре, гуляли по парку — вот как я сейчас. Совершали свой обычный утренний моцион, С ними, для порядка и помощи, были санитары, Питер и Поль, но кресло катили Ольга и Татьяна, попеременно. Дело нетрудное, ход у кресла легкий, Papa шутил, что это его сухопутная яхта. И, конечно, то там, то сям, а, точнее, везде, находилась охрана. Должна была находиться — так вернее, в этой оговорке кроется суть.

И вот здесь, на этом самом месте, где я сейчас сижу, и произошло нападение. Шестеро офицеров с крейсера «Аврора». Ирония судьбы, достойная пера Светония или Тацита — «Аврора», богиня утренней зари, чье имя носил корабль, принесла не рассвет, а кровавые сумерки. Как они здесь оказались? Явились представляться по случаю награждения. Шли во дворец, но по пути, в тенистом изгибе аллеи, свернули. Их, конечно, сопровождали двое наших офицеров из дворцовой стражи, как и положено по служебному протоколу. Их тела, заколотые кортиками, позднее были найдены в зарослях орешника, первые жертвы того дня.

Напав на семью, заговорщики первым делом открыли огонь по Питеру и Полю, вероятно, считая их опасными профессиональными бойцами. Стреляли они из браунингов М1906, карманных, изящных дьяволов, которые им удалось незаметно пронести с собой. Кто же будет обыскивать флотских офицеров? Фи! Пистолеты маленькие, почти дамские, но смертельные в умелых руках.

Уложив санитаров, заговорщики перенесли огонь на Papa. Но Papa, в отличие от безоружных Питера и Поля, беззащитным не был. Он до конца оставался самим собой — полковником мирного времени, но не расстававшимся с оружием. В его кресле, в специальных, искусно скрытых держателях, находились два револьвера системы «наган». В Papa попали три раза. Но он, понявший всё, успел сделать шесть выстрелов — по три с каждой руки, с той отчаянной, хладнокровной яростью, на какую способен только человек, защищающий своих детей. И каждый его выстрел нашёл цель. Все шестеро нападавших скончались на месте, мгновенно. Papa же умер спустя четыре часа, в окружении плачущих дочерей и бессильных медиков. Одна из пуль, как установили потом, попала в область сердца. И то, как он с таким ранением смог не просто жить, но и продолжать меткую стрельбу, для врачей неразрешимая загадка, почти чудо. Для меня — нет. Он защищал семью. Он закрывал собой дочерей. В такие минуты человеку открываются силы, о которых он и не подозревал. Он успел сделать необходимое, и только тогда позволил себе уйти.

Мне стало холодно, поднялся пронизывающий до костей ветер, и я решил вернуться во дворец.

Я хотел, все мы хотели его покинуть, и перебраться в Ливадию, в Крым, или куда-нибудь подальше, в какое-нибудь уединенное имение, где можно было бы отвлечься от давящих стен, от призраков, которые теперь населяют каждый угол. Но — не время. Это расценят как бегство. А мы, династия, пережившая столько, не можем себе позволить бежать. На нас смотрит вся Россия, смотрит Европа. Бегство — это конец. Это признание поражения не только перед убийцами, но и перед самой историей.

Да и некуда, в сущности, бежать. Только кажется со стороны, что дворцов у императора много. Много-то много, но жить в них, вот чтобы переехать и жить — нельзя. Это как изящные безделушки в витрине: любуйся, но не трогай. То есть в крайнем случае, конечно, можно, дворец есть дворец, но случай не крайний. А так — в них нет ни телеграфа, ни международной телефонии, да и штат обслуги там никакой, призванный лишь поддерживать пыль в благопристойном состоянии. Всё, конечно, решаемо — и электростанцию построить, и радиостанцию, и глянец навести, и персонал подыскать, но на это нужно время. А времени нет. Совсем нет. Его вычеркнули из моего расписания вместе с жизнью Papa.

Слишком много дел навалилось — внезапно, как снежная лавина на перевале Дятлова. Во-первых, следствие по факту заговора. Офицеры — заговорщики? Увы, ничего удивительного. История России — это, если вдуматься, мартиролог, составленный из имен государей, павших от рук гвардии. Петра Третьего задушили офицеры. Его сына, моего прапрадеда Павла Петровича, убили офицеры. Несчастного Ивана Антоновича убили офицеры. И у тех, кто вывел войска на Сенатскую площадь, намерения были самыми злодейскими, хоть и облечены в риторику о свободе. Но во флоте, этом замкнутом мире избранных, жандармы не в почёте. Там свои понятия, своя «честь мундира», которая зачастую оказывается честью могильщика империи. И секретных осведомителей по-прежнему нет. Джунковский, человек безупречной личной храбрости и столь же безупречных, но утопических понятий, считает, что это бесчестно — заводить осведомителей среди элиты, среди флотского офицерства. Доверие, Ваше Величество, — основа службы, убеждал он Papa. Ну, не завели, полагались на доверие и честь. И что? И вот что. Шестеро мёртвых заговорщиков и один мёртвый император.

А вопросы, проклятые, неотвязные вопросы, висят в воздухе, как трупный смрад. Кто стоит за убийцами? Куда ведут нити? Только ли на «Аврору»? Или выше, в Адмиралтейство, в Генеральный штаб, в самые, быть может, неожиданные кабинеты? Какова истинная цель покушения? Сеять хаос? Устранить именно Papa, чтобы расчистить дорогу мне, тому, кого они считают слабым и неопытным? Или им была нужна просто кровь, любая царская кровь, как символ? Куда смотрели службы охраны? И, главное, что делать теперь?

Сменить коменданта дворца? Сменить министра внутренних дел? Сменить шефа жандармов? Это легко приказать. Но — на кого сменить? Кому можно доверять? Вчерашние верные люди сегодня оказываются заговорщиками, а вчерашние заговорщики завтра могут потребовать портфели. Этот калейдоскоп лиц и фамилий кружится перед глазами, и в нем нет ни одной по-настоящему ясной, надежной фигуры. Всё зыбко, всё предано, всё вызывает сомнение. И в центре этого хаоса — я, сидящий на холодной скамье в парке, где убили моего отца, пытающийся понять, как жить дальше и как править этой необъятной, безумной, бесконечно любимой и ненавистной страной.

Мы составили вчерне список неотложных дел. Налетело, как саранчи на зелёную ниву, восемьдесят девять пунктов. Восемьдесят девять злобных, неотступных требований момента, каждое из которых претендовало на первенство и грозно взирало на нас с листов бумаги. Попытались выбрать самые неотложные, те, что горят уже не синим, а ослепительно белым пламенем. Вышло сорок три. Почти вполовину меньше — уже достижение, маленькая победа разума над хаосом. В иные, более спокойные времена, подобный список показался бы свидетельством краха государственной машины. Теперь же на него смотрели почти с оптимизмом: всего сорок три пожара, которые требуется тушить одновременно.

Впрочем, как заметил я себе, не так и много, если разобраться. Мы ж не сами будем впрягаться в эти телеги. Задача монарха, как мне всегда внушали, не в том, чтобы лично тушить каждый загоревшийся сарай в империи, а в том, чтобы поставить задачу. Правильно сформулированную правильную задачу перед правильными людьми. Осуществляя, разумеется, учёт и контроль, но опять же не самолично контролируя каждый винтик, а возложив сие на других правильных людей. Здесь-то и заключена главная загадка, достойная античного сфинкса: а есть ли в стране эти самые «правильные люди»? Должны быть, как не быть. Держава наша велика и обильна, как гласит древняя летопись. Но вот порядок в ней, увы, далеко не всегда обретается. И где искать этих идеальных исполнителей — в тиши министерских кабинетов, в громыхающих штабах, в дымных залах заседаний Думы? Вопрос оставался открытым.

Нет, меня, разумеется, с готовностью, даже с настойчивостью, желают освободить от сих тягот и хлопот. Дума, эта говорливая и многоликая наследница земских соборов, уже выступает за «ответственное министерство». Термин звучит солидно и даже заманчиво, пахнет прогрессом и европейским порядком. Но на практике, если вникнуть в их туманные, но уверенные разглагольствования, это означает, что Дума будет сама назначать министров, сама давать им поручения, сама с них спрашивать, а царь, что царь… Царь будет «царствовать, но не править». Прекрасная формула, вывезенная, кажется, из какой-то английской брошюры. Ага, размечтались. Я мысленно представил себе картину: я, в парадном мундире, с короной на голове и скипетром в руке, важно восседаю на троне, в то время как некие господа в пиджаках, избранные неизвестно кем и за что, вершат судьбами России. Нет, уж лучше тогда сразу учредить титул «Первый Почетный Зритель Российской Империи».

И поэтому в наших планах, пока еще черновых и зыбких, — Думу эту самую разогнать, как разгоняют дым от папиросы, и назначить перевыборы. С новым курсом. Расширить число представителей крестьянства. Мужик, даром что университетов не кончал и Маркса не читал, понимает жизнь куда яснее иного приват-доцента. Он понимает, что болтуны умеют только болтать, сидючи на его, мужицкой, шее. Думцев вона сколько набралось, никто из них пашню не пашет, а все пить-есть хотят, да в моторах разъезжать! Министры, значит, будут перед Думой отвечать, ладно, допустим. А Дума перед кем? Перед избирателем? Так тот далеко, его не слышно. Сегодня болтун и вор в Думе заседает, а завтра, глядишь, вильнул хвостом, да и махнул в заграницу, от греха подальше. А царь — это царь! Это на всю жизнь, до самого смертного часа. Это крест, а не привилегия. Опять же, одного прокормить проще, чем сотню дармоедов, да и чего царя кормить — у него, по общему убеждению, уже всего много.

Примерно так, сбивчиво, но убедительно для простого уха, будет вести свою агитацию «Пионерская правда», а за ней, как стая послушных гончих, подхватят и все прочие проправительственные газеты. У нас много козырей в рукавах, не сомневайтесь. Умереть так с музыкой, как говаривали козлятушки, а уж править — и подавно.

Но есть и одно огромное, опасное, как болото, «но». Главное — царь-то я царь, Государь Император и Самодержец Всероссийский, всё записано в основных законах империи, но… до совершеннолетия мне, увы, далековато. А несовершеннолетний император — это как рояль в кустах, но без струн. Или как автомобиль без бензина: конструкция внушительная, а движения нет. Регентский совет — вот выход, предложенный нам историей и здравым смыслом. Ma tante, Великая Княгиня Ольга Александровна, и сестры — Ольга и Татьяна — готовы взвалить на свои хрупкие плечи почётную обязанность исполнять обязанности царя до моего совершеннолетия. Но Великие Князья настаивают, что в сию тяжелую годину в регентском совете необходимо присутствие человека в штанах. Опытного, решительного и авторитетного. Мол, Papa не мог предвидеть такую кончину. А сейчас, видите ли, на грани само существование монархии! И в качестве спасителя, как нетрудно было догадаться, выбрали Николая Николаевича. Какая неожиданность! Ну да, его недавняя поездка в Вену, где он, по слухам, вёл какие-то туманные переговоры, подтвердила — или, вернее, должна была подтвердить — его ведущую роль среди Великих Князей. Опять же, и армия, говорят, на его стороне. И, что особенно важно, Гвардия.

При слове «гвардия» в памяти моей, напичканной свежими знаниями, сразу всплыли страницы секретных трудов. Гвардия в правлении несчастного Иоанна Антоновича точно так же отстранила Бирона от регентства, заменив его Анной Леопольдовной, а потом уж преображенцы довершили дело, возведя на престол Елизавету. Не хочу я судьбы Иоанна. Не хочу томиться в Шлиссельбурге, пусть даже и в позолоченной клетке. Эта мысль холодной змеей заползла в душу и застыла там.

Но вот что тревожит особенно, заставляя вновь и вновь возвращаться к роковой развязке в парке: Mama погибла. Papa погиб. Оба в результате заговора. Означает ли это, что история, меняясь в частностях, в деталях, в именах и датах, неизменна по своей сути? Что она, подобно фатальной машине, давит всё на своем пути, и никакие человеческие усилия не в силах вытолкнуть её из колеи? И что меня, моих сестер, и саму Российскую Империю ждёт всё тот же конец — бесславный, ужасный, кровавый?

Но покоряться никому, даже Истории, этой старой карге с лицом Медузы, я не собираюсь. Нет, не собираюсь!

Нужно оказать сопротивленье,

Что б в смертной схватке с целым морем бед

Покончить с ними!

И никак иначе!

Шекспир, как всегда, подействовал благотворно. Образование — сила! Оно даёт не только знания, но и оружие — оружие духа, столь необходимое в минуты слабости.

И, отряхнув с себя уныние, я пошёл во дворец. Неспешным, но уверенным шагом, каким, должно быть, шел Гамлет на встречу с тенью отца, дабы получить заветный зарок.

Михайло Васильич принял мою шинель с таким благоговением, будто это была не простая шинель, а императорская мантия. В общем, так оно и было.

— Он здесь, Ваше Императорское Величество, — прошептал Михайло Васильич вполголоса, и в его глазах я увидел глубокое удовлетворение. Сам Император, хоть и малолетний, под его опекой! Он титуловал меня при каждой возможности, вкушая плод власти, хоть и отраженной.

— Где именно? — спросил я, уже предугадывая ответ.

— В кабинете Его Величества… простите, Вашего Величества, — смутился он, поймав мой взгляд.

— Понятно, — кивнул я.

Но сначала я прошёл в свой покой. Нужно было перевести дыхание, собраться с мыслями. Огляделся. Взгляд упал на зеркало в золоченой раме. Я подошел ближе. Что ж, вид… вид приемлемый. Бледен, конечно, глаза слишком большие, в них застыла тень недетской тревоги. Но подбородок упрямый, взгляд прямой. Сойдёт. Сойдёт для начала трудного разговора, который должен был определить если не всё, то очень и очень многое.

В кабинет я прошел не через парадную дверь, а через антресоли. Это первый дебютный ход, и он удался вполне: я мог смотреть на Николая Николаевича сверху вниз, что редко кому удавалось: два метра три сантиметра — попробуй, посмотри на такого исполина сверху вниз. С высоты же антресолей он казался почти обыкновенным человеком, сидящим в кресле, — правда, в кресле моего отца.

Спускался я с антресолей нарочито медленно, с почти церемониальной торжественностью. Я всегда по лестнице хожу медленно, выработалась стойкая, спасительная привычка. Чтобы не споткнуться ненароком, не упасть, не вызвать обострения проклятой болезни, что долгие годы преследует меня. Каждый шаг был отмерен, выверен, подконтролен. В такие минуты особенно остро понимаешь всю зыбкость человеческого существования: одна неверная ступень — и всё, конец.

Николай Николаевич восседал на месте Papa. Он не просто сидел в том кресле — он обживал его, вживался в роль, и делал это с отвратительным, на мой взгляд, простодушием. Курил его любимые папиросы, турецкого табаку, наполняя комнату сладковатым, чуждым мне запахом. Пил его любимый коньяк, шустовский, тридцатилетней выдержки. На столе, как символы узурпации, лежал раскрытый портсигар Papa и стоял хрустальный графин с темно-янтарной жидкостью.

— Алексей? — наконец, заметил меня Николай Николаевич, оторвавшись от созерцания каких-то бумаг, которые он с важностью перекладывал. Голос его был густым, бархатным, привыкшим командовать. — Ну, заходи, заходи, — и он махнул рукой с тлеющей папиросой, то ли приглашая, то ли приказывая, как юнкеру на плацу.

Я продолжал медленно спускаться, ступенька за ступенькой, ощущая под ногами шершавость дубовых досок. Наконец, встал на пол, на тот самый персидский ковер, по которому Papa имел привычку расхаживать во время трудных раздумий. Неторопливо подошел к столу. Великий Князь и не подумал встать — демонстрация пренебрежения, утверждение своего нового статуса.

— Gertrude, do not drink, — сказал я тихо, и уселся на стул, что стоял сбоку от стола, — место для посетителей.

— Что? Гертруда? Какая Гертруда? — он нахмурил свои густые, седые брови. — Не волнуйся, Алексей, я тебе оставлю. Но ты же не пьёшь? А Никки коньяк уже не нужен, — он осклабился, обнажив крупные белые зубы. Это была не улыбка, а оскал, выражавший превосходство и презрение взрослого сильного самца к щенку.

— Воля ваша, Mon General, воля ваша, — я посмотрел сначала на графин, потом на настенные часы с маятником, отсчитывавшие неумолимые секунды. — Думаю, минут пять у вас есть. Или даже десять.

— У меня, Алексей, есть всё время мира! — хохотнул Николай Николаевич, подлил коньяку в массивный стакан и немедленно, почти залпом, выпил. Похоже, не потому, что хотел пить, а единственно — чтобы подразнить меня. Подразнить, позлить, покуражиться, продемонстрировать, кто здесь хозяин положения и кто распоряжается наследством убитого.

— Это хорошо, — не стал спорить я. — И что же вы посоветуете мне, своему Государю?

— Моему Государю? Хм… — он усмехнулся, выпустив струйку дыма. — Тебе я посоветую заняться своей чепухой — картинки малевать, в солдатики играть, и что там еще положено в твои годы.

— А кто же править будет?

— Править? Ну, насмешил, — он откинулся на спинку кресла, и оно жалобно заскрипело под его тяжестью. — Править будут взрослые люди, Алексей. Завтра Россия объявит войну Австрии. Послезавтра — Германии. Я не Никки, я не дам задвигать Россию во второразрядные державы! Пора тряхнуть Европу так, чтобы она поняла, наконец, кто здесь хозяин, — он посмотрел на пустой стакан, но наливать ещё не стал. Видно, почувствовал, что хватит, или, быть может, инстинкт самосохранения начал подавать ему глухие сигналы.

— Вы? Объявите войну? Это как? — спросил я с наивным, детским любопытством.

— Да очень просто. Подпишу манифест.

— Это вряд ли, дедушка.

— Почему? Кто мне помешает? Уж не ты ли? — в его голосе зазвенела металлическая нотка.

— Я.

Николай Николаевич склонил свою львиную голову набок и посмотрел на меня с нескрываемым изумлением, словно я был некое диковинное чудо — говорящая собачка, выдавшая членораздельную фразу.

— Лучше займись картинками, Алексей. Искренне советую. Это куда приятнее, чем вот эти, — он мотнул рукой в сторону бумаг, — скучные бумаженции.

— Я бы и занялся. Правда. Охотно бы занялся. Но Papa убили, и теперь придется мне заниматься всякими делами, всегда важными, но, увы, не всегда приятными.

— Ха-ха-ха, — сказал Николай Николаевич, но сказал как-то механически, без прежней легкости и убедительности. — Ты, Алексей, забавный. Очень забавный мальчик.

— Есть такое, — согласился я с ним.

— Тогда иди и забавляйся. А мне нужно… Мне нужно поработать, — сказал он уже с очевидным трудом, и я заметил, как крупная капля пота выступила у него на виске.

— Устали?

— Немножно… — он провел ладонью по лицу. — Немножко перебрал, видно. Коньяк у Никки, надо сказать, препаршивый. Голова кружится.

— Коньяк отличный, — возразил я мягко. — Но зачем вы его убили?

— Кого убил? — он попытался сделать вид, что не расслышал, но его пальцы судорожно сжали подлокотники кресла.

— Papa.

— Что за чушь! Я был с тобой, в Вене, забыл?

— Не своими руками, конечно, — продолжал я тем же ровным, бесстрастным тоном. — Даже не руководили заговорщиками напрямую. Но знали. Знали о готовящемся покушении и не предупредили. Верно, рассчитывали занять его место? Это понятно. Но зачем это вам, собственно? Великий Князь — это не так уж и мало. Это почет, уважение, богатство. А быть императором — это тяжкий крест.

— Я не могу смотреть, как Россию втаптывают в глаз… в грязь… — его язык начал заплетаться, речь теряла четкость. — Россия — страна великая! И ей нужен великий правитель, а не сетиме… сентриме… не посредственность.

— Да где ж его взять, великого? — спросил я, как бы в раздумье.

— Далеко ходить не нужно, — и Николай Николаевич, собрав все силы, попытался встать во весь свой великолепный, исполинский рост. Но поднялся едва на вершок, его ноги подкосились, и он тяжело рухнул обратно в кресло. — Крепок коньяк, не отнять. По ногам бьёт. Словно обухом.

— Так и бывает, — почти сочувственно сказал я. — Вы, например, начнете управлять, распоряжаться и другими и собою, вообще, так сказать, входить во вкус власти, и вдруг у вас отказывают ноги. А за ногами — и руки. Темнеет в глазах, заплетается язык, становится трудно дышать. Но это длится недолго.

— Нет? — прохрипел он, и в его глазах мелькнул животный ужас.

— Минут пять. Затем сердце останавливается, и всё. Finita la comedia.

— Ты… Ты отравил меня, щенок! — он попытался подняться снова, но смог лишь беспомощно дернуть плечом.

— Уже не щенок, увы. А отравили вы себя сами, дедушка. Своим непомерным честолюбием. И тем, что пили чужой коньяк. Зачем это? У своего, поди, не хуже был.

— В нём… В нём яд? — его взгляд помутнел, он с трудом фокусировался на графине.

— Как учил великий Парацельс, всё есть яд, главное доза, — философски ответил я. — Так кто же направлял вас, дедушка? Кто подсказал, что можно устранить законного императора и сесть на его место? Англичане? Французы? Или какие-то иные силы?

Но Великий Князь не ответил. Он только с ненавистью посмотрел на меня, и в этом взгляде было столько злобы, что, казалось, оно одно могло бы убить. Но не убило. Он не захотел говорить. Или уже не мог. Дыхание его стало хриплым и прерывистым.

Зрелище не из легких. Это в фильмах от яда умирают быстро, даже мгновенно, красиво падая на ковёр. В реальности же агония занимает несколько долгих, тягостных минут, когда жизнь рывками покидает могучее тело.

Я наслаждаться этим зрелищем не стал. Какое уж тут наслаждение, даже если это твой враг. Это была не месть, а хирургическая операция, необходимая для спасения организма, имя которому — Россия.

Когда всё было кончено, я встал, обошёл стол, взял стакан и графин, и прошел в комнатку рядышком. Туда, куда царь пешком ходит, ага. Там вылил остатки коньяка в унитаз, трижды, нет, для верности четырежды сполоснул графин и стакан из-под крана умывальника, наполнил графин новой порцией коньяка из загодя приготовленной бутылки, вернулся в кабинет и поставил всё на свои места, как будто ничего и не произошло.

Подождал для верности еще десять минут. Проверил пульс — нет. Дыхания нет. Зрачки не реагируют. Всё.

Я нажал на золочёную — или золотую? — кнопку вызова.

— Великий Князь скончался, — сказал я вошедшему адъютанту — Очень уж сокрушался о погибшем Papa, сердце болело, вот и не выдержало.

— Позвать врача? — догадливо спросил дежурный, бледнея.

— Какой уж тут врач… Впрочем, зовите, зовите. У нас сегодня ведь доктор Вольнов дежурит?

— Так точно, Ваше Императорское Величество, Вольнов.

— Зовите Вольнова, князь. И никого более не тревожьте.

И я, стараясь не смотреть в сторону неподвижной, громоздкой фигуры в кресле, подошел к бильярдному столу, и тронул кием шары из слоновой кости.

Мир изменился. Окончательно и бесповоротно.

Был цесаревич, да весь вышел. Был мальчик Алексей, увлекавшийся картинками и солдатиками. Теперь он умер, как умер в свое время царевич Алексей Петрович, оставшись лишь страницей в учебнике истории. Я теперь — Самодержец Всероссийский. Как тот мифический Атлант, должен держать на своих плечах огромную страну. Смогу ли? Не знаю. Но кто, если не я? История сделала свою ставку. Теперь очередь за мной.

КОНЕЦ

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Осень семнадцатого

Content

Осень семнадцатого

Глава 1

Глава 2

Глава 2 Продолжение

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Nota bene