Джон Карр

Она умерла как леди

SHE DIED A LADY

Copyright © The Estate of Clarice M. Carr, 1943

Published by arrangement with David Higham Associates Limited and The Van Lear Agency LLC

All rights reserved

© А. С. Полошак, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука®

* * *

Глава первая

Алеку Уэйнрайту было под шестьдесят, его очаровательной жене – тридцать восемь, и в этом опасном возрасте, накладывающем весьма своеобразный отпечаток на психику любой женщины, Рита Уэйнрайт встретила Барри Салливана.

К несчастью, я последним заметил, что происходит.

Не ошибусь, если назову положение семейного врача привилегированным и затруднительным одновременно. Владея секретами пациентов, мы имеем право читать любые нотации, но только в том случае, если к нам обращаются за советом. Однако у нас нет права обсуждать чужие тайны на стороне, поскольку даже по нынешним временам врач-сплетник не вызовет у окружающих ничего, кроме отвращения.

Практика у меня, разумеется, уже не та, что раньше. По большей части ее перенял мой сын Том – вернее сказать, доктор Том, – поскольку я, доктор Люк, уже не в силах подскакивать среди ночи и пускаться в десятимильное путешествие по скверным дорогам Северного Девона, а Том гордится подобными случаями и находит в них немалое удовольствие. Он прирожденный сельский терапевт и обожает свою работу не меньше, чем я, хотя моя любовь осталась в прошлом. На вызове Том внимательнейшим образом осмотрит больного, выслушает жалобы, а затем, не скупясь на загадочную терминологию, объяснит, в чем дело. Эта впечатляющая речь не только развлечет пациента, но в первую очередь придаст ему уверенности в скором выздоровлении.

«Не стану скрывать глубоких опасений, – скажет Том с присущей ему мрачностью, – что мы имеем дело…» – и за этим последует нескончаемый монолог на латыни.

Да, кое-кто предпочел остаться под моим присмотром, но лишь потому, что некоторые желают лечиться не у юноши с горящим взором, а у меланхоличного специалиста преклонных лет. Когда я был молод, врачи непременно носили бороду. В ином случае им никто не доверял. Подобные нравы и по сей день сохраняются в тесных сообществах вроде нашего.

Стоящая на побережье Северного Девона деревня Линкомб с некоторых пор приобрела дурнейшую славу вследствие событий, описывать которые трудно и больно даже теперь, но сделать это попросту необходимо. Линмут (как вам, наверное, известно) является морским курортом. За ним, если подняться на крутые утесы пешком или на фуникулере, обнаружится местечко под названием Линтон. Чуть дальше по склону расположен Линбридж, а еще дальше, где дорога перестает быть извилистой и начинаются верещатники Эксмура, находится Линкомб.

Поодаль от деревни стоит большой дом с мансардой, где жили Алек и Рита Уэйнрайт. Между ними и цивилизацией простирались четыре безлюдные мили, но автомобилистку Риту это вовсе не смущало. Местечко, известное как «Монрепо», или «Мое отдохновение», было дивным, разве что сыроватым и ветреным. Сады поместья тянулись до самых утесов и мыса с романтическим названием «Прыжок влюбленных», семидесятифутового обрыва, за которым пенились на камнях во́ды могучих течений и опасно глубоких приливов.

Мне нравилась, да и до сих пор нравится, Рита Уэйнрайт, за аристократическим позерством которой скрывалось по-настоящему доброе сердце. Слуги боготворили ее. Пусть взбалмошная и неуравновешенная, при любых обстоятельствах Рита лучилась жизненной энергией, и никто не стал бы отрицать, что выглядела она потрясающе: блестящие черные волосы, смуглая кожа, дерзкий взгляд и нервозно-импульсивные манеры. Она сочиняла стихи и, по правде сказать, нуждалась в супруге своего возраста.

Алек был для меня скорее загадкой, хотя я неплохо знал его, имея обыкновение коротать субботние вечера в доме Уэйнрайтов за игрой в карты.

Он отличался незаурядными умственными способностями, но к шестидесяти годам те, вкупе с привычками и манерами, мало-помалу начали увядать. Состояние он нажил неустанным и честным трудом; в свое время Алек преподавал математику и женился на Рите еще в Канаде, восемь лет назад, когда работал в Макгиллском университете. Людям помоложе этот невысокий и коренастый обладатель негромкого голоса и суетливых манер казался не самой подходящей партией для Риты, но у него – по крайней мере до той поры, как ситуация приобрела пугающий характер, – имелось прекрасное чувство юмора. При желании он умел развлечь собеседника, а от Риты был без ума и любил украшать ее бриллиантами.

Беда в том, что еще до описанных ниже событий Алек начал злоупотреблять спиртным. Не скажу, что его пристрастие бросалось в глаза или причиняло неудобства окружающим. Напротив, оно оставалось почти незаметным. Ежевечерне Алек потихоньку выпивал полбутылки виски, после чего мирно ложился спать. Он все сильнее замыкался в себе – сворачивался, будто еж, – а затем грянула война.

Помните то теплое воскресное утро, полное сентябрьского солнца, когда по радио прозвучало судьбоносное объявление? Я был дома, один, в махровом халате, и слова «Мы вступили в войну» разнеслись по всем уголкам наших комнат. Первой мыслью было: «Ну вот, опять», дальше какая-то пустота, а затем: «Неужели Тома отправят на фронт?»

Какое-то время я сидел, уткнувшись взглядом в тапочки. Лаура, мать Тома, скончалась, когда я был на прошлой войне. Тут заиграла песня «Как будто ты единственная девушка на свете». Бывает, при звуках этой мелодии у меня на глаза наворачиваются слезы.

Я встал, надел пиджак и вышел на Хай-стрит. В палисаднике распускались хризантемы и вовсю цвели прелестные астры. Через дорогу Гарри Пирс только-только открыл свой бар: в тишине заскрипела и хлопнула дверь «Упряжки». Затем заурчал автомобильный мотор. На улицу медленно выкатил «Ягуар-СС» Риты Уэйнрайт, и его фары сверкнули на солнце.

На Рите было что-то яркое, в обтяжку, подчеркивающее фигуру. Она по-кошачьи плавно выжала сцепление, нажала на тормоз, и «ягуар» остановился. Рядом с Ритой сидел Алек в панаме и старом костюме, по обыкновению невозмутимо-кроткий, но какой-то пожухлый и бесформенный. Я слегка оторопел. Уже тогда мне показалось, что этот человек очень стар и скоро умрет.

– Что ж, – уныло произнес он, – вот и началось.

Я не мог не согласиться.

– Вы слышали речь по радио?

– Нет. – Похоже, Рита не без труда сдерживала охватившую ее панику. – Нам сообщила миссис Паркер. Подбежала прямо к машине. – Белки ее недоумевающих карих глаз светились, как жемчужные. – Но это попросту невозможно! Невозможно, так ведь?

– Меня тошнит, – тихо молвил Алек, – от глупости человеческой.

– Но это не наша с тобой глупость, дорогой.

– Откуда тебе знать, что не наша? – возразил Алек.

В нескольких ярдах от нас скрипнула калитка, и на улицу вышла Молли Грейндж в сопровождении молодого человека, которого я видел впервые.

Молли входит в число моих любимиц. В те времена она была серьезной и рассудительной красавицей лет двадцати пяти. От матери Молли унаследовала светлые волосы и голубые глаза, а отец наделил ее практичным взглядом на жизнь.

Но почти все мы (Рита уж точно) первым делом взглянули на незнакомца.

Должен признать, он был симпатичный парень, чья внешность казалась смутно знакомой, и я почти сразу понял почему. Юноша походил на одного киноактера. Не как две капли воды, но все же. Рослый, крепко сложенный, с приятным смехом. Густые, разделенные косым пробором волосы, такие же черные и блестящие, как у Риты, правильные черты лица, светлые глаза и озорной взгляд. По виду – ровесник Молли. Его свободный сливочно-белый костюм и броский галстук разительно контрастировали с блеклостью наших повседневных нарядов.

Должно быть, именно в этот момент на пороховую дорожку упала роковая искра.

– При-ве-ет, Молли! – крикнула Рита. – Слышала новости?

Молли растерялась. Нетрудно догадаться почему. Совсем недавно Рита вдрызг разругалась с ее отцом, солиситором Уэйнрайтов, но обе предпочитали делать вид, будто этого не произошло.

– Да. – Молли наморщила лоб. – Просто ужас. Разрешите представить… Миссис Уэйнрайт, профессор Уэйнрайт, а это мистер Салливан.

– Барри Салливан, – подхватил приезжий. – Очень рад знакомству.

– Мистер Салливан – американец, – добавила Молли безо всякой на то нужды.

– Да вы что?! – воскликнула Рита. – А я из Канады!

– Неужели? Откуда именно?

– Из Монреаля.

– Прекрасно знаю этот регион! – провозгласил мистер Салливан, опершись на дверцу машины, но рука соскользнула, и он снова попятился. Они с Ритой слегка смутились. Зрелая красота Риты (ведь тридцать восемь лет – это самый лучший возраст) вспыхнула, как пламя на ветру, и я почувствовал неприязнь к этому двадцатипятилетнему мальчишке.

Другой раз все мы, пожалуй, заметили бы много больше, но в тот момент каждому было о чем задуматься. Лично я совершенно забыл о юном Салливане. Могу точно сказать, что снова увидел его через несколько месяцев, хотя в те две недели он провел немало времени в доме Уэйнрайтов.

Как оказалось, он был актер, чьи дела понемногу шли в гору. Жил в Лондоне, а в Линкомб приехал в отпуск. Ходил купаться с Ритой – оба были прекрасными пловцами, – играл с ней в теннис, фотографировал Риту и позировал для ее снимков, а также гулял с ней по Долине камней. Алеку он нравился. Вернее сказать, в присутствии Салливана профессор отчасти выходил из ступора. Подозреваю, что местные начали сплетничать, особенно после того, как юноша раз-другой приезжал проведать Уэйнрайтов по зиме, но до меня эти слухи так и не дошли.

Зимой сорокового года все мы, грешные, оставались веселы и полны надежд на лучшее. Когда погода испортилась, я перестал навещать Уэйнрайтов и потерял с ними связь. Том, разъезжая по местным ухабам на своем «форде», работал за пятерых, а я сидел у камина, изредка принимал пациентов и старался посерьезней относиться к завершению врачебной карьеры. В шестьдесят пять лет, да еще с больным сердцем, особо не попрыгаешь. Но я слышал, что вести с войны оказывали на Алека Уэйнрайта самое пагубное влияние.

– Он пристрастился к новостям, – сказали мне однажды, – а счета за выпивку в «Спенс и Минстед»…

– Пристрастился к новостям? Это как?

– Включает радио в восемь утра. Слушает выпуски последних известий в час, в шесть, затем в девять, да и в полночь не пропускает. Скрючится над приемником и сидит как паралитик. Черт возьми, что с ним не так? Ему-то о чем волноваться?

Десятого мая 1940 года мы узнали причину его интереса к новостям.

В те дни мало кто понимал, что происходит. Танки нацистов расползались по карте, будто черные тараканы. Из-за моря веяло разрушением. Все пытались сообразить, что происходит; словно в тумане мы видели падение Парижа и крах миропорядка. Представьте, что вы узнали, будто в школьных учебниках нет ни слова правды. Представили? Вот примерно такое же ощущение было и у нас. Описывать те времена нет нужды, но двадцать второго мая, когда порты Ла-Манша уже находились под угрозой, мне позвонила Рита Уэйнрайт.

– Доктор Люк, – сказала она приятным контральто, – я хочу с вами увидеться. Очень-очень.

– Ну конечно. Давайте как-нибудь вечерком сыграем в карты, хорошо?

– Я имела в виду, что хотела бы показаться вам как врачу.

– Но вы пациентка Тома, милая.

– Плевать. Я хочу показаться не ему, а вам.

(Я знал, что Том не особо жалует Риту. Да, она была склонна все драматизировать, а это сущее проклятие для врача, собирающего симптомы пациента. Такого Том не терпел. Он не раз говорил, что с этой треклятой женщиной рехнуться можно.)

– Так вы примете меня? Прямо сейчас?

– Ну хорошо, раз уж вы настаиваете. Зайдите через боковую дверь, прямиком в приемную.

Я понятия не имел, в чем дело. Когда Рита вошла, хлопнув дверью так, что задребезжало стекло, ее вызывающий вид не мог скрыть овладевшей ею истерики. И все же в тот день она была хороша как никогда в жизни. Цвела буйным цветом, сверкала глазами, розовела естественным румянцем и выглядела моложе лет на десять. Ногти алые, сама в белом. Села в старое кресло, закинула ногу на ногу и вдруг сказала:

– С солиситором я в ссоре. Священник, понятное дело, за такое не возьмется, а с мировыми судьями я не знакома. Вы должны…

Тут она умолкла. Ее взгляд затуманился, будто она безуспешно подыскивала нужные слова. Рита крепко сжала губы. Казалось, эта пауза причиняет ей физическую боль.

– Что я должен, моя милая?

– Должны дать мне какое-нибудь снотворное.

Она передумала; в этом не было сомнений. Не с этой просьбой она явилась ко мне в кабинет.

– Нет, серьезно, доктор Люк! – продолжила она, повысив голос. – Я с ума сойду, если не поможете мне уснуть!

– В чем, по-вашему, проблема?

– Я не могу спать!

– Это понятно, но почему вы не обратились к Тому?

– Ваш Том – тупица и болван, и он только отчитал бы меня.

– А я не стану вас отчитывать?

Рита едва заметно улыбнулась. Тридцатью годами раньше такая улыбка вскружила бы мне голову. Ведь это была не просто улыбка, а нечто большее. Она стерла морщинки в уголках ее карих глаз, и за всеми этими эмоциями я увидел очаровательное, взбалмошное, но добросердечное существо. А затем улыбки как не бывало.

– Доктор Люк, – сказала Рита, – я без памяти и до ужаса влюбилась в Барри Салливана. Я… Я спала с ним.

– Это не новость, моя милая. Если судить по вашему виду.

– Что, вы заметили?! – оторопела она.

– В каком-то смысле. Но не будем об этом. Продолжайте.

– Наверное, это вас шокирует…

– Не столько шокирует, Рита, сколько тревожит, причем дьявольски. Как долго это продолжается? Я об интимной связи, как назвали бы ее юристы.

– Последний… Последний раз это было вчера ночью. Барри остановился у нас. Он приходил ко мне в комнату.

Понятное дело. Сказать, что я разволновался, – значит ничего не сказать. Заныло сердце, а это всегда тревожный звоночек, поэтому я закрыл глаза и секунду подождал, после чего спросил:

– А как же Алек?

– Он не знает, – без промедления ответила Рита, и ее глаза беспокойно забегали. – С недавних пор он почти ничего не замечает. Да и вряд ли он хотел бы об этом знать.

(Снова тревожный звоночек.)

– Люди замечают куда больше, чем вам кажется, Рита. Что касается откровенности с вашим мужем…

– Думаете, я этого не знаю? – воскликнула она, и я понял, что удар пришелся в больное место. – Мне нравится Алек. Это не ложь и не притворство, я на самом деле очень тепло отношусь к нему и ни за что не стала бы делать Алеку больно. Будь ему не все равно, я этого не пережила бы. Но вы не понимаете. Это не безрассудная страсть или… или плотские утехи…

«На самом деле, милая моя, это именно безрассудная страсть и плотские утехи. Но вы, пожалуй, искренне верите в правдивость своих слов. Поэтому нет смысла спорить».

– Это настоящие глубокие чувства, все мое существо и моя жизнь. Знаю, вы скажете, что Барри немного моложе меня. И это правда, но он… он совсем не против!

– Понятно. Что обо всем этом думает мистер Салливан?

– Прошу, не говорите о нем в таком тоне.

– В каком?

– «Мистер Салливан», – передразнила меня Рита. – Будто судья. Он хочет рассказать все Алеку.

– Зачем? Чтобы вы получили развод?

Рита сделала глубокий вдох, раздраженно встрепенулась и обвела глазами стены, словно находилась не в маленькой приемной, а в тюремной камере. Думаю, она и чувствовала себя так же. Запертой в клетку. Ни драматизации, ни самонакручивания. Деятельная и более или менее рассудительная женщина стала говорить и даже думать как восемнадцатилетняя девчонка. Ее взгляд блуждал по стенам, а пальцы теребили белую сумочку.

– Алек – католик, – сказала Рита. – Разве вы этого не знали?

– Вообще-то, нет, не знал.

Она впилась в меня напряженным взглядом:

– Он не даст мне развода, даже если попрошу. Но разве вы не понимаете, что дело не в этом? Страшно подумать, что я причиню ему боль. Страшно представить его лицо, если я решусь все рассказать. Он был невероятно добр ко мне. А теперь он старик, и у него нет никого, кроме меня.

– Да. Это действительно так.

– Поэтому, даст он мне развод или нет, не могу же я просто сбежать, оставив его в одиночестве! Но и отказаться от Барри я тоже не в силах. Просто не могу! Не представляете, каково это, доктор Люк! Барри ненавидит всю эту секретность не меньше, чем я. Он не станет ждать вечно; и, если я не потороплюсь, трудно сказать, что будет дальше. Ох, как же все запуталось! – Рита уставилась в дальний угол потолка. – Вот если бы Алек умер, или что-то в этом роде…

В голове промелькнула тревожная мысль.

– Что, – похолодел я, – вы собираетесь сделать?

– В том-то и беда, что не знаю!

– Рита, как давно вы замужем?

– Восемь лет.

– С вами когда-нибудь случалось нечто подобное?

И снова этот бесхитростный взгляд.

– Нет, доктор Люк, – с мольбой воззрилась на меня Рита. – Клянусь, такого не было! Вот почему я уверена, что это настоящая страсть, любовь всей жизни. Я читала о ней и даже упоминала ее в стихах, но представить не могла, какова она на самом деле!

– Допустим, вы сбежите с этим парнем…

– Поверьте, такого у меня и в мыслях нет!

– Тем не менее допустим. Как вы будете жить? Есть ли у него деньги?

– Боюсь, он небогат, но… – И снова Рита чуть не проболталась – и снова, увы, решила смолчать. Она закусила пухлую нижнюю губу. – Не говорю, что финансовый вопрос не следует принимать во внимание, но думать о нем в такие времена?.. К тому же меня беспокоит Алек. Всегда только Алек, Алек, Алек!

Тут она заговорила языком романов, и это был пугающий монолог, поскольку каждое слово звучало всерьез.

– Его лицо будто призрак, из раза в раз возникающий между мною и Барри. Я желаю ему счастья, и в то же время никто из нас не может быть счастлив.

– Скажите, Рита, вы когда-нибудь любили Алека?

– Да, любила. По-своему. Когда мы только познакомились, он меня очаровал. Называл меня Долорес. Ну, вы поняли. В честь Долорес, воспетой Суинберном.

– А теперь…

– Ну что тут скажешь? Он меня не поколачивает, ничего такого. Однако…

– Давно ли между вами не было отношений? В физическом смысле?

– Говорю же, доктор Люк, – с трагической миной ответила Рита, – дело не в этом! Роман с Барри – нечто совершенно иное. Как духовное перерождение. И хватит потирать лоб! Хватит надменно смотреть на меня поверх очков!

– Я лишь…

– Это неописуемо. Я помогаю Барри с его творчеством, он помогает мне с моим. Однажды он станет великим актером. Когда я так говорю, он только смеется, но это правда, и я могу ему посодействовать. И в то же время это не решает моих специфических проблем, а они буквально с ума меня сводят. Ну конечно же, мне нужен ваш совет, хотя я заранее знаю, каким он будет. Но больше всего мне нужно поспать. Хотя бы одну ночь. Прошу, умоляю, дайте какое-нибудь снотворное!

Через пятнадцать минут Рита ушла. Я стоял и смотрел, как она шагает по дорожке вдоль живой изгороди из лавровых кустов. У самой калитки она заглянула в сумочку, будто проверяя, на месте ли какой-то предмет. Рассказывая свою историю, она была на грани истерики, но теперь пришла в себя. Судя по тому, как Рита разгладила волосы и расправила плечи, ею овладели дерзкие мечты. Теперь ей не терпелось вернуться домой, в «Монрепо», к Барри Салливану.

Глава вторая

В субботу вечером, тринадцатого июня, я отправился к Уэйнрайтам играть в карты.

Духота предвещала грозу. Ситуация – во многих отношениях – становилась критической. Франция капитулировала; фюрер находился в Париже; обезоруженные и обескровленные британские войска беспорядочно отступили на побережье, где вскоре им предстояло держать оборону, и теперь зализывали раны. Но мы все еще находились в относительно бодром расположении духа, и я радовался жизни не меньше остальных. «Теперь мы объединились, – говорили мы, – и все наладится». Бог знает почему.

Даже в тесном мирке Линкомба грядущая трагедия ощущалась не менее отчетливо, чем внезапный стук в дверь. На следующий день после встречи с Ритой я побеседовал с Томом и узнал о делах Уэйнрайтов и Салливана кое-что новенькое.

– Может кончиться скандалом? – эхом отозвался Том, собирая саквояж перед утренним обходом. – Может? Скандал уже разгорелся вовсю!

– Хочешь сказать, по деревне ходят сплетни?

– Сплетни ходят по всему Северному Девону. Не будь войны, все только и говорили бы об этих двоих.

– Ну а я? Почему мне не сказали?

– Дорогой мой папенька, – произнес Том свойственным ему приторно-любезным тоном, – ты же дальше собственного носа не видишь. И с тобой никто не сплетничает. Ведь тебе такое неинтересно. Дай-ка усажу тебя в кресло…

– Идите к черту, сэр, не настолько я немощный!

– Согласен, но сердце надо беречь, – сказал мой педантичный сынок. – Так или иначе, – он защелкнул саквояж, – я в толк не возьму, как люди могут вести подобный образ жизни и думать, что никто ничего не замечает. Эта женщина совершенно потеряла голову.

– Ну а что… что говорят люди?

– Что злодейка миссис Уэйнрайт ввела в искушение невинного юношу. – Том покачал головой и выпрямился во весь рост, готовясь прочесть очередную лекцию. – Кстати говоря, в медицинском и биологическом смысле это не выдерживает критики, поскольку…

– Мне в достаточной мере известно, откуда берутся дети, молодой человек, и твое присутствие в этом мире служит тому подтверждением. Значит, все сочувствие достается Салливану?

– Да, если это можно назвать сочувствием.

– Что он за птица, этот Барри Салливан? Ты не знаешь?

– Мы незнакомы, но говорят, что он приличный парень. И при этом транжира, типичный янки, ну и так далее. Не удивлюсь, если они с миссис Уэйнрайт сговорятся убить старика.

Эти слова Том произнес с видом мудреца, предрекающего будущее. Сам он в это не верил; просто таков был его способ делиться знаниями – или предположениями, – но его фраза прозвучала в унисон с неприятными мыслями, что крутились у меня в голове, и я отреагировал на нее так же, как любой отец.

– Чушь! – сказал я.

– Ты так думаешь? – важно спросил Том, покачиваясь на пятках. – Вспомни Эдит Томпсон и Фредерика Байуотерса. Вспомни Альму Раттенбери и Джорджа Стоунера. Вспомни… Да их, наверное, пруд пруди. Замужняя женщина средних лет западает на юнца…

– Юнца? А ты не юнец? Тебе каких-то тридцать пять лет!

– И как действуют все эти люди? – осведомился Том. – Безрассудно, вот как! Никто не просит развода. Нет, они теряют голову и убивают мужей. Такое случается в девяти случаях из десяти. Только не спрашивай почему.

«Поговори с кем-то из них, сынок. Оцени нервную дрожь, смятение, утрату самоконтроля. Тогда, быть может, поймешь».

– Но довольно пустой болтовни. – Он топнул ногой и подхватил саквояж. Том рослый, широкоплечий, русоволосый, как и я в его возрасте. – У меня любопытный случай неподалеку от Эксмура.

– Должно быть, нечто экстраординарное, раз ты называешь случай любопытным.

– Не столько случай, сколько пациент, – усмехнулся Том. – Старикан по фамилии Мерривейл. Сэр Генри Мерривейл. Он остановился у Пола Феррарза, на ферме «Ридд».

– Что с ним случилось?

– Сломал большой палец на ноге. Показывал какой-то фокус – даже не представляю, какой именно, – и сломал большой палец. Стоит съездить туда хотя бы для того, чтобы послушать, как он изъясняется. На следующие шесть недель усажу его в кресло-каталку. Но если тебя интересует последняя выходка миссис Уэйнрайт…

– Да, интересует.

– Тогда попробую выведать что-то у Пола Феррарза. Разумеется, тайком. Думаю, он неплохо знает эту женщину. Примерно год назад Пол написал ее портрет.

Я сказал, что запрещаю это делать, и прочел Тому долгую нотацию о неэтичном поведении. Поэтому пришлось ждать больше месяца, в то время как мир с грохотом катился в тартарары и вокруг не говорили ни о ком, кроме Адольфа Гитлера. Мне стало известно, что Барри Салливан вернулся в Лондон. Однажды я ездил проведать Риту и Алека, но служанка сказала, что они в Майнхеде. А затем одним мрачным воскресным утром я встретил Алека.

Любой был бы шокирован тем, как он изменился. Мы встретились на прибрежной дороге между Линкомбом и «Монрепо». Сцепив руки за спиной, Алек медленно и бесцельно брел вперед; даже издалека я видел, как подрагивает его голова. Шляпы на нем не было; ветер ворошил жидкие седые волосы и трепал полы старого пальто из шерсти альпаки.

Алек Уэйнрайт, хоть и невысокого роста, в прошлом был широк в плечах, но теперь как-то съежился, а прямоугольное, грубо очерченное, хотя и дружелюбное лицо с серыми глазами под клочковатыми бровями не то чтобы разъехалось в разные стороны, и не сказать даже, что изменило очертания, но утратило всякие эмоции, сделавшись совершенно невыразительным. Вдобавок у Алека подергивалось веко.

Он был пьян и спал на ходу. Мне пришлось его окликнуть.

– Доктор Кроксли! – Он кашлянул, и его взгляд оживился. Для Алека я не был доктор Люк или просто Люк; у меня имелось официальное звание. – Рад вас видеть, – продолжил он, не переставая покашливать. – Давно хотел встретиться. И даже намеревался. Но… – Он развел руками, будто не сумев вспомнить причину, по которой желание осталось неосуществленным. – Идите сюда, вот сюда, на скамейку. Присаживайтесь.

Дул напористый ветер, и я сказал, что напрасно Алек гуляет без шляпы. Он суетливо порылся в кармане, выудил из него старую матерчатую шапку и нахлобучил ее на голову, а затем сел рядом со мной. Голова его по-прежнему дрожала и удрученно покачивалась из стороны в сторону.

– Они не понимают, – по обыкновению кротко, произнес он. – Ясно? Не понимают!

Чтобы сообразить, о чем он говорит, мне пришлось развернуться к морю.

– Он приближается. Будет здесь со дня на день, – сказал Алек. – У него самолеты, войска, что угодно. Но когда я говорю об этом в пабе, все смеются: «О господи, хватит уже, разве без этого не о чем погрустить?» – Он откинулся на спинку скамейки, сложив на груди короткие толстые руки. – И знаете ли, по-своему они правы. Но они не понимают. Вот, смотрите! – На сей раз он выудил из кармана мятую газету. – Видите статью?

– Которую?

– Ладно, не ищите, перескажу. Лайнер «Вашингтон» прибывает в Голуэй, чтобы забрать американцев, желающих вернуться в Штаты. В американском посольстве говорят, что это последний шанс. Что это значит? Военное вторжение. Неужели этого никто не понимает?

Звуки его раздраженного голоса унес ветер, но в этих словах любой друг Алека непременно услышал бы вспыхнувшую надежду.

– Говоря об американцах… – начал я.

– Да. По-моему, я хотел вам о чем-то рассказать. – Алек потер лоб. – Да, о юном Салливане. Ну вы поняли, о Барри Салливане. Он славный парень. Не уверен, что вы с ним знакомы.

– Ну и что он? Тоже вернется в Штаты на «Вашингтоне»?

Алек недоуменно посмотрел на меня и замахал руками:

– Нет-нет-нет! Этого я не говорил! Барри не намерен возвращаться в Америку. Напротив, он снова решил нас проведать. Приехал вчера вечером.

В этот момент я окончательно понял, что катастрофы не избежать.

– Вот я и подумал, – продолжил Алек, тщетно изображая радушие, – почему бы сегодня вечером не поиграть в карты? Приедете? Как в старые добрые времена?

– С превеликим удовольствием, но…

– Я подумывал пригласить Молли Грейндж, – перебил меня Алек. – Ну, вы знаете, дочурку солиситора. Похоже, юный Барри ею интересуется, и я уже приглашал ее несколько раз. Ради него. – Алек не без труда изобразил улыбку; ему очень хотелось угодить то ли мне, то ли юному Барри. – Я даже подумал, не позвать ли Пола Феррарза, этого художника с фермы «Ридд», а также его гостя, и еще, быть может, Агнес Дойл. Тогда мы смогли бы поиграть на двух столах.

– Как скажете.

– Но Молли, как видно, не вернется из Барнстапла на этот уик-энд, да и Рита считает, что уютнее будет посидеть вчетвером, в тесном кругу. У служанки выходной, и принимать много гостей будет обременительно.

– Разумеется.

Алек смотрел на море. Меж бровей у него образовалась морщинка. Его явное стремление угодить не вызывало ничего, кроме сочувствия.

– Надо, знаете ли, почаще развлекаться. Да, время от времени не помешает развеяться. Окружить себя молодыми людьми. Понимаю, что Рите скучно. Она говорит, что затворничество не идет мне на пользу. Считает, что у меня ухудшается здоровье.

– Так и есть. Честно говоря, если не бросите пить…

– Дорогой мой друг! – уязвленно выдохнул Алек. – Неужели вы намекаете, что я пьян?

– Нет. Не сейчас. Но каждый вечер перед отходом ко сну вы опрокидываете пинту виски, и если не прекратить…

Алек снова устремил взгляд на море. Сложил руки, разгладил дряблую кожу на запястьях. Он все время покашливал. Но теперь его тон изменился и голос зазвучал тверже и звонче.

– Было, знаете ли, непросто, – сказал Алек. – Совсем непросто.

– О чем вы?

– О разном. – Похоже, он боролся с собой. – О финансах. Помимо прочего. У меня было множество французских ценных бумаг. Ну да ладно. Нельзя перевести часы назад и вернуться… – Тут Алек встрепенулся. – Чуть не забыл! Часы! Свои я оставил дома. Не подскажете, который час?

– Должно быть, начало первого.

– Первого?! Господи, мне надо домой! Новости, знаете ли. Часовой выпуск новостей. Нельзя его пропустить.

Его тревога оказалась столь заразительной, что, когда я доставал часы, у меня дрожали пальцы.

– Дружище, всего лишь пять минут первого. У вас предостаточно времени!

Но Алек помотал головой.

– Нельзя пропустить новости, – настойчиво повторил он. – Нельзя рисковать. Само собой, я на машине. Оставил ее чуть дальше по дороге, а сам вышел прогуляться. Но теперь надо идти назад, а передвигаюсь я со скоростью улитки. Суставы работают все хуже. Вы же не забудете о сегодняшнем вечере? – Он встал со скамейки, пожал мне руку и серьезно посмотрел на меня серыми, в прошлом проницательными глазами. – Боюсь, я не настроен на шутки, но постараюсь вас развлечь. Быть может, поиграем в шарады. Рита и Барри обожают всякие загадки. Сегодня. В восемь вечера. Не забудьте.

– Минутку! – попробовал удержать его я. – Рите известно о ваших финансовых проблемах?

– Нет-нет-нет! – потрясенно ответил Алек. – Я не стал бы отягощать ее подобными делами. И вы об этом не упоминайте. Кроме вас, я никому ничего не рассказывал. По сути дела, доктор Кроксли, вы мой единственный друг.

С этими словами он побрел прочь, а я направился обратно в деревню, чувствуя, как тяжелеет груз на плечах. Вот бы это бремя смыл дождь. Небо было свинцовое, вода темно-синяя, а мыс, весь в зеленых пятнах растительности, выглядел так, будто ребенок смял в один ком несколько кусков разноцветного пластилина.

На Хай-стрит я заметил Молли Грейндж. Алек говорил, что на выходных она не вернется из Барнстапла, где владеет и управляет машинописным бюро, но Рита, по всей видимости, ошиблась. Входя во двор отцовского дома, Молли оглянулась и улыбнулась мне.

День выдался не из приятных. После шести Том забежал на позднее чаепитие. В Линтоне кто-то покончил с собой, причем не самым опрятным образом, и по запросу полиции Том делал вскрытие. Подробности он изложил, жадно поедая бутерброды с маслом и вареньем и почти не слыша моих слов. В начале девятого, когда небеса окончательно потемнели, я уже проехал четыре мили, отделявшие деревню от «Монрепо».

По правилам военного времени окна затемняли в девять, но света в доме я не увидел, и этот факт вселил в меня некоторое беспокойство.

Изначально «Монрепо» был приятным на вид коттеджем, довольно большим и приземистым, с косой черепичной крышей и окнами в освинцованных рамах, выделявшихся на фоне тускло-красных кирпичных стен. У моря редко встретишь буйную растительность, и травы на лужайке считай что не было, но вдоль дороги тянулась живая изгородь из высоких тисов. Один из двух песчаных подъездов вел к входной двери, а второй – к стоявшему слева гаражу, рядом с которым находился теннисный корт. Справа на лужайке стояла увитая плющом беседка.

Теперь же, однако, поместье понемногу приходило в упадок. Это не бросалось в глаза, но проявлялось в едва заметных мелочах. Живая изгородь нуждалась в стрижке, незначительной, но тем не менее. Кто-то оставил под дождем яркие шезлонги. У одной ставни разболталась петля, которую домашних дел мастер – если таковой здесь вообще имелся – так и не удосужился починить. Повторюсь, дело было не столько в осязаемых вещах, сколько в неуловимой атмосфере упадка.

После наступления темноты вдруг становилось ясно, насколько уединенное оно, это богом забытое место. Здесь может произойти что угодно, и кто об этом узнает?

Стемнело так, что на въезде в поместье пришлось включить фары. Под колесами хрустел песок. Было тихо, спокойно и очень жарко, поскольку с моря почти не дул ветер. Позади коттеджа, за длинной полосой влажной красноватой почвы, смутно виднелись очертания утесов, отсеченных от моря семидесятифутовым обрывом.

Тусклый свет защищенных козырьками фар выхватил из темноты открытые ворота гаража на две машины, где стоял «ягуар» Риты. Когда я сбросил скорость, из-за дома вышел человек и направился ко мне.

– Доктор, это вы? – позвал Алек.

– Я. Поставлю машину в гараж, на случай дождя. Секундочку…

Но Алек не стал ждать. Покачиваясь, он вошел в свет фар, и мне пришлось остановиться.

– Послушайте… – Он оперся на дверцу машины и обвел подъездную дорожку пристальным взглядом. – Кто перерезал телефонный провод?

Глава третья

Двигатель заглох, и я завел его снова. Алек даже не сердился; судя по голосу, он был лишь озадачен и расстроен. И не пьян, хоть я и почуял запах виски.

– Перерезал телефонный провод?

– Думаю, это треклятый Джонсон, – беззлобно объявил Алек. – Садовник, знаете ли. Он подглядывал за Ритой. Вернее, Рита говорит, что подглядывал. Поэтому мне пришлось его уволить. Вернее, его уволила Рита. Я терпеть не могу ссор.

– Но…

– Вот он и решил досадить мне. Ведь Джонсон прекрасно знает, что каждый вечер я звоню Андерсону в редакцию «Газетт». Мало ли, вдруг у него есть новости, не озвученные по Би-би-си. А сегодня телефон молчал. Когда я поднял аппарат повыше, провод вывалился из коробочки. Его перерезали, после чего засунули обратно.

На мгновение мне показалось, что Алек вот-вот расплачется.

– Это подлая выходка, подлая и недостойная, черт побери! – добавил он. – Ну почему меня не могут оставить в покое?

– Где Рита и мистер Салливан?

– Вообще-то, я не знаю, – оторопел Алек. – Должны быть где-то здесь. – Он повертел головой. – В доме их нет. Вернее, я не думаю, что они там.

– Может, мне сходить поискать их, раз уж мы собрались играть в карты?

– Да. Так и сделайте. А я принесу нам выпить. Но игру начнем чуть позже, если вы не против. В восемь тридцать будет интересная радиопостановка.

– Какая?

– Точно не помню. По-моему, «Ромео и Джульетта». Рита очень хотела послушать ее. Прошу прощения…

В сумерках он побрел по лысому газону, но споткнулся о какой-то предмет. Оглянулся, с достоинством приосанился – видно, побоялся, что я сочту его нетрезвым, – и неспешно направился к дому.

Я завел машину в гараж. Когда вставал с сиденья, ногу свело судорогой. На самом деле я не торопился на поиски Риты и юного Салливана. Мне хотелось улучить минутку, чтобы подумать.

Сперва я сходил за дом. Ветер здесь был холоднее, и жесткая трава припала к земле на краю утеса; на полоске влажной красной почвы не оказалось ни души. Оглохший и ослепший, не в силах что-либо разглядеть и поглощенный мыслями о перерезанном проводе, я обошел коттедж и направился к беседке.

Должно быть, меня услышали. Из беседки донесся сдавленный возглас изумления. Я оглянулся – света было достаточно, чтобы увидеть, что происходит внутри, – и ускорил шаг.

Рита Уэйнрайт то ли полусидела, то ли полулежала на циновке, брошенной на грязный деревянный пол. Голова запрокинута, руки на плечах у Салливана. Юноша тут же отпрянул от нее, и оба повернулись ко мне. Приоткрытые рты, виноватый блеск в глазах, судорожная реакция на испуг, свойственная людям в момент острых ощущений. Все это я видел мельком, краем глаза, в спешке проходя мимо беседки.

Мельком, но все же видел.

Вероятно, вы считаете, что старого коновала вроде меня не должно смутить подобное зрелище. Но я был смущен, и очень сильно. Пожалуй, сильнее, нежели эти двое. И не из-за происходившего в беседке – по сути дела, там лишь целовали миловидную женщину, – а из-за грязи на неструганом полу и ощущения, что некие силы вышли из-под контроля.

«Берегись, это опасно, – твердил внутренний голос. – Берегись, это опасно. Берегись, это опасно…»

– Доктор Люк! – сипло крикнули у меня за спиной.

Не позови меня Рита, я не остановился бы, притворившись, что ничего не видел. Этим двоим следовало бы подыграть мне, вот только совесть не позволила.

Я обернулся. В голову ударила кровь, а голос сел, отчасти от шока, отчасти от гнева. Охрип не так, как у Риты или Салливана, но все же ощутимо.

– Эй, там, в беседке! – услышал я собственный возглас, полный изумления столь лицемерного, что мне захотелось пнуть себя под зад. – Есть кто живой?

На лужайку вышла Рита. Ее смуглая кожа раскраснелась, в особенности под глазами, что свидетельствовало об учащенном сердцебиении. Она тяжело дышала. Легкий твидовый костюм и белая блуза пошли складками, и Рита украдкой разгладила юбку. За спиной у нее появился Салливан.

– Это мы! – крикнула Рита. – Мы здесь, в беседке!

– Беседовали! – кашлянув, пояснил ее спутник.

– И уже собирались в дом…

– Но увлеклись разговором. Сами знаете, как оно бывает.

Барри Салливан снова закашлялся, пытаясь избавиться от хрипотцы в голосе. Этот парень – безусловно, симпатичный, с честным взглядом и не самым волевым подбородком – год назад произвел на меня впечатление человека, вполне уверенного в себе, но то ли я ошибся, то ли Салливан влюбился в Риту с той же силой, что и она в него, и понятия не имел, как быть дальше… В общем, теперь передо мной стоял растерянный мальчишка.

Ветер трепал листья плюща на беседке. Накал эмоций между Ритой и Салливаном был настолько силен, что казалось, будто воздух вокруг них превращается в пар, и от этого ощущения невозможно было отделаться. Упала капля дождя, затем еще одна.

– Не знаю… Не помню, знакомы ли вы с Барри, – продолжила Рита так, будто, привстав на цыпочки, говорила с соседом поверх изгороди. – По-моему, вы присутствовали при первой нашей встрече. Барри, это доктор Люк Кроксли.

– Мое почтение, сэр, – вежливо промямлил Салливан, переминаясь с ноги на ногу.

– Да, я прекрасно помню мистера Салливана. – Я не удержался от язвительного тона. – Полагаю, он один из самых многообещающих актеров Вест-Энда?

Салливан наморщил симпатичный лоб, ударил себя в грудь и воскликнул:

– Кто? Я?!

– Да, ты! – подтвердила Рита. – А если еще не стал таким, то непременно станешь!

Мальчишка смутился сильнее прежнего.

– Не хотелось бы выходить в море под чужим флагом, сэр, – сказал он.

– Не сомневаюсь, что вам этого не хочется, мистер Салливан. Не сомневаюсь.

– Он имел в виду… – начала Рита.

– Что он имел в виду, моя милая?

– Послушайте. У меня не было аншлагов в Вест-Энде, – сказал Салливан. – Лишь парочка провинциальных ангажементов, и не на самые блестящие роли. Последние два года я продаю автомобили в компании «Лаутер и сын». – Взгляд его черных глаз с асимметричными впадинами под нижними веками переместился на Риту. – Я не заслуживаю…

– Заслуживаешь! – перебила его Рита. – И не вздумай говорить иначе!

В таком состоянии они могли бы выложить все как на духу – по крайней мере, такое у меня сложилось впечатление, – не заметь Барри Салливан, что начался дождь. Он поднял глаза к небу. Осмотрел свой безупречный пиджак свободного покроя, фланелевые брюки, заправил шелковый платок под воротник рубашки – короче, сделал все, чтобы спрятать разочарование и конфуз за какой-нибудь деятельностью.

– Надо занести шезлонги, – сказал он. – Им уже довелось побывать под дождем. Прошу меня извинить.

– Дорогой, ты насквозь промокнешь! – воскликнула Рита с той страстной наивностью, что заставила бы меня улыбнуться, если бы ситуация не была столь напряженной.

Мы с Ритой направились к входу в коттедж. По пути она заламывала руки. И еще, оказавшись с ней рядом, я понял, что Рита под хмельком.

– Это невыносимо, – решительно заявила она. – Я предпочла бы умереть.

– Не говорите чепухи!

– Вы уверены, что это чепуха, доктор Люк? По-моему, не уверены.

– Не надо об этом, моя милая. Лучше скажите, что за игру вы затеяли?

– Значит, вы видели нас в беседке. Так и знала, что видели. Что ж, мне-то все равно…

– Я говорю не о беседке. Скажите, кто перерезал телефонный провод.

Застыв на месте, Рита нахмурила тонкие брови – в таком замешательстве, что я не мог усомниться в ее искренности.

– Бога ради, о чем вы говорите? Не резала я никаких проводов. Я вообще в них не разбираюсь. – Ее глаза вспыхнули от любопытства. – То есть провод перерезали? У нас дома? Что, по-вашему, это значит?

Не дав мне шанса ответить, она открыла дверь и юркнула в прихожую.

В просторной гостиной, а также в смежной с ней столовой горел свет. Отделанная бело-синим атласом, залитая мягким светом ламп под желтыми абажурами, комната производила впечатление, будто здесь следят за порядком. Над камином висел портрет Риты кисти Пола Феррарза. Блестела медная дровница, на полу лежали пушистые ковры, на приставном столике стояла бутылка, а рядом с ней сифон.

У радиоприемника сидел Алек Уэйнрайт со стаканом в руке.

– Мм… Здравствуй, дорогая, – вполголоса сказал он и глотнул разбавленного виски. Этот глоток согрел и оживил его. – Мы тебя искали.

– Мы с Барри ходили на теннисный корт, – пробормотала Рита.

– Ах вон оно что. Хорошо ли провели время?

– Нормально. Ты затемнил окна? Не забывай, у Марты сегодня выходной.

– Все сделано, дорогая. – Алек описал бокалом широкую дугу. – Твой муженек ни о чем не забыл. Сегодня мы славно повеселимся.

Рита сделала невероятно трагическое лицо. Еще немного – и я услышал бы скрежет ее зубов. Как видно, она разрывалась между искренней нежностью, что питала к Алеку, пока тот изо всех сил боролся с алкогольным дурманом, и в равной степени искренним желанием запустить в него каким-нибудь предметом мебели. Но нежность одержала верх, и Рита заговорила с напускным весельем и даже некоторым кокетством:

– Доктор Люк сказал, что кто-то перерезал телефонный провод. Что бы это значило?

– Дело рук треклятого Джонсона, – помрачнел Алек. – Он пробрался в дом и все испортил. Просто чтобы мне досадить. Ничего серьезного. Но если потребуется позвонить в полицию или пожарную часть…

– Мне надо выпить, – заявила Рита. – Почему же, во имя всего святого, никто не предложит мне выпить?

– Бутылка на столе, моя радость. Угощайся. Не будем слушать пугающих нотаций доктора. Ведь сегодня особенный вечер.

– Я хочу не просто виски, а виски со льдом! – прикрикнула Рита. Ее голос прозвенел по всей комнате, но она тут же взяла себя в руки и вымученно улыбнулась мне, будто показывая, что все в порядке. Хотя ее руки дрожали. Щелкая по паркету деревянными подошвами сандалий, Рита отправилась в столовую, а возле кухонной двери замерла и обернулась.

– Я предпочла бы умереть! – крикнула она через обе комнаты не то чтобы громко, но с необычайным напором, а затем распахнула пендельтюр[1] и скрылась в кухне.

Алек удивился, но не сильно. В свете стоявшей рядом лампы крупные черты его лица уже не казались безвольными и безжизненными. Широкий рот подергивался, но нечасто. Алек умылся и тщательно расчесал редкие волосы.

– Наверное, ей нездоровится, – сказал он. – Обилие физических нагрузок, да при такой жаре… Я постоянно говорю ей… Ага, мальчик мой, входите! Присаживайтесь! Налейте себе выпить!

По крыше коттеджа звучно барабанил дождь. В гостиную, вытирая руки носовым платком, вошел Барри Салливан. Он немедленно занял оборонительную позицию и ощетинился будто еж. Вряд ли это могло укрыться от глаз Алека. Юноша страдал от угрызений совести куда сильнее, чем Рита.

– Спасибо, сэр. – Он взял со стола бутылку. – Выпью глоточек, если вы не против. Обычно я не пью, но сегодня…

– Сегодня особый случай, верно?

Выскользнув из пальцев Барри, стакан упал на столешницу, а затем скатился на пол, но уцелел, поскольку приземлился на мягкий ковер. Парень немедленно бросился за ним, упав на колени, будто сломанная рама для сушки белья. Выпрямляясь, он не смотрел на Алека.

– Я, наверное, самый неуклюжий увалень на свете! – возопил он, сопроводив эти слова столь энергичным жестом, что на сей раз едва не разбил стакан о бутылку. – Понять не могу, почему так вышло. Он сам, вот, смотрите! Просто взял и выскользнул!

Алек усмехнулся. Его веко едва заметно дернулось.

– Ничего страшного, дорогой мой мальчик! Главное, не разбейте бутылку! – При этих словах Алек так развеселился, что даже хрюкнул от радости. – А теперь присаживайтесь. В восемь тридцать включим радио…

– Радио?

– Будут передавать постановку, и Рита хотела ее послушать. – Он взглянул на меня. – Да, это действительно будет «Ромео и Джульетта». Я сверился с программой в «Радио таймс». А потом как раз начнутся девятичасовые новости. Ей-богу, надо было пригласить Пола Феррарза с этим его гостем.

Скрипнул кухонный пендельтюр, и в столовую, стуча каблуками и позвякивая льдом в бокале джина с лимонным соком, ворвалась Рита.

– Что там насчет Пола Феррарза? – довольно резко спросила она и, поднося бокал к губам, машинально бросила взгляд на портрет над камином.

Умел ли Пол Феррарз рисовать? Этот вопрос оставим критикам. Я лишь скажу, что, на мой вкус, этот поясной портрет вышел исключительно красивым. Пол изобразил Риту в вечернем платье, с бриллиантовым ожерельем на шее и бриллиантовыми же браслетами на запястьях. Этот последний штрих казался Рите дурновкусием, но работу заказывал Алек, и он остался чрезвычайно доволен результатом.

Однако в этом портрете таилась какая-то насмешка. Хотя Пол, несомненно, изобразил знакомую всем нам Риту и подчеркнул ее красоту, некоторые нюансы ее полуулыбки могли бы огорчить Алека, будь он в силах понять, что за ними кроется. Сама же Рита относилась к этой картине с неприязнью, а в тот вечер по некой причине быстро отвела от нее взгляд и повторила:

– Что там насчет Пола Феррарза?

– У него гость, любовь моя. Разве этот гость не ваш пациент, доктор?

– Нет. Он пациент моего сына, – ответил я. – Том запретил ему ходить, и теперь у него каталка с моторчиком. Последняя модель. Только что прислали из Лондона.

– Мерривейл его фамилия, – пояснил Алек. – Он детектив.

Барри Салливан налил себе виски, добавил совсем немного содовой и залпом осушил стакан.

– Неправда! – воскликнула Рита. – Он из Военного министерства. Об этом мне сказала миссис Паркер.

– По роду службы он не детектив, нет, но ему довелось расследовать самые разнообразные убийства. И это факт! – часто закивал Алек. – Мы могли бы разговорить его. И он поделился бы воспоминаниями. Что-то вроде того. Наверное, рассказал бы много любопытного. Сам я всегда интересовался преступлениями.

Рита и юный Салливан переглянулись у него за спиной.

«Сегодня ночью?» – четко и ясно спросил взгляд мальчишки, а глаза Риты, от природы склонной к подстрекательству, твердо ответили: «Да».

Признаюсь, в тот момент меня охватила легкая паника. Барри снова плеснул себе виски, добавил еще меньше содовой, чем в прошлый раз, и одним махом проглотил содержимое стакана. Взгляд у него был испуганный, но целеустремленный. Рита приблизилась к мужу, разгладила его редкие волосы…

И Алек включил радио.

Глава четвертая

– Вы прослушали пьесу Шекспира «Ромео и Джульетта», адаптированную для радиовещания Кеннетом Маквейном. Текст читали…

Дождь ненадолго прекратился. В тишине гостиной диктор размеренно зачитывал список имен. Эмоции накалились настолько, что я едва не подпрыгнул, когда из динамика прозвучал раскатистый гонг Биг-Бена, возвестивший о том, что сейчас девять часов вечера.

– Вы слушаете британскую службу Би-би-си. У микрофона Брюс Белфрейдж, и в эфире последние известия.

Алек, сидевший в полуоцепенении с понурой головой, немедленно встряхнулся. Весь внимание, он придвинул к приемнику кресло – его ролики пронзительно скрипнули – и вытянул шею.

– Сегодня сообщалось о незначительной активности врага в воздухе. Замечен самолет-разведчик, пролетавший над…

Рядом со мной стояло «ушастое» викторианское кресло, где сидела Рита – так настороженно и напряженно, что ее спина выгнулась дугой. В опущенной руке она держала пустой бокал. И ничего не видела. Ее глаза затянуло влажной пеленой; наконец слезинки вырвались на волю и потекли по щекам, но Рита не заморгала и даже не шевельнулась, чтобы стереть их с лица.

Из-за закрытых окон и задернутых штор в комнате было очень жарко. Салливан курил сигарету за сигаретой. Дым обволакивал золотистые лампы, от него щипало в глазах и першило в горле. Рита шевельнулась, и непроизвольная дрожь, зародившись в изогнутой спине, охватила все тело. Затем Рита тяжело сглотнула. Стакан выскользнул у нее из пальцев и беззвучно упал на ковер. Рита подняла его – ощупью, будто слепая, – и рывком поднялась на ноги.

– Рита! – сказал Барри Салливан. – Нет!

– Да, – возразила Рита. – Мы договорились!

Тут Алек вскинулся, едва не рыча от досады.

– Тише! – крикнул он и тут же, будто загипнотизированный, припал ухом к динамику.

– …Заверил общественность, что если Франция планирует вернуть себе законное место и престиж на континенте…

Прямая как жердь Рита повернула голову и тыльной стороной ладони провела по мокрым от слез глазам, отчего одно веко завернулось, придав лицу слегка нелепый вид. Она обвела взглядом гостиную, вспомнила о стакане в руке, недоуменно уставилась на него и глухо пробормотала: «Нужен лед», после чего развернулась и, чеканя шаг, удалилась в столовую. Такой поступью поднимаются на эшафот, подумалось мне, хотя подобные мысли, разумеется, чушь собачья. Под стук каблуков из динамика продолжал вещать убедительный голос неколебимого диктора. Скрипнула кухонная дверь, и Риты как не бывало.

– …Полковник Линдберг добавил, что Соединенные Штаты, по его мнению, не заинтересованы в трансатлантических спорах, которые…

– Пойду помогу ей, – сказал Барри Салливан.

И в третий раз Алек судорожно обернулся и закатил глаза, умоляя о тишине.

Юноша не обратил на него внимания. Осторожно поставил стакан на стол и, старательно избегая моего взгляда, отправился вслед за Ритой. Но, учитывая интересы Алека, двигался он почти бесшумно. Даже не скрипнул кухонной дверью, под которой виднелась полоска света.

Не знаю, что я ожидал увидеть, когда эти двое вернутся в гостиную. Так разыгралась фантазия, так натянулись нервы в этой ядовитой атмосфере, что я не удивился бы, если Рита позвала бы Алека на уютную кухню, а мальчишка подкрался к нему с чем-то острым в руке. Они ведь не станут нападать на Алека при свидетеле, верно? С другой стороны, почему бы и нет? Ни Байуотерса, ни Стоунера это не остановило. Рита и Салливан полупьяны. Как же выглядит убийца, тихонько подбираясь к жертве со спины?

Когда эти двое вернутся…

Но они не вернулись.

Такое чувство, что радиоголос говорил целую вечность. Все эти новости я слышал в шесть часов и теперь с ужасом думал, какие же они долгие. Алек как будто впал в кому. Он не шевелился. Разве что кивал, когда диктор зачитывал что-нибудь особо важное. По-прежнему не скрипела дверь кухни; по-прежнему оттуда не доносилось ни звука.

– Вы прослушали последние известия. Сейчас девять часов восемнадцать с половиной минут. Через полторы минуты вы услышите…

Алек выключил радио, не без труда поднял голову и внимательно посмотрел на меня. Наверное, отметил выражение моего лица, и на губах у него заиграла странная лукавая улыбочка.

– Дорогой мой доктор, – мягко начал он, – вы думали, я ничего не знаю?

– О чем вы?

Алек кивнул на кухонную дверь:

– О том, как эти двое развлекаются у меня за спиной.

Что самое жуткое, теперь со мной говорил прежний Алек Уэйнрайт, обладатель ангельского терпения и неплохого чувства юмора. Коренастое тело расслабилось, лицо собралось и просветлело, веко перестало дергаться; слегка изменились даже тон голоса и выбор слов. Откинувшись на спинку большого кресла, Алек сложил руки на животе.

– Да. – Он проследил за моим взглядом, устремленным на бутылку. – Я допился до того состояния, когда меня уже мало что волнует. Начинаю даже забывать… об этом. – Он кивнул на радио.

– А я должен сидеть и смотреть, как вы спиваетесь, чтобы обрести душевное спокойствие?

– В общем и целом, – жизнерадостно ответил Алек, – вы зрите в самый корень.

Да, передо мной и впрямь был прежний Алек Уэйнрайт, разве что раскрасневшийся и с набухшей веной на виске.

– Говоря о Рите… – продолжил он.

– Как давно вы знаете о ней и юном Салливане?

– Как давно? С самого начала.

– И что намерены делать в связи с этим?

– Ну а что, – Алек повел плечами, устраиваясь поудобнее, – что сделали бы вы, доктор? Подняли шум и выставили себя круглым дураком? Муж-рогоносец всегда становится объектом насмешек. Разве вы этого не знаете?

– То есть вы не против?

– Нет, – задумчиво ответил Алек, закрыв глаза. – Не скажу, что я против. С чего бы возражать? Мне подобные утехи не по возрасту. Я очень люблю Риту, но не в этом смысле. И я терпеть не могу лишнего шума. Она, знаете ли, загуляла не впервые.

– Но у меня в кабинете она клялась и божилась…

– Ага! – открыл глаза Алек. – Значит, она говорила с вами? – Он рассмеялся. – Хотя… Теперь я понимаю, почему она ничего не сказала. Знаете, я восхищен ловкостью, с которой она окрутила Барри Салливана. Хотя он славный парень. Рита могла бы пасть куда ниже. В общем, я решил, что разумнее притвориться, будто я ничего не замечаю.

– Считаете, так лучше?

– Это все, что я могу для нее сделать.

– Вы хоть представляете, как они переживают по этому поводу?

– Да ладно вам. Пусть немного помаринуются.

– Помаринуются? Весь вечер я сижу как на иголках, и это еще очень мягко сказано. Разве вы не заметили? Сижу и прикидываю, не собираются ли они вас убить!

Несмотря на обилие выпитого виски, Алек искренне изумился. Словно давая отпор вторжению в мир своих грез, он скривился и хохотнул, но тут же нахмурился.

– Дорогой мой доктор, не говорите ерунды! Убить? Меня? Как вижу, вы совершенно не знаете моей жены. Нет, давайте посмотрим правде в глаза. Они не планируют меня убивать. Но я скажу, что у них на уме. Они собираются… – Он осекся. – Проклятье! Откуда этот чертов сквозняк?

Да, от столовой по ногам тянуло холодом. Пендельтюр пронзительно скрипнул, но из кухни никто не появился.

– Если они вышли во двор, хотелось бы надеяться, что не забыли закрыть заднюю дверь, – с досадой проворчал Алек. – И не оставили свет на кухне. С моря любой огонек на этом утесе виден за несколько миль. Береговую охрану кондрашка хватит!

Но я вовсе не думал о береговой охране.

Ходить мне трудновато, и у скрипящей двери я оказался лишь спустя пять или шесть секунд.

Просторная кухня была пуста. На белой, в тон кафельной плитке, эмалированной столешнице под пустым бокалом Риты лежал клочок бумаги, второпях оторванный от кухонной напоминайки. Прямо в лицо мне дул сырой ветер из широко открытой задней двери. На землю лег прямоугольник яркого света.

Обеспечить затемнение всех комнат, закрыть двери, задернуть шторы… Со временем эта привычка превращается в стойкий рефлекс, что-то вроде подсознательной фобии. Видимый снаружи свет – не столько проступок, сколько вопиющее преступление. Но хотя к двери я подошел со значительной спешкой, закрыл я ее не сразу.

Хотя настало время светомаскировки, снаружи оказалось не так уж темно. Из сумрака проступали очертания заднего двора. Здесь, совсем рядом с обрывом, не росли ни дикие, ни культурные растения, но широкая полоса влажной темно-красной почвы не была совершенно пустой. Я увидел несколько геометрических фигур – должно быть, в них проявилась математическая душа хозяина, – выложенных из крошечной белой гальки, а промеж них очертания тропинки шириной фута четыре, обозначенной такими же камешками. Тропинка вела прямиком к обрыву под названием «Прыжок влюбленных».

Прыжок влюбленных…

На холодильнике лежал электрический фонарик, завернутый в тонкую папиросную бумагу. Я взял его, и, стараясь игнорировать скверные сигналы, поступавшие от больного сердца, закрыл за собой дверь и кое-как спустился во двор по двум деревянным ступенькам.

Под дымным, набухшим от влаги небом хватало света, чтобы даже без фонарика разглядеть две дорожки следов.

Они начинались там, где заканчивалась редкая травяная поросль. Всегда влажная почва совсем размякла из-за дождя. Вдаль вели призрачные линии из белой гальки, а вдоль них тянулись следы. Судя по их виду, один человек ступал твердо и уверенно, а другой чуть медленнее тащился у него за спиной. Я тронулся было вперед, но даже в этом состоянии сказались тридцать лет опыта, когда мне время от времени доводилось выполнять функции полицейского врача-криминалиста. Сработал приобретенный инстинкт, и я мгновенно отступил в сторону, чтобы не испортить следы.

Вдоль дорожки я направился к обрыву. Передо мной маячило лицо Риты.

Высоту я недолюбливаю. Голова идет кругом. Так и тянет прыгнуть в пропасть. Поэтому мне не хватило духу подойти к самому краю и глянуть вниз, как это запросто сделал бы почти любой из проживающих в нашей местности. Грязь не грязь, слякоть не слякоть, но я опустился на четвереньки и полз до тех пор, покуда не очутился на поросшем невысокими кустами пригорке близ того места, где оканчивались следы, и выглянул за край утеса.

Отлив там начинается около четырех дня, так что вода сейчас опять прибывала, едва покрывая острые камни в семидесяти футах от вершины. Я не видел почти ничего, кроме тусклого белесого мерцания, но слышал, как волны с шелестом накатывают на камни. В лицо ударила морская сырость, и мне пришлось зажмуриться.

Так и лежал я в грязи, отяжелевший старик, больной и бесполезный, и даже теперь, находясь в безопасности, на твердой земле, боялся смотреть вниз. Пальцы разжались, и я выронил фонарик. Мерцающим светлячком он несколько раз крутанулся в воздухе, а затем бесследно и беззвучно исчез там же, где сгинули двое людей.

Через некоторое время я по-крабьи пополз обратно. Когда нет необходимости заглядывать в головокружительную пропасть и висеть над пустотой, будто паук на паутинке, самочувствие у меня заметно улучшается. Поверхность каменного утеса была ребристой и голой как колено, так что в полете Рита и Салливан не пострадали. А затем…

Я встал и направился к дому.

Алек по-прежнему был в гостиной. С задумчиво-довольным видом он стоял у стола и подливал себе виски.

– Что, оставили дверь открытой? – спросил он. А затем: – Постойте, что с вами случилось? Где вы так измазались?

– Буду с вами откровенен, – сказал я. – Они рехнулись и прыгнули с обрыва.

Молчание.

Чтобы осмыслить услышанное, Алеку потребовалось некоторое время. В прошлом, приводя ко мне ребенка, мать зачастую говорила: «Ну же, глупышка, не бойся. Сам знаешь, доктор Люк не сделает тебе больно». Да, ребенок это знал, поскольку доверял доктору Люку. Но иногда, как ни старайся, без боли не обойтись, и тогда я видел, как ребенок, надувая губы, с упреком смотрит на меня, перед тем как расплакаться. И сейчас Алек Уэйнрайт, даром что был забулдыгой преклонного возраста, смотрел на меня точно так же.

– Нет! – сказал он, наконец осмыслив значение моих слов. – Нет, нет, нет!

– Мне очень жаль. Но так уж вышло.

– Не верю, – едва не крикнул Алек. Он поставил стакан, и тот проехался по полированной столешнице. – Откуда вы знаете?

– Ступайте посмотрите на следы. Следы обоих. Они ведут к «Прыжку влюбленных», но не обратно. На кухонном столе записка. Я ее не читал.

– Это неправда, – сказал Алек. – Это… Минутку!

Он развернулся, слегка покачнувшись из-за больных суставов, но схватился за стол и устоял на ногах, после чего направился к двери, ведущей в прихожую. Я слышал, как он со всей возможной скоростью взбирается по лестнице и ходит по мансарде, открывая и закрывая двери комнат и дверцы шкафов.

Тем временем я сходил на кухню, где вымыл руки горячей водой. На крючке у плиты висела щетка. Она предназначалась для обуви, но я, не заметив этого, попробовал отчистить ею одежду. Я все еще педантично соскребал грязь, когда вернулся Алек.

– Ее одежда на месте, – сообщил он сквозь стиснутые зубы, – но…

Тут он поднял ключ и стал производить им какие-то расплывчатые и ничего не значившие жесты. Ключ был странный, как от йельского замка, но гораздо меньше. На его хромированной головке я заметил миниатюрную гравировку «Маргарита» с двойным узлом верности.

– Не ходите туда, – предупредил я, когда Алек направился к двери, ведущей во двор.

– Почему нет?

– Нельзя портить следы. Алек, надо вызвать полицию.

– Полицию, – неуверенно повторил он и опустился в белое кресло возле кухонного стола. – Полицию. – Алек опять задумчиво произнес это слово, а затем, как обычно бывает в подобных случаях, его прорвало: – Но мы должны хоть что-то сделать! Разве нельзя… Ну не знаю… Спуститься вниз?

– Как? Слезть по отвесной скале невозможно. Кроме того, начался прилив. Придется ждать до утра.

– Ждать… – прошептал Алек. – Ждать. Но нельзя же просто сидеть сложа руки! – Тут он собрался с мыслями. – Да, вы правы. Полиция разберется. Звоните им. Или я сам позвоню.

– Каким образом? Ведь кто-то перерезал телефонный провод!

Вспомнив об этом, Алек растерянно потер лоб. Его лицо пошло пятнами – то ли от виски, то ли от эмоционального напряжения. Неприятная картина. Особенно для врача.

– Но у нас есть машина, – вспомнил он. – Целых две машины. Можно доехать и…

– Именно так мы и поступим, если вам это по силам.

Тут в сонной тишине кухни загудел электрический холодильник, и мы оба вздрогнули. Алек, повернувшись к источнику шума, впервые заметил под бокалом клочок бумаги с карандашной надписью. Он отставил бокал в сторону и взял записку в руки.

– Я в норме. Просто еще не верится. Все это… – Но его глаза все же наполнились слезами.

Мне пришлось искать его шляпу – в таких делах Алек беспомощен как дитя – и плащ, на тот случай, если дождь возобновится. Он настоял на том, чтобы осмотреть «Прыжок влюбленных» в свете еще одного фонарика, но смотреть было не на что. Просто отпечатки подошв и маячивший перед нами обоими образ Риты.

Несмотря на его физическое состояние, Алек держался молодцом. Лишь когда мы, направляясь к машине, вернулись в прихожую, он грохнулся в обморок возле стойки для шляп. Его рука разжалась, ключик с именем «Маргарита» и узлом верности упал на паркет, и тут я впервые понял, как сильно Алек любил Риту. Я поднял ключик, сунул его в карман жилета, а затем с трудом потащил Алека наверх.

Тела Риты Уэйнрайт и Барри Салливана обнаружили двумя днями позже. Их вынесло на галечный пляж в нескольких милях от утеса, и какие-то мальчишки сбегали за полицией. Но лишь после вскрытия мы узнали истинную причину их смерти.

Глава пятая

В тот день я впервые увидел сэра Генри Мерривейла, а обстоятельства его появления в городе надолго останутся в памяти жителей Линкомба.

Война войной, но в деревне только и говорили что о двойном самоубийстве Риты Уэйнрайт и Барри Салливана. Это меня нервировало. Почти никто не проявлял сострадания к ним, в особенности к Рите, и лейтмотив был таков: «Ну естественно, напоследок эта чертова дура устроила театральное представление».

С другой стороны, Алека тоже не особенно жалели.

– Вот если бы он поколачивал ее хорошенько, – сказал Гарри Пирс в баре «Упряжка», – ничего этого не случилось бы.

Как по мне, в этих словах недоставало логики. Кроме того, о битье жен обычно рассуждают те, кому недостает духа как следует прикрикнуть на свою благоверную, а в случае мистера и миссис Пирс дело обстояло именно так. Все это страшно меня раздражало, тем более что обморок Алека повлек за собой куда более серьезные последствия, чем я предполагал. Днем и ночью за ним присматривала дипломированная медсестра, а дважды в день его состояние проверял мой Том.

В понедельник утром, незадолго до обеда, я, по строжайшему наказу Тома не покидавший придомовой территории, принимал солнечные ванны в саду, и тут в гости к нам заглянула Молли Грейндж. По тропинке меж высокими синими шпорниками она вышла на площадку под деревом, где стояли плетеные стулья:

– Как вы себя чувствуете, доктор Люк?

– Спасибо, я в полном порядке. Что вам наплел мой придурковатый сын?

– Что вы… перенапряглись.

– Чушь!

– Доктор Люк, – Молли села на соседний стул, – ужас-то какой…

– Ясное дело, – подтвердил я. – Вы же знали Барри Салливана, верно? Ведь именно вы познакомили его с…

Я прикусил язык, надеясь, что не пробудил неприятных воспоминаний. Но Молли, похоже, была не против поговорить на эту тему. С первого взгляда мало кто понимал, насколько она привлекательна, наша Молли. Подобно большинству голубоглазых блондинок, которые не пользуются косметикой, чтобы их лица отличались маркировкой, как морские корабли, Молли казалась самой заурядной девушкой.

– Я почти не знала его. Мы были едва знакомы. – Она подняла тонкую руку и стала рассматривать пальцы. – Но все равно это чудовищный случай. Доктор Люк, ничего, что я завела этот разговор?

– Нет, вовсе нет.

– Ну так что же там случилось? – Молли распрямилась.

– Разве Том не рассказывал?

– Он не самый красноречивый рассказчик, и все его истории заканчиваются фразой: «Проклятье, женщина, ты что, человеческого языка не понимаешь?» – Она улыбнулась, но тут же снова помрачнела. – Насколько мне известно, вы собирались ехать в полицию, но тут мистер Уэйнрайт потерял сознание.

– Совершенно верно.

– Вы отнесли его наверх, уложили в постель…

– И это нисколько мне не повредило.

– Том говорит, что могло повредить. Но вот чего я не понимаю. Том сказал, что из «Монрепо» вы вернулись пешком. Больше четырех миль прошли по темноте…

– Не сказал бы, что темнота была кромешной. Когда закончился дождь, выглянули звезды.

– А когда вернулись, – продолжила Молли, не обратив внимания на мой аргумент, – позвонили в полицию Линтона. И это произошло ближе к полуночи. Уж никак не раньше половины двенадцатого. Но в «Монрепо» было по меньшей мере два автомобиля. Почему вы не взяли один из них?

– Потому, – ответил я, – что в машинах не оказалось бензина.

Молли пришла в замешательство, а воспоминания о походе в гараж – и о том, что я в нем увидел, – сказались на моем настроении самым неблагоприятным образом.

– Дорогая моя Молли, кто-то слил из обоих баков все горючее. Даже если забыть о том, что топливо сейчас в дефиците, не вижу в таком розыгрыше ничего смешного. Только не спрашивайте, для чего это сделали! Или зачем перерезали телефонный провод. Примите это как факт. В общем, я оказался в затруднительном положении. Более того, из «Монрепо» я унес сувенирный ключик, которым Алек по некой причине безмерно дорожит, и пришлось отдать его Тому, чтобы тот вернул ключ владельцу. Алека я оставил в ужасном состоянии, но надо же было позвать на помощь, так что за неимением рации или почтовых голубей…

– Да, розыгрыш чрезвычайно глупый, – признала Молли. – Особенно по нынешним временам. И вы не знаете, кто мог это сделать?

– Да кто угодно. К примеру, этот демонический Джонсон.

– Джонсон?

– Садовник, которого уволил Алек. Но какой в этом смысл?

– Их… Риту и мистера Салливана… еще не нашли?..

– Нет. Повсюду воцарился хаос. И у вас тоже, кстати. Почему вы сегодня не в Барнстапле? Как дела в машинописном бюро?

Молли крепко сжала губы и провела кончиками пальцев по виску. Впервые от нее повеяло неуверенностью. Ноги она поставила ровно, как по линейке, и это наводило на мысль о безупречном порядке в ее бухгалтерских книгах.

– Машинописное бюро, – уведомила она меня, – день-другой обойдется без присмотра. Мне тоже слегка нездоровится. Нет, я не больна. Просто… – Она уронила руку на колено. – Доктор Люк, я очень волнуюсь. Знаете, мне никогда не нравилась Рита Уэйнрайт.

– Вам тоже?

– Прошу, дайте закончить. Я говорю искренне, честное слово. И хочу кое-что вам показать, а не затевать очередной спор. – Она помолчала. – Вы не могли бы зайти к нам на пару минут? Прямо сейчас. Хочу, чтобы вы кое-что увидели.

Я оглянулся на свой дом. В одиннадцать Том закончил прием пациентов и отправился на утренний обход. Пожалуй, я смогу выйти и войти так, чтобы меня никто не заметил.

Когда мы с Молли проследовали в палисадник, на Хай-стрит царило безмятежное спокойствие. Эта улица, из вежливости получившая название Главной, по сути дела, и является таковой. Хорошая асфальтовая дорога тянется к небольшому пригорку, где исчезает за поворотом у бывшей кузни Миллера. Вдоль нее стоят магазины и жилые домики, и сегодня Хай-стрит дремала на солнце под журчание голосов, доносившихся из открытых дверей «Упряжки». Мистер Фрост, наш почтальон, разносил почту, а миссис Пайнефор, имевшая лицензию на продажу табака и сладостей, подметала крыльцо своей лавки.

Но спокойствие продлилось недолго.

– Это еще что?!

Молли устремила взгляд в сторону кузни Миллера, откуда доносилось ритмичное «тук-тук-тук» какого-то транспортного средства. По самой середине дороги размеренно и энергично катилась инвалидная коляска, а в ней, вцепившись обеими руками в рычажок, соединенный с передним колесиком и задающий направление движения, восседал широкоплечий и корпулентный человек в белом льняном костюме. Его лысина сверкала на солнце, очки сползли на кончик широкого носа, а на плечи, как это принято у больных и инвалидов, была накинута шаль. Даже с такого расстояния я заметил, что лицо ездока имеет нечеловечески зловредный вид. Напряженно подавшись вперед, упитанный здоровяк сосредоточил внимание на дороге, и мотор, набирая обороты, затарахтел громче прежнего.

Следом из-за поворота вырвался, тяжело дыша, художник Пол Феррарз.

За ним галопировал мой сын Том.

Четвертым номером бежал полисмен.

– Сбавьте скорость! – возопил Феррарз так, что в окнах появились любопытствующие лица. – Спуск круче, чем кажется! Бога ради, сбавьте…

На лице человека в инвалидном кресле появилась высокомерная ухмылка. Будто не испытывая сомнений в собственном мастерстве, он грациозно, как бывалый фигурист, направил каталку левее, а затем правее, но даже тогда, по заверениям Тома, все могло бы закончиться куда лучше, если бы не собаки.

Псы Линкомба, как правило, не отличаются дерзкими повадками. Они понимают, что такое автомобиль. Что такое телега или велосипед – они тоже понимают. Но вид угонщика инвалидной коляски, оборудованной электрическим мотором, не укладывается в их картину мира и, как следствие, бередит собачью душу. Словно по волшебству псы материализовались в палисадниках, выскочили на дорогу и бросились в бой.

Тарахтение кресла перекрыл звонкий лай. Скотчтерьер Андерсонов, по кличке Вилли, так разволновался, что крутанул в воздухе сальто-мортале и шлепнулся на спину. Эрдель Лейнзов отважно бросился под колеса, и человек в кресле, отринув академическое глубокомыслие, нанес ответный удар. Он подался вперед и скорчил собакам рожу – признаться, столь чудовищную, что штурмовики из робкого десятка с неистовым лаем бросились наутек, но так называемый манчестерский терьер выскочил на дорогу прямо перед креслом и попытался вонзить зубы в управляющий механизм.

В ответ на это озлобленный инвалид энергично взмахнул костылем, вселив в терьера неописуемый ужас, но просчитался с тактикой, поскольку степень контроля над рулевыми системами кресла-каталки уже оставляла желать лучшего, и транспортное средство с поистине обескураживающей скоростью и грацией выскользнуло на подъездную дорожку Хикса, а оттуда на тротуар – в тот самый миг (увы, но это истинная правда), когда наша достопочтенная прачка миссис Макгонигл задом наперед выходила из калитки с охапкой недельной стирки, – после чего, пользуясь съездом у лавки миссис Пайнефор, снова вырулило на асфальт.

– Мотор выключайте! – кричал за спиной ездока Феррарз. – Бога ради, выключайте мотор!

Совет был уместный, но последовать ему инвалид то ли не смог, то ли не захотел. В окружении собак кресло-каталка, набирая скорость, пронеслось мимо нас с Молли, застывших у калитки. Наконец оно запнулось об асфальтовый надолбыш и, описав широкую дугу, магическим образом исчезло в открытых дверях салун-бара «Упряжка», в то время как его пассажир, несмотря на все эти происшествия, умудрялся сохранять все тот же зловредный вид.

Следом бросились собаки, за ними Феррарз, за ним Том, а последним к финишу пришел констебль, на бегу вынимавший из кармана записную книжку.

– Это еще что?! – вновь осведомилась Молли.

– Как видно, джентльмену не терпится промочить горло, – констатировал почтальон.

И действительно, из бара донеслись звуки, свидетельствующие, что алкоголик уже перемахнул через стойку, стремясь добраться до бутылок. Звон разбитого стекла, грохот стульев и собачий лай смешались с богохульством протестующих мужчин, чье пиво оказалось пролито в тот самый миг, когда кружку уже подносили к губам.

Cледующие пятнадцать минут были, пожалуй, самыми оживленными за время существования салун-бара Гарри Пирса. Затем одну за другой вышвырнули собак, и в баре воцарилось относительное спокойствие, хотя над всеми остальными звуками громом разносился могучий голос человека в инвалидной коляске. Наконец Феррарз вытолкал кресло на улицу. На физиономии пассажира читались невыразимые мучения.

– А теперь послушайте, летчик-испытатель, – говорил Феррарз, – эта штуковина – кресло-каталка…

– Ладно, ладно!

– …Предназначенное для транспортировки беспомощных людей. Не следует обращаться с ним как с новой моделью истребителя «спитфайр». Вы хоть понимаете, что мы никогда не погасили бы штраф за опасное вождение, не будь вы другом суперинтенданта Крафта?

На лицо зловредного джентльмена легла тень безнадежного и страстного непонимания.

– Послушайте-ка меня, – сказал он, – гори оно все огнем, я лишь хотел узнать, сколько это кресло выдает на прямой и ровной дороге. И что случилось?

– Вы, черт побери, едва не разнесли всю деревню! Вот что случилось!

– Вы хоть понимаете, что я чудом жизни не лишился? – взвыл обездвиженный джентльмен. – Ехал себе спокойненько, никому не причинял никакого зла, и тут не меньше полусотни обозленных дворняжек как налетели на меня и давай кусаться…

– И куда же они вас укусили?

Инвалид ответил свирепым взглядом.

– Не ваше дело куда, – мрачно изрек он. – Вот подхвачу бешенство, и в скором времени сами все узнаете. Меня обрекли на одиночество и приговорили к домашнему аресту из-за серьезнейшей травмы пальца. Подумать только, нельзя уже подышать свежим воздухом и чинно-мирно прокатиться в инвалидном кресле без того, чтобы все окрестные шавки не бросились на больного человека, намереваясь загрызть его до смерти!

Перед нами, разумеется, сидел не кто иной, как великий и прославленный Г. М., о котором все мы были весьма наслышаны. Почти сразу мы с Молли привлекли его внимание, но самым неудачным образом.

Во время блистательного проезда по деревне мы могли лишь с оторопью наблюдать за происходящим, но теперь оказалось, что Молли уже не в состоянии сохранять серьезную мину. Она сдавленно фыркнула, наморщив милый носик, и отвернулась, крепко взявшись за прутья калитки.

Сидевший у дверей паба сэр Генри Мерривейл поправил очки, устремил взгляд в нашу сторону, зловеще указал на Молли пальцем и произнес:

– Вот я о чем.

– Тише, тише! – настойчиво зашептал Феррарз.

– Ну почему мне никто никогда не сочувствует?! – осведомился Г. М., обращаясь в пустоту. – Почему я всегда оказываюсь изгоем? Случись такое с кем-то еще, с кем угодно, и все запричитают и заклохчут: «Господи боже мой, ну и трагедия!» Но когда нечто подобное происходит с больным стариком, все только и делают, что надрываются от хохота. Когда меня будут хоронить, сынок, не удивлюсь, если священник потеряет дар речи из-за смеха, а когда возьмет себя в руки, поминальщики с дружным гоготом попадают со скамеек!

– Это мои друзья, – сказал Феррарз. – Давайте я вас представлю.

– Что, можно запускать моторчик? – с надеждой спросил Г. М.

– Нет, нельзя. Я вас подвезу. Сидите смирно.

Хай-стрит понемногу успокаивалась, если не считать нескольких собак, что щетинились из-за углов, с глубочайшим подозрением наблюдая за неподвижным креслом-каталкой. Том, оставивший машину чуть поодаль от кузни Миллера, чтобы присоединиться к погоне, отбыл по новому вызову, а Г. М., величественно положив руку на управляющий рычажок и пытаясь принять изящно-небрежную позу, не без помощи Пола Феррарза проследовал в нашу сторону.

Стоило креслу прийти в движение, как собаки разразились оглушительным лаем. Несколько вражеских бойцов вынырнули из укрытий, и их пришлось отогнать прочь.

– Вы уже догадались, кто это, – сказал Феррарз, когда Г. М. перестал размахивать костылем. – Доктор Люк Кроксли, отец Тома. А юная леди, что смеялась, – мисс Грейндж.

Должен признать, сегодня Пол Феррарз прямо-таки лучился человеческим теплом, что ему несвойственно, поскольку наш художник довольно-таки сардонический парень (или же был таковым), лет тридцати с небольшим, тощий, носатый и склонный читать нравоучения. Одевается он в заляпанные краской фланелевые брюки и старенькие кофты, а также срывается на крик всякий раз, когда собеседники рискнут завести речь о светотени.

– Мне очень неловко, сэр Генри, – искренне призналась Молли. – Я не собиралась смеяться над вами, и это было чрезвычайно грубо. Как ваш палец?

– Ужасно, – ответил Г. М., демонстрируя перебинтованную правую ногу, и его кислая физиономия слегка смягчилась. – Что ж, хоть кому-то достало порядочности поинтересоваться!

– Нам всем было очень жаль узнать об этом… Кстати говоря, как вы получили эту травму?

Г. М. сделал вид, будто не услышал вопроса.

– Он показывал нам, – тут же объяснил Феррарз, – как в девяносто первом году играл в регби за Кембридж.

– И по-прежнему считаю, что малый у меня за спиной нарушил правила. Еще бы доказать… – Г. М. умолк, шмыгнул носом и обратился к Молли с той обезоруживающей прямотой, о которой мне еще предстояло узнать: – Ну а дружок у вас имеется?

Молли окаменела.

– Знаете ли… – начала она.

– Слишком вы красивая, чтобы не было дружка, – продолжил Г. М., всего лишь делая ей комплимент в уплату за интерес к травмированному пальцу. – У вас, должно быть, полно дружков. В смысле, на такую благовидную и покладистую девицу они, наверное, слетаются как осы на мед.

Обычно в общении с молодыми людьми я выставляю себя полнейшим идиотом, но тут понял, что просто обязан вставить пару слов, а потому сказал:

– Стив Грейндж считает, что юной Молли рановато думать о замужестве. Хотя мы всегда надеялись, что однажды они с моим Томом…

Молли ахнула и немедленно приосанилась.

– В таком случае пусть Том говорит за себя, – довольно резко произнесла она. – И я не понимаю, с чего вдруг мы переключились на обсуждение моей личной жизни.

– Вы напрасно тратите время, Молли, – заметил Феррарз, отчего-то ставший похож на кота. – По натуре Том холостяк. Любое существо в юбке, по его мнению, надлежит водрузить на стол и… препарировать. Не стоит ли вам обратить свой интерес на кого-то другого?

– Это зависит, – с любопытством взглянула на него Молли, – от его опыта.

– Опыта? – насмешливо переспросил Феррарз. – И это слово я слышу из ваших уст?

На его длинноносом лице мелькнула едва заметная улыбка. Он перенес массу тела на одну ногу и сунул руки в карманы заляпанных краской брюк. Его тощие локти торчали в стороны, будто крылья.

– Может, вы и правы, – добавил Феррарз, и его лицо затуманилось. – Сейчас не лучшее время для обсуждения любовных дел, нынешних или будущих. В субботу вечером одна любовь уже закончилась. И, на мой вкус, финал был чересчур сентиментальным. Кстати говоря, что нового слышно об этом случае?

Пожалуй, вопрос был менее непринужденным, нежели тон, которым его задали, поскольку Феррарз – как и все мы – не мог не увидеть полицейский автомобиль, что ехал по Хай-стрит со стороны Линдона. Машина замедлила ход и остановилась возле моей калитки. Из кабины вышел суперинтендант Крафт. Этого долговязого мужчину с вытянутым лицом, стеклянным глазом и размеренным басовитым голосом я знаю уже много лет.

Неподвижный глазной протез придает суперинтенданту зловещий вид, отнюдь не соответствующий его характеру. Крафт – вполне общительный человек и любит пропустить пинту пива не меньше, чем любой из нас. Его управление находится в Барнстапле. В этом же городе Крафт и живет. И еще он изучил все полицейские инструкции на свете.

Суперинтендант направился прямиком к сэру Генри.

– Нельзя ли перемолвиться с вами наедине, сэр? – раскатисто попросил он. Затем смущенно помолчал, повернулся к нам стеклянным глазом и взвешенно добавил: – Мы обнаружили трупы.

Глава шестая

На теплой улице вдруг стало очень тихо. Прислонив костыль к боковине кресла, Г. М. поднял на полисмена взгляд, лишенный всякого намека на энтузиазм, и проворчал:

– Вы о тех двоих, что бросились со скалы в субботу вечером?

– Совершенно верно.

– В таком случае зачем вы хотели со мной увидеться? Они мертвы, разве нет?

– Да, сэр, мертвее мертвого. Но все же обстоятельства этого происшествия вызывают некоторые сомнения. – Тут суперинтендант Крафт посмотрел на меня. – Хотелось бы поговорить еще и с вами, доктор, если вы не против. – Затем он со значением оглядел остальных. – Нет ли поблизости укромного места, где можно побеседовать?

– Почему бы не зайти ко мне домой? Или, что еще лучше, присесть под яблоней в саду?

– Меня это устраивает, доктор. Слово за сэром Генри.

Г. М. лишь хмыкнул. Феррарз, достав клеенчатый кисет и набивая трубку, взирал на обоих с искренним любопытством.

– Остальным вход воспрещен? – спросил он.

– Простите, мистер… – Крафт не знал, да и знать не хотел, его фамилии. – Простите, сэр. Официальное дело.

– В таком случае, – беззастенчиво продолжил Феррарз, – я просто отвезу эту важную персону в сад и вернусь через полчаса. Если наш гость будет настаивать на том, чтобы опять запустить свой инфернальный моторчик, я не сумею ему помешать, но провожу сэра Генри до фермы «Ридд» – на тот случай, если он снова попытается свернуть себе шею. Где вы нашли трупы, если не секрет?

– Сегодня поутру их выбросило на берег неподалеку от Счастливой лощины. Но чего мы ждем, сэр?

Не сказав ни слова, Молли Грейндж пошла прочь. Я вспомнил, что она хотела продемонстрировать мне нечто любопытное. Но, по всей вероятности, дело было не из срочных.

Не без скрипа, скрежета и протестующих возгласов Феррарз транспортировал сэра Генри по извилистой тропинке вглубь сада. Для инвалидской шали стало жарковато, и Г. М. запихнул ее за спину. Наконец мы втроем разместились под яблоней, и суперинтендант Крафт извлек из кармана записную книжку.

– Послушайте, – с примечательной кротостью пробасил Г. М., – мне надо кое в чем признаться.

– Слушаю, сэр.

– Старику скучно, – сообщил сэр Генри. – Такое чувство, что я несколько лет сижу без дела. В Лондоне я никому не нужен, – тут уголки его губ печально поникли, – равно как и где бы то ни было, так что я в растерянности и не знаю, к чему приложить руки. – (Любопытно почему. Ведь мне говорили, что он занимает большую должность в Военном министерстве.) – Так что, если дадите возможность пошевелить извилинами, я только за. Но для начала хочу задать один вопрос, сынок, и будьте крайне осмотрительны с ответом.

– Да, сэр? – насторожился Крафт.

Из внутреннего кармана льняного пиджака, являя свету объемистое брюхо, украшенное толстой золотой цепочкой для часов, Г. М. выудил пачку мерзейших черных сигар. Закурил одну, повел носом, будто нашел ее запах отвратительным – каким, в сущности, тот и являлся, – и пронзил Крафта острым взглядом маленьких глаз:

– Вам не приходило в голову, что со следами обуви дело нечисто?

– Нечисто? Боюсь, я не вполне понимаю…

– Ох, сынок! – угрюмо произнес Г. М. – По природе своей я весьма недоверчив.

– Так-так, сэр?

– У вас имеются следы двух пар обуви – побольше, оставленные мужчиной, и поменьше, оставленные женщиной. Они ведут к обрыву по мягкой почве, а затем обрываются. Никаких других следов там нет. Любой, у кого не семь пядей во лбу, незамедлительно придет к выводу, что мужчина и женщина прыгнули с утеса, верно? Но в этой шкатулке, – постучал по лысине Г. М., – предостаточно самых изощренных фокусов, и нельзя исключать, что вся эта история со следами – всего лишь подделка.

Суперинтендант Крафт, нахмурив брови, положил на колено раскрытую записную книжку:

– Подделка? Это как?

– Допустим, по той или иной причине эти двое хотят лишь инсценировать свою смерть. Ну хорошо. Женщина выходит на кухонное крыльцо. В одиночестве шагает по мягкой почве до поросшего травой участка на краю обрыва, а в руке у нее мужские ботинки. Поняли?

– Да, сэр.

– Она останавливается, снимает туфли, надевает ботинки и возвращается к исходной точке задом наперед, оставляя мужские следы рядом с женскими. – Г. М. изобразил сигарой гипнотические пассы. – И теперь у вас два комплекта следов, свидетельствующих о том, чего не было на самом деле. Это же простейший фокус, сынок.

Тут он умолк и, еле сдерживая эмоции, смерил Крафта пылающим взором, поскольку суперинтендант рассмеялся.

То был мягкий, искренний, негромкий смех, выражавший неподдельную радость. Мрачное лицо Крафта оживилось, разительно контрастируя с неподвижностью стеклянного глаза, а подбородок сплющился, прижавшись к воротнику.

– Что вас так развеселило? – осведомился Г. М.

– Ничего, сэр. Версия обстоятельная, и она неплохо смотрелась бы в детективном романе, но могу заверить, что на самом деле такого не произошло. – Тут Крафт стал серьезным. – Видите ли, сэр, дело обстоит следующим образом. Не хотелось бы умничать, но следам обуви посвящена отдельная ветвь криминалистики и целая глава в работе Ганса Гросса. В противоположность распространенному мнению, подделать следы труднее, нежели большинство других улик. По сути дела, это почти невозможно – тем паче способом, о котором вы говорите. Ходить задом наперед пробовали и раньше. Подобные фокусы распознаются в два счета.

Если человек пятится, этого нельзя не заметить. Отпечатки обуви становятся короче, каблук повернут внутрь, вес тела распределен совершенно иным образом – то есть переносится на пятку, а не на носок. Кроме того, встает вопрос массы обоих ходоков.

Вам следовало бы взглянуть на гипсовые слепки следов, сделанные нами в субботу ночью. Эти отпечатки самые настоящие, и никакого фокуса тут нет. Одни, девятого размера, принадлежат мужчине ростом пять футов одиннадцать дюймов и весом одиннадцать стоунов десять фунтов, а другие, пятого размера, оставлены женщиной ростом пять футов шесть дюймов и весом девять стоунов четыре фунта. Что не вызывает сомнений, так это следующее утверждение: миссис Уэйнрайт и мистер Салливан вышли на край утеса и не вернулись.

Крафт умолк и откашлялся.

Забегая вперед, могу с уверенностью сказать, что его слова соответствовали истине.

– Ага, ну да, – проворчал Г. М., внимательно глядя на суперинтенданта сквозь клубы сигарного дыма. – Как погляжу, в этих краях весьма серьезно относятся к научной криминалистике.

– Так и есть, – заверил его Крафт. – Хотя мне нечасто выпадает шанс применить эти знания на практике.

– По-вашему, сейчас именно такой случай?

– Позвольте рассказать, что случилось, сэр. – Крафт обвел пространство застывшим взглядом жуткого стеклянного глаза и понизил голос: – Как я уже сказал, сегодня на рассвете трупы вынесло на берег близ Счастливой лощины. Миссис Уэйнрайт и мистер Салливан умерли в субботу вечером и с тех пор находились в воде. Думаю, не стоит вдаваться в неприятные подробности. Вы непременно подумали бы, что причиной смерти послужили травмы или утопление. Но это не так.

– Не так? – В глазах сэра Генри вспыхнуло живейшее любопытство.

– Нет, сэр. Обоих застрелили в упор, прямо в сердце, из мелкокалиберного оружия.

В саду стало так тихо, что можно было слышать, как через два дома от нас переговариваются соседи.

– Ну и что?! – прорычал Г. М. и жадно присосался к сигаре. Похоже, его терзали смутные подозрения. – Раз уж вы так чертовски увлечены наукой и техникой, позвольте сообщить, что в этом нет ничего странного или удивительного. Многие самоубийства, в особенности двойные, происходят именно таким образом. Люди, надумав лишить себя жизни, хотят удостовериться, что их славное вознесение увенчается успехом. Встают на краю обрыва; парень убивает девушку, и она падает в пропасть; затем он стреляет в себя и следует за девушкой. Вот, собственно, и все. Концы в воду.

– Да, это так, – мрачно подтвердил Крафт. – Более того, ранения типичны для самоубийц. Разумеется, ничего нельзя сказать наверняка, покуда не станут известны результаты вскрытия. Но коронер уже позвонил доктору Генкинсу, и тот произвел вскрытие сегодня утром.

Обе жертвы убиты пулей тридцать второго калибра. Как я уже говорил, в упор. Одежду опалило порохом. На ней, равно как и на краях раны, остались черные следы. То есть, – тут Крафт уставился на остро заточенный карандаш, – в кожу въелись несгоревшие частицы пороха, и это доказывает, что выстрелы сделаны с минимального расстояния. Двойное самоубийство.

– В таком случае что вас гложет? – спросил Г. М. – И зачем вы скроили такую странную физиономию? Ведь доказательства ясны как день!

И снова Крафт мрачно кивнул:

– Да, сэр, доказательства ясны как день. – Он помолчал. – Вот только эти двое не покончили с собой. Мы имеем дело с двойным убийством.

Конечно же, вы, те, кто читает эти строки, именно этого и ожидали. Ждали слова «убийство» и, наверное, задавались вопросом, когда же оно наконец прозвучит. Для вас это лишь подготовка к разминке для ума. Но для меня, вынужденного слушать тот рассказ, каждое слово Крафта было как ушат ледяной воды, и степень моего шока лучше предоставить вашему воображению.

Разговор об огнестрельных ранах и о том, что «в кожу въелись несгоревшие частицы пороха», и без того изрядно подействовал мне на нервы. Ведь речь шла о Рите Уэйнрайт. Мы сидели в саду под яблоней, а Рита грудой мертвой плоти лежала на столе в покойницкой. Но мысль об убийстве – о том, что некто возненавидел Риту и Барри Салливана настолько, что прикончил их обоих, – попросту не укладывалась в голове.

Г. М., разинув рот, смотрел на Крафта, и на лице у него читалось нечто вроде благоговейного трепета. Но сэр Генри не сказал ни слова.

– Теперь что касается оружия, – продолжил суперинтендант. – Сразу скажу, что это был самозарядный браунинг тридцать второго калибра. Если мистер Салливан застрелил даму, а затем застрелился сам – или, если угодно, наоборот, – следовало бы ожидать, что пистолет упал в море вместе с трупами. Верно?

– Я ничего не ожидаю, – заметил Г. М., продолжая смотреть на полисмена. – Это вы рассказываете историю. Так что не тяните.

– Или, – возразил сам себе Крафт, – пистолет мог остаться на утесе, поблизости от места падения тел. Но вы не стали бы, – тут он поднял карандаш, а заодно и кустистые брови, – не стали бы ожидать, что пистолет обнаружится на главной дороге в существенном отдалении от моря и в полумиле от дома Уэйнрайтов.

– И что дальше? – спросил Г. М.

– На этом моменте лучше остановиться подробно. Кто-нибудь из вас знаком с мистером Стивенсоном Грейнджем? Он солиситор, работает в Барнстапле, но живет здесь, в Линкомбе.

– Да, я хорошо его знаю, – ответил я, а Г. М. отрицательно помотал головой. – Та девушка, что недавно стояла со мной у дороги… Это его дочь.

Крафт переварил услышанное, а затем продолжил:

– В субботу ночью – вернее сказать, примерно в час тридцать воскресным утром – мистер Грейндж за рулем своего автомобиля возвращался домой из Майнхеда. Путь лежал мимо дома Уэйнрайтов, где в тот момент находились мы – то есть полиция, – но мистер Грейндж, естественно, ни о чем не подозревал.

Ехал он медленно и очень осторожно, как и следует ездить в наше время. Миновал дом Уэйнрайтов и проехал около полумили в сторону Линкомба, когда в свете фар заметил на обочине какой-то блестящий предмет. Будучи педантичным и основательным джентльменом, мистер Грейндж решил осмотреть находку.

(Да, в этом весь Стив Грейндж.)

– Оказалось, на обочине лежит самозарядный браунинг тридцать второго калибра из полированной стали, за исключением обрезиненной рукоятки. Обратите внимание, у мистера Грейнджа не было причин заподозрить неладное. Он всего лишь нашел пистолет. Но, повторюсь, джентльмен он педантичный, основательный и регулярно оказывает полиции неоценимую помощь. Поэтому он взял пистолет кончиками пальцев, – эти слова Крафт сопроводил соответствующим жестом, – и по запаху из дульного среза понял, что несколькими часами раньше из этого оружия стреляли.

Той ночью он забрал пистолет домой, а на следующий день сдал в линтонский полицейский участок. Затем пистолет прислали мне в Барнстапл. Я получил его сегодня рано утром, сразу после новостей о двоих утопленниках, которых на самом деле застрелили. Из пистолета произвели два выстрела, и еще на нем отсутствуют отпечатки пальцев. Я передал оружие на анализ майору Селдену, нашему специалисту по баллистике, и только что виделся с ним. Пули, убившие миссис Уэйнрайт и мистера Салливана, выпущены из этого браунинга.

Суперинтендант Крафт умолк.

– Ага… – сонно промурлыкал Г. М., приоткрыв один глаз. – Знаете ли, сынок, я почему-то ожидал услышать что-то в этом роде.

– Но это не все, что сообщил мне майор. Не найди мы пистолет, никто не усомнился бы, что эти двое покончили с собой. Можно сказать, идеальное преступление. Но любой пистолет дает так называемую обратную вспышку. Говоря простым языком, нельзя выстрелить из него так, чтобы частицы несгоревшего пороха не впечатались вам в руку…

Сонливость сэра Генри как ветром сдуло. Он сел ровнее.

– Ни у миссис Уэйнрайт, ни у мистера Салливана не обнаружено таких отметин. Так что они не покончили с собой. Их застрелили.

– И в этом нет никаких сомнений, сынок?

– Поговорите с майором Селденом. Он вас убедит.

– Ох, бедные мои глазоньки, – прошептал Г. М. – Ох, господи боже мой!

Крафт повернулся ко мне. Стеклянный протез оставался безжизненным, но в здоровом глазу я прочел улыбку.

– Итак, доктор, – сказал суперинтендант напористо, но так, будто хотел извиниться, – мы уже выслушали ваши показания.

– Да, но это самая невероятная…

– В том-то и беда, – признал Крафт. – А теперь посмотрим… – Он отлистал назад несколько страниц блокнота. – В субботу, в девять часов вечера, когда начался выпуск новостей, миссис Уэйнрайт выбежала из дома. За ней последовал мистер Салливан. Миссис Уэйнрайт оставила на кухонном столе записку, где сообщила, что собирается наложить на себя руки. Или же записку оставил кто-то другой. Правильно?

– Да, все правильно.

Но, насколько я понял, Крафт говорил не столько со мной, сколько с сэром Генри.

– К обрыву ведут отпечатки двух пар обуви. Одни принадлежат миссис Уэйнрайт, другие мистеру Салливану. И мы установили, что эти следы не являются ни обманом, ни подделкой. Но, – продолжил Крафт, – в промежутке между девятью и половиной десятого кто-то застрелил их обоих. Выстрелы сделали в упор. Убийца стоял перед каждым на расстоянии вытянутой руки. И все же на месте не обнаружено других следов – кроме тех, что оставил доктор Кроксли.

В половине десятого обеспокоенный доктор Кроксли вышел посмотреть, куда подевались миссис Уэйнрайт и мистер Салливан. Он увидел следы, ведущие к обрыву. Отправился туда же, заглянул в пропасть, а затем вернулся в бунгало. – Здесь Крафт напустил на себя загадочный вид. – Полагаю, их застрелили не вы, доктор?

– Господи! Конечно не я!

Крафт улыбнулся типичной для него улыбкой, в которой не было ничего забавного.

– Не волнуйтесь, – посоветовал он. – Я не первый год работаю в этих краях и даже представить не могу, чтобы Люк Кроксли убил человека. Кто угодно, только не вы.

– Спасибо.

– Разумеется, это подтверждено надежными доказательствами, – добавил Крафт, – даже будь мы настолько тупы, чтобы взять вас под подозрение. – Он повернулся к сэру Генри. – Ведь доктор Кроксли не зря служил судебно-медицинским экспертом. Он вспомнил, что правильнее держаться подальше от следов, чтобы не испортить картину происшествия.

– Как раз об этом я и подумал, сынок, – кивнул Г. М.

– Вообще-то, доктор Кроксли не подходил к следам ближе чем на шесть футов. Все отпечатки ног расположены строго параллельно, и доктор Люк не мог застрелить жертву в упор, стоя в шести футах от нее, глядя в том же направлении, что и она, и не поворачиваясь. Нет, его показания не вызывают вопросов, и мы считаем их приемлемыми.

На сей раз я поблагодарил его куда более ядовитым тоном, но Крафт не обратил на это внимания.

– Теперь вы понимаете, в каком мы положении, сэр Генри, – сказал он. – Не буду просить, чтобы вы взглянули на тела, поскольку они сильно повреждены из-за падения и длительного контакта с прибрежными камнями…

– До неузнаваемости? – перебил его я.

Крафт усмехнулся, но усмешка получилась тошнотворной, и это понял даже он сам.

– О нет. Здесь все однозначно. Вне всяких сомнений, это тела миссис Уэйнрайт и мистера Салливана. И в то же время, поверьте, вам не захотелось бы присутствовать при вскрытии.

(Рита, Рита, Рита!)

– Однако, как я и говорю сэру Генри, с этим расследованием у меня возникнет предостаточно проблем. Но все же я хочу проверить себя. И буду премного благодарен за любые советы.

Сами видите, как обстоят дела. Двоих людей застрелили, когда они стояли на самом краю обрыва. Убийца не мог ни спуститься вниз, ни подняться наверх. Предположительно, летать он не умел, но все же оказался рядом с жертвами, а затем удалился, ни оставив ни одного следа на широкой полоске земли. Не найди мы пистолет, все это легко сошло бы за двойное самоубийство. И даже теперь у нас нет никаких зацепок. Так что мне любопытно узнать, что вы думаете по этому поводу.

Глава седьмая

Сигара потухла. Сэр Генри с неприязнью посмотрел на нее и стал вертеть окурок в пальцах.

– Знаете ли, – заметил он, – однажды я сказал Мастерсу…

– Старшему инспектору Мастерсу?

– Вот именно. Однажды я сказал, что у него есть обыкновение впутываться в самые невообразимые расследования, с которыми мне только доводилось иметь дело. А теперь получается, что полицейские силы графства Девоншир обладают почти такой же выдающейся способностью. Ну не знаю… Здесь я вижу расчет. Холодный расчет, – добавил он после паузы. – Мне нужны факты, все факты без исключения. Пока что я слышал только краткий рассказ Пола Феррарза, когда все мы считали, что это самоубийство. Пора углубиться в эту историю.

– Введете его в курс дела, доктор Кроксли? Ведь с самого начала события развивались у вас на глазах.

Я был только рад его просьбе.

Риту убили, и я не чувствовал к убийце ничего, кроме черной ненависти и глубокого желания покарать злодея, зашедшего далеко за рамки христианских понятий. И еще я думал о том, как Алек потерял сознание в прихожей. Поэтому я начал с самого начала и рассказал все примерно в тех же подробностях, что перечислены выше.

Хотя речь моя была долгой, ее не сочли утомительной. Нас прервали только дважды. Сперва за своим гостем явился Пол Феррарз, но Г. М. прогнал его с выражениями куда более горячими, нежели принято использовать в адрес принимающей стороны. Феррарз только усмехнулся и ушел. Во втором случае моя домохозяйка, миссис Гарпинг, выскочила из дома с колокольчиком в руке и сообщила, что обед готов.

Миссис Гарпинг – незаменимая женщина. Помыкает нами как хочет и даже пичкает нас лекарствами – странно видеть, как двое врачей беспрекословно глотают лечебные настойки кустарного производства, – а также стирает нам рубашки и готовит еду. Потребовалась некоторая твердость духа, чтобы попросить ее о сервировке под яблоней и двух лишних тарелках, ведь с продуктами уже начались перебои, но все же я добился своего, а когда мы отобедали, закончил рассказ.

– Итак, сэр, – спросил Крафт, – что показалось вам странным?

Г. М. увлеченно рассматривал рычажок кресла, но теперь поднял проницательные глазки.

– Странным? Ох, сынок, много чего! Во-первых… Но пока что не будем об этом. Есть и другие, не менее любопытные нюансы.

Какое-то время он молчал, потирая большую лысую голову.

– Imprimis[2], джентльмены, зачем кто-то слил из автомобильных баков бензин, а также перерезал телефонный провод?

– Предполагаете, что это сделал убийца? – уточнил я.

– Предполагаю, что это сделал кто угодно. Но с какой целью? Пытался скрыть преступление, которое никто не должен был счесть таковым? Тогда зачем? Вы же не на Северном полюсе. До ближайшего полицейского участка меньше полудюжины миль, и о происшествии непременно узнали бы так или иначе. Зачем акцентировать внимание на вероятности обмана, если все выглядит как самое заурядное двойное самоубийство?

– Все это мог сделать Джонсон.

– Конечно. Но готов поставить полновесные дукаты против старой калоши, что это не так.

– С первым пунктом все ясно. Ну а дальше?

– А дальше все те же глупости. Как говорит наш друг Крафт, убийца мог бы совершить практически идеальное преступление. Но этот тупица выбрасывает пистолет на дороге общественного пользования, где его запросто могут найти. Разве что…

– Что?

Г. М. глубоко задумался.

– Не помешало бы побольше узнать об этом пистолете. К примеру, – он повернулся ко мне и моргнул, – вы, обнаружив, что в баках автомобилей нет бензина, отправились в Линкомб пешим ходом, чтобы позвонить в полицию. Шли, очевидно, по той же самой дороге, где позже мистер Грейндж нашел самозарядный браунинг. Вы его не заметили?

– Нет, но это неудивительно. Ведь я выронил фонарик Уэйнрайтов, и было уже очень темно.

– Ну а вы? – набросился на Крафта Г. М. – Вы приехали туда на машине, полной фараонов. Наверняка со включенными фарами. По вашим словам, добрались до места без пятнадцати час. Мистер Грейндж там еще не проезжал. Хоть вы-то заметили треклятый пистолет?

– Нет. И в этом тоже нет ничего странного. Мы ехали в противоположном направлении, по другой полосе.

– Ф-фух! – Зловещим образом надув щеки, Г. М. недоверчиво уставился на нас, сложил руки на пузе и стал вращать большими пальцами. – Сами понимаете, я ни в чем вас не обвиняю. Мне, гори оно все огнем, всего лишь нужна информация! Далее, предполагаемая предсмертная записка. Она у вас?

Из записной книжки Крафт выудил листок бумаги – как я уже говорил, оторванный от кухонной напоминайки, – с надписью, сделанной прилагавшимся к ней карандашом. В записке значилось: «Джульетта умерла как леди. Я никого не виню. Медлить незачем. Люблю вас всех. Прощайте».

Г. М. зачитал эти слова вслух, и мне пришлось прикрыть глаза рукой. Сэр Генри угрюмо посмотрел на меня:

– Доктор Кроксли, вы видели эту записку?

– Да.

– Это почерк миссис Уэйнрайт?

– И да и нет. Скорее, да. Это почерк миссис Уэйнрайт, охваченной сильнейшими эмоциями.

– Послушайте, доктор. – Г. М. был крайне смущен. – Понимаю, что вам нравилась эта девица. Все эти вопросы я задаю не из любопытства. По-вашему, миссис Уэйнрайт на самом деле собиралась наложить на себя руки?

– Да.

– Если позволите, сэр, – вмешался суперинтендант Крафт, стукнув кулаком по колену, – в том-то и загвоздка. Самая главная загадка, и я никак не могу ее разгадать. Если эти двое и так собирались умереть, зачем их убивать?

Именно об этом задумывался и я, но Г. М. покачал головой:

– Здесь-то как раз ничего странного, сынок. События могли принять иной оборот. Допустим, этим двоим не хватило духу покончить с собой. Такое бывает сплошь и рядом. А затем некто, желающий им смерти, включился в игру и сделал два выстрела. Вот только…

Не переставая хмуриться, он постучал большим и указательным пальцем по записке, словно какая-то смутная мысль терзала его похлеще несварения желудка.

– Посмотрим правде в глаза, – сказал он. – В газетах это легкомысленно называют «преступлением на почве страсти», и не требуется особого ума, чтобы понять мотивы убийцы. Он или – первое – ненавидел миссис Уэйнрайт за роман с Салливаном, или – второе – ненавидел Салливана за роман с миссис Уэйнрайт, причем настолько, чтобы пристукнуть их обоих.

– Похоже на то, сэр, – согласился Крафт.

– Поэтому, нравится нам это или нет, скандала не избежать. Честно говоря, – с обезоруживающей прямотой заметил Г. М., – лично я, как человек низких моральных качеств, обожаю скандалы. Судя по словам доктора, Алек Уэйнрайт считал, что его жена ходила налево задолго до знакомства с ныне покойным Салливаном.

– Она поклялась мне… – начал было я, и Г. М. сочувственно кивнул:

– Да, я помню. И все же хотелось бы услышать показания чуть менее романтичные, наивные и предвзятые, нежели рассказ миссис Уэйнрайт. Когда мы сможем поговорить с ее мужем?

– Об этом придется спросить у Тома. Прямо сейчас? Вряд ли. Да и в ближайшем будущем тоже.

– Тогда скажите, доводилось ли вам слышать что-нибудь о головокружительных любовных приключениях миссис Уэйнрайт?

– Нет, никогда.

– А вам, сынок? – повернулся к суперинтенданту сэр Генри.

– Такое не входит в мои должностные обязанности. – Крафт помолчал. – Но должен признать, что я не слышал ничего, что могло бы скомпрометировать миссис Уэйнрайт. А в местечках вроде нашего, сами понимаете, слухи расползаются как тараканы.

– Что нам надо, – сказал Г. М., возвращая ему предсмертную записку, – так это женский взгляд на ситуацию. Причем взгляд женщины, находящейся в блаженном неведении относительно правил злословия и умеющей держать рот на замке. Почему-то мне очень хочется поговорить вон с той девицей. – Он кивнул в направлении дома Молли Грейндж. – Она производит впечатление особы неглупой и рассудительной и к тому же держит ушки на макушке. Кроме того, небольшой causerie[3] с ее отцом…

– Можем пойти к ней прямо сейчас, – предложил Крафт и сверился с часами. – Дело к вечеру, и мистер Грейндж скоро вернется домой.

Г. М. щелкнул переключателем на боковине кресла-каталки, и в тишине затрещало равномерное «тук-тук-тук» мотора, разнесшееся по всей Хай-стрит. Уши тут же навострились, задрожали хвосты, напряглись собачьи тела, и даже в самых дальних дворах поднялся оглушительный лай. Вызов был принят. Г. М. обвел пространство зловещим взглядом.

– Ах вы, маленькие мерзавцы! – прорычал он и добавил с обидой в голосе: – Послушайте, сынок, я должен выразить протест. Проклятье! Разве нельзя, Исава ради, сделать что-нибудь с этими чертовыми псами?!

Стало очевидно, что иногда общение с великим сэром Генри давалось суперинтенданту Крафту труднее, нежели хотелось бы.

– Все будет в порядке, сэр, если не разгоняться! Вчера, когда вы нарезали восьмерки на лужайке мистера Феррарза, я предупреждал…

– Я парень кроткий, – прервал его Г. М. – Общеизвестно, что я отличаюсь мягким характером и учтивыми манерами, а животных, чтоб их черти драли, люблю не меньше, чем Франциск Ассизский. Но из-за этих верных друзей человека утром я едва не свернул шею. Если мне придется вести расследование, как великому русскому князю, за санями которого гонятся волки, это будет не расследование, а самая натуральная травля.

– Я пойду впереди и буду отгонять собак, – пообещал Крафт.

– И еще одно, – шепотом добавил Г. М., кивая в сторону дома Молли. – Что мы скажем этой девице? Ведь все считают, что произошло двойное самоубийство. Объявим, что на самом деле это было убийство, или придержим туз в рукаве?

– Даже не представляю, как можно сохранить это в тайне, – потер подбородок Крафт. – Так или иначе, в среду будет разбирательство, и если мы хотим узнать что-то заранее…

– В таком случае карты на стол?

– Пожалуй, да.

Будто акробат на пружинной ходуле-пого, Г. М. преодолел кочковатую садовую тропинку и ловко повернул инвалидное кресло в нужном направлении.

Семья Грейндж – отец, мать и дочь – жили в приличном и очень аккуратном доме. Высокие эркерные окна гостиной были открыты. Внутри играли на рояле.

Мы затащили сэра Генри на крыльцо, после чего миловидная и опрятная служанка впустила нас в прихожую, а затем проводила в гостиную. Меблировка этой комнаты с белыми стенами свидетельствовала о достатке и хорошем вкусе. В доме Стива Грейнджа все находилось на своих местах. Удивленная нашим приходом, Молли встала из-за стоявшего в эркере рояля.

Мы – все трое – почувствовали себя не в своей тарелке. Так и хотелось прочистить горло. Наконец я набрался храбрости и заговорил.

– Молли, – сказал я, – сегодня утром вы упоминали, что имеете некоторые соображения насчет недавнего несчастья. Я имею в виду гибель Риты Уэйнрайт и Барри Салливана. Вы хотели что-то мне продемонстрировать.

– Ах, вот вы о чем! – равнодушно произнесла Молли, коснулась клавиши рояля, и тот издал пронзительно высокую ноту. – Я ошиблась, доктор Люк, и… даже рада, что ошиблась. Все это гадко и ужасно.

– Но что вы собирались мне показать?

– Ничего, – ответила Молли. – Всего лишь старую книжку с загадками.

– Ого! – Г. М. оживился, и все мы повернулись к нему, а Молли бросила на него быстрый взгляд, после чего снова нажала на клавишу рояля. – Не думаем ли мы об одной и той же головоломке? Но нам это не поможет, моя дорогая. Слишком просто. Гори оно все огнем, как бы мне хотелось, чтобы все было настолько просто! – простонал Г. М., потрясая кулаком. – И все же любопытно, не думаем ли мы с вами об одной и той же головоломке…

В туманных глубинах моей памяти шевельнулось назойливое воспоминание. Во всей этой истории кто-то еще упоминал о загадках… Но кто? Этого я не помнил.

– Да, мне тоже любопытно, – улыбнулась Молли. – Прошу, присаживайтесь. Я сбегаю за матушкой. Она вышла в сад.

– Мы предпочли бы, чтобы вы этого не делали, – замогильным тоном произнес суперинтендант Крафт. – Цель нашего визита – поговорить с вами наедине.

Молли растерянно усмехнулась:

– Что ж… – Она плюхнулась на рояльную банкетку. – Все равно присаживайтесь! О чем вы хотели поговорить?

– Не возражаете, если мы закроем двери, мисс?

– Нет, вовсе нет. Но что, во имя всего святого…

Торжественно притворив дверь, Крафт осторожно уселся на краешек стула и заговорил все с той же потусторонней серьезностью:

– Мисс, вас ждет серьезное потрясение.

– О чем вы?

– Миссис Уэйнрайт и мистер Салливан не покончили с собой. Не разбились и даже не утонули. Обоих убили, причем преднамеренно.

Тишина. Чуть слышно тикали часы на каминной полке.

Заметно было, что Молли пережила не просто потрясение, а самый натуральный шок. Ее губы разомкнулись, а руки беззвучно легли на клавиши рояля. Взгляд голубых глаз переместился на меня в поисках подтверждения, и я кивнул головой.

– Где? – низким и хриплым голосом спросила Молли.

– На краю обрыва.

– Их… убили? – с недоверием повторила Молли. – На краю обрыва?

При слове «убили» она, изогнув шею, бросила взгляд на занавешенное тюлем окно, словно опасалась, что ее услышат на улице.

– Именно так, мисс.

– Но это невозможно! Они были одни. Других следов там не осталось. По крайней мере, мне так сказали.

– Да, все это нам известно, мисс, – терпеливо произнес Крафт, – но все же их убили. По видимости, это сделал тот, кто умеет летать. Попрошу, чтобы до поры до времени эта информация осталась между нами. Но это истинная правда. И мы подумали, что вы в силах нам помочь.

– Убили… Но как?

– Застрелили. Разве вы не слышали об автоматическом браунинге тридцать второго калибра, найденном…

Тут вмешался Г. М. Он страшно закашлялся и запрокинул голову с видом дракона из диснеевского мультфильма. Молли вздрогнула, и под ее пальцами рояль издал резкие диссонирующие звуки.

– Как и сказал суперинтендант, – мрачно заметил сэр Генри, – вся прелесть ситуации в том, что она совершенно невероятная. В Лондоне у меня есть друг по имени Мастерс. Будь он здесь, с ним случился бы истерический припадок. Приятно, что в здешних местах воспринимают подобные новости спокойнее, чем он.

– Но откуда вы знаете, что их убили? – упорствовала Молли. – Разве такое предположение не выходит за рамки здравого смысла?

– Это долгая история, милочка, и не время ее рассказывать. Поскольку техническая сторона преступления ставит нас в тупик, попробуем взглянуть на дело с другой стороны. Скажите, вы ведь неплохо знали миссис Уэйнрайт?

– Да. Довольно-таки неплохо.

– Она вам нравилась?

Молли взглянула на меня и криво улыбнулась:

– Нет. Не очень. Прошу, поймите меня правильно, я не испытывала к ней неприязни, но временами ее позерство казалось мне довольно глупым. По-моему, она слишком уж строила глазки мужчинам…

– А вы этого не одобряете?

– У меня есть другие, более полезные способы потратить время, – чопорно ответила Молли.

– И что?

– Опять же прошу, поймите меня правильно, – в спешке заговорила Молли. – Я ни в коей мере не порицала Риту. Просто мне казалось, что постоянно думать об этом как-то глупо.

– Постоянно думать об этом? О чем именно?

– О любовных делах, конечно, – порозовела Молли. – Господи, о чем же еще?

– Ну не знаю. Да о чем угодно… Но вот что мне хотелось бы выяснить. Не было ли у миссис Уэйнрайт серьезной внебрачной связи? Еще до Салливана? Поверьте, мы спрашиваем об этом не из праздного любопытства.

Довольно долго Молли обдумывала этот вопрос, водя рукой по клавишам рояля.

– Полагаю, вам требуется честный ответ? – озабоченно уточнила она, а затем подняла глаза. – Он таков: я не знаю. Когда я сказала, что Рита слишком много кокетничала, я не имела в виду, что она бегала за мужчинами. Такого не было. И это имеет значение. Я всегда считала, что она хранила верность мистеру Уэйнрайту. Что конкретно вы хотите узнать?

– Мы ищем мотив, мисс, – вмешался Крафт. – Надо выяснить, не мог ли кто-то настолько любить миссис Уэйнрайт, что слетел с катушек и прикончил обоих, когда этой даме приглянулся другой парень.

Молли изумленно посмотрела на нас.

– Не может быть, – выпалила она, – не может быть, чтобы вы подозревали бедного мистера Уэйнрайта!

Признаюсь, до того момента мысль о любой связи Алека с этим происшествием ни разу не приходила мне в голову. Такова человеческая слепота: чем ближе человек, тем труднее понять, что у него на уме, и подобные выводы, сколь бы логичными они ни казались, остаются скрытыми за ширмой предвзятых идей. Но единственного взгляда на суперинтеданта и сэра Генри оказалось достаточно, чтобы понять, что они не страдают этой разновидностью слепоты.

Суперинтендант Крафт улыбнулся, будто тень отца Гамлета.

– Ну нет, – ответил он. – Ничего подобного мы не думаем, мисс. Поскольку не имеем для этого оснований. В том-то и дело.

– Не понимаю…

– Когда убивают жену, к тому же при подобных обстоятельствах, – продолжил Крафт, – первым делом мы, естественно, хотим разузнать все, что можно, о ее муже.

– Об этом милейшем, приятнейшем старичке?! – воскликнула Молли.

– О любом муже, – ответил Крафт, широким жестом обличая все мужское племя. – Но, по словам доктора Кроксли – и мы ему верим, – в субботу вечером с девяти до девяти тридцати мистер Уэйнрайт ежесекундно находился рядом с ним. И даже если предположить, – тут он с рассеянной улыбкой взглянул на меня, – что после девяти тридцати произошло нечто нелицеприятное – сокрытие улик, подчистка следов и так далее, – доктор Кроксли находился рядом с мистером Уэйнрайтом, покуда тот не лишился чувств. А после этого, если доктор не ошибся с оценкой состояния, мистер Уэйнрайт никак не мог встать с постели.

– Определенно не мог, – подтвердил я. – Готов поклясться на Библии.

– Как видите, – объяснил Крафт, – мы должны сосредоточиться на иной версии. Это не было преступлением ради денег или иной выгоды. Надо найти того, кто ненавидел этих двоих настолько, чтобы убить, причем убить их вместе. Это глубоко личный момент. По нашему мнению, мисс, ответ кроется в романтических приключениях миссис Уэйнрайт.

Чуть раньше вы сказали, что всегда считали, будто миссис Уэйнрайт хранила верность мужу. Но прозвучало это без особой уверенности. Если вы в силах что-то рассказать, мисс, должен напомнить, что ваш долг – поделиться этой информацией. Итак, вам есть что добавить?

Молли неприязненно поморщилась. Опустив глаза, она взяла пару аккордов, но почти неслышно, будто опасалась нажимать на клавиши в полную силу. На лице у нее я прочел сомнение, нерешительность и неловкость.

Затем она глубоко вздохнула и подняла голову:

– Есть ли что добавить? Боюсь, что да.

Глава восьмая

– Неприятно об этом рассказывать, – жалобно начала Молли, чуть пожав плечами, – поскольку может показаться, что я подглядывала. Но это не так. Все получилось случайно. И я готова повторить эти слова перед присяжными.

– Мы вас слушаем, мисс.

– Дело было весной. В апреле или около того, точно не помню. В воскресенье я вышла на прогулку. Знаете переулок, ведущий от главной дороги к Пекарскому мосту, что находится милях в трех отсюда?

Суперинтендант Крафт открыл было рот, чтобы ответить, но потом лишь кивнул.

– Я свернула в этот переулок, намереваясь дойти до Пекарского моста, а затем кружным путем вернуться в Линкомб. Шла я довольно быстро, поскольку начинало смеркаться. День был сырой; деревья только-только начинали зеленеть. В двух сотнях ярдов от перекрестка есть каменный домик, что-то вроде мастерской. Много лет назад там работал какой-то художник, но довольно давно этот домик пустует. Вы его знаете?

– Да, мисс.

– Ярдах в тридцати от него я заметила, что рядом с ним припаркован автомобиль. Это был «Ягуар-СС» Риты, хотя в тот момент я этого не поняла. Здание давно пришло в упадок; стеклянная крыша была разбита. В дверях стояли двое людей, отчасти внутри, отчасти снаружи: женщина в ярко-красном джемпере – если бы не этот цвет, в сумерках я вообще ее не заметила бы – и мужчина. Не знаю кто и даже не могу описать его внешность, поскольку он стоял в прихожей.

Женщина обнимала его. Простите, но именно это я и видела, – с вызовом добавила Молли. – Наконец женщина отпрянула, но даже тогда я не разглядела ее. По грязи она пробежала к машине и села за руль. Завелся мотор, под выхлопной трубой взметнулись прошлогодние листья. Машина развернулась и направилась в мою сторону. Тут-то я и поняла, что за рулем Рита.

Меня она не видела. Вряд ли она вообще хоть что-то замечала. Вид у нее был… скажем так, взъерошенный и безумный. А выражение лица такое страдальческое, будто она ненавидела сама себя. Автомобиль промчался мимо. Окликнуть Риту я не успела, да и не собиралась этого делать. Подумала: вернуться или пойти дальше, но решила, что, если вернусь, это будет выглядеть подозрительно. Того мужчину я больше не видела.

Вот и все, что я могу рассказать. Понимаю, это немного и вряд ли что-то доказывает. Но вы спросили, не было ли в жизни Риты человека, о котором мы не знаем. Получается, что такой человек есть. Вернее, был…

Крафт достал блокнот – похоже, Молли это не понравилось – и записал десяток слов.

– Понятно, мисс, – произнес он казенным тоном. – Значит, дело было в переулке, ведущем к Пекарскому мосту? Примерно в полумиле от дома Уэйнрайтов?

– Совершенно верно.

– Вы, случайно, не могли бы описать этого мужчину?

– Нет. Я видела всего лишь тень и две руки.

– Молодой или старый? Толстый или тощий? Высокий или нет? Что-нибудь в этом роде?

– Простите, – сказала Молли, – но больше мне добавить нечего.

– А вы не слышали… Да. Пожалуй, придется затронуть этот аспект. Вы не слышали сплетен о связи миссис Уэйнрайт с кем-то из местных?

– Нет, никогда, – покачала головой Молли.

Несколько минут Г. М. сидел в полной неподвижности, с закрытыми глазами, опустив уголки рта. Он походил на приунывшего Гаргантюа.

– Послушайте-ка, – наконец сказал он. – Мы много чего узнали о миссис Уэйнрайт. Но не могли бы вы рассказать что-нибудь о Салливане? К примеру, каково его настоящее имя?

На сей раз он сумел удивить не только Молли, но и меня, и даже суперинтенданта Крафта.

– Настоящее имя? – переспросила Молли. – Барри Салливан. Разве нет?

– Ваше поколение ничего не смыслит в театре, – сказал Г. М. – Настолько, что будь у меня волосы, мигом поседели бы. Ох, милочка! Что бы вы подумали о современном актере, наберись он наглости назваться Дэвидом Гарриком[4] или Эдмундом Кином?[5]

– Подумала бы, – ответила по глубоком размышлении Молли, – что это сценический псевдоним.

– Вот-вот. А настоящий, реальный Барри Салливан был выдающимся актером-романтиком девятнадцатого века. Обратите внимание: нельзя исключать, что это совпадение, что некая миссис Салливан действительно назвала своего симпатичного сына Барри. Но, принимая во внимание его связь со сценой, этот момент не мешало бы изучить получше.

Г. М. задумался, а затем продолжил:

– Если, по-вашему, в этом что-то есть, всегда можно навести справки в Лондоне, в американском консульстве. Или, допустим, в профсоюзе актеров. Или даже там, где Салливан работал продавцом автомобилей.

– Я уже дал телеграмму в Управление уголовных расследований, – кивнул Крафт. – Об этом расскажу позже.

К моему удивлению, обычно спокойное лицо суперинтенданта налилось кровью, и он беспрестанно покашливал. Казалось, его нисколько не интересует Барри Салливан.

– Скажите, мисс, вы уверены, что описанные события произошли в переулке, ведущем к Пекарскому мосту?

– Господи боже! – Молли распахнула глаза. – Ну конечно уверена! Я прожила здесь всю жизнь!

– А ваш отец? Он ничего не говорил – вчера или сегодня?

– Отец? – оторопела Молли.

– Не рассказывал, как в субботу ночью на главной дороге, в десяти футах от упомянутого переулка, он нашел самозарядный пистолет?

На сей раз в изумление нас вверг суперинтендант. Г. М. разразился злобной бранью – на мой старомодный взгляд, весьма неуместной в присутствии девушки вроде Молли. Услышав его тираду, Молли настолько растерялась, что Крафт поспешил объяснить, как было дело.

– Нет, дома он ничего не говорил. Да и, пожалуй, не стал бы об этом упоминать. Нам с мамой он почти ничего не рассказывает.

– У него не было причин заподозрить неладное, мисс, – указал суперинтендант. – До сегодняшнего утра, причем позднего, мы и сами не знали, что из этого пистолета застрелили миссис Уэйнрайт и мистера Салливана.

– Отец страшно рассердится, когда узнает об этом! – вспыхнула Молли.

– Рассердится? С чего бы?

– Он терпеть не может оказываться в подобных ситуациях. Даже в роли «человека, нашедшего пистолет», – резко произнесла Молли. – Говорит, что практике солиситора вредит едва ли не все на свете. А когда узнает, что я рассказывала о бедной Рите, пусть даже теперь она мертва…

В дверь постучали. В гостиную заглянула опрятная служанка.

– Не подать ли чаю, мисс Молли? – спросила она. – Мистер Грейндж только что вернулся домой.

Стив Грейндж был – правильнее сказать «является», но пускай время повествования остается прошедшим – стройным жилистым мужчиной пятидесяти пяти лет, с прямой спиной, пружинистой походкой и безупречными манерами сдержанного и уверенного в себе человека. Его костистое, резко очерченное лицо нельзя было назвать неприятным. Черные, едва начавшие седеть волосы контрастировали с морщинистой кожей. Стив носил тоненькие седоватые усы и одевался настолько безупречно, что мог бы претендовать на звание местного щеголя. Он вошел в гостиную с вечерней газетой в руке, и Крафт сразу выложил ему новости.

– О господи! – сказал мистер Грейндж. – О господи…

Какое-то время он смотрел на нас с недоверием в темно-серых глазах, похлопывая свернутой газетой по левой ладони, а затем развернулся к Молли:

– Где твоя мать, дорогая?

– В саду. Она…

– Тебе лучше пойти к ней. И скажи Глэдис, чтобы не торопилась с вечерним чаем.

– Если ты не против, папа, я предпочла бы…

– Ступай к маме, милая. Нам с джентльменами надо поговорить.

Молли безропотно удалилась. Продолжая энергично хлопать газетой по левой ладони, Стив сверлил нас взглядом умных глаз. Затем он осмотрел комнату, нахмурился и решительно опустился в кресло напротив.

– Весьма неловко, – заявил он, сопроводив эти слова легким взмахом костлявой руки. – Да, неприятно. Но и неловко. Просто чудо, что вы вообще нашли тела.

– Я думал о том же, сэр, – кивнул Крафт. – С этими прибрежными течениями, ну и так далее. Но все же тела мы нашли. Равно как и пистолет. Благодаря вам.

Стив нахмурился пуще прежнего.

– Да. Честно говоря, – с напором произнес он, – имей я хоть малейшее представление, что это за пистолет, вряд ли сдал бы его в полицию. Пусть я пренебрег бы гражданским долгом, но как есть, так есть. – Он забарабанил по мягкому подлокотнику кресла ухоженными пальцами. – Проблемы! Теперь у всех появились проблемы.

– Я хотел спросить, сэр, не могли бы вы рассказать что-нибудь об этом пистолете?

– Послушайте, суперинтендант, – сказал Стив, и его холодный тон, как обычно, возымел надлежащий эффект. – Вы же не считаете, что я как-то замешан в этом убийстве, верно?

– Нет-нет, сэр, я всего лишь…

– Приятно слышать. Очень приятно. – От улыбки Стива повеяло зимней стужей. – Вы нашли тела. Ну что же! Без пистолета вы до сих пор считали бы, что произошло двойное самоубийство, а мнение изменили, только получив в свое распоряжение браунинг. Будь я связан с убийством этих двоих, разве стал бы любезно отдавать вам пистолет?

– Не думаю, – усмехнулся Крафт. – Но дело в том, что вы возглавляете добровольцев местной обороны – (так поначалу называлось ополчение) – и нельзя исключать, что пистолет вам знаком.

– Трудно сказать… Опознать его я точно не в силах. Вы же обратили внимание, что у него спилен регистрационный номер?

– Да, сэр.

– Честно говоря, суперинтендант, – и поправьте, если я ошибаюсь, – вряд ли вы сумеете отследить этот браунинг. В старые добрые времена, когда покупателей огнестрельного оружия обязывали предъявить лицензию, это было бы несложно проверить. Но теперь? Когда оружие раздают практически всем и каждому?

Недовольство Стива усиливалось. Он облокотился на мягкие ручки кресла, свел ладони так, что кончики пальцев касались друг друга, и прикрыл глаза. Я всегда считал это нарочитой манерностью, призванной впечатлить собеседника, но Стив так давно вел себя подобным образом, что вряд ли представлял, сколь помпезно это выглядело со стороны.

– Я заметил, что у армейских офицеров имеется прискорбная привычка, – продолжил он. – В ресторане, клубе или театре они нередко снимают портупею с кобурой и оставляют ее висеть на самом видном месте, в гардеробе или где-то еще, а пистолеты у них самых разных образцов и калибров. Почему их не воруют сплошь и рядом…

– По-вашему, пистолет могли украсть?

– Не знаю. Просто размышляю вслух. – Стив слегка наклонил голову и добавил уже менее холодным тоном: – А это, полагаю, прославленный сэр Генри Мерривейл?

– Угу, – подтвердил Г. М., продолжая старательно косить глаза на стоявший перед ним костыль.

– Счастлив видеть вас в моем доме, сэр Генри. Наш общий друг много о вас рассказывал.

– Да ну? И кто же он, этот друг?

– Лорд Блэклок, мой клиент, – не без самодовольства ответил Стив.

– Старина Блэки? – заинтересовался Г. М. – Как он поживает?

– Боюсь, со здоровьем у него не все в порядке. – Стив устроился поудобнее, готовясь к приятному разговору о великих людях. – Нет, не всё.

– Еще бы! – заметно потеплел Г. М. – Он сильно изменился с тех пор, как пожил в Нью-Йорке, где пристрастился к денатурату, предназначенному для розжига спиртовок.

– Неужели? – отозвался после недолгой паузы Стив. – Не могу сказать, что замечал за ним… ну, вы понимаете, склонность к пьянству.

– Это из-за жены! – заявил Г. М. и объяснил нам с Крафтом: – Его старуха – первейшая стерва на западном берегу Бристольского залива, но умеет держать Блэки в ежовых рукавицах.

Судя по лицу, Стив начинал жалеть, что сменил тему разговора.

– Как бы то ни было, – решительно сказал он, – лорд Блэклок очень вами недоволен.

– Недоволен? Старина Блэки? Почему?

– Полагаю, – улыбнулся Стив, – он пригласил вас провести некоторую часть лета у него в усадьбе. А вместо этого вы решили остановиться у… как бишь его? – прищелкнул он пальцами, хотя прекрасно знал имя человека, о котором говорил.

– Пол Феррарз?

– Вот именно, – подтвердил Стив. – Я о художнике.

– Не понимаю, с какого рожна я не должен гостить у этого парнишки, – сказал Г. М. – Он рисует мой портрет!

Повисла тишина. Сэр Генри озабоченно поправил очки и с подозрительным видом обвел глазами всех присутствующих, каждого по очереди, сосредоточенно пытаясь найти на лицах хотя бы тень улыбки.

– Кто из вас, – с вызовом прогремел он, – кто озвучит причину, по которой мне не следовало заказывать портрет? Причину, по которой мне нельзя этого делать? Ну?!

По-моему, такая причина имелась – в первую очередь эстетическая, – но мне достало тактичности не упоминать о ней.

– Этот парнишка, – продолжил Г. М., – приятель моей младшей дочери. Написал мне самое оскорбительное письмо из всех, что я получал, а получал я их немало. Сказал, что такой потешной физиономии, как у меня, он не видел даже во время учебы в Париже и надо бы запечатлеть ее для потомков. Было так обидно, что я приехал из чистого любопытства.

– И остались?

– Конечно. Отдам парню должное: он меня не приукрашивает. Портрет получается отменный, и я намерен его купить. Но он еще не закончен, поскольку из-за одной трусливой сволочи со мной приключилось вот что. – Он высунул ногу из-под покрывала. – Я хотел позировать стоя, а теперь стоять мне почти нельзя. – Г. М. шмыгнул носом и скромно добавил: – Пол изображает меня римским сенатором.

Такого не стерпел даже суперинтендант Крафт.

– Кем-кем, сэр?!

– Римским сенатором, – повторил сэр Генри. Пару секунд он придирчиво смотрел на Крафта, а затем проиллюстрировал сказанное, приняв неописуемо достойный вид и забросив за плечо край воображаемой тоги.

– Понятно, – ровным тоном произнес Стив Грейндж. – Полагаю, мистер Феррарз добился некоторых успехов.

– Он вам не нравится, верно?

– Боюсь, сэр Генри, что недостаточно хорошо знаком с ним, чтобы испытывать к этому человеку симпатию или неприязнь. Пусть я старомодный семьянин, но мне не по душе все то, что принято называть богемным образом жизни. Только и всего.

– Как вы относились к миссис Уэйнрайт?

Стив поднялся на ноги, подошел к эркерному окну позади рояля, сдвинул тюль в сторону и выглянул на улицу. По пути, заметил я, он глянул в зеркало. Стив не был лишен присущего всем нам тщеславия.

– Больше года назад между мной и миссис Уэйнрайт произошла весьма серьезная ссора, – ответил он. – Любой подтвердит мои слова. С тех пор мы не разговаривали.

Затем он встал спиной к окну и решительно продолжил:

– Суть этой ссоры должна остаться в секрете. Миссис Уэйнрайт хотела, чтобы я оказал ей некие профессиональные услуги, но я счел ее просьбу неэтичной. Вот и все, что я могу сказать.

Я не одобрял их с Молли общения и настойчиво советовал дочери его прекратить. Поймите меня правильно, Молли самостоятельная девушка. Она сама себя обеспечивает и, в пределах разумного, имеет право на то, чтобы никто не вмешивался в ее дела. Но образ жизни Уэйнрайт, равно как и богемный, вовсе не привлекает меня. Я очень внимательно отношусь к тем, кто приходит к нам домой повидаться с Молли. И не устану этого повторять.

Тут я не мог не выразить протеста.

– Погодите, – с жаром сказал я. – Что вы имеете в виду под «образом жизни Уэйнрайт»? Нельзя же назвать субботний бридж или червы богемными развлечениями, верно? Проклятье, даже я играю в эти игры!

– Под «образом жизни Уэйнрайт», доктор Люк, – улыбнулся Стив, – я имею в виду отношения между миссис Уэйнрайт и ее юными обожателями.

– Именно так, сэр. – Суперинтендант Крафт откашлялся. – В этом преступлении мы ищем мужчину. Мужчину, которого ваша дочь видела с миссис Уэйнрайт в старой каменной мастерской, что стоит в переулке, ведущем к Пекарскому мосту.

Кожа на щеках и подбородке Стива натянулась, будто его аскетическое лицо с высокими скулами затвердело изнутри. Но ответил он мягко и спокойно:

– Зря Молли рассказала об этом случае. Это неосмотрительно и, быть может, даже дает основания для судебного иска.

– Вы не сомневаетесь в ее словах?

– Вовсе нет. Хотя иной раз мне кажется, что у нее слишком богатое воображение. – Стив потер подбородок. – Что касается случая в мастерской, это мог быть более или менее невинный флирт…

– Который привел к убийству? – осведомился Г. М.

– Если позволите, джентльмены, я выскажусь с позиции юриста. – Стив вернулся в кресло, устроился поудобнее и продолжил, постукивая пальцами левой руки о пальцы правой. – Вам не доказать, что в этом деле фигурировал мужчина. Скажу больше. Пытаясь выставить этот случай убийством, вы напрасно тратите время. Это было двойное самоубийство, и любое жюри присяжных при коронере признает его таковым.

Крафт начал было возражать, но Стив остановил его, подняв руку. Под ниточкой усов играла улыбка, не затрагивая глаз. Лицо хозяина дома оставалось серьезным и глубокомысленным. Я мог бы поклясться, что он искренне верит каждому своему слову.

– Чем больше я размышляю о случившемся, джентльмены, тем сильнее утверждаюсь в мысли, что это и впрямь было двойное самоубийство, – твердо произнес он. – На каких уликах основана ваша версия об убийстве? Таких улик две. Во-первых, это отсутствие следов пороха на руках обеих жертв. Во-вторых, пистолет, обнаруженный в некотором отдалении от утеса. Верно?

– Да, сэр, – подтвердил Крафт. – И этого мне достаточно.

– Что ж, давайте посмотрим. – Стив откинул голову на спинку кресла. – Возьмем чисто гипотетический случай. Миссис Уэйнрайт и мистер Салливан решили покончить с собой. Салливан раздобыл самозарядный пистолет. Оба выходят на край обрыва. Сперва Салливан убивает даму, а затем себя. А на правой руке у него – что? Перчатка?

В белой гостиной стало очень тихо, если не считать тиканья часов. Наконец я заговорил:

– Перчатка на руке? Чтобы застрелиться?

Не успел я вымолвить эти слова, как вспомнил несколько статей из справочников по судебной медицине, а также случаев из собственной врачебной практики, и эти яркие воспоминания изрядно меня взволновали.

– Не будем забывать о привычках самоубийц, – продолжил Стив Грейндж. – Такой человек пойдет на любые ухищрения, лишь бы не причинить себе боль. Если он решил повеситься, то, как правило, намылит веревку. Никогда – или почти никогда – самоубийца не стреляет себе в глаз, хотя это вернейший способ покончить с собой. Ну и вспомним о подушке в духовом шкафу, чтобы голове не было жестко.

У пистолета имеется особенность. Он дает обратную вспышку. Причем не исключена возможность получения ожога. Прежде чем застрелиться, Салливан должен был убить миссис Уэйнрайт. Надел ли он перчатку? По-моему, это вполне естественно. Вернее, трудно поверить, что Салливан ее не надел.

Сэр Генри и Крафт промолчали, хотя на лице последнего я отметил озадаченное выражение, и суперинтендант едва заметно кивнул.

Стив Грейндж указал на книжный шкаф у дальней стены и, будто извиняясь, сообщил:

– Видите ли, мы зачитываемся детективами. Позвольте продолжить. Правда ли, суперинтендант, что выброшенные на берег трупы зачастую лишены почти всей – если не всей – одежды?

Крафт утвердительно хмыкнул и сверился с записной книжкой. Его стеклянный глаз удивительным образом приобрел еще менее естественный вид.

– Да, верно, – признал суперинтендант. – Я видел пару-тройку совершенно обнаженных трупов, вынесенных морем на берег. Правда, все они были в обуви. Обувь всегда остается на ногах, поскольку выделанная кожа имеет свойство съеживаться. Миссис Уэйнрайт и мистер Салливан были полностью одеты, хотя по большей части одежда оказалась изорвана. Но вы хотите сказать, что первым делом с руки сорвало поврежденную перчатку?

– Именно это я и имею в виду.

Тут Стив умолк, пытаясь закусить тонкий ус.

– Простите, – холодно сказал он после паузы, – следующий аргумент мне неприятен. Я обижу старого друга. Но ничего не поделаешь. – Он посмотрел мне в глаза и учтиво произнес: – Доктор Люк, давайте по справедливости: помимо следов миссис Уэйнрайт и мистера Салливана, там остались только ваши следы. Всем известно, что вы симпатизировали Рите. И не хотели бы – признайте! – не хотели бы мириться с мыслью, что она покончила с собой из-за неверности мужу.

Пистолет, должно быть, упал на крошечный полукруг жесткой травы на краю «Прыжка влюбленных». Вы лежали там, вытянувшись во весь рост, заглядывая в пропасть, и могли бы дотянуться до браунинга тростью и подтащить его к себе. Да ну к черту, ведь так оно и было! Вы унесли пистолет с собой и бросили его на дороге, когда возвращались домой, чтобы вызвать полицию.

И опять Стив посмотрел на меня с искренним неодобрением, но в то же время и с глубоким состраданием, а затем повернулся к остальным. Подался вперед, примирительно поднял ладони, и на лбу у него проступили горизонтальные морщины.

– Говорите что угодно, джентльмены, но других объяснений быть не может, – объявил солиситор.

Тут Г. М. посмотрел на него с каким-то странным любопытством.

– И только эту версию примет жюри присяжных при коронере. Разве у вас есть сомнения? К тому же мое предположение соответствует истине, что подтверждается предсмертной запиской, а также твердыми фактами. Всем нам нравится доктор Люк…

Крафт хмыкнул.

– …И мы понимаем, что он руководствовался благими намерениями. Но подумайте, насколько это опасно! – возопил Стив. – Насколько несправедливо! Всего этого неприятного скандала, всей этой травли совершенно невинных людей можно избежать, если доктор Люк признает, что солгал из самых добрых побуждений.

В очередной раз наступила тишина. Крафт распрямился во весь свой длинный рост и уставился на меня сверху вниз. Все трое смотрели на меня со значением, и нельзя было не понять, что у них на уме.

– Но я этого не делал! – непроизвольно выкрикнул я.

Как объяснить? Как объяснить, что я предпочел бы, чтобы все было именно так? Что с радостью солгал бы, принеси это хоть какую-то пользу? Но речь шла об убийстве – убийстве друга, а за это положено мстить.

– Не делали, сэр? – каким-то странным тоном протянул суперинтендант Крафт.

– Нет!

– Люк, дорогой мой старина! – воскликнул Стив. – Не забывайте о состоянии вашего здоровья!

– Проклятье! К черту состояние моего здоровья! Умереть мне на этом месте, – (тут Стив протестующе поднял руку), – если я сказал хоть слово лжи. Богом клянусь, я не собираюсь никого травить. И не хочу раздувать скандал, ведь я терпеть не могу скандалы. Но правда есть правда, и против нее не попрешь!

Крафт тронул меня за плечо.

– Ну хорошо, доктор, – сказал он дружелюбно, отчего эти слова обрели исключительно зловещий смысл. – Раз уж вы настаиваете, так тому и быть. Давайте выйдем и все обсудим, хорошо?

– Говорю же…

– Если только мистер Грейндж не хочет что-то добавить.

– Боюсь, добавить нечего. – Стив встал. – Останетесь на чай?

На отказ он отреагировал с очевидным облегчением.

– Что ж… Думаю, вы правы. Пожалуй, доктору стоит вернуться домой и прилечь. Когда состоится разбирательство?

– Послезавтра, – ответил Крафт. – В Линтоне.

– Ага! – кивнул Стив и сверился с часами. – Я переговорю с мистером Рейкисом. Он же коронер, верно? Мы большие друзья. Передам ему парочку соображений. Уверен, он сумеет сделать так, чтобы присяжные пришли к верному выводу. Доброго вечера, джентльмены, самого доброго вечера. Сегодня с моих плеч упадет тяжкий груз.

Пока мы выкатывали сэра Генри на улицу, Стив стоял у двери, беспечно сунув руки в карманы, и легкий ветер ворошил его волосы.

Глава девятая

– Говорю в пятнадцатый и последний раз, суперинтендант Крафт, я этого не делал!

– Но вы же слышали, что сказал мистер Грейндж, доктор. Все это могло произойти только так, и не иначе.

– Но еще утром вы были уверены, что имеете дело с убийством!

– Ох! Только потому, что мне не хватило ума выдвинуть более подходящую версию. Ну же, перестаньте.

Терпение Крафта, по всей видимости, подходило к концу. Мы с ним находились на переднем сиденье большого полицейского автомобиля, и тот катил по главной дороге в направлении дома Уэйнрайтов.

Сзади мы разместили сэра Генри и его кресло; последнее кое-как впихнули в багажник, а Г. М. раскинулся на сиденье, сложив толстые руки на бочкообразной груди. Верх автомобиля был опущен, и от встречного ветра два крошечных пучка волос у него на висках вздыбились, будто рога. Две мили, а то и больше, он не произносил ни слова. Зато суперинтендант Крафт говорил за двоих.

– Все сходится. Разве вы не понимаете? – настаивал он и косился на меня здоровым глазом. – Эту версию невозможно оспорить. Три комплекта следов, – он оттопырил три пальца, – ведущих к самому обрыву…

– Лучше держитесь за баранку.

– Да, хорошо. Следы миссис Уэйнрайт и мистера Салливана обрываются у полоски травы шириной примерно четыре фута; больше там ничего не растет. Ваши заканчиваются там, где вы шлепнулись на землю и поползли в сторону пропасти. Совершенно верно, следы параллельные. Как верно и то, что ваши находятся в шести футах от их следов.

– Вот видите?!

– Но, – указал Крафт, – вы слышали, что сказал мистер Грейндж. Пистолет упал на траву, и вы могли дотянуться до него тростью…

– Какой еще тростью? Я не ношу с собой трости. Спросите кого угодно. По-вашему, я иссохшая старая развалина, стоящая одной ногой в могиле?

Тут с заднего сиденья отчетливо донеслось одобрительное пофыркивание, но мысли Крафта были заняты другим. Он внимательно смотрел на дорогу.

– Кстати, доктор, я только что вспомнил. – Суперинтендант откашлялся. – Когда в прошлом январе разболелся наш малыш, вы приезжали к нему три недели кряду. Почти каждый вечер. А счет так и не прислали. Сколько мы вам должны? Хотя бы приблизительно?

Столь внезапная перемена в разговоре поставила меня в тупик. Меньше всего в тот момент меня интересовали денежные вопросы.

– Дорогой мой Крафт, какого черта! Откуда мне знать? Мне некогда думать о подобной ерунде. Спросите у Тома. Может, он подскажет.

– Или нет, – возразил Крафт. – Судя по всему, он такой же полоумный, как и его папаша. И зачастую тоже не присылает счетов, а если присылает, то не тем людям. Я же хочу сделать как лучше!

– Послушайте, в деньгах я не нуждаюсь.

Крафт крепче прежнего вцепился в рулевое колесо.

– Допустим; но будь я проклят, если вам не потребуется помощь. И еще какая! В среду будет разбирательство. Впрочем, вы и сами это знаете. И вам предстоит дать показания под присягой. Вы же в курсе?

– Естественно.

– Вы расскажете ту же историю, что и нам?

– Почему нет? Повторяю, это правда!

– Поймите, – сказал Крафт, – присяжные почти наверняка признают, что это было двойное самоубийство. Он убивает ее, а затем себя. В таком случае в протокол непременно внесут пункт о том, что вы уничтожили улики. И тогда – теперь-то понимаете? – нам придется арестовать вас за лжесвидетельство.

Признаться, эта дивная мысль еще не приходила мне в голову.

Я уже не в том возрасте, когда человек готов пострадать за правду. Те, кто помоложе, считают это проявлением благородства, хотя я не вполне понимаю почему. Подобно Галилею, я охотно упаду на колени и заявлю, что Земля находится в полной неподвижности, если это будет способствовать миру и покою. Но смерть Риты я принял слишком близко к сердцу.

– То есть, – произнес я, – вы не хотите брать под арест человека, которому должны денег?

– В общем и целом, да, – признал Крафт. – Скажите правду, и все мы избежим серьезных неприятностей.

– Богом клянусь, обещаю говорить правду, только правду и ничего, кроме правды.

Крафт окинул меня подозрительным взглядом. Заметно было, что он основательно сбит с толку. Ведь суперинтендант знал, что у меня нет привычки лгать. Но очевидные факты доказывали обратное. Я его не виню. На месте Крафта я и сам себе не поверил бы.

Он глянул на заднее сиденье:

– Ну а вы как считаете, сэр? По-моему, мистер Грейндж прав и это единственная приемлемая версия.

– Ну… – проворчал Г. М. – Именно слова «единственная версия» заставляют меня усомниться в ней.

– Усомниться? Потому что она единственная?

– Да, – без затей ответил Г. М. – Вот бы Мастерса сюда. Посмотрел бы я на него при словах «единственная версия»!

– Но разве вы слышали об убийцах, способных летать?

– Ох, сынок! Чего я только не повидал! Видел мертвеца, который в то же время не был мертв. Видел человека, одними и теми же руками оставляющего два разных комплекта отпечатков. Видел, как отравитель добавил атропин в чистый бокал, к которому никто не прикасался, – фыркнул Г. М. – Что до летающего убийцы, однажды мне встретится и такой фрукт. Почему бы и нет? Просто чтобы закрыть вопрос и отправить старика на свалку.

– На свалку? В смысле?

– Долго объяснять, – рыкнул Г. М. и уставился на меня. – В общем, так, доктор. Давайте предположим, что вы говорите правду.

– Спасибо.

– Когда в субботу вы подошли к краю обрыва, не случилось ли вам заметить в траве пистолет?

– Нет.

– И все же допустим, что он там был. Вы бы его заметили?

– Не знаю. – Перед глазами вновь появились яркие болезненные образы. – Я слишком нервничал, чтобы присматриваться. По-моему, пистолета там не было, но поклясться не могу.

– Что ж, зайдем с другой стороны. – Г. М. расцепил руки и указал на Крафта. – Самозарядный пистолет выбрасывает стреляные гильзы. Ваши фараоны их нашли?

– Нет. Но, как понимаете…

– Да понимаю, понимаю! Еще одна лекция по азам криминалистики? Стреляные гильзы не просто выкатываются из магазина. Они вылетают вверх и вправо. Вероятно, они укатились в море. Вы не смотрели внизу, у подножия утеса? – спросил Г. М.

– Нет, сэр. Той ночью был тридцатифутовый прилив, и я знал, что трупы унесло волнами. Ну а найти две медные гильзочки…

– И все же – вы искали?

– Нет, сэр. – Крафт помолчал. – Раз уж речь зашла об азах криминалистики… Что скажете насчет мистера Грейнджа и его дочери?

– Девица мне очень понравилась. Хотя, видите ли, я имею обыкновение не верить представительницам женского племени, когда они жарко заявляют, что вовсе не интересуются противоположным полом. Обычно это означает, что очень даже интересуются, но этого не показывают. Как в случае…

Г. М. ненадолго закрыл глаза. Уголки его рта опустились. Затем он снова сложил руки на животе, откинулся на спинку сиденья и устремил взгляд на дорогу. Наконец он заговорил, но уже мягче:

– Скажите, сынок, этот переулок, что ведет к Пекарскому мосту… Он где-то рядом? Страшно хочется взглянуть на мастерскую, где миссис Уэйнрайт обнималась с мужчиной.

– Да, он чуть дальше, – удивленно ответил Крафт. – Можем заехать, если хотите.

– В таком случае вперед. Но заметьте, – раздраженно бросил Г. М., – я не имею ни малейшего понятия, что мы там найдем, увидим или узнаем. Быть может, ничего. Но я весь извелся от желания там побывать.

Дорога к Пекарскому мосту, что вьется по сельской местности и, срезая дистанцию, выходит на шоссе, ведущее к Барнстаплу, представляет собой нечто большее, нежели узенький переулок. Оттуда также можно проехать к эксмурским верещатникам. Когда мы свернули на эту улочку – грунтовку, обрамленную высокими тротуарами, – было шесть вечера. Сквозь высокие, тонкие, местами поросшие мхом деревья проникал мягкий, рассеянный солнечный свет. Казалось, дорога поглотила наш автомобиль. По мертвой листве стремглав пронесся какой-то зверек. Проехав ярдов пятьдесят, Крафт ударил по тормозам и пробурчал:

– Вот те на!

Навстречу нам под сводами деревьев шагал невысокий пожилой человек в широкополой шляпе, порыжевшем костюме и грязной, застегнутой на все пуговицы рубашке без галстука. На его лице выделялись пышные седые усы, отчасти побуревшие от табака. Тяжело ступая, он что-то тихо бормотал – по всей видимости, обращаясь к деревьям.

– Ну и встреча… – заметил Крафт. – Этот субъект – Вилли Джонсон.

– Да что вы? Тот садовник, которого уволила Рита Уэйнрайт? Ну-ка, остановите его, сынок. Послушаем, что он скажет.

Но в этом не было необходимости. Заметив нас, мистер Джонсон остановился сам. Замер, будто загипнотизированный. Затем он с достоинством приблизился, помахивая ротанговым стеком, который выдавал в бывшем садовнике джентльмена и даже денди. От мистера Джонсона разило пивным духом. Он не был пьян, но накачался пивом под завязку, и теперь этот напиток циркулировал по его венам и плескался в глазах. Вытянув из-под воротника тонкую шею, мистер Джонсон обратился к суперинтенданту:

– Хочу, того-этого, жалобу оформить!

– Послушайте, Вилли, – терпеливо, но устало ответил Крафт, – линтонский сержант говорит, что ему уже надоели ваши жалобы.

– Но не эта, эта еще нет. Хочу пожаловаться на… – Мистер Джонсон призадумался. – На кражу. Да, сэр, на кражу. Он его украл.

– Кто украл? Что украл?

– О-хо-хо… – выдохнул мистер Джонсон, будто говорил о необычайно прискорбном событии, после чего поднял стек, намереваясь похлопать себя по кончику носа, но, к его неудовольствию, из этой затеи ничего не вышло. – Четырехфутовый в длину, а он его украл. Этот джентльмен еще попляшет у меня, ох как попляшет!

– Кто попляшет?

– Этот мистер Уэйнрайт, у которого жена умерла. Красавица была, глаз не отвести. Все его жалеют, но вот что я вам скажу: когда он думает, что его никто не видит, по физиономии сразу ясно, какой он хитрюга!

– Вы пьяны, Вилли. Зайдите ко мне, когда протрезвеете. Хочу задать несколько вопросов.

Мистер Джонсон стал горячо доказывать, что не пьян, но тут вмешался сэр Генри:

– Скажите, сынок, вы же не первый год в этих краях?

Этот вопрос задел местечковую гордость нашего информатора, и тот заявил, что живет здесь двадцать… нет, тридцать… вернее сказать, пятьдесят лет.

– Знаете мастерскую чуть дальше по этой дороге? Да? И кому она принадлежит?

– Раньше принадлежала одному старику, мистеру Джиму Уэзерстоуну, – тут же ответил мистер Джонсон, – но он умер то ли восемь, то ли десять лет назад. И это он пустил к себе того художника, что покончил с собой, как это у них водится.

– Понятно; но кому она принадлежит сейчас?

– Перешла в собственность округа. Юристы постарались, и все такое прочее. Да и кто захотел бы там жить? Без канализации, да и после самоубийцы этого, ну и так далее… – Мистер Джонсон сплюнул на дорогу. – Сотня фунтов на ремонт, да и кто там жить захотел бы?

Г. М. порылся в кармане в поисках какой-нибудь мелочи, чтобы вознаградить садовника за информацию, но нашел только купюру достоинством в десять шиллингов, которую и протянул Джонсону, к вящему изумлению последнего, а также глубокому смятению Крафта.

– На десятку можно купить очень много пива, – предупредил суперинтендант.

– Пива? – с достоинством переспросил мистер Джонсон. – Лучше я в кино пойду! – (Раз в неделю в Линтоне показывали какой-нибудь фильм.) – Сегодня крутят что-то научное. О том, как римляне сжигали христиан на кострах. И еще про голых девиц, – добавил он с таким чувством, что пиво едва не брызнуло у него из глаз. – Доброго дня, мистер Крафт, и добрейшего дня вам, любезный сэр. Надеюсь, ваше пребывание в этих краях будет долгим и приятным.

– Вы бы поумерили свой пыл! – крикнул Крафт ему вслед. – В скором времени начнете видеть розовых кроликов, и тогда пиши пропало!

Но Вилли не снизошел до того, чтобы обернуться.

– Все с ним будет хорошо, – сказал суперинтендант. – Когда немного протрезвеет. Но зря вы дали ему деньги. Мы уже почти на месте.

И действительно, мастерская находилась в паре сотен ярдов от главной дороги. Хотя в переулке не бывает людно, я не раз проходил мимо этого строения и всегда удивлялся его угрюмому виду. Но сегодня, в сгустившихся сумерках, мастерская выглядела мрачнее, чем когда-либо.

Стены вокруг участка не было. Каменное здание, похожее на хозяйственный сарай, в прошлом беленое, а сейчас грязно-серое, стояло чуть поодаль от проезжей части. Северный скат остроконечной крыши когда-то был стеклянным, но теперь почти все стекла отсутствовали, а те, что остались в расщепленных рамах, покрывала такая грязь, что они казались зашторенными.

На дорогу смотрели тяжелые двустворчатые двери, такие широкие, что в мастерскую мог бы заехать грузовик. К боковой дверце над двумя ступеньками вела заросшая сорняком тропинка. Должно быть, именно здесь Молли видела Риту Уэйнрайт в красном свитере, когда та обнимала кого-то пасмурным весенним вечером.

Внизу окон не было, а два наверху – по крайней мере с той стороны, что мы видели, – оказались заколочены. Справа, позади нас, громоздился каменный дымоход. За мастерской тянулись к небу сосны темно-зеленого цвета, и казалось, что они черные. При развитом воображении нетрудно было представить здесь призрак Риты. Помню, как заметил между дорогой и двустворчатыми дверьми узкую полоску цветов-колокольчиков.

Крафт нажал на педаль газа, а затем выключил мотор, и всех нас окутала влажная теплая тишина.

А затем мы услышали женские крики.

Негромкие, но от этого они пугали еще сильнее. То были крики женщины, изнуренной тяжким трудом или измученной беспрестанным ужасом. Из-за этих криков, да еще в сумерках, старая мастерская производила не самое приятное впечатление. В них слышалась боль – и определенно страх. Крики сопровождались слабым, но отчаянным стуком. Как мы поняли, кто-то стучал в одно из заколоченных окон второго этажа: то, что слева, если стоять лицом к мастерской.

Сэра Генри мы оставили в машине, невзирая на его громогласные возражения. Доставать инвалидное кресло было некогда. Крафт задержался лишь для того, чтобы выудить из кармана дверцы электрический фонарик.

– Передняя дверь, – бросил он через плечо, – по-моему, она не заперта.

И мы бросились к передней двери, старой, дубовой и довольно красивой. Да, она и впрямь оказалась не заперта. Какой-то вандал приделал к наружной панели запорные петли, но замок висел только на одной из них. Распахнув створки – те царапнули по земле, – мы вбежали в сырое заплесневелое помещение, где из-за когда-то застекленной крыши было довольно светло. Из сумрака проступали очертания просторной комнаты – собственно мастерской, – за которой находились кладовая и кухня. Второго этажа тут не было, но над входной дверью обнаружилось нечто вроде внутреннего портика или, если угодно, комнаты в комнате, нависшей у нас над головой. К ней вдоль правой стены вела когда-то выкрашенная в белый цвет лестница, и она упиралась в закрытую дверь.

Из-за двери доносились стоны и причитания.

– Туда, – указал включенным фонариком Крафт, и мы побежали вверх по лестнице.

Я мельком заметил, что пол в мастерской кирпичный, как это принято в фермерских домах, и по нему разбросаны обломки мебели. В правой стене зияло черное жерло камина.

– Все в порядке! – прокричал Крафт. – Мы уже идем!

Дверь оказалась не только закрыта, но и заперта, но в замочной скважине торчал новенький ключ, и Крафт повернул его. Дверь отворилась без малейшего скрипа. Мы тут же услышали испуганный возглас и какой-то шорох на деревянном полу.

– Кто здесь? – раздался женский голос.

– Все в порядке, – повторил Крафт. – Все хорошо, мисс. Я полисмен.

Электрический луч скользнул по комнате, и мы обмерли от разительного контраста между первым и вторым этажом. Благодаря фонарику Крафта и свету, который пробивался сквозь щели меж досок на окнах, стало видно, что комната не просто обставлена, она была меблирована самым роскошным образом.

Затем луч фонарика выхватил из темноты женщину – вернее, девушку, – что вжималась в стену за углом японского шкафа, блеснувшего жемчужно-лакированной золоченой отделкой. Крафт посветил в лицо девушке; та вскрикнула и закрыла глаза ладонями.

Все в ней выдавало обитательницу не деревни, но крупного города. Изящные туфли на шпильках, покрытые теперь засохшей грязью. Шелковые чулки телесного цвета, все в зацепках. Зеленое платье с белой окантовкой разрезов, тоже в грязных пятнах. Девушка была миниатюрная, не выше пяти футов, но обладала, наверное, одной из самых прекрасных фигур, какие мне доводилось видеть. Чуть полновата, но это ее только красило. В голову пришло выражение «карманная Венера», но я отмахнулся от него, памятуя, в каком состоянии находится эта красотка.

Ее била сильная дрожь. Не только от страха, но еще из-за физической слабости. Крафт шагнул вперед, и девушка снова отпрянула. Прикрывая глаза рукой, она всматривалась в наши лица.

– Ну же, успокойтесь! – уговаривал ее Крафт. Видно, он тоже не на шутку разволновался. – Говорю же, я полисмен! Вы в полной безопасности. Вы меня понимаете? Но кто… Кто вы?

– Миссис Барри Салливан, – ответила девушка и разрыдалась.

Глава десятая

Если эти слова и ошеломили Крафта, вида он не подал.

– Как давно вы сидите под замком в этой комнате?

– Не знаю. – У девушки был приятный голос с американским акцентом, но из-за всхлипов и дрожи она с трудом говорила. – С прошлой ночи… Или с утра… Бога ради, заберите меня отсю… да…

– Теперь все хорошо, мисс. Пойдемте с нами. Вас никто не обидит. Вот, возьмите меня за руку.

Миссис Салливан вышла из-за шкафа, сделала пару шагов и упала на колени. Я помог ей встать и удержаться на ногах.

– Когда вы ели последний раз?

Успокаиваясь, она попробовала вспомнить:

– Вчера утром. В поезде. Где мой муж? Где Барри?

Мы с Крафтом переглянулись. Я отвел девушку в сторону и усадил на оттоманку, щедро снабженную мягкими подушечками.

– Пока что она не может ходить, суперинтендант. Нельзя ли зажечь свет?

– Масляные лампы, – сказала девушка, – выгорели. Нет масла.

Я шепнул Крафту, что остается лишь сбить доски с окон, но суперинтендант пришел в исконно английский ужас перед нарушением прав собственности и твердо заявил, что не станет этого делать. Поэтому я – как всегда, козел отпущения – атаковал ближайшее окно и сразу понял, почему девушка не сумела выбраться. Раму заколотили накрепко, будто гроб. Наконец я преуспел, забравшись на стул и хорошенько пнув доску. Та раскололась, и щепки разлетелись по всей комнате. Высунув голову, я увидел внизу зловещее лицо сэра Генри Мерривейла. Тот, по-прежнему сидя в машине, молча смотрел на меня снизу вверх.

– Не найдется ли у вас бренди? – спросил я.

Невзирая на расстояние, мне показалось, что Г. М. слегка побагровел. Не говоря ни слова, он достал из кармана брюк громадную серебряную фляжку и медленно помахал ею в воздухе, будто приманкой. Когда я спустился к машине, признаки грядущего взрыва были осязаемыми, будто волны жаркого воздуха.

– Там, наверху, девушка, – объяснил я. – Она в истерике из-за испуга и полумертвая от голода. Кто-то запер ее в комнате. Она представилась как миссис Барри Салливан.

Грядущая буря мигом улеглась.

– Ох, боженьки мои, – пробурчал Г. М. – Она знает, что…

– Нет. По всей видимости, нет.

– Во имя Исава, – протянул мне фляжку Г. М., – вернитесь к ней, покуда Крафт не проговорился. Бегом!

Предполагалось, что нагрузки мне вредны, но я очутился наверху в мгновение ока. В комнате стало светлее из-за сумеречного света, который проникал сюда из выбитого окна. Девушка все еще сидела на оттоманке в грязной одежде; Крафт демонстрировал чудеса тактичности, а миссис Салливан хоть и продолжала конвульсивно вздрагивать, но уже пробовала смеяться над своим состоянием.

Несмотря на изможденное лицо, растрепанные волосы, дорожки слез на напудренных щеках и расплывшиеся следы карандаша для бровей, эта карманная Венера была очень красивой: темно-каштановые волосы, завитые мелкими колечками (по-моему, так было модно); маленький рот и огромные блестящие серые глаза с припухшими веками. Даже в таком виде девушка сумела отчасти сохранить тот притягательный шарм, что делает женщину сексапильной. Она увидела фляжку и снова рассмеялась, сверкнув превосходными зубами:

– Господи, мне не повредил бы глоток-другой!

Я до краев налил ей бренди в крышечку от фляжки. Хотя рука у нее дрожала, миссис Салливан не моргнув проглотила спиртное, кашлянула и протянула крышечку за добавкой.

– Нет, – сказал я. – Пока хватит.

– Быть может, вы правы. Не лучшее время, чтобы запьянеть. Простите, я такая неженка. Сигаретки не найдется?

Крафт достал пачку сигарет и дал девушке закурить. Ее рука по-прежнему дрожала, и несколько раз миссис Салливан пронесла сигарету мимо рта, но бренди уже начал действовать. Сильнее прочего меня беспокоили ее глаза, остекленевшие от испуга.

– Послушайте, – произнесла она, – что это вообще такое? Что здесь происходит?

– Мы надеялись узнать об этом от вас, – ответил Крафт. – Мисс… Миссис…

– Салливан. Белла Салливан. Вы и правда коп? Кроме шуток?

Крафт показал ей удостоверение.

– А этот ваш приятель, он кто?

– Доктор Кроксли из Линкомба.

– А, врач. Тогда ладно. – Рука с сигаретой дрогнула. – Хочу рассказать о самом ужасном…

– Сейчас вам лучше не разговаривать, миссис Салливан, – перебил ее я. – Внизу машина, и мы отвезем вас в какое-нибудь более удобное место.

– Сэр, – непреклонно сказал Крафт, – я предпочел бы услышать рассказ миссис Салливан прямо здесь.

– Да, я тоже думаю, что так будет лучше. – Она снова вздрогнула. – В общем, мой муж – парень по фамилии Салливан. Барри Салливан. Вряд ли вы его знаете.

– Я слышал о нем, мэм. Полагаю, вы тоже из Штатов?

– Ну… – Девушка помолчала. – Нет. Вообще-то, я родилась в Бирмингеме. Но клиентам нравится, и поэтому я выдаю себя за американку.

– Клиентам?

– Я работаю платной партнершей по танцам. В Лондоне, в гостинице «Пикадилли».

– В таком случае зачем вы сюда приехали?

От избытка скромности эта юная леди не страдала, так что ответила напрямую, чуть повысив голос:

– Зачем? Проклятье! Затем, что извелась от ревности! Я знала, что у Барри здесь какая-то пигалица, ведь я нашла конверт со здешним почтовым адресом. Но до сих пор не знаю, кто она, пигалица эта. Поймите! – На глаза ей навернулись слезы, но дрожащий голос обрел твердость. – Я приехала не для того, чтобы устроить сцену. Да и не собиралась ее устраивать. Просто хотела взглянуть на эту потаскушку, вот и все. Понять, что в ней такого, чего нет у меня. – Белла Салливан подняла левую руку с крышечкой от фляжки. – Прошу, налейте еще. Обещаю, что не отключусь у вас на руках и не стану нести всякую чушь. Просто налейте, хорошо?

Я выполнил ее просьбу.

Крафт – хотя он отменно скрывал свои чувства – был слегка шокирован такой прямотой. В отличие от меня. Да, хотя это и могло говорить о некоторой распущенности, мне это нравилось. Как и сама девушка. Она проглотила вторую порцию бренди.

– Барри уехал в пятницу вечером. К вечеру субботы я так извелась, что не могла усидеть на месте. Поэтому утром в воскресенье просто взяла и отправилась на вокзал. Перед выходом сказала себе: «Белла, это совершенно безумная затея». Ну, то есть нельзя же подходить к каждому встречному с вопросом: «Простите, вы не знаете женщину, с которой спит мой муж?»

– Нет, мэм. Думаю, нельзя.

– Кроме того, мне не хотелось, чтобы Барри узнал о моем приезде. Но в таком состоянии люди способны на самые странные поступки.

Поездка была ужасная. Сперва оказалось, что в Эксетере мне надо пересесть на поезд до Барнстапла, а там я узнала, что до Линкомба еще тринадцать миль. Железной дороги тут нет, и по воскресеньям автобусы не ходят. Пришлось взять такси, хотя нельзя сказать, что денег у меня куры не клюют.

Таксист спросил, на какой адрес меня отвезти. К тому времени я уже чертовски жалела, что приехала, и кляла все на свете! Простите… Я постараюсь говорить, как подобает приличной леди, но так уж я себя тогда чувствовала. Таксисту я сказала, что выйду у главного паба деревни, и попросила ехать кратчайшей дорогой. Водитель ответил, что знает один переулок. Так я здесь и оказалась.

В этой странной комнате сгущались сумерки. Погода стояла безветренная, и дрожащий голос девушки, казалось, разносился по всей округе. Мне подумалось, что сидевший в машине Г. М. слышит каждое слово.

Белла Салливан закусила нижнюю губу.

– Говорите, это было в воскресенье, мэм? – уточнил Крафт.

– Да. Примерно в половине девятого. Еще не стемнело. Мы ехали по этой дороге. Вернее, не ехали, а ползли по-черепашьи. А когда миновали эту мастерскую… – Она обвела комнату глазами. – Вы же видели те здоровенные двери, выходящие на улицу? Даже не двери, а ворота?

– Да. И что?

– Они были раскрыты настежь, – сказала Белла, – и внутри стояла машина Барри. Я узнала номерной знак на заднем бампере.

Кустистые брови Крафта поползли вверх.

– Машина? Машина мистера Салливана? – переспросил он похоронным тоном. – Насколько мне известно, здесь мистер Салливан никогда не передвигался на машине.

– Ну конечно. Откуда у него деньги на собственную машину? Он же всего лишь продавец автомобилей. А это демонстрационная модель. Выезжать на ней из Лондона не разрешают – особенно теперь, когда он, по всей вероятности, потеряет работу. Ведь по нынешним временам машины в дефиците и продавать нечего. В общем, я увидела ее и испугалась. Но подумала: «Раз она здесь, то и Барри скоро объявится, а с ним и эта пигалица». Поэтому попросила высадить меня у мастерской.

Ясное дело, водитель решил, что я рехнулась. Сказал, что в этом доме уже много лет никто не живет, а какой-то художник однажды перерезал себе горло – прямо здесь. Но я расплатилась, велела ему уезжать, а сама пошла на разведку. Разумеется, об этом месте я не знала. – Она снова обвела глазами комнату. – Увидела только лестницу, а за ней – запертую дверь. И еще грязную мастерскую с кирпичным полом. И стоявшую в ней машину Барри.

Шикарное местечко для любовных свиданий, да? Даже если забыть про это феерическое гнездышко на втором этаже. Приезжаешь на автомобиле, загоняешь его в мастерскую, будто в гараж, закрываешь двери – и кто узнает, что ты здесь?

«Совершенно верно», – подумал я.

– А затем, – продолжила Белла, – стало смеркаться.

Взгляд ее больших, серых, сияющих глаз непроизвольно устремился в сторону окна, за которым зеленели верхушки деревьев. Белла тряхнула копной каштановых кудряшек и сняла ногу с ноги. Ее сигарета погасла; девушка выронила окурок на темно-малиновый ковер.

– Я не любительница сельской местности, – призналась она. – У меня там мороз по коже. Кричи не кричи – все равно никто не услышит. Предпочитаю находиться там, где побольше шума. Ну а здесь стояла мертвая тишина. Становилось все темнее. И сигареты закончились.

Я вдруг подумала: вокруг никого и ничего. Местность незнакомая, куда идти – непонятно, даже если захотелось бы. Короче, я оказалась в самом затруднительном положении. Тут на ум мне пришел этот чертов художник-самоубийца. Когда в голове такие мысли, начинает мерещиться всякое. Будто кто-то притаился за углом. Я даже фары включить не могла, не говоря уже о том, чтобы завести машину. Ключа-то у меня не было. Я то сидела на подножке, то ходила туда-сюда. Было уже очень поздно – во всяком случае, стояла почти кромешная тьма, – и тут я услышала, что кто-то приближается к мастерской.

Мы с Крафтом насторожились, и Белла непременно заметила бы это, не будь она увлечена своим рассказом.

– Естественно, я решила, что это Барри. – Она снова закусила нижнюю губу. – Может, это был он. Или, по крайней мере…

– В воскресенье вечером? – Крафт откашлялся. – Нет, это не мог быть мистер Салливан.

– Почему нет?

– Да так… Не обращайте внимания, мисс. – Крафт продолжал называть ее «мисс» – наверное, потому, что она походила на незамужнюю девушку. – Просто поверьте на слово.

– Хотите сказать, что его здесь нет? – спросила Белла, и ее прелестное лицо окаменело.

– Ну… Да. Прошу, рассказывайте дальше.

Она хотела было возразить, но передумала и продолжила:

– Поначалу я жутко разобиделась, что из-за Барри мне пришлось пережить такой страх и ужас. Но какая-то гордость у меня все же имеется. Не хотелось, чтобы он нашел меня в этой мастерской. И в то же время не хотелось, чтобы он уехал, а я осталась в вашей глухомани. Все это время я просто расхаживала туда-сюда, понимаете? И даже не думала, что буду делать, когда Барри вернется к машине.

Вариант был только один. Барри ездит – вернее, ездил – на родстере «паккард» с большим багажником. Я открыла его, забралась внутрь и захлопнула крышку. Как видите, росту во мне метр с кепкой, – тут Белла подняла руки, словно предлагая осмотреть ее комплекцию, – и сделать это оказалось проще простого. В багажнике две отдушины, так что воздуха там предостаточно. Затем он вошел в мастерскую… – Тут она прижала ладонь ко лбу. – А затем я услышала, как он плачет.

Мы с Крафтом обратились в слух.

– Плачет… Хотела сказать «как ребенок», но дети так не плачут. Это были какие-то чудовищные всхлипы, словно его тошнило и он никак не мог отдышаться. Ужасно это, слышать, как плачет мужчина, да еще навзрыд. До мурашек пробирает. Пару раз он хлопнул по машине ладонью.

(Заблудший и проклятый, кем бы ты ни был.)

– От страха мне тоже захотелось плакать, но я подумала: «Ах ты, сукин сын, из-за кого же ты слезы проливаешь? Не из-за меня, конечно…» – разозлилась и не заплакала. Барри, он как ребенок. Ему всего лишь двадцать пять, а мне двадцать восемь. Раздумывать было некогда. Я слышала, как он расхаживает по мастерской. Затем он поднялся наверх, вставил ключ в замок. Потом вернулся в машину, завел ее и выкатил на улицу. Я подумала: «Господи, сейчас он поедет к этой пигалице, а я тут, в багажнике».

Белла попробовала рассмеяться. В какой-то мере бренди сделал свое дело, но ее самочувствие по-прежнему оставляло желать лучшего.

– Прошу, мисс, – тихо произнес Крафт, – будьте крайне осторожны с выводами. Вы уверены, что это был мужчина?

– Ну конечно. – На лицо Беллы легла тень удивления. – Я решила, что это Барри. Естественно. – Тут она снова умолкла и широко раскрыла глаза. – Погодите! Постойте! Хотите сказать, что это могла быть та пигалица?

– Я лишь…

Теперь она испугалась сильнее прежнего.

– Если своей болтовней я как-то подставляю Барри…

– Мисс, успокойтесь. Это не была та пигалица, если я верно понимаю значение этого слова. Но надо прояснить один момент. Вы слышали только, как человек всхлипывает и расхаживает по мастерской? Он ничего не говорил?

– Нет. Но если это был не Барри – и не пигалица, – то кто? Постойте, что здесь происходит? Почему у вас обоих такой странный вид?

– Если продолжите рассказ, мисс, доктор снова угостит вас бренди.

– Нет, доктор этого не сделает, – возразил я. – Юной даме нездоровится. Мы отвезем ее в Линкомб, а там накормим и обеспечим ей надлежащий уход.

– Я в норме, – заявила Белла и попробовала надуть губы, но улыбнулась и поставила крышечку от фляжки на оттоманку. – Я сама хочу продолжить рассказ. Поскольку речь сейчас пойдет о том, чего я не понимаю и не могу понять.

Как я уже сказала, машина выехала из мастерской на дорогу. Хотя дорогой это трудно назвать – сплошные кочки, но я свернулась калачиком, так что при тряске не пострадала. Думала только, какой у меня будет ужасный вид, когда выберусь на свет божий. А у шляпки – так и подавно.

Она машинально коснулась головы.

– Затем ухабы закончились, дорога стала получше. Думаю, мы проехали много миль. Иногда вроде бы в горку, хотя точно не скажу. В багажнике две отдушины, но через них я не видела почти ничего, кроме лунного света.

Потом снова начались кочки, и вдобавок сильно похолодало. По ногам потянуло сквозняком. Какое-то время, недолго, мы ехали под горку; в этом я не сомневаюсь, поскольку при таком движении мне всегда не по себе. И вдруг совершенно внезапно стало трясти и болтать так, что я стукнулась головой. Шляпка совсем помялась, вуаль скособочилась, а меховая накидка и сумочка упали на пол.

Я поняла, что мы уже не на дороге. Под колесами зашелестела сухая трава, и еще я почуяла запах холодного тумана. Мы ехали и ехали, и я держалась изо всех сил, чтобы не окликнуть Барри, а потом… Потом машина замедлила ход. Барри – или кто-то еще – переключил передачу и открыл дверцу. Я еще подумала: что творит этот тупица, открывает дверцу, когда машина еще не остановилась. Но через секунду дверца захлопнулась. Я решила, что все снова под контролем, и тут мы рванули вперед со скоростью миль шестьдесят в час. Вжух! Причем машина пошла гладко, как по маслу. Но это продолжалось лишь пару секунд, а потом мы остановились, как будто что-то выталкивало нас обратно.

Все равно что заехать на перину, только невероятно мягкую. В голову взбрела ужасная мысль, что под нами вообще ничего нет. Затем отовсюду послышались звуки, будто лопаются воздушные пузырьки, и они были живые, представляете? Как будто в тебя вгрызаются какие-то существа, а один звук в точности походил на отрыжку. И еще с запахом.

Затем машина начала тонуть. Она почти не двигалась, но я поняла, что она тонет. Я зашарила по полу в поисках сумочки – сама не знаю зачем – и влезла рукой в какую-то густую жижу; она просочилась в багажник через первый воздуховод. Потом затекла во второй, и я оказалась в полной темноте. Вдруг машину затрясло, и капот ушел вниз дюймов на шесть, а глотательные звуки становились все громче. Ей-богу, только тогда я усекла, что к чему.

Белла Салливан замолчала, напрягла плечи, чтобы сдержать дрожь, и вцепилась в края оттоманки.

– Понимаю, мисс, – мрачно кивнул суперинтендант Крафт. – Трясина.

Глава одиннадцатая

В ответ Белла тоже кивнула и часто-часто заморгала.

– Само собой, я знала, что мы недалеко от Эксмура. – Она нервно сглотнула. – И в детстве я читала «Лорну Дун». Как минимум слышала, о чем этот роман. Но, Богом клянусь, я не представляла, что такие вещи бывают не в книжках, не в кино, а на самом деле.

– Еще как бывают! – хмыкнул Крафт. – Если плохо знаешь эти болота, лучше держаться от них подальше. А если пришлось сунуться в самую топь, следуй за дартмурскими пони. Они никогда не ошибаются. Верно, доктор?

Я горячо согласился. За время работы врачом мне пришлось как следует познакомиться с Эксмуром, но и по сей день мне не нравится эта угрюмая и ветреная пустошь.

– А дальше еще хуже, – продолжила Белла, – хотя все продлилось недолго. Сама не знаю, как открыла багажник. Я даже решила сначала, что Барри запер меня там. Все тело свело судорогой, как после танцевального марафона. И воздуха внутри, пожалуй, было меньше, чем казалось. Когда я наконец откинула крышку и попробовала встать на кожаное сиденье, голова пошла кругом.

Наверное, от болотных газов я слегка захмелела. Кричала, кричала, кричала во все горло, но никто не откликнулся. И на переднем сиденье никого не было.

Даже не спрашивайте, где это произошло! Повсюду висел белый туман, за ним луна, видимость шагов на десять, и так холодно, что я продрогла до костей. Даже странно, какие мысли лезут в голову в подобные моменты. Я была в ярости, что за рулем никого не оказалось: ясное дело, этот придурок просто выпрыгнул, а машина покатилась дальше.

Помню туманную пелену на ветровом стекле. Помню, как выглядела обивка; помню часы, спидометр и индикатор топлива на приборной панели; и еще помню две книжечки вроде дорожных карт, одну синюю, другую зеленую, и обе в кармане дверцы, а за рулем никого. И вокруг серо-бурая трясина, просто ужас, наползает, будто овсянка, и утаскивает во тьму. Она двигалась, понимаете? Двигалась!

– Успокойтесь, мисс. Сейчас вам не о чем волноваться.

Белла спрятала лицо в ладонях.

– Поэтому я забралась на капот, – проговорила она, не опуская рук, – и прыгнула.

Крафт заметно побледнел.

– Боже всемогущий, мисс, – прошептал он, – храбрости вам не занимать. Решиться на такое… И вы приземлились на твердую землю?

– Как видите, я здесь. – Она отняла руки от лица. – Разве нет? Ведь правильно? Меня же не засосало это жуткое болото?

Белла улыбнулась, но ее нижняя губа дрожала.

– И еще кое-что скажу. Знаете эту старую чушь насчет жизни, что проносится перед глазами, когда вот-вот умрешь? В общем, ничего там не проносится. А происходит вот что. Я подумала: «Он где-то рядом. Не мог не услышать моих криков. Но стоит и смотрит, как я тону в трясине». И еще я подумала: «Наверняка он знал, что я в багажнике». Ведь по всему полу в мастерской были разбросаны мои окурки. А кроме того, я надушилась духами, которые ему всегда нравились. «Ну что ж, – подумала я, – такой способ убить жену ничем не хуже других».

Повисла долгая пауза.

– Верите или нет, но, выпрыгивая из машины, я мысленно увидела Барри таким, каким знала его с тех пор, как мы поженились. Он доброжелательный; ведет себя как ребенок; страшный болван; очень гордится своей внешностью; любит деньги. А затем я приземлилась. Ожидала, что уйду в трясину, но этого не произошло. Подо мной оказалась твердая земля. Я еще немного проползла вперед, как это бывает, когда выбираешься из воды, а затем отключилась. Когда пришла в себя, выяснилось, что меня заперли в этой комнате.

Белла пожала плечами и затем почти непринужденно добавила:

– Что самое обидное, в машине осталась сумочка с помадой, косметичкой, деньгами и всем остальным. А также шляпка. И меховая накидка. Но больше ничего. Дайте еще сигарету.

Мы с Крафтом покосились друг на друга. В скором времени девушке предстояло узнать о причине, по которой в воскресенье вечером ее муж никак не мог находиться за рулем этого «паккарда». Доставая сигареты и спички, совершенно обескураженный суперинтендант кашлянул, так сказать, в мою сторону, но инициативу перехватила Белла Салливан:

– Теперь объясню, почему я в таких подробностях рассказываю об этом кошмаре. Сигарету дадите?

Крафт чиркнул спичкой.

В сгустившейся тьме вспыхнул ярко-желтый огонек. Белла жадно затянулась – от дыма у нее, наверное, голова закружилась, и я с трудом удержался, чтобы не сказать, что это вредно. В свете пламени на ее лице блеснули слезы. Было видно, как задрожала мягкая линия ее щеки, но она продолжала говорить совершенно будничным голосом.

– Я тогда поняла кое-что еще, – сказала она. – Я не люблю Барри. В этом нет никаких сомнений.

– Приятно слышать, мисс.

– Серьезно? Думаете, что я рехнулась?

– О подобных вещах лучше поговорить с доктором, мисс… – опечалился Крафт.

– Знаете, почему я его разлюбила? – спросила Белла. – Слишком долго он мной помыкал. Согласны?

– Ну…

– Вы сказали, что за рулем был не Барри. Не знаю, верить вам или нет. Вы что-то недоговариваете, верно?

– Ну же, мисс!..

– Но я не понимаю, зачем Барри надо было так поступать. Даже если хотел избавиться от меня. Понимаете, такая машина стоит фунтов семьсот-восемьсот, и Барри она не принадлежала. Теперь он задолжал компании, а рассчитаться не сможет. В любом случае, если он собирался меня убить, зачем запер в этой комнате, когда я была без сознания?

– Вот именно! – согласился Крафт.

– Послушайте… Если это был не Барри, где он вообще? Почему не здесь? Почему он оставил ключ в замке зажигания и позволил кому-то утопить машину в трясине? Говорите, он уехал обратно в Лондон?

– Не то чтобы в Лондон, мисс…

– Но вы сказали, что он уехал!

– Нет. Вы спросили: «Хотите сказать, что его здесь нет?» – и я ответил утвердительно.

– Но где он?

Крафт повернулся ко мне и развел руками. Тянуть дальше не имело смысла. Рискованное дело. У девушки начнется истерика, и все станет только хуже. Прокрутив все это в голове, я взял с оттоманки крышечку от фляжки, налил третью порцию бренди и протянул ее девушке. Она выпила спиртное не глядя, одним махом.

– Миссис Салливан, ваш муж и эта… пигалица… – начал я.

– Что?

– Боюсь, вы их больше не увидите. А если увидите… нужно быть готовым к потрясению.

– В субботу вечером они покончили с собой. Застрелились на краю обрыва, – выпалил Крафт. – Сейчас их тела находятся в морге. Простите, миссис Салливан, но как есть, так есть.

Я отвернулся и стал внимательно рассматривать другую половину комнаты. Всю мебель, наверное, принесли сюда втайне, по одному предмету зараз. Чувствовалось, что каждый выбирала Рита. Ковер на полу, малиновые бархатные шторы, чтобы спрятать заколоченные окна, отгородиться от реальности и замкнуться в воображаемом мирке. В углу стояла витиеватая складная ширма, а за ней – я сходил посмотреть – умывальник с кувшином, тазиком и полотенцами. Омерзительно? Убого? Пожалуй, да. Но такой уж была Рита.

Тем временем я напряженно думал, как быть с Беллой Салливан. По всей очевидности, она приехала без чемодана. Молли Грейндж будет только рада предложить ей кров. Но тут передо мной возникло лицо Стива. Нет, Белле лучше остановиться у нас. Пусть о ней позаботится миссис Гарпинг.

Я стоял, терзаемый черными воспоминаниями о страшной трагедии, и хотел лишь одного: сделать глоток-другой из фляжки сэра Генри.

– Все в порядке, доктор, – заметила Белла. – Не надо отворачиваться. Я не собираюсь закатывать истерику.

Наша карманная Венера по-прежнему сидела на оттоманке, подвернув под себя ногу, глубоко затягивалась сигаретой и сверлила меня твердым взглядом серых глаз.

– Я хочу узнать кое-что о женщине, с которой Барри крутил любовь. Была ли она…

– Потаскушкой? Нет, она была женой профессора математики. Они приехали из Канады.

– Как ее звали?

– Рита Уэйнрайт.

– Красивая?

– Да.

– Заносчивая?

– Не особенно. Не заносчивей других профессорских жен.

– При деньгах?.. Хотя какая разница, – поморщилась Белла, – если они теперь покойники. Сколько ей было лет?

– Тридцать восемь.

Сигарета чуть не выпала у нее изо рта.

– Тридцать восемь? – недоверчиво переспросила Белла и вдруг пронзительно вскрикнула: – Тридцать восемь?! Господи боже! Он что, совсем сдурел?!

Суперинтендант Крафт вздрогнул, будто его укололи булавкой. Из всего услышанного эти слова шокировали его сильнее прочих. Только что он, изогнув густые брови, собирался похвалить девушку за силу духа, а теперь не знал, что и сказать. И дело тут было не в бездушии и не в бренди, который выпила Белла. Это было искреннее изумление, которое заглушило другие эмоции, поскольку она прекрасно знала своего мужа.

– Справедливости ради скажу следующее, миссис Салливан, – произнес я, – мне совершенно не верится, что эти двое покончили с собой.

– В смысле?

– Их кто-то застрелил. Это правда, хотя в полиции будут настаивать на иной версии. Но пока что не будем говорить на эту тему. Вы поедете ко мне домой.

– Но мне не во что п-переодеться!

– Ничего страшного. Об этом позаботится моя соседка. Вам надо поесть, и еще вам надо выспаться. Если можете идти, давайте спустимся к машине.

Словно в подтверждение моих слов с улицы донесся долгий и яростный автомобильный гудок, такой внезапный, что Белла непроизвольно вскрикнула. Я подошел к окну. Сэр Генри Мерривейл с неописуемо зловредной физиономией тыкал костылем в кнопку на рулевом колесе.

– Я человек терпеливый, – сказал он, – но на моей лысине уже выпала роса, и есть основания подозревать, что у меня начинается пневмония. Кроме того, за мной приехал мой тюремщик. Я просто хотел попрощаться.

У нас был еще один гость. За полицейской машиной остановился древний «форд», откуда как раз выходил Пол Феррарз. Судя по изумлению, с которым он бросил взгляд на мое лицо в окне, художник успел прийти к выводу, что Г. М. связался с какой-то крайне странной компанией.

– Мы уже идем, – сообщил я.

Белла не возражала. Не без сожаления добавлю, что у нее стал заплетаться язык, началась легкая икота и походка оказалась не самой ровной, но в таких обстоятельствах нет ничего лучше ментальной анестезии. Крафт запер комнату и убрал ключ в карман, а я помог девушке спуститься к дверям.

К тому времени, как мы вышли из мастерской, Г. М. и его каталка – перевернутая вверх колесиками – переместились на заднее сиденье «форда», что было весьма кстати. Если бы нам пришлось везти сэра Генри на ферму «Ридд», путь лежал бы по краю эксмурского верещатника. Не самая приятная поездка для Беллы Салливан.

Феррарз – в старых, заляпанных краской фланелевых брюках – стоял возле «форда», покуривая вишневую трубку. Когда он увидел, что мы не одни, на интеллигентном длинноносом лице под растрепанной копной светлых волос (их Феррарз не расчесывал из принципа) появилось сочувственное выражение.

– О господи! – изумленно прошептал он, подхватив выпавшую изо рта трубку, а другой ладонью хлопнул по машине. – Белла Ренфрю!

Белла резко дернулась, будто решила вернуться в мастерскую. Я схватил ее за руку:

– Все в порядке. Это наши друзья. Они не причинят вам вреда.

– Белла Ренфрю! – повторил Феррарз. – Как ты оказалась в этих краях? И что с тобой произошло? Помнишь, как мы веселились?..

– Никакой мисс Ренфрю здесь нет, – строго произнес суперинтендант Крафт. – Это миссис Салливан. Миссис Барри Салливан.

– О! – сказал Феррарз и после паузы, слегка покраснев, добавил: – Прошу прощения. – Он смущенно замолчал, а затем уселся за руль «форда».

– На работе мы не носим обручальных колец, – бросила ему вслед Белла. – Клиентам это не нравится.

Сидевший сзади Г. М. с необычной серьезностью рассматривал нашу троицу. Наконец он раскатисто обратился к Белле:

– Я старый человек, мэм, и всем известно, что чувства такта у меня не больше, чем у кирпича, брошенного в слуховое окно. Понимаю, сейчас не время беспокоить вас, но еще у меня имеется привычка помогать хромым псам перебираться через ограду, и эта история…

– Вы что, слышали мой рассказ?!

– Ну… Вы говорили довольно громко, а нам, инвалидам, скучновато попросту сидеть и думать о хорошей жизни. – (Тут я вернул ему фляжку, крепко закрутив крышечку.) – Ответьте, пожалуйста, на пару вопросов, пока бренди не выветрился. Не исключаю, что это принесет всем нам большую пользу.

– Барри не мог покончить с собой! – вскрикнула Белла. – Ему не хватило бы решимости! Да, спрашивайте о чем угодно.

– Хорошо. Где и когда вы поженились?

– По-вашему, я лгу?

– Нет, чтоб мне сгореть! Мне просто нужна юридическая информация.

– Хоть я ни разу не юрист, – ответила Белла, – но прекрасно помню, что брак мы зарегистрировали в мэрии Хэмпстеда, в отделе записи актов гражданского состояния, семнадцатого апреля тысяча девятьсот тридцать восьмого года.

– Вашего мужа на самом деле звали Барри Салливан или это был сценический псевдоним?

– Нет, это было его настоящее имя.

– Откуда вы знаете?

– Потому что… Ну, потому что это его настоящее имя. Он так подписывается. Получает письма на это имя. Пишет его на чеках, когда их выписывает… Не понимаю, что еще вы хотите услышать.

Г. М. устремил на нее пристальный взгляд:

– Вы когда-нибудь бывали в Соединенных Штатах, миссис Салливан?

– Нет.

– А где-нибудь за границей?

– Тоже нет.

– Ага, – подытожил Г. М. – Так я и думал. – Костылем он тронул Пола за плечо. – Заводите машину, сынок.

В вечерней тишине затарахтел мотор «форда». Феррарз сдал назад, развернулся и укатил в переулок. Последним, что мы видели, была лысина сэра Генри, на прощание блеснувшая зловредным блеском.

Глава двенадцатая

Пишу эти строки в середине ноября. В окно бьется черный ветер, над землей витает черная смерть. В сентябре на Лондон посыпались бомбы. Несколько дней назад глубокой ночью началась атака на провинциальные города. Сперва бомбили Ковентри, за ним Бирмингем. Поговаривают, что следующим будет Бристоль или Плимут.

Как изменилась жизнь! Насколько труднее она стала с тех пор, как я начал этот рассказ. Вплоть до лета 1940 года мы жили в разумном достатке. Ограничения на топливо не вызывали особых неудобств. Некоторых продуктов стало меньше, но в целом еды оставалось предостаточно. Можно было не задумываясь пригласить гостя на ужин.

Все это вспоминается мне в связи с тем июльским вечером, когда в наш дом впервые вошла Белла Салливан.

Всем она полюбилась с первого взгляда. И мне, и Тому, и миссис Гарпинг. Таких девушек молодежь называет «милашками», и ее громадные глаза сражали всех наповал. Способность Беллы восстанавливать силы была просто поразительной. Вскоре после того, как ее привезли к нам, дали знать о себе ожидаемые признаки отсроченного шока: озноб, рвота, учащенное сердцебиение и такой слабый пульс, что на запястье он почти не прощупывался. А кроме того, Белла почти не могла есть.

Но миссис Гарпинг искупала ее в ванной, а затем обрядила в пижаму Тома и уложила в постель с грелкой в ногах. И к одиннадцати часам, хотя Том дал ей в качестве снотворного немного сульфонала, Белла, вооружившись иголкой и ниткой, уже сидела в постели и зашивала платье, выстиранное и высушенное любезной миссис Гарпинг.

Сыну она понравилась, и его нравоучения приняли совершенно невыносимый характер. В самом начале двенадцатого, сидя у себя в спальне с единственной трубкой, которую мне дозволено выкуривать за день, я услышал, как они разговаривают в соседней комнате. Между ними завязался следующий романтический диалог:

– Бога ради, женщина, если хотите говорить по-американски, поработайте над лексикой и акцентом. Не надо вот этого киношного жаргона. В кино все не так, как в жизни.

– Шиш вам!

– А вам так сразу оба! – возопил мой грубиян, манера общения которого отличалась скорее жаром, чем утонченностью.

– Что у меня с прической?

– Ничего хорошего!

– Идите знаете куда?! Хотя постойте. У вас прореха в кармане пиджака. Черт возьми, впервые вижу такого неряху! Дайте зашью.

– Уберите руки, женщина. Я не потерплю, чтобы меня лапали хищные самки!

– Кто хищный? Я хищная? Ах ты, мерзкий сукин сын!

Как понимаете, Белла говорила все это в шутку. Она сыпала словами, от которых волосы встают дыбом, но делала это искренне и даже как-то интимно, мягким голосом, полным доброты и душевного тепла.

– Да, вы хищная, – подтвердил Том, – как и все ваше племя. Это вопрос эндокринной системы. Сейчас принесу анатомический атлас и все покажу.

– Ту штуку, где картинки с освежеванными людьми? – Голос Беллы дрогнул. – Нет уж, спасибо. Предпочту глядеть в зеркало. У меня хотя бы кожа на месте. Кстати, доктор Кроксли, – уже серьезно спросила она, – вы знакомы с суперинтендантом Крафтом?

– Да. А что?

Белла помолчала. Я представил ее сияющую кожу и каштановые кудряшки, иголку с ниткой у нее в руке и уютную спальню, в прошлом принадлежавшую моей жене.

– Он сказал… что послезавтра будет разбирательство.

– Ложитесь и засыпайте, – сказал Том. – Это приказ.

– Нет, погодите! Еще он сказал, что мне, наверное, придется дать показания и опознать Барри.

– Да, обычно покойного опознает кто-то из родственников.

– То есть мне надо будет смотреть?.. Смотреть на Барри?

– Говорю, ложитесь спать!

– Он… Как он выглядит? Совсем страшно?

– Нельзя упасть с семидесятифутового обрыва в воду глубиной три-четыре фута, не получив при этом некоторых травм. Но врач, проводивший вскрытие, сказал, что тела не особенно пострадали. Ведь при ударе они уже были мертвы и, следовательно, расслаблены. По словам врача, самые сильные повреждения получены на камнях во время прибоя.

Тут я громко постучал в смежную стену. Ведь у врачей должны быть свои секреты, делиться которыми совершенно ни к чему.

– А теперь спать! – взревел Том.

– Я же говорю, что не смогу уснуть.

Но все же смогла, когда подействовал сульфонал. А вот я глаз не сомкнул. Крутился и вертелся под бой часов, и видел в каждом углу лицо Риты. Наконец спустился в пижаме в кабинет и тоже принял легкое снотворное. Врачам такое простительно, хотя злоупотреблять не рекомендуется. Когда я проснулся, было уже за полдень, светило солнце, и я чувствовал прилив свежих сил.

Принимая ванну, я окончательно взбодрился. Как оказалось, суперинтендант Крафт и сэр Генри уже приходили проведать Беллу. С помощью костыля Г. М. изловчился взойти на второй этаж. Мне передали, что в три пополудни меня будут ждать у Алека Уэйнрайта; спускаясь к неприлично позднему завтраку, я встретил Молли Грейндж, вышедшую из комнаты нашей гостьи.

Я задавался вопросом, поладит ли с Беллой тихая и сдержанная Молли, но единственного взгляда на нее хватило, чтобы понять, что все хорошо. На щеках у нее играл румянец.

– Вы уже познакомились с миссис Салливан? Она встала?

– Да, – улыбнулась Молли. – Одевается.

– Как она вам?

– Понравилась необычайно! – призналась Молли и озадаченно добавила: – Но знаете что, доктор Люк? Ее говор – просто ужас что такое!

– Привыкнете.

– И еще она постоянно мелькает у окна, – добавила Молли, – практически в голом виде, и на нее таращатся завсегдатаи «Упряжки». Будьте осторожны, доктор Люк, иначе в Линкомбе у вас будет самая дурная репутация.

– В моем-то возрасте?

– Я принесла ей свои чулки, – продолжила Молли. – Последнюю пару шелковых. Но, говоря словами Беллы, какого черта? Кстати, не следует знакомить ее с моим отцом. У него будет сердечный приступ.

– Зачем к ней приходил суперинтендант?

– Спрашивал, нет ли у Беллы фотографий Барри, – помрачнела Молли. – Она сказала, что есть. Но лондонские полицейские вроде бы обыскали квартиру Салливанов, но снимков не нашли.

– Актер без собственных фотографий?..

– Да, меня это тоже озадачило.

– Но послушайте, Молли! – начал рассуждать я. – Наверняка в доме Уэйнрайтов остались десятки его снимков. Разве не помните? Они с Ритой постоянно фотографировали друг друга.

– Вот именно. Там полиция тоже побывала. И все выглядит так, – поджала губы Молли, – все выглядит так, будто кто-то нарочно, из злобы, порвал эти карточки. Разве это можно понять, доктор Люк? Кто мог ненавидеть их настолько сильно, что даже фотографии уничтожил?

Зло витало над нами. Никогда не забуду, как Молли выглядела в тот момент, как вздымалась и опадала ее грудь, как светились кончики ее соломенных волос на фоне окна за спиной.

– Этот человек ненавидел их так сильно, что убил обоих.

– Неужели вы не изменили своего мнения? – с недоверием спросила она.

– Нет, не изменил. И на разбирательстве скажу то же самое.

– Но так нельзя!

– Решение принято. Теперь бегите, а я позавтракаю.

Но Молли не убежала.

– Не сказала бы, что у миссис Салливан нет друзей в наших краях, – продолжила она. – Как видно, она знакома с Полом Феррарзом.

– Похоже на то.

– Ни с того ни с сего Белла призналась, что нет компании приятнее, чтобы загудеть – наверное, она имела в виду «напиться», – нежели общество Феррарза. Весьма любопытно. Но попомните мои слова, доктор Люк. Этой малышке тут все косточки перемоют.

Истинность ее утверждения подтвердилась, когда после завтрака я вышел к калитке подышать воздухом. С видом эмиссара поневоле на крыльце «Упряжки» появился ее владелец Гарри Пирс, старомодного вида бармен, широкоплечий, с блестящим завитком волос на лбу. Запах спиртного опережал его на несколько шагов.

– Только не обижайтесь, доктор Люк, – осторожно начал он, – но мы с кой-какой клиентурой хочем узнать, что тут вообще творится.

– Творится? В каком смысле?

– Сперва, – объяснил Гарри, – те двое бедолаг сигают с «Прыжка влюбленных». Вчера – как вспомню, так вздрогну – тот крупный джентльмен врывается ко мне в бар, что твоя танковая дивизия. Разбивает одиннадцать пинтовых стаканов, один стол, два кувшина с водой и пепельницу.

– Сочувствую, мистер Пирс.

– Хотя за все разбитое он щедро заплатил! – заверил меня Гарри, подняв руку так, будто давал присягу в суде. – Да-да, заплатил, и это факт. Ничего против этого джентльмена я не имею, доктор, но только не обижайтесь: когда пьешь первую пинту за день, такие происшествия не к месту. Ведь правильно?

– Ну конечно.

– От таких происшествий клиентура расстраивается, вот что. А дальше, сегодня утром, будь я проклят, если эта юная леди – причем красотка, каких поискать, – не ходила почти голая, выставляя себя напоказ вон в том окне вашего дома.

– Полагаю, это происшествие клиентуру не расстроило?

– Нет. Но женушка была недовольна, – признался Гарри, понизив голос, – да и другие дамы тоже не обрадовались. Кто-то рассказал об этом пастору из церкви Святого Марка, и тот бегом прибежал сюда; похоже, слегка огорчился, что не успел вправить мозги этой вашей девице. А вдобавок ко всему – Вилли Джонсон и Нерон этот…

– Нерон? В смысле?

– Ну, император, который играл на лире, когда горел Рим.

– С ним-то что не так?

Гарри сокрушенно покачал головой:

– Вы бы слышали, как Вилли распинается! Вчера кто-то дал ему десятку…

– Да, я в курсе.

– И он отправился в Линтон смотреть кино. Как вернулся, сперва заглянул в «Корону», а потом ко мне. Так и чешет языком без умолку, и все про этого Нерона. Говорит, что он самая страшная и ужасная скотина и таких даже в кино нельзя показывать. Зверь, а не император. Скормил то ли сто, то ли полста христиан голодным львам, а сам при этом пиво прихлебывал, говорит Вилли.

– Да, но…

– Короче, он так разошелся, что я решил ему больше не наливать, из уважения к лицензии. Ну а Вилли отправился в «Черного кота», и Джо Уильямс сдуру продал ему бутылку виски, причем не за деньги, а в кредит. – И снова Гарри сокрушенно покачал головой. – Так что сегодня утром Вилли начал с чего покрепче.

– На вашем месте я не стал бы о нем беспокоиться. Все с ним будет хорошо.

– Уж надеюсь, доктор. Уж надеюсь.

– Что касается моей гостьи…

– Ага-ага?

В глазах у него я заметил сальный блеск, и мне это совсем не понравилось.

– Можете вернуться и сказать миссис Пирс и остальным дамам, что они видели миссис Барри Салливан. Она потеряла мужа, пребывает в крайне расстроенных чувствах и не любит, когда за ней подглядывают. Будьте добры, передайте слово в слово.

– Ну хорошо, доктор, – нерешительно согласился Гарри. – Как скажете. Но нельзя винить их за недовольство. Со всей этой войной и прочим такое чувство, как говорится, что на нас проклятие легло. Все сидят и думают: господи помилуй, что же дальше будет?

Честно говоря, такие же мысли крутились и у меня в голове. В самом начале третьего я сел в машину и поехал в «Монрепо».

Небо было голубым, как яйцо дрозда; чистенькая сельская местность производила самое приятное впечатление, но дом у обрыва, казалось, состарился, как и его владелец, и признаки упадка, замеченные мною четырьмя днями раньше, стали еще более явными. Я помнил, что в субботу вечером, когда пошел дождь, Барри Салливан хотел убрать шезлонги. Но они остались на лужайке.

На подъездной дорожке я остановился. Старая служанка Марта впустила меня и направила наверх. Ступая по паркету, я удивлялся тому, как громко звучат мои шаги.

Когда Алек и Рита только въехали в этот дом, у них была большая спальня на двоих, с видом на море. Позже Рита оставила эту комнату себе, и Алек перебрался в другую, окна которой выходили на лужайку. Но в субботу вечером я не вспомнил об этом. Алека я отнес в комнату Риты. К этой же комнате я направился и теперь.

В тот день дежурила сиделка по фамилии Гровер. Я постучал, и она открыла дверь.

– Как он?

– На мой взгляд, не лучше и не хуже.

– Возбужден?

– Не особо. Иногда зовет жену.

– Вы не пускали к нему посетителей?

– Нет, доктор. Мы с мисс Пейн были здесь днем и ночью. Да и никто к нему не приезжал.

Я вошел и притворил дверь. Два панорамных окна, выходившие на море, были зашторены, но открыты, и белые льняные занавески дрогнули на сквозняке. Полотно для затемнения убрали под тяжелые шторы из цветастого чинца.

Алек лежал на двуспальной кровати из красного дерева у правой стены. Во сне он отрывисто дышал, с легким присвистом. В комнате стоял специфический запах больной плоти, такой привычный и в то же время наводящий тоску. Алек сам виноват. В этом возрасте ни один организм, ослабленный многолетними возлияниями, не выдержит такого шока; но что толку в назиданиях задним числом? Я проверил его пульс и глянул на таблицу самочувствия в изножье кровати. В бледном, приглушенном занавесками свете я увидел, что в руке, лежавшей поверх одеяла, Алек крепко сжимает какой-то предмет.

Кожа у него была блестящая, нездоровая на вид, с выступающими венами. Рука на груди двигалась в такт с дыханием, а предмет – судя по его верхушке, торчавшей из кулака, – представлял собой все тот же ключ с хромированной головкой, надписью «Маргарита» и узлом верности. Видно, Алек придавал этому ключу немалое значение.

– Миссис Гровер!

– Да, доктор?

– У него в руке ключ. Вы, случайно, не знаете, почему мистер Уэйнрайт так привязан к нему и от какого он замка?

С ответом миссис Гровер не торопилась. Медсестре не положено интересоваться частными делами пациента, но, по всей очевидности, этот аспект жизни Алека все же вызвал у нее любопытство. Не обнаружив в моем вопросе подвоха, она подошла к туалетному столику с трехстворчатым зеркалом и потянула за ручку выдвижного ящика.

– По-моему, доктор, ключ подошел бы вот к этой шкатулке, – указала она. – Но я, разумеется, не проверяла.

В ящике среди вороха вещей Риты обнаружилась довольно большая шкатулка из материала, похожего на слоновую кость. На замке золотыми буквами было выгравировано имя «Маргарита», а под ним – голубой узел верности.

– Видите? Один и тот же узор, – сказала миссис Гровер.

Я взял в руки шкатулку – та оказалась очень тяжелой – и потряс ее, но ничего не услышал. Извлекая ее, я потревожил просыпавшуюся пудру. Из ящика поднялась ароматная пыль, своим благоуханием напоминая о мертвой женщине, что могла бы стоять у меня за плечом.

Вещи Риты – те, что после смерти имеют особенно жалкий вид, – были типичны для их хозяйки. Тонкая лайковая перчатка без пары. Дорогие наручные часы без стекла и стрелок. Разноцветные носовые платки из полупрозрачной ткани. Заколки, бигуди, пустые флакончики, тюбики с кольдкремом, стопка книжек по здоровому питанию и паспорт. Все припорошено пудрой и лишено жизни.

Я открыл паспорт. На фотографии – Рита и Алек, оба гораздо моложе. Алек здоров и уверен в себе, улыбается даже паспортному фотографу; на Рите шляпка колокольчиком, придающая ей задумчиво-простоватый вид. «Податель сего в сопровождении супруги, Маргариты Дьюлейн Уэйнрайт, род. 20 ноября 1897 г. в Монреале, доминион Канада…»

Значит, Рите было сорок три, а не тридцать восемь, как она утверждала. Хотя это не имело значения. Я вернул паспорт на место, положил шкатулку в ящик и задвинул его.

– Доктор… – Миссис Гровер кашлянула. – Я сказала, что здесь никого не было. Но к дому недавно приходил один человек и страшно шумел, пока его не прогнала Марта.

– Кто это был?

– Этот ужасный Вилли Джонсон, пьяный как сапожник.

(Одно упоминание его имени уже изрядно действовало мне на нервы.)

– Все твердил, что профессор Уэйнрайт украл у него какую-то вещь, – продолжила миссис Гровер. – Вконец разбушевался и никак не хотел уходить. Затем отправился в сарай, что сбоку от гаража. Думаю, он до сих пор там. Бранится и ругается, как я не знаю кто. Мы решили не звонить в полицию по такой мелочи. Вы не могли бы чем-нибудь помочь?

– Предоставьте все мне, сестра. Я с ним разберусь.

Слегка разозленный, я спустился вниз. Прошел через гостиную, где портрет Риты приветствовал меня едва заметной улыбкой, затем через столовую, кухню и вниз по ступенькам на задний двор.

С субботней ночи дождя не было. Рядом с редкой порослью, которая образовывала что-то вроде задней лужайки, тянулась к «Прыжку влюбленных» широкая полоса влажной, мягкой красноватой земли. Геометрический узор из крошечных белых камешков окружал тропинку, ведущую на край утеса, и там же отпечатались по-прежнему четкие следы двух влюбленных, которые тянулись к обрыву.

За могучим хребтом утесов далекий серый траулер бороздил темно-синие воды, и те искрились на солнце. С моря дул легкий бриз. Кто-то крикнул:

– Эй!

Из-за левого угла дома, за которым находились садовый сарай и теннисный корт, появился мистер Вилли Джонсон.

Он шагал небыстро и с преувеличенной осторожностью. Можно было подумать, что он к кому-то подкрадывается. Широкополую шляпу он надвинул почти до самых бровей и пытался сфокусировать взгляд налитых кровью глаз, сосредоточив его на кончике носа. Из кармана пиджака торчало горлышко полупустой бутылки. Не подходя ко мне, он остановился, покачнулся, с превеликим старанием указал на меня пальцем и просипел:

– Мне снились жуткие сны.

– Неужели?

– Жутчайшие, – подчеркнул мистер Джонсон, глядя на выставленный вперед палец. – Всю ночь снились. Кое-кто за них заплатит, за сны за эти.

– Вы сами за них заплатите, если не бросите пить.

Но мистер Джонсон счел мою ремарку неинтересной.

– Мне снилось, – сказал он, – что император Нерон вынес мне приговор. Курил сигару за полкроны и смотрел, как людей обмазывают смолой для поджигания. Сам страшный как черт, такого урода еще поискать, а за спиной все его гладиаторы с мечами и вилами. Наклоняется вперед, вот так, и говорит мне…

Тут мистер Джонсон прочистил сиплое горло и, похоже, решил подлечиться. Старательно вытерев губы рукавом, он вытащил из кармана бутылку. Прищурил глаз, оценил объем содержимого, подняв бутылку к солнцу, и поднес ее ко рту.

Но тут случилось нечто неожиданное.

Глава тринадцатая

Признаться, я уже несколько секунд слышал тихое и равномерное «тук-тук-тук» какого-то транспортного средства. Оглядываться не было нужды, поскольку я понимал, что это за звук. Должен сказать, он вселял в меня ощущение неминуемой беды, сравнимое разве что с чувствами Капитана Крюка[6], когда к тому приближался крокодил с тикающими часами в животе.

Но о масштабах несчастья мне предстояло узнать чуть позже.

Невидимый транспорт размеренно двигался в нашу сторону, его бряканье становилось все громче, и наконец он выехал из-за угла у меня за спиной, по широкой неровной дуге направляясь прямо к нам, а мистер Вилли Джонсон, не опуская бутылки, нацелил на гостя прищуренный глаз.

По-моему, я впервые увидел на человеческом лице выражение того крайнего ужаса, что застыло в тот момент на физиономии мистера Джонсона. Не рискну утверждать, что его волосы встали дыбом, поскольку он был в шляпе; но в данном случае я готов допустить высокую вероятность сего феномена. Казалось, мистера Джонсона разбил паралич, и это зрелище тронуло бы человека даже с каменным сердцем. Он выглядел просто чудовищно, и я тут же обернулся, чтобы посмотреть.

К нам приближалось инвалидное кресло. Ездока я уже знал, но в таком амплуа видел его впервые. Его лысину украшал, как объяснили мне позже, лавровый венок, глубоко посаженный на голову, будто шляпа-котелок у букмекера, а кончики венка торчали вверх, будто рога.

Тяжеловесную фигуру украшали, напоминая скверно наложенную перевязку, многочисленные складки белейшей шерстяной ткани с темно-фиолетовой окантовкой. Открытой оставалась только правая рука, и она была, если так можно выразиться, украшена сверкавшими на солнце медными браслетами. На ногах, покоившихся на подставочке кресла-каталки, я увидел сандалии. Из правой торчал забинтованный палец. Широкую физиономию с очками на кончике носа перекосило от лютой злобы, и, кроме того, это существо курило сигару.

Дальнейшие события развивались несколько хаотичным образом.

Малодушный вопль Вилли Джонсона слышали, полагаю, даже на вышеупомянутом траулере. Еще секунду мистер Джонсон оставался неподвижным, а затем, отняв бутылку ото рта, бывший садовник с новым криком запустил ею в привидение, которое мчалось к нему со скоростью около двадцати миль в час.

Затем он бросился бежать. Хотя это очень мягко сказано. Мистер Джонсон двигался со скоростью, практически неуловимой для человеческого зрения. По пути он вскочил на велосипед. Помнится, для этого ему не пришлось даже останавливаться. Человек и велосипед, так сказать, стали единым целым и без перерывов или пауз обрели вид фигуры «человек на велосипеде».

Но мое внимание было сосредоточено на другом.

Полупустой бутылки виски, летящей прямо в голову, оказалось достаточно, чтобы даже самый благородный римлянин утратил самообладание.

Просвистев мимо лысины сэра Генри Мерривейла, стеклянный снаряд приземлился между Полом Феррарзом и суперинтендантом Крафтом, как раз выходившими из-за того же угла. Феррарз, несший на руке комплект одежды, споткнулся о бутылку и чуть не упал.

Завидев угрозу, Г. М. инстинктивно закрыл лицо рукой. Ручка управления оказалась предоставлена сама себе, и транспортное средство описало широкую дугу, а мотор, будто наделенный демонической жизнью, резко набрал обороты, вследствие чего кресло со скоростью железнодорожного экспресса помчалось на край утеса.

– Поворачивайте! – заорал Феррарз. – Поворачивайте! Там обрыв! Бога ради, там…

Жизнь сэру Генри, вне всяких сомнений, спасла мягкость почвы, а еще его собственный вес. За скачущим креслом потянулись две глубокие колеи. Костыль вылетел из руки ездока. Мотор кашлянул и умолк. Кресло накренилось, ушло глубже в землю, сделало финальный рывок и наконец застыло – разумеется, перед самой пропастью, да так что ноги в сандалиях зависли над пустотой.

Затем наступила тишина, светило солнце.

Тишину нарушил Феррарз. Осторожно сняв с руки брюки сэра Генри, он взял их за подтяжки, будто кнут, энергично хлестнул ими по земле и объявил:

– Все! С меня хватит!

– Что вы сделали с моими штанами? – в бешенстве взвыл человек, застывший в кресле на краю обрыва к нам спиной. – Ну-ка! Обернуться я не могу, но слышу, как вы что-то с ними делаете! Что вы с ними делаете?

– Ничего, – сдержанно ответил Феррарз, – если сравнивать с тем, что я хотел бы сделать с их владельцем. Знаете что, Аппий Клавдий?[7] Раз уж вы так настроены лишить себя жизни, просто возьмите пистолет и решите вопрос чисто и аккуратно! Я больше не могу терпеть ваши выходки!

– Не двигайтесь, сэр! – воскликнул суперинтендант Крафт. – Делайте что угодно, только не двигайтесь!

– А вот это, – сказал Г. М., – я назвал бы неуместным советом тупоголовейшего из болванов. Что, во имя Исава, я могу сделать? Пару шагов вперед, а затем воспарить к солнцу?

– Я имел в виду…

– Это ж надо, в людей бутылками швыряться! – призрачным эхом раскатился над морем гневный клич. – Выезжаешь из-за дома, и тут тебе в морду летит бутылка виски! Знаете ли, сынок, в ваших краях слабоумием отличаются не только собаки, но и люди. Эй вы, двое! Как насчет помочь мне, раз уж все веселье закончилось? Что, оставите меня сидеть тут, как Кнуда Великого?[8] Или все-таки оттащите в безопасное место?

– Боюсь, мы не рискнем трогать кресло, – с сомнением посмотрел на него суперинтендант Крафт.

Человек в тоге поднял руки к лавровому венку и еще глубже натянул его на голову, будто закупоривал пробкой бутылку.

– Лично я считаю, – сказал он, – что нет ничего лучше вида на море. Признаю, что здесь очень красиво. Но не могу отделаться от мысли, что через пару суток это зрелище мне наскучит. И что делать, если я захочу в туалет? Гори оно все огнем, почему вы не можете просто взять и оттащить кресло?

Все мы направились к забуксовавшей каталке, рычажок управления которой торчал теперь над пропастью.

– Знаете, сэр, – сказал Крафт, – колесики ушли в землю до самых осей. Просто откатить вас назад не получится. Придется хорошенько дернуть. Но в таком случае, боюсь, вы можете свалиться вниз. – Суперинтендант призадумался. – Вы не могли бы как-то извернуться и выбраться самостоятельно?

– Извернуться? – переспросил Г. М. – Какая прелесть! Вы мне очень помогли. Кто я, по-вашему? Наверно, чертова змея? Хватит пороть чушь! Хотя бы для разнообразия придумайте что-нибудь полезное!

– В конце концов, – утешил его Крафт, – все могло бы обернуться куда хуже. Сейчас высокий прилив, и при самом неудачном раскладе вы просто упадете в воду.

Затылок сэра Генри побагровел.

– Кое-что сделать мы все же в состоянии, – подал голос Феррарз.

Очень медленно и с безграничной осторожностью Г. М. изогнул шею и часть тела так, чтобы видеть нас. Лавровый венок залихватски сполз на ухо, а сигару сэр Генри крепко зажал в углу рта. Его взгляд, устремленный на Феррарза, был полон глубочайшего подозрения.

Художник старательно делал серьезное лицо, но его губы непроизвольно подергивались. Ветер пригладил его светлую шевелюру, а взгляд зеленоватых глаз трудно было назвать невинным. Все еще держа брюки Сэра Генри за подтяжки, Феррарз рассеянно похлопывал ими по земле.

– Я скажу, что можно сделать, – с нажимом произнес он. – Взять бельевую веревку и привязать сэра Генри к спинке кресла.

– Неплохая мысль, сэр! – кивнул Крафт.

– А там сможем дергать, сколько пожелаем. И тогда вряд ли он сорвется в пропасть.

– Эта последняя фраза мне очень нравится, – заметил Г. М. – Вселяет, знаете ли, оптимизм. Верьте или нет, но, как ни странно, я предпочитаю купаться, не будучи привязан к двухсотфунтовому креслу-каталке с моторчиком. Придуманная вами игра, ребятки, озадачила бы самого Гудини.

– Мы вас не уроним, – пообещал Крафт. – Что еще предлагаете, если не веревку?

– Не знаю! – возопил благородный римлянин, стуча кулаком по подлокотнику кресла. – Я всего лишь прошу проявить чуть больше ума, чем Господь дал ассирийским мартышкам, и…

– Берегитесь, сэр! – крикнул Крафт, поскольку кресло накренилось еще на пару дюймов.

Г. М. выплюнул сигару – с такой силой, что она взлетела вверх, а затем спикировала в море, – после чего, снова изогнув шею, заметил мое присутствие.

– Доктор Кроксли, – если это вы, – просто объясните старику, по какой причине этот тип начал швырять в меня бутылками! А? Если мне не изменяет память, именно ему вчера я выдал десять шиллингов. Ох, глазоньки мои… Даешь человеку десять шиллингов, он покупает виски, а затем возвращается и запускает бутылку прямо тебе в лицо. Если это считать благодарностью, сынок, то я о подобном еще не слышал.

– Джонсон, должно быть, принял вас за императора Нерона.

– Принял меня… за кого?!

– Вчера вечером он посмотрел фильм «Камо грядеши» или что-то в этом роде, и с тех пор у него на уме один Нерон. Признайте, что вы появились из-за угла в довольно-таки пугающем виде.

К моему изумлению, Г. М. как-то сразу поутих.

– Ну… да. Может, и есть некоторое сходство, – признал он. – Я же говорил, что Феррарз рисует мой портрет в образе римского сенатора?

– Так и есть, – подтвердил Феррарз, – и это отдельный разговор. Если вытащим вас из этой передряги…

– Если? Если?!

– Да, именно так я и сказал. Если вытащим вас из этой передряги, вы пообещаете одеться как приличный цивилизованный человек. И покинуть это инфернальное кресло раз и навсегда. Иначе, ей-богу, оставим вас на этом месте, пока не превратитесь в статую.

– Но как, черт подери, я покину это кресло? Ведь я инвалид!

– Чушь, – возразил Феррарз. – Сегодня утром врач снял шину и сказал, что теперь вам разрешается ходить. Главное, ступайте помягче.

И снова Г. М. яростно вцепился в лавровый венок.

– Некоторые, – небрежно бросил он, – могли бы подумать, что нет ничего лучше, нежели вести тонкую беседу и блистать остроумием, уютно устроившись над обрывом и свесив ноги в пропасть. Допустим, такая мысль могла бы прийти в голову вам или Джорджу Бернарду Шоу, но только не мне, сынок, гори оно все огнем! Скажу прямо: я как будто очутился в третьей серии «Опасных похождений Полины»[9], и это лишает меня, старика, самообладания. Ну, вы оттащите меня в сторону или как?

– А вы пообещаете одеться по-человечески?

– Ладно, ладно! Но при одном условии…

– Осторожнее, сэр! – прокричал Крафт.

– Чего нам сейчас не хватает, – сказал Г. М., – так это эффектного оползня. Говорю же, я чувствую, как эта штуковина подо мной шевелится! То, что вы делаете, – это то же самое, что подсыпать отраву в детские бутылочки с молоком или воровать монетки у слепого попрошайки!

Услышав это, Феррарз удовлетворенно кивнул и в последний раз шлепнул по земле брюками сэра Генри, отчего из карманов высыпалась какая-то мелочь и выпала связка ключей. Затем он бросил остальную одежду и повернулся ко мне:

– Пойдемте, доктор. На кухне должна найтись бельевая веревка.

Марты не было, но и без ее помощи мы обнаружили веревку в одном из нижних шкафов, после чего накрепко привязали сэра Генри к спинке кресла, а затем с невероятной осторожностью стали дергать и вытягивать его под аккомпанемент непрекращающейся брани и сквернословия. Был один неприятный момент, когда кресло зашаталось, но мы удержали его, а когда отвязывали сэра Генри, всех уже слегка подташнивало.

Лишь нашего благородного римлянина все это, казалось, не коснулось. Он величественно поднялся с сиденья и, преувеличивая хромоту правой ноги, сделал несколько шагов туда-обратно. В развевающейся тоге он столь внушительно смотрелся на фоне неба, что произвел неизгладимое впечатление на двоих рыбаков, проплывавших мимо утеса в своей лодчонке. Злобно поглядывая на Феррарза, сэр Генри принялся собирать одежду, и тут открылась кухонная дверь. На крыльце появилась Марта.

Удивить ее не способно ничто на свете, и даже внешний вид сэра Генри не вызвал в ней должного трепета. Но голос ее был полон священного ужаса, когда она обратилась к нам.

– С вашего позволения, – сказала Марта, – суперинтенданту Крафту звонят из Скотленд-Ярда.

На залитом солнцем утесе наступила мертвая тишина. От такой тишины мурашки ползут по коже.

– То есть телефон починили? – спросил я, чтобы хоть что-то сказать.

– О да, – прорычал Г. М. – И теперь мы, быть может, узнаем, что за проказник перерезал провод. Пойдемте. Все за мной.

Феррарз передал сэру Генри костыль, и все мы проследовали в дом – на кухню, в столовую, в гостиную. Там, неподалеку от радиоприемника, вокруг которого в субботу вечером четверо людей слушали «Ромео и Джульетту», находился телефон. Солнце было с противоположной стороны от дома, и в комнате стоял полумрак. Когда мы все расселись – я чуть было не написал «сжались» или «съежились», – Крафт взял телефонную трубку.

– Да, – сказал он. – Говорите.

Мне показалось, что в телефонной трубке сдавленно рассмеялись.

– Да. – Здоровым глазом Крафт покосился на сэра Генри. – Да, он сейчас здесь. Сидит рядом.

– Кто на проводе? – Г. М. энергично распрямился.

– Старший инспектор Мастерс. – Крафт накрыл микрофон ладонью. – Вам есть что ему передать?

– Да. Скажите этому грязному псу, что я сплю и вижу, как кость встанет ему поперек горла.

– Сэр Генри передает вам сердечный привет, старший инспектор… Что-что? Нет-нет, я совершенно трезв. Да, его палец идет на поправку… Ну… Нет. Не могу сказать, что ему все нравится.

– Все нравится, – пробурчал Г. М. – Вчера и сегодня я чудом избежал смерти, а он еще спрашивает, все ли мне нравится. Так, дайте я сам поговорю с этим паршивцем.

И снова Крафт прикрыл ладонью телефонную трубку.

– Вы слишком рассержены, сэр, – произнес он. – Кроме того… он и так все понял.

Затем в трубке долго говорили, хотя слов было не разобрать. Присутствующие молчали. Феррарз откинулся на спинку мягкого кресла, скрестил ноги в запятнанных краской брюках и сунул руки в глубокие карманы серой кофты. Воротник его рубашки был расстегнут. Феррарз пристально смотрел на созданный им портрет Риты, висевший над камином. В его взгляде читалась жалость и, кажется, сочувствие. Затем он закрыл глаза.

Лицо суперинтенданта стало неподвижным, как и его стеклянный глаз. Не отнимая трубку от уха, Крафт ощупью залез во внутренний карман, достал карандаш, затем блокнот и раскрыл его одной рукой, после чего положил блокнот на телефонный столик и стал делать быстрые пометки. По прошествии некоторого времени он глубоко вздохнул, поблагодарил говорившего и повесил трубку на рычаг. Когда суперинтендант обернулся, его лицо произвело на меня крайне удручающее впечатление.

– Итак, сэр, – он снова глубоко вздохнул, – похоже, вы были правы.

– Ну конечно, я был прав, сынок.

– И быть может, – взглянул на меня Крафт, – доктор тоже был прав.

– Прав? – открыл глаза Феррарз. – Насчет чего?

– Продолжайте, сынок! – раздраженно бросил Г. М. – Я живу в доме этого парня. И знаю его. Он болтать не станет.

Крафт сверился с блокнотом.

– Вы когда-нибудь слышали, – спросил он, – о театральном издании «Крупным планом»?

– Конечно. Это что-то вроде рекламной площадки для актеров. И в чем дело?

– Фотографию Барри Салливана нашли только там, в редакции. Снимок старый. Сегодня утром его показали сотрудникам американского консульства на Гросвенор-сквер.

Мрачно сжав губы, Крафт с тревогой уставился на заостренный грифель карандаша. Долго молчал, а затем продолжил:

– В записях консульства нет никакого Барри Салливана. Но одна из девушек в отделе американских паспортов, увидев фотографию, мигом узнала этого человека. Там же нашелся и отпечаток большого пальца правой руки – их снимают по новому закону военного времени, – так что подтвердить ее слова было проще простого.

Настоящее имя Барри Салливана – Джейкоб Макнатт. Родился в тысяча девятьсот пятнадцатом году в городе Литл-Рок, штат Арканзас. Все подробности у меня вот здесь. – Крафт стукнул пальцем по блокноту, а затем поднял взгляд. – Быть может, вы видели в газетах объявление, что на этой неделе в Голуэй зайдет американский лайнер «Вашингтон»?

– Да, – ответил я. – Об этом упоминал Алек Уэйнрайт.

– Чтобы вывезти семьи американцев, желающих вернуться в Соединенные Штаты?

– Вот именно.

– Некоторое время назад Джейкоб Макнатт, также известный как Барри Салливан, – выделяя каждое слово, произнес Крафт, – забронировал места на «Вашингтоне» для себя и супруги.

В голове у меня кое-что стало проясняться.

– Для себя и супруги? – переспросил Феррарз.

Крафт медленно и серьезно кивнул.

– Фотографий миссис Уэйнрайт мы не нашли, – объяснил суперинтендант, – но один из джентльменов в консульстве опознал ее по описанию. «Супругой» Макнатта была Рита Уэйнрайт. Сотрудник не мог ошибиться, поскольку выдавал ей американскую визу.

Я было привстал, но тут же снова опустился в кресло.

– Она предъявила британский паспорт на имя Риты Дьюлейн Макнатт. Внизу значилась официальная надпись: «Жена гражданина США». Сами понимаете, таков закон. Англичанка, выходя замуж за американца, согласно американскому законодательству, не перенимает гражданство мужа и пользуется собственным паспортом.

– Но Рита… Она ведь не вышла замуж за Салливана?

– Так или иначе, бракосочетание состоялось, – хмыкнул Крафт. – Иначе она не получила бы такой паспорт.

– Но у нее уже был паспорт! Я видел его наверху, в ящике туалетного столика!

– И этот документ, – заметил Крафт, – был для нее совершенно бесполезен. Видите ли, доктор, корабль прислали только за американцами, а также их иждивенцами. К тому же, если миссис Уэйнрайт собиралась исчезнуть и начать новую жизнь, ей требовалось новое имя. И ей пришлось получить новый паспорт обманным путем.

Окончательную ясность внес не кто иной, как Г. М.

– Видите ли, доктор, – снисходительно произнес он, вращая большими пальцами, – все разворачивалось у вас на глазах, но вы так и не поняли, что происходит. Эти двое, Рита Уэйнрайт и Барри Салливан, никогда не планировали покончить с собой. Все это «двойное самоубийство» – тщательно спланированная инсценировка, причем реализованная так, что ею нельзя не восхититься. Гори оно все огнем, обманулся бы не только Алек Уэйнрайт, обманулась бы вся Англия!

Эта женщина – теперь-то понимаете? – решила, что у нее нет другого выхода. Она тепло относилась к мужу и подумать не могла о том, чтобы причинить ему боль. Но и отказаться от любовника была не в силах. В общем, эта истеричная и романтически настроенная дама разработала план, способный, по ее мнению, разрешить все трудности. Она не могла просто подорваться с места и сбежать с этим Салливаном. Но если муж и все остальные сочтут, что они с Салливаном мертвы, проблем больше не будет.

Очаровательная мысль. И весьма типичная. Долой любую ответственность. Что, вы и теперь ничего не поняли?

Глава четырнадцатая

– А если нет, – добавил Г. М., – вспомните, как все было!

Он машинально полез в карман за портсигаром, но тут же вспомнил, что у тоги карманов не имеется. Окинул свое одеяние мрачным взглядом и решил обойтись без сигары.

– Двадцать второго мая Рита Уэйнрайт в крайнем смятении явилась к вам в приемную. Хотела, чтобы вы чем-то ей помогли. С чего она начала разговор? Я напомню. Она сказала: «С солиситором я в ссоре. Священник, понятное дело, за такое не возьмется, а с мировыми судьями я не знакома. Вы должны…» – а затем умолкла. Это так?

Я все кивал и кивал.

– Да. Это так.

– Ну естественно. И для чего же требуется поручительство знакомого врача, юриста, священника или судьи? – спросил Г. М.

– Для получения паспорта, – оживился Феррарз.

В моей памяти воскрес до боли яркий образ: Рита с красным лаком на ногтях и беспокойным взглядом, бегающим по потолку, сидит у меня в кабинете и хочет выговориться, но постоянно запинается. Я снова услышал ее слова: «Ох, как же все запуталось! Вот если бы Алек умер, или что-то в этом роде…» А затем быстрый взгляд, чтобы проверить, как я воспринял эти слова.

И все же я возразил:

– Но это в голове не укладывается! На что они собирались жить? Салливан был на мели, а Рита так и вовсе без гроша.

– Если помните, – проворчал Г. М., – вы спросили ее о том же. Но отсутствие денег беспокоило ее меньше всего на свете, сынок! Видите ли, у нее имелся ответ на ваш вопрос. Как насчет бриллиантов?

Он поднял глаза к портрету Риты. Лишь тогда я увидел на том холсте нечто большее, нежели лицо Риты с соблазнительной полуулыбкой на губах, и вспомнил то, о чем уже упоминал. Рита позировала Феррарзу в бриллиантах. На шее бриллиантовое ожерелье, на запястьях бриллиантовые браслеты. Теперь я сосредоточил на них все внимание, и эти бриллианты, казалось, хитро подмигнули мне: мол, «как ты мог о нас забыть?».

– Вы сами, – продолжил Г. М., – не раз говорили, что профессор Уэйнрайт любил украшать жену бриллиантами. В скором времени вступит в силу запрет на вывоз драгоценностей из страны, но пока что они представляют собой весьма ликвидный товар.

– Но Алек Уэйнрайт, – возразил я, – практически разорен. Эти бриллианты, пожалуй, единственное, что у него осталось. Рита никогда не забрала бы их, не оставила бы его без…

– Практически разорен, – буркнул Г. М. – Угу. Но знала ли об этом его жена?

(Истина порой ошеломляет.)

– Ну… Нет. Вообще-то, не знала. Алек сам мне об этом сказал.

– Деловые вопросы он держал в секрете?

– Вот именно.

– И миссис Уэйнрайт всегда считала, что ее муж богат?

– Пожалуй.

– И еще один момент, чтобы прояснить ситуацию с бриллиантами, – сказал Г. М. – Кто-нибудь знает, где они хранились?

– Я, я знаю, – вклинился Феррарз. – Вчера вечером я говорил вам об этом. Драгоценности Рита хранит – вернее, хранила – в большой шкатулке из слоновой кости со стальной отделкой. Наверху, в спальне. Шкатулка открывается ключиком, похожим на ключ от йельского замка, только поменьше. На нем гравировка: имя «Маргарита» и узел верности.

Не переставая крутить большими пальцами, Г. М. с кислой физиономией задумчиво посмотрел на меня.

– Разумеется, муж обо всем догадался, – сказал он. – И это подтверждается его словами, прозвучавшими в субботу вечером. Как там было, доктор? «Убить? Меня? Как вижу, вы совершенно не знаете моей жены… Они не планируют меня убивать. Но я скажу, что у них на уме». Вот только он слегка ошибся. Думал, что эти двое попросту сбегут. Ясное дело, мысль об инсценировке двойного самоубийства не приходила ему в голову.

Вспомните, как все было. Вы вернулись и сказали, что его жена и Салливан бросились с обрыва под названием «Прыжок влюбленных». Эти новости были для него как гром средь ясного неба. Мистер Уэйнрайт был потрясен до глубины души. Кричал, что не верит. И что потом? Потом он убежал наверх – проверить, на месте ли одежда жены. А когда спустился, сказал: «Ее одежда на месте, но…» – и показал вам ключик. Имея в виду, дорогие мои болваны, что бриллианты исчезли.

Наступила тишина.

Феррарз, медленно покачивая головой из стороны в сторону, рассматривал ковер. Потом его взгляд скользнул по портрету, и на острых скулах напряглись желваки.

– Хотите сказать, – уточнил он, – что мистер Уэйнрайт собирался позволить им забрать бриллианты?

– Конечно.

– Даже с учетом того, что у него почти не осталось денег?

– Бывают и такие люди, сынок, – ответил, будто извиняясь, Г. М. – Судя по доказательствам, Алек Уэйнрайт один из них. Стоит ли удивляться, что он устал от жизни и окружающий мир производит на него самое невыгодное впечатление?

Картина обретала резкость. Я видел, как детали встают на свои места, и понимал, что оспаривать версию сэра Генри бессмысленно. Какие могут быть сомнения, хотите вы того или нет, если в консульстве имеются паспорта и визы?

Но даже в этом случае разве обязательно очернять память Риты? Как говорил Г. М., такие поступки совершенно типичны для нее. Сама того не желая, она спровоцировала настоящую бурю. Чуть не убила мужа, но ведь она не намеревалась этого делать! Да, Алек достоин восхваления, но заслуживает ли Рита порицания?

– Что касается миссис Уэйнрайт и Салливана – будем называть его Салливаном, – теперь вы понимаете, что им пришлось сделать, – продолжил Г. М. – Ей требовался новый паспорт, а ему – средство передвижения. Поэтому Салливан приехал из Лондона на машине и спрятал ее в мастерской, чтобы они могли провернуть свой фокус, а затем незаметно ускользнуть.

– Ускользнуть, сэр? – переспросил суперинтендант Крафт.

– Ну да. Сперва в Ливерпуль. Там избавиться от машины и двинуть в Ирландию, в Голуэй. И еще им надо было уничтожить все фотографии. Все без исключения. Зачем? Ну что за вопрос! Вскоре их объявили бы жертвами страшной трагедии, и газетчики стали бы охотиться за снимками для печати.

Крафт кивнул.

– Понятно, – задумчиво произнес он. – Нельзя было допустить, чтобы кто-то из консульства или паспортного стола, к примеру, увидел фото в газете и заявил: «Эй! Миссис Александер Уэйнрайт и мистер Барри Салливан? Вовсе нет! Это мистер и миссис Джейкоб Макнатт, и они сейчас пересекают океан, направляясь в Америку».

Г. М. развел руками.

– Если вам мало доказательств, – прорычал он, обращаясь ко мне, – просто подумайте о том, что случилось в субботу вечером.

Кто выбрал субботний вечер, когда у служанки выходной? Рита Уэйнрайт. Кто уволил садовника Джонсона под тем предлогом, что он подглядывал за хозяйкой? Рита Уэйнрайт. Кто запретил мужу приглашать других гостей и настоял на том, чтобы вас было четверо? Рита Уэйнрайт.

И наконец, в котором часу эти влюбленные пташки собрались провернуть свой фокус-покус? Естественно, в девять вечера. А почему? Потому, что Алек Уэйнрайт одержим новостями. Он глохнет, слепнет и ничего не замечает, как только над страной начинает разноситься успокоительный голос Джозефа Маклеода или Альвара Лиделла. Алек не помешал бы им выйти из этой комнаты. Никто не помешал бы. Гость был слишком смущен, а хозяин – слишком увлечен новостями.

Обратите внимание: поведение Риты не было просто актерской игрой. Ни в коем случае! Вся ее эмоциональность, все фразы и поступки были для нее вполне естественны, будто она и впрямь собиралась покончить с собой. Она со всей искренностью погладила мужа по голове, да и расплакалась тоже по-настоящему.

В каком-то смысле, джентльмены, она действительно уходила из этой жизни. Она прощалась. Отрезала – как ей казалось, острым ножом – все старые связи. Конечно, можно назвать это высокопарной чепухой, но в глазах Риты все выглядело иначе. О да. Итак, она выходит из дома. И красавчик Салливан – он слегка нервничает, набив карманы бриллиантами стоимостью пять или шесть тысяч фунтов, – выходит следом за ней.

Г. М. насупился и прочистил горло.

Феррарз, раскуривая все ту же вишневую трубку, ненадолго поднял глаза. Спичка высветила его жилистые запястья и впадины под скулами, когда художник затянулся табачным дымом.

– Одного не понимаю, шеф. – Он задул спичку. – Этот Барри Салливан, или Джейкоб Макнатт… – На его длинноносом лице снова промелькнула кошачья улыбка. – Он действительно любил эту женщину? Или его интересовали только бриллианты?

– Ну… Надо понимать, что я не был знаком с этим парнем. Но если судить по описанию предоставленному женой…

– Вы про Беллу?

– Да. Я рискнул бы предположить, что дело и в любви, и в бриллиантах. Не скажу, что совесть не позволяла Салливану сделать то, чего не следует делать. Она лишь не давала насладиться результатом. Но вернемся к тому, что произошло в субботу вечером. Они выбежали из комнаты, а потом…

– Да, сэр. Что было потом? – тихо спросил суперинтендант Крафт.

– Не знаю! – взревел Г. М. – Не имею ни малейшего понятия! Я, старый человек, оказался в тупике и пребываю в полном замешательстве!

По всей очевидности, именно это его и беспокоило. Совершенно забыв про больной палец, сэр Генри, громадный, в своей тоге с фиолетовой окантовкой, расхаживал перед камином. Затем он снял лавровый венок, с неприязнью посмотрел на него, положил на радиоприемник и произнес:

– А теперь, дорогие мои болваны, вот что нам известно. В промежуток между девятью и половиной десятого эти двое подошли к Прыжку влюбленных. Там они исчезли. Но не прыгнули с обрыва, поскольку не собирались этого делать.

Крафт с сомнением нахмурил лоб, но кивнул.

– Объяснений может быть только два, сынок, – разгорячился Г. М. – Или они каким-то образом спустились по скале, или – опять же каким-то образом – вернулись в дом, готовые к бегству в машине Салливана.

Крафт расправил плечи. Феррарз вынул трубку изо рта и как-то странно посмотрел на меня, но я мог лишь пожать плечами.

– Придержите коней! – взмолился суперинтендант. – А как же двойное убийство, совершенное на краю обрыва?

– Ох, сынок, – поморщился Г. М. – Неужто вы до сих пор считаете, что их убили именно там?

– Да, я исхожу из этого предположения.

– В таком случае знайте, что оно не соответствует действительности.

Крафт едва не выругался, но вместо этого, еще сильнее помрачнев, постучал карандашом по записной книжке.

– Хотелось бы услышать какие-нибудь доказательства, сэр.

– Хорошо. Попробуем их озвучить. – Подхватив тогу, будто охапку постельного белья, Г. М. повернулся ко мне. – Доктор, вы сидели в этой комнате, рядом с профессором Уэйнрайтом. Задняя дверь была открыта. Между вами и лужайкой оставался только кухонный пендельтюр, – указал он, – из-под которого тянуло сквозняком. Верно?

– Да.

– Если этих двоих убили на утесе, должны были прозвучать два выстрела. Вы их слышали?

Я припомнил тот вечер.

– Нет. Но это ничего не доказывает. У обрыва дует сильный ветер, и он мог унести звук выстрелов в море…

– Ничего подобного! Проклятье! Ветер дул в противоположном направлении! Вы же несколько раз говорили, как во время похода к утесу ветер хлестал вас по лицу. И ощущался даже здесь, в этой комнате. – Взгляд его маленьких глаз был таким пронзительным, что мне стало не по себе. – Как получилось, что вы не услышали выстрелов? И бога ради, если кто-то начнет болтать о глушителях, я уйду спать.

Повисла долгая пауза.

Крафт снова постучал кончиком карандаша по блокноту.

– Ну а вы что думаете, сэр?

– А вот что, – с ужасающей серьезностью ответил Г. М. – Эти двое голубков решили, что обладают aes triplex[10] для безупречной инсценировки самоубийства. И они взялись за дело.

Вышли из дома, чтобы осуществить свой план. Думаю, это не заняло много времени. Затем они убрались отсюда подальше, намереваясь забрать машину и исчезнуть. Пожалуй, в начале десятого здесь их уже не было. Но обоих подловил убийца. Застрелил в упор, а тела сбросил в море.

– Хм, – промычал Крафт.

– Видите ли, в поведении убийцы нет никакого волшебства. Он прямолинейный парень. Вы же помните, что он сделал следующим вечером, в воскресенье? Избавился от автомобиля, чтобы никто не заподозрил надувательства со стороны наших голубков, и этот случай сошел бы за двойное самоубийство. Поэтому он отогнал машину в Эксмур и утопил в трясине. Вы что, забыли, как Белла Салливан говорила о «двух книжечках вроде дорожных карт, одной синей, другой зеленой, и обе в кармане дверцы»?

– Так-так, сэр?

– Это были не атласы, а два паспорта. Синий английский и зеленый американский. Но Белла Салливан никогда не выезжала из страны. Поэтому не поняла, что это такое.

Г. М. шмыгнул носом, закинул край тоги на плечо, обвел нас вызывающим взглядом и сел на прежнее место. Сэр Генри оставался таким же важным, как и всегда.

– Позвольте повторить, – твердо произнес он. – Не фокусы преступника, граничащие с волшебством, сбивают нас с толку. Отнюдь. Загадка в том, что за фокус провернули треклятые жертвы преступления.

Феррарз постучал мундштуком трубки по зубам.

– То есть каким образом они ушли и не вернулись?

– Вот именно. Сынок, я уже старик, и на сей раз у меня голова кругом идет. Минуту назад я говорил, что они или как-то спустились по отвесной стене, или сумели вернуться, не оставив следов. – Суперинтендант хотел было возразить, но Г. М. остановил его свирепым взмахом руки. – Знаю, знаю! Оба эти варианта – чушь собачья.

– Вы уверены?

– Абсолютно. На этот обрыв даже муха не взберется. Не говоря уже о том, чтобы спуститься. Что касается следов…

– Вынужден повторить, – решительно заявил суперинтендант Крафт, – что следы самые настоящие. Миссис Уэйнрайт и мистер Салливан действительно ушли на край обрыва и не вернулись. Таково мое мнение.

– Согласен, – признал Г. М.

– Но послушайте, – возразил Феррарз из-за клубов дыма. В его глазах светилось то ли недоброе лукавство, то ли искреннее желание помочь. – Вы хоть понимаете, что из-за вашего последнего озарения дело становится еще более запутанным?

– Лично я – да, понимаю, – отрезал Крафт.

– Сперва речь шла об убийце, способном ходить по мягкой земле, не оставляя следов. Теперь же у вас сразу двое левитирующих – мужчина и женщина, что подошли к Прыжку влюбленных, где исчезли, будто мыльные пузырьки, а потом объявились в другом месте…

– Хватит! – рявкнул Крафт.

Откинув голову на спинку кресла, Феррарз выпустил в потолок колечко дыма. На шее у него проступали жилы, из-под полуприкрытых век поблескивали глаза. Не отрывая локтя от подлокотника, мундштуком трубки художник неторопливо изобразил в воздухе аккуратную окружность.

– Я заинтригован, – признался он.

– Спасибо, – съязвил Г. М. – Надеюсь, мы устроили вам неплохое развлечение.

– Нет, я серьезно. – Мундштук описал еще одну окружность. – Хотите сказать, что мы – то есть собравшиеся здесь интеллектуалы – не сможем решить задачку, придуманную Ритой Уэйнрайт и Барри Салливаном? Со всем уважением, но гигантами мысли я их не назвал бы.

Суперинтендант Крафт сидел в углу и размышлял, сложив руки на груди. Я мог бы догадаться, что у него на уме, но тут он сам, словно очнувшись, произнес:

– Насколько хорошо вы были знакомы с этими людьми, мистер Феррарз?

– Риту я знал прекрасно. – Открыв глаза, Феррарз бросил очередной взгляд на портрет и принялся задумчиво попыхивать трубкой. – Салливана – едва-едва. Встречал его раз-другой. Он показался мне симпатичным, добродушным и недалеким. Не понимаю, что в нем могла найти девушка вроде Молли Грейндж!

Казалось, черты его лица заострились сильнее прежнего. Наконец Феррарз со скептическим видом закусил мундштук трубки.

– Но у него имелся дар, – продолжил он, – которым зачастую наделены подобные люди. Он чертовски ловко разгадывал головоломки.

– Вот именно! – воскликнул я.

Все повернулись в мою сторону.

– Вы о чем? – с подозрением осведомился Г. М.

– Я никак не мог вспомнить, где и когда слышал о головоломках в связи с именами Риты и Салливана. О них упоминал сам Алек. Приглашая меня в гости на тот субботний вечер, он сказал, что Рита и Салливан обожают всякие загадки; так что мы, быть может, поиграем в шарады.

– Слова профессора оказались пророческими, – усмехнулся Феррарз. – И как истинный джентльмен, он сдержал слово.

– Ну а сам он? Тоже щелкает загадки как семечки? – осведомился Г. М.

– Да, ему это неплохо удавалось, прежде чем он покатился по наклонной. Но на меня всегда навевали скуку математические задачки. Это же тоска зеленая! Ну, вы понимаете. Какой-нибудь зануда по имени Джордж, хитро улыбаясь, заводит шарманку: «У меня на птичьем дворе некоторое количество кур. Сегодня их вдвое больше, чем вчера, и в три с половиной раза больше, чем во вторник у тетушки Матильды. Сколько у меня кур?» И хочется лишь ответить: «Бога ради, Джордж, зачем так усложнять жизнь? Ты и сам прекрасно знаешь, сколько у тебя кур!»

И снова Феррарз сонно выпустил клуб дыма.

– Но здесь требуется не математика, а по-настоящему хорошее воображение. Что бы ни придумал Салливан – а он, повторю, не самый умный человек на свете, – мне не верится, что мы не сумеем разгадать эту загадку, просто изучая улики.

– Просто! – охнул Г. М. – Ох, глазоньки мои! Вот ведь нахальный юнец! Все ему просто!

– Вы не заставите меня изменить свое мнение. Наш мистер Салливан, – Феррарз наморщил нос, – меня не проведет. Предлагаю взяться за этот ребус с удвоенной силой. Если маэстро в затруднении, – он кивнул в сторону сэра Генри, – попробую разгадать его самостоятельно. Что скажете, суперинтендант?

По-прежнему задумчивый Крафт поднял глаза, и его лицо разгладилось, но руки оставались сложены на груди, как будто полисмен опасался, что рассыплется на части.

– Что ж, джентльмены, – произнес он, – скажу начистоту. Я до сих пор далек от убеждения, что мы имеем дело с убийством.

Глава пятнадцатая

За этими словами последовал миниатюрный взрыв. Мы с сэром Генри принялись выражать решительный протест, в то время как Крафт сохранял непреклонный вид. Наконец он поднял руку, требуя тишины.

– Ну а как же факты? – спросил он. – Признаю, сэр Генри, вы доказали, что эти двое собирались рвануть в Америку.

– Вот спасибо, сынок. Премного благодарен.

– Но вы пытаетесь вывернуть дело наизнанку. Теперь вы утверждаете, что этих двоих застрелили не на краю обрыва. Но если не там, то где?

– Откуда мне знать? – взвыл Г. М. – Может, в том приватном борделе над мастерской. Может, в одной из пещер на побережье. Этот парень, – кивнул он на Феррарза, – говорил что-то насчет пещер.

– И вы называете это уликами, сэр?

– Допустим, нет, но…

– Мне требуются улики, – резонно указал суперинтендант. – Спросите, и я отвечу, что со вчерашнего дня фактические улики не претерпели изменений.

– Хотите сказать, эти двое совершили самоубийство? Ох, сынок…

– Разве что-то изменилось? Пусть даже они и собирались бежать!

– В этом вы не сомневаетесь, верно?

– Погодите, – вмешался я. – Помните, вчера я спросил, кому понадобилось их убивать, если они и так собирались покончить с собой. И вы ответили, что это не имеет значения. Рита и Салливан могли замышлять самоубийство, но в последний момент им не хватило духу.

– И что?

– Посмотрим на ситуацию с другой стороны, – предложил Крафт. – Они решили удрать, прихватив бриллианты старого джентльмена. Все спланировали. Но в последний момент миссис Уэйнрайт – по всей очевидности, руководившая всей затеей, – поняла, что не может этого сделать. Доктор Кроксли сказал, а остальные признали, что она тепло относилась к мистеру Уэйнрайту. Пусть я не особо разбираюсь в женщинах, но фраза «Я предпочла бы умереть» исходит от самого сердца.

– Пусть так. И что?

Крафт еще крепче сцепил руки на груди.

– Она передумала. Заманила Салливана на край обрыва, застрелила его, а затем себя. Позже доктор Кроксли, для которого невыносима мысль об участии Риты в двойном самоубийстве, поднимает пистолет и уносит его с собой. То есть вчерашние выводы остаются в силе.

Опять двадцать пять.

Я решил, что возражать бесполезно. Но теперь, похоже, Г. М. занял мою сторону.

– Есть одна мелочь, – пробурчал он, будто извиняясь, – к которой совсем не хотелось бы привлекать внимание, но поднять эту тему меня вынуждает врожденное упрямство. В воскресенье вечером кто-то отправился в Эксмур на машине Салливана, где и бросил ее в чрезвычайно топкой трясине. Вы не забыли об этом?

– Нет, сэр. – Легкая улыбка Крафта не находила отражения в его стеклянном глазе. – Не забыл. Но один из присутствующих вчера обмолвился, что знает Эксмур вдоль и поперек. То есть ему – в отличие от большинства из нас – известно, где избавиться от машины. Прошу прощения, доктор, но… Что вы делали в воскресенье вечером?

Не к чести моей будет сказано, что смысл этих слов дошел до меня лишь через несколько секунд. Быть может, я туповат, но вопрос прозвучал так абсурдно, что разум попросту отказывался воспринимать его, и только когда все взоры устремились ко мне, а Феррарз расхохотался, я понял, о чем говорит Крафт. Вне всяких сомнений, Г. М. ввел художника в курс дела, не скупясь на подробности.

– Знаете ли, доктор Люк, – он подошел к камину, чтобы выбить трубку, – в это я запросто поверил бы. Да, из рыцарства вы могли бы совершить именно такую глупость.

Должно быть, я представлял собой тягостное зрелище, поскольку Г. М. в спешке добавил:

– Спокойнее, доктор! Поберегите сердце!

– Признаться, я прямо вижу, – заявил Феррарз, – как под покровом ночной темноты наш доктор спасает доброе имя миссис Уэйнрайт, уничтожая улики. Чтобы никто не узнал, что она собиралась сбежать с юным Салливаном.

Боюсь, на какое-то время я потерял дар речи. А затем сказал:

– Что бы я ни говорил, вы, похоже, в это не верите. Но неужели вы думаете, что любой, у кого есть хоть капля достоинства, хоть капля чего-то человеческого, оставил бы кричащую миссис Салливан тонуть в трясине?

– А разве юная леди пострадала? – спросил Крафт. – Что-то не припомню.

– И я, – согласился Феррарз. Я понял, что он делает это из озорства, но все же… Его тонкие губы снова изогнулись в улыбке. – Я бы сказал, что с Беллой обошлись довольно мягко. Даже я не справился бы с этим лучше.

– Ее каким-то образом доставили обратно в мастерскую, – продолжил Крафт, – хотя можно было бы предположить, что убийца должен был оставить ее лежать в болотном тумане, не задумываясь, умрет она от простуды или нет. Однако миссис Салливан пришла в себя в комнате над мастерской. Что скажете, сэр Генри?

Но Г. М. не слушал нас. Он сидел в кресле, поставив локоть на колено и подпирая подбородок кулаком. Если бы не очки, он и впрямь походил бы на римлянина. Только не на императора Нерона, а на покойного Марка Туллия Цицерона, задумчиво взирающего на перепалку в сенате.

– Пришла в себя в комнате над мастерской… – рассеянно прошептал он, опустив уголки рта. – Пришла в себя… Ох, глазоньки мои! – Тут он очнулся и суетливо поправил очки. – Простите, сынок. Старик слегка отвлекся. Говорите, доктор опять затеял какие-то грязные делишки?

– Ничего я не говорю. И даже не намекаю, – солгал Крафт. – Просто спрашиваю, где он был в воскресенье вечером.

– Черт побери, сэр, я был дома!

– Понятно. В котором часу легли спать?

– Очень рано. Еще не было девяти. Мне сказали, что прошлой ночью я перенапрягся.

– После этого вас кто-нибудь видел?

– Ну… Нет. Считается, что меня не следует тревожить.

– То есть при необходимости вы не сможете доказать, что были дома?

Я нервно подергал воротник.

– Теперь скажу, как обстоят дела, – самым серьезным тоном произнес Крафт, расцепил руки и указал на меня карандашом. – Я старался не давить на вас, но у меня не осталось выбора. Кто-то забрал пистолет с места, где застрелились эти двое, и еще кто-то избавился от машины. Все ради того, чтобы защитить имя миссис Уэйнрайт. Предупреждаю, доктор, я приложу все усилия, чтобы на завтрашнем разбирательстве у вас появились серьезные неприятности.

Он повернулся к сэру Генри:

– Неужели вы не понимаете, что мне не нужно ничего, кроме улик? Просто предъявите доказательства, что эти двое не убивали себя! По-вашему, они изобрели новый способ перемещения по воздуху или ходьбы без следов…

– Я по-прежнему так считаю.

– В таком случае как им это удалось?

Г. М. глубоко вздохнул.

– Знаете ли, – небрежно бросил он, – для этого у меня есть отдельное название.

– Для чего, сэр?

– Для подобных ситуаций. В общем и целом я называю это окаянной нестыковкой. И в эту западню, – сэр Генри кисло посмотрел на меня, – мы угодили по милости вашего велеречивого друга-солиситора, мистера Стивенсона Грейнджа. Запудрить фараонам мозги не так-то просто, но он справился.

– По-моему, сэр Генри, он единственный, кто говорил разумные вещи, – возразил Крафт. – И мистер Грейндж способен существенно повлиять на решение коронера.

– Не сомневаюсь. И в должный час доктору Кроксли придется несладко, если я хоть что-то смыслю в подобных делах. Вот почему мне надо посидеть и подумать. – Набрав полную грудь воздуха, Г. М. обвел нас взглядом благородного римского борца, готового выйти на арену. – Других вариантов нет. Я просто обязан найти объяснение этому фокусу с левитацией!

– С моей неоценимой помощью, – добавил Феррарз. – И сейчас я внесу предложение. По сути дела, разгадаю для вас эту загадку.

– Кто? Вы? – спросил Г. М. с таким безграничным презрением, словно его молодой друг был говорящим червем.

– Не зарывайтесь, шеф. Вы не единственный, кому нравятся подобные развлечения.

– Верно. Но в вашем случае на ум приходят развлечения иного рода. С Беллой Ренфрю Салливан или…

К моему изумлению, Феррарз покраснел. Хотя он продолжал нежиться в кресле, постукивая мундштуком пустой трубки по зубам, его мускулы как-то странно напряглись.

– Дорогой мой Коммод[11], – сказал он, – между мной и Беллой ничего не было. Вчера я, должно быть, выпил сверх меры и наговорил лишнего у камина. И еще я предпочел бы, чтобы вы не рассказывали об этом Молли Грейндж.

– Почему же?

– Считайте это моей прихотью.

– Что-то я вас не пойму, – признался Г. М. – Иногда вы говорите как уставший от жизни старый распутник, а другой раз – как щенок, приехавший на каникулы из Итонского колледжа.

– Позвольте напомнить, шеф, что я собирался разгадать загадку. – Феррарз был сама учтивость. – Говорите, наши сбежавшие друзья не могли спуститься с утеса?

– Вот именно.

– Согласен. Но что, если у них был парашют?

– Хватит бредить, сынок, – строго посмотрел на него Г. М. – Терпеть не могу подобную чушь. К тому же, – он потер нос, – об этом я уже подумал.

– Вы уверены, что это бред? – вкрадчиво спросил Феррарз. – Уверены? Последнее время мы видим немало изумительных трюков с парашютами. Не знаю, спасет ли он при падении с относительно небольшой высоты – в нашем случае семидесяти футов, – но разве это невозможно? Почему?

– Потому, что я так сказал! – взревел Г. М., хлопнув себя по груди. – При большом везении такое по силам опытному десантнику со специальным парашютом. Если он приземлится на относительно ровную поверхность. А какой шанс был у этих двоих? Совершенно неопытных и, насколько нам известно, не имевших парашютов, в то время как на дворе темная ветреная ночь, а внизу голые камни? Нет, сынок, никакого.

– Черт возьми! Как же все произошло?

– Именно это мы и собираемся выяснить. Пойдемте.

– Только не в этом наряде!

– Что не так с моим нарядом? Поясните! Вы же сами хотели изобразить меня в тоге. Хотя подозреваю, для вас это что-то вроде шутки. А если так…

– Тога уместна у меня в мастерской. Но я не хочу, чтобы вы в таком виде разгуливали по окрестностям. Пропади оно все пропадом! Что скажет старик Грейндж, случись ему узнать, что мой гость бегает по утесам в костюме древнего римлянина?!

– Ладно, ладно. И что мне делать?

Феррарз молча указал на его костюм.

Двадцатью минутами позже, в бледном свете предзакатного солнца, мы глазели на последние следы, оставленные на этой земле Ритой Уэйнрайт и Барри Салливаном.

Они находились на тропинке, очерченной рядами белых камешков, и сама их наглядность сводила меня с ума. Стоявший рядом суперинтендант Крафт поглаживал подбородок с надменным видом человека, имеющего на руках выигрышную комбинацию карт. Феррарз, побежденный в честной игре, сидел на ступеньках крыльца. Г. М. – в привычном облачении он выглядел уже не так вызывающе, если не считать домашнего шлепанца на одной ноге, – рассматривал следы, наклонившись к ним так низко, как только позволяла его комплекция.

– Итак, сэр? – нарушил молчание Крафт, лучившийся надменным весельем.

Г. М. поднял голову.

– Временами, – сказал он, – вы настолько похожи на Мастерса, что у меня начинается изжога. Ох, глазам своим не верю! Следы самые настоящие. Их никто не подделывал.

– Как помните, именно об этом я и говорил.

Г. М. упер руки в бока:

– Вы заметили, что носки вдавлены глубже, чем пятки? Будто эти двое не шли, а бежали?

– Да, – холодно подтвердил Крафт. – Заметили. Они действительно бежали, и это видно по длине шага. Но бежали не очень быстро. Скорее, торопились.

Г. М. сокрушенно покачал головой:

– Сынок, вы не против, если я пройдусь по следам? Как вижу, на них еще никто не ступал.

– Да, пожалуйста, сколько угодно. Я же говорил, что в участке уже имеются гипсовые слепки.

Г. М. встал на тропинку. Хотя дождей не было с субботнего вечера, его ноги ушли глубоко в землю. Старательно оберегая травмированный палец, сэр Генри проковылял к «Прыжку влюбленных», где остановился на выпуклом полукруге жесткой травы и осторожно глянул вниз. От такого зрелища мне стало дурно, хоть я и стоял далеко от обрыва. Но Г. М., похоже, чувствовал себя как рыба в воде. Хорошее это дело – не бояться высоты.

– Что-нибудь нашли? – крикнул Крафт.

Г. М. развернулся на фоне неба и снова упер руки в бока. Ветер с моря трепал его льняной пиджак. Взгляд сэра Генри устремился вправо, затем влево, по всей полосе земли, испещренной теперь множеством следов, включая наши собственные, а также колею, оставленную креслом-каталкой. Г. М. долго смотрел на геометрический узор из камешков, окрашенных в белый цвет, а затем ветер принес его громогласный оклик:

– Эй!

– Да, сэр?

– Здесь, – широким жестом сэр Генри указал на мягкую землю, – был идеальный порядок, пока люди не начали сновать туда-сюда. Камешки выглядят так, будто их выложил сам Эвклид, развлекаясь на берегу моря, а эта окаймленная тропинка… Быть может, реквизитом для фокуса стали именно эти камешки?

– Думаете, кто-то прошел по ним? Попробуйте наступить и сами все увидите.

Пяткой правой ноги Г. М. осторожно проверил ближайшие камни, и они утонули в земле. Нет, тоже не вариант.

– Но послушайте, сынок, разве они выложены здесь безо всякого смысла?

– В качестве украшения, – объяснил Крафт, – поскольку на этой почве ничего не растет. К тому же, – мрачно добавил он, – их видно в темноте.

На физиономию сэра Генри легла тень глубокого замешательства. Все еще качая головой, он вернулся к нам по четырехфутовой тропинке, снова замер и стал разглядывать отпечатки.

– Странновато, что эти двое бежали в ногу. Как будто… – Он умолк, помассировал подбородок и не стал договаривать.

– Ну хватит уже, – сказал Крафт так резко, что я вздрогнул. – Давайте не будем тратить время. Во имя здравого смысла, доктор Кроксли, просто признайте, что вы украли пистолет, и мы разойдемся по домам. Как раз успеем к вечернему чаю.

– Вы совершаете чудовищную ошибку, сынок, – тихо предупредил Г. М.

– Как скажете, сэр, – прорычал Крафт. – Пускай я ошибаюсь. Сойдемся на этом, а завтра продолжим разговор на разбирательстве. Хорошо?

– Но послушайте, дружище! Это двойное самоубийство – всего лишь фикция! Вы сами сказали, что они дотошно спланировали побег. А затем прослушали «Ромео и Джульетту» и под влиянием момента передумали? Решили отправиться в вечность? Если так, откуда у них вдруг взялся пистолет? Напомню, что его до сих пор никто не опознал!

– Я не говорю, что все было именно так, сэр Генри, – покачал головой Крафт.

– В таком случае изложите свое мнение.

– На мой взгляд, сперва они собирались сбежать. И здесь вы совершенно правы. Но затем – быть может, за несколько дней до побега – миссис Уэйнрайт передумала и уговорила Салливана совершить двойное самоубийство. Последней каплей стала радиопьеса «Ромео и Джульетта», и они покончили с собой. Обратите внимание: они не взяли никакой одежды. Ни чемодана, ни сумки, ничего. А когда человек пускается в бега, одежда должна быть под рукой.

Признаю, это была здравая мысль.

Пару секунд Г. М. смотрел куда-то вдаль, а затем щелкнул пальцами и пробурчал:

– Бриллианты! Я чуть не забыл о бриллиантах!

– В смысле?

– О бриллиантах, которые эти двое забрали с собой!

– Но мы не знаем, взяли они бриллианты или нет. Вы лишь сделали такое умозаключение. Мы не заглядывали в пресловутую шкатулку из слоновой кости, поскольку медсестра не впустила нас в комнату. Следовательно…

– Но если бриллианты исчезли, – перебил его Г. М., – или их заменили на подделки, разве это не доказывает, что наши влюбленные собирались удрать? Вряд ли Рита Уэйнрайт прихватила бы с собой украшения на несколько тысяч фунтов, намереваясь совершить самоубийство!

Крафт задумался.

– Да, сэр, это вполне разумная мысль. Если только миссис Уэйнрайт не продала драгоценности заранее.

– Пора подняться в спальню, доктор, – обратился ко мне Г. М. – Можно ли это устроить?

– Да, можно.

Наконец-то у меня появилась надежда. Никто не понимал лучше, нежели ваш покорный слуга, что положение, в котором я оказался, было затруднительным и опасным одновременно. Крафт находился не в самом приятном расположении духа. И он не шутил. Если мне предъявят объвинение в угоне очень дорогого автомобиля с целью утопления оного в эксмурской трясине, я понятия не имел, как быть. Сама нелепость этой ситуации поражала не меньше, чем если бы меня обвинили в ограблении банка или минировании железной дороги. Но от этого ситуация не становилась менее серьезной.

Стыдно признать, но, когда мы вернулись в дом, в глазах у меня впервые стояли слезы возмущения.

Я переговорил с миссис Гровер, и та с неодобрением посторонилась, впуская нас в комнату. Алек еще спал. Теперь здесь стоял полумрак, и предметы мебели отбрасывали тень на белесые занавески.

Г. М. осторожно взял ключ из безвольных пальцев Алека.

– Полегче! – сказала медсестра.

Ее голос прозвучал резко и слишком громко. Стоявший за дверью Феррарз – входить он отказался – молча указал на туалетный столик. Крафт подошел к окну и, вопреки возражениям миссис Гровер, отодвинул занавеску. Выдвинув соответствующий ящик, Г. М. взял в руки тяжелую шкатулку из слоновой кости. В замок он вставил ключ с именем «Маргарита» и узлом верности.

Когда крышка открылась, мы увидели, что внутри шкатулка стальная, а поверх стали темно-синий бархат. Внутри обнаружились шкатулочки поменьше, продолговатые, круглые, квадратные и овальные, снаружи – все тот же темно-синий бархат, внутри – белый атлас. Г. М. стал выкладывать их на столешницу. Я насчитал шестнадцать штук. Пустовала лишь одна, из-под браслета. Все камни на украшениях были бриллиантами.

– Подделки, – приговаривал Г. М., по мере того как на столе росла искристая кучка драгоценностей самых разнообразных форм и размеров. Выложив содержимое, сэр Генри отбрасывал футляр в сторону. – Подде…

Тут он осекся. На секунду замер, положив ладони на столешницу, будто ноги у него вдруг подкосились. Взял футляр – как помню, с бриллиантовой подвеской – и, прихрамывая, подошел к окну, где надвинул очки на переносицу и, опустив уголки рта, принялся изучать камни.

Помню, как он стоял на фоне красной линии горизонта над серовато-синим морем и вертел в руках блестящую вещицу. Затем он по очереди изучил все украшения, поднося каждое к окну. Закончив, он закрыл глаза, будто хотел дать им отдых, и лицо его сделалось бесстрастным, как у игрока в покер. Казалось, оно вырублено из дерева.

– Ну что? – спросил я.

– Я слегка просчитался, – ровным тоном ответил сэр Генри. – Это не подделки. Это настоящие бриллианты.

Лежавший на кровати Алек Уэйнрайт открыл глаза. В сумраке я почти не видел его лица, но, по-моему, он улыбнулся.

А стоявший у меня за спиной суперинтендант Крафт негромко рассмеялся.

Глава шестнадцатая

Когда я вернулся в Линкомб, у калитки нашего дома стояли Молли Грейндж и Белла Салливан.

Вдвоем они являли собой весьма привлекательное зрелище. Молли была выше Беллы и, пожалуй, как высокопарно выразился бы мой Том, менее развита в грудной и ягодичной области. Серые глаза Белла подчеркнула тонким черным карандашом, губы накрасила темно-красной помадой, и, казалось, блестели даже ее каштановые кудри. Пусть Молли не обладала этими преимуществами, но, даже в сравнении с нашей очаровательной гостьей, на конкурсе красоты я всегда был бы за Молли.

Вместо того чтобы поставить машину в гараж, я остановился у входной двери и вышел в предзакатные сумерки.

Первой заговорила Молли:

– Господи, доктор Люк, где вы были? Выглядите так, будто устали до смерти!

– Ездил в «Монрепо». Я в норме.

– Вы хоть понимаете, что уже два дня кряду пропускали вечерний чай? Том в ярости.

– Ну и ладно, моя милая.

– Вы блудный отец – вот вы кто, – заявила Белла, затягиваясь сигаретой, на которой остались следы ее губной помадой. – С кем вы были? С тем толстяком в инвалидном кресле? Который обозвал меня лгуньей, когда я сказала, что замужем?

– Да. А компанию нам составили суперинтендант Крафт и Пол Феррарз.

– Сэр Генри, наверное, снова выкинул какой-то номер? – Молли прищурила голубые глаза.

– По правде сказать, он вырядился римским сенатором.

Обе девушки уставились на меня. Понемногу на них сошло озарение. Затем они переглянулись и выпалили хором:

– Император Нерон!

– Что, вы тоже о нем слышали?

– Слышали? – эхом отозвалась Белла. – Господи Христе! – Она быстро затянулась и взволнованно взмахнула сигаретой. – Да нам об этом Нероне все уши прожужжали!

– Сперва Гарри Пирс, – добавила Молли, – а затем этот Вилли Джонсон.

– А я оказалась в самом центре внимания! – подчеркнула Белла.

– Джонсон?! Где он сейчас?

– В клетке.

– В какой еще клетке?

– В кутузке! – раздраженно объяснила Белла. – Его арестовали.

– Не скажу, что удивлен. Однако…

– Старина, – сказала Белла, – видели бы вы, что тут творилось! Стою я, значит, у калитки, вот как сейчас, и разговариваю с этим вашим Пирсом. Он подбегал сюда раз шесть. Было минут двадцать третьего, не больше. Ему еще работать и работать, а он мне говорит: «И надеюсь, мэм, больше мы не увидим того, что в наших краях принято называть якобинским террором». Тут я поднимаю глаза и вижу парня на велосипеде, и он мчит, будто летучая мышь из преисподней. Гонит как умалишенный, да-да, старина!

Пирс пучит глаза, выбегает на дорогу, машет руками и голосит: «Только не в мое заведение, Вилли Джонсон, только не в мое заведение!» И это, похоже, подействовало велосипедисту на нервы, потому что его заносит, он переворачивается и вместе с велосипедом влетает в двери салун-бара, будто летучая мышь из преисподней!

– Как, опять?!

– Да, опять, – подтвердила Молли. – Грохот был ужасный. Гораздо страшнее, чем вчера.

– Но это еще не самое худшее, – заверила меня Белла. – Потом явился коп, а за ним все остальные, и он – в смысле, Джонсон – начал молоть языком, да так, что даже здесь все было слышно.

– Говорил про Нерона?

– Вот именно. Дескать, вчера он встретил этого императора на дороге к Пекарскому мосту и получил от него десять шиллингов. Затем он – в смысле, Джонсон – сильно согрешил, потратив эти деньги на выпивку, и с сегодняшнего дня император Нерон преследует его на летающем троне с крылышками. Ясное дело, все решили, что его прихватила белая горячка, и упекли беднягу в каталажку. Хотя теперь я не уверена, что он бредил.

А Молли, похоже, вообще ни в чем не была уверена.

– Отец тоже был здесь, – подключилась к разговору она. – Ему надо было встретиться с клиентом в Линмуте. Я спросила, нельзя ли чем-то помочь Джонсону, и он меня удивил.

– Как?

– Сказал, что выручит его, – простодушно ответила Молли. – Или, во всяком случае, попытается.

– Давайте-ка все вместе пройдем в сад, – предложил я. – Нам надо поговорить. Появились новости.

По моему виду они, наверное, сообразили, что дело серьезное. Насколько я понял, Молли даже ожидала чего-то подобного.

– У нас тоже есть новости, – сказала она.

В саду я указал на стоявшие под яблоней плетеные кресла и задумался, с чего начать.

– Ну а у вас как дела? Все в порядке?

– Ой, у меня все шикарно.

Белла невозмутимо бросила окурок на землю и затоптала его каблуком. Ухоженный вид, элегантное зеленое платье, туфли и чулки телесного цвета… Вы ни за что не узнали бы в ней девушку, которая билась в истерике еще день назад.

– Говорят, – продолжила она, – что мне придется задержаться и опознать тело Барри на завтрашнем разбирательстве. Работу на Пикадилли я, наверное, потеряла, но какого черта? Один милейший банкир из Линтона согласился обналичить мне чек, так что все прекрасно.

– Хорошо ли с вами обращались?

– Люди тут шикарные. – Она бросила взгляд на Молли и улыбнулась. – Да и мужчины вполне благожелательные. Твердят, что мне надо развеяться, и каждый пытается пригласить меня на свидание. Один хочет показать Долину камней. Другой предлагает съездить в Дартмит, где бы это ни было. Третий говорит, что мне надо увидеть пещеры в утесах. Честно говоря, я бы сплавала к этим пещерам на лодке.

– Дорогая моя Белла, – воскликнула Молли, – эти пещеры находятся довольно высоко, и подплыть к ним можно лишь при высоком приливе, в четыре дня или в час ночи. И не соглашайтесь на это предложение! По деревне пойдут разговоры.

– Да ну? Какого черта?

– Я не шучу!

– Так или иначе, – сказала Белла, – опасаться нечего, ведь в пещеры меня пригласил ваш старик.

Изумленная Молли, должно быть, подумала, что ослышалась.

– Кто-кто? Мой отец?

– Ну да, так я и сказала. – Белла снова улыбнулась, но с сочувствием и без намека на издевку. – Малышка, на работе я научилась оценивать мужчин. Вы что, не замечали, как он одевается? Разве непонятно, что этот щеголь обожает производить впечатление на дамочек? Не поймите меня неправильно! На самом деле он очень милый парень. И если в его возрасте ему нравится изображать сэра Галахада, кому от этого плохо?

Молли скрестила руки. Ее грудь вздымалась и опускалась в такт с ее тяжелым дыханием. Она покосилась на Беллу, а затем взгляд ее голубых глаз вновь уперся в кончики туфель.

– Как вам мистер Феррарз? – спросила она. – Поделитесь экспертным мнением.

– Пол? Славный малый, – тут же ответила Белла, – но такой чувствительный, что его беспокоит все на свете, и тогда он начинает нести всякий неприятный вздор. Послушать бы вам его болтовню после десяти рюмашек. Как он читает романтические стихи, ну и так далее.

– Да, это вполне ожидаемо.

– И я не такой уж эксперт, – наморщила нос Белла. – Допустим, оценивать мужчин я умею, но поверьте, когда надо выбрать себе парня, веду себя как полнейшая тупица.

Тут я понял, что больше не могу молчать.

– Миссис Салливан, насчет вашего покойного мужа…

– Бога ради, доктор, не надо таких разговоров! – расправила плечи Белла. – Не называйте его «покойным мужем». От этого у меня мурашки по коже. Такое чувство, что мне зачитывают семейную Библию. Просто зовите его Барри.

– В том-то и беда, моя милая, что он был не Барри. И не Салливан. Завтра вас огорошили бы на разбирательстве, вот я и подумал, что лучше сам обо всем расскажу.

Небо еще освещали отблески заката, но в саду уже стемнело. Белла чуть отвернулась от меня; тело ее напряглось, будто она готовилась вскочить и убежать.

– Выходит, старикан был прав, – сказала она.

– Этот старикан, как вы его называете, имеет привычку делать правильные выводы. Но скажите мне вот что: вы не изменили вчерашнего мнения? О том, что больше не любите мужа?

– Мне лучше уйти. – Молли встала со скамейки.

– Нет, не лучше! – в сердцах крикнула Белла. Она развернулась, протянула Молли левую руку, и та взяла ее. Так они и замерли – одна в зеленом, другая в сером; одна сидит, другая стоит на фоне сумеречного сада.

– Все, что я скажу, – продолжила Белла, – и практически все, что думаю, можно прокричать на весь мир. Так что не смейте уходить!

– Ну хорошо, Белла.

– Что касается любви к этому олуху, – повернулась ко мне Белла, – вчерашние слова остаются в силе, и даже более того. Естественно, мне жаль, что он мертв, но если говорить о любви… такой, что хочется выть и кусать подушку… – Она взглянула на Молли. – Таких, как вы, малышка, называют паиньками, так что вы меня не поймете.

– Возможно, – согласилась Молли и окинула ее каким-то странным взглядом.

– Любовь можете вычеркивать, доктор, – твердо заявила Белла. – Эта цыпочка, – указала она на себя, – вдовий прикид не наденет. Душа целехонька, сердце свободно, и мне всего лишь двадцать восемь.

Тут я, сам того не желая, вздохнул от облегчения.

– На самом деле вашего мужа звали Джейкоб Макнатт, и он собирался сбежать с любовницей – то есть с миссис Уэйнрайт. Они планировали уплыть на лайнере «Вашингтон». На этой неделе он зайдет в голуэйский порт.

– Так и знала! – воскликнула Белла, выдержав долгую паузу и широко раскрыв глаза, после чего хлопнула правой ладонью по колену. – Разве я не говорила, что у него не хватит духу свести счеты с жизнью? – Она снова помолчала. – Миссис Джейкоб Макнатт… О господи! – И рассмеялась.

– Как понимаю, вы не видели ни его паспорта, ни регистрационного удостоверения иностранца. Для этого не было причин, поскольку вы не выезжали из Англии.

– Стоп! Минутку!

– Да, миссис Салливан?

Белла прикрыла глаза рукой.

– Помню, как мы говорили об этом корабле. И Барри сказал: «Дорогая моя, любимая, хотел бы я увезти тебя в Америку, подальше от всего этого, но у нас попросту нет денег». Наверное, деньги нашлись у этой его пигалицы? Но как она собиралась попасть на борт? Ведь она англичанка и не замужем за американцем?

– Обманным путем она получила новый паспорт. Некий человек соответствующей профессии выписал ей рекомендацию на основании личного знакомства…

– Чемодан! – воскликнула Молли негромко, но так выразительно, что мы с Беллой оба посмотрели на нее. – Ваши слова вовсе не удивляют меня, доктор Люк, – объявила Молли. – Я сказала, что для вас есть новости. Они уже разлетелись по всей деревне. Сегодня утром в сети одного из рыбаков запуталось что-то тяжелое. Оказалось, это чемодан. Серый кожаный чемодан с женской одеждой. Сама я его не видела, но, пожалуй, знаю, кому принадлежали эти вещи.

(Часть исчезнувшего багажа. Оставалось лишь надеяться, что эти новости в скором времени дойдут и до Крафта, хотя переубедить его в чем-либо будет весьма непросто.)

– Где нашли чемодан, Молли?

– Точно не знаю, примерно в полумиле от дома Уэйнрайтов.

– В полумиле?..

– Стоп, минутку! – повторила Белла, отняв руку от руки Молли и грациозно жестикулируя, будто храмовая танцовщица. – Я все еще не понимаю, как эта пигалица все обустроила. Разве ей не понадобилось свидетельство о рождении?

– Само собой. И она воспользовалась копией канадского свидетельства, заявив, что не состоит в браке. Но письменная рекомендация от юриста, священника, судьи или врача должна быть подлинной. На случай проверки.

– И кто выписал ей такую бумажку?

Вот. Началось самое трудное.

– Видите ли, моя милая, теперь считается, что это сделал я.

Обе девушки уставились на меня.

– Да, все тут слегка запутано. Вилли Джонсон – не единственный, кому предстоит провести некоторое время, как вы выразились, в кутузке. Есть вероятность, что я составлю ему компанию.

– Вы улыбаетесь, доктор Люк! – воскликнула Молли. – Не верю ни единому слову!

– Такую улыбку, милая, романисты называют невеселой. На завтрашнем разбирательстве поднимется страшный шум, если только сегодня вечером не случится чудо. Вот я и решил предупредить вас загодя.

– Шум? Что за шум?

– Мы с сэром Генри уверены, что этих двоих застрелили перед бегством, но у нас нет никаких доказательств.

У Крафта, напротив, полно козырей. По его мнению, Рита и муж Беллы отказались от мысли о бегстве. На его стороне неоспоримый факт: их единственный источник средств к существованию – то есть бриллианты – остался в доме Уэйнрайтов. Все неопровержимые улики указывают на самоубийство, после которого, по утверждению Крафта, я украл пистолет, а также избавился от автомобиля, чтобы, говоря романтическим языком, на имени Риты не появилось позорного пятна.

– Но ведь это не так! – Молли приосанилась. – Или так, доктор Люк?

– Только не начинайте, Молли! Ну конечно, я этого не делал. – И я вкратце изложил им факты.

– Гляньте! – Белла лихорадочно закурила новую сигарету и описала ею широкий круг. – Этот ваш Крафт, он же не считает, что вы – тот, из-за кого в воскресенье я едва не утонула в трясине?

– Боюсь, он считает именно так.

– Такой бредятины я сроду не слышала! – воскликнула наша карманная Венера. – Тот парень, он выплакал себе все глаза! Всю душу выплакал! Я же слышала!

– К сожалению, миссис Салливан, в моем возрасте дух становится слабоват и держать эмоции под контролем все труднее. Сегодня, выслушивая обвинения в свой адрес, я так рассердился, что на глаза мне и впрямь навернулись слезы и…

Белла решительно подняла подбородок.

– Только дайте мне занять свидетельское кресло – чтоб его черти драли! – объявила она. – И я такое скажу, что у них уши позаворачиваются!

– Да, милая, именно этого я и опасаюсь. Хочу предупредить: в присутствии коронера лучше следить за языком. Он шотландский пресвитерианин, друг отца Молли. Предполагается, что вы будете вести себя как убитая горем вдова. Поверьте, лишние проблемы вам совершенно ни к чему.

– Но что вы будете делать, доктор Люк? – спросила порозовевшая Молли.

– Скажу правду. И если присяжным она не понравится, надеюсь, что миссис Салливан поможет направить их мысли в приемлемом направлении.

– Нельзя, доктор Люк! Даже не сомневайтесь, вас арестуют за лжесвидетельство. В конце концов, какая разница? Не довольно ли с нас ужасных событий? Почему бы не сказать то, что хочет услышать суперинтендант Крафт? – Молли развернулась. – Разве вы не согласны, Белла?

– Ох, так их всех растак, соврать-то я не против, – раскованно объявила Белла. – Вру сплошь и рядом не краснея. Нет, мне просто обидно, что хороший человек вроде доктора Кроксли должен будет сказать, что бросил девчонку тонуть в трясине и палец о палец не ударил, чтобы спасти ее от смерти.

Молли, как я уже упоминал, в значительной мере унаследовала от отца его практичность.

– Разве вы не понимаете? – Она заломила руки. – Доктору необязательно говорить, что он утопил машину. Признаю, дело плохо, поскольку автомобиль был дорогой – по крайней мере, так мне сказали, – и в лучшем случае от доктора Люка потребуют компенсации. Но никто не сможет доказать, что машину утопил именно он. В то время как только он мог унести пистолет с утеса. Пусть доктор признает это, присяжные вынесут вердикт о двойном самоубийстве, и Крафт останется доволен.

По всей очевидности, слова насчет автомобиля произвели на Беллу самое глубокое впечатление.

– Точно, – признала она и глубоко задумалась, яростно затягиваясь сигаретой. Наконец воскликнула: – Стоп! Есть идея!

– Так-так?

– Допустим, я скажу, что видела парня, утопившего машину, и это был не доктор Кроксли?

Молли обдумала ее слова.

– И как вы его опишете?

– Допустим, как коротышку в шляпе-котелке. Или с бакенбардами, или что-то в этом роде. Ничего определенного, но достаточно, чтобы доказать, что это был не доктор Кроксли. Я же убитая горем вдова, и мне обязательно поверят.

– Вполне возможно… – задумчиво кивнула Молли. – Да, вполне возможно.

Хотя обобщения опасны, но что поделаешь – я далеко не впервые видел, как женщины отказываются говорить правду, когда та становится неудобной. И в этом нет никакой злонамеренности. Для них это попросту не имеет значения. Истина – величина относительная, переменчивая, способная подстраиваться под эмоциональные потребности, как, например, идеология фашизма.

– Ценю ваши добрые намерения, но ничего не получится. Неужели непонятно?

– Нет, – призналась Белла.

– Риту Уэйнрайт убили – преднамеренно и подло. Я найду и покараю убийцу, даже если придется провести остаток жизни в этой… как ее…

– Кутузке?

– Кутузке или клетке, да. Разве вы не чувствуете то же самое в связи с убийством вашего мужа?

От этого вопроса Белла слегка опешила.

– Ясное дело, я хочу, чтобы этого парня поймали. Но поймите меня правильно. Оказалось, что мой муж был ничтожным, мерзким… – Она осеклась. В глазах у нее стояли слезы гнева. – Если уж на то пошло, они оба были не подарок. Обидно, что вы так защищаете эту пигалицу, только и всего.

– И я по-прежнему считаю, доктор Люк, что вы ведете себя неблагоразумно, – настаивала Молли с этой своей мягкой и уютной улыбкой. – Мы же не просим вас сделать нечто предосудительное. Почему бы вам не посоветоваться с моим отцом? Кстати говоря, вот и он.

Мне было так худо и тошно, что я даже не обернулся.

Стив Грейндж – как всегда, безупречно выглядевший в синем двубортном костюме, модном, но не слишком броском, – присоединился к нам под яблоней и со сдержанной галантностью коснулся шляпы, глядя на Беллу, а та немедленно – что было довольно неприятно – прикинулась скромницей. Затем Стив дружелюбно обратился к Молли:

– Дорогая, не сиди в саду по вечерам. Здесь можно подхватить тяжелую простуду. К тому же тебя, наверное, заждалась мать. Лучше беги домой.

– Но ты должен поговорить с доктором Люком!

– Поговорить с доктором Люком? О чем?

– На разбирательстве он намерен заявить, что Риту Уэйнрайт убили. И ему не поверят. Какая разница, правда это или нет?

Стив взглянул на меня.

– Всегда нужно говорить правду, Молли, – серьезно, но рассеянно произнес он. – Правда – единственная крепкая основа консервативного здравого смысла, о чем я тебе постоянно напоминаю, верно?

– Ну…

– Верно?

– Да, ты всегда говоришь, что напоминаешь мне об этом.

Стив бросил на нее резкий взгляд, но спорить не стал. Разгладив тонкие усы, он обратился ко мне шутливым тоном, в котором слышался холодный расчет:

– Но никогда не помешает уверенность, что мы знаем именно правду. А не то, что ею кажется. Что вы задумали, доктор Люк?

– Стив… – Как помню, я сцепил пальцы, вывернул ладони и уставился на костяшки, чуть более шишковатые, нежели хотелось бы, – если завтра у меня появятся проблемы с властями – а так, скорее всего, и будет, – чем больше информации я соберу заранее, тем лучше.

– Проблемы с властями? – Он вопросительно посмотрел на меня. – Что за чушь?

– Долго рассказывать. Молли все объяснит. Ну а тем временем, повторюсь, мне надо собрать как можно больше сведений о Рите Уэйнрайт. Не поделитесь ли вы кое-какой информацией, которая мне очень нужна?

– Конечно. Если не придется нарушить правила конфиденциальности.

Молли снова уселась, а Стив, пренебрегая собственным правилом насчет вечерней сырости, устроился на подлокотнике ее кресла. Сидел он очень осторожно, с совершенно прямой спиной, и был весь внимание. Продолжая рассматривать руки с их треклятыми костяшками и неповоротливыми пальцами, я отчаянно пытался подобрать ключ, способный отомкнуть эту дверь до завтрашнего утра.

– Итак, – я сгорбился, пытаясь подобрать нужные слова, – не могли бы вы рассказать, почему поссорились с Ритой? Я о том случае, когда она попросила вас совершить неэтичный поступок.

Глава семнадцатая

Стив рассмеялся. Его приятный, уютный смех нарушил тишину.

– Люк, старина! Вы же не думаете, что наша ссора как-то связана с этим происшествием?

– Нет, но… К примеру, Рита не просила вас дать ей рекомендацию для получения паспорта?

Стив сделал изумленное лицо – и, пожалуй, это было искреннее изумление.

– Нет, определенно нет. Кроме того, что в этом неэтичного?

– Я имею в виду паспорт на девичье имя, для мисс Маргариты Дьюлейн.

Теперь к разговору подключилась и Молли.

– Нет, это никуда вас не приведет, доктор Люк, – возразила она. – Разве вы не помните? Они с отцом поссорились еще до того, как Рита познакомилась с Барри Салливаном. Мне хорошо запомнилась их первая встреча, поскольку в тот день объявили о войне. Мы с Барри увидели вас и Уэйнрайтов возле…

Да, теперь я тоже все вспомнил.

– И еще я подумала, стоит ли представлять им Барри, поскольку знала, что произошла какая-то ссора. Не может быть, чтобы в то время Рита уже хотела обзавестись фальшивым паспортом.

Ну что я за болван! Конечно, слова Молли соответствовали истине, но в тот момент я хватался за любую соломинку. Стив с большим любопытством выслушал мой рассказ, хотя не нашел в его концовке ничего забавного. Он постоянно разглаживал усы и потирал морщинистую щеку. В саду становилось все темнее.

– Меня совершенно не устраивает, – произнес он сквозь стиснутые зубы, – что старый друг вроде вас, доктор Люк, намерен дать такие показания. Вспомните мои вчерашние слова.

– Пропади оно все пропадом, Стив! Неужели никто не отнесется к бедняжке Рите так, как она того заслуживала?

Стив постучал пальцем по левой ладони.

– Если все это правда – подчеркиваю: если! – должен сказать, что эта женщина получила по заслугам. (Запомни мои слова, Молли.) Она вознамерилась бросить мужа, тем самым подрывая основы домашнего очага и семейной жизни, и заслужила любую кару, назначенную ей Провидением.

– Стив, мы с вами не в том возрасте, чтобы говорить глупости, пусть даже и ради наших детей. Никакая проповедь не изменит человеческой натуры. В ином случае еще тысячу лет назад духовенство постригло бы всех под одну гребенку.

– Но факт остается фактом, – ответствовал Стив. – В попытке увильнуть от ответственности миссис Уэйнрайт разрушила приличную семью. Даже Джонсон говорит…

– Кстати, что там насчет Джонсона? – вмешалась Молли.

Хотя Стиву не понравилось, что его перебили, он не обрушился на дочь с новыми нравоучениями.

– Он понемногу трезвеет и страшно раскаивается. Говорит, что всех за все прощает. – Стив фыркнул. Похоже, сам он не собирался прощать Джонсона. – Прощает даже профессора Уэйнрайта за кражу садового катка. Утром мировой судья назначит ему десятишиллинговый штраф. На это я повлиять не в силах.

– Ладно, хватит о Джонсоне. Скажите честно, вы верите, что это было двойное самоубийство?

– Самое важное – это доказательства, друг мой, – любезно заметил Стив. – И с учетом доказательств нетрудно прийти к выводу, что мы имеем дело с самоубийством. С юридической точки зрения…

– К черту юридическую точку зрения!

– О нет! Никогда так не говорите. Это глупо. Суть в том, что эти двое не взяли бриллиантов. Следовательно, они не собирались убегать.

– А как же найденный рыбаками чемодан? Чемодан с женской одеждой?

– Эти вещи принадлежали Рите? Вот, в том-то и дело, – ответил Стив. – Это еще надо доказать. Чемодан может принадлежать кому угодно. Кроме того… – В сгустившихся сумерках он стал рассматривать свои ногти. – Если – если! – Рита действительно собиралась сбежать и начать новую жизнь, она хорошенько позаботилась бы о том, чтобы на одежде не осталось соответствующих меток – например, нашивок с инициалами. Если все эти вещи окажутся совершенно новыми, никто не сможет их опознать, и я почти не сомневаюсь, что их принадлежность останется недоказуема.

Я схватился за голову.

– Я говорю «Рита», – добавил Стив, – но, конечно же, имею в виду миссис Уэйнрайт.

– Вы не хотите рассказать о причине вашей ссоры?

Стив помолчал.

– Ну-у… Разве что по секрету. Пожалуй, я не против. В общем, Рита попросила меня продать кое-какие бриллианты. Я отказался, и она наговорила мне нелестных слов.

– Почему вы отказались?

– Причина первая: я не оценщик и не посредник, – прозвучал в сумраке недовольный голос Стива. – Причина вторая: с юридической точки зрения подаренные мужем бриллианты считаются собственностью мужа и жены. Так же как и совместный банковский счет. Я сказал, что мог бы заняться переговорами, будь у меня инструкции профессора Уэйнрайта, и Рита, к сожалению, вышла из себя. Запретила даже упоминать об этом в присутствии профессора. Слово за слово, и…

Стив пожал плечами.

– Но это произошло до ее знакомства с Салливаном?

– Задолго до него. Подозреваю, что миссис Уэйнрайт испытывала некоторый недостаток в деньгах, получаемых на личные нужды. – Словно ставя точку в этом разговоре, Стив щелкнул каблуками, встал и повернулся к Молли. – Нам пора, юная леди. Хочу лишь предупредить, доктор Люк: завтра утром в коронерском суде вам лучше избегать опрометчивых заявлений.

По тропинке, обрамленной высокими синими шпорниками и камнями, выкрашенными в белый цвет, чтобы их было видно в темноте, мы с Беллой – та поспешила вперед – направились к задней двери, а Стив с дочерью пошли было в сторону калитки, но Молли неожиданно вернулась.

Время затемнения еще не наступило, и в незашторенной буфетной миссис Гарпинг накрывала на стол к ужину. В свете окон я отчетливо видел Молли, ее пронзительно-голубые глаза, сверкавшие подобно глазам Беллы, и превосходные зубы за приоткрытыми губами.

– Доктор Люк, вы говорили о человеческой природе…

– Так-так?

– Если природа велит пойти против воспитания и традиций, стоит ли прислушаться к ее зову?

– Если это не связано с нечистой совестью…

– Нет!

– В таком случае я бы сказал, что стоит.

– Спасибо. Так я и сделаю, – сказала Молли и убежала вдогонку за Стивом.

Ужин произвел на меня удручающее впечатление. Я не стал рассказывать Тому о планах на завтрашний день, поскольку его хватил бы удар, и вместо этого выслушал лекцию по поводу опозданий на чай. И, кроме того, я предупредил Беллу, что лучше держать рот на замке.

Не знаю, удалось ли мне передать, как сильно я горжусь этим мальчиком, поскольку вслух такого не говорят, да и в книгах подобные строки отдают пошлостью. Но теперь он работал даже не за пятерых, а за десятерых, выглядел соответственно, и я, в свою очередь, сказал об этом все, что думаю. Том, однако, не думал ни о чем, кроме любопытного, хоть и несмертельного, отравления карболовой кислотой на Элм-Хилл, и пока он во всех подробностях рассказывал о нем Белле, нисколько не сомневаясь, что она питает живейший интерес к подобным темам, я остался наедине с собственными размышлениями.

– Для начала, – Том положил себе в тарелку пирог с мясом и почками, – надо промыть желудок теплой водой.

– Ох, Том!

– Да-да. А в воде надо растворить немного магния сульфата – или, если вам так больше нравится, сахарата извести…

– Парнишка, лично я, – сказала Белла, – всегда пользуюсь сахаратом извести. Но пусть это не влияет на ваши привычки.

– …Чтобы фенолы образовали безобидный эфир сульфат и… Эй, негодница! По-моему, вам плевать на мой рассказ!

– Ну и ну, вот это, я понимаю, чувство юмора! Лучше запихнули бы вот эту солонку себе в глотку! – Говоря это, Белла не спускала с меня глаз.

Как же доказать, что Риту и Салливана убили? Как, черт возьми, доказать это к десяти утра завтрашнего дня?

– Папа, ты почти не притронулся к еде!

– Я не голоден, Том.

– Но тебе надо питаться! Уплетать за обе щеки! В конце концов, ты же не на диете и не в тюрьме.

– Оставьте его в покое, Том!

Как же это доказать? Как же, как же, как же?

– Пожалуй, на десерт я тоже не останусь. Прошу меня извинить.

Я встал из-за стола. Закрывая дверь, бросил прощальный взгляд на Тома, крупного, веснушчатого, с пустым взглядом, и на Беллу с ее блестящими кудряшками и ногтями, заново выкрашенными в красный цвет; они сидели под мозаичным куполом люстры, провисевшей над этим столом уже тридцать лет.

Вышедшая из кухни миссис Гарпинг взялась укорять меня за недоедание, и я, по-моему, ответил довольно резко, после чего отправился в гостиную. Через некоторое время включил новости, прослушал гнетущую сводку и снова выключил радио. Это навеяло мысли об Алеке, лежавшем в «Монрепо».

Погасив свет в прихожей, я открыл входную дверь и выглянул наружу. Над погруженной в кромешную тьму деревней висела яркая луна, и ее свет отражался в оконных стеклах. С другой стороны улицы из бара «Упряжка» доносились звуки сдержанного веселья. Кто-то прогуливался по ночной улице, гулко стуча каблуками и насвистывая песенку «Где-то над радугой», которую тем летом – пожалуй, самым трагическим в нашей истории – насвистывал каждый из нас.

Я заметил, что машина осталась на улице, но заводить ее в гараж мне не хотелось. Сама мысль о встрече с кем-то из прохожих была мне противна. Я поднялся в спальню, закрыл дверь и включил свет.

Здесь находились знакомые вещи, старое кресло с регулируемой спинкой, кровать, а над ней портрет Лауры, матери Тома. Внизу Том с Беллой включили радио, где – будь ты проклято, Би-би-си! – передавали песню «Как будто ты единственная девушка на свете».

Передо мной тянулись полки со знакомыми книгами, но тем вечером я не притронулся ни к одной из них. Вместо этого переоделся в ночную рубашку, халат и шлепанцы, и тут в голове у меня прозвучал внутренний голос:

– Люк Кроксли, вся эта ситуация – полный вздор. Но, как это ни досадно, с ней придется разобраться.

– Да ну? И как же я с ней разберусь?

– На основании имеющихся улик ты поймешь, каким образом эти двое исчезли на краю обрыва, будто мыльные пузыри. И еще выяснишь, как их убили.

– И это мне по зубам? С учетом того, что поражение признал даже сэр Генри Мерривейл?

– Не важно, по зубам это или нет, но ты обязан это сделать. Теперь же начни с достоверных фактов…

Я уселся в старое кресло и выкурил единственную разрешенную мне трубку, после чего не торопясь набил и зажег следующую, испытывая чувство вины, но и бодрящее ощущение свободы – вернее сказать, эйфорию нарушителя запретов.

Тяжело ступая, в начале одиннадцатого на второй этаж поднялся Том. Я опасался, что сын заметит, как у меня накурено, но он лишь пожелал доброй ночи из-за закрытой двери, после чего ушел к себе в спальню. Через две минуты в дверь постучала Белла и внесла в комнату дымящуюся чашку на блюдце.

– Гляньте, док, – она продемонстрировала мне свою ношу, – я сделала вам горячий «Овалтин». Пообещайте, что выпьете его, перед тем как завалиться на боковую.

– Если настаиваете… Хорошо, даю слово.

– И еще пообещайте выпить, пока не остыло, – добавила Белла. – Выпьете, ведь правда?

– Обещаю.

Она поставила чашку на столик возле кресла.

– Знаете что, док… – Маленький темно-красный рот дрогнул. – Сегодня я была вся такая боевая и задорная, но толку-то… Карта легла не в вашу пользу. Так что завтра вы должны сказать то, что от вас хотят услышать.

– Прошу, ступайте в постель.

– Ну честное слово, будь у вас хоть один шанс…

– Умоляю, идите спать!

– Ну хорошо, дедуля. Кстати, насчет нашей подруги, Молли Грейндж…

– Что насчет нее?

– Думаю, вы заметили, что она вся иссохлась по этому Полу Феррарзу?

– Не сказать, чтобы это укрылось от моих глаз. Да, заметил. А теперь ступайте в постель.

– Что ж, – Белла как-то странно посмотрела на меня, – надеюсь, ей повезет с парнем больше, чем мне. Сладких снов.

В ответ я махнул рукой, и Белла ушла с таким видом, будто хотела сказать что-то еще. Она, несомненно, нуждалась в утешении, а я, треклятый эгоист, только и делал, что брюзжал – и пожалел об этом, когда она ушла, но что-либо предпринимать было уже поздно.

Как вы прекрасно понимаете, я забыл про «Овалтин», и тот остыл. Вместо этого я закурил третью трубку, прокручивая в голове все улики как киноленту, в то время как часы отбивали время, нарушая глубокую ночную тишину.

Начиная с бунгало и обрамленной мерцающими камнями тропинки, ведущей к «Прыжку влюбленных», мой разум проследовал по окрестным дорогам, долинам, утесам и пещерам, в Эксмур и к дороге, ведущей на Пекарский мост, а оттуда, восстановив все факты, встречи и разговоры, снова вернулся в бунгало. Я задумался об этих необъяснимых и терзающих душу следах. Зажмурился и увидел их – сперва дождливой ночью, затем солнечным днем. На ум приходили Алек и Рита, Салливан и Феррарз, Стив, Джонсон и Белла…

Даже объяснив многие события, произошедшие в «Монрепо» субботним вечером, в сегодняшней реконструкции сэр Генри кое-что упустил, и эти факты были не только загадочными, но еще и бессмысленными.

К примеру, перерезанные телефонные провода и опустевшие топливные баки. Зачем все это понадобилось убийце?

Скорее всего, это была часть плана, если только не дело рук Джонсона. На этом вчера акцентировал внимание сам Г. М. Но это ничего не доказало. Не принесло никакой выгоды. И не могло бы помешать раскрытию преступления. Чтобы перерезать провода и спрятать их в распределительную коробку, чужаку потребовалось бы проникнуть в дом, подвергаясь при этом существенному риску. Отсутствие связи с внешним миром разве что помешало бы приезду полиции, пока…

Часы в прихожей пробили половину первого.

Мне пришлось аккуратно положить трубку в стеклянную пепельницу, поскольку рука дрожала.

Наконец-то я понял, что произошло.

Глава восемнадцатая

Теперь, когда стало ясно, в чем тут дело, разгадка казалась пугающе простой.

Я встал в заполненной табачным дымом комнате, чувствуя, как колотится сердце, но это не было симптомом сердечной недостаточности: когда вы ощущаете тяжесть в сердце, это почти всегда связано с желудком.

Я знал, где искать. Если только убийца не проявил феноменальную осторожность, сегодня ночью я смогу раскрыть это дело. Но разумно ли – вернее, возможно ли – выйти сегодня из дома?

Если кто-то из домашних застукает меня при побеге, нотации Тома продлятся пару недель. С другой стороны, почему бы и не рискнуть? Самое трудное в тайном бегстве из любого дома – завести автомобильный мотор, но моя машина стояла не в гараже, а у калитки. Можно тихо спуститься по Хай-стрит, а затем развернуться и поехать в другую сторону.

Когда я в спешке одевался, перед глазами стояло лицо Пола Феррарза, а в ушах звучали его слова: мол, нетрудно представить, как доктор Люк встает посреди ночи, чтобы сделать какую-нибудь глупость. Очевидно, он знал мой характер лучше, чем я сам. Но задуманное требовалось претворить в жизнь.

Итак, я оделся – оставалось лишь обуться – и сунул в карман электрический фонарик, но тут заметил на столе забытую чашку «Овалтина». Напиток совершенно остыл, но обещание есть обещание. В один прием я проглотил почти все содержимое чашки, выключил свет и открыл дверь.

Спуститься по лестнице так, чтобы тебя не услышали, – та еще задачка, но я знал каждую скрипучую доску в доме: изучил их много лет назад, когда, возвращаясь с ночных вызовов, старался не будить Лауру. Из темной прихожей доносилось астматическое тиканье часов. С туфлями в руках я на цыпочках спустился вниз, и доска скрипнула лишь однажды. Но у входной двери мне в голову пришла еще одна мысль.

Свидетель.

Нужно, чтобы кто-то засвидетельствовал мою предполагаемую находку. Пусть даже этот человек не поверит мне, когда я ее найду. Поэтому я – все так же на цыпочках – вернулся к приемной и аккуратно открыл дверь. Включать свет не было нужды. Приемная, девять шагов в длину. У боковой стены шкаф с книгами в переплетах из телячьей кожи и черепом на верхней полке. Сделать четыре шага вдоль этого шкафа – найти стол – затем кресло – сесть – нащупать телефон.

И позвонить на ферму «Ридд», Полу Феррарзу.

Довольно долго из трубки доносились сонные гудки и какой-то треск. Наконец мне ответили.

– Алло! Черт возьми, что вам понадобилось в такое время суток?

– Это вы, сэр Генри?

Долгая пауза.

– Простите, что беспокою, но дело настолько важное, что у меня нет выбора. Я нашел его.

– Нашли? Что именно? – оживился Г. М.

– Решение. Я знаю, как все произошло.

Снова пауза.

– Ну-ну, – сказал голос в трубке. – А я все думал, догадаетесь вы или нет.

– То есть вы тоже догадались? – (Сэр Генри не торопился отвечать на вопрос.) – Значит, слушайте. Вы не могли бы встретиться со мной на перекрестке главной улицы и дороги к Пекарскому мосту?

– Сейчас?

– Да, сейчас. Завтра может быть слишком поздно. Знаю, это навязчиво с моей стороны, но есть шанс, что мы раскроем дело. Сэр Генри, я знаю… я в точности знаю, как совершены эти убийства.

Тут я приметил еще одну странность. Было так темно, что я не видел телефона. Каким-то непостижимым образом тьма окутала мою голову ватным коконом, отчасти приглушив и без того плохо слышный голос на другом конце линии.

– Не могу, сынок! – глухо пробормотал далекий голос. – За день я страшно натрудил этот треклятый палец!

– Пусть вас подвезет Феррарз.

– Его здесь нет.

– Нет? В половине первого? Ну а где он?

– Вот бы узнать. Но факт остается фактом: он взял машину и уехал.

– Тогда приезжайте на кресле! Как угодно, но вы обязаны приехать! – с яростной настойчивостью шептал я в телефонную трубку, но собственный голос казался мне страшно далеким. Ватный кокон сгустился; кожу головы стало покалывать, и эти уколы распространились до барабанных перепонок. – Я не стал бы просить, но ваш приезд позволит избежать судебной ошибки! Ну так что, вы будете там?

– Ну хорошо. Да, такой вот я полоумный. На перекрестке главной улицы и того переулка? Когда?

– Как можно скорее!

Когда я повесил телефонную трубку и начал вставать, произошли два события.

На стене передо мной появилась вертикальная полоса тусклого света. Кто-то включил лампочку в коридоре, и по мере того, как дверь за спиной медленно приоткрывалась, неяркая желтая черта становилась все шире. На стене, у которой стоял книжный шкаф с черепом на верхней полке, появилась чья-то тень, и мне, зачарованному этим зрелищем, померещилось, что голова этой тени заменила собой физиономию черепа.

– Что вы задумали, док? – прошептала Белла Салливан. – Что вы творите?

Тут я стал подниматься на ноги, но меня замутило и голова пошла кругом. Лишь на секунду, но в этот миг я чувствовал, что вес тела перемещается на пятки. Еще немного – и упаду.

Помнится, я прошептал: «Тише!» – и схватился за спинку кресла у стола. Оно негромко скрипнуло, и дурнота прошла, оставив после себя лишь ватное ощущение в голове и сухость во рту.

– Так в чем дело, док? Почему вы одеты?

На Белле была пижама Тома, синяя в белую полоску, с подвернутыми рукавами и штанинами, которая все равно казалась огромной на ее миниатюрной фигуре, а также мои домашние шлепанцы. Помню ее силуэт и прямоугольник тусклого света на истоптанном коричневом линолеуме.

– Я ухожу, – шепнул я в ответ. – Мне надо уйти.

– Зачем?

– Не важно. И прошу, говорите потише.

– Док, вам нельзя выходить из дома! – чуть не плача зашептала Белла. – Вы же выпили «Овалтин»?

– Да.

– В нем было сонное зелье, – сказала Белла.

Такова уж сила воображения, что при одной этой фразе очертания каштановых кудряшек поплыли у меня в глазах.

– Том дал его мне, но я решила, что вам оно нужнее. Вот я и добавила его в «Овалтин», чтобы вы как следует отдохнули. Вообще-то, вы должны были уже спать как младенец.

Я прощупал себе пульс. Вне всяких сомнений, тот замедлился.

– Что это было за зелье? – спросил я. – И сколько?

– Не знаю! Маленькая красная капсула.

– Одна?

– Да.

Наверное, секонал. Я крепко схватился за спинку кресла, но затем расправил плечи.

В какой-то мере человек способен противиться действию снотворного. Такое случается с истеричными пациентами, страдающими от боязни, что они не смогут уснуть. И поскольку «Овалтин» я выпил всего лишь несколько минут назад, вещество войдет в полную силу и выключит сознание не сейчас, а существенно позже. Но мне все равно нездоровилось. Тошно было думать, что победу могут увести у меня из-под носа.

– И все равно я пойду.

– Док, я вас не пущу!

Должно быть, мое лицо испугало Беллу, поскольку она отпрянула. Проходя мимо, я утешительно похлопал ее по плечу. Тело сделалось легким, колени дрожали, но в голове сохранялась приемлемая ясность. У двери я обулся, испытав при наклоне скверный приступ головокружения, и выскользнул из дома.

На дворе стояла приятная прохлада. Я сел в машину и какое-то время бесшумно катил под горку, а в некотором отдалении от дома завел мотор. Развернулся, аккуратно надавил на педаль газа, а когда темные здания Хай-стрит остались позади, рванул вперед с такой скоростью, о которой даже вспоминать страшно. Никогда в жизни мне не хотелось бы повторить эту гонку.

Теперь я знал, кто убийца. Меня мутило при мысли, с какой легкостью нас одурачил хорошо знакомый и симпатичный всем человек, но уж как есть, так есть.

В небе висела круглая ярко-белая луна, которую позже станут называть «луной бомбардировщиков». На долгом повороте близ Шир-Оук на меня стало наползать чувство нереальности происходящего, полета сквозь время и пространство – лишь я один, кустарник вдоль дороги и луна. На скорости около семидесяти миль в час я обогнал другую машину, и та показалась мне знакомой. Лишь я один…

Берегись!

На пути у меня возникло дерево. Я почувствовал, как застучал мотор и накренилась машина. Где-то вдалеке завизжали тормоза, а затем я снова вылетел на шоссе.

Тьма уже рядом.

Ясность мысли отступает.

Спокойнее.

У переулка, ведущего к Пекарскому мосту, я свернул направо и остановился у обочины.

Сэра Генри не было. Вряд ли он успел бы добраться за столь короткое время, но об этом я не подумал. При поддержке таинственных сил, отчего казалось, будто я парю в воздухе, я выбрался из машины. Ощущение было очень приятным, если не считать покалывания в голове и кончиках пальцев.

Кроме того, я говорил сам с собой, будто пьяный. Любая мысль тут же оказывалась на языке. Сэра Генри нет. Ждать нельзя. Ждать нельзя.

Помню, как я громко сказал, будто собираясь произвести впечатление на невидимого слушателя:

– Несущественно! Вовсе несущественно! Он меня догонит.

Мне никак не приходило в голову, что сэр Генри не сможет меня догнать. Когда я предложил встретиться на перекрестке главной улицы и дороги к Пекарскому мосту, он, по всей вероятности, решил, что я говорю о старой мастерской, уже известной нам по ряду гнетущих и трагических событий.

Но я направлялся вовсе не туда.

Вместо того чтобы продолжить путь к мастерской, я развернулся и перешел дорогу в направлении моря. Между главным шоссе и параллельной линией утесов тянулась пустошь, холмистая и кочковатая, поросшая редкими деревцами, навеки склонившимися под силой ветра. Пробираясь по кочкам, помню, я молился вслух, будто странствующий протестантский священник семнадцатого века, чтобы сознание не оставило меня и не сгинуло в темном водовороте, прежде чем я доберусь до тоннеля, ведущего в «Прибежище пиратов».

Вопреки популярному мнению, контрабандисты никогда не пользовались здешними пещерами. Такие памятники старины следует искать в Южном Девоне или Корнуолле. В восемнадцатом и девятнадцатом веках контрабандистам было весьма неудобно добираться из Франции до Северного Девона. Эти пещеры – естественный феномен, природные пустоты в стенах утесов. Их наделили броскими названиями: «Нора черного фонаря», «Инферно», «Пещеры ветров» и «Прибежище пиратов».

Куда я, собственно, и направлялся.

Вход в нее со стороны суши являет собой наклонный тоннель, ведущий футов на сорок под землю. Второй вход, со стены утеса, находится футах в тридцати над каменистым берегом. А если смотреть по береговой линии, то в полумиле от дома Уэйнрайтов.

Я бросил затуманенный взгляд за спину, на залитую лунным светом безжизненную пустошь. Вдали, на перекрестке, виднелась моя машина. Затем я начал спускаться.

Поначалу это был кошмар. Ползком по некоему подобию склона холма, затем поворот и три деревянные ступеньки, установленные администрацией для туристов. Фонарик был при мне, но светил неярко.

Вход в пещеру расположен в сотне ярдов от края утеса. За деревянными ступеньками можно пройти по тоннелю, только надо пригнуться.

Это было хуже всего. Стоило опустить голову, и разум захлестывали черные волны. Один раз я упал ничком, но фонарик не разбился, а боль в ушибленных руках помогла остаться в сознании. Воздух в тоннеле был довольно свежим, разве что с запахом земли; из-за уклона я ступал нетвердо, то и дело поскальзываясь на песке, зато мог придерживаться одной рукой за влажную стену.

Затем лицо мне овеял, вырвавшись из темноты, сильный соленый ветер. Я даже услышал легкое «плюх-плюх» прибоя. Наверное, было около часа ночи: высокий прилив у стены утеса.

Еще десять шагов – и я оказался в «Прибежище пиратов».

Выход к морю выглядел как зубчатая голубовато-белая арка лунного света, а за ним шевелились угрюмые черные воды, отражавшие свет моего фонарика. Здесь было холодно и невыносимо сыро. Неровная окружность пещеры с ребристыми, блестящими от влаги стенами в диаметре составляла футов пятнадцать, а потолок находился в десяти футах над головой. Свое название «Прибежище пиратов» пещера получила благодаря каменистому образованию на стене, смутно напоминавшему череп и скрещенные кости.

Луч фонарика тускнел. Я поводил им по сторонам, но ничего не увидел.

Ровным счетом ничего.

Негромкий плеск воды, гулким эхом отраженный от неровных стен; каменные череп и кости, исцарапанные всевозможными инициалами; потеки свечного воска на неровном каменном полу, скрип песчинок под ногами… И все.

– Но здесь должно хоть что-то быть! – выкрикнул голос, зазвеневший у меня в ушах. – Должно что-то быть!

Долго я не продержусь, это было понятно. Очертания черепа и костей расплывались в глазах; луч фонарика потускнел сильнее прежнего. Я нашел только свечной огарок в ребристой нише, укрывавшей пламя от порывистого ветра.

Я попытался зажечь свечу. На это ушло пять спичек. В глазах стоял туман, и я видел не один язычок пламени, а несколько, и все они медленно кружились друг за другом. С другой стороны, очертания черепа и костей сделались четче и реалистичнее.

«Самозарядный пистолет, – твердил голос у меня в голове, – выбрасывает стреляные гильзы вверх и вправо. Самозарядный пистолет выбрасывает стреляные гильзы вверх и вправо».

Я сунул фонарик в карман и пронзительно закричал, чтобы не потерять сознания еще хоть пять минут, а потом ощупью, будто незрячий жук, принялся обследовать нескончаемую череду выступов, ямок и углублений на стенах.

Сто к одному – не самый выигрышный шанс. Пальцы ползли, спотыкались, царапались о шершавую поверхность, елозили по мокрой стене. Когда я все же нащупал крошечный металлический предмет в каменной выбоине, куда он угодил после выстрела из пистолета, гильза укатилась от меня, и я лихорадочно бросился за ней вдогонку вдоль той же расщелины, пока не нащупал ее вновь.

Крепко зажав ее в обеих ладонях, как держат пойманное насекомое, я попятился прочь от стены, закрыл один глаз, а другим, превозмогая головокружение, рассмотрел свою находку.

Да, это и впрямь была латунная гильза от патрона тридцать второго калибра.

А кроме того, я смутно вспомнил, как коснулся еще одной поверхности, воскресил в памяти мимолетное ощущение на кончиках пальцев, и меня снова потянуло к стене. Спустя некоторое время я вытащил – с таким трудом, будто выпалывал сорняки, – два предмета, которые мечтал найти, но даже не рассчитывал на такую удачу. Их затолкали в глубокую расщелину. Свидетельства виновности. Гильзу я предусмотрительно убрал в карман жилета, а теперь нетвердо отошел от стены, сжимая в обеих руках свою добычу.

Два купальных костюма.

Если точнее, мужские плавки темно-синего цвета с белым ремешком и металлической пряжкой и светло-зеленый женский купальник. Его опознала бы половина Линкомба. Обе вещи были грязными и потемневшими от сырости.

– Мы поймали убийцу, сэр Генри, – громко сказал я. – Поймали этого дьявола, я готов поклясться жизнью, что это так.

В тоннеле у меня за спиной прогремел выстрел.

Поначалу я решил, что это не выстрел, а взрыв. Но пронзительный «дзынь» пули, отрикошетившей от камня, отвратительный звук, похожий на щелчок металлического бича или лопнувшей рояльной струны, узнает каждый, кто хоть раз находился под обстрелом.

По пещере разнеслось оглушительное эхо, и на физиономии каменного черепа появилась белая щербинка. Кто-то выстрелил снова, и пламя свечи погасло.

Наверное, мне следовало радоваться этому, но не припоминаю, чтобы я о чем-то думал. Или даже что-то чувствовал. Прижимая плавки и купальник к груди, будто они были ценнейшим моим достоянием, я сделал пару шагов по неровной поверхности, а затем упал.

В пещере было темно, если не считать лунного света, что струился из выхода к морю. В паре футов под этим отверстием, если не ближе, булькала и плескалась вода, черная с сероватыми проблесками.

Меня затягивало в обморочный водоворот, но я всеми силами старался не потерять сознание. Попробовал перекатиться, однако ребристый пол оказался слишком скользким от сырости. Тьма сгущалась, обволакивая меня, но каким-то чудом я сумел перевернуться на бок и вытащить из кармана фонарик. Совершенно беспомощный и беззащитный, будто полностью обескровленный, я нашел в себе силы нажать на кнопку.

Слепящий, как прожектор, луч электрического света лихорадочно заметался, прежде чем я сумел направить его на выход из тоннеля.

Там стоял какой-то человек.

Глава девятнадцатая

Старое кресло с регулируемой спинкой и краешек тюлевой занавески на фоне солнечного света. Вот что я увидел, открыв глаза.

Какое-то время я не узнавал ни кресла, ни собственной спальни, окно которой выходило в сад за домом. Я чувствовал себя отдохнувшим и умиротворенным. Казалось, я лежу на перине, набитой лебединым пухом. А затем я увидел нависшее надо мной лицо сэра Генри Мерривейла.

– Доброе утречко, доктор, – только и сказал он самым беззаботным тоном.

Когда я привстал на локте, Г. М. придвинул стул и, морщась, сел у кровати. Сложил руки на набалдашнике трости, хмыкнул и продолжил:

– Вы долго спали, и сон принес вам большую пользу. Белла Салливан оказала вам добрую услугу – и это еще мягко сказано, – когда подмешала секонал в чашку «Овалтина».

Тут меня едва не сокрушили воспоминания.

– Эй! Даже не вздумайте вставать! – предупредил Г. М. – Просто устройтесь поудобнее и лежите смирно, пока вам не принесут чего-нибудь поесть.

– Как я здесь оказался?

– Благодаря мне, сынок.

– Сейчас уже утро, верно? Разбирательство! В котором часу будет разбирательство?

– Ох, сынок, – угрюмо ответил Г. М., – оно закончилось несколько часов назад.

За открытыми окнами продолжалась мирная жизнь. В соседском птичнике кудахтали куры. Я приподнялся на локте, задаваясь вопросом, не пошлет ли Господь всемогущий хоть немного везения, чтобы все сделанное мною не оказалось испорчено последней горькой каплей.

– Наш друг Крафт, – продолжил тем временем сэр Генри, – рад, что вы не смогли дать показания. Говорит, что в ином случае у вас появились бы серьезные неприятности. Впрочем, мы и так об этом знаем.

– Какой вердикт вынесли присяжные?!

– Двойное самоубийство при внезапном помутнении рассудка.

Я сел в постели, опираясь на подушки.

– Сэр Генри, где одежда, что была на мне вчера ночью?

– Вон там, – кивнул он, не отводя от меня глаз. – Висит на кресле. А что?

– Загляните в нижний правый карман жилета, и все поймете.

– Мы уже заглядывали во все карманы, доктор, – сказал Г. М., – и они пусты.

В дверь постучали, и в комнату вошла сияющая Молли Грейндж в домашнем переднике. За плечом у нее появилось встревоженное лицо Беллы Салливан.

– Готов ли доктор завтракать? – спросила Молли.

– Угу, – подтвердил Г. М., – но лучше несите завтрак сюда.

Подбоченившись, Молли какое-то время смотрела на меня.

– Вы и раньше нас пугали, – наконец сказала она, – но куда меньше, нежели вчера ночью. Однако выговор я отложу на потом.

С этими словами она ушла, решительно закрыв за собой дверь. Я же чувствовал себя таким беспомощным и разбитым, что даже не рассердился.

– Что ж, Крафт своего добился, – сказал я. – Вердикт присяжных его устраивает, и волноваться больше не о чем, пусть даже все мы придерживаемся иного мнения. Жаль. Ведь я точно знаю, что произошло на самом деле, и объяснение Крафта не соответствует истине.

Г. М. достал сигару и покрутил ее в пальцах.

– Знаете, что произошло? Вы уверены, сынок?

– Вчера, в час ночи, я мог бы все доказать. Но теперь…

– В конце почти каждого расследования, – Г. М. чиркнул спичкой о штанину, после чего закурил свою отвратительную сигару, – именно я, старый человек, сажусь и объясняю тупоголовым болванам, в чем они ошибались. Пусть на сей раз все будет наоборот.

– Наоборот?

– Вы, – сказал Г. М., – просветите меня. Значит, вы знаете, кто убийца?

– Да.

– Ну… что ж. Я бы тоже попробовал во всем разобраться, доктор, если бы парень вроде Мастерса съехал с катушек и бросил мне вызов. Но почему бы нам не сверить записи? Вы говорите о ком-то, кого уже подозревали?

Перед внутренним взором появилось знакомое лицо.

– Это явно не тот, кого я заподозрил бы в первую очередь, – ответил я, – но тем не менее он безжалостный убийца; и я понять не могу, как этот знакомый и симпатичный нам человек сумел обвести всех вокруг пальца.

И снова в дверь постучали. На сей раз вошел Пол Феррарз.

– Приятно, что у вас снова цветущий вид, доктор Люк, – сказал он. Впервые в жизни я видел его в галстуке. – Молли сказала, что вы проснулись. Если настроены на разговор, мы не прочь узнать, что, черт побери, с вами случилось.

Г. М. ошарашенно покрутил головой.

– Сядьте, сынок, – холодно велел он Феррарзу. – Сейчас доктор Кроксли расскажет, кто и как совершил эти убийства.

На мгновение Феррарз замер, положив руку на галстук, затем наморщил лоб и недоверчиво покосился на сэра Генри, но тот лишь указал сигарой на мое старое кресло. Развернув его, чисто выбритый Феррарз уселся рядом с пустой чашкой из-под «Овалтина» и моей трубкой. Под его пристальным взглядом я начал свой рассказ.

– Вчера вечером я сидел в этой комнате, обдумывая то, что нам известно. Прокручивал в голове все факты как вещественные доказательства в зале суда, но они никак не сходились воедино, пока я не вспомнил о перерезанных телефонных проводах и бензине, слитом из топливных баков. Кто и зачем это сделал?

– Так-так? – произнес Г. М., вынув сигару изо рта.

Я закрыл глаза, воскрешая в памяти все нюансы этой картины, а затем продолжил:

– В субботу вечером, когда начался дождь, Барри Салливан весьма разумно указал, что надо бы занести шезлонги под крышу. Нас с Ритой он отправил в дом, а сам задержался. Но не для того, чтобы убрать шезлонги. Вчера, когда мы были в «Монрепо», они все еще стояли на лужайке. Однако во дворе Салливан чем-то занимался, поскольку вошел в дом, вытирая руки носовым платком. Я почти уверен, что это он слил топливо из автомобилей.

– Это сделал Салливан?! – насторожился Феррарз.

– Да. А телефонный провод перерезали они с Ритой. И зачем? Чтобы ни я, ни Алек Уэйнрайт не могли связаться с полицией и нам пришлось бы идти пешком до Линкомба, а то и дальше.

Мы с Алеком не самые сноровистые ходоки. Я – по очевидным причинам, а Алек – из-за тугоподвижности в суставах. Никто из нас не преодолел бы четыре мили меньше чем за два часа. Далее, из Линкомба пришлось бы дозваниваться до полиции, а полисменам – собираться и ехать в «Монрепо». По нескольким причинам, включая обморок Алека и мою задержку, полиция прибыла на место только в час ночи.

Невозмутимый Г. М. продолжал курить сигару.

Феррарз озадаченно морщил лоб.

– Да, вас задержали, – наконец сказал он, – но полиция все же приехала в «Монрепо».

– Согласен, – кивнул я и повысил голос: – Но не раньше, чем начался прилив.

Я даже не услышал, как вошла Молли Грейндж.

Вот что бывает, когда человек предельно на чем-то сосредоточен. Заметив, что рядом стоит Молли с завтраком на подносе, а за спиной у нее маячит Белла, я вздрогнул от неожиданности. Машинально взял поднос, хотя есть совершенно не хотелось, и поставил его на колени.

Видно, обе девушки не нарочно подслушали мой рассказ. Из спальни они не вышли. Напротив, не произнося ни слова, остались стоять на месте.

– В субботу вечером, в половине десятого, когда я вышел к «Прыжку влюбленных» и обнаружил, что эти двое, по всей видимости, прыгнули с обрыва, начался прилив, и вода прибывала. Я указал на это Алеку, когда тот спросил, будет ли полиция осматривать подножие утеса. Итак, насколько же поднимается вода при высоком приливе? – Тут я посмотрел на сэра Генри. – Вам это известно, поскольку Крафт сказал об этом в понедельник, по пути в мастерскую. А вы, юная леди, – взглянул я на Беллу, – тоже об этом знаете, ведь Молли упоминала о приливе, говоря о пещерах у моря. При высоком приливе вода поднимается на тридцать футов.

Да, высота обрыва – семьдесят футов. Но на пике прилива, или даже незадолго до него, опытным пловцам и ныряльщикам вроде Риты Уэйнрайт и Барри Салливана не составит труда сделать подобный прыжок.

В спальне наступила полная тишина.

Феррарз открыл было рот, но ничего не сказал. Г. М. продолжал дымить сигарой. Белла смотрела в окно, а Молли, севшая в изножье кровати, обронила вдруг: «Но…» – и замолчала.

– Вернемся к моим приключениям в половине десятого, – продолжил я. – Мне стало понятно, что эти двое, по всей видимости, прыгнули с обрыва. Это потрясло меня до глубины души. Так же, как потрясло бы Алека. Вот почему нас выбрали в качестве свидетелей.

Как я уже говорил сэру Генри, в тот момент я был слишком расстроен и не заметил ничего странного. Увидел только следы, причем хмурой ночью, в неярком свете фонарика. К тому же я не криминалист. Но все же мимоходом я отметил нечто странное. Кстати говоря, об этом рассказано в моей хронике событий. Следы первого человека были четкими и твердыми, а второй тащился следом медленнее и короткими шагами.

Но вчера, когда мы рассмотрели следы при свете дня, сэр Генри указал на несколько любопытных подробностей. Носки туфель впечатались в землю глубже, чем пятки, будто люди торопились или даже бежали. Но следы оставлены аккуратно, будто те, кто оставил их, шли в ногу и бок о бок.

Тут-то и оживилась моя подсознательная память.

Всю эту махинацию спланировали с одной целью: чтобы все сочли, будто именно эти следы я видел в субботу вечером, в половине десятого, а в час ночи их же изучили полицейские эксперты.

Снова тишина.

Молли Грейндж даже не напомнила, что стынет завтрак: тост, кофе и бекон. Она сидела на прежнем месте, положив руку на грудь и широко раскрыв глаза. С таким видом, словно вспомнила о чем-то важном.

– Книжка с загадками! – воскликнула она, а когда все взгляды устремились к ней, объяснила: – У меня дома есть книжка с загадками, и я хотела показать ее доктору Люку. Там описан случай, когда двое людей инсценируют прыжок в пропасть. Один выходит на край в своих туфлях, затем переобувается в туфли второго и возвращается задом наперед. Так могли бы поступить Рита и Барри Салливан, ведь у обрыва имеется полоска травы, где можно переобуться. Но сэр Генри сказал, что такое объяснение никуда не годится…

Она покосилась на сэра Генри. Тот, не изменившись в лице, продолжал пускать клубы дыма.

– Да, – сказал я, – именно так были оставлены первые следы. Для того чтобы обмануть меня или Алека. Ведь полисмены с ходу определили бы фальшивку.

Феррарз, сидевший с абсолютно прямой спиной, медленно поводил ладонью перед глазами, будто проверяя собственное зрение. Я заметил, что его кадык конвульсивно дернулся.

– С первым комплектом следов все ясно, – сказал он, – но откуда, черт возьми, появился второй?

Простить это Рите было труднее всего. Но в очередной раз повторю: она желала добра и только добра.

– Рита и Салливан ждали – наверное, где-то неподалеку, – когда я обнаружу фальшивые следы. Чтобы кто-то непременно вышел из дома, они оставили дверь приоткрытой, и с логической точки зрения вполне естественно, что во двор выскочил я, а не Алек. Это играло им на руку, ведь к тому времени Алек накачался спиртным до полубессознательного состояния, а свидетель, которому поверит полиция, должен быть трезв.

Я увидел следы и поверил, что они настоящие. Вернулся в дом, чувствуя себя… довольно скверно. Но не будем об этом.

– И вы по-прежнему считаете, что эта женщина заслуживает доброй памяти?! – возмутилась Белла Салливан.

Судя по виду Молли, та была в легком шоке. Жестом я велел обеим помалкивать.

– По открытой местности они безо всякой спешки добрались до «Прибежища пиратов». Все вы знаете эту пещеру. Там они заранее оставили чемоданы. Все было готово к бегству. В пещере эти двое разделись, надели купальные костюмы и вернулись на утес. «Монрепо» находится в четырех милях от ближайших соседей; в стороне от шоссе беглецы остались бы незамеченными. Добавлю, что оба были обуты.

Они дождались высокого прилива. Почва во дворе за домом едва ли не мягче песка, а тем дождливым вечером она была даже более влажной, чем обычно. Поэтому Рите и Салливану требовалось лишь снова подойти к обрыву, толкая перед собой… Надо ли объяснять, какой предмет они толкали?

Молли Грейндж схватилась за голову и выдохнула:

– Садовый каток…

Тут в спальне опять воцарилась беспредельная тишина. Солнце поднималось все выше, светило все сильнее, и под разноцветным стеганым одеялом сделалось жарковато.

– Тот самый садовый каток, – продолжила Молли, – что, по словам Вилли Джонсона, украл мистер Уэйнрайт.

В ответ на это я кивнул и добавил:

– Присутствующий здесь сэр Генри вчера отметил, что обрамленную камешками тропинку поддерживают в идеальном состоянии. Разумеется, такого результата невозможно добиться без садового катка. Но мне, ослу, такое и в голову не пришло.

Итак, Рита и Салливан шагают по влажной земле. Железный садовый каток весом четыреста фунтов, если не больше, полностью уничтожает фальшивые следы, а вместо них остаются настоящие, и для этого не требуется никаких фокусов. Теперь мы понимаем, почему носки туфель вдавлены сильнее пяток. Рита и Салливан не бежали, но толкали тяжелый предмет. По этой же причине оба делали одинаковые шаги. Ну а как иначе?

Других следов не осталось, поскольку тропинка обрамлена белыми камнями, а ширина катка – четыре фута. Помнится, об этом упоминал подвыпивший Джонсон, когда в понедельник мы встретили его неподалеку от мастерской. Вот только он сказал «в длину», а не «в ширину». Как нам известно, ширина тропинки тоже составляет четыре фута. Беглецам требовалось лишь не наезжать на камешки, чтобы те не утонули в земле.

– Но как они могли видеть, что делают? – осведомился Феррарз, чей кадык ходил ходуном. – После наступления темноты?

– Легко. К тому времени, как я говорил Молли в понедельник, небо уже расчистилось. А камешки, если помните, окрашены в ярко-белый цвет – он используется для ориентиров при самом глубоком затемнении. Даже Крафт с улыбкой указал, что эти камни хорошо видны в темноте.

По-прежнему глядя в окно – странно, как ей не мешало солнце, – Белла закурила сигарету и спросила недобрым тоном:

– Интересно, кто выдумал этот номер? Барри или пигалица?

Резким жестом Молли велела ей умолкнуть и задала более резонный вопрос:

– Что было дальше?

Дальше… А дальше – самое неприятное.

– Технически все просто, моя милая. На краю «Прыжка влюбленных» они просто сбросили каток с обрыва. Крафт сам признал, что к морю полисмены не спускались.

И потом они по-спортивному нырнули в очень глубокую воду. Оставалось лишь проплыть вдоль утесов к входу в «Прибежище пиратов». При высоком приливе море поднимается почти до нижней границы этого входа. К тому же они могли подготовиться заранее и оставить там веревку. И зажженную свечу, чтобы сориентироваться в темноте. Это проще простого. Кстати говоря, свечу я нашел. В нише, укрытую от ветра. Она подсвечивала воду у пещеры, но случайно заметить ее с моря было непросто.

Они забрались в «Прибежище пиратов» и сменили купальные костюмы на обычную одежду. Все шло как по маслу; никто ничего не заподозрил бы. Через несколько минут они взяли бы чемоданы и отправились в мастерскую, где стоял автомобиль Салливана. Но один фактор остался неучтенным. Я имею в виду убийцу.

Обстановка была вполне привычной – среда, погожий день, на птичьем дворе кудахчут куры – и в то же время совершенно абсурдной. Три пары глаз – Молли, Беллы и Феррарза – неотрывно следили за мной. Я хотел было отхлебнуть теплого кофе, но рука дрожала, и чашку пришлось поставить на место.

Я думал о том, что произошло субботней ночью в «Прибежище пиратов». В нише тускло горела свеча. Салливан и Рита, терзаемые чувством вины, второпях одевались. Рита плакала, навсегда расставаясь с прежним домом. А потом кто-то, пробравшись в тоннель со стороны суши, с бледным перекошенным лицом, застрелил обоих в упор прежде, чем они успели хотя бы руку поднять, чтобы защитить себя.

– Погодите, – сиплым голосом произнесла Белла.

Она потушила сигарету в мыльнице, стоявшей на умывальнике, закашлялась от дыма и соскользнула с края кровати.

«Затем, – безучастно думал я, – все было просто. В море отправились мертвецы, за ними чемоданы. Как сказал врач, проводивший вскрытие, тела почти не пострадали при падении – но не потому, что Рита и Салливан на момент падения были уже мертвы, а потому, что никакого падения не было, и лишь течение, волоча обмякшие трупы по камням, причинило им все эти неприглядные травмы».

Я накрыл глаза ладонью.

– Хотите сказать, – продолжила Белла, – что знаете, кто шлепнул Барри и эту пигалицу?

– Пожалуй, да.

Молли Грейндж дышала с присвистом; казалось, у нее перехватило дух. Она привстала, опершись коленом на кровать.

– Неужели… мы с ним знакомы? – спросила она.

– Ну а как иначе, милая?

– Неужели этот человек сейчас… здесь?

– Все зависит от смысла, вложенного вами в слово «здесь», Молли.

– Не тяните, – потребовал Феррарз. – Умозаключения вполне убедительные. Мы вас слушаем. Кто их убил? Ну же!

Я убрал руки от лица;

– Простите, мистер Феррарз, но я считаю, что это сделали вы.

Пауза.

Я ненавидел этого человека и не мог ничего поделать с этой ненавистью. Да, порой актерская игра достойна восхищения, но в этом расследовании с меня уже хватило лицедейства.

Взглянув на Феррарза, вы решили бы, что он потрясен до глубины души. Он очень медленно поднялся с моего старого кресла. Прядь волос упала ему на лоб, отчего Феррарз сделался похож на фюрера.

– Я? – взвизгнул он и продуманным жестом указал себе на грудь. – Я?! – Затем он шумно выдохнул. – Какого дьявола, почему?

Что до меня, я тоже был не в лучшей форме. Опрокинул кофейную чашку, и Белле пришлось забрать у меня поднос.

– Ну почему? – не унимался Феррарз.

– Вы были дружны с Ритой, – сказал я, – причем настолько, что изобразили ее с выражением лица, которого никто никогда не видел. За исключением, быть может, Салливана. Понимаете, о чем я?

Феррарз тяжело сглотнул. Покосился на Молли. Та стояла так, будто ее пригвоздили к месту.

– Да, я понимаю, что вы имеете в виду. Я… Я нарисовал ее так, как видел. Манящую, соблазнительную и… и все такое прочее. Но разве это доказывает мою вину?

– Вы далеко не анахорет, мистер Феррарз. Вдобавок вы живете на эксмурском верещатнике и прекрасно знаете, где утопить машину. Далее, в воскресенье вы очень внимательно обошлись с миссис Салливан, когда она потеряла сознание, выпрыгнув из означенной машины, – поскольку знакомы с Беллой и она вам нравится. Но это еще не все.

– Боже правый! – Феррарз провел ладонью по лбу. – Вот это заявление! Да еще в присутствии единственной девушки, к которой я…

– Когда в понедельник вечером мы забирали миссис Салливан из старой мастерской, вы увидели ее и воскликнули: «Белла Ренфрю!» – но и это еще не все. Вы шлепнули ладонью по машине.

– Ну и что с того?

– Незадолго до этого миссис Салливан рассказала, как убийца – человек, из-за которого она едва не утонула в трясине, – в смятенных чувствах расхаживал по мастерской, ударяя ладонью по «паккарду». Предполагаю, мистер Феррарз, что именно это – когда Белла увидела вас – заставило ее развернуться, чтобы бежать в мастерскую, хотя она не узнала в вас того человека, как не узнает и сейчас.

Белла медленно обвела всех глазами.

Феррарз поднял ладонь, будто намеревался хлопнуть по какой-нибудь поверхности, но затем внимательно посмотрел на свою руку и уронил на прежнее место.

– Делайте что угодно, – произнес он, – только не устраивайте сеанс психоанализа. Такого я стерпеть не могу. Все это слишком серьезно. Но есть ли у вас доказательства? Сможете ли вы подкрепить весь этот вздор твердыми фактами?

– К сожалению, нет. Об этом вы позаботились.

– Позаботился? Каким образом?

– Мне было бы что предъявить суперинтенданту Крафту, сохранись у меня стреляная гильза и те купальные костюмы, что я нашел вчера ночью в «Прибежище пиратов». Ну а теперь… Теперь я, пожалуй, должен быть благодарен, что вы не застрелили меня; однако благодарность – не совсем то чувство, что я испытываю к человеку, убившему Риту Уэйнрайт. Ведь там, с пистолетом, были вы, верно?

Феррарз шагнул вперед.

– Секундочку, – резко сказал он. – Говорите, дело было вчера ночью? В котором часу?

– Ровно в час. А в половине первого вы уехали из дома на машине, верно?

Молли, полусидевшая в прежней позе, теперь вскочила на ноги. На ее лице отражались умело сдержанный гнев, смущение, недоверие и, пожалуй, ревность. Ну а я… Мне добавить было нечего.

– В час ночи Пол никак не мог оказаться в «Прибежище пиратов»! – воскликнула Молли. – Он был…

– Минутку, дорогуша, – тихо прозвучал еще один голос.

Признаться, мы совсем забыли о присутствии сэра Генри Мерривейла. Пока все говорили, он не произнес ни слова. Просто сидел в нескольких футах от кровати, сложив крупные ладони на набалдашнике трости. Кончик почти докуренной сигары находился в четверти дюйма от его губ. Сэр Генри скосил глаза, проверяя, не погас ли окурок. Нет, не погас. Поэтому сэр Генри вынул его изо рта и раздавил в пепельнице.

Шмыгнул носом, встал и произнес:

– Знаете, доктор, должен вас поздравить.

– Спасибо.

– Весьма добротная реконструкция, – признал Г. М., – и разрази меня гром, если это не так! Простая, продуманная, элегантная версия. Два комплекта следов, садовый каток и чудо, в котором нет ничего чудесного. Мне очень понравился ваш рассказ. Честно говоря, жаль, – тут он провел ладонями по своей большой лысой голове и внимательно посмотрел на меня поверх очков, – жаль, что в нем нет ни слова правды.

Феррарз даже не сел, а упал в кресло.

Поскольку сам я сидел в постели, со мной такого произойти не могло. Но теперь мне известно, что бывает, когда упорядоченная вселенная разлетается вдребезги. Это похлеще, чем шок от начала войны.

– Видите ли, – с виноватым видом продолжил сэр Генри, – я сам об этом думал. Прошлым вечером по моему приказу бригада парней в резиновых сапогах обследовала берег во время отлива. И садового катка там не оказалось.

– Но где ему быть, как не там? Может, его…

– Стащили? В одиночку? Ох, сынок! Четыреста фунтов железа, да по неровным камням, когда на берег набегают волны?

Я не мог не признать, что в его словах имеется зерно здравого смысла.

– И еще, доктор… – Г. М. потер переносицу и бросил сердитый взгляд на Феррарза. – Прежде чем рассказывать такую историю, надо десять раз подумать, поскольку вы впутали в нее этого парня. Однако на прошлую ночь у него алиби. Такое же железное, как и садовый каток.

Белла затравленно посмотрела по сторонам.

– Мы что, все чокнулись? – сказала она. – Я могла бы поклясться, что доктор докопался до самой сути. Готова была подписаться под каждым словом. Версия настолько стройная, что при всем желании в ней невозможно усомниться. Но если все было иначе, то как? Объясните, Христа ради!

Довольно долго Г. М. хмуро смотрел на нее. Затем его лицо разгладилось и обрело прежний невозмутимый вид.

– Понятия не имею, милочка, – сказал он голосом утомленного старика. – Как видно, надо начать сначала. Посидеть и хорошенько подумать.

Он снова потер нос и добавил:

– Но похоже, что в нашем случае я, старый человек, оказался бессилен. Наверное, вы слышали, что в Лондоне меня списали со счетов. Злые языки твердят, будто я, ископаемая окаменелость, отстал от времени и не знаю, как нынче принято вести расследования. Пожалуй, они правы. Как бы то ни было, прощайте. Пойду в «Упряжку». Залью глаза пинтой пива.

– Но погодите! – крикнул я ему вслед. – Вы сказали, что нашли меня в пещере. Но как вы узнали, где меня искать?

Сэр Генри замер в дверном проеме, но не обернулся и не ответил. Опираясь на трость, он тяжелой поступью вышел в коридор. Позже миссис Гарпинг сказала, что Г. М. миновал ее с такой чудовищной злобой на физиономии, что она выронила метелку для смахивания пыли и чуть не вскрикнула от испуга. Сам могу лишь сказать, что слышал, как сэр Генри медленно, нетвердо и, как мне показалось, на ощупь спускается по лестнице к выходу из дома.

Постскриптум и эпилог

Пол Феррарз, выпускник Королевской академии художеств

Здесь обрывается рукопись доктора Люка Кроксли. Вопреки намерениям автора, она не окончена, но может быть представлена в качестве отдельного текста.

Доктор Кроксли погиб в ночь первого массированного налета на Бристоль, 25 ноября 1940 года, при типичных для него обстоятельствах. Он умер, спасая людей из пылающего здания с полным пренебрежением к собственной безопасности, а перед тем семь часов кряду работал не покладая рук в том аду, что разверзся на пространстве от начала Касл-стрит до конца Вайн-стрит.

Трагический парадокс этой истории я обсуждать не планирую, но обязан о нем упомянуть. Рукопись создавалась – о чем неоднократно упоминал доктор Люк, – чтобы доказать, что Рита Уэйнрайт и Барри Салливан не покончили с собой, но были убиты.

К счастью для него, доктор не узнал, что убийца – тот самый убийца, которого он преследовал с такой железной решимостью, – был не кто иной, как его собственный сын Том.

Глава двадцатая

Можно сказать, что расследование завершилось очень холодным и туманным вечером в начале февраля 1941 года в Эксмуре, у меня в мастерской на ферме «Ридд».

Мы с Молли – с июля она стала миссис Феррарз – развели небывало жаркий огонь в камине из булыжного камня (камин был такой большой, что через него проехал бы небольшой автомобиль). Весело горели поленья, бросая красновато-желтые отблески на коричневые балки и шторы затемнения на стеклянной крыше.

Молли сидела, скрестив ноги, на ярком индейском коврике, перед самым огнем, а я, расположившись напротив, покуривал излюбленную табачную смесь, изготовленную в лучших английских традициях. На мягком канапе лицом к камину развалился Г. М., старый маэстро собственной персоной. На выходные он приехал из Лондона, чтобы рассказать нам правду.

И вызванный ею шок еще не миновал.

– Том! – вскричала Молли. – Том, Том, Том!

– Выходит, – сказал я, – реконструкция доктора Люка соответствовала истине? Он догадался, каким образом были совершены убийства. Вот только…

На коленях у сэра Генри лежала рукопись доктора Люка. Г. М. взял ее и пролистал страницы, испещренные аккуратным мелким почерком и содержащие ту же информацию, что вы прочли в печатном виде.

– Видите ли, – Г. М. положил рукопись на канапе, – в этом манускрипте обо всем уже написано. Сам доктор со всей невинностью утверждает, что чем ближе человек, тем труднее понять, что у него на уме. Верные слова в отношении Алека Уэйнрайта. И еще более верные в отношении его собственного сына.

Любопытно, как о нем пишет доктор Люк. Внимательно изучите эти отрывки. Том присутствует едва ли не на каждой странице рукописи. Нам известно о его словах и поступках. Мы с легкостью представляем, что он за человек. Но старый доктор создавал этот текст вовсе не для того, чтобы познакомить нас со своим сыном.

Доктор Люк, как мы видим, даже не считал Тома действующим лицом этой истории. Том просто существует в качестве любимого предмета мебели и упоминается в тексте лишь потому, что доктор старается не упустить ни единой подробности. Но он никогда не наблюдает за сыном, не понимает его и даже не считает, что его нужно понять.

При первой встрече с Томом мы видим, как он защелкивает саквояж и читает страстную лекцию о глупцах, неосторожных настолько, что их любовные похождения становятся предметом сплетен. При последнем упоминании он сидит в столовой под сводом электрического света, эмоционально изможденный, с пустым взглядом и до предела натянутыми нервами. Старый доктор считает, что сын перетрудился, и отчитывает его за это.

Он ни разу не задумался о том, что живет под одной крышей с крепким, здоровым, но скрытным и сдержанным парнем, который настолько влюбился в Риту, что слетел с катушек. Узнав, что они собираются сбежать, Том убил обоих. И если подумать, то станет ясно, как вся история движется к неизбежной и трагичной развязке.

Г. М. постучал пальцем по рукописи.

– Должен признаться, – словно извиняясь, добавил он, – что понять доктора Люка очень легко. Случись нам описывать родных, мы сделали бы это так же, как старый доктор.

Дрова в камине весело потрескивали, но Молли зябко поежилась.

– Но что, скажите на милость, – спросила она, – привлекло ваше внимание к Тому?

– Ох, голубушка! Разве вы сами не поняли, что Том Кроксли – единственный персонаж во всей этой треклятой истории, которого можно счесть виновным? Это стало ясно еще во вторник вечером. Как говорится, конец – делу венец. – Тут Г. М. с недоумением посмотрел на меня. – Ну а вы, сынок? Вы-то догадались?

– Нет, будь я проклят!

– И все же скажите, – настаивала Молли, – почему вы предположили, что убийца – Том?

– Честно говоря, милочка, – Г. М. посмотрел на нее поверх очков, – на эту мысль меня натолкнули именно вы.

– Я?

– Угу. В понедельник, после встречи с вами и вашим стариком, мы с Крафтом и доктором Люком ехали по главной дороге, и Крафт спросил, что я о вас думаю, а я ответил, что вы мне очень понравились…

– Спасибо, сэр.

– …И добавил, что имею обыкновение не верить девицам, жарко заявляющим, что они вовсе не интересуются противоположным полом. Обычно это означает, что очень даже интересуются, но этого не показывают.

– Черт возьми, как вам не стыдно!

Молли покраснела едва ли не сильнее некоторых сегментов индейского коврика. Несмотря на любовь к надменным ухмылкам, приписанную мне в манускрипте доктора Люка, что беспокоит меня до сих пор, я все же позволил себе скромно улыбнуться, а Молли пересела ко мне на колени, после чего разрешила поцеловать себя при посторонних, что в глазах миссис Феррарз считалось проявлением самого разнузданного разврата.

– Хорош миловаться! – взревел Г. М., отгоняя вылетевший из камина клуб дыма. – Именно эти нежности и довели горемыку до крайности!

– Простите, – сказала Молли. – Продолжайте.

– В общем, я подумал о том молодом парне, что лечил мне палец. Том Кроксли. Вот и еще один фрукт, не считая вас, постоянно разглагольствующий о ненужности женского пола, будто самый настоящий монах-траппист. Мол, женщины – это хищницы. Женщины то, женщины сё… Этот парень был прирожденным холостяком, не стоит этого забывать, и, помимо прочего, врачом Риты Уэйнрайт. Ведь кто-то должен был выписать ей рекомендацию, раз уж доктор Люк отказался это делать. К примеру, разве Рита не была страшно расстроена, когда двадцать второго мая ворвалась в приемную доктора Люка и потребовала снотворного, хотя на самом деле надеялась получить рекомендацию для паспорта? Но с чего бы ей так волноваться? Доктор Люк спросил, почему она не пошла к Тому, и Рита не смогла найти вразумительного ответа. Должно быть, она понимала, что если не сможет обратиться с этой просьбой к доктору Люку, то без Тома не обойтись. А если так… Ох, глазоньки мои! Картинка начинает проясняться. Видите ли, мне совершенно не понравился один момент в разговоре доктора Люка с Алеком Уэйнрайтом в тот самый вечер, когда убили Риту и Салливана.

В приемной доктора Люка Рита поклялась, что никогда прежде не изменяла мужу, причем сказала это с самым невинным и непорочным видом. Доктор Люк, в свою очередь, сообщил об этом Алеку Уэйнрайту. И что сделал Алек? Правильно, он рассмеялся! И добавил: «Теперь я понимаю, почему она ничего не сказала». Наш озадаченный доктор совершенно не понял смысла этих слов. Но я, человек с чертовски подозрительным складом ума, сразу сообразил, что к чему. Что, если Том и Рита были любовниками?

Затем во вторник утром мы с ходу натолкнулись на объяснение одной мелочи, что не давала мне покоя с самого начала.

Вдруг Г. М. умолк.

Его взгляд стал пустым и рассеянным, будто им неожиданно завладела новая мысль. Он что-то пробормотал себе под нос, затем буркнул: «Прошу прощения» – и выудил из внутреннего кармана конверт, на котором стал записывать что-то огрызком карандаша.

– Ротбери. Роуфант, – приговаривал сэр Генри, вытянув шею, чтобы лучше видеть написанное. – Хм… Роксберг? Ройстон? Ругли? В Ругли жил Палмер-отравитель. Ага, ага…

Мы с недоумением смотрели на него.

Из вежливости Молли молчала, а я удивился настолько, что утратил дар речи. Наконец Г. М. задумчиво убрал конверт в карман и шмыгнул носом.

– Есть тут мелочь, что с самого начала не давала мне покоя… – продолжил он, свирепо нахмурив брови. – Этот убийца – кем бы он ни был и каким бы образом ни сделал то, что сделал, – совершил практически идеальное преступление. Во-первых, можно ставить пять к одному, что трупы унесет в море, после чего их никогда не найдут. А во-вторых, даже если найдут, положение вещей не сильно изменится. Если только никто не обнаружит пистолет, из которого их застрелили.

В таком случае зачем, зачем, ЗАЧЕМ этот тупица бросил пистолет на дороге общественного пользования? От этого у меня все мозги вывернулись наизнанку. Как ни посмотри, это совершенно бессмысленный поступок. Единственное разумное объяснение заключается в том, что убийца не собирался его выбрасывать. Другими словами, пистолет он потерял.

Во вторник утром мы с Крафтом пришли к Белле Салливан в дом доктора Люка, где эта малышка провела ночь с понедельника на вторник. Хотели расспросить ее насчет фотографий Барри Салливана. И мимоходом услышали то, от чего у меня мороз пошел по коже. В пиджаке Тома Кроксли продырявился карман, и девица предложила зашить прореху.

Сидевшая у меня на коленях Молли распрямилась так внезапно, что едва не обожгла щеку о мою трубку.

– Все это есть в рукописи, – добавил Г. М. – Ничего не подозревающий старик описал их разговор во всех подробностях.

Повторюсь, у меня мороз пошел по коже. Вот и еще одна улика против рехнувшегося бедолаги, что совершил эти убийства, а потом рыдал как ребенок у автомобиля своей жертвы. А затем, в самом скором времени, еще одно доказательство поставило в деле жирную точку.

Все мои умозаключения, черт бы их побрал, строились на предположении, что Рита и Барри собирались сбежать в Америку, прихватив с собой бриллианты Алека Уэйнрайта. Бриллианты были центром расследования, его сутью, но когда мы поднялись в спальню и открыли шкатулку из слоновой кости… Вот они, треклятые камушки, в натуральную величину, но вдвое прекраснее. Признаюсь, эта находка сразила меня наповал, пусть и ненадолго.

– Я так и не понял, в чем фокус с этими бриллиантами, – признался ваш покорный слуга. – Ведь именно они стали решающим аргументом на разбирательстве. Тут у нас до сих пор свято верят, что Рита и Барри покончили с собой. Если бы не бриллианты…

– Ох, сынок! – перебил меня Г. М. – Неужто не понимаете? Камешки оказались в шкатулке, потому что их кто-то вернул! – Здесь он склонился вперед. – Гляньте-ка. Что скажете насчет самого Алека Уэйнрайта? Разве он ничего об этом не говорил?

– Профессор Уэйнрайт покинул эти места, – ответила Молли, глядя в пол. – Он вообще ничего не говорил. Так или иначе, доктор Люк был его единственным другом. Профессор… Думаю, он примирился с этой трагедией. Но с войной примириться так и не смог.

Тем трижды пресловутым субботним вечером, сразу после того, как доктор Люк обнаружил следы, Алек бросился наверх. Проверить, на месте ли одежда Риты и бриллианты. Поняли? – На лоб сэра Генри легли глубокие морщины. – Одежду он увидел, но бриллиантов в шкатулке не оказалось. Поэтому он спустился на первый этаж с ключиком в руках. Теперь же давайте проследим за необычайными и весьма любопытными приключениями этого ключика.

Когда Уэйнрайт потерял сознание, доктор Люк машинально сунул ключик в карман и унес его с собой. Наутро вспомнил о нем – и что сделал? Отдал ключик…

– Своему сыну, – подсказала Молли. – Доктор Люк сам сказал мне об этом.

– Совершенно верно. Отдал ключик Тому. И попросил вернуть его Алеку. Том так и сделал, поскольку ключик мы обнаружили в руке у профессора. Не сказал бы, что это самый загадочный нюанс нашего следствия.

Но как обстояли дела в «Монрепо»? С позднего вечера субботы рядом с Алеком Уэйнрайтом беспрестанно находились две сиделки, дневная и ночная. Том Кроксли вернул ключик только в воскресенье утром, когда у обеих сестер был выходной.

– Если кто-то – то есть убийца – положил бриллианты обратно в шкатулку, это было сделано в промежутке между воскресным утром и ранним вечером вторника. Но кто мог это сделать? Здесь мы подходим к показаниям медсестер, на первый взгляд скудным, но весьма красноречивым. Обе сиделки сказали, что никто, вообще никто не входил в комнату, где лежал больной. Ни днем ни ночью. Гори оно все синим пламенем, мне ли об этом не знать? Ведь в спальню не впустили даже полицию!

Но понятие «никто», естественно, не относится к лечащему врачу. Ведь доктор Люк пишет, что Том Кроксли навещал Алека дважды в день. Если там не было никого, кроме врача, только он мог положить бриллианты на место. Вывод напрашивается сам собой, верно? И нет ничего проще. В каком случае сиделка рискнет покинуть пациента в столь тяжелом состоянии? Только если врач велел ей за чем-то сходить и пообещал, что сам присмотрит за больным.

Том Кроксли знал, что Алек Уэйнрайт разорен. И что от голодной смерти его отделяло совсем немного. Откуда он это знал? Потому что об этом рассказал доктор Люк. Загляните в рукопись. Это произошло в субботу, после утреннего разговора между доктором Люком и Алеком Уэйнрайтом, во время которого они условились о вечерней встрече.

Тому нравился Алек, и сын доктора Люка изводился от чувства вины. Он же не плотоядное чудище, а горячий тридцатипятилетний парень, целиком и полностью свихнувшийся на Рите Уэйнрайт. Ему, как и отцу, было плевать на деньги. Это подтвердит суперинтендант Крафт. И Том точно не нашел бы применения пяти-шести тысячам фунтов в бриллиантах, сворованных из багажа тех, кого он убил в «Прибежище пиратов».

Выбрасывать их в море вместе с чемоданами было незачем. Ведь в этих бриллиантах нуждался муж Риты. Поэтому Том вернул их. Предположу, что Рита забрала только драгоценности, а синие бархатные футляры оставила в спальне. Тому оставалось лишь сложить их в карман, войти в спальню, отослать сиделку прочь, открыть шкатулку соответствующим ключиком и разложить украшения по местам. Раз – и готово.

Теперь вы понимаете, почему я сказал, что Том Кроксли – единственный, кто мог бы оказаться виновным. Ведь только у него была возможность вернуть бриллианты в шкатулку. Возражения?

Возражений у нас не было.

Молли снова села на коврик, скрестив ноги. Огонь разгорелся сильнее прежнего, превратившись в потрескивающий столб пламени, озарявший все уголки старой каменной мастерской. Лицо Молли порозовело, и ей пришлось прикрыть глаза рукой.

– Сент-Ив, Салташ, – задумчиво вещал тем временем Г. М. – Скарборо. Скантроп. Седжмур. Саутенд. Саттон Колдфилд… где утопили ту девицу из Ашфорда…

Мне пришлось прервать его бормотание, что бы оно ни значило.

– Послушайте, маэстро… – начал я, но сэр Генри перебил меня.

– Теперь вы сможете, – сказал он и злобно зыркнул на нас с Молли, – додумать подробности самостоятельно. Загадочным любовником Риты, тайно встречавшимся с ней в комнате над мастерской, был Том Кроксли. Именно его, – сэр Генри посмотрел на Молли, – вы едва не узнали тем апрельским вечером, когда Рита вылетела из переулка на своем «ягуаре». Как вы описали ее после этого происшествия? – Он пролистал рукопись. – Ага… «Вид у нее был… скажем так, взъерошенный и безумный. А выражение лица такое страдальческое, будто она ненавидела сама себя».

Ясное дело, ненавидела. Ведь Том не был красавчиком. Белла Салливан назвала его мерзким сукиным сыном. Но подозреваю, что он вполне устраивал Риту, пока на горизонте не объявилась ее главная страсть. Барри Салливан.

Тогда-то этой мученице и впрямь стало худо, а Том страдал, наблюдая, как она все сильнее сходит с ума по Салливану, и ничего не мог с этим поделать. Кульминация случилась в конце мая, когда Рита, отдавшись на милость Тому, изнывавшему от горя, пришла к нему за рекомендацией для паспорта, необходимого, чтобы сбежать вместе с Салливаном.

Это стало последней каплей.

Тому не составило труда выпытать у Риты всю историю. Понятно, что взбалмошную, мечтательную, романтическую натуру вроде Риты Уэйнрайт легко одурачить, просто сказав что-то вроде: «Да, малышка, вверяю тебя более достойному человеку, и храни Господь вас обоих». Ведь именно это Рита и ожидала услышать от Тома.

– Да, – коротко ответила Молли и поджала губы.

– Поскольку именно так с ней обращался Алек, – продолжил Г. М., – причем до самого конца. В глазах у нее, наверное, стояли слезы благодарности; не исключаю, что она целомудренно поцеловала Тома и сказала, какой он великодушный. Но великодушным он не был. Ох, глазоньки мои, о нет! Он был обычным человеком, причем слегка чокнутым.

Он узнал о фокусе с садовым катком: где, когда и в котором часу все произойдет. Почему бы и нет? Ведь для беглецов он был самоотверженным другом. И его отсутствие поздно вечером не вызвало бы ни у кого подозрения, поскольку сельским врачам такое свойственно.

В субботу вечером – точно не скажу когда, но незадолго до часа ночи – он выехал к Пекарскому мосту. Оставил машину в переулке, а сам отправился к входу в «Прибежище пиратов» и спустился в тоннель, пряча за спиной краденый пистолет. Том шел прощаться.

Рита и Барри только что закончили переодеваться после заплыва. У них не было причин подозревать Тома. Не переводя дыхания, они готовились сделать рывок в новую жизнь. Том надел перчатку, чтобы не травмировать ладонь. Быть может, он побледнел, а кожа на желваках натянулась, но в свете свечи этого не заметишь. Он подошел к Рите и выстрелил ей в сердце. Салливан – наверное, он застыл как вкопанный – почувствовал, как пистолет уперся ему в грудь.

Г. М. сделал паузу.

В моем воображении раздались отзвуки выстрелов.

– Том сбросил трупы в море. Следом отправились чемоданы и все остальное, кроме бриллиантов и паспортов. Одежда без бирок никого не заинтересует, но паспорта – дело другое. Их Том забрал с собой, но забыл о купальных костюмах, спрятанных в расщелине, а также не нашел одной гильзы. Наконец он сунул пистолет в карман и направился к машине.

– Но зачем забирать пистолет с собой? – вмешался я. – Почему бы не выбросить его в море?

– Ох, сынок! – Г. М. посмотрел на меня поверх очков. – Если тела когда-нибудь найдут, все должно было выглядеть так, будто Рита и Салливан застрелились на краю «Прыжка влюбленных» – верно?

– Ну да…

– Но у пистолетов имеется скверная особенность. Они камнем идут ко дну. Если бросать пистолет в море, то где-нибудь рядом с «Прыжком влюбленных», но никак не в полумиле от него. И вот тут Тому сильно не повезло, случилось то, что поставило крест на всей затее с идеальным преступлением. Той же ночью – наверное, когда Том садился в машину – пистолет выпал у него из кармана. А парень так нервничал, что не заметил этого.

Г. М. вынул сигару изо рта и повертел ее в пальцах.

– Ну что ж… Теперь Тому предстояло избавиться от машины Салливана. Но он не рискнул браться за это в ту же ночь, поскольку вскоре на дорогах должны были появиться фараоны, да и нашему молодому доктору не мешало бы показаться дома.

Он не знал, что Рита и Салливан не закрыли дверь мастерской и машина осталась у всех на виду. На следующий день в деревню ураганом примчалась Белла Салливан, увидела знакомый автомобиль и остановилась. Вечером Том отправился в мастерскую, терзаясь такими угрызениями совести, что едва не утратил рассудок, а затем произошел эпизод с трясиной.

Вне всяких сомнений, свою машину он заранее оставил неподалеку от намеченной трясины, а потом отправился за машиной Салливана. И должно быть, обмер от ужаса, когда увидел, как на заднее сиденье с криками выбралась какая-то девчушка.

Кстати говоря, вы разглагольствовали насчет тех, кто знает Эксмур в достаточной мере, чтобы избавиться от машины. Крафт грешил на доктора Люка, доктор Люк – на вас, молодой человек, и никому не пришло в голову, что если отец знаком с Эксмуром по работе, то и его коллега-сын тоже будет знать эту местность.

Итак, после того как Белла Салливан выпрыгнула из машины, она лишилась чувств. Том не знал, что делать. Угрызения совести накрыли его похлеще белой горячки. И он не собирался добавлять себе проблем. Все произошло в темноте, и девушка не узнала бы его, даже случись им встретиться снова.

Но что с ней делать? Том не мог заявить, что «нашел» ее, не объяснив, как сам оказался в этом болоте, – а его, пожалуй, спросили бы, причем не без любопытства, что он вообще там делал. Поэтому он уложил девушку к себе в машину. Отвез ее обратно в мастерскую. Перенес в комнату на втором этаже – по старой памяти у него сохранился ключ, – где хотя бы имелась кровать. И запер, не сомневаясь, что у Беллы, когда она проснется, хватит ума вытолкнуть ключ из скважины и выудить его из-под двери.

Но он ошибся. Девица тоже потеряла голову.

Должно быть, на следующий день Том перенес еще один шок, увидев у себя дома нежданную гостью.

Доктор Люк, хоть и безотчетно, описывает ситуацию в весьма любопытном ключе. «Сыну, – говорит он, – она понравилась, и его нравоучения приняли совершенно невыносимый характер». Нравоучения? Невыносимый характер? Том был напуган. Прислушайтесь к его тону! И это человек, излагающий подробности вскрытия и одновременно жующий хлеб с маслом! Но как только Белла заводит речь о травмах Риты Уэйнрайт, у Тома пересыхает в горле.

Теперь ему осталось лишь нанести еще один визит в «Прибежище пиратов» и выяснить, что стало с ненайденной гильзой. К тому времени – позвольте повторить – он миновал фазу банального раскаяния и теперь страшно боялся за свою шкуру.

Во-первых, найдены трупы. Во-вторых, найден пистолет. В-третьих, фараоны подозревают, что дело нечисто. Если в пещере обнаружат еще одну мелочь, Тому конец.

Но в понедельник ночью съездить туда не получилось. Почему? Потому что у них гостья, Белла Салливан, и все засиделись допоздна. Да, ее усыпили снотворным, но возбужденный старик-отец почти не спал, и Том не мог выйти из дома. Оставалась ночь со вторника на среду. Ночь перед разбирательством.

Где Том раздобыл второй пистолет? Этого я сказать не могу. Рискну предположить, что пистолетов у него было несколько, чтобы выбрать наиболее подходящий для убийства. Как сказал отец Молли, в наше время их едва ли не больше, чем кустов крыжовника. Той ночью, когда Том отправился в «Прибежище пиратов», он не был настроен на шутки. Нет, он приготовился пролить кровь.

Натянув юбку на колени, Молли громко возразила:

– Но Том Кроксли не стал бы стрелять в собственного отца!

– Хо-хо, – усмехнулся Г. М., да так безрадостно, что от него в ужасе разбежались бы все малые дети. – Том не имел ни малейшего понятия, что у него на мушке окажется родной папаша.

Если отец не понимал сына, представьте, насколько сын не понимал отца. Говорят, такое бывает в самых крепких семьях. Для доктора Тома доктор Люк был дряхлым стариком, которому только и осталось, что сидеть на солнышке, дышать с присвистом и выслушивать нотации о недоеденной овсянке. – Тут физиономия сэра Генри приобрела кровожадный вид. – С кем Том не ожидал встречи в пещере, да еще в час ночи, так это со своим стариком.

Что он увидел издали, да еще и в неярком свете свечи, так это согбенную спину человека с купальными костюмами в руках. Том уже догадался, что в пещере кто-то есть. Ведь он видел стоявший неподалеку автомобиль, хотя не стал приближаться, чтобы взглянуть на номерной знак.

– А потом?

– А потом он совершенно потерял голову. Пару раз выстрелил наугад и промахнулся. Но человек все равно завалился на пол в полоске лунного света, что лился из выхода к морю. Ну а теперь, – с подчеркнутым достоинством добавил Г. М., – поговорим обо мне.

Какое-то время он крутил сигару в пальцах, но теперь снизошел до того, чтобы сунуть ее в рот, всем видом показывая, что ему не мешало бы закурить. Я взял из камина горящую ветку – пожалуй, довольно большую – и вежливо протянул ее в направлении сэра Генри. Вернее сказать, его лица.

Наверное, это был не самый разумный поступок, поскольку он спровоцировал вспышку гнева, во время которой Г. М. осведомился, не возомнил ли я себя треклятым укротителем львов, а также спросил, нет ли у меня привычки растапливать кухонный очаг зажигательными бомбами, но через некоторое время Молли сумела его успокоить.

– Когда во вторник мы обнаружили, что бриллианты лежат в шкатулке, – продолжил он после наших уговоров, – я понял, что дело раскрыто. Тем, кого мы искали, был Том Кроксли. Вне всяких сомнений.

До того момента полной уверенности у меня не было. И я все еще не раскусил механизм фокуса с левитацией Риты и Салливана. Но когда ближе к вечеру мы авансом выплачивали штраф Вилли Джонсона – в конце концов, разве бедняга виноват, что своим грандиозным появлением я навеял на него мысли об императоре Нероне? – я узнал о садовом катке. И все встало на свои места.

Признаюсь, сынок, мне сделалось не по себе.

Скверная история, подумал я, как и все в этом мире. И что мне с этим делать? Вот отец, честнейший и благороднейший старик из всех, кого я знаю. Он твердо намерен разгадать эту загадку. И в случае успеха выяснит, что убийца – его собственный сын, которым доктор Люк гордится так, что при каждом упоминании о Томе вы буквально слышите, как пуговицы трещат у него на груди.

Не смейте думать, что я действовал из сочувствия к ближнему своему. Сочувствие мне чуждо. Р-р-р! – Г. М. подался вперед, глядя нам обоим в глаза. – Но я решил, что будет уместно подкупить команду рыболовецкого судна, чтобы, во-первых, забрать этот чертов каток с подножия утеса, а во-вторых, сделать так, чтобы означенные рыбаки держали рот на замке. Допускаю, что теперь меня будут шантажировать до гробовой доски.

Я надеялся, что доктору не удастся докопаться до сути. Но эти надежды пошли прахом, когда он позвонил мне посреди ночи.

Что хуже всего, вы двое обжимались в машине до трех утра…

Молли безмятежно улыбнулась.

– Маэстро, – сказал я, – из месяца в месяц я без конца уговаривал эту девушку пренебречь треклятыми принципами ее треклятого папаши. Хотел, чтобы она связала судьбу с человеком вроде меня, беспечным представителем богемы, кто не ложится спать до полуночи. И знаете, что на нее подействовало?

– Да ну тебя! – отмахнулась Молли.

– Философия Беллы Салливан. Впервые в жизни эта девушка обвела глазами родной дом и подумала: какого черта? Говорят, теперь у Беллы есть парень. Желаю ей всего самого наилучшего. Она мне очень помогла.

И снова Молли безмятежно улыбнулась.

– Чушь, – объявила она. – Я спросила доктора Люка, нормально ли это, и он сказал, что нормально. Вот я и приняла решение. Отец был страшно недоволен. Но, – добавила Молли, – какого черта? Если бы не бедный доктор Люк…

– Говорю же, милочка, это была трагедия, – тихо перебил ее Г. М. – И ничто иное. Но все могло сложиться куда трагичнее, если бы Том Кроксли, стреляя вслепую, попал бы в своего отца.

А меня, черт побери, оставили в совершенно беспомощном состоянии. Я никак не мог помешать доктору в его расследовании. Разумеется, я прекрасно понимал, куда он намерен поехать. Я же говорил и ему, и Крафту, что вы мне все уши прожужжали этими пещерами; и «Прибежище пиратов» отлично вписывалось в общую картину.

Инвалидное кресло никуда не годилось, поскольку, когда вы, ребятки, пытались сбросить меня с утеса, моторчик приказал долго жить. Поэтому я пошел пешком. А когда пришел…

Вы уже поняли, как все было, верно? Том ускользнул из дома раньше отца. Кроксли-старший мчался к «Прибежищу пиратов» как умалишенный, чтобы успеть добраться прежде, чем начнет действовать снотворное, и обогнал машину сына, не узнав ее. А Том тоже не понял, что его обогнал собственный отец.

Когда он выстрелил, стоявший перед ним человек упал. Но доктор Люк успел достать фонарик, луч которого осветил ему лицо, прежде чем старик лишился чувств.

Когда я добрался до пещеры, а это произошло существенно позже, ничего не соображавший Том сидел у входа в тоннель под луной, схватившись за голову. Видите ли, он решил, что убил отца.

Г. М. несколько раз пыхнул сигарой, но та, похоже, не доставила ему удовольствия. Он откашлялся.

– Мы с ним вернулись в пещеру и обнаружили, что на докторе Люке нет ни царапины. Он попросту отключился под действием секонала. Мы с Томом почти не говорили. Я не сказал, что все знаю, но он понял это без слов. Я велел ему помочь отнести доктора Люка в его машину, а самому садиться в свою и мчать домой. Незаметно войти и никому не рассказывать, что ночью он выходил из дома.

– Но Том, – предположила Молли, – все же успел избавиться от гильзы и купальных костюмов?

– Ну уж нет, – фыркнул Г. М. – Это я от них избавился. Купальник и плавки бросил в море – если их вынесло на берег, девонские ханжи, наверное, пережили самый натуральный шок, – а гильзу нашел в кармане доктора Люка и оставил себе.

Отвез его домой, а остальное вам известно. Ему не удалось узнать человека с пистолетом. Тот стоял слишком далеко. А потом, слава богу, он не смог доказать, что тех двоих убили.

Повисла долгая неуютная пауза. Все мы думали об одном и том же, но никто не решался подать голос.

– Вы, конечно, слышали… – начала Молли.

– О смерти доктора Люка… – подхватил я.

– В Бристоле…

– Угу, – подтвердил Г. М., сердито глядя в пол. Казалось, он шевелит пальцами ног в туфлях. – Знаете ли, мне было немного жаль об этом услышать.

– Он поехал туда на один день, – произнесла Молли. – В гости к другу. Он не должен был оставаться там. Не должен.

Что до меня, я не мог смотреть им в глаза.

– Через неделю после смерти отца, – сказал я, – Том ушел в армию. Мы, конечно же, так и не догадались… – Я помолчал. – Он теперь в Ливии.

– Нет, сынок, – покачал головой Г. М. – Это не так. Я видел заметку в «Газетт». Собственно, поэтому и приехал. Томас Л. Кроксли награжден крестом Виктории. Посмертно. Это высшая награда за храбрость. – После паузы он добавил: – В жилах членов этой семьи текла достойная кровь. Хотя один из них и стал убийцей.

Снова долгая тишина.

– В следующем месяце, – заметила по прошествии некоторого времени Молли, – Пол уходит на фронт.

– Да ну? В какие войска?

– В полевую артиллерию, маэстро. Что тут скрывать… А Молли, разумеется, с ее навыками машинистки…

– Все мы куда-нибудь отправимся, – сказала Молли. – Неизвестно, куда и зачем, но тем не менее. А куда отправитесь вы, сэр Генри?

Г. М. швырнул сигару в камин. Откинулся на спинку канапе, опустил уголки рта, сложил руки на толстом пузе и принялся крутить большими пальцами.

– Я? – тоскливо переспросил он. – Я отправляюсь всего лишь в палату лордов. – И задумчиво продолжил: – Тонтон, Таклбери, Твид, Таттерсол, Тротлботтом, Твист…

– Погодите, маэстро! В палату лордов? Мои поздравления!

– Поздравления?! – взревел Г. М. – Эти мерзавцы, эти вероломные подонки уже несколько лет пытались спихнуть меня с моего кресла. И наконец-то у них это получилось. В следующем почетном списке меня откомандируют в палату лордов!

– Но, – спросил я, – что за славный перечень железнодорожных рейсов вы декламируете почти весь вечер?

– Мне надо выдумать титул, – объяснил Г. М., недовольно покачивая головой. – Надо сказать, что за титул я хочу… Хочу! Чтобы мне выдали соответствующую грамоту! Хоть один из перечисленных вам понравился?

– Лорд Таклбери… – повторила Молли. – Или Тиклбури… Нет, мне они не нравятся.

– И мне, – признался Г. М. – Пытаюсь выдумать что-нибудь приличное, чтобы меня не корежило при каждом упоминании. Дайте свечу. Пора на боковую.

Я протянул ему свечу и зажег ее куда менее эффектно, чем сигару. Лицо сэра Генри озарил язычок пламени. Казалось, нашего гостя терзают чувства, непостижимые для простых смертных.

– Вот увидите! – вдруг прорычал он, сердито тыча в мою сторону пальцем. – Я еще принесу пользу этой треклятой стране. Вот увидите!

Затем он кашлянул, с подозрением посмотрел на меня и Молли, отвел свечу подальше от лица и, бормоча под нос какие-то имена, тяжело побрел по коридору к себе в комнату.

Notes

1

Пендельтюр – качающаяся на петлях дверь, которая открывается в обе стороны.

2

Прежде всего (лат.).

3

Непринужденный разговор, болтовня (фр.).

4

Дэвид Гаррик (1717–1779) – английский актер и драматург.

5

Эдмунд Кин (1787–1833) – английский актер.

6

Капитан Крюк – главный антагонист повести Джеймса Барри «Питер Пен» (1911).

7

Аппий Клавдий (ок. 350 – 273 до н. э.) – римский государственный деятель по прозвищу Слепой.

8

Кнуд Великий (994/995–1035) – король Дании, Англии и Норвегии; по мнению его современников, он был колдуном, умевшим повелевать водой.

9

«Опасные похождения Полины» – многосерийный американский фильм, снятый в 1914 г. Дональдом Маккензи.

10

Тройная медь (лат.) – о неустрашимости и твердости духа.

11

Коммод (161–192) – римский император.

Content

Джон Карр
Она умерла как леди

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Постскриптум и эпилог

Глава двадцатая

Notes