Питер Чейни

Дамочкам наплевать

© И. Б. Иванов, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа

„Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука®

⁂

Глава 1

Сейджерса грохнули

Ну и пекло!

Я хоть и не бывал в аду, но что-то мне подсказывает: там ничуть не жарче, чем в этой калифорнийской пустыне. На дворе, кстати, июль.

Проношусь мимо городка Индио и рассчитываю вскоре увидеть огни другого города – Палм-Спрингс. Говоря «проношусь», я не преувеличиваю: спидометр показывает восемьдесят миль в час. Если бы не чертова жара, ночка была бы что надо. А от жары просто нечем дышать. Вдобавок днем, когда я остановился, чтобы вздремнуть, поднялась песчаная буря; по местным меркам совсем слабая, однако у меня в горле застрял целый кусок пустыни Мохаве, или как там еще называется местное захолустье.

Вы когда-нибудь слышали про Лиззи по прозвищу Кактус? Я сейчас о ней пою, поскольку есть целая песня про эту дамочку. Не скажу, что у меня хороший голос. Он вообще никакой. Вот если бы матушка Коушен произвела меня на свет с подобающими голосовыми связками и с физиономией, отличающейся от береговой линии Санто-Доминго, тогда лучшие красотки мира выстроились бы в очередь, дабы послушать пение Лемми, которое потом войдет в историю.

Возвращаюсь к Лиззи по прозвищу Кактус. Живьем я ее не встречал, но об этой дамочке поется в песне, а песня застряла у меня в голове, придавая ритм движению автомобиля. Впервые я услышал ее от одного ковбоя пару лет назад. Было это в Соноре[1], когда я ущучил Йелца, предъявив ему обвинение в убийстве и похищении. У того ковбоя не было ничего, кроме гитары, прокуренной глотки и воспоминаний о мексиканской красотке, сбежавшей от него. Он пел без передышки. Я уже не знал, куда деться от его пения. Окажись вы на моем месте, даже смертный приговор, зачитанный вам кем-то на манер анекдота, принес бы облегчение. В общем… вот о чем там поется.

Тяжка жизнь ковбоя – по пустыне скакать,

По́том обливаться и пыль глотать.

Любовь его печальна, участь нелегка,

Струны банджо теребит усталая рука.

Мало того что сбежала красотка,

На коров его снова напала чесотка.

«Где ты, Лиззи Кактус? – грустит ковбой. —

Мы же любили друг друга с тобой.

Эх, Лиззи Кактус, где тебя искать?

Все девки такие – на парней им плевать».

Сейчас и мне случилось напевать эту дурацкую песенку, помогающую не задремать за рулем.

Как говорят, я вышел на финишную прямую. Впереди уже видны огни Палм-Спрингс – этой жемчужины пустыни. Там вы найдете что угодно. Скажем, бриллиантовое ожерелье в шикарном ювелирном магазине. Духи по пятьдесят долларов за флакон. А можно и схлопотать бутылкой виски по роже в придорожной забегаловке, которых полно на пустынных шоссе. В таких местечках можно наскоро перекусить, одновременно лишившись репутации и подтяжек.

Въезжаю в город. Настроение хорошее, но чувствуется легкая усталость. Подождите, я ведь рассказывал вам про Лиззи Кактус? Сдается мне, в здешних краях полно таких «кактусов» женского пола. Готовы вопить при виде паука, зато пырнуть своего парня стилетом для них все равно что заказать порцию шоколадного мороженого. Впрочем, может, вы и сами наверняка натерпелись от дамочек.

Мне вот нравятся женщины. Есть в них что-то завораживающее. Ритм какой-то. Я уж не говорю про всевозможные уловки!

К этому времени я уже проехал через весь Палм-Спрингс. Невдалеке справа вижу заведение с неоновой вывеской «Хот-доги». То, что мне надо. Подъезжаю, торможу. Вылезая из машины, ощущаю себя одеревеневшим трупом. Ничего удивительного: я ехал десять часов без передышки.

Подхожу к заведению, заглядываю через окно. Милая такая закусочная. Внутри чисто. За стойкой пара девиц. Цыпочки очень даже симпатичные. Одна рыжеволосая, с такими глазищами, что кто-то когда-то явно схлопочет себе приключений. У второй фигурка, заставляющая пожалеть, что я не в отпуске. Столиков раз-два и обчелся. Внутри никого, кроме официанток и парня. Он сидит в углу, лопает сосиски и постоянно косится на фигуристую блондинку.

Смотрю на часы. Половина первого ночи. Вхожу и, приподняв шляпу, обращаюсь к рыжеволосой:

– Привет, Несравненная. Увидев вас, я ощутил непреодолимое желание съесть гамбургер и выпить чашку кофе с большим количеством сливок. А то моя матушка говорит, что я должен следить за своим питанием.

Рыжая улыбается и смотрит на напарницу.

– Глянь-ка, Элис, Кларк Гейбл[2] пожаловал, – говорит она и тянется к кофейнику.

– А по мне, так он скорее похож на Спенсера Трейси[3], – отвечает блондинка. – Есть в нем что-то такое. Та самая изюминка. Что ж он раньше не обозначился на горизонте?

– Не ссорьтесь, девочки, – говорю им. – Если бы здесь была только одна из вас двоих, я бы отправился искать другую закусочную. Вы как бы дополняете друг друга. Гамбургер обязательно помажьте горчичкой, а вот лука не надо совсем.

– На свидание собрались? – интересуется рыжеволосая.

– Если бы! – улыбаюсь я. – Просто я вообще не ем лук. Лук – штука опасная. Ведь никогда не знаешь, что с тобой произойдет в ближайшие минуты. Был я знаком с одним парнем. Так он наелся гамбургеров с луком, а через час девица, которую он обхаживал, помчалась звонить в Министерство обороны с просьбой выдать ей противогаз.

Рыжая улыбается до ушей.

– Вы ведь недавно в наших краях? – интересуется она и вполне дружелюбно смотрит на меня.

– Да. Только что из Мексики, из Магдалены[4]. Ищу своего друга. Его зовут Джереми Сейджерс. В Ариспе[5] у него умер родственник и оставил ему наследство. Вот я и подумал: кто-то должен сообщить ему об этом. Вы его знаете?

– Повезло же парню! – восклицает рыжеволосая. – Кажется, мы знаем этого Сейджерса. Как-то я видела его разговаривающим с Энни. У нас ее зовут Хот-Дог. Эта грымза пристроила его на работу в свое заведение. У нее там, знаете ли, высший класс. Для избранных.

– И у вас такие есть? – изображаю удивление я. – Ну так ваш город просто конфетка.

– И не говорите, – улыбается она. – У нас тут есть всё. Теперь вот вы появились. Полный набор для шикарной жизни!

– Ну, я бы про себя так не сказал, – шучу я. – Кстати, а кто такая Энни, которую зовут Хот-Дог?

– Персик наш, хотя и не первого сорта, – отвечает блондинка. – В шесть вечера начинает с двойных порций мартини, а к полуночи уже пьяна вдрабадан. Тогда она тащится сюда и пожирает кучу хот-догов. По ее словам, они убирают из ее организма алкогольное отравление и ей перестают мерещиться обаятельные ковбои там, где их нет. Отсюда и ее прозвище. – Блондинка прыскает со смеху, но тут же понижает голос. – Вот и она, легка на помине.

Я оборачиваюсь.

Дамочка явно стоит того, чтобы на нее поглазеть. На ней мешковатый джемпер и голубые походные брюки. На ногах пляжные туфли. Похоже, она успела влить в себя столько, что иному экономному парню хватило бы года на три. Но самое смешное, в ней ощущается класс… если вы понимаете, о чем я.

Энни плюхается за ближайший столик. Официантки сразу начинают шевелиться. Большая тарелка наполняется хот-догами. Рядом встает большая чашка кофе. Я подхватываю то и другое и несу к столику.

Энни прищуривается.

– А вы кто будете? – спрашивает она.

– Я?.. Я парень, который верит в фей. Послушайте, леди, – продолжаю раньше, чем она успевает открыть рот. – Может, с вашей помощью я кое-кого найду. Девушки мне тут рассказали, что у вас работал парень, которого я ищу. Джереми Сейджерс. У меня для него есть хорошая новость. Кто-то из родственников оставил ему наследство.

Энни впивается зубами в первый хот-дог.

– Он работал в моей гостинице «Миранда-Хаус», – говорит она. – Но все делал спустя рукава. Мне это надоело, и я его выгнала. Кажется, мой урок не прошел для него даром. Он стал серьезнее относиться к работе и теперь нанялся на асьенду «Альтмира». Это такое заведение в пустыне. Что ж, видно, там ему и место.

Она вдруг начинает плакать. Энни чем-то похожа на трубу, до краев залитую спиртным.

– Не переживайте, – советую ей. – Лучше расскажите, где находится эта «Альтмира».

Это возвращает ее на землю.

– Выезжайте из города, ковбой, и рулите до самой заправочной станции. За ней справа поворот на пустынную дорогу. По этой дороге вам катить еще миль тридцать. Когда дорога вообще исчезнет, поверните голову направо и увидите «Альтмиру». Только на вашем месте бумажник бы я туда не брала. Уж слишком лихие там ребята.

Горячо благодарю Энни, расплачиваюсь с рыжеволосой и уезжаю.

Снова гоню. Город остался позади. По обе стороны тянется пустыня. Проскакиваю мимо придорожных забегаловок, дешевеньких гостиниц и гостевых ранчо. Вскоре они исчезают, и вокруг не остается ничего, кроме холмов, деревцев юкки, кактусов и этой дороги. Спидометр уверяет, что я проехал двадцать миль. Снова затягиваю песню про Лиззи Кактус. Заметил, что, когда я напеваю эту чушь, едется быстрее.

Мысли вертятся вокруг Сейджерса. Как он тут прижился, нравится ли ему здешняя атмосфера? Он ведь совсем молодой парень.

А вот и асьенда. Дорога и в самом деле исчезает. Дальше изволь ехать по ухабистой пустыне. Но на недостаток гостей на асьенде не жалуются, и потому приезжающие машины накатали подобие дороги. Это подобие сворачивает вправо, огибает приличный кусок земли, на нем-то и стоит асьенда «Альтмира»: обычное глинобитное здание, окруженное со всех сторон оштукатуренной верандой. Для красоты тут торчат декоративные кактусы. Над входом сияет неоновая вывеска. Подъехав ближе, слышу зажигательную музыку. Играет гитарный оркестр, причем играет хорошо.

Нахожу место для машины. Когда я так говорю, это значит, что я поставил машину сбоку, у глинобитной стены, и в случае необходимости могу быстро рвануть отсюда. Бывали передряги, когда мне требовалось это сделать, и я всегда убеждался, насколько правильно поступал, не оставляя машину перед входом, где какому-нибудь придурку вдруг захочется проткнуть ножом шины.

Иду к двери. Асьенда построена в мексиканском стиле: за дверью коридорчик, другой конец которого закрыт занавеской. Оттуда слышатся гитарные всплески. Быстро прохожу коридорчик, отодвигаю занавеску и оказываюсь в зале.

Честно говоря, я удивлен. А местечко-то оказалось шикарнее, чем мне представлялось. Зал просторный, с глинобитными стенами и деревянным полом. При входе утыкаешься взглядом в барную стойку. Сбоку от бара начинается каменная лестница. Ее ступеньки тянутся вдоль стены, приводя к двери комнаты и площадочке, а с площадочки тянутся дальше, но уже вправо и выводят на деревянную галерею. Она огибает три стены. Четвертая занята огромными – от пола до потолка – окнами с проволочными сетками. Зал уставлен столиками. Кто-то сидит, кто-то фланирует по залу.

Самую середину занимает танцевальный пятачок. Пол в этом месте гладко обструган и натерт. И сейчас там танцует страстное танго забавная парочка: местный пустынный жиголо и дамочка, которая по возрасту годится ему в мамаши.

Парень высокий, стройный и гибкий. Он одет в шелковую рубашку и мексиканские брюки. На губах блуждает глупая улыбка. Партнершу свою он крутит и вертит так, словно флиртует с гремучей змеей. Оркестр – четыре парня в ковбойских кожаных штанах – помещается на невысоком подиуме и вовсю наяривает испанское танго, под которое танцует парочка. Еще четверо или пятеро посетителей толкутся возле стойки. Почти на всех ковбойские кожаные штаны или брюки. Возможно, они явились сюда с гостевых ранчо, что встречались мне по пути. Туда обычно приезжают поучиться верховой езде.

На галерею выходят двери верхних комнат. Из той, что у меня над головой, доносятся взрывы смеха и разговоры. Слева от меня, за столиком возле окна, трое парней, по виду мексиканцы, ведут обстоятельную беседу за бутылкой текилы. Справа веселится компания богатеньких ребятишек в смокингах и женщин, увешанных драгоценностями. Поскольку возле двери я не увидел ни одной машины, скорее всего, с задней стороны дома есть гараж.

Когда я вхожу, парни у стойки мельком глядят на меня и продолжают упражняться в остроумии со смазливой барменшей.

Выбираю столик у края танцевального пятачка и сажусь. Вскоре ко мне подходит парень. Кажется, он вот-вот откинет копыта, настолько он тощ. Спрашивает, что я желаю заказать. Прошу принести яичницу с ветчиной и бутылку виски. Доходяга исчезает, а я смотрю, как танцор на пятачке выделывает па.

Он продолжает кружить свою партнершу. По лицам гитаристов вижу: они едва сдерживают смех. Возможно, они думают, что танцор хочет ее облапошить, однако он ведет себя так, как и положено платному танцору. Когда пара оказывается вблизи моего столика, он разворачивает дамочку, улыбается, как бы извиняясь, и дважды подмигивает.

Вскоре музыка умолкает. Платный танцор и дамочка усаживаются за столик, где их ждет бутылка шампанского. Проходит еще минута. Из комнаты, находящейся между первым этажом и галереей, выходит парень в отлично сшитом смокинге и шелковой рубашке. Увидев меня, он улыбается, спускается вниз и направляется к моему столику.

– Приветствую вас, сеньор, – говорит он. – Для меня большая честь принимать вас в «Альтмире». Надеюсь, здесь вы получите все, что пожелаете.

Я улыбаюсь и отвечаю:

– Я тоже надеюсь!

Мне интересно, о чем он заговорит после этих дежурных слов.

– И давно вы в наших краях? – спрашивает он, безобразно растягивая гласные звуки. – По-моему, раньше я вас не видел. Вам, сеньор, очень повезло, что вы застали наше заведение открытым. Уже почти три часа ночи, но сегодня у нас небольшое торжество. Надеюсь, вам у нас понравится и мы увидим вас снова.

Возвращается официант с бутылкой виски. Наливаю себе хорошую порцию и протягиваю бутылку парню в смокинге.

– Выпейте и вы, – предлагаю я. – Позвольте узнать, с кем имею честь говорить?

Он улыбается и вежливым жестом отказывается от выпивки.

– Моя фамилия Перьера. Я управляющий этим заведением. Место замечательное, и с каждым приездом сюда вы будете убеждаться в правоте моих слов.

– Отлично, – говорю ему. – Я намерен немного погостить в этих краях. Так что обязательно наведаюсь к вам снова.

Он улыбается и отходит.

Вскоре официант приносит яичницу с ветчиной, и я принимаюсь за еду. Еще через какое-то время гитаристы снова поднимаются на эстраду. И естественно: этот жиголо снова ведет свою престарелую партнершу танцевать. Дамочке так хочется попрыгать под стремительную мелодию румбы, что она того и гляди сорвет с себя платье.

Когда они приближаются ко мне, я торопливо глотаю виски и всем видом показываю, что уже прилично нагрузился. Пара совсем рядом с моим столиком. Я поднимаю глаза на парня и улыбаюсь. Он тоже улыбается.

– Как поживаешь, маменькин сынок? – нарочито громко спрашиваю я.

В зале воцаряется мертвая тишина. Гитаристы перестают играть. Компания справа от меня застывает, не донося выпивку до рта. Парни у стойки поворачиваются в мою сторону. Платный танцор ведет свою партнершу к столику, затем небрежной походкой возвращается ко мне.

– Что ты сейчас сказал? – спрашивает он.

– Я сказал: «Как поживаешь, маменькин сынок?».

Реакция у парня быстрая. Он делает шаг ко мне и, прежде чем я успеваю встать, награждает меня подножкой с одновременным ударом в нос. Я шумно падаю на пол, но тут же вскакиваю и стараюсь взять реванш. Пробую быстрый апперкот, от которого он уворачивается, потом бью напрямую, но танцор парирует мой удар. Хватаю его за ногу, пытаюсь перебросить через себя, но он опрокидывает меня приемчиком, который называется «японские ножницы». Мы оба летим на пол. Гитаристы, продолжившие было играть, резко умолкают. Падая, вижу спешащего к нам Перьеру.

Едва поднимаюсь на ноги, как «маменькин сынок» опять лупит меня и бросает на пол. Снова встаю. Вид у меня уже не такой вальяжный.

Стою и нарочно покачиваюсь. Пусть видят, что я перебрал. Потом икаю, чтобы ни у кого не оставалось сомнений.

Перьера стоит напротив и улыбается:

– Сеньор, я очень сожалею, что у вас возник конфликт с моим персоналом. Прошу вас больше этого не делать. Если вам досталось, примите мое искреннее сочувствие.

Он начинает смахивать пыль с моего пиджака.

«Маменькин сынок» вернулся за столик к своей партнерше. Смотрю на парня.

– Пожалуйста, сеньор, не вздумайте продолжить ссору, – говорит Перьера. – Неприятности нам ни к чему.

Плюхаюсь на стул.

– Пожалуй, вы правы, – говорю управляющему. – Видно, я перебрал еще до приезда сюда, и этот танцор был прав, врезав мне по роже. Выходит, внешность обманчива и он совсем не маменькин сынок.

Перьера улыбается.

– Исполните мою просьбу. Подойдите к этому парню – не знаю, как его звать, – и скажите ему, что я дико извиняюсь за случившееся и прошу выпить со мной, чтобы между нами не осталось никакой вражды.

Встаю и ковыляю к окнам. Вижу в углу свободный столик и сажусь туда. Перьера выполняет мою просьбу. Вижу, как он что-то говорит «маменькиному сынку», после чего тот обращается к своей полненькой партнерше и идет к моему столику. Останавливается и снова дважды мне подмигивает.

– Слушай, дружище, – учтиво и намеренно громко говорю я. – Сознаю всю опрометчивость сказанного тебе. Если считать тебя маменькиным сынком, тогда я – Исландия. Садись и давай выпьем в знак примирения.

В момент рукопожатия он что-то вкладывает в мою ладонь. Я окликаю официанта и прошу принести виски и бокалы. На меня перестали обращать внимание. Спектакль оказался слишком коротким. Разлив виски по стаканам, закуриваю сигарету и принимаюсь мотать головой и улыбаться, словно веду непринужденный разговор.

Опустив руку под стол, разжимаю пальцы. Это его жетон агента ФБР. Возвращаю жетон парню.

– О’кей, Сейджерс, – говорю я, продолжая учтиво улыбаться и громко икать для усыпления бдительности окружающих. – Что сумел узнать?

Он достает сигарету и делает вид, что зажигалка плохо высекает огонь. Пока длится процесс закуривания, он торопливо начинает говорить, улыбаясь и жестикулируя, показывая залу, что мы помирились и теперь дружески болтаем.

– Узнал-то я много, но ничего по существу. Приехал в Палм-Спрингс, толкался в поисках работы. Говорил, что пытался найти что-нибудь в заведениях на побережье, но там не повезло. Познакомился с одной пожилой дамой. Она взяла меня в свой отель «Миранда-Хаус», однако у нее я не задержался. Мне нужно было попасть сюда, и я сделал так, чтобы она меня уволила. А здесь других работ не было. Только эти пошлые танцульки со скучающими дамочками.

Это местечко – злачный рай. Здесь вы запросто лишитесь последней зубочистки. Наверху у них что-то вроде игорного салона. Там просаживают такие суммы, что Федеральный резервный банк кажется жалким десятицентовым магазинчиком, а рулетка и вовсе плутовская. Был случай: один парень выиграл приличную сумму. Так крупье удар хватил. Парень, что сидит в углу, – у него еще усы закручены – главный по «понюшкам». Он три года дурачил отдел нью-йоркской полиции по борьбе с наркотиками, да настолько ловко, что ему впору делать на спине наколку с надписью: «Ничего не знаю о торговле наркотой». Большинство посетителей того же поля ягоды, но не все. Есть обычные местные мальчики при деньгах, охочие до женских округлостей. А есть такие, кому смело можно впаять от десяти лет до полувека. Дамочки – пестрая смесь. Кто-то здесь работает, про остальных не знаю. Сюда стекаются цыпочки с самыми разными наклонностями.

Сейджер отставляет бутылку.

– Ваша легенда какая? – спрашивает он.

– Всем заливаю, что приехал из мексиканской Магдалены. Якобы твой дальний родственник оставил тебе наследство, а я взялся разыскать тебя и сообщить эту новость. У тебя появляется повод отправиться за наследством. Я поболтаюсь здесь недельку и тоже свалю, если не будет сюрпризов. Кстати… где интересующая нас дамочка?

– Неподалеку, – отвечает Сейджер. – Знаете, Коушен, она не перестает меня удивлять. Если она владелица этого места, тогда я пароходный кочегар. Перьера, он вроде как управляющий, а ведет себя с ней так, словно она пыль на дороге. Но дамочка разыгрывает из себя хозяйку, да и выглядит так, словно может голову змее откусить. Она постоянно на взводе. Любит шик. Наряды у нее дорогущие. Однако настоящий хозяин здесь Перьера.

– Она живет на асьенде? – спрашиваю я.

– Не-а. Она живет на небольшом ранчо. Это сразу за перекрестком, в сторону Драй-Лейк. Там она и обитает. Отсюда около десяти миль. Я туда наведывался. Обычно там никого. Только уборщица иногда приходит. Бывает, ранчо вообще пустует.

– О’кей. А теперь слушай. Через пару минут я покину этот змеюшник и навещу ранчо. Если внутри никого, может, загляну туда. Когда уеду, можешь растрезвонить про своего родственничка из Ариспе, оставившего тебе наследство. Дескать, теперь ты двинешь в Мексику за денежками, а потому здесь берешь расчет. Завтра утром и уедешь. Двигай в Палм-Спрингс и везде болтай, что собираешься в Мексику. Встретишься с начальником местной полиции и передашь мою просьбу не соваться на «Альтмиру», пока я здесь пасусь. И пусть скажет управляющему банком, чтобы помалкивал о фальшивой облигации. Потом выезжай в сторону мексиканской границы. Когда отъедешь подальше, меняй направление и двигай в сторону Юмы[6]. Машину оставишь там и ближайшим самолетом вылетишь в Вашингтон. Сообщишь, что я уже здесь и вплотную занимаюсь этим делом. Понял?

– Понял, – отвечает Сейджер. – Но если честно, Лемми, не нравится мне это. Чую, кто-то здесь догадывается, что прежде я не снимался в массовках и не работал платным танцором. Есть у них подозрения на мой счет.

– Ну и что? Пусть себе подозревают. У тебя же не болит голова от их подозрений. Пока, Сейджерс.

Мы снова пьем и якобы болтаем. Через некоторое время разыгрываю шумное прощание, долго тряся его руку. Затем прошу счет за выпитое и съеденное, расплачиваюсь, желаю «буэнос ночес»[7] Перьере, торчащему у входа и улыбающемуся так, словно он в раю. Покидаю асьенду, забираюсь в машину и уезжаю.

Еду до перекрестка и сворачиваю на главное шоссе, тянущееся через пустыню. Жара не спадает даже ночью. Прибавляю газу, и довольно скоро в поле зрения появляется ранчо. Обычное, ничего особенного. Подъезжаю, останавливаюсь за юккой, выхожу и осматриваюсь. Света в окнах нет. Похоже, ранчо пустует. Обхожу его. С задней стороны то же самое. Ранчо обнесено проволочной изгородью, держащейся на столбах. Вхожу через калитку и иду к веранде в задней части дома. Стучу в дверь. Ответа нет.

Дверь, естественно, заперта. Решаю нанести визит без приглашения. Достаю «волшебную штучку», которую постоянно ношу с собой, и минуты две ковыряюсь в замке. Навыки у меня не хуже, чем у профессионального взломщика, поэтому замок поддается, и я оказываюсь на ранчо.

Достаю электрический фонарик. Я попал в недурно обставленную переднюю. Оттуда к парадной двери тянется коридор с дверями по бокам. В конце коридора, справа, лестница на второй этаж. Возможно, то, что меня интересует, находится где-то в спальне. На цыпочках поднимаюсь по лестнице, крадусь по верхнему коридору в поисках спальни хозяйки.

Здесь четыре комнаты. Одна, похоже, для прислуги. Во второй устроен склад разного хлама. Напротив еще пара комнат. Одна из них может принадлежать кому угодно и ничем не привлекает моего внимания. Подергав последнюю дверь, обнаруживаю, что она заперта. Вероятно, это и есть нужная мне комната.

Осматриваю замок. Пожалуй, мой «хитрый ключик» и здесь подойдет. Так оно и есть. Дверь открывается мгновенно. Вхожу и по запаху сразу чувствую: я попал туда, куда нужно. В комнате пахнет духами. Великолепный запах. Гвоздика. Мне всегда нравился ее аромат.

Плотно зашториваю окна и только потом включаю фонарик.

Я не ошибся: это комната женщины. На спинку кресла небрежно брошена накидка, а вдоль стены выстроилась рядами модная и дорогая обувь. Сомневаюсь, чтобы вы видели такую. Ребята, зрелище стоящее. Тут и кожаные туфельки на высоком каблуке, и туфли для вечерних приемов – сплошной атлас и крепдешин. С ними соседствуют начищенные коричневые сапожки для прогулок, сапоги для верховой езды и сатиновые домашние тапочки с открытой пяткой в розовом цвете, при взгляде на которые холостяку захочется оказаться в одной постели с их обладательницей. Говорю вам, обувь у этой дамочки – что надо. Сразу понимаешь: вкусом она не обделена. Если у нее и гардероб такой, не удивлюсь, узнав, что она постоянно привлекает к себе мужское внимание.

Верчу головой по сторонам. Где же эта умная особа прячет свои бумаги, да так, чтобы их не нашли? Естественно, если кто-то вздумает их искать. Одно из двух: либо она постоянно носит их с собой, либо хранит в таком месте, заглянуть в которое ни один смышленый парень не додумается.

В углу вижу столик, а на столике – груду книг. Беру самую верхнюю, начинаю листать. Обыкновенная книга. Затем беру вторую. Тоже ничего необычного. Добираюсь до четвертой – сборника поэзии в кожаном переплете. Предчувствие меня не обмануло! Кто-то вырезал нишу толщиной с полсотни страниц и засунул туда пачку писем. Вытаскиваю их, бросаю взгляд на первый конверт и улыбаюсь во весь рот. Письмо адресовано Грэнворту Эймсу в апартаменты «Кларибель», находящиеся в Нью-Йорке.

Похоже, я поймал Генриетту на горячем. Письма убираю в карман, книги кладу на место. Покидаю спальню дамочки, защелкиваю замок и спускаюсь вниз. По привычке оглядываюсь, не следит ли кто. Никого. Я здесь один.

Выхожу тем же путем. Замок на задней двери тоже защелкивается, а потому следов моего визита не останется. Сажусь в машину, намереваясь ехать прямиком в Палм-Спрингс, но спустя мили три решаю еще раз заглянуть на асьенду «Альтмира» и проверить, как там все крутится-вертится.

Через пятнадцать минут я уже там.

Неоновая вывеска погашена. Внутри темно. Правда, из щелки между ставнями на окне второго этажа пробивается свет.

Дергаю входную дверь. Заперта. Вспоминаю о широких окнах с проволочными сетками. Подхожу к ним. Окна тоже заперты, но с ними возни меньше, чем с дверями, и вскоре я открываю окно и проникаю внутрь.

Луна стоит высоко в небе. Над барной стойкой есть окошко, и лунный свет оттуда разливается по поверхности стойки.

Закрываю окно, впустившее меня, и крадусь по полу. Почему крадусь, а не иду нормальным шагом – сам не знаю. Странно, что заведение закрылось столь быстро. Когда я отсюда уходил, казалось, посетители настроены веселиться до рассвета.

Подхожу к эстраде музыкантов и осматриваюсь. Отсюда мне видна лестница, ведущая на галерею. Лунный свет падает на нижние ступеньки. Там что-то блестит. Нагибаюсь, поднимаю. Это серебряный шнурок, украшавший шелковую рубашку Сейджерса. К шнурку прилип кусочек шелковой ткани. Такое ощущение, что его отрывали с мясом.

Шнурок я рассматривал при свете фонарика. Гашу фонарик и снова оглядываюсь по сторонам. Никаких звуков. Нет, наверх я сейчас не пойду. Тихо иду вдоль стен, дергая ручки дверей. Двери здесь повсюду, я пропускаю лишь те, что ведут из здания, поскольку за ними ничего нет и быть не может.

Перелезаю через барную стойку. Там тоже есть дверь. Возможно, она выводит на другую лестницу, соединяющуюся с галереей. Дверь заперта. «Волшебный ключик» отпирает и ее. Попадаю в кладовую. Снова включаю фонарик. Кладовая – квадратное помещение, длина стен не превышает пятнадцати футов. Она плотно заставлена ящиками с винами и виски. Пол завален пустыми бутылками. Помимо ящиков, вижу два больших ледника.

Подхожу к первому, распахиваю дверцу. Внутри навалено мешков. Во втором леднике обнаруживаю труп Сейджерса. Его тоже запихнули в мешок, согнув тело, насколько это оказалось возможно. Пуль он схлопотал немало. Похоже, решил свалить, не дожидаясь утра. Сейджерса засекли, дважды выстрелили по ногам, три раза в живот, с близкого расстояния. На рубашке видны следы от пороховых ожогов. Кто-то сорвал серебряный шнурок и разодрал ему рубашку.

Возвращаю труп в ледник и захлопываю дверцу. Выбираюсь из кладовой, запираю дверь и наливаю себе приличную порцию. Опрокинув ее, ухожу тем же путем.

Сажусь в машину и еду в Палм-Спрингс.

Ночь жаркая, душная, но Сейджерсу сейчас прохладно.

Глава 2

Сведения выплывают наружу

Итак, у меня есть письма.

Когда до Палм-Спрингс остается миль десять, сбрасываю скорость. Закуриваю сигарету и начинаю соображать. Расклад такой: мне сейчас невыгодно поднимать шухер из-за ухлопанного Сейджерса. Если я это сделаю, то сам себе подгажу и во всей этой истории с фальшивыми ценными бумагами не продвинусь ни на шаг.

Кто бы ни хлопнул Сейджерса, он явно подсуетится и еще до рассвета где-нибудь закопает труп. Замести следы проще простого. Если Сейджерс толкнул им предложенную мною легенду насчет дальнего родственника из Ариспе, оставившего ему наследство, все решат, что он уехал в Мексику. Может, иные дамочки и посетуют, что им теперь не с кем танцевать, но вряд ли кто-то будет всерьез горевать об исчезновении платного партнера. Похоже, теперь мне самому придется побеседовать с начальником местной полиции, рассказать об убийстве Сейджерса и попросить не соваться на асьенду, пока я сам разнюхиваю делишки в том змеюшнике.

Достигнув главной улицы, останавливаюсь у ближайшего фонаря, достаю письма и начинаю читать. Их всего три, написаны прекрасным почерком, с равными пробелами между словами. Читать такой почерк не только легко, но и приятно.

Первое письмо отправлено из отеля города Хартфорда в штате Коннектикут, датировано 3 января.

Дорогой Грэнворт!

Ты всегда считал меня дурой, и я не особо против этого возражала, однако сейчас требую от тебя вполне определенных сведений.

Твои увиливания и отговорки в течение последних двух месяцев подтверждают мои подозрения. Почему бы тебе не поделиться своими намерениями? Или ты настолько эгоистичен, что готов воспользоваться всеми преимуществами своего реноме, сложившегося в обществе? Все считают, что ты наслаждаешься счастливой семейной жизнью и тебе незачем искать утех на стороне. Однако твоя любовная связь с этой женщиной продолжается.

В прошлый раз, когда ты отрицал вашу связь, я тебе поверила. Но в свете событий последних двух дней и после письма, полученного мною от человека, находящегося в курсе твоих отношений, вывод напрашивается сам собой: ты уже давно дурачишь меня и других.

При всем моем добром отношении к тебе заявляю со всей искренностью: с меня хватит. Определись со своими предпочтениями, прими решение и как можно скорее сообщи мне. Я приеду и выслушаю его.

Генриетта

Второе письмо отправлено из того же отеля, через пять дней.

Грэнворт!

Получила твое письмо и не верю ни единому слову. Лгун ты весьма никудышный. Я найду способ добиться удовлетворения. А если я его не получу, приготовься к неприятностям, которые я тебе устрою.

Генриетта

Третье письмо совсем короткое и послано 12 января, через четыре дня после второго, уже из Нью-Йорка.

Грэнворт!

Нам нужно увидеться этим же вечером. Ты вынуждаешь меня на крайние меры!

Генриетта

Убираю письма в карман и закуриваю новую сигарету. Эти письма – наглядное подтверждение известного утверждения, что события не всегда таковы, какими кажутся. Вплоть до недавнего времени никто не сомневался, что, когда Грэнворт Эймс простился с жизнью, Генриетта Эймс находилась в Хартфорде. Однако третье письмо доказывает обратное. В день гибели мужа Генриетта находилась в Нью-Йорке, требовала встречи с ним и угрожала крайними мерами.

Вполне понятно, почему Генриетта так стремилась заполучить свои письма обратно. Но зачем она оставила их у себя? Почему не сожгла? Ну не дура ли? Если она начнет кочевряжиться и юлить, эти письма заставят ее говорить по существу. Получается, Генриетта вовсе не такая уж милая дамочка, за какую пытается себя выдавать. В моей голове роятся идеи насчет того, как вести себя с ней.

Достаю записную книжку и нахожу адрес начальника местной полиции. Фамилия этого парня Меттс. Он живет почти рядом с местом, где я остановился. Вряд ли ему понравится мой ночной визит, но я давно убедился, что полицейским вообще ничего не нравится и время тут ни при чем.

Подъезжаю к его дому, останавливаюсь. Жму кнопку звонка. Минут через пять он сам открывает дверь.

– Вы Меттс? – спрашиваю я.

Он отвечает утвердительно и в свою очередь спрашивает, что мне нужно. Показываю ему свой жетон.

Он улыбается:

– Входите. Слышал о вас. Мне сообщали из канцелярии губернатора, что этим делом, скорее всего, будете заниматься вы. Насколько понимаю, вы приехали из-за фальшивых именных облигаций.

– В точку.

Меттс проводит меня в симпатичную гостиную на первом этаже, усаживает в кресло и наливает порцию отличного бурбона. Потом садится напротив и ждет. У него худощавое смышленое лицо и большой нос. Мне почему-то кажется, что мы с ним сработаемся.

– Вот что, начальник, – говорю я, переходя на «ты». – Не хочу тебе докучать, поскольку у местной полиции и без меня забот хватает. Поверь, я сам хочу как можно быстрее распутать это дело и свалить. От тебя мне требуется сотрудничество, и больше ничего. Помощь в разгребании этого дерьма. Когда всплыла история с фальшивыми облигациями, мне поручили разобраться. Я попросил себе помощника, и мне из Лос-Анджелесского отделения нашего Бюро прислали парня по фамилии Сейджерс. Он внедрился в круг управляющих асьендой «Альтмира», выдавая себя за платного танцевального партнера.

Несколько часов назад я заявился туда, встретился с ним и предложил ему легенду, позволяющую убраться с асьенды, не вызвав подозрений. Легенда такая: якобы у него умер дальний родственник и оставил ему наследство. Кто-то пронюхал, что никакой он не танцор, а федерал. Я уехал с асьенды, но менее чем через пару часов вернулся и обнаружил труп Сейджерса в леднике. В парня всадили пять пуль. Труп по-прежнему там. Я делаю официальное заявление, поскольку это твой округ. Однако мне нужно, чтобы ты не торопился с расследованием этого преступления. Я предложу моему вашингтонскому начальству занести имя Сейджерса на мемориальную скрижаль в нашей штаб-квартире, и на этом пока остановимся. Если твои люди начнут толкаться вокруг асьенды и выяснять обстоятельства убийства, мне это спутает все карты. Понял?

Меттс кивает.

– Я вижу в этом здравый смысл, – говорит он. – Меня это устраивает. Я оформлю официальное заявление об убийстве Сейджерса, мы положим бумажку в папочку и не дадим ей хода, пока ты не скажешь, что пора.

– Отлично, начальник. Теперь вот еще что. Кто послал в Вашингтон сведения о фальшивой долларовой именной облигации? Ты? Откуда ты об этом знаешь? От управляющего банком? Как все произошло?

Меттс наливает себе порцию бурбона.

– Дело было так. Я действительно узнал об этом от управляющего банком. Когда эта дамочка Эймс появилась в нашем городе, она открыла в банке расчетный счет. Управляющий, он мой давний друг, сообщил, что она положила на счет две тысячи долларов. Потом снимала денежки со счета, пока там не осталось всего десять долларов. Тогда дамочка приходит в банк, выкладывает служащему пятитысячную именную облигацию и просит зачислить эту сумму на ее счет.

Выглядит облигация как положено, не подкопаешься. У служащего никаких подозрений. Только через час, когда облигация попадает к управляющему, тот распознаёт фальшивку.

Он звонит миссис Эймс и сообщает, что облигация фальшивая. Она слегка удивляется, не придает этому особого значения и быстро вешает трубку. На следующий день управляющий шлет ей письмо и настоятельно приглашает появиться в банке.

Дамочка появляется. Управляющий говорит ей, что дело куда серьезнее, чем ей кажется. Он обязан сообщить властям о предъявленной к оплате фальшивой облигации, и потому убедительно просит миссис Эймс рассказать, каким образом эта фальшивка попала к ней. Она сообщает, что облигация входила в пакет, полученный ею от мужа. Общая стоимость пакета – двести тысяч долларов. Туда входят именные долларовые облигации, которые ее муж купил в Нью-Йорке за настоящие деньги и вручил ей.

Управляющий интересуется, где именно ее муж покупал облигации, и узнаёт, что в банке. Он изумлен, поскольку банки не торгуют фальшивыми облигациями. Тогда дамочка меняет формулировку: «Возможно, он купил их в банке». И тут же добавляет, что больше ей ничего не известно. Она встает и собирается уходить, но управляющий спрашивает, как связаться с ее мужем, поскольку найдутся желающие порасспросить этого джентльмена.

Тогда дамочка оборачивается, улыбается одними губками и заявляет, что такое едва ли возможно, поскольку в самом начале года, точнее, двенадцатого января ее муж покончил с собой в Нью-Йорке. Естественно, управляющий малость опешил, но рассказал миссис Эймс о щекотливом положении, в которое она попала. Попытка сбыта фальшивых ценных бумаг является уголовно наказуемым преступлением, а потому управляющий советует ей принести весь пакет для тщательного осмотра банковскими служащими.

Она уезжает и возвращается с пакетом на сумму сто девяносто пять тысяч долларов в именных долларовых облигациях. У них разная деноминация: пятьдесят тысяч, двадцать тысяч, десять тысяч, пять тысяч и тысяча долларов. К каждой прилагается обычный подпроцентный купон.

Дамочка уезжает, пакет остается в банке, а Крат, это фамилия управляющего, звонит мне и просит подойти. Осматриваю все облигации и убеждаюсь: фальшивка, но сделанная настолько мастерски, что нужно долго всматриваться, чтобы это понять.

Вот такая история. В тот же день я уведомляю власти, они сообщают в Вашингтон, а ты получаешь задание разобраться. Что ты намерен предпринять? Думаешь, дамочка тоже участвует в игре? Может, это они с мужем сварганили фальшивки, а потом он свел счеты с жизнью?

– Сам бы хотел знать, начальник, с чего начинать, – признаюсь я. – Пока не представляю, с какой стороны подступиться. Мне уже попадались дела о фальшивых деньгах, но с таким сталкиваюсь впервые. Пока я не взялся за него, ей могло казаться, что это какое-то недоразумение. Однако тут куда сложнее.

– Но ведь интересное дельце, правда? – спрашивает Меттс.

– Еще какое! В таких делах все оказывается не таким, каким видится вначале. Могут вылезать разные неожиданности. Вот как мне это представляется.

Этот Грэнворт Эймс шесть лет прожил в браке с Генриеттой. Он биржевой игрок. Иногда ему крупно везет, а иногда он с трудом наскребает денег, чтобы заплатить за жилье. Но супружеская пара ведет вполне роскошную жизнь. Нью-йоркские апартаменты «Кларибель» не из дешевых. Муж и жена тратят деньги направо и налево, создавая видимость финансового благополучия. Посмотреть со стороны – они наслаждаются семейным счастьем. Их квартирка – уютное гнездышко. Словом, смотри и тихо завидуй.

В конце прошлого года Эймс получает от кого-то конфиденциальные сведения и на их основании ведет дальнейшую игру. Он влезает в крупную сделку, успешно завершает ее и получает четверть миллиона прибыли. Словом, парень теперь при деньгах.

Похоже, затем он начинает шевелить мозгами на тему того, как быть дальше. Ему надоели эти биржевые взлеты и падения, он решает проявить благоразумие и часть полученных денег отложить на черный день. Пятьдесят тысяч он кладет на свой счет в банке, а на остальные двести покупает именные долларовые облигации. Облигации он везет к себе в контору, кладет в конверт, запечатывает, потом звонит своему адвокату и просит официально перевести эти облигации на имя Генриетты Эймс. Он рассуждает так: если деньги будут принадлежать ей, с ними ничего не случится, поскольку женщина она рачительная и не позволит долларам утечь сквозь пальцы.

Адвокат несколько шокирован словами Грэнворта, но рад, что парень внял здравому смыслу. Он оформляет договор дарения на имя миссис Эймс, заверяет у нотариуса и передает Генриетте. В тот момент это были настоящие облигации, а не фальшивка.

Грэнворт доволен. Он чувствует себя на гребне успеха. А как может быть иначе? У него красавица-жена. Мне рассказывали, что эта Генриетта – просто загляденье. Так вот, красавица-жена и пятьдесят тысяч долларов в банке. Он никому не должен. Словом, живи и радуйся.

Похоже, Грэнвот и впрямь взялся за ум. Парень решает купить дополнительную страховку. К тому времени он уже был застрахован во Второй национальной корпорации, но той суммы ему мало. Он хочет увеличить ежегодный взнос до тридцати тысяч долларов. Страховая компания отправляет его на медицинское обследование. Его здоровье в полном порядке. Тогда ему выдают новый полис, но с одной оговоркой.

За два года до этого Грэнворт Эймс пытался покончить с собой, прыгнув в Ист-Ривер. Тогда у него была в жизни черная полоса. Но попытка не удалась – его спас полицейский.

Страховая компания учла тот инцидент и выставила дополнительное условие: в случае еще одной попытки самоубийства его страховой полис, равно как и договор, будут аннулированы, поскольку самоубийство не считается смертью в результате несчастного случая.

Запомним это и пойдем дальше. Пока у Эймса все идет о’кей, он продолжает играть на бирже и зарабатывать. Двенадцатого января нынешнего года он проворачивает очередную небольшую сделку, которая приносит ему двенадцать тысяч. На его банковском счету лежит сорок тысяч. Долгов у него нет, зато есть очаровательная жена, владеющая облигациями на сумму двести тысяч. Медицинское обследование, проведенное несколько месяцев назад, показало, что он здоров как бык. Казалось бы, живи и радуйся. А что делает Эймс? Он кончает с собой, на сей раз успешно. Ты что-нибудь понимаешь?

Вечером двенадцатого января Эймс задержался на работе вместе со своим секретарем Бёрделлом. Его жена находится в Хартфорде. С работы Эймс собирался поехать на встречу с друзьями. По словам Бёрделла, он был чем-то взволнован.

Около восьми часов Эймс заканчивает работу, звонит в гараж и просит подогнать его машину. Он выпивает большую порцию виски, прощается с Бёрделлом и уходит. По словам секретаря, босс выглядел довольно странно.

Обычно Эймс ездил на большом серо-голубом «кадиллаке». Такую машинку раз увидишь – не забудешь. В десять минут десятого ночной сторож замечает Эймса на пристани. Машина Грэнворта направлялась в сторону Коттонс-Уорф, что совсем рядом. На глазах у сторожа машина ударилась о деревянную сваю, отскочила и упала в Ист-Ривер.

Утром «кадиллак» с телом Эймса вытащили из воды. Грэнворт сильно покалечился. Труп отвезли в морг. Позвонили в контору, Бёрделл приехал и опознал труп. В кармане погибшего нашли бумажник с предсмертной запиской. Эймс писал, что с его головой творится нечто странное и уход из жизни видится ему наилучшим решением. Далее он заверял жену в своей горячей любви и сожалел, что их семейное счастье будет вот так оборвано.

Все это фигурировало на дознании. Жену вызвали телеграммой. Новость ее подкосила. Эймса похоронили.

Секретарь взял на себя приведение дел в порядок. Генриетта решила сменить обстановку и отдохнуть на асьенде «Альтмира», которую Грэнворт купил пару лет назад. С тех пор делами там заправляет тот самый Перьера. Генриетта уезжает. Нью-йоркскую контору она передала Бёрделлу, поскольку однажды Грэнворт высказал такое пожелание.

Итак, дамочка приезжает сюда и привозит с собой около пяти тысяч долларов наличными. Эту сумму ей выдали в банке мужа, когда она вступила в права наследства. Помимо наличных, она привезла с собой именные облигации на сумму двести тысяч «зеленых». А дальше было так, как ты рассказал. Нашу штаб-квартиру в Вашингтоне уведомили о попытке сбыть фальшивую облигацию на сумму в пять тысяч долларов и еще о нескольких таких же фальшивых облигациях. Так я получил это задание.

Прежде чем приехать сюда, я ознакомился со стенографическим отчетом по дознанию, откуда и узнал, как все обстояло. Потом встретился с Бёрделлом. Тот подтвердил все слово в слово. Назвал Генриетту образцовой женой и добавил, что прижимистый трус вроде Грэнворта не стоил такой красавицы, как она.

А пока я собирал сведения, мне подумалось: будет неплохо, если кто-то присмотрит за дамочкой. Поэтому к работе подключили Сейджерса. Он получил распоряжение приехать сюда, найти какую-нибудь работу на асьенде и докладывать нам о развитии ситуации. Ночью, когда мы виделись, он передал мне все, что успел узнать. Прямо скажу, негусто. Что ты обо всем этом думаешь?

Меттс чешет в затылке.

– Чертовски забавно! – восклицает он. – Такое ощущение, будто кто-то стырил у дамочки настоящие облигации и подложил фальшивку.

– Может, так, а может, и нет. Ты, начальник, мне вот что скажи. Когда управляющий Крат обнаружил, что первая облигация, принесенная Генриеттой Эймс, фальшивая, кроме тебя, он рассказал об этом кому-нибудь еще?

– Никому, – быстро отвечает Меттс. – Он правила знает. Как только понял, что дамочка принесла липу, сразу велел персоналу держать рот на замке и не болтать. Такие вещи расследуются на федеральном уровне, и чем меньше народу об этом знает, тем лучше. Естественно, и сам я молчал. Смекнул, что федералы быстренько пришлют своего агента, и помалкивал. – Он как-то странно смотрит на меня и вдруг спрашивает: – Ты же не думаешь…

У парня даже голос изменился. Стал похож на рычание.

– Я ничего не думаю. А тебе сейчас выдам еще порцию сведений. Задание разобраться с фальшивыми облигациями я получил десять дней назад. Я тогда находился в Аллентауне, штат Пенсильвания. Сразу рванул оттуда в Нью-Йорк, остановился в отеле на Тридцатой улице, как и обычно. На второй день я получаю письмо без подписи. Кто-то советует мне не прохлаждаться в Нью-Йорке, а поскорее ехать в Палм-Спрингс и пошуровать в доме, где живет миссис Эймс. Возможно, я там найду интересные письма.

Можно сказать, мне повезло. Не далее как этой ночью Сейджерс рассказал, где ее жилище, и я поехал туда с асьенды. Дом пустовал, я пробрался внутрь и действительно нашел письма. Они были спрятаны в книге с вырезанными страницами. Поди, знаешь этот старый трюк? Так вот, начальник: письма показывают, что отношения между Грэнвортом и Генриеттой отнюдь не были идеальными, как думали окружающие. Более того, из последнего письма я узнал, что в день его самоубийства Генриетта была совсем не в Коннектикуте, а в Нью-Йорке. Она приехала, чтобы выяснить с ним отношения. Как тебе такой поворот?

Меттс даже присвистнул.

– Вот это да, – бормочет он, подливая мне бурбона. – Может, и с самоубийством что-нибудь нечисто. Вдруг Генриетта сама его убила? Дамочки иногда способны на такое.

– Скажешь тоже, – усмехаюсь я. – И за что ей убивать мужа? Может, за то, что двести тысяч в долларовых облигациях оказались фальшивыми? Конечно, это серьезный мотив. Но если она знала, что облигации фальшивые… она же не настолько глупа, чтобы идти в банк и пытаться обналичить фальшивку. – Качаю головой и добавляю: – Такая версия не по мне. Как-то неправдоподобно.

Меттс улыбается.

– Дамочки – забавные существа, – говорит он. – Они допускают глупейшие ляпы. Даже самые умные и сообразительные прокалываются.

Я глотаю бурбон.

– Не то слово. Знаю я их. Дамочкам плевать на последствия. Если что втемяшилось им в голову, прут до конца.

– Да, – соглашается Меттс. – Так что ты теперь собираешься делать?

– Вот что, начальник, – говорю я и улыбаюсь. – Лучше я расскажу тебе о том, чего делать не собираюсь. Не собираюсь на каждом углу размахивать своим жетоном и кричать, что я спецагент ФБР. Остановлюсь в отеле «Миранда-Хаус» и буду придерживаться легенды, что приехал сюда из мексиканской Магдалены, чтобы сообщить Сейджерсу о свалившемся на него наследстве, а заодно немного отдохнуть.

Вечером я отправлюсь на «Альтмиру». Хочу подобраться поближе к тамошним парням. Если они играют в фараон, я присоединюсь. Познакомлюсь с Генриеттой и буду мозолить ей глаза, пока не узнаю, что за игру ведет эта дамочка. Может, мошенница высшего класса, а может, заурядная обманщица, каких полным-полно.

Еще мне надо выяснить, кто ухлопал Сейджерса и за что. И собрать более или менее весомые сведения насчет фальшивых облигаций, поскольку то, что я знаю о них сейчас, – зыбко и хлипко.

– Понятно, – отвечает Меттс. – Я так понимаю, тебе нужно, чтобы мы с ребятами не встревали и вообще не совались на асьенду?

– Ты абсолютно прав. Слушай, а это действительно настолько злачное место, как о нем говорят?

Начальник полиции пожимает плечами:

– Одно из них. Нас постоянно забрасывают жалобами те, кто потерял там свои денежки. Азартные игры запрещены законом, и мы время от времени наведываемся туда. А что толку? Детские забавы. Какой смысл пытаться удержать людей от игры в фараон и рулетку, если они надеются сорвать жирный куш? Если они так устроены? Десять месяцев назад неподалеку от асьенды нашли парня. Его отвалтузили так, что физиономия стала похожа на карту Европы. Когда наши появились, он был уже мертв. Многие говорили, что с ним расправились из-за крупного выигрыша. Я перепробовал все способы, чтобы открыть дело, и все бесполезно. У меня не было никаких доказательств.

– Понятно, начальник. – Я встаю и на прощание пожимаю ему руку. – Думаю, вряд ли мы еще встретимся. Нас не должны видеть вместе. Если ты мне понадобишься, я позвоню. Если я тебе понадоблюсь, обращайся в «Миранда-Хаус». Я запишусь там под именем Селби Фрейма из Магдалены.

Ухожу от него, сажусь в машину и еду в отель «Миранда-Хаус». Получив номер, заказываю кофе и снова читаю эти три письма. И снова обнаруживаю нестыковку.

В общем-то, мелочь, но она не дает мне покоя. Я бы очень хотел знать, кто послал мне анонимное письмо, сообщив, что в логове Генриетты я найду эти письма. Мне надо выяснить, кто он. Я догадываюсь, но мне нужны подтверждения. Единственным человеком, причастным к этой истории и знавшим, что я остановлюсь в отеле на Тридцатой улице, мог быть Лэнгдон Бёрделл – секретарь Грэнворта Эймса. Чувствую, очень скоро я всерьез поговорю с этим парнем.

Но даже если это был он, откуда ему знать, что письма находятся на ранчо? И как он узнал, что Генриетта забрала их с собой?

Я постоянно убеждаюсь: что-то вынюхивать и выуживать – а этим мы и занимаемся – работенка не из легких. Да и вообще труд федералов нелегок. А я с подозрительной легкостью нашел эти письма. Возможно, кому-то требовалось, чтобы я их нашел.

Заваливаюсь в кровать. Я вам уже говорил, что крепко верю в пользу сна. Если бы крутые парни и красивые дамочки побольше спали и не шлялись по сомнительным местам, у федералов оставалось бы время полакомиться булочками с кремом.

Мысленно представляю, как выглядит эта Генриетта. Говорят, цыпочка на все сто. Надеюсь, это правда. Уж если прищучивать дамочку, то ту, на которую приятно посмотреть.

Вот такие дела!

Глава 3

Генриетта

Сплю до полудня, потом торчу в номере. Во второй половине дня иду на телеграф и отправляю шифрованную телеграмму в наше Нью-Йоркское отделение с просьбой прислать мне список прислуги Эймсов и сотрудников его конторы на момент его самоубийства, а также нынешние адреса этих людей, если их удастся найти.

Есть у меня догадка насчет самоубийства Эймса. Что-то тут не так. Если я смогу раскопать, как все было на самом деле, мне это поможет в остальном. Значит, надо браться за раскопки.

Я вам сейчас назову основное различие между событиями, о которых вы читаете в детективных романах, и теми, что происходят в реальной жизни. Реальные события всегда гораздо страннее и запутаннее книжных. Ни у какого сочинителя не хватит духу написать историю о реальном событии. Да такой истории никто бы и не поверил. В книгах всегда полным-полно улик, оставляемых преступником. Они словно банановая кожура, и сыщику остается лишь поскользнуться на ней.

Что касается меня, я всегда держу нос по ветру и следую своей интуиции. Такая у меня система. Я не верю ничьим рассказам, пока все не проверю. Но и потом я не тороплюсь им верить.

Вот первая загвоздка. Нью-йоркский коронер, проводивший вскрытие, заявил, что Грэнворт Эймс покончил жизнь самоубийством, и ни я, ни кто-то еще не вправе оспаривать его выводы, пока не появятся конкретные данные по фальшивым облигациям. Вы понимаете: я – федеральный агент и не мне соваться в дела полиции или пытаться доказывать, что они ошиблись… пока у меня не возникнет такая потребность.

И тем не менее я все-таки суну нос, поскольку подмену настоящих именных облигаций можно провернуть по-разному. Скажем, настоящие облигации могли быть заменены фальшивыми еще до того, как Грэнворт решил записать их на имя жены. То есть Генриетта уже получила фальшивку. Это могло быть сделано без ведома Грэнворта, или, наоборот, он знал о подмене, хотя непонятно, зачем ему понадобилось делать такой финт.

Еще вариант: Генриетта могла сварганить фальшивку уже после смерти мужа, считая это наилучшим способом сбыть поддельные облигации. Ведь все знали, что муж передал ей именной пакет. Но даже если и так, не дура же она, чтобы пытаться сбыть фальшивку через банк. Обналичить именную долларовую облигацию можно во многих местах, и незачем начинать с банка.

Допустим, у Генриетты нехватка мозгов и она попыталась перехитрить банк. Все равно остается вопрос: где настоящие облигации, кто их заполучил?

Мне не прогнать докучливую мысль о существовании связи между изготовлением фальшивых ценных бумаг и скандалом, произошедшим между Генриеттой и Грэнвортом из-за любовницы, да еще накануне его самоубийства. И почему Грэнворт покончил с собой именно в день встречи с женой? Есть еще одна закавыка, которую мне никак не понять. По данными нью-йоркской полиции, на дознании присутствовал секретарь Грэнворта Бёрделл и прислуга из апартаментов Эймсов. Все они утверждали, что в момент смерти Грэнворта миссис Эймс находилась в штате Коннектикут, откуда Бёрделл вызвал ее телеграммой, чтобы она поспела на похороны.

Решаю как можно скорее познакомиться с Генриеттой. Возможно, нам удастся потолковать и в этом деле что-то прояснится.

Окно гостиничной спальни выходит на веранду. Сижу там, потягиваю мятный джулеп и думаю о Сейджерсе. Пытаюсь понять причину, заставившую кого-то ухлопать парня. Никто ведь не знал о принадлежности нас с Сейджерсом к одному ведомству. Ссора с потасовкой, разыгранная нами при встрече, была спектаклем. Никто и не догадывался, что во время шумной дружеской болтовни, последовавшей за «примирением», он докладывает мне обстановку на асьенде.

Похоже, кто-то из тамошних заправил подумал, будто Сейджерс знает больше, чем он знал на самом деле. Когда он сообщил, что отправляется за наследством, эти парни решили не дать ему улизнуть. Это случилось внезапно.

Я обнаружил его труп уже в холодильнике, но вполне представляю Сейджерса распластавшимся на лестнице. Его рубашка на животе была пробита в трех местах. Края одного из пулевых отверстий обожжены. Этот выстрел произвели с близкого расстояния, где-то с футов четырех.

Как это могло произойти? Сейджерс находился в какой-то из верхних комнат, выходящих на галерею. Там ему выстрелили в живот. Будучи безоружным, Сейджерс решил спастись бегством, пока в него не всадили еще несколько пуль. Он выскочил на галерею и стал спускаться вниз.

Тогда парень, стрелявший в него, перегнулся через перила и сделал пару выстрелов по ногам. Сейджерс падает. Стрелок подходит к нему и для верности стреляет еще дважды. Этим и объясняется отсутствие пороховых ожогов вокруг двух других пулевых отверстий.

Затем стрелок переступает через тело Сейджерса и останавливается через две или три ступеньки. Он намеревается взвалить труп себе на плечо и дергает за шнурок рубашки убитого, дабы поднять тело. Но шнурок обрывается и падает. Этим объясняется, почему я нашел шнурок на лестнице. Убийца вынужден нагнуться и подхватить тело. Он взваливает мертвеца себе на плечо и несет в кладовую, где запихивает в ледник. Это не прибавляет никаких новых зацепок. Но когда-нибудь я доберусь до стрелка и хорошенько раскрашу ему морду, прежде чем отправить на электрический стул.

Подумав об этом, заваливаюсь на кровать и читаю журнальчик, где публикуются детективные рассказы. Они неплохо отвлекают от порученного мне задания. Когда темнеет и в небе появляются первые звезды, я встаю, надеваю модный смокинг: пиджак из белой саржи и такие же брюки. Вид у меня как у японского императора. Затем съедаю обед и по пути из ресторана останавливаюсь, чтобы переброситься шуткой с девицей за стойкой администратора.

В одиннадцать часов усаживаюсь в машину и по пустынной дороге еду на асьенду «Альтмира». Решаю потолкаться там и посмотреть, не случится ли что-нибудь интересное.

Вечер как на заказ. Изнутри слышны звуки гитары. Огибаю здание. У задней стены вижу коновязь. С полдюжины лошадей лениво перебирают ногами. В гараже около трех десятков машин. Оставляю там свою и вхожу через парадную дверь.

Застаю Перьеру. Он приодет. Судя по гулу голосов, долетающих из зала, посетителей хватает. Перьера спрашивает, не желаю ли я выпить за счет заведения. Я соглашаюсь, и пока пристраиваю шляпу, мне приносят бокал. «За ваше здоровье», – говорю Перьере и почти залпом выпиваю коктейль. Узнаю от него, что после полуночи начнется игра, и если я не прочь присоединиться, то могу подняться на галерею. Дверь справа от лестницы. Отвечаю, что обожаю азартные игры, начиная от игры в кости и далее.

Он смеется, а я прохожу по коридорчику, отодвигаю занавес и оказываюсь в зале.

Так оно и есть. Посетителей сегодня с избытком. Все столики заняты разодетыми парнями. Есть и дамочки. У стойки вижу трех ковбоев: настоящих или ряженых, сказать трудно. На танцевальном пятачке не протолкнуться. С перил галереи свешиваются разноцветные флажки. Стены украшены длинными испанскими шалями и мексиканскими пончо. Говорю вам: место выглядит шикарно. Гитаристы свое дело знают. Сейчас они исполняют чувственное мексиканское танго. Один из них еще и поет. Голос у него такой, что какая-нибудь темпераментная дамочка поспешит в женский монастырь, спасаясь от искушения. Он поет о любви, за которую можно и умереть и которая разбивает женские сердца.

Три столика вокруг оркестрового подиума заняты дамочками и их кавалерами. Дамочки пялятся на певца так, словно он ангел или что-то в этом роде. Когда один из мужчин (все они похожи на деловых людей из Лос-Анджелеса) обращается к своей спутнице с каким-то вопросом, та недовольно отмахивается. Дескать, не мешай слушать. Вот вам наглядный пример женского двуличия. Подобные дамочки выбирают себе в мужья парней побогаче – таких, что будут их баловать дорогими нарядами. А сами завороженно смотрят на какого-нибудь заурядного певца, выступающего в заведении. Иногда им попадает вожжа под хвост, и они сбегают с такими певцами. Потом идиллия кончается, дамочки хватаются за голову и бросаются искать другого богатого лопуха, который возьмет их замуж и будет покупать дорогие платья, а они снова станут пялиться на певцов уже в других заведениях.

Говорю вам, эта асьенда – впечатляющее зрелище. Одно из самых ярких из всего, что я видел. Я уже собираюсь занять один из немногих свободных столиков, как вижу красотку, идущую в мою сторону. Она вышла из левого угла зала, соседствующего с окнами. Природа одарила эту дамочку всем, о чем можно только мечтать! Высокая, гибкая, с изящной фигурой. Лицо – как с обложки журнала. Носик гордо задран, словно она королева. Брюнетка, прическа – высший класс. Словом, есть на что посмотреть.

Но вид у нее суровый. Губы поджаты. Волевой подбородок. Интуиция подсказывает, что это и есть Генриетта.

Оглядываюсь на коридорчик. Перьера по-прежнему там, флиртует с девчонкой-гардеробщицей. Я кивком подзываю его, и он подходит.

– Скажите, Перьера, кто та малышка? – спрашиваю я. – Она только что села за столик, причем одна. Не знал, что в вашем заведении обитают такие красавицы.

Он улыбается во весь рот. Этот Перьера напоминает мне змею. Он еще вчера мне не понравился.

– Сеньор, вам же говорили, что у нас есть все. А эта леди – сеньора Генриетта Эймс.

По испанской привычке он проглатывает звук «г». Получается «Энриетта».

– Быть этого не может, – шучу я, изображая удивление. – Послушайте, Перьера. Если не ошибаюсь, она была замужем за… как его… Грэнвортом Эймсом? Он покончил с собой. Я тогда был в Нью-Йорке. Читал в газетах про его самоубийство.

Перьера кивает и нацепляет на физиономию маску сочувствия к покойному Эймсу. Затем выставляет себя важной шишкой и рассказывает, как эта Генриетта приехала сюда, думая, что «Альтмира» принадлежит Грэнворту. Пришлось Перьере взять на себя неприятную обязанность и сообщить вдове, что асьенда была заложена и закладная оформлена на его имя. Грэнворт не сумел выкупить «Альтмиру» обратно, и теперь асьенда принадлежит ему, Перьере.

Он разводит руками, словно извиняясь.

– Вот так, сеньор. Новость лишь усугубила беды этой несчастной леди. Потом у нас был разговор насчет денег. Сеньора призналась, что их у нее нет. Но мне стало ее жаль. Я позволил ей остаться. Понимаете, сеньор, я человек отзывчивый. Я искренне сочувствую этой бедной женщине. Я даже разрешил ей быть хозяйкой асьенды, пока она не решит, как ей быть дальше.

– Да, – соглашаюсь я. – Вы и в самом деле отзывчивый парень, Перьера. Может, познакомите меня с ней?

Он кивает, но уже через мгновение я говорю, что он может забыть о моей просьбе, поскольку к столику Генриетты подходит другой парень. Рослый и довольно симпатичный. Во всяком случае, его лицо мне нравится. Судя по тому, как этот парень смотрит на Генриетту, и по ее ответным взглядам понимаю, что они находятся в весьма дружеских отношениях.

– Смотрю, у нее уже есть дружок, – говорю я. – Обаятельный парень. Кто он такой?

– Это Мэлони. Он частенько к нам приезжает поиграть. Может, он и сегодня присоединится к игре.

Киваю и говорю:

– Надеюсь, я немного облегчу его кошелек. Кстати, я вчера не представился. Меня зовут Фрейм. Селби Фрейм. У вас приняты высокие ставки?

Он пожимает плечами:

– Любые, какие вам угодно, сеньор Фрейм. У нас пределом служит небо.

Я снова киваю, усаживаюсь за столик и заказываю еще одну порцию коктейля. Пока этот парень вертится вокруг Генриетты, глупо подваливать к ней и затевать разговор.

Коротаю время. Перьера знакомит меня с посетителями, собравшимися за большим столом. Парни весьма дружелюбны, а их женщины умеют танцевать. Если б не моя работа, о которой я не забываю ни на минуту, я бы с удовольствием потанцевал.

Около двух часов ночи люди начинают разъезжаться, и вскоре зал пустеет. Остается не более десяти-двенадцати человек. Похоже, это и есть игроки.

Мои новые знакомые тоже уезжают. Я желаю им спокойной ночи. Перьера сообщает, что игра вот-вот начнется, и напоминает, в какую комнату надо пройти. Я говорю, что обязательно туда поднимусь, но вначале хочу немного прогуляться и глотнуть свежего воздуха. У меня свои, весьма странные привычки по части азартных игр. Я люблю включаться в игру уже после того, как она начнется.

Минут через двадцать я возвращаюсь. Официант закрывает окна с левой стороны. Гитаристы ушли. Почти весь свет погашен. Иду к лестнице, поднимаюсь на галерею и вхожу в указанную комнату. Она довольно просторная, с большим столом посередине. За ним играют в баккара. В углу стол поменьше. Там трое мужчин и две дамочки режутся в покер.

Мэлони играет в баккара. Рядом стоит Генриетта и следит за его игрой. Все игроки за этим столом в смокингах, но двое – сущие мордовороты. Чувствуется, что все игроки успели хорошо нагрузиться. Поэтому обстановка за столом соответствующая.

Через минуту появляется Перьера, оглядывает комнату и снова уходит. Я пока что остаюсь наблюдателем.

Мэлони явно не везет. Он раз за разом проигрывает, и ему это очень не нравится. На лице – недоумение, словно он не может чего-то понять. Не исключено, что кто-то из игроков мухлюет.

Минут через десять Мэлони идет ва-банк и снова проигрывает. Обернувшись, он смотрит на Генриетту и глупо улыбается.

– Не идут мне карты сегодня, – говорит он. – Вообще не помню, чтобы мне здесь везло.

Она улыбается. Зубки у нее – под стать всему остальному. Я только сейчас разглядел оттенок ее синих глаз. Два ярких сапфира. Я всегда питал слабость к сапфировым глазам!

– Почему бы тебе не передохнуть? – спрашивает она у Мэлони. – А хочешь, я сыграю вместо тебя.

По другую сторону от Мэлони сидит крепкий парень. Широкоплечий, с худощавым лицом и гривой черных волос. Имени его я не знаю, но слышал, как к нему обращались по фамилии – Фернандес. Все время, пока Мэлони разговаривал с Генриеттой, он следил за обоими. Потом встрял:

– Похоже, тебе не везет вдвойне. Но… – здесь Фернандес криво усмехается, – может, ты привык всегда рассчитывать на выигрыш? Может, тебя бесят проигрыши?

Мэлони багровеет.

– Мое отношение к выигрышам и проигрышам тебя, Фернандес, не касается, – рычит он. – И без твоих шуточек я тоже обойдусь. Я лишь сказал, что в вашем заведении я хронически проигрываю. Но может, это просто плод моего воображения, – с язвительной усмешкой добавляет он.

– Надо же! – с такой же усмешкой бормочет Фернандес.

Он с нарочитой медлительностью встает, отталкивает стул, перегибается через стол и правой рукой со всей силы лупит Мэлони по физиономии. Звук удара явно слышали за милю отсюда.

Присутствующие замирают. Мэлони перелетает через спинку стула и шмякается на пол. Он встает, пошатываясь, как пьяный. Не удовольствовавшись одним ударом, Фернандес подходит и нему и теперь бьет в подбородок. Сам Фернандес похож на тигра, вырвавшегося из клетки. Он взбудоражен и взбешен, и у меня закрадывается подозрение, что он нюхнул кокса. Я останавливаюсь в углу и закуриваю. Ситуация потихонечку становится интересной.

Генриетта тоже отошла к стене и наблюдает за Мэлони. Глаза у нее сверкают. Знаю, сейчас она мысленно умоляет своего друга хорошенько вмазать Фернандесу. Боковым зрением вижу, как одна из дамочек, игравших в покер, строит гримасу. Затем слышу ее пьяное хихиканье. Чувствуется, цыпочка прилично набралась.

Мэлони встает. Его трясет, но он идет на Фернандеса, замахивается правой. Противник легко блокирует этот удар. Прежде чем Мэлони успевает замахнуться снова, Фернандес «угощает» его в третий раз. Мэлони валится на пол. Вид у него, прямо скажем, жалкий. Один глаз заплыл, а все лицо в крови.

Парни, игравшие в покер, встают из-за стола. Один из них, невысокий, подходит к драчунам.

– Ребята, а может, хорош кулаками махать? – спрашивает он. – Это что, боксерский ринг в Мэдисон-сквер-гарден или приличное заведение? И что с тобой творится, Фернандес? Почему ты вечно затеваешь потасовки?

Фернандес со зловещей улыбкой поворачивается к коротышке:

– А тебе, значит, не нравится?

Тыльной стороной кисти он бьет коротыша по физиономии.

– Если не нравится, проваливай отсюда!

Воцаряется тишина. В романе бы написали: «Напряженная атмосфера». Все молчат. Затем коротышка, получивший от Фернандеса, встает и уходит. Уходят и его спутники. Мэлони поднимается на ноги и приваливается спиной к стене. Вид парня оставляет желать лучшего. Такое ощущение, что первый удар Фернандеса подкосил его еще и морально.

Подхожу к нему:

– Послушайте, приятель. Почему бы вам для начала не смыть кровь с лица? Она вас не украшает. На вашем месте я бы попутно еще и глотнул чего-нибудь покрепче. По-моему, вам это не помешает.

Поворачиваюсь к Генриетте:

– А вам, леди, придется увести его отсюда и поработать сестрой милосердия. Потом можно будет и в карты поиграть.

Пока я это говорю, в комнате снова появляется Перьера. Он стоит в проеме, и вид у него весьма довольный. Похоже, Фернандес и Мэлони – его друзья. Генриетта молчит, но окажись у нее сейчас пистолет, она бы ухлопала Фернандеса. Однако оружия при ней нет, и потому она хватает Мэлони за руку и тащит к двери.

Фернандес смотрит на них и начинает мерзко хихикать.

– Выведи этого желторотика отсюда и плюнь на него, – говорит он.

Генриетта оборачивается. Она бледна как смерть и вдобавок настолько разъярена, что плохо владеет собой. Фернандес смотрит на нее, улыбается, а потом вдруг подходит и шумно целует ее в губы.

– Двигай отсюда, сестренка, – говорит он. – И не упрямься, поскольку это не в твоих интересах.

Фернандес снова усаживается за стол.

– Продолжим, – говорит он, тасуя карты.

За стол садятся еще четверо парней. Они собираются играть в покер.

– Присоединитесь? – спрашивает он меня.

– Да, только чуть позже. Я отлучусь ненадолго.

Выхожу из комнаты. Вижу, как Генриетта ведет Мэлони по галерее в соседнюю комнату. Я иду следом и заглядываю внутрь. Она уложила Мэлони на диванчик, а сама в углу наполняет водой тазик. Выглядит Мэлони паршиво.

– Вот что, сестричка, – начинаю я. – Вижу, вашему другу изрядно досталось. Возможно, сегодня он не был в бойцовской форме. Но это дело поправимое.

Она подходит к Мэлони и мокрым полотенцем начинает осторожно смывать кровь с его лица.

– Жаль, я не мужчина, – говорит она. – Я бы убила Фернандеса. – Она откладывает полотенце, поворачивается и смотрит на меня. Глаза пылают, лицо тоже. Мне всегда нравились дамочки с характером. – Джим разделал бы его на куски, – продолжает она свою гневную речь, – но он плохо владеет рукой. Сломал две недели назад, и рука еще не до конца зажила. А этот подонок знал, что не получит должного отпора.

Мэлони ворочается на диванчике, пытается встать, но не может и снова ложится.

– Я сейчас этому… – бормочет он.

Оцениваю ситуацию и чувствую: мне подвернулся шанс познакомиться с Генриеттой поближе. Если правильно выстроить разговор, глядишь, она что-то расскажет. Момент весьма подходящий.

– Да вы не расстраивайтесь, Мэлони, – говорю бедняге. – С не до конца зажившей рукой вам было не выстоять против него. А он застал вас врасплох. – Поворачиваюсь к Генриетте. – У меня самого все вспыхнуло, когда этот ушлепок подошел и поцеловал вас, да еще прилюдно. Это же прямо оскорбление.

– Только я не видела, чтобы вы вмешались, – сетует мне она.

Я улыбаюсь:

– Вот что, леди. Когда приведете вашего друга в порядок, возвращайтесь в игорную комнату, и мы вдвоем поговорим с этим Фернандесом.

Сказав это, ухожу.

Возвращаюсь к игрокам. Оказывается, они меня дожидались. Фернандес ворчит себе под нос. Ему не терпится начать игру. Сажусь и делаю ставку.

Играем в покер. Ставки по десять долларов. Для меня это весьма приличная сумма, но в первых двух кругах мне везет. Я выигрываю. Смотрю на Фернандеса, всем видом показывая, что доволен собой. Он хмурится.

Продолжаем играть. Наступает раунд джекпотов, и наконец Фернандес его открывает. Ставка по пятьдесят долларов. Все соглашаются. В банке скопилось около двухсот пятидесяти долларов. Пока берем карты из колоды, входит Генриетта и останавливается за моим стулом.

Фернандес делает ставку на сотню долларов. Остальные парни сбрасывают карты, признавая свое поражение. Я остаюсь. Похоже, Фернандес блефует. Решаю держаться со своими картами до конца.

Оба раскрываем карты. У него старшая карта – шестерка, у меня – десятка.

Сгребаю выигрыш и говорю Фернандесу:

– Поучился бы играть, сосунок.

– Как ты меня назвал? – рычит он.

Встаю и опрокидываю стол, отбрасывая в сторону. Между мной и Фернандесом появляется пространство. Прыгаю прямо в него. Он замахивается, но я успеваю пригнуться и бью его под челюсть. Фернандес пятится. Я двигаюсь следом, влепляя еще пару раз по челюсти, слева и справа. Отхожу и жду, когда он очухается и двинется на меня. Он рвется ко мне, но его малость трясет. Отхожу вбок и довершаю урок, въехав ему по носу. Он валится на пол, а я вдобавок награждаю его словечком, которое разъяряет его еще сильнее. Фернандес встает и прет на меня, как бык. Я наклоняю голову и бью его головой в живот. Он пытается ударить меня коленом, однако я уворачиваюсь и снова луплю его в живот. Фернандесу уже достаточно. Он привалился к стене. Я на этом не останавливаюсь и продолжаю вразумлять этого мерзавца. Никого я не бил с таким остервенением, как его. Пару раз он пытается нанести ответный удар, но он не в том состоянии. Наношу завершающий удар, точно в цель. Вот теперь я его размазал.

Фернандес еле держится на ногах. Опрокидываю его на пол. Он больше не пытается встать. Смотрю на Перьеру, с физиономии которого исчезло все самодовольство.

– Вот что, Перьера, – говорю я. – Забери-ка это недоразумение, пока он меня всерьез не разозлил. Я, знаешь ли, из таких парней, что и зашибить насмерть могут. Или мне самому освободить помещение от него?

Перьера молчит. Подхожу к Фернандесу, беру за шиворот и рывком поднимаю на ноги, потом волоку туда, где стоит Генриетта.

– Извинись перед леди, скотина! – требую. – Вздумаешь упираться – выбью из тебя каждое слово. Давай шевели языком!

Подкрепляю требование, ткнув ему большим пальцем в нос. Ощущение не из приятных, особенно когда носу уже досталось.

Фернандес бормочет извинение.

Выволакиваю его на лестницу и даю хорошего пинка. Он кувыркается по ступенькам, а когда достигает первого этажа, садится на пол и мотает головой, пытаясь вспомнить, как его зовут.

Возвращаюсь в игорную комнату.

– Где живет Мэлони? – спрашиваю у Перьеры.

Тот отвечает, что неподалеку от Индио. Велю ему погрузить Мэлони в машину и отвезти домой. Перьера разевает рот, намереваясь возразить, но вовремя спохватывается, зная, что спорить со мной себе дороже. Советую ему забрать и Фернандеса, и он угрюмо соглашается.

Поворачиваюсь к Генриетте и ловлю в ее глазах легкую улыбку. Заговорщически подмигиваю ей:

– Берите свою накидку, сестренка. Мы с вами немного покатаемся и заодно поговорим.

Она смотрит на меня и смеется.

– Дерзости вам не занимать, мистер Фрейм, – говорит она.

Глава 4

Портрет федерала

Едем мы неспешно. Попыхиваю сигаретой и смотрю на Генриетту. Настроение у меня очень даже хорошее. Если бы не куча преступлений, которые приходится распутывать агентам ФБР, эта работа была бы вполне привлекательной.

Через какое-то время спрашиваю, куда ее отвезти. Она пожимает плечами и говорит, что если мы еще немного проедем по этой дороге, а потом свернем вправо, то на нашем пути окажется заведение, работающее круглые сутки. Там можно будет выпить кофе и поговорить.

Я искоса поглядываю на Генриетту. Хороша дамочка, ничего не скажешь. У нее странная манера говорить и держать себя, заставляющая теряться в догадках относительно того, что у нее на уме. Большинство дамочек стали бы допытываться, о чем я собираюсь говорить, а Генриетта не задала мне ни одного вопроса. Она сидит, смотрит вперед своими сапфировыми глазами, на ее губах блуждает легкая улыбка. Мне становится любопытно. Такое ощущение, что Генриетту ничего особо не интересует, даже собственная персона. Такие дамочки попадаются редко.

Вскоре подъезжаем к упомянутому ею перекрестку и сворачиваем вправо. Впереди светятся огни заведения, где мы можем получить кофе. Я сбрасываю скорость, поскольку еще не придумал, как мне вести себя с Генриеттой. Придется сказать ей часть правды – это сделает ее разговорчивее. И в то же время я не хочу раскрывать все карты и говорить ей, зачем я здесь и почему действую под прикрытием. Однако я всегда убеждался: если хочешь кому-нибудь рассказать легенду, она должна быть правдоподобной и занимательной. Что же выдать этой дамочке? Наметив канву разговора, прибавляю газу.

Неожиданно она сама начинает говорить:

– А хорошенько вы отделали Фернандеса, мистер Фрейм. – Генриетта смотрит на меня краешком глаза. – Возомнил себя удалым и непобедимым. Наверное, после вашей беседы на кулаках он поменяет мнение о собственной неуязвимости.

– Так, пустяки, – отмахиваюсь я. – Мне этот Фернандес сразу не понравился. У него на роже написано, что он мерзавец. Вдобавок с приятелем вашим гадко обошелся. А вот к Мэлони я чувствую симпатию. Приятный парень.

– Очень хороший, – поддакивает Генриетта. – Мне он нравится.

Она замолкает. В этот момент я подъезжаю к заведению и останавливаюсь.

Входим. Обычное одноэтажное здание с глинобитными стенами. Несколько столиков. Полусонный итальяшка расставляет чашки с кофе, заказанные парой стариков. Кроме них, в зале никого.

Садимся, заказываем кофе. Предлагаю Генриетте сигарету. Она закуривает, выпускает дым и смотрит на его завитки.

– Боюсь, мистер Фрейм, теперь Фернандес затаит на вас злобу, – говорит Генриетта. – Даже не знаю, как это отразится на мне.

Спрашиваю, не шутит ли она.

Она смеется, показывая сверкающие зубки.

– Фернандес хочет, чтобы я вышла за него замуж, – говорит Генриетта. – Он считает себя безумно влюбленным в меня. Вот только не знаю, о чем он будет думать завтра, после вашего «массажа лицевой зоны», рассматривая в зеркале свои синяки и ссадины.

– Так-так, – усмехаюсь я. – Очень интересно. А я-то думал, ваши симпатии тяготеют к Мэлони. Я до сих пор считаю ваши слова о замужестве шуткой. Может, неуклюжей. Зачем связывать свою жизнь с таким хмырем, как Фернандес?

Генриетта снова улыбается. Загадочная дамочка, честное слово.

– Сама не знаю, о чем я думаю, – признаётся она. – Возможно, мне придется выйти за Фернандеса. – Она смотрит на меня и тихо хихикает. – Но давайте оставим его в покое, – предлагает она. – О чем вы хотели со мной поговорить?

Итальяшка приносит кофе. Пахнет вкусно. Генриетта берет чашку, подносит к губам. Накидка спадает с ее плеч, а плечики у нее словно у дамочки по имени Венера. Вы, поди, слышали о такой и о том, сколько разных бед произошло из-за нее в те незапамятные времена. Генриетта замечает, что я смотрю на нее, и проходится по мне взглядом. Сейчас она похожа на капризную девчонку-подростка, высокомерно взирающую на окружающий мир. Да, своим поведением Генриетта способна свести с ума. Может, и меня свела бы, будь я помешан на форме дамских плечиков. Я бы и не прочь помешаться, но стоит мне всерьез заинтересоваться какой-нибудь дамочкой, как мне дают новое задание и отправляют в другой конец страны.

Ладно, нечего отвлекаться. Начинаю толкать Генриетте легенду, придуманную в машине.

– Леди, позвольте вам кое-что рассказать. Я работаю в одной нью-йоркской адвокатской конторе. У нас есть отделения в разных местах, включая и мексиканский город Магдалена. Его я как раз и возглавляю. Где-то месяц назад, может чуть больше, ездил я в Нью-Йорк по делам и познакомился там с одним человеком. Он работает в канцелярии окружного прокурора. От него я узнал про самоубийство вашего мужа Грэнворта Эймса. Это ведь было в январе? Так вот, открылись новые, весьма интересные обстоятельства, и прокуратура собирается возобновить следствие по делу.

Умолкаю и пью кофе, наблюдая за Генриеттой. Пальцы, в которых она держит сигарету, дрожат, а кожа вокруг рта заметно побледнела. Чувствуется, мои слова не доставляют ей удовольствия.

– Очень интересно, – говорит она. – Какие новые обстоятельства они могли обнаружить? Не знала, что самоубийство моего мужа может вызывать вопросы. Я думала, там все предельно ясно и расследовать уже нечего.

Она раздавливает окурок в пепельнице. К этому времени дамочка взяла себя в руки. Я опускаю чашку, предлагаю Генриетте еще одну сигарету и закуриваю сам.

– Я вам кое-что поясню, – продолжаю я. – Следствие, проводимое коронером, не особо много значит. А вот если окружная прокуратура заявляет, что вскрылись новые обстоятельства по делу, это уже серьезно. По словам человека из канцелярии окружного прокурора, они обнаружили, что в тот вечер, когда Грэнворт Эймс якобы свел счеты с жизнью, вас в Коннектикуте не было. Вы находились в Нью-Йорке. Это первое. А второе: у них есть сильное подозрение, что вы были последней, кто видел Грэнворта Эймса живым.

– Понятно, – глухим, безжизненным голосом произносит Генриетта.

– У ребят из окружной прокуратуры в голове бродят очень странные мысли. Но вы же знаете эту публику. Что окружная прокуратура, что полиция. Им главное – повесить дело на кого-нибудь. И им это нравится, иначе они бы работали по-другому. Словом, кто-то намекнул им, что Грэнворт Эймс не совершал самоубийства. Его убили.

Генриетта резко стряхивает пепел.

– Для меня, мистер Фрейм, это звучит как нелепая шутка, если не сказать злая. Ночной сторож пристани Коттонс-Уорф подтвердил, что видел, как машина Грэнворта выехала на причал, ударилась о сваю и свалилась в реку. Как еще это может называться, если не самоубийство?

– Да. Ваши рассуждения разумны, но я вам еще не все рассказал. Человек из канцелярии окружного прокурора сообщил, что они получили сведения о вашей попытке обналичить в местном банке фальшивую именную долларовую облигацию. Об этом сразу докладывают федеральному правительству. Федералы направили своего агента. Тот встречается с ночным сторожем, дежурившим на Коттонс-Уорф, и вскоре узнаёт правду о случившемся. Так вот, первоначальные слова сторожа о том, что он видел, не совпадают с его показаниями, которые он дал агенту. Машина Грэнворта Эймса медленно выехала на причал и где-то на полпути от края вдруг остановилась. Потом правая дверца открывается, и из кабины кто-то выскакивает. Лица сторож не видел, но по фигуре понял, что это женщина. Она развернулась, снова сунулась в кабину, что-то там сделала и захлопнула дверцу снаружи. После этого машина пришла в движение, набрала скорость, ударилась о сваю и отскочила прямо в воду.

– Понятно, – повторяет Генриетта. – Тогда почему же сторож не рассказал правду еще на коронерском следствии?

Я улыбаюсь и отвечаю:

– А у него на то была причина. Очень серьезная. Он помалкивал насчет этих «мелочей», потому что некто по имени Лэнгдон Бёрделл, секретарь вашего мужа, дал сторожу тысячу долларов и велел забыть все, кроме того, о чем сторож добросовестно заявил на коронерском следствии. То есть он видел, как машина съехала на причал, ударилась о сваю и свалилась.

Генриетта смотрит на меня так, словно в нее попала молния.

– Сдается мне, этот Бёрделл весьма дружески к вам настроен. Когда федералы первоначально допрашивали его, он утверждал, что вас тем вечером в Нью-Йорке не было, а находились вы в штате Коннектикут. Получается, он не только солгал федералам, но еще и подсуетился, щедро подкупил сторожа и велел парню молчать о той женщине. И какую же картину мы имеем на данный момент? – задаю риторический вопрос я. – Не исключено, что Грэнворт Эймс ехал к причалу уже мертвым, а машину вела женщина. Как вам такой расклад?

Генриетта молчит. Проходит минута. Вижу, как она облизывает губы. Держится она прекрасно, но чувствую, что напугана. Однако вскоре к ней возвращается самообладание.

– Если бы Грэнворта убили, это обнаружилось бы при вскрытии, – говорит она.

– Возможно, да. А может, и нет, – отвечаю я. – Но человек из окружной прокуратуры рассказал мне, что при падении Грэнворт серьезно покалечился. Когда машина достигла дна, он сильно ударился о ветровое стекло. Голова была изуродована. Однако нанести увечья ему могли и раньше и в таком состоянии привезти на причал.

– Я ровным счетом ничего не понимаю, – признаётся Генриетта. – С какой стати Лэнгдону Бёрделлу подкупать сторожа и заставлять того врать? Зачем ему это надо?

– Понятия не имею. Но окружная прокуратура в состоянии это выяснить. У них есть способы сделать человека разговорчивым. Правда, не слишком приятные.

Спрашиваю Генриетту, не желает ли она еще чашку кофе. Она соглашается. Пока ждет, я украдкой наблюдаю за ней и вижу, как напряженно она думает. Неудивительно, ведь я дал ей очень богатую пищу для размышлений.

Когда приносят кофе, Генриетта начинает жадно пить, словно радуясь хоть какому-то занятию. Потом ставит чашку на стол и смотрит на меня:

– Мистер Фрейм, я не могу понять лишь одного: зачем вы мне все это рассказали? У вас что-то на уме? Каких действий вы ждете от меня?

– Поверьте, Генриетта, у меня на уме ровным счетом ничего. А вот у парней из нью-йоркской окружной прокуратуры кое-что имеется. Я даже могу сказать – что. Пока не появилась история с фальшивой облигацией, никого абсолютно не интересовало, покончил ли Грэнворт Эймс с собой или иным способом покинул этот мир. Провели коронерское следствие, собрали материалы в папочку и отправили в архив. И вдруг – нате! Именная долларовая облигация оказывается фальшивой. Это уже головная боль для федеральных властей, и потому они спешат выяснить, кто и где стряпает эти фальшивые облигации. Если они это узнают, то вряд ли будут особо беспокоиться о дознании полугодичной давности и обо всем остальном.

Когда прошлой ночью я приезжал на асьенду «Альтмира», Сейджерс – парень, который там работал, а сегодня уехал в Ариспе, – рассказал мне о вас. Я еще тогда решил встретиться и поговорить с вами. И вот почему.

Допустим чисто теоретически, вы что-то знаете об изготовлении фальшивок. Допустим, вы знаете, кто их делает. На вашем месте я бы не стал таиться и рассказал все, что вам известно. В таком случае, когда я вернусь в Нью-Йорк, мне удастся конфиденциальным образом передать сведения своему другу из окружной прокуратуры, а он сообщит их федералам. Если сведения удовлетворят их любопытство, вряд ли они станут возобновлять расследование по делу вашего мужа.

В окружной прокуратуре предполагают, что вы должны что-то знать об изготовлении фальшивых ценных бумаг. Если же вы откажетесь от разговора в неофициальной обстановке, тогда они обязательно возобновят расследование обстоятельств смерти Грэнворта Эймса. Они будут искать там зацепки, чтобы сделать вас более разговорчивой. Понимаете?

– Понимаю, – отвечает Генриетта. – Но мне нечего рассказать ни вам, ни им. Пакет долларовых облигаций, который я привезла с собой, был взят из банковской ячейки мужа, где эти облигации хранились. Однако забирала их оттуда не я. Мистер Бёрделл сообщил, что при осмотре тела мужа его адвокат нашел ключ от банковской ячейки. Адвокат открыл ее и передал облигации мне. Что же касается возобновления дела о смерти моего мужа и утверждения, будто в тот вечер я находилась в Нью-Йорке… это пусть изволят доказать.

– Конечно. Думаю, они докажут.

Генриетта и не догадывается, что все доказательства содержатся в трех ее письмах, похищенных мной и благополучно лежащих сейчас в сейфе отеля «Миранда-Хаус».

– Но в любом случае я искренне благодарю вас за предупреждение. У меня есть и другой повод для благодарности. А сейчас, с вашего позволения, я бы не прочь поехать домой.

Мы покидаем заведение, садимся в машину и едем. Я делаю вид, что не знаю, где она живет, и она рассказывает, как ехать. Высаживаю ее у двери ранчо. Интересно, каково ей будет, когда она обнаружит, что кто-то похитил те самые письма. Три коротких письма, способные наделать столько бед в жизни этой дамочки.

Генриетта желает мне спокойной ночи, выходит из машины и направляется к двери ранчо. Там оборачивается и награждает меня улыбкой.

Выдержки ей хватает. Хваткая дамочка.

Завожу мотор и отъезжаю. Я даже не знаю, куда еду, поскольку голова занята услышанным от Генриетты. Но в целом она восприняла эту историю очень спокойно.

Кое-что в словах и поведении Генриетты мой разум отказывается понимать. Зачем эта идиотская шутка о необходимости выходить замуж за Фернандеса? И потом, зачем она хранила у себя письма к Грэнворту, изобличающие ее во лжи и доказывающие, что в день его гибели она с ним виделась? Такие письма нужно было бы сжечь, едва они попали ей в руки.

Вряд ли она что-то знает об убийстве Сейджерса. Назвав его фамилию и сказав, что он отправился в Ариспе, я следил за ней, как кот за мышью. Но она и глазом не моргнула.

Сдается мне, ей вполне могло хватить выдержки ухлопать Эймса. Давайте немного порассуждаем. Допустим, написав мужу три письма, она приезжает в Нью-Йорк с намерением устроить Грэнворту скандал из-за женщины, которая вьется вокруг него. Возможно, встреча Генриетты и Грэнворта происходит в машине. До приезда сюда я виделся с Бёрделлом в Нью-Йорке, и тот мне рассказал, что Эймс отправлялся с работы на встречу с какими-то людьми и выглядел возбужденным. Не исключено, он завуалированно говорил о встрече с Генриеттой. Итак, они встречаются, и между ними вспыхивает нешуточная ссора. Возможно также, что незадолго до их встречи она выяснила, что врученные ей именные долларовые облигации – фальшивка. Как могли разворачиваться события? Грэнворт сидит на водительском сиденье. Машину он остановил в тихом месте. Генриетта неожиданно ударяет его по голове рукояткой пистолета или чем-то тяжелым, и он теряет сознание. У нее появляется идея. Она помнит, что пару лет назад муж уже пытался покончить с собой, прыгнув в Ист-Ривер. И Генриетта решается на обманный маневр. Она перетаскивает Грэнворта на пассажирское сиденье и сама садится за руль. Потом едет по боковым улочкам, пока не оказывается в районе Коттонс-Уорф, где по вечерам вообще никого. Ночного сторожа на другом конце причала она не заметила. Генриетта вылезает из машины, оставив мотор работающим, затем поворачивает руль так, чтобы машина двигалась к краю причала. Рукой нажимает педаль сцепления и переводит рычаг коробки передач на движение вперед. Машина трогается с места. Генриетта поспешно отходит и захлопывает дверцу. Этим объясняется, почему машина ударилась о деревянную сваю и отлетела в воду.

Генриетта вполне могла провернуть такой трюк, не дрогнув. То, что она хороша собой, еще ни о чем не говорит. Знавал я хорошеньких цыпочек, которые хладнокровно убивали парней и ловко выкручивались.

Я был настолько погружен в размышления, что не сразу заметил появившиеся впереди белые стены асьенды «Альтмира», залитые лунным светом. Интересно, как себя чувствует бедняга Мэлони? И отвез ли Перьера этого придурка Фернандеса домой? Похоже, что Мэлони неровно дышит к Генриетте. Помню, как он смотрел на нее этой ночью, когда я только приехал на асьенду. У него был дурковатый вид, какой бывает у любого парня, если он западает на очаровательную малышку. На его месте я бы вел себя с Генриеттой поосторожнее. Она ведь и его облапошит, если захочет. Возможно, она специально настраивает его против Фернандеса. Поди разберись, что́ у этих дамочек на уме.

Подъезжаю к парадному входу, сворачиваю вбок и медленно еду вдоль здания во двор. Меня снедает любопытство. Наверное, эти подонки уже вытащили тело Сейджерса из ледника и закопали где-нибудь в пустыне. Если да, они все обтяпали еще вчера, ранним утром.

А поскольку полной уверенности у меня нет, решаю взглянуть собственными глазами. Что-то будоражит мою интуицию. В таких случаях я всегда прислушиваюсь к ее голосу.

Оставляю машину за полуразрушенной глинобитной стеной, что тянется от конца гаража, и осматриваюсь. Света нигде нет, звуков тоже не слышно. Держась в тени, крадусь вдоль стены асьенды, пока не дохожу до окон зала – там, где они соседствуют с танцевальным пятачком. Через пару минут я уже внутри.

Там темно, но пятна лунного света позволяют ориентироваться. Прислушиваюсь, по-прежнему ничего не слышу. Тогда я прохожу за стойку бара и вновь начинаю возиться с закрытой дверью кладовой. Вхожу туда, дверь на всякий случай закрываю и оказываюсь в полной темноте. Но у меня с собой фонарик, который я принес из машины. Включаю его и иду к ледникам. Заглядываю в оба. Мешок с телом Сейджерса исчез. Ничего удивительного; тот кто это сделал, понимал, что нужно избавиться от покойника еще до открытия заведения.

На полке в углу вижу бутылки. Подхожу туда. Одна из них с текилой, початая. Присаживаюсь на ящик и пью прямо из горлышка. Пойло крепкое, но уж лучше такое, чем вообще ничего.

Сижу я с бутылкой в руке, свечу фонариком по сторонам и пытаюсь понять: что толкнуло меня отправиться проверять, убрали ли тело Сейджерса. Можно и так догадаться, что не в их интересах оставлять труп в заведении. Пока я об этом думаю, луч выхватывает из темноты мусорное ведро. Из-под крышки торчит какая-то бумажка, напоминающая лист письма. Подхожу, снимаю крышку и рассматриваю. Мусор как мусор. Тогда я ногой опрокидываю ведро.

И вдруг на глаза попадается нечто похожее на фотографию, разорванную пополам. Достаю обе половинки и складываю вместе. Снимок не на фотобумаге, а вырезан из газеты. Внизу вижу надпись, но неразборчивую, поскольку там находится место сгиба.

Несу половинки снимка к ящику и рассматриваю под лучом фонарика. Такое ощущение, что этого парня я где-то видел. Потом меня охватывает оторопь, поскольку я смотрю на собственную физиономию. Расправляю нижний край и читаю надпись: «Портрет федерала. Эксклюзивное фото Лемьюэла Г. Коушена, агента ФБР, задержавшего похитителя и убийцу Йелца».

Вспоминаю. Этот снимок был помещен в «Чикаго таймс» пару лет назад, после завершения дела Йелца. Помню, как я тогда возмущался. О чем они думали, помещая снимок в газете? Теперь любой преступник будет знать меня в лицо.

Сбоку от снимка, на белых полях, сделана приписка карандашом. Карандаш стерся, но прочесть можно: «Это он».

Вот оно что! До меня начинает доходить. Кто-то послал сюда вырезку с моим снимком, снабдив пояснительной надписью: «Это он». Здешних хмырей предупредили, как выглядит тот, кто к ним пожалует. Наверное, кто-то в Нью-Йорке, зная, что меня подключили к этому делу, заранее предостерег своих дружков. Дескать, знайте, какая шишка вскоре нанесет вам визит.

Теперь понятно, почему они убили Сейджерса! Понимание ударяет меня, словно пуля. Едва я переступил порог асьенды «Альтмира», здесь уже знали, кто я. Они догадались, что мы с Сейджерсом разыграли ссору и что мы работаем в одном ведомстве. И когда он, следуя моей легенде, сообщил им про отъезд в Ариспе, его убили.

А если они убили Сейджерса, им ничего не стоит убить и меня. Осталось лишь дождаться удобного случая.

Снова прикладываюсь к текиле и сосредоточиваюсь. Кто же это раздобыл старую газету, вырезал снимок и послал сюда, чтобы здешние молодцы знали? Не тот ли умница, что послал мне в Нью-Йорке анонимное письмо и любезно сообщил, где искать письма Генриетты? Держу пари, это один и тот же тип.

Парню известно о письмах. Ему надо, чтобы я отправился за ними. Он догадывается, что с его подачи мне придет в голову мысль: а не Генриетта ли ухлопала Грэнворта Эймса? Парень этот чертовски услужлив и отправляет здешним ребятишкам фото с моей физиономией, дабы они знали, как я выгляжу.

Но каков общий замысел, стоящий за этими разрозненными действиями? Заманить меня сюда, где со мной легче расправиться? Гораздо легче, чем в других местах.

Встаю с ящика. Дело о фальшивых облигациях становится волнующим и интересным. Оно настолько меня захватывает, что того и гляди я почувствую себя изготовителем фальшивок.

Однако на задворках сознания продолжает крутиться мысль, не дававшая мне покоя. Это ведь милая пташка – бывший секретарь Эймса Бёрделл послал мне анонимное письмо. С каким расчетом? Я приеду сюда, познакомлюсь с Генриеттой и, быть может, поверну дело так, что дамочке предъявят обвинение в убийстве собственного мужа. Если я прав, зачем Бёрделлу это нужно? Считает ли он, что тем самым помогает правосудию, есть ли у него основания желать ареста Генриетты?

Снова делаю глоток текилы и возвращаю половинки снимка в мусорное ведро. Сколько мерзавцев из преступного мира хотели бы видеть в таком же ведре и меня! Больше мне на асьенде делать нечего. Выбираюсь наружу, сажусь в машину и еду в Палм-Спрингс. Самое время вплотную заняться этим делом. Если его не начнет разворачивать кто-то другой, я сделаю это сам.

В отеле меня ждет телеграмма – шифрованный ответ на мой запрос в Нью-Йоркское отделение нашего Бюро. Если помните, я интересовался сотрудниками Эймса и его прислугой. Расшифровываю телеграмму и читаю:

СПИСОК ИНТЕРЕСУЮЩИХ ВАС ЛИЦ ТЧК

ЛЭНГДОН БЁРДЕЛЛ РАБОТАЛ СЕКРЕТАРЕМ ЭЙМСА ТЕЧЕНИЕ СЕМИ ЛЕТ ЗПТ СЕЙЧАС ВЕДЕТ ДЕЛА НЬЮ-ЙОРКЕ СВОИМ ИМЕНЕМ ТЧК

ЭНРИКО ПАЛАНЦА ДВОРЕЦКИЙ АПАРТАМЕНТАХ ПРОРАБОТАЛ ЧЕТЫРЕ ГОДА ЗПТ МЕСТОНАХОЖДЕНИЕ НЕИЗВЕСТНО ТЧК

МАРИ ТЕРЕЗА ДЮБИНЭ ГОРНИЧНАЯ МИССИС ГЕНРИЕТТЫ ЭЙМС ЗПТ РАБОТАЕТ ГОРНИЧНОЙ ЖЕНЫ ДЖОНА ВАЙЕФОРДА НЬЮ-ЙОРКЕ ТЧК ХУАН ТЕРМИЛЬО ШОФЕР ЭЙМСА ТЕЧЕНИЕ ТРЕХ ЛЕТ ЗПТ

МЕСТОНАХОЖДЕНИЕ НЕИЗВЕСТНО ТЧК

ФОТОГРАФИИ ПАЛАНЦЫ ЗПТ ДЮБИНЭ И ТЕРМИЛЬО ВЫШЛЕМ ТЕЧЕНИЕ ДВУХ ДНЕЙ ТЧК

Теперь я знаю имена и фамилии тех, кто когда-то работал у Эймса, но они мне ничего не говорят. Вряд ли и их фотографии скажут больше.

Закуриваю сигарету и начинаю раздумывать. Прихожу к выводу, что дальше болтаться здесь бессмысленно. Сделает ли Генриетта выбор в пользу Мэлони или Фернандеса – мне от этого ни жарко ни холодно.

Еще одна причина моего отъезда – желание побеседовать с хитрецом Бёрделлом. Чувствую, если на него надавить, он расскажет мне кое-что интересное и важное. А потом я вернусь сюда и буду действовать уже решительно и осмысленно.

На задворках сознания вертится и другая мысль: Генриетта что-то утаивает и норовит меня обмануть. Пусть личико у этой дамочки смазливое, но, как я уже говорил, красивые лица еще ничего не доказывают.

Вспоминаю цыпочку из городка Ногалес, что на самой границе штата Аризона и Мексики. Ну такая прелесть – глаз не оторвать. Лицо как у святой, да и голос такой же. Мексиканка по происхождению, она решила повысить свой культурный уровень и овладеть английским языком. А в качестве учебника она выбрала сочинение под названием «История гражданской войны», которую каждый вечер читала мужу вслух. Он был старше ее и не отличался крепким здоровьем. Одной рукой эта дамочка держала книгу, а другой… подмешивала мышьяк в кофе мужа.

И в какой-то момент организм бедняги не выдержал. Муж испустил громкий вопль и помер. Полицейский заподозрил вдову в преднамеренном убийстве и прищучил ее, хотя она утверждала, что муж слишком эмоционально воспринимал историческое сочинение и это губительно сказалось на его желудке.

Настает день суда. У дамочки очень изворотливый адвокат, знающий ответы на все вопросы. Он советует ей закрыть лицо вуалью и плакать на протяжении всего заседания. Ей везет. Присяжные расходятся во мнениях и назначают новое заседание. Дамочка нанимает другого адвоката. Он не ахти как разбирается в законодательстве, зато великолепно знает человеческую психологию. Он советует подзащитной надеть черное облегающее платье с кружевами и шелковые чулки телесного цвета. В таком виде она предстает перед коллегией присяжных, состоящей из престарелых джентльменов, которым перевалило за семьдесят. Едва взглянув на дамочку, присяжные, даже не удалившись на совещание, объявляют ее невиновной, ибо такое ангельское создание никак не могло отравить мужа.

Судья, а он того же возраста, окинув дамочку взглядом, заявляет о своем согласии с вердиктом присяжных. После суда он устраивает ее на работу в местную химчистку, а то, что он шастал туда каждую неделю, принося свои вещи, никого не касается.

Эта история показывает, что с дамочками нужно держать ухо востро, особенно с привлекательными. И чем больше в дамочке сексуальной привлекательности, тем больше бед она способна сотворить.

А у Генриетты такой привлекательности с избытком. Говорю вам, природа одарила ее всем, о чем женщина только может мечтать. Когда я смотрел, как она пьет кофе, мне вспоминалась та дамочка из Ногалеса.

Знаете, я бы не отказался быть мужем такой дамочки. Я просто не стал бы пить приготовленный ею кофе, только и всего.

Глава 5

Чистая работа

Я снова в Нью-Йорке.

Возможно, вам мои действия кажутся придурью. Но я смотрю на них под другим углом.

Мне бы не составило труда арестовать Генриетту по подозрению в убийстве мужа и привезти сюда. Я мог бы обратиться к нью-йоркской полиции с просьбой вновь открыть следствие по делу о смерти Эймса, и письма, написанные Генриеттой, послужили бы серьезными уликами. Но зачем, если она ничего не знает об изготовлении поддельных ценных бумаг? Даже если она действительно убила Эймса, надеюсь, вы понимаете, что я – агент ФБР, расследующий историю с фальшивыми облигациями, и не мне учить нью-йоркскую полицию, как им работать.

Помимо этих доводов, у меня в голове громоздится куча идей. Интуиция кое-что мне подсказывает, и я хочу это проверить. Прежде всего стремление Лэнгдона Бёрделла меня одурачить. Я ему подыграю. Зачем? Вскоре вы это поймете.

Прилетаю в Нью-Йорк, с аэродрома еду в отель, где всегда останавливаюсь, принимаю душ, переодеваюсь, выпиваю для тонуса маленькую порцию бурбона, после чего прыгаю в желтое такси и еду в центр Манхэттена в контору Бёрделла.

Бёрделл унаследовал деятельность, которой занимался Грэнворт, и теперь владеет кабинетом своего бывшего босса.

Поднимаюсь на лифте и вхожу в его приемную. Там сидит расфуфыренная дамочка и стучит по клавишам пишущей машинки. У нее туфельки на четырехдюймовых каблуках и прическа «попмадур». Мария-Антуанетта рядом с ней выглядела бы деревенской простушкой.

Уши дамочки оттягивают длинные серьги с яшмой, а носик презрительно сморщен, словно кто-то жжет пробку, а ей приходится это нюхать. Когда я появляюсь, она встает из-за машинки и идет ко мне, виляя бедрами. Такая дамочка наверняка победила бы на конкурсе красоты в любом месте, где жены членов жюри не вмешиваются в ход конкурса.

Судя по личику, дамочка регулярно посещает салон красоты. Вот только помаду она выбрала на четыре оттенка ярче, чем следовало бы.

Вы будете смеяться, но я выяснил, что лишь одна из шестидесяти четырех женщин умеет правильно подбирать оттенок помады. Однако мне никак не удается встретиться с такой женщиной, она либо куда-то уезжает, либо выходит замуж, либо с ней происходит еще что-то, препятствующее нашей встрече.

Говорю секретарше, что хотел бы видеть мистера Бёрделла. Цыпочка отвечает: он у себя, но мне придется подождать, поскольку у него сейчас совещание. Я шучу, что никак не могу ждать, иначе сделаю себе харакири консервным ножом. С этими словами я направляюсь к массивной дубовой двери и распахиваю ее.

Бёрделл сидит за большим столом и наливает себе виски из красивого графина.

Он смотрит на меня и улыбается.

– Рад вас видеть, мистер Коушен, – говорит он. – Входите, я не занят.

Опускаю свою шляпу на голову большого бронзового боксера, который служит Бёрделлу пресс-папье. Сажусь напротив, пододвигаю к себе роскошный серебряный портсигар и достаю сигарету.

– Вот что, Бёрделл, – начинаю я. – Хочу с вами поговорить. А вы внимательно слушайте и не пытайтесь юлить, иначе мое общение с вами приобретет не самый приятный характер.

Он удивлен. Роста в этом парне – пять футов и четыре дюйма. Волосы песочного цвета. Лицо худощавое, похожее на морду горностая, страдающего несварением желудка. Добавьте к этому красные глаза и острый подбородок. Такие, как он, могут быть хорошими, плохими или вообще никакими. По физиономии ничего не скажешь.

– Мистер Коушен, не надо говорить со мной в такой манере. Я всегда рассказывал вам все, что вы желали знать. Разве не так?

– Именно так. Но мне нужны дополнительные сведения. А теперь внимательно меня послушайте… Пару недель назад, когда мне поручили это задание, я побывал у вас и задал массу вопросов. Согласно вашему заявлению и показаниям прислуги в апартаментах Эймсов, которые были получены на дознании, в вечер самоубийства Грэнворта Генриетты Эймс в Нью-Йорке не было.

Я принял это к сведению, а на следующее утро наведался на Коттонс-Уорф и побеседовал с ночным сторожем. С тем самым, который видел, как машина Эймса съехала с причала и упала в воду. Я надавил на парня и узнал любопытные подробности. Оказывается, рано утром вы там побывали и он рассказал вам, как видел женщину, выскочившую из машины, а машина продолжила движение и грохнулась в воду. Сторож рассказал, что вы дали ему тысячу долларов и велели молчать об этой «незначительной подробности». Естественно, полицейским сторож ничего не сказал.

Слушайте дальше. Через три дня я получаю анонимное письмо, где мне советуют поехать в Палм-Спрингс и поискать письма, находящиеся у Генриетты. Я последовал совету, съездил туда и действительно нашел письма.

Мне очень интересно, какой доброхот прислал мне анонимное послание. Поразмыслив, я пришел к выводу, что этот доброхот – вы. Это вы, Бёрделл, послали мне письмо с наводкой. А теперь извольте рассказать, зачем вы это сделали, поскольку ваше поведение чертовски противоречиво. Вначале вы подкупаете сторожа и велите ему молчать про дамочку, затем на коронерском следствии вы и слуги Генриетты Эймс утверждаете, что ее в тот злополучный вечер не было в Нью-Йорке. Проходит несколько месяцев. Я получаю задание, прихожу к вам, выслушиваю от вас ту же версию, а затем вы шлете мне анонимное письмо. Я еду в Палм-Спрингс и нахожу письма, которые для Генриетты Эймс могут означать смертный приговор. А теперь я целиком обращаюсь в слух и хочу узнать от вас как можно больше. То анонимное письмо написали вы?

Лицо у Бёрделла становится серьезным.

– Да, – вздыхает он. – Это был я. Сейчас объясню, зачем я это сделал. Тогда вы поймете, к чему эта столь странная игра с моей стороны.

Мне нужно было, образно говоря, подготовить почву. Начну с того, что я знал о грядущем приезде миссис Эймс для встречи с Грэнвортом, поскольку видел ее письма. Она приезжала, однако на дознании у коронера я молчал об этом и велел прислуге из их апартаментов тоже помалкивать. И вот почему.

О покойниках не принято говорить плохо, но Грэнворт Эймс был… шелудивым псом. Никто из нас его не любил, зато все мы очень любили его жену. Мы знали, что он постоянно путается с сомнительными дамочками и грубо обращается с миссис Эймс. Но когда в конце прошлого года он получил доход и объявил о желании приобрести именные долларовые облигации на сумму двести тысяч долларов и записать их на жену, мне подумалось, что он взялся за ум. Я поверил в это после того, как он купил дополнительную страховку. «Наконец-то парень образумился», – подумал я тогда.

Вечером, накануне гибели, он довольно поздно ушел с работы. Я знал, что он должен встретиться с миссис Эймс и окончательно решить вопрос с другой женщиной, поскольку миссис Эймс требовала сделать выбор. Я ничего не знал до самого утра, когда мне позвонили из полиции и сообщили, что они достали из реки машину с телом Грэнворта. Они попросили явиться на опознание. Я незамедлительно поехал.

Я также знал, что миссис Эймс не задержалась в Нью-Йорке и вернулась обратно в Коннектикут. Грэнворт мне говорил, что после их встречи она планирует сразу же отправиться в Хартфорд.

Я попробовал воссоздать события. Супруги встретились, и миссис Эймс высказала ему все, что у нее накопилось. Назвала его шелудивым псом, двуличной тварью, заявила о разводе с ним, после чего уехала в Коннектикут. За столько лет я изучил Грэнворта. Он заводился с пол-оборота. Ссора с женой, естественно, не лучшим образом подействовала на него. Он изрядно выпил и в таком состоянии принял решение уйти из жизни. Опять-таки, зная его, могу предположить, что пил он не один, а в обществе какой-нибудь особы женского пола. Ее-то потом и увидел ночной сторож.

И тогда я подумал: если я скажу, что сторож видел миссис Эймс, полиция решит, что с Грэнвортом в последние минуты его жизни была именно она. Ее могли арестовать по подозрению в убийстве и сильно испортить ей жизнь. Я принял решение: поехал в их апартаменты, поговорил со слугами и убедил их молчать о приезде хозяйки в тот злополучный день. В столе у Грэнворта лежали деньги. Я взял тысячу долларов и отдал их ночному сторожу, велев забыть о женщине. Мои рассуждения были такими: Грэнворт был вправе распоряжаться своей жизнью, но миссис Эймс не должна из-за этого страдать. Ее супружество и так было безрадостным.

Все прошло как по нотам. Коронерское расследование не затянулось. Дело закрыли. Я уже начал о нем забывать, как вдруг через несколько месяцев появляетесь вы и сообщаете, что миссис Эймс пыталась обналичить в банке Палм-Спрингс фальшивую облигацию. Вы задаете мне кучу вопросов, а у меня ни минутки, чтобы обдумать ход разговора с вами. Поэтому я повторил вам то же, что говорил на коронерском следствии. А после вашего ухода сел и задумался. Я прекрасно знал, что акции, врученные Генриетте адвокатом Грэнворта, были настоящими. Их достали из банковской ячейки Грэнворта, где они хранились. Невольно я пришел к выводу: если Генриетта пыталась сбыть фальшивую облигацию, она откуда-то получила эту фальшивку и знала о подделке.

Далее я заглянул в ящик стола, где у Грэнворта лежали эти три письма. Они исчезли. Получается, Генриетта попросту похитила письма. После коронерского следствия она еще несколько раз приезжала из Коннектикута и заходила в контору. Однажды я застал ее роющейся в ящиках письменного стола. Генриетта придумала этому какую-то неубедительную причину. После истории с обналичиванием я стал подумывать, не облапошила ли она всех нас, включая и меня. Закралось подозрение, что это она убила Грэнворта и что это ее сторож видел на причале. Тогда понятно, почему ей понадобились письма.

Признаюсь, я симпатизировал этой женщине и даже сочувствовал ей, однако не собирался скрывать детали преступления. Мне стало очень не по себе. Особенно учитывая ваше появление и вашу репутацию дотошного федерала. Да, мистер Коушен, я спросил себя напрямую: что будет со мной, если вы установите истинную причину? Я оказался прав; вы «по-своему» поговорили с ночным сторожем, хотя тогда я об этом не знал.

Что мне оставалось? Я сел за пишущую машинку, отстучал письмо и без подписи послал вам. Я рассуждал так: если вы отправитесь в Палм-Спрингс и добудете письма, дальнейшие действия зависят только от вас. Если вы решите, что это она убила Грэнворта, вы ее арестуете. А может, и не арестуете. Я полагал, что вам важнее сведения, чем личность того, кто их вам сообщил. Если же вы догадаетесь о том, кто послал письмо и прижмете меня, я расскажу вам правду. Так оно и вышло. Мне остается лишь извиниться за доставленные хлопоты и признать, что свалял дурака, не рассказав все еще тогда.

Я встаю и протягиваю ему руку.

– Спасибо, Бёрделл, – говорю я. – Вы мудро поступили, рассказав мне об этом. Я тоже начинаю подозревать, что Грэнворта убила Генриетта, и, если ее вина будет установлена, ей придется отвечать по всей строгости закона.

Он пожимает мою руку, и я ухожу.

В приемной прощаюсь с расфуфыренной секретаршей, вызываю лифт и еду вниз. На первом этаже вбегаю в будку дежурного, показываю свой жетон, после чего присаживаюсь к телефону и вызываю старшего дежурного телефониста Центральной телефонной станции.

Представляюсь ему и говорю, что несколько минут назад ушел из конторы Лэнгдона Бёрделла, находящейся в этом здании, и у меня есть подозрение, что Бёрделл очень скоро закажет междугородний разговор с Палм-Спрингс. Прошу служащих станции подключиться к этому разговору и выяснить, с кем Бёрделл будет говорить, застенографировать весь разговор и после расшифровки отправить мне. Пока готовится расшифровка, они смогут навести справки обо мне.

Старший телефонист обещает сделать все, как я прошу.

Еду к себе в отель, поднимаюсь в номер и закуриваю дорогую сигару. Мне еще в кабинете Бёрделла стало понятно, что его вторая версия шита белыми нитками. Сейчас объясню, почему я так думаю.

Предположим, он действительно знал, что Генриетта выкрала из ящика свои письма, поскольку они доказывали, что накануне гибели Грэнворта она встречалась с мужем. Но откуда Бёрделл узнал, что она заберет письма с собой в Палм-Спрингс, а не сожжет? Это самый распространенный способ избавиться от компрометирующих бумаг. Значит, кто-то сообщил ему, что письма она привезла с собой и они теперь на ранчо, где она живет.

Едва я покинул его кабинет, Бёрделл наверняка поспешил заказать междугородний разговор с тем человеком. Ему не терпелось рассказать, что я у него побывал, а также похвастаться, как ловко он обвел меня вокруг пальца. Опасность миновала, и все продолжается так, как надо Бёрделлу и его подручным.

Это наводит меня на другую мысль. Я вспоминаю про мое фото, вырезанное из «Чикаго таймс» и отправленное на асьенду «Альтмира». Не Бёрделл ли отправил им мою физиономию? Причина совсем проста. Послав мне анонимное письмо, он знал, что я поеду в Палм-Спрингс, и решил подготовить своих дружков к встрече со мной. Не представляю, где он выискал номер старой газеты; главное, что выискал, вырезал оттуда фото, сделал приписку «это он» и отправил на асьенду.

Бёрделл еще не знает, что вскоре проколется. Надо отдать ему должное: мозги у него работают, и превосходно. Он предполагал: я догадаюсь, что это он послал мне анонимку, а потому подготовился к моему визиту и соорудил вполне убедительную версию. Но он никак не мог знать, что я обнаружу вырезку. Это был первый его прокол. Вскоре он проколется вторично.

Думаю, вы согласитесь со мной, что дельце с фальшивыми облигациями становится интересным. Почти захватывающим!

Прохлаждаюсь до шести часов вечера, и у меня появляется еще одна идея. Позвоню-ка в Нью-Йоркское отделение нашего Бюро и спрошу, на руках ли у них фотографии дворецкого, шофера и горничной Эймсов, которые они собирались послать мне в Палм-Спрингс. Если да, то могу избавить ребят от лишних хлопот, поскольку нахожусь в Нью-Йорке. Мне повезло. Снимки они уже отослали, но у них остались вторые экземпляры, которые они готовы отправить с агентом в мой отель. Прошу заодно послать кого-нибудь на Центральную телефонную станцию и, если стенограмма разговора Бёрделла уже расшифрована, взять и ее. Ребята обещают выполнить все мои просьбы.

Снова лезу в душ, чтобы скоротать время, затем облачаюсь в смокинг. Надо хотя бы вечером почувствовать себя цивилизованным человеком.

А после семи начинаются интересные события. Приходит агент из местного отделения нашего Бюро и приносит стенограмму разговора Бёрделла с Палм-Спрингс, а также фотографии бывших слуг Эймсов. Угощаю его ржаным виски, прощаюсь и берусь за чтение стенограммы. Чутье меня не подвело!

СТЕНОГРАММА ТЕЛЕФОННОГО РАЗГОВОРА

МЕЖДУ КОНТОРОЙ ЛЭНГДОНА БЁРДЕЛЛА В НЬЮ-ЙОРКЕ И АСЬЕНДОЙ «АЛЬТМИРА» В ПАЛМ-СПРИНГС, КАЛИФОРНИЯ

Время поступления заказа из конторы Бёрделла: 17:24

Контора Бёрделла. Алло! Примите, пожалуйста, заказ на междугородний разговор. Контора Бёрделла в Нью-Йорке, номер 174325. Вызываемый номер в Палм-Спрингс 674356.

Телефонист. Уточняю. Ваш номер в Нью-Йорке 174325, контора Лэнгдона Бёрделла. Вызываемый номер в Палм-Спрингс, Калифорния, 674356. Заказ принят. Повесьте, пожалуйста, трубку. Вам позвонят.

Время: 17.32

Телефонист. Алло! Номер 174325? Палм-Спрингс на линии. Соединяю.

Контора Бёрделла. Алло, алло! Это асьенда «Альтмира»?

Асьенда. Да. Кто вы и что вам нужно?

Контора Бёрделла. Это Лэнгдон Бёрделл. Ферди на месте?

Асьенда. Как штык. Сейчас позову. Как поживаешь, Лэнгдон? Сейчас он подойдет.

Асьенда. Алло? Лэнгдон?

Контора Бёрделла. Ферди, это ты?

Асьенда. По голосу не узнал, что ли? Что новенького?

Контора Бёрделла. Слушай, малыш. Слушай в оба уха и не наделай ошибок. Слышишь? Вот и умница. От меня совсем недавно ушел этот чертов Коушен. Свалился как снег на голову и задавал кучу вопросов. Он вплотную занимается этим делом. Заподозрил, что это я написал ему анонимку и предложил съездить в Палм-Спрингс за письмами. Но врасплох он меня не застал, и я выдал ему такой расклад. Дескать, вначале я пытался выгородить эту дамочку Эймс, а когда открылась история с фальшивыми облигациями, у меня закралось подозрение, не она ли ухлопала Грэнворта. Дальше сказал ему, что не хочу покрывать убийцу и потому рассказываю, как все было на самом деле. Этот остолоп развесил уши. Еще и поблагодарил меня за умный поступок. Я также сказал ему, что облигации, переданные Генриетте, были настоящими, а фальшивые она где-то раздобыла сама. Теперь, Ферди, слушай дальше. Похоже, Коушен очень скоро вновь припрется в Палм-Спрингс и попытается прищучить Генриетту. Если он сумеет доказать ее причастность к убийству Грэнворта, ей светит электрический стул. Тогда федералы поверят, что она промышляла еще и изготовлением фальшивых ценных бумаг. Так им будет проще всего закрыть дело. Понял?

Асьенда. Башковитый ты парень, Лэнгдон. Все я понял. Играю так, как договаривались.

Контора Бёрделла. У тебя нет иного выхода. Липни к этой дамочке. Склоняй ее к замужеству с тобой. У тебя это легко получится. Когда этот самоуверенный придурок Коушен появится и начнет копать под нее, она перепугается. Тогда ты и развернешься. Скажешь ей: единственный способ избежать обвинения в убийстве – это сказать, что на дознании мы говорили правду и в момент гибели Грэнворта ее в Нью-Йорке не было. Остальное проще простого. Это тебе понятно, Ферди?

Асьенда. Еще бы непонятно! Все уловил.

Контора Бёрделла. Сделай Перьере коленкой под зад от меня и скажи: когда все кончится, мы с ним встретимся и отправимся, куда захотим. Пока, Ферди. Веди себя осмотрительно и ни во что не встревай. И постарайся без пальбы.

Асьенда. Пока, Лэнгдон. Ты тоже не теряй бдительности. До встречи.

Конец разговора.

Телефонист: Г. О. Тарнет.

Стенограмму вела: В. Л. О’Лири.

Занимательное чтиво, не правда ли? Получается, я был абсолютно прав в своих подозрениях насчет хитреца Бёрделла. И прежде чем я разберусь с ним окончательно, он у меня еще ответит за «самоуверенного придурка Коушена». Удивительно, но вся эта преступная шушера почему-то считает полицейских придурками и остолопами. Федералов тоже. У них это вроде правила. Но очень скоро они убедятся, что пора платить по счетам.

Но пока пусть почитают меня за придурка. Прочитав стенограмму, достаю фотографии. Вот эта троица: горничная Дюбинэ, дворецкий Паланца и шофер Термильо. Увидев физиономию последнего, я чуть не подскакиваю на месте, поскольку шофер Термильо – не кто иной, как Фернандес, которого я недавно отделал до беспамятства и спустил с лестницы на асьенде. Черт, а дельце становится все более занимательным.

Итак, Фернандес под именем Хуана Термильо служил шофером в семье Эймс, а нынче он любитель азартных игр, ошивающийся на асьенде «Альтмира». Теперь понятно, кто отправил им газетную вырезку с моей физиономией. Это сделал Бёрделл. Фото предназначалось для Фернандеса, чтобы знал, с кем ему придется иметь дело. И Фернандес известил Бёрделла о местонахождении писем Генриетты.

Однако постойте! Еще одна малюсенькая деталь. Откуда Фернандес узнал, где именно Генриетта хранит письма?

Ответ прост: потому и узнал, что сам их засунул в тайник. Я ведь рассказывал вам, с какой подозрительной легкостью нашел эти письма? Они лежали в примитивном тайнике, сделанном в сборнике поэзии, и буквально кричали: «Найди нас!» Для этого не надо быть федералом. Достаточно обладать обыкновенным здравым смыслом.

И если мои предположения верны (а я в этом не сомневаюсь), тогда Бёрделл – врун вдвойне. Вся эта чепуха о том, что Генриетта нашла письма в служебном столе Грэнворта и чуть ли не на виду у Бёрделла забрала их, – беспардонное вранье.

О’кей. Что-то мы уже нашли, и это что-то недурно выглядит. У меня в голове теснятся идеи насчет нового расклада.

Хватаю блокнот, карандаш и по пунктам записываю результаты своего анализа. Вот они.

Пункт 1. Бёрделл убеждает слуг сказать на следствии, что в момент смерти Эймса Генриетты в Нью-Йорке не было. Он подкупает ночного сторожа на причале Коттонс-Уорф, и тот за тысячу долларов обязуется молчать про женщину в машине.

Пункт 2. Когда Генриетта пытается обналичить фальшивую облигацию и Коушену поручают расследовать это дело, Бёрделл рассказывает ему ту же версию, какую представил на коронерском следствии. Вскоре Бёрделл обнаруживает в письменном столе бывшего босса три письма Генриетты, пересылает их Фернандесу, обосновавшемуся на асьенде, и велит спрятать их в жилище дамочки, но так, чтобы письма можно было легко найти. После этого умница Лэнгдон пишет Коушену анонимное письмо, советует поехать в Палм-Спрингс и найти эти весьма красноречивые письма.

Пункт 3. Коушен едет в Палм-Спрингс, находит письма, а еще через сутки находит газетную вырезку со своей фотографией. Он понимает, что порученное ему дело заковыристее, чем казалось прежде. Он едет в Нью-Йорк и снова встречается с Бёрделлом. Тот излагает внешне убедительную историю, объясняя, почему на коронерском следствии говорил одно, а теперь другое. Коушен делает вид, будто поверил Бёрделлу. Предполагая, что этот проныра позвонит на асьенду, он просит прослушать и застенографировать все, о чем станут говорить Бёрделл и человек на другом конце провода.

Итак, что нам известно? Об одном можно сказать с уверенностью: шайка Бёрделла – Фернандеса пытается повесить на Генриетту обвинение в убийстве мужа.

О’кей. Если это так, может, поделитесь своими соображениями? Если двое ловкачей хотят пришить Генриетте убийство Грэнворта Эймса, почему, во имя всего сущего, Бёрделлу так важно, чтобы Генриетта вышла замуж за Фернандеса?

Интересный вопрос, правда? И очень своевременный. Он крутится у меня в голове. Ответ я обязательно найду, в противном случае это дело превратится в источник головной боли не только для меня.

Но есть то, на что можно опереться. Объяснения всегда очень просты. Зачастую они лежат на поверхности, прямо у вас под носом, однако до поры до времени вы смотрите и словно их не видите.

Помню, крутил я в Оклахоме роман с одной дамочкой, а она въехала мне по затылку молотком, каким забивают палаточные колышки.

Очнувшись, я спросил, зачем она это сделала. Оказалось, у дамочки было ощущение: если она этого не сделает, ее налаженный быт и семейная жизнь разобьются вдребезги, поскольку она всерьез запала на мою дурацкую физиономию. Она призналась, что долго думала и сочла удар молотком по макушке наилучшим вариантом, поскольку это сразу все проясняло.

Она была права. Мне хватило одного удара, чтобы свалить из Оклахомы.

Сейчас я собираюсь воспользоваться аналогичной методикой. Так это называется у профессоров. Я собираюсь вернуться в Палм-Спрингс и отходить этих парней палаточным молотком, пока кто-то из них не расколется и не выдаст мне правду.

А потому – в путь!

Глава 6

Женские штучки

Лечу в Палм-Спрингс и обдумываю дальнейшие свои действия. Понимаю, мне уже бесполезно разыгрывать из себя мистера Селби Фрейма из Магдалены. Все, кому абсолютно незачем знать, кто я на самом деле, давным-давно об этом знают. Так что дальше будем играть в открытую.

Что касается Генриетты, я собрал слишком много сведений о ней, и это должно заставить ее говорить. И хотя дамочка она привлекательная, я никогда не позволяю своим личным чувствам мешать выполнению задания. И то, что она красива, еще ничего не значит. Красавицы как раз чаще попадают в отвратительные истории.

Если привезти на остров, где обитают две сотни крепких парней, какую-нибудь замухрышку женского пола, ничего не случится. Но если привезти в джунгли красотку, у которой всё на месте, можете быть уверены: кто-то из парней обязательно затеет охоту на львов, желая показать ей, какой он сильный и смелый.

Могу пойти еще дальше и повторить слова одного коммивояжера из Миссури. Он говорил: если бы не дамочки, в мире не было бы преступлений. Мы с ним долго обсуждали эту тему, и после того, как он влил в себя полбутылки ржаного виски и впал в сентиментальность, парень признался: он согласен мириться с преступлениями, но пусть дамочки останутся.

Этот малый оказался совершенно прав, поскольку через полтора года одна цыпочка так саданула его автомобильным разводным ключом, что он прямиком отправился на местное кладбище.

Как выстраиваются отношения Генриетты с парнями на асьенде, я не знаю. Это мне предстоит выяснить, поскольку пока непонятно, зачем вообще она там крутится и позволяет, чтобы ее же бывший шофер лез к ней с поцелуями. Возможно, у Фернандеса что-то есть на Генриетту, и после разговора с ней я пойму, почему она считает необходимым выходить за него.

К восьми вечера я появляюсь в отеле «Миранда-Хаус». Я изрядно устал, но отдыхать мне некогда. Надо двигаться дальше и не засиживаться на месте.

Приняв душ и поужинав, звоню на асьенду и спрашиваю, там ли миссис Эймс. На другом конце провода какой-то хмырь, похоже Перьера, спрашивает, что мне от нее надо. Отвечаю: что мне надо – это мое дело, а вот если он сейчас же не позовет ее к телефону, я приеду и отделаю его дубиной. После моих слов он соглашается ее позвать.

Вскоре в трубке раздается воркующий голос Генриетты. Спрашиваю, знает ли она, где сейчас Мэлони. Она отвечает, что рядом. Дальше разыгрывать из себя Селби Фрейма бессмысленно, о чем прямо сообщаю Генриетте. Называю свое настоящее имя, говорю, что я агент ФБР и что мне необходимо срочно видеть Мэлони. Пусть снимается с места и едет в отель «Миранда-Хаус», поскольку у меня к нему разговор.

Она обещает передать мои слова, и ровно в девять Мэлони приезжает ко мне. Встречаю его внизу, веду в номер и угощаю виски.

– Расклад у нас такой, – начинаю разговор я. – Судя по всему, вы всерьез запали на Генриетту и совсем не хотите, чтобы она попала в беду. А обстоятельства сейчас далеко не в ее пользу. Думаю, Генриетта рассказала вам, кто я на самом деле и чем здесь занимаюсь, поэтому не буду повторяться, а просто кое-что добавлю. Когда я впервые приехал сюда, меня не интересовали обстоятельства смерти Грэнворта Эймса. Он мог покончить с собой или стать жертвой укусов диких пауков. Мне требовалось выяснить, как и откуда всплыли фальшивые облигации. Однако сейчас меня очень интересует, каким образом Грэнворт отправился в мир иной, поскольку его смерть и эти фальшивки, сдается мне, взаимосвязаны.

В Нью-Йорке я узнал много такого, что чревато для Генриетты серьезными неприятностями. Возможно, нью-йоркская полиция права, а может, и нет. Но я бы советовал миссис Эймс быть предельно осторожной, поскольку… Поскольку ей грозит вполне реальное обвинение в убийстве. Возможно, мне стоило бы поделиться с нью-йоркскими парнями своими догадками насчет того, что это она ухлопала Грэнворта, но я не собираюсь этого делать по одной причине: ее причастность или непричастность к смерти Эймса никак не поможет мне распутать дело о фальшивых ценных бумагах. Если Генриетта действительно его убила, ей в обозримом будущем грозит электрический стул, но, быть может, я ошибаюсь и она его не убивала. Если нет, я бы посоветовал ей рассказать мне все без утайки, иначе она очень скоро очутится в камере для смертников. По рассказам компетентных людей, леди поджариваются на электрическом стуле с той же скоростью, что и джентльмены.

Теперь о вашей помощи в этом деле. Сейчас вы поедете на асьенду и поговорите с Генриеттой. Скажете, что я появлюсь там около полуночи. Мне нужны ее показания, и пусть говорит чистую правду. Если я заподозрю ее в обмане и попытках что-то скрыть, мне придется задержать ее как соучастницу в деле изготовления фальшивых облигаций и передать в руки Меттса. Это начальник местной полиции. Я сообщу ему также свои соображения насчет ее возможной причастности к смерти Грэнворта. Если я это сделаю, Генриетте станет очень жарко. Вам понятны мои слова?

Мэлони кивает. Вид у парня предельно серьезный.

– Я все понял, Коушен, – говорит он. – Я обязательно посоветую ей рассказать вам все, что она знает. Это ее единственный шанс. Но… знаете, она не убивала Эймса. Она бы не смогла этого сделать. Она…

– Она вполне могла ухлопать супруга. Не смотрите на меня так, Мэлони. Вы убеждены в ее невиновности только потому, что влюбились в нее. Она видится вам ангелом. Мне попадались дамочки, которые по воскресеньям дважды ходили в церковь, однако это не мешало им убивать парней. Поэтому не надо выгораживать Генриетту. У нее могли быть причины расправиться с ним.

Мэлони растерянно пожимает плечами, достает сигарету и закуривает.

– Вы можете ей помочь еще кое в чем. Перед отъездом в Нью-Йорк я говорил с Генриеттой, и, как она сказала, ей, возможно, придется выйти замуж за Фернандеса. Меня еще тогда удивили ее слова, поскольку предположу, что она тоже неровно дышит к вам. Есть какие-нибудь догадки на этот счет?

Он снова пожимает плечами.

– Сам никак не пойму, – признаётся Мэлони. – Я лишь знаю, что на асьенде всем заправляют Фернандес и Перьера. Они как бы деловые партнеры. Возможно, Генриетта считает, что ее жизнь станет безопаснее, если она выйдет за Фернандеса. Но когда я увидел, как грубо Фернандес обращается с ней, я не выдержал и вмешался. Мне стало ее жаль. Такая прекрасная женщина.

Мэлони ненадолго умолкает, о чем-то задумавшись, затем продолжает:

– Раз уж вы заговорили об этом, мне вообще непонятно, как Фернандесу хватает наглости думать, будто такая женщина, как Генриетта, позарится на ничтожество вроде него. Если он бегло и правильно говорит по-английски, это не меняет его происхождения. Мать у него была итальянкой, а отец – из породы дурнопахнущих.

– Тем более ей незачем обращать внимание на разную шваль вроде Фернандеса, – говорю я. – Мэлони, а вы предлагали ей выйти за вас?

– Конечно предлагал, – улыбается он. – Она отвечала, что подумает. Я ни к одной женщине не питал столько чувств, сколько к Генриетте. Она удивительная особа. Женщины в ее положении сникают и не могут потом взять себя в руки. А она не раскисла.

– О’кей, Мэлони. Не буду вас задерживать. Не забудьте ей сказать, что я приеду в полночь и очень надеюсь услышать от нее серьезные вещи.

Он обещает передать и уезжает.

Болтаюсь в номере до полуночи. Я говорил, что подъеду к двенадцати, но теперь решаю немного опоздать. В двенадцать я лишь сажусь в машину и еду на асьенду. Народу в зале немного. Думаю, вы понимаете, что в это время года не многие решаются проводить свой отпуск в здешних широтах. Большинство владельцев закрывают свои заведения на время «дурного сезона» и сами едут куда-нибудь отдохнуть. Странно, что Перьера этого не сделал.

Оркестр играет зажигательную мелодию, под которую танцуют две пары. Несколько парней, скорее всего приехавших из Лос-Анджелеса, подбадривают танцующих. Я прямиком иду к лестнице и поднимаюсь в игральную комнату.

Там никого, кроме официанта, наводящего порядок. Спрашиваю, где кабинет Перьеры. Оказывается, с противоположной стороны галереи, прямо над входной дверью. Иду туда и захожу без стука.

Перьера сидит за письменным столом и потягивает виски из бокала. В углу курит Фернандес. Оба холодно смотрят на меня.

– Привет, ребятки, – говорю им. – Вот я и снова у вас. Как делишки?

На физиономии Перьеры появляется отвратительная улыбка.

– Все в лучшем виде, мистер Фрейм, – язвительно отвечает он.

– Брось фиглярничать, Перьера, – говорю ему. – Ты прекрасно знаешь, что моя фамилия вовсе не Фрейм. Моя фамилия Коушен. Я даже захватил свой жетон на случай, если тебе захочется на него взглянуть.

В разговор встревает Фернандес.

– За каким еще хреном нам разглядывать твой жетон? – рычит он. – Мы вроде федералов к себе в гости не звали. Еще любоваться на их железки. У тебя на нас ничего нет. И вообще мы не любим вашу породу.

– Охотно верю, – говорю ему. – Естественно, вы не любите нашу породу. Особенно тех из нас, кто вручную втолковывает правила хорошего тона, прописывая их прямо на физиономии. На этом мы в прошлый раз с тобой и расстались, – продолжаю я, закуривая сигарету. – Однако советую сегодня вести себя вежливо, иначе мне придется повторить урок. Где Генриетта?

Он скалится:

– Да болталась где-то тут. Вроде бы ушла на заднее крыльцо с Мэлони. Чем раньше ты покинешь комнату, тем лучше. А то меня тошнит от одного твоего вида.

– Вполне допускаю, – снисходительно улыбаюсь я. – Еще загляну сюда, а пока расскажу кое-что интересное, чтобы тебе было не скучно дожидаться моего возвращения. Итак, теперь ты называешься Фернандесом и строишь из себя крутого парня. Но твое настоящее имя – Хуан Термильо, и в Нью-Йорке ты работал шофером у Грэнворта Эймса. Это правда, иначе я поговорил бы с тобой по-иному за дачу ложных показаний на коронерском следствии!

– Ты что-то путаешь, коп, – заявляет он. – Я не давал никаких показаний ни на каком коронерском следствии, поскольку ничего и ни о ком не знал. В тот вечер я был дома и не видел ни Генриетту, ни еще кого-то. Как тебе такой расклад?

– О’кей, кисломордый, – отвечаю ему. – Но я не оставляю надежд прищучить тебя. Так что, сеньор Фернандес, советую быть очень внимательным, иначе тебя затошнит еще сильнее.

Он ухмыляется и закуривает новую сигарету. Наглости этому парню не занимать.

Спускаюсь вниз и выхожу на заднее крыльцо. Генриетта там, разговаривает с Мэлони. На ней синее платье из тонкой ткани. Выглядит она потрясающе. Увидев меня, Мэлони что-то бормочет и уходит.

Я пододвигаю стул и сажусь напротив нее.

– Ну что, Генриетта? Думаю, Мэлони вам все рассказал. Как будем строить наш разговор?

Она смотрит на меня. Крыльцо освещается луной. Вижу ее улыбающиеся глаза, словно происходящее ее забавляет.

– Хорошо, мистер Коушен. Я расскажу вам все, о чем захотите узнать. Со слов Джима Мэлони я поняла: если я расскажу правду, все обойдется. В противном случае мне грозят большие неприятности. Можно начинать?

– Минутку, дорогуша. Поначалу я вам кое-что скажу. Не знаю, какие дела творятся на асьенде, но сдается мне, что не очень-то благовидные. Это мне не нравится, и я намерен добраться до их сути. Лично я предпочитаю работать с людьми тихо и вежливо и не угрожать им. Разумеется, если и они ведут себя так. Ежели они упрямятся и начинают юлить, пусть не сетуют, если жизнь им вдруг покажет зубки. Скажу вам без обиняков, Генриетта: вы милая женщина и мне очень хочется быть на вашей стороне. Природа наделила вас всем необходимым, и до сих пор вам везло. Но везение кончилось, и виновата в том фальшивая облигация, которая потянула за собой другие вопросы. Сейчас вам поможет лишь откровенный рассказ. Постарайтесь ничего не забыть. Теперь рассказывайте, что случилось вечером, когда вы приехали в Нью-Йорк и встретились с Грэнвортом незадолго до его смерти.

– Это совсем легко, мистер Коушен, – говорит она. – Легко и просто. Вот только боюсь, что не сумею это доказать. Я написала Грэнворту несколько писем, сообщив, что хочу встретиться с ним и серьезно поговорить. Я слышала, что он завел роман с другой женщиной. Я и раньше догадывалась о его измене, но у меня не было доказательств. Совместная жизнь с Грэнвортом не приносила мне счастья. Он пил, взрывался по пустякам и зачастую вел себя глупо. Но когда он заработал приличную сумму и сказал, что вложит двести тысяч долларов в облигации на мое имя, мне подумалось: а вдруг он взялся за ум? Вдруг ему захотелось начать жизнь с чистого листа? Он говорил о новых перспективах нашей совместной жизни. Даже приобрел дополнительный страховой полис, где внесенная сумма выплачивалась через десять лет или в случае смерти застрахованного. По его словам, он это сделал, чтобы мы спокойно смотрели в будущее. Помню, как он шутил насчет одного пункта в договоре, внесенного по требованию страховой компании. Они написали, что в случае его самоубийства страховая сумма выплачиваться не будет. Возможно, вы знаете, что пару лет назад, напившись до беспамятства, он уже пытался покончить с собой.

Мне начало казаться, что все это не просто слова и он всерьез намерен жить по-новому. У меня в Хартфорде много друзей. Я часто ездила туда. И вот в очередной свой приезд я получила анонимное письмо. Мне советовали внимательно приглядывать за мужем. Его роман с другой женщиной продолжался, причем муж той женщины тоже стал догадываться, что у нее кто-то есть.

Обычно я не обращаю внимания на анонимные письма, но на этот раз позвонила Грэнворту и рассказала о письме. Он даже не стал отрицать факт измены. Говорил он со мной грубо. Тогда я поняла, что в том послании сказана правда. Я написала ему еще два письма и потребовала определиться в своем выборе. В последнем письме я сообщила, что приеду и всерьез поговорю с ним.

– Постойте, Генриетта, – вмешиваюсь я. – Что случилось с вашими письмами? Что Грэнворт сделал с ними?

– Не знаю, – отвечает она. – После его смерти, когда Бёрделл прислал мне телеграмму, я приехала в Нью-Йорк, побывала в конторе мужа и там увидела свои письма. Они лежали в одном из ящиков его стола, среди прочих бумаг. Я хотела их забрать и сжечь, но в тот момент находилась, как говорят, в растрепанных чувствах и попросту забыла.

– Понятно. Давайте вернемся к вашей последней встрече с мужем.

– В тот день я приехала в Нью-Йорк рано. Это было двенадцатого января. В апартаменты не поехала. Остановилась в отеле, оттуда позвонила дворецкому и спросила, где мой муж. Оказалось, на работе. Тогда я написала ему короткое письмо на адрес конторы и отправила срочной почтой. Под вечер позвонила Грэнворту, спросила, получил ли он мое письмо. Он ответил, что получил и согласен на встречу.

Договорились встретиться в кафе. Я приехала первой. Вскоре подъехал и он, выпивший и сильно возбужденный. Мы обсудили сложившуюся ситуацию. Он заявил, что расставаться с той женщиной не намерен. «Тогда я с тобой разведусь», – сказала я. Узнав об этом, Грэнворт заявил, что скорее уедет из страны, чем будет платить мне алименты. Мои слова о разводе его разозлили. Глаза у него метали молнии. Когда он попытался выпить заказанный кофе, то едва удерживал чашку – так сильно тряслись у него пальцы.

Я ответила, что не беспокоюсь об алиментах. Ведь у меня есть именные долларовые облигации, полученные от него. Видели бы вы его в тот момент! Он настолько разъярился, что я испугалась за его рассудок. Потом, немного успокоившись, он посоветовал мне вернуться в Коннектикут и пробыть там неделю или даже больше. За это время он обдумает нашу ситуацию и напишет мне, чтобы мы смогли прийти к взаимоприемлемому решению. Под конец он на полном серьезе признался: если я с ним разведусь, это его добьет.

Из кафе я отправилась прямо на вокзал и уехала в Хартфорд. Через два дня Лэнгдон Бёрделл прислал мне телеграмму, сообщив, что Грэнворт покончил с собой. Я не находила себе места, считая себя виновницей его смерти. Я ведь видела, в каком состоянии он был. Могла ведь выстроить разговор по-другому.

Я села на ближайший поезд и поехала в Нью-Йорк, но на коронерское расследование не успела. Оно закончилось раньше. Лэнгдон Бёрделл сообщил, что проинструктировал слуг и они молчали о тогдашнем моем приезде. Если б об этом узнала полиция, меня бы обязательно вызвали на допрос. Бёрделл на следствии заявил, что в тот день я находилась в Коннектикуте, и за это я ему очень благодарна.

Я провела в Нью-Йорке еще какое-то время, помогая улаживать дела Грэнворта. По завещанию фирма, ее имущество и помещения переходили Бёрделлу. Грэнворт просил расплатиться с его долгами, включая и закладную на асьенду «Альтмира», которую он построил несколько лет назад. Деньги для уплаты долгов нужно было взять из страховой премии.

Но страховая компания отказалась платить, сославшись на пункт о самоубийстве, и Перьера, владевший закладной, не мог получить деньги. Он страшно возмутился. Веди он себя повежливее, я бы заплатила ему. Точнее, попыталась бы заплатить, обналичив облигации, которые теперь целиком принадлежали мне.

Остальное вы уже знаете. Когда у меня на здешнем банковском счету кончились деньги, я взяла облигацию и попыталась ее обналичить. В банке мне заявили, что облигация фальшивая, и потребовали принести остальные. Те тоже оказались фальшивыми. Меня загнали в угол. Я потратила все деньги, какие у меня были. Перьера позволил мне остаться на асьенде, но за это я должна была выполнять обязанности хозяйки.

Вот и вся история, мистер Коушен. Какое-то время назад Фернандес сделал мне предложение. Наверное, вы знаете, что его настоящее имя Хуан Термильо и что он был нашим шофером. Теперь он стал кем-то вроде делового партнера Перьеры. Сама мысль о замужестве с ним меня рассмешила. Тогда Фернандес сказал, что мое положение шаткое. Ведь я скрыла факт своей ссоры с Грэнвортом, а через какой-то час его не стало. Полиции это может очень не понравиться. Когда выяснилось, что облигации фальшивые, Фернандес снова заговорил о замужестве, называя это самым надежным и безопасным выходом из моего положения. Правда не выплывет наружу, поскольку остальные слуги обещали молчать.

– Ну что ж, Генриетта, – говорю ей. – Если это правда, вы рассказали замечательную историю. Если соврали, могу поздравить с блестящей выдумкой. Осталось вас спросить о дамочке, с которой крутил Грэнворт. Кто она такая?

– Этого я не знаю, – отвечает Генриетта, глядя не на меня, а в простор ночной пустыни. – Но кем бы она ни была, анонимное письмо мне написал ее муж.

– С чего вы так решили? – спрашиваю ее.

– Письмо было написано от руки и явно мужским почерком. Более того, в одном месте написанное ранее было стерто и заменено словами «эта женщина». Мне захотелось узнать, какие слова там стояли прежде. Я взяла увеличительное стекло и стала поворачивать лист под разными углами. Так вот, ранее там было написано «моя жена». Наверное, перечитал написанное и решил убрать упоминание о своей жене.

– Это письмо у вас?

– Увы, нет. Боюсь, разорвала со злости.

Я встаю:

– О’кей, леди. Я верю вашей истории, поскольку всегда доверяю привлекательным женщинам. Это главная причина. Если ваша история правдива, замечательно. Если нет, держу пари, что вы все равно на чем-нибудь проколетесь. А пока продолжайте играть в хозяйку и не обременяйте свою голову невеселыми мыслями. Может, вскоре произойдут еще какие-то события, но пока все это напоминает мне игру в маджонг, только в обратную сторону.

Генриетта смотрит на меня и улыбается. Глаза блестят, в них – дерзость и непокорность, что мне очень нравится. Эта Генриетта – дамочка не из робкого десятка.

– Все ваши выстрелы – в яблочко, – говорит она. – С самого начала я чувствовала, что ваши слова и действия подчинены одной цели – обвинить меня в причастности к изготовлению фальшивых облигаций. Возможно, следом вы обвините меня в убийстве Грэнворта. Суровый вы человек, мистер Коушен. И жесткий.

– Вы чертовски правы, радость моя, – отвечаю ей. – А что толку от мужчины, если в нем нет суровости и жесткости? Вы мне видитесь красивой женщиной, не обиженной интеллектом. Подобные женщины встречаются редко. Во всяком случае, мне. В вас чувствуется класс, если вы понимаете, о чем я. Мне нравится, как вы ходите и как говорите. Я даже жалею, что вы запали на Мэлони. При иных обстоятельствах я бы с удовольствием закрутил роман с такой женщиной, как вы. Но обстоятельства не могут быть иными, поскольку у меня есть работа, которую я обязан делать, даже если вам она и не нравится. На сегодня все. Думаю, мы еще увидимся.

Сбегаю со ступенек крыльца и иду туда, где оставил машину. Я настолько устал, что в глазах уже двоится. Пожалуй, на сегодня хватит. Мечтаю только об одном: поскорее добраться до отеля и завалиться в кровать.

Проезжаю миль пять. Дорога сужается. Почти на обочине растет юкка. Дальше начинается холмик, поросший кустарниками. И вдруг в меня стреляют. Пуля ударяется о руль, отскакивает и пробивает ветровое стекло.

Устраиваю стрелкам обманный маневр. Даю по тормозам, сворачиваю руль в сторону и направляю машину в заросли кактусов, словно в меня действительно попали. Затем валюсь на руль и замираю, оставляя один глаз открытым.

Поначалу ничего не происходит. Затем от кустов, залитых лунным светом, отделяется чья-то фигура. Фигура устремляется в открытое пространство, и я пускаюсь следом. Бегать этот парень умеет. Нет, ловить я его не буду. Мне пришла более удачная мысль. Возвращаюсь к машине, разворачиваюсь и еду на асьенду. Там спрашиваю, здесь ли Фернандес. Мне отвечают, что нет и вряд ли появится. Тогда я нахожу Перьеру и спрашиваю, где живет Фернандес. Оказалось, обитает он в домишке неподалеку от Индио. Выясняю кое-какие подробности и спешно еду туда.

Еду я, значит, в логово Фернандеса и думаю о пустыне, что меня окружает. В таких местах может случиться всякое, в смысле любая пакость. Парни, любящие порассуждать о просторах, недооценивают пустыни. А им стоило бы попристальнее присмотреться к таким местечкам – узнали бы много интересного.

Наконец в поле зрения попадает дом ярдах в пятидесяти от дороги. Белые стены. Изгородь тоже белая. Даже камни и те белые. Останавливаюсь на обочине, выхожу из машины и направляюсь к жилищу Фернандеса. В стене, выходящей на дорогу, есть окно. Заглядываю и вижу Фернандеса собственной персоной. Он сидит за столом, курит сигарету и запивает ржаным виски. Рядом никого.

Стучусь в дверь. Проходит минута, прежде чем он подходит и открывает.

– Чего надо, коп? – спрашивает он.

– Иди внутрь и закрой пасть, Фернандес. Мне уже хватило твоей вони. Если вздумаешь выкинуть крендель, отделаю так, что родная мать не узнает.

Он возвращается в комнату. Я иду следом. Фернандес пододвигает мне стул. Сажусь и осматриваю его жилище.

Местечко довольно уютное. Обстановка подобрана со вкусом, и полным-полно выпивки. Закуриваю и смотрю на Фернандеса.

Он стоит перед камином и пялится на меня. Мне настолько противна его гнусная рожа, что так и хочется заехать по ней угольной лопатой. Чтобы жизнь медом не казалась.

– Вот что, Фернандес. Похоже, я здесь кому-то не нравлюсь. Не так давно, когда я ехал в Палм-Спрингс, кто-то выстрелил по машине. Парню не повезло: пуля лишь оставила вмятину на рулевом колесе и рикошетом пробила ветровое стекло. Ты, конечно же, ничего об этом не знаешь?

Он зыркает на меня, изображая удивление.

– Ты меня совсем за идиота принимаешь? – спрашивает он. – Какой мне смысл тебя пришивать? Может, подскажешь?

– Тебе лучше знать. Но кто-то поблизости пытался отправить меня на небеса. Может, Перьера?

– Сомневаюсь, – отвечает Фернандес. – Ему-то зачем тебя убивать?

– Это надо бы у него спросить. Вообще-то, я не жалую парней, делающих из меня мишень. А сейчас хочу выяснить, на чьей ты стороне. Так что слушай внимательно.

Наливаю себе порцию виски и выпиваю.

– Спасибо за выпивку. Теперь о деле. Сдается мне, что очень скоро я прищучу кое-кого из знакомых тебе личностей. Думаю, ты уже догадался. Да-да, это малышка Генриетта. Изворотливая дамочка. Я подозреваю, что ей об убийстве Грэнворта Эймса известно побольше, чем другим. Ладно, не буду ходить вокруг да около. Грэнворт Эймс путался с одной замужней цыпочкой. Муж прознал и, похоже, написал Генриетте, рассказал про похождения ее Грэнворта и посоветовал отнестись к этому серьезно. Вот только не знаю, так ли было на самом деле, или она врет.

Потом я узнаю, что ты намереваешься жениться на Генриетте. Искренне ли твое желание или нет – тоже не знаю. Зато я прекрасно знаю, что ты был шофером у Эймсов, возил Грэнворта, и если он встречался с какой-то дамочкой, тебе известно, кто она такая.

– Жалко мне было Генриетту, – говорит Фернандес. – Приехала сюда. Друзей нет. Денег в обрез. Вот я и предложил выйти за меня. Но когда началась эта история с фальшивыми облигациями, я передумал. Приключений на собственную задницу мне не надо, – продолжает он. – Дамочка она привлекательная. Но раз за ней тянется такой хвост, кто-то может что-то не так понять. Получится, я вроде как пытаюсь ее отмазать.

М-да, парни, интересная ситуация. Есть над чем подумать. Помните, наверное, как Бёрделл говорил мне о своих симпатиях к Генриетте, пока не заподозрил ее в причастности к изготовлению фальшивок. Теперь еще один тип почти дословно повторяет ту же версию. Правда, Бёрделл не предлагал ей руку и сердце. Похоже, ребятишки обсудили свою дальнейшую линию поведения.

– Послушай, Фернандес. Расклад такой. Я могу попросить парней в Нью-Йорке, и они быстро выяснят, крутил ли Эймс с какой-то цыпочкой и как ее зовут. Но ты можешь избавить меня от лишних хлопот и сэкономить время. Предлагаю тебе сделку, хотя не в моих правилах заключать сделки с двуличными типами вроде тебя. Мне нужны сведения о женщине, с которой у Эймса предположительно был роман. И еще мне нужны подробности, как все это крутилось-вертелось. Если согласен мне помочь, отлично. Если нет, я прямо сейчас арестую тебя за попытку убийства агента Федерального бюро расследований, поскольку это ты стрелял в меня на дороге, когда я ехал в Палм-Спрингс.

Фернандес выпучивает глаза:

– Говори да не заговаривайся, Коушен! У тебя этот номер не пройдет. Я найду с полдюжины парней, которые подтвердят, что я весь вечер был с ними. И потом, я и так могу ответить на твои вопросы. Мне скрывать нечего.

– О’кей. А для начала послушай вот это.

Пересказываю ему историю, услышанную от Генриетты. Он курит и молча слушает. Замолкаю и жду его слов.

– По-моему, она водит тебя за нос, – усмехается Фернандес. – Сам посуди. Раз уж ты узнал, что в тот вечер она была в Нью-Йорке, она сварганила историю, объясняющую ее приезд. Иначе получилось бы, что она приехала из своего Коннектикута совсем по другой причине, и ей не хочется, чтобы ты знал, по какой именно. Например, ухлопать собственного мужа. По-моему, историю о его любовнице она высосала из пальца.

Да, я часто ездил с Эймсом. Возил его по разным местам. Он и с дамочками встречался, было такое. Но ни на кого не западал и ни с кем не крутил роман. Да, их было много. Я помню их имена. Могу составить тебе целый список, если хочешь. Но по-моему, ты напрасно тратишь время.

– Так-так. А теперь еще раз внимательно меня послушай, Фернандес. Около часа назад кто-то стрелял по мне с явным намерением убить. Я могу подозревать кого угодно. Тебя, Генриетту, Мэлони и даже Перьеру. Но, как говорят ученые люди, логика рассуждений подсказывает, что все-таки это был ты.

Сую руку под пиджак и достаю из плечевой кобуры «люгер».

– Вот что, дорогуша, – говорю я, направив пистолет на Фернандеса. – У меня репутация крутого парня, и ты убедишься в этом на своей шкуре. Если будешь молоть разную чушь, я тебя попросту пристрелю. Копам я объясню, что ты пытался меня убить. Я последовал за тобой с намерением тебя арестовать, и ты стрелял вторично, после чего я угостил тебя свинцом. Как тебе такой вариант?

Фернандес молчит. Вижу, как его физиономия покрывается потом.

– Если этот вариант тебя не устраивает, ты мне сейчас назовешь имя дамочки, с которой крутил Эймс. Не выгораживай бывшего босса. У него была любовница, и я хочу знать, кто она. Считаю до десяти, и, если за это время ты не соизволишь назвать мне ее имя и сказать, где она живет, я прошью твое брюхо свинцом. Понял?

Он по-прежнему молчит. Я начинаю считать.

Когда дохожу до девяти, он поднимает руку. Лоб Фернандеса густо покрыт потом. У него дрожат руки.

– Ладно, – угрюмо бурчит он. – Твоя взяла. Ее зовут Полетта Бенито. Она живет в приграничном мексиканском городишке Сонойта, рядом с Аризоной.

– Отлично, – говорю я, опуская пистолет. Потом встаю. – Мы еще увидимся, Фернандес. А пока не делай ничего такого, о чем тебе было бы стыдно рассказать своей мамочке.

Глава 7

Сплошная дурь

Опять еду на асьенду.

По пути напряженно думаю. Подозреваю, что этот хмырь Фернандес знает гораздо больше, чем говорит. Рассказать про цыпочку Полетту Бенито его заставил страх, что я наделаю ему дырок в животе. Сомневаюсь, будто у него существует подобие кодекса чести или какие-то обязательства перед мертвым Эймсом. Просто он понял, что я знаю о существовании любовницы Грэнворта.

Но мне интересно, зачем он все-таки пытался меня разубедить в существовании пассии Эймса и обвинить Генриетту во вранье. Похоже, у Бёрделла и Фернандеса есть общая линия поведения, которой они придерживаются. Но что они затевают или уже затеяли – этого я, хоть убей, не понимаю.

Может оказаться так, что Фернандес, Бёрделл, Генриетта и Мэлони ведут общую игру. Я знавал преступников, у которых были прирожденные актерские данные. Печальнее всего, что в расследовании дела о фальшивых облигациях я практически никуда не продвинулся.

Но один факт очень уж красноречив. И Лэнгдону Бёрделлу, и Фернандесу зачем-то надо, чтобы я считал Генриетту убийцей Грэнворта. Все их слова и поведение буквально подталкивают меня в этом направлении.

Следующим моим шагом будет визит к Полетте Бенито. Думаю, она расскажет мне про Грэнворта Эймса больше, чем кто-либо другой. Если Грэнворт действительно увивался за ней и был готов ради нее бросить такую красавицу, как Генриетта, значит эта дамочка обладает чем-то таким, чего нет у других. Должно быть, женщина она очень непростая. Почему-то мне кажется, что у Грэнворта не было от нее никаких тайн.

Надеюсь, вы и без меня заметили одну особенность: каждый никчемный парень тешит себя сказками, что стремится к отношениям с достойной женщиной, но в конечном счете всегда сходится с цыпочкой, у которой с ним много общего. Он снижает планку, поскольку такая дамочка говорит на понятном ему языке и разделяет его жизненные принципы. Возможно, рядом с Генриеттой Грэнворт ощущал себя ничтожеством, поскольку она превосходила его по всем статьям. Устав от совершенства жены, он находит себе Полетту. Та знает, как себя вести с мужчинами вроде него. В девяти случаях из десяти подобное притягивается к подобному.

Вспоминаю одну утонченную молодую цыпочку из Миннесоты. Ее папочка хотел, чтобы она вышла за молодого богослова, который постоянно бывал у них дома, но она не желала и смотреть на того парня. И в одну прекрасную ночь сбежала с бандитом, умевшим палить из двух пистолетов сразу. Кончилось тем, что его взяли за убийство и отправили на электрический стул. Утонченная цыпочка как ни в чем не бывало возвращается домой и выходит за богослова. И уже никаких капризов. Думаю, не хлебни она жизни с бандитом, не сумела бы оценить достоинств парня, которого с самого начала прочили ей в мужья.

Мне не дает покоя одна мысль. Бёрделл, Фернандес и все, кто играет вместе с ними, словно подталкивают меня к аресту Генриетты. Узнав, что в тот вечер она была в Нью-Йорке, я склонен подозревать о ее осведомленности насчет фальшивых облигаций. Многим выгодно, чтобы такая свидетельница, как она, поскорее отправилась за решетку.

Почему я до сих пор не арестовал Генриетту? Потому что этого от меня и ожидают, а я не из тех парней, кто оправдывает чужие ожидания. Потому я и пересказал Фернандесу историю, услышанную от Генриетты. Хотелось увидеть его реакцию. Я догадывался, что этот мерзавец начнет обвинять Генриетту во вранье. Но сам-то он знает о случившемся только с чужих слов, поскольку в тот вечер находился у себя дома.

Подкатываю к задворкам асьенды. Оставляю машину и вхожу через парадный вход. Лунный свет облагораживает старые глинобитные стены, делая их похожими на мраморные. Повсюду протянулись длинные тени. Сказка, да и только.

Внутри застаю полумрак. Музыканты убирают гитары, готовясь уходить. Столики пустуют. Взглянув на галерею, вижу парня с дамочкой, входящих в игорную комнату. Похоже, Перьера опять припозднился ради картежных игр.

А вот и он, легок на помине. Перьера выходит из кладовой, поднимает откидную доску стойки и направляется прямо ко мне.

– Мистер Коушен… – произносит он, противно растягивая гласные. – У нас тут сегодня игра. Так сказать, для узкого круга. Знаю, это противозаконно. Но вы не будете возражать? Это ж вроде не по вашей части.

– Угадал. Не буду. Я федеральный агент, а не местный коп, и мне нет дела до тех, кто нарушает законы штата по части азартных игр. Я просто поднимусь и взгляну.

Он бормочет «конечно-конечно» и благодарит меня. Вид у парня такой довольный, словно я подарил ему тысячу «зеленых». Я вам уже говорил, что невзлюбил Перьеру с первого взгляда. От него того и жди какой-нибудь пакости. Лично я с удовольствием въехал бы ему по роже, но сейчас у меня другие заботы. Пусть он и остальные думают, что обвели меня вокруг пальца. По их мнению, агенты – сплошь чурбаны и я такой же. Усыплю их бдительность. Рано или поздно кто-то из них обязательно допустит какой-нибудь ляп, и тогда я пойму, как действовать дальше.

Поднимаюсь в игорную комнату. Там далеко не «узкий круг». Вижу Мэлони, Генриетту, шестерых или семерых парней и нескольких дамочек. Официант разносит выпивку. За угловым столом играют в фараон, а за центральным только началась игра в покер.

Я хожу по комнате, выпиваю порцию ржаного виски и просто смотрю. Генриетта играет в покер. Скорее всего, за счет заведения. Перед Мэлони высится груда фишек. Чувствуется, парень доволен. Наконец-то ему повезло. Перьера просто ходит по комнате – само радушие и учтивость. Такая милая игорная ночь. Не хватает лишь Фернандеса. Но он сейчас сидит в своем уютном логове и размышляет.

Вас интересует предмет его размышлений. Скорее всего, это Полетта Бенито, о которой ему пришлось рассказать под дулом моего пистолета.

Фернандес не из болтливых и про эту цыпочку рассказал мне лишь потому, что перепугался за собственную шкуру. Увидев наставленный пистолет, он изрядно струхнул. А поступил я так, поскольку интуиция мне подсказывает: Генриетта во всей этой истории – не единственная дамочка. Одно то, что Бёрделл, при всей своей болтливости, ни словом не обмолвился о другой женщине, лишь укрепило мои подозрения. Даже когда он рассказывал, как Генриетта чуть ли не выкрала свои письма, он промолчал насчет того, имелись ли у нее основания их писать.

Не будь у Грэнворта любовницы, Бёрделл охотно рассказал бы мне о странной подозрительности миссис Эймс. Но он умолчал о существовании женщины, из-за которой Генриетта приехала в Нью-Йорк. Это одна из причин, почему я считаю, что Генриетта сказала мне правду.

Я рассчитывал взять Фернандеса на испуг, и у меня получилось. Как вы помните, Бёрделл по телефону хвастался Фернандесу, как скормил мне свою историю и я поверил. Оба даже не подозревали, что их разговор прослушивался и стенографировался.

И еще такой момент. Фернандес рассказывает мне, как хотел было жениться на Генриетте, однако передумал. Снова вспомним их телефонный разговор. Бёрделл велел Фернандесу поторопиться с брачными делами. Почему же он вдруг передумал? Он был в полной уверенности, что я арестую Генриетту и тогда им станет легче проворачивать свои делишки. И вдруг я беру его на мушку, заставляя назвать имя и адрес любовницы Грэнворта.

Дальнейшее развитие событий видится мне так. Когда я доберусь до этой Полетты Бенито – а я до нее обязательно доберусь, – ее уже предупредят. Ставлю коктейль «Виски сауэр» против всего пива Бруклина, что Фернандес или кто-то другой сообщит ей две неприятные новости. Во-первых, ее имя раскрыто. А во-вторых – малыш Лемми втихаря нанесет ей визит. Насчет визита они правы, только я нанесу его так, как они не ожидают.

Парни, которые устроили эту сомнительную игру, допускают одну большую ошибку, и я скажу какую.

Они слишком много внимания уделяют смерти Грэнворта Эймса. Ход их рассуждений таков: если его смерть можно на кого-то повесить, и тогда это станет убийством, я решу, что убийца наверняка причастен к созданию фальшивых облигаций. По их мнению, так мне будет проще всего закрыть дело. Но как же они ошибаются! Я никогда не избирал простых путей и добивался успеха в предыдущих делах только потому, что делал упор на разговоры с людьми, а не на суетню вокруг событий. Разговаривать полезно даже с потенциальными преступниками; особенно если говоришь им правду. Рано или поздно они обязательно на чем-то проколются, и у тебя появится зацепка.

Я уже говорил и повторяю: мое главное задание – расследование дела о фальшивых ценных бумагах. Смерть не значит для меня ровным счетом ничего, и я скажу почему. Люди всегда умирают, или их убивают. Схватить убийцу – благое дело. И потом, сам по себе Эймс не ахти какая шишка и серьезного интереса не представляет. А вот крупная организация, занимающаяся выпуском фальшивок, – предмет пристального интереса. Те, кто выпустил фальшивые именные долларовые облигации на сумму двести тысяч долларов, явно достойны внимания Дяди Сэма. Даже если Генриетта просто купила фальшивые облигации у каких-то ловкачей или заказала их изготовление, вопрос изготовителей не теряет своей остроты. Мы столкнулись с фальшивками высочайшего качества. Управляющий банком не сразу распознал подделку. Да и Меттс говорил, что еще не видел такой качественной работы.

Смотрю на Генриетту и улыбаюсь. Ей пришли хорошие карты, и она выиграла около полусотни долларов. В ответ она тоже улыбается, дружески так. Знаете, приятно было смотреть, как она своими изящными пальчиками сгребает фишки.

Выглядит она шикарно. Плечи прикрыты прозрачной накидкой из шифона или чего-то похожего. Всякий раз, когда она двигает рукой и поводит плечиком, на это стоит посмотреть.

Она встает, отдает фишки Перьере. Тот достает из кармана деньги и отсчитывает ей выигрыш. Потом она бросает взгляд на Мэлони. Тот вопросительно смотрит на нее – не надо ли ей чего. Она качает головой и тут же смотрит на меня. Я расшифровываю это так: «Тебе лучше исчезнуть, поскольку мне нужно пообщаться с Коушеном». Делаю вид, что слежу за игрой и ничего не заметил.

Потом она подходит ко мне.

– Быть может, мистер Лемьюэл Коушен, бравый федеральный агент, отвезет одинокую женщину домой? – спрашивает она. – Или он слишком занят?

Теперь понятно. Когда Мэлони посмотрел на нее, спрашивая взглядом, не отвезти ли ее домой, она ответила «нет», показывая, что обратится ко мне. Похоже, дамочка что-то задумала.

Улыбаюсь ей во весь рот:

– Разве я могу допустить, чтобы вы шли пешком? Хотите, чтобы я отвез вас на ваше ранчо?

Она отвечает «да». Прощаюсь со всеми и вслед за ней спускаюсь вниз. Генриетта остается ждать у входа. Я подгоняю машину, и мы уезжаем.

Вовсю светит луна. Когда машина трогается, воздушный поток приносит ароматную волну – запах духов Генриетты. Гвоздика. Меня всегда будоражил этот аромат. Обычно он бывает густым и пряным, но сейчас легкий и приятный. Вы догадались, о чем я сейчас думаю. Естественно, о той ночи, когда я впервые проник в ее жилище и меня окутало запахом гвоздики. Я помню все ее туфельки и сапожки, поставленные в ряд, и вдруг меня ошарашивает мысль. Похоже, я проявляю к этой дамочке чрезмерный интерес. Лучше не терять бдительности, иначе к моменту ареста я, чего доброго, втюрюсь в нее.

Это одна из печальных сторон работы людей нашей профессии. С ней сталкиваются что полицейские всех уровней, что федеральные агенты. На их пути появляются красивые дамочки. Почему? Да потому, что именно красотки попадают в разные неприятные истории. Вы хоть раз слышали, чтобы в беду попала какая-нибудь грымза, у которой лицо похоже на железнодорожную насыпь? Если парень нашей профессии видит красивое личико, фигурку и ножки и слышит мелодичный голосок, но не проявляет должной бдительности, он как пить дать провалит задание.

– Джим Мэлони хотел отвезти меня домой, – нарушает молчание Генриетта, – но я подумала: поеду-ка я лучше с вами.

Я улыбаюсь:

– Знаю. Я видел, как вы оба переговаривались глазами. Наверное, у вас что-то на уме.

– Интересно, мистер Коушен, много ли ускользает от вашего внимания? – со смехом спрашивает она.

– Теперь немногое. А бывали времена, когда меня застигали врасплох. Как-то служебные дела занесли меня в Лондон, и оказался я в квартире близ Бейкер-стрит. Там есть квартал бывших конюшен, переделанных под жилье. И в этой милой квартирке одна дамочка по имени Лотти Фриш выстрелила в меня прямо из своей сумочки, когда я думал, будто она ищет там записку. Я и не подозревал о ее уловке, пока милашка Лотти не продырявила мне руку пулей двадцать второго калибра. Вот вам наглядный пример того, как важно быть предельно внимательным.

Она тихо вздыхает.

– Наверное, вы повидали то, что называется настоящей жизнью, – говорит она.

Искоса смотрю на нее:

– Да. Я повидал и то, что называется настоящей смертью. Знаете, между ними нет особой разницы. Жизнь тянется медленно, а смерть порой наступает внезапно. Взять, к примеру, Грэнворта, – продолжаю я и бросаю взгляд на нее, – уверен, утром двенадцатого января этот парень и представить себе не мог, что всего через сутки из реки вытащат машину с его мертвым телом. Вот так иногда заканчивается жизнь.

Генриетта молчит и смотрит вдаль.

Вскоре подъезжаем к ранчо, где она живет. На скамейке парадного крыльца сидит толстая мексиканка. Завидев машину, она встает и уходит внутрь. Должно быть, та самая девица, что приходит сюда убирать и заодно присматривает за домом.

Генриетта выходит из машины, огибает капот и останавливается, глядя на меня. Я остаюсь за рулем. Глаза у дамочки сияют. Может показаться, что она счастлива.

– Я просто наслаждалась этой поездкой, – говорит она. – Если вы не прочь зайти и пропустить порцию бурбона, я вас с удовольствием угощу.

Я выскакиваю из машины.

– Ловлю вас на слове, – говорю ей. – Я действительно не прочь промочить горло. К тому же хочу вам задать вопрос.

Она смеется. Мы вместе поднимаемся на крыльцо.

– У вас вообще бывают перерывы в работе? – спрашивает она. – Или вам нужно постоянно что-то о ком-то узнавать?

– Не постоянно, но бо́льшую часть времени. Вопрос совсем простой. Я хотел узнать, каким человеком был Грэнворт.

Мы входим в дом. Генриетта закрывает сетчатую дверь и ведет меня в гостиную. Она уже не улыбается.

Ничего удивительного. Если вы женщина, то поймете, что я задал весьма щекотливый вопрос. Фактически я спросил о том, как она оценивает свою жизнь, ведь если вы спрашиваете женщину о мужчине, которого она любит или любила, это вопрос о ней самой. Кто она, о чем думает и все такое.

Генриетта сбрасывает накидку, достает из буфета бутылку кентуккского неразбавленного виски и два бокала: для виски и воды. Должно быть, наблюдала за мной на асьенде и узнала мою привычку. Затем она поднимает жалюзи и открывает одно из окон, впуская в комнату ночной воздух и лунный свет. Сделав это, Генриетта устраивается в кресле-качалке и смотрит на меня.

– Значит, вас интересует, каким человеком был Грэнворт, – говорит она. – Вопрос не из простых. Тут надо подумать. Я даже не знаю, зачем вышла за него. Скорее всего, из-за скуки родительского дома. Мне там было плохо. Тогда я думала, что замужество всяко лучше той тягомотины.

Но Грэнворт мне нравился. Знаете, я не особо верила в любовь и почему-то думала, что она появится потом, после замужества. Довольно скоро я разобралась в особенностях Грэнворта. Он был из тех мужчин, кто не в состоянии хранить верность ни женщине, ни данному слову. Он считал себя удачливым игроком, но был готов скорее смухлевать, чем признать поражение. Он даже называл себя идеалистом. Вот только я так и не смогла понять, каковы его идеалы.

У него было две главных страсти: деньги и женщины. Пытался ухватить обе, но относился к ним довольно наплевательски. У него все происходило волнами. Накатит волна – он целую неделю поглощен работой, добивается успеха, но уже на следующей неделе все пускает на самотек.

Грэнворт быстро уставал. Ему не хватало усидчивости. Если надо было сосредоточиться и подумать, он предпочитал бросить начатое.

Ему повезло с помощником. Бёрделл обладал умом и деловой хваткой. И деньги в их конторе зарабатывал он, когда появлялась возможность. Грэнворт вел себя как азартный игрок. Он постоянно хотел получить как можно больше, рисковал. Очень часто мы оказывались на мели. И вдруг ему повезло, и он заработал ощутимую сумму.

Генриетта встает с кресла, подходит к окну и смотрит на залитый луной пейзаж. Вид у нее ну совсем несчастный и даже жалкий.

– Грэнворт был слабым, нервозным и легковозбудимым, – продолжает она. – Он не вызывал доверия. Я давно начала подозревать, что он крутит с женщинами. Правда, мне казалось, что это женщины, на которых обычно падки мужчины типа Грэнворта: разные певички и так далее. Меня его увлечения не задевали, поскольку в последние три года нашей супружеской жизни мы стали практически чужими. Я видела его от случая к случаю и преимущественно пьяным.

И вдруг он заработал четверть миллиона. Тогда мне показалось, что он решил взять себя в руки. Он заявил, что передаст мне именные долларовые облигации на двести тысяч, чтобы я не беспокоилась о нашем будущем. Он даже сказал, что начинает жизнь заново, пообещал впредь обдумывать свои поступки. Напомнил, как хорошо нам было в первые годы совместной жизни, и сказал, что надеется вернуть то время. Говорил он очень убедительно, и я почти ему поверила.

Закуриваю сигарету и задаю вопрос, который вертится на языке:

– Если вы знали, что он крутит с женщинами, почему же вас так разозлило и взбудоражило анонимное письмо мужа той женщины, пообещавшего Грэнворту большие неприятности? Вам не показалось странным, почему этот человек написал вам? Почему бы ему не написать самому Грэнворту и не потребовать отстать от его жены?

Генриетта поворачивается ко мне.

– Ответ на оба ваших вопроса один, – говорит она. – Грэнворт знал: пока он крутит интрижки со случайными женщинами, мне нет особого дела ни до него, ни до его похождений. Но если эти похождения выльются в публичный скандал, мое терпение иссякнет, и я с ним разведусь.

Мысль о разводе ему совсем не нравилась. До сих пор он старался, чтобы я ничего не знала о его интрижках. Возможно, человек, отправивший анонимку, уже предупреждал Грэнворта: если тот не прекратит волочиться за его женой, он напишет мне.

Это письмо привело меня в ярость. Я разозлилась еще сильнее, когда позвонила Грэнворту из Коннектикута, а он отнесся к моим словам так, будто я беспокою его по пустякам.

Меня удивила непонятная перемена в его поведении. Ведь совсем недавно он утверждал, что у него никого нет. Но мне это всерьез надоело, и я решила: или он расстается со своей пассией, или я с ним развожусь.

Генриетта улыбается, словно что-то припомнив.

– Наверное, я совершила ошибку, свойственную многим женщинам, – говорит она. – Поначалу мне казалось, что я смогу сделать из Грэнворта приличного человека. Наверное, каждая женщина, вышедшая за слабака, думает, будто сумеет его исправить. Мы все потенциальные реформаторши!

– Не то слово, – улыбаюсь я. – Потому-то плохим парням и везет. Если парень хороший и у него все более или менее нормально, женщинам он неинтересен. А вот если парень непутевый или вообще негодяй, женщины начинают пробовать на нем свои воспитательно-исправительные методы.

Дамочки, скажу я вам, прелюбопытные существа. Пару лет назад познакомился я с такой дамочкой. Она настолько горела желанием отучить своего мужа от пьянства, что стала выпивать вместе с ним. И довод был смешной: ему меньше достанется. Кончилось тем, что она напивалась так, что валилась под стол. И так каждый день. Только ее мужу это совсем не понравилось. Он ей заявил: «Если б ты бросила меня, я бы давным-давно спился и подох, и всем было бы хорошо. А теперь я должен смотреть на твою пьяную рожу». Ему стало настолько противно видеть, как жена пьет, что он стал подумывать о вступлении в какое-нибудь общество трезвости. Мне это лишь показало, что задуманные реформы далеко не всегда протекают так, как видится дамочкам-реформаторшам.

Закуриваю еще одну сигарету.

– Насколько понял, Грэнворта вы не любили, – говорю ей. – В этом-то и вся суть. Скажите, Генриетта, а какие мужчины вам нравятся? Вы уверены, что за время вашей совместной жизни ни в кого не влюблялись? Вы же знаете, этот извечный любовный треугольник всегда имеет два способа решения!

Генриетта перестает улыбаться. Взгляд становится серьезным. Она подходит туда, где я сижу, и останавливается рядом.

– Вот вам мое признание, мистер федерал. Вплоть до недавнего времени меня не интересовал ни один мужчина. Только сейчас мне это совсем ни к чему.

– Леди, я что-то вас не понимаю, – говорю ей. – Мэлони – хорошая партия. Он мог бы стать для вас прекрасным мужем.

– Я думала не о Мэлони, – с улыбкой признаётся она. – Я думала о вас.

Чувствую, пора сваливать отсюда. Встаю и смотрю на нее. Она и глазом не моргнула. По-прежнему стоит и смотрит на меня.

– Вы единственный из мужской породы, кто что-то значит для меня, – говорит она. – А с Джимом Мэлони я общаюсь, потому что он честный человек и хороший друг.

Генриетта делает шаг ко мне.

– Вы замечательный мужчина, – продолжает она. – Сильный, смелый, и ума у вас гораздо больше, чем вы показываете окружающим. Если вам хотелось узнать, что я о вас думаю… теперь вы знаете.

Она подходит вплотную, обнимает меня за шею и целует. М-да, целоваться эта дамочка умеет! Чувствую себя так, словно меня огрели дубиной. Мозг продолжает работать. Пытаюсь понять, что это: несбыточная мечта или реальность? Но мне не отделаться от мысли о первосортном спектакле, разыгрываемом сейчас Генриеттой. Я ей интересен лишь потому, что могу ее арестовать, и она старается выкрутиться, одурачив меня своими чарами.

Я молчу. Генриетта идет к столу и наливает порцию виски. Она подает мне бокал. Ее глаза улыбаются, а сама она едва сдерживается, чтобы не расхохотаться.

– Вы никак испугались? Похоже, я первая женщина, сумевшая напугать великого Лемми Коушена. Вот ваш виски, а потом, как говорится, не смею задерживать.

Залпом выпиваю виски.

– Да, я сейчас уеду. Но на прощание кое-что вам скажу. Дамочка вы красивая, и даже очень. Природа наградила вас всем, чем надо, и вы знаете все ответы. Я мог бы потерять голову от красотки вроде вас и на время забыть, где нахожусь. Но если вы думаете, что затяжной страстный поцелуй может вытащить вас из ямы, куда вы угодили, вы здорово ошибаетесь. Меня и до вас целовали. Сколько раз – не сосчитать. Мне это нравилось. Мне вообще нравятся дамочки, однако учтите, леди: если я сочту необходимым вас арестовать, все поцелуи мира вас не спасут. А потому оставьте ваши уловки и не хлопайте вашими очаровательными глазками.

Она смеется.

– Кто бы говорил! – произносит она, повторяя мои слова и передразнивая мою манеру говорить. – Это-то мне в вас и нравится. Спокойной ночи, Лемми. Заезжайте, когда будут готовы наручники.

Это ее прощальная шутка. Генриетта выходит из гостиной, оставив меня с бокалом в руке.

Быстро ухожу, забираюсь в машину, завожу мотор и еду в Палм-Спрингс. Продолжаю думать, но хотите верьте, хотите нет, от поцелуя этой дамочки у меня до сих пор кружится голова.

Надо отдать Генриетте должное: женщина она умная. Пела мне дифирамбы, а сама все время выискивала зацепку, чтобы меня облапошить.

Прибавляю газу. Есть у меня одна идейка. Нужно заехать к Меттсу, поскольку мне понадобится его помощь. Меня уже воротит от всех, кто пытается меня облапошить: умело или не слишком. Хватит тянуть резину. Пора начинать активные действия.

Сами посудите. Все эти дни я только и делал, что говорил с разными людьми, пока меня не начинало тошнить от их физиономий. Я съездил в Нью-Йорк и выслушал кучу вранья от Бёрделла. Теперь еще эти штучки-дрючки Генриетты. Единственным стоящим эпизодом был момент, когда я наставил пистолет на Фернандеса и он рассказал мне о Полетте.

Если я веду себя с людьми, как подобает джентльмену, они почему-то считают что мне можно скормить любое вранье. Остается накупить себе шелковых рубашек и превратиться в размазню, за которого меня и принимают.

Кто бы ни затеял всю эту историю, выдержка у них есть. И наглости им не занимать. Они вынуждают меня ходить вокруг да около, оставаясь с пустыми руками. Они ухлопали Сейджерса, однако пусть не думают, что выйдут сухими из воды.

О’кей. Хотите, чтобы я показал зубы? Я их покажу. Все, что у меня есть.

Теперь игра пойдет по-другому!

Глава 8

Трючок

Никогда не любил просыпаться по утрам после обильной выпивки накануне. Ничего, кроме раздражения, это не приносит. Начинаешь вспоминать, что сделал не так и чего вообще не сделал, а надо было бы.

Меня будит солнечный свет, пробивающийся сквозь плотно задернутые шторы. Чувствую: надо брать с места в карьер, чтобы кое-кому из этих ребятишек показалось, что за ними гонится молния. Вообще-то, я парень терпеливый, но бывают моменты, когда нужно действовать безотлагательно. Сейчас один из таких моментов.

Встаю, принимаю душ, пью кофе. Пока пью, думаю о том, как должен был бы вести себя с Генриеттой, но не повел. Думаю, вам понятно, что поведение этой дамочки может быть вызвано двумя вариантами обстоятельств. Она либо запала на меня до такой степени, что была готова рассказать мне все без утайки, или же только делала вид. В любом случае я упустил немало возможностей.

Сидя на краешке кровати, вспоминаю свою учебу в Федеральной школе. Был там один старенький преподаватель. Он постоянно говорил нам: «Действуйте, ребята. Не сидите, ломая голову. Действуйте. Нет подсказок – придумайте их себе. Начните с осмотра помещения. Вступите в разговор с теми, кто там находится. Создайте ситуации, когда те, кто пытается скрыть нужные вам факты, всерьез испугаются и выболтают их вам».

Согласитесь, он был прав. Последую его совету.

Прежде всего вы должны согласиться со мной вот в чем. Те, кто так или иначе замешан в этой истории, играют со мной как с лопухом из приюта для слабоумных. Они решили, что я не умею думать и вообще совсем дремучий – того и гляди трава из ушей полезет. Вся эта публика ведет двойную игру, и каждый старается подставить кого-то другого. Начнем с Бёрделла. Этот парень выставляет себя большим другом Генриетты. Он даже убедил слуг Эймса сказать, что ее тем вечером не было в Нью-Йорке. И он же изо всех сил внушает мне мысль, что это она убила Грэнворта. Фернандес ему помогает. Он делал вид, будто хочет жениться на Генриетте, пока не узнал о ее причастности к приобретению или изготовлению фальшивых облигаций. Тогда он сразу отказался от своего замысла. Да и Бёрделл решил рассказать мне правду (это слово надо поставить в кавычки) только после того, как подумал о возможной связи Генриетты с изготовителями фальшивок.

А что насчет самой Генриетты?

Она просто околачивается на асьенде и ничего не предпринимает, кроме игры со мной. Говорит мне комплименты, признаётся, что я – первый мужчина, который в ней что-то пробудил. Она липнет ко мне, как старый кокаинщик к понюшке. Достаточно лишь откликнуться, и я заполучу потрясающую дамочку.

Знаете, я вполне мог бы закрутить с Генриеттой. Но я не позволю себе шашней с дамочками, подозреваемыми в убийстве. Это помешало бы выполнению задания. Тем более она знает, чем я занимаюсь, и пусть не обижается, если все ее «откровенные признания» я отношу к попытке обмануть меня самым наглым образом.

Возможно, кто-то из ее окружения вскоре очень удивится, что дамочка попала в оборот, поскольку я приступаю к осуществлению замысла, появившегося у меня еще ночью.

И меня с пути не собьешь. Если Генриетта, Бёрделл или еще кто-то думают, что они могут отвлечь мое внимание и я сверну не туда, пусть всерьез пошевелят извилинами.

В этой работе меня сейчас интересуют только два момента, и, когда я их назову, думаю, вы со мной согласитесь. Первый: я очень хочу знать, в каком умственном состоянии находился Грэнворт Эймс накануне гибели. Все указывало на то, что у парня не было никаких предпосылок кончать с собой. Он был при деньгах. Медицинское освидетельствование, которое он прошел по настоянию страховой компании, показало, что он совершенно здоров. Я никак не склонен верить, будто он решил расстаться с жизнью из-за угроз Генриетты бросить его и подать на развод. С какой стати? Фернандес говорил, что босс встречался со множеством женщин. Да плевать ему на чьи-то анонимные письма и скандал, который закатила жена. Его попытка совершить самоубийство два года назад ни о чем не говорит. Он тогда упился до беспамятства и не отдавал отчета своим действиям.

Говоря о желании начать жизнь с чистого листа, возможно, Грэнворт сказал правду. Он действительно хотел этого. Никто в здравом уме не станет оформлять страховой полис с приличной суммой взносов, чтобы потом кувырнуться с причала в воду. Особенно зная о пункте, внесенном в договор. Если забыли, напомню: в случае самоубийства клиента договор с ним аннулируется. Так что никаких выплат.

Получается, Грэнворт наплевал на свои недавние планы и покончил с собой? Что-то тут не так.

Второй момент: Полетта Бенито. Узнав о ее существовании, многие подумают о причастности этой дамочки к случившемуся. Я так не думаю. Если бы Бёрделл и Фернандес хотели поставить ее под удар, они бы сделали это не задумываясь. Никто не считал ее роль в этом деле достаточно серьезной, а умолчали они о Полетте только потому, что старались сосредоточить все мое внимание на Генриетте.

Интуиция подсказывает мне: эта дамочка Полетта что-то знает. Если она была близка с Грэнвортом, он наверняка рассказывал ей о жене. Возможно, Полетта знает о Генриетте нечто такое, что прольет свет на историю с фальшивыми облигациями. Чувствую, мне нужно как можно скорее увидеться с Полеттой. Вот только намеченные дела закончу. Этой цыпочке придется многое мне рассказать, а ее нахождение в Мексике, вне юрисдикции Штатов, ничего не значит. Сонойта, где она обитает, стоит практически на границе с Аризоной. Если понадобится, я силой увезу Полетту на американскую территорию и заставлю говорить. Не стану дожидаться процедуры экстрадиции. Говорю вам: если понадобится, я ее за волосы перетащу через границу.

Думаю, вы поняли, что я взялся за дело всерьез, поскольку меня разозлили игры, в которые со мной пытаются играть. Кто-то стремится меня облапошить, а такие штучки мне очень не нравятся.

Звоню Меттсу – начальнику полиции Палм-Спрингс. Мы быстро обговариваем дальнейшие действия.

Меттс – хороший парень и мозгами не обижен. И еще он настроен мне помогать, что среди копов встречается не часто. Ну не питают они особой любви к федералам.

Решаем действовать так. Он берет двух ребят из дорожной полиции и отправляет их на асьенду за Генриеттой. К одиннадцати часам ее привезут в кабинет Меттса. А в половине первого, когда Перьера и Фернандес забеспокоятся, те же копы явятся вторично за обоими героями. После этого начнется основное представление.

Готовлюсь к предстоящему спектаклю. Надеваю модный серый костюм и светло-серую фетровую шляпу. Повязываю серебристый галстук. Прямо-таки парень-везунчик, успевший посмотреть жизнь в разных местах. В таком виде появляюсь у Меттса и непринужденно здороваюсь.

Меттс уступает мне свой кабинет и угощает сигарой. Сажусь и жду.

Вскоре копы приводят Генриетту. Дамочка удивлена, что не мешает ей оставаться привлекательной. Черт побери, умеет же она выбирать одежду!

На ней жакет лимонного цвета, явно сшитый на заказ там, где умеют делать такие штучки. Его дополняет коричневая шелковая юбка и панама под цвет жакета, украшенная коричневой лентой. Добавьте к этому коричнево-белые кожаные туфельки и шелковые чулки телесного цвета.

– Доброе утро, Лемми, – произносит она, словно мы с ней давние друзья. Потом улыбается и спрашивает: – Что происходит? Я никак под арестом? И я бы очень попросила вас снять шляпу в присутствии леди.

– Перебьетесь, сестренка, – отвечаю ей. – И послушайте меня. Я пока не решил, как поступить: арестовать вас, оставить на свободе как важного свидетеля или допросить с пристрастием. Но когда я говорю с подозреваемыми, шляпу снимать я не обязан, если мне этого не хочется. Ваши правила хорошего тона оставьте при себе, а то вы начинаете меня утомлять. Это понятно?

Генриетта смотрит на меня так, словно ей залепили дубинкой между глаз. Вам интересно, удивлена ли она? Честно говоря, плевать мне на ее удивление. Ночью она разыгрывала передо мной спектакль и, видимо, решила, что теперь может водить меня на веревочке. А утром – такой сюрприз! Тут не только удивление, но и дрожь возьмет.

– Понятно. – Ее тон стал совсем холодным. – И что дальше?

– А вот что, дорогуша. Я решил возобновить следствие по делу о смерти вашего мужа. Я пришел к выводу, что Грэнворт Эймс был убит. Подозреваю, вы знаете гораздо больше, чем рассказали до сих пор. Я также склонен считать, что вы утаиваете от меня свою причастность к появлению фальшивых облигаций. Я могу выдвинуть против вас обвинение в попытке обналичить в банке Палм-Спрингс фальшивую именную долларовую облигацию, заранее зная, что она фальшивая. Как вам такой расклад?

– Меня это особо не интересует, – отвечает Генриетта. – Мне вообще не нравится происходящее, особенно ваше сегодняшнее поведение. Вы ведете себя как свинья. Наверное, после минувшей ночи вы подумали…

– Довольно глупостей, Генриетта, – отвечаю я. – И оставьте эти ваши штучки. Думаете, прежде дамочки не пытались провести меня на мякине? Это старые уловки. Вы опасались, что я арестую вас прямо на ранчо, и решили охмурить меня по полной. А вдруг раскатаю губу и поддамся? Только не забывайте: парни тоже умеют облапошивать дамочек. Просто методы у них несколько другие.

– Да, – усмехается она. – Догадываюсь, зачем вы устроили Фернандесу весь этот мордобой. Хотели мне показать, что вы настоящий, порядочный мужчина, а не дешевый бахвалящийся федеральный коп. Теперь мне понятно.

– Отлично, сестренка. Уж какой есть. И теперь, когда картинка в вашей головке прояснилась, вы ответите на мои вопросы, иначе вам станет очень не по себе.

– Неужели? – дерзко спрашивает она. – А вдруг я не захочу на них отвечать? Что, если я вообще не отвечу ни на один вопрос, пока здесь не появится адвокат?

– Ну что ж, желаете адвоката – будет вам адвокат. Но если он здесь появится, вас сегодня же отправят в Нью-Йорк, чтобы тамошняя полиция поговорила с вами по-другому. Уж они-то вытрясут из вас все, что им нужно. Можете звонить вашему адвокату.

Генриетта снова улыбается. Насмешливо. Она смотрит на меня как на что-то мерзкое, выползшее из-под камня.

– Я понимаю свое положение, поэтому отвечу на ваши вопросы. Только чертовски жаль, что я не мужчина. Я бы сейчас отдубасила вас вдоль и поперек и выбила бы все ваше поганое самодовольство и тщеславие. И вот еще что, – Генриетта все больше входит в раж, – я нашла для вас более подходящее имя. Напрасно вас назвали Лемми. Вас следовало бы назвать Паршивцем. Это имя лучше отражает вашу натуру.

Достаю лист бумаги, беру из стаканчика карандаш, потом жду. Подняв глаза, вижу, как Генриетта вынимает из сумочки сигарету.

– А кто вам разрешил курить? – спрашиваю я. – Вы находитесь в отделении полиции. Задержанным курить запрещено. Уберите сигарету.

Генриетта вспыхивает, краснеет от злости, но убирает пачку обратно. Я одновременно достаю из кармана пачку «Кэмела» и неторопливо выуживаю сигарету. Она смотрит, как я закуриваю. Чувствуется, Генриетта готова убить меня на месте и не пожалеть о содеянном.

– Хватит артачиться, – говорю ей. – Приступим к вопросам. Какая одежда была на вас вечером двенадцатого января, когда вы приехали из Коннектикута в Нью-Йорк? Начните со шляпы.

Она улыбается. Эта дамочка всерьез умеет выводить из себя.

– Могу и не вспомнить. Как-никак прошло больше полугода. Но постараюсь. Вы, наверное, хотите знать все, вплоть до цвета моего нижнего белья.

Генриетта награждает меня еще одной язвительной улыбкой, густо пропитанной ядом.

– По правде говоря, я как-то не подумал о вашем нижнем белье, – усмехаюсь я. – Но раз уж вы вспомнили, расскажете и о нем!

Она вскакивает со стула.

– Вы гнусная горилла! – заявляет она, побелев от ярости. – Я…

– Садитесь, сестренка, и довольно ваших выплесков, – говорю ей. – Мне нужно описание одежды, которая в тот вечер была на вас, включая цвет нижнего белья. Как помните, вы сами предложили. Если вздумаете упрямиться, мое терпение лопнет. Тогда я позову надзирательницу. Она вас обыщет, потом разденет догола и сфотографирует на предмет родимых пятен. Кстати, они очень помогают в поисках. Так что больше не злите меня и отвечайте на мои вопросы как пай-девочка.

Генриетта плюхается на стул. Она почти задыхается от злости.

– Итак, дорогуша, – спокойным и почти нежным голосом говорю я. – Возвращаемся к вашей одежде. Начнем с головы. Какая шляпа была на вас?

Проходит минуты две, прежде чем Генриетта вновь обретает способность говорить. Вижу ее трясущиеся руки. Наконец она раскрывает рот.

– На мне была не шляпа, а шапочка из каракуля, – дрожащим голосом произносит она. – Такие шапочки называют «ток»[8], но вы вряд ли об этом знаете. На мне была цигейковая шуба. Под шубой – черный костюм и белая шелковая блузка. На ногах – бежевые чулки и черные кожаные туфли на высоком каблуке с серебряными пряжками. На руках – черные замшевые перчатки с раструбом.

– Какой изящный гардероб, – усмехаюсь я. – Жаль, я не видел вас в тот момент. Должно быть, выглядели как с обложки журнала. Кстати, как насчет нижнего белья?

Я серьезнейшим образом смотрю на нее. Генриетта поднимает голову. Наши глаза встречаются. Она краснеет и переводит взгляд в пол. Потом выпячивает подбородок и говорит:

– Этот цвет называют eau-de-Nil[9], но вы вряд ли сумеете правильно написать его название.

– Почему же? Я был знаком с дамочками, которые носили панталончики такого цвета, только они не делали из этого тайны.

Нажимаю кнопку звонка. Входит полицейский. Генриетта решила, что допрос окончен. Она вскакивает со стула, хватает сумочку и поворачивается к двери, но тут снова слышит мой голос:

– Отведите миссис Эймс в дактилоскопический отдел. Пусть с нее снимут отпечатки пальцев. Затем пусть сфотографируют в профиль и анфас, в шляпе и без.

Генриетта стремительно поворачивается. Глаза ее пылают. Кажется, она вот-вот бросится ко мне и вцепится в горло. Но полицейский своей ручищей преграждает ей путь, потом берет под локоть и ведет к двери.

– Вы… вы мерзавец! – шипит она, обернувшись ко мне.

– Ай-ай-ай, Генриетта! – отвечаю я, грозя ей пальцем. – Нельзя так разговаривать со своим маленьким дружком Лемми!.. Сержант, когда сделают все, о чем я просил, снова приведите ее сюда.

Они уходят. Смотрю на часы. Начало первого. Снова нажимаю кнопку звонка. Входит другой полицейский. Похоже, Меттс держит тут целый отряд для выполнения моих поручений. Полицейский спрашивает, какие будут распоряжения.

Говорю, что к половине первого его сослуживцы должны привезти в отделение Перьеру и Фернандеса. Когда их доставят, пусть сразу не ведут ко мне, а ждут моего сигнала. Я дам два звонка. Парень говорит, что понял, и уходит.

Просматриваю список одежды Генриетты в тот вечер, вношу кое-какие поправки, затем иду в соседний кабинет и прошу стенографиста напечатать мне этот список в трех экземплярах.

Пока он работает, закуриваю очередную сигарету и смотрю в окно. Вскоре подъезжает полицейский фургон. Открывается задняя дверца, и оттуда выводят Перьеру и Фернандеса. Вид у обоих птенчиков более чем удивленный. Возвращаюсь в кабинет Меттса, усаживаюсь и укладываю ноги на стол.

Через несколько минут возвращается первый полицейский и приводит Генриетту.

– Все в порядке? – спрашиваю его.

Он отвечает, что да. С нее сняли отпечатки пальцев, сфотографировали, как я просил, и завели карточку в картотеке.

Я благодарю парня и говорю, что он может идти. Он уходит, а Генриетта остается стоять посреди кабинета.

Она смотрит на меня так, словно я большущий ком грязи. Ее глаза скользят по мне от шляпы и до подошв ботинок. Забыл сказать, что мои щиколотки покоятся на сигарном ящике Меттса. Оглядев меня таким образом, дамочка кривит губы. Кажется, ее вот-вот стошнит.

В этот момент я дважды нажимаю кнопку, которая находится с внутренней стороны стола и Генриетте не видна. Через считаные секунды два рослых копа вводят Перьеру и Фернандеса.

Отпускаю полицейских и приветливо машу задержанным.

– Присаживайтесь, парни, – весело говорю им. – Хочу с вами поговорить.

Взмахом руки указываю на диван у стенки. Генриетта продолжает стоять.

Оба садятся.

– Перьера, сейчас я кое о чем тебя попрошу. Только будь предельно внимателен. Если проколешься, пощады от меня не жди. – Указываю на Генриетту и продолжаю: – Речь об этой дамочке. Я пока не решил, какое именно обвинение ей предъявить, но в штате Нью-Йорк ее очень хотят видеть в качестве главного свидетеля. У здешнего начальника полиции Меттса нет свободных камер, чтобы оставить ее под присмотром до моего возвращения. Мне надо будет уехать на несколько дней. Поэтому Меттс намерен официально поручить тебе надзор за ней, пока она нам не понадобится. Задача понятна?

Он кивает.

Поворачиваюсь к Генриетте:

– Дорогуша, вы слышали мои слова? Я отпускаю вас. Возвращайтесь на асьенду «Альтмира», пока я вас не вызову. И не вздумайте покидать пределы Палм-Спрингс, иначе мигом арестую. Теперь освободите кабинет. Когда выйдете отсюда, можете накуриться до посинения. До свидания, малышка. Мы еще встретимся.

Небрежно щелкаю пальцем по шляпе, отчего она сползает, прикрыв мне один глаз. Потом покачиваю носками ботинок. Все так, как я и рассчитывал: дамочка взрывается.

– Да, – по-змеиному шипит она. – Мы обязательно встретимся! Если думаете, что вам это сойдет с рук, вы жестоко ошибаетесь! – продолжает Генриетта, распаляясь все сильнее. – Вы тщеславная, дерзкая, грубая горилла! Прав носить жетон федерального агента и помыкать местной полицией у вас не больше, чем у самого последнего грязного эмигранта, нелегально пробравшегося в нашу страну. В вас нет ничего, кроме дешевой рисовки и бахвальства. Наступит день, когда я заставлю вас корчиться в муках за те унижения, что претерпела сегодня. А это вам на прощание!

Генриетта подлетает к столу раньше, чем я успеваю отреагировать, наклоняется и кулаком лупит меня по физиономии. Скажу честно: она застала меня врасплох.

Не задерживаясь ни секунды, Генриетта разворачивается и, стуча каблуками, стремительно выходит из кабинета. Дамочка здорово умеет ходить на высоких каблуках.

Фернандес улыбается.

– Кажется, ей что-то не понравилось, – ехидно говорит он.

Я смеюсь и отвечаю:

– Тебе на ее месте тоже не понравилось бы.

Спускаю ноги со стола. В этот момент входит стенограф, неся три экземпляра списка нарядов Генриетты.

– Теперь разговор к тебе, Фернандес. У меня возникла идея. Мы можем уличить Генриетту в убийстве Эймса. Как только ей будет предъявлено основное обвинение, думаю, я сумею вытащить из нее и все, что касается фальшивых облигаций. Но вначале мне нужно доказать, что женщиной, находившейся в машине с Эймсом, была именно она. Когда я это сделаю, ей будет уже не отвертеться. Ей светит пожизненное. Когда она это прочувствует, то станет очень разговорчивой и расскажет обо всем, что помогло бы ей скостить срок.

Теперь о том, как мы это провернем. Утром я учинил ей жесткий допрос и заставил вспомнить всю одежду, какая была на ней вечером двенадцатого января, накануне гибели Грэнфорда.

Встаю и протягиваю Фернандесу экземпляр списка. Он долго вчитывается в каждый пункт.

– Ты когда-нибудь видел на ней что-то из этих вещей?

– Шубу и шапочку вроде помню, – отвечает он. – Но про тот день сказать не могу. У меня был выходной, и ее я вообще не видел.

– Ты не видел, зато видели двое других. Прежде всего, горничная, служившая у Эймсов. Наверняка она помогала хозяйке собирать чемодан и, может, даже провожала в Хартфорд.

– Точно! – обрадованно восклицает Фернандес. – Мари Дюбинэ точно знает. Я тебе расскажу, как ее найти. Она по-прежнему в Нью-Йорке. Устроилась в семью Джона Вайефорда горничной к его жене. Она такие вещи помнит. Мари вообще девица сообразительная. И забывчивостью не страдает.

– Прекрасно, – говорю я. – А кроме нее, есть еще ночной сторож с Коттонс-Уорф. Думаю, зрение у парня нормальное и он видел, как была одета женщина, вышедшая из машины. Цигейковую шубу он явно запомнил. Этот список я отвезу в Нью-Йорк. Пусть горничная и сторож посмотрят. Тамошние копы их вызовут. Если оба узнают одежду, я мигом возвращаюсь сюда и арестовываю Генриетту. Я крепко уверен, что это она ухлопала Эймса.

И вот еще, Фернандес. Пожалуй, я ошибся. По моей машине стрелял не ты. Может, это вообще был не мужчина, а дамочка.

Смотрю на него со всем простодушием, на какое способен.

Он улыбается.

– Ты точно ошибся, – говорит Фернандес. – Конечно, это был не я. Я был с Перьерой и еще с двумя парнями. А что до Генриетты… Мне, конечно, она нравится, но я вовсе не намерен ее покрывать. Скорее всего, ты прав насчет того, что это она грохнула Грэнворта. С другой стороны, жаль мне ее. Видная дамочка.

– Не то слово. Но все беды случаются как раз из-за видных дамочек. И убивать они умеют похлеще парней. Им вообще на все плевать.

Встаю из-за стола.

– Ну что, парни. Возвращайтесь на асьенду, – говорю им. – Не забывай, Перьера: ты за Генриетту отвечаешь головой. А тебе, Фернандес, спасибо за подсказку про горничную. Я займусь этим вплотную.

Они уходят. Я снова сажусь за стол и начинаю думать. Надеюсь, моя уловка сработает. Если нет… тогда дело примет весьма паршивый оборот.

В кабинет вбегает Меттс. Рот у него до ушей.

– Здорово ты разозлил эту дамочку, – говорил он. – Я даже испугался, как бы она тебе череп не размозжила. Из соседней комнаты мне все было хорошо слышно. Никак не мог пропустить этот спектакль. У нас такое редко бывает.

Он протягивает мне отпечатанные фотографии Генриетты, дактилоскопическую карточку и карточку с ее данными. Я веером раскладываю все это на столе.

– И куда ты двинешься отсюда? – спрашивает Меттс. – Ты же меня не посвятил до конца в свои планы. Но я восхищен твоими методами работы. Так просто и так классно. Тебе еще нужна моя помощь?

– Да. Всего-навсего две малюсенькие просьбы. Распусти по городу слух, что я отправился в Нью-Йорк и вернусь через неделю, а то и позже. Пока меня не будет, присматривай за асьендой «Альтмира», чтобы Генриетта не выкинула какой-нибудь фортель и не сбежала… И третья просьба: арендуй мне самолет. Надо проветриться.

– Так ты собираешься лететь отсюда в Нью-Йорк? – спрашивает он.

– Нью-Йорк – это для отвода глаз. Я полечу в Юму, а оттуда поеду вдоль границы прямиком в Мексику. Надо проведать одну дамочку.

Он улыбается:

– Лемми, а она красивая, эта дамочка?

– Пока не знаю. Я ее еще не видел, но, думаю, ей пора со мной познакомиться. Так ты поищешь мне самолет?

Он кивает и уходит. Я снимаю трубку, звоню на телеграф и диктую шифрованную телеграмму в Нью-Йоркское отделение нашего Бюро. Отправляю им весь список одежды Генриетты и прошу показать его Мари Дюбинэ и сторожу с Коттонс-Уорф, а их ответы прислать мне телеграфом в Палм-Спрингс. Ничего, полежат до моего возвращения.

Едва успеваю продиктовать текст телеграммы, появляется Меттс. Он звонил по другой линии и договорился насчет самолета. Приятный человек этот Меттс. Сегодня у него хорошее настроение, и он разговорчивее обычного.

Я рассматриваю сделанные фотографии Генриетты, затем пододвигаю к себе ее учетную карточку.

ГЕНРИЕТТА МАРЕЛЛА ЧАРЛЬСВОРТ ЭЙМС. Вдова. Жена Грэнворта Эймса, покончившего с собой в ночь с 12 на 13 января 1936 года. Рост: пять футов и семь с половиной дюймов. Брюнетка. Глаза синие. Цвет лица здоровый, черты правильные. Фигура стройная. Осанка прямая. Речь грамотная. Голос мелодичный. Вес 135 фунтов.

Вполне убедительный словесный портрет. Смотрю на отпечатки пальцев. Здешние ребята постарались. Фотографии тоже получились отличными.

– Прекрасная работа, начальник, – говорю Меттсу. – Хороший персонал ты подобрал.

Он подходит, встает рядом и смотрит на снимки и карточки.

– У тебя из-за меня прибавилось хлопот, – продолжаю я. – Надеюсь, ты не рассердишься, если я поступлю с этими материалами по-своему?

– Это как? – недоумевает он.

Я рву сначала фотографии, затем дактилоскопическую карточку, потом учетную карточку и бросаю клочки в мусорную корзину.

Меттс с выпученными глазами смотрит на меня.

Я улыбаюсь:

– Не сердись, начальник. Мне нужно было это провернуть. Такая уж у меня тактика действий. Еще раз спасибо и до встречи!

Я ухожу. Меня зовет Мексика.

Глава 9

Привет, Полетта!

Семь часов вечера. Вечерок выдался приятный. Я еду по внутриштатной дороге, что тянется вдоль мексиканской границы и ведет в Сонойту, а оттуда в Мехикали[10].

Вовсю светит луна. Многие терпеть не могут пустынный пейзаж, но только не я. Мне он нравится. Люблю широкие просторы, где мужчины – это мужчины, на радость женщинам.

Меня разбирает любопытство относительно Полетты. Между нами говоря, мне не терпится взглянуть на эту дамочку. Почему? Если уж совсем между нами, я люблю смотреть на женщин. Интересно, как выглядит женщина, ради которой Эймс бросил Генриетту. Должно быть, Полетта пленила его чем-то особым; какими-то необыкновенными чарами. А ведь Генриетта отнюдь не дурнушка. Вы понимаете ход моих мыслей.

Вдобавок я еще не до конца уяснил роль Генриетты во всем этом деле. Помните, как я на глазах у Меттса в его кабинете порвал ее фотографии, отпечатки пальцев и учетную карточку? Наверное, вы крутили пальцем у виска, спрашивая: зачем? Но если вы не лишены догадливости, то поняли: все события в отделении полиции Палм-Спрингс были одним большим спектаклем. Потерпите, и вы узнаете, с какой целью я его разыграл.

Затягиваю песенку про Лиззи по прозвищу Кактус. Я постоянно замечаю: стоит мне запеть эту глупую песенку, я еду быстрее.

Итак, я еду, оставляя позади милю за милей. Еду и думаю. Сонойта находится милях в десяти от границы Мексики с нашим штатом Аризона. Оттуда до Мехикали еще полтораста миль. Какой будет дорога, когда я пересеку границу и окажусь на мексиканской стороне? Я примерно знаю, но сейчас об этом думать не хочется.

В восемь подъезжаю к развилке. Левая дорога ведет вглубь Аризоны, правая – в Мексику. Сворачиваю вправо и вскоре оказываюсь на отвратительной дороге, способной отбить тебе все печенки, словно полудикая лошадь, на которой скачешь без седла. Проехав с пяток миль, вижу мексиканца. Он сидит на обочине, курит сигарету и размышляет. Это обычное состояние мексиканцев, когда они не пытаются охмурить какую-нибудь дамочку или облапошить другого парня, на шаг опередившего их в общей игре.

Останавливаюсь и спрашиваю этого типа, знает ли он сеньору Полетту Бенито, которая живет на асьенде где-то неподалеку. Мексиканец несказанно удивляется, что американец способен изъясняться на его языке. Потом начинает рассказывать, как туда проехать. До асьенды еще миль шесть.

Парень стреляет у меня две сигареты. Я лишний раз убеждаюсь, что никто из мексиканцев ничего не расскажет вам за просто так. Еду дальше и минут через десять вижу асьенду.

Приятный такой домик. Весь белый. Стоит на склоне небольшого холма, окруженный тропической растительностью и кактусами. Спереди обнесен белой изгородью со старомодными воротами, какие еще встречаются на ранчо. Я въезжаю, останавливаю машину, вылезаю и иду к двери. Рядом с ней – приличных размеров дверной молоток. Колочу им, не жалея сил.

Долго ждать не приходится. Дверь открывается. Вижу мексиканскую девицу. Физиономия страшная, как у гориллы. Испанских кровей там совсем капелька. Возможно, давным-давно, не менее десяти поколений назад, была некая испанка, не решившаяся отказать Большому Скачущему Лосю (конечно, вождя индейского племени могли звать и по-другому), и с тех пор предки нынешней девицы усиленно разбавляли испанскую кровь индейской.

Я очень учтиво здороваюсь с этой страхолюдиной и спрашиваю, могу ли поговорить с сеньорой Бенито. Простой вопрос почему-то сильно разволновал девицу. Она отвечает, что сеньора отправилась в заведение под названием «Каса-де-оро»[11]. Пытаюсь выяснить, что это за место. Оказывается, нечто вроде придорожного ресторанчика. По словам девицы, я его сразу узнаю по фонарю над дверью. Благодарю ее и уезжаю.

Проехав немного по той же дороге, вижу эту «Каса-де-оро». С виду – обычный глинобитный дом, построенный рядом с дорогой. Над входом застыл старинный испанский фонарь. Подгоняю машину к стене, останавливаюсь и захожу внутрь.

Вокруг никого, но откуда-то слышатся звуки гитары. Прохожу коридорчик, толкаю дверь и… не верю своим глазам. Я попал в настоящую сказку.

Сказка помещается во внутреннем дворе. По задней стене расположены решетки, сплошь усеянные цветами. Каких только цветов тут нет! А сверху раскачиваются из стороны в стороны гирлянды из фонариков с маленькими свечками внутри.

Весь двор уставлен столиками. Посетителей хватает. Гитарист стоит в дальнем углу. Песня, которую он поет, захватила его целиком, отчего он будто не в себе. Центр дворика – площадка двадцать на двадцать футов – вымощен гладкими каменными плитами и, вероятно, предназначен для танцев.

Нахожу свободный столик и сажусь. Большинство парней смотрят на меня так, словно я – музейный экспонат. Через минуту появляется официант-мексиканец и учтиво спрашивает, что мне принести для моего удовольствия.

Отвечаю, что удовольствие мне в основном доставляют женщины, но сейчас я удовлетворюсь рюмкой текилы. Затем спрашиваю, знает ли он сеньору Полетту Бенито.

Он кивает и головой указывает на танцевальный пятачок. В этот момент там появляется пара и начинает танцевать. Беглого взгляда хватает, чтобы понять: танцующая дамочка – американка. Это и есть Полетта.

Вас интересует, красива ли она? Скажу вам так: я на своем веку пересмотрел множество женщин, но все они не идут ни в какое сравнение с Полеттой. Природа одарила ее всем, чем только может одарить дамочку. Если б не расследование, пожалуй, я бы поволочился за этой цыпочкой.

Полетта – просто картинка. Красивее ли она, чем Генриетта? Скажу так: у каждой – своя красота и сравнивать их столь же нелепо, как сравнивать ананас и сливу.

Изгибы тела у нее такие, что царь Соломон разогнал бы всех своих наложниц и превратился бы в однолюба. А как она себя подает! Была у древних римлян цыпочка по имени Юнона. Рядом с Полеттой эта Юнона выглядела бы как чахоточная. Если бы Генрих Восьмой увидел ее ножки, он бы горько пожалел, что не родился на шестьсот лет позже[12]. Случись такое, Анна Болейн получила бы пинок под зад, а Полетта поднялась бы на самый верх придворного мира.

Хотите знать, умеет ли она танцевать? Я видел немало прекрасных танцорш, но никто так соблазнительно не покачивал бедрами, как она. Полетта гибка, как змея. Сейчас она танцует танго, и на каждом повороте я вижу ее сверкающие белые зубки. Ее алые губы улыбаются парню, с которым она танцует. Я смотрю на нее и думаю, какие же забавные существа эти дамочки. Спрашивается, зачем красивой женщине вроде нее тратить время и крутить роман с двуногим ничтожеством по имени Грэнворт Эймс?

Ее партнер тоже хорош. Мексиканец. На нем черные облегающие мексиканские брюки, шелковая рубашка и жилет без застежек. Рубашка украшена серебряным шнурком и прочими штучками. Этот парень высокий, жилистый, с гривой черных волос и черными усиками. Танцует он превосходно. Если бы он отправился попытать счастья в Голливуд, успех был бы ему обеспечен. Возможно, он бы даже женился на какой-нибудь кинозвезде, но месяца через два ей бы опостылело изобретать разные фокусы, чтобы он не засматривался на других женщин.

Добавлю, что парень кажется мне опасным. Чем-то он похож на гремучую змею, только, сдается мне, этот малыш укусит без всякого предупреждения.

Танец заканчивается, музыка умолкает, и Полетта со своим кабальеро возвращаются за столик. Я потягиваю текилу и исподволь наблюдаю за ними. Вы понимаете: здесь не Штаты и мне не хочется светиться перед местными копами. Попытаюсь обойтись без их внимания.

Смотрю на Полетту и думаю, как к ней подступиться. Смотри не смотри, это не поможет. Есть дамочки, перед которыми хоть наизнанку вывернись, а они все равно недовольны.

Помню, слышал я историю про одного чопорного английского дворецкого, служившего у какой-то аристократки. Уж не знаю, каким образом его угораздило зайти в ванную, когда хозяйка принимала душ. Дворецкий не растерялся и с присущим ему тактом пробормотал: «Прошу прощения, сэр», после чего быстро ретировался. Он считал, что ловко выкрутился, однако на следующий день хозяйка отправила его к окулисту проверять зрение.

Сижу, продолжаю смотреть и чувствую, как постепенно устаю от бездействия. И вдруг Полетта смотрит в мою сторону и слегка улыбается.

Возможно, за ее улыбкой ничего не кроется. Увидела соотечественника, вот и улыбнулась. Но я хватаюсь за этот шанс и начинаю действовать. Встаю, подхожу к ее столику, здороваюсь, спрашиваю, как она поживает и не встречались ли мы раньше.

Полетта отвечает, что не помнит, но такое вполне могло быть.

– Как бы то ни было, леди, я годами ждал встречи с вами, – произношу еще одну дурацкую фразу. – Моя фамилия Коушен. Лемми Коушен. Мне бы хотелось немного с вами поговорить.

– Садитесь к нам, мистер Коушен, – приглашает она. – Угощайтесь. Позвольте представить вам сеньора Луиса Даредо.

Я сажусь. Мексиканец бросает на меня взгляд, который может означать что угодно. Чувствуется, ему не по нраву мое вторжение. Он ограничивается кивком.

Прошу официанта принести текилу, оставшуюся на моем столике. Пока жду, наблюдаю за Полеттой. Судя по улыбке на ее алых губках, я ее заинтересовал.

– И что же вы хотите узнать, мистер Коушен? – спрашивает она. – Буду рада вам помочь.

По глазам вижу, что она насмехается надо мной.

Достаю сигарету. Закуриваю.

– Дело вот в чем, миссис Бенито. Я расследую дело некоего Грэнворта Эймса. В январе этого года он покончил с собой в Нью-Йорке. Мне подумалось, что вы сумеете мне помочь. Но здесь вряд ли удобно это обсуждать. Может, мы поедем к вам домой и поговорим там?

Полетта перестает улыбаться.

– Вряд ли это удобно, – моими же словами отвечает она. – И потом, мистер Коушен, я нахожусь в Мексике, а не в Соединенных Штатах. Это раз. Я не испытываю желания говорить о Грэнворте Эймсе. Это два. Пожалуй, вы напрасно тратите свое время.

Дамочка за словом в карман не лезет.

– Я вас понял, леди. Вы хотите сказать, что здесь не так-то просто задержать кого-то в качестве важного свидетеля. Для этого придется пройти через бюрократическую волокиту в Мехикали. Возможно, так оно и есть. Однако на вашем месте я бы выполнил то, о чем вас просят, и не поднимал лишнего шума. Кстати, что желаете выпить?

Заказываю выпивку для всех.

Полетта снова улыбается.

– Мне нравится ваша напористость, мистер Коушен, – говорит она. – Но я по-прежнему не понимаю, почему должна говорить о чьей-то смерти с совершенно незнакомым мне человеком.

– О’кей, леди. В таком случае я вернусь в Штаты и подготовлю запрос о вашей выдаче как важной свидетельницы. Затем вы будете доставлены на родину. За пару дней я улажу с мексиканскими властями вопрос с вашей высылкой, а в случае бюрократических проволочек попробую другой способ. Я агент ФБР. В кармане у меня лежит жетон. Правда, по эту сторону границы толку от него мало, но он произведет некоторое впечатление на местного полицейского, когда я скажу ему, что у вас краденый паспорт. Даже если это и не так, неприятностей вы хлебнете достаточно. Понятно?

Полетта собирается мне ответить, однако Даредо берет ее за руку.

– Сеньор, здесь Мексика. – Как и большинство мексиканцев, он говорит по-английски, растягивая гласные. – Мне не нравится тон, с которым вы разговариваете с сеньорой. И вы мне не нравитесь. Убирайтесь отсюда поскорее, иначе я прикажу вышвырнуть вас. Понятно?

– Не мели чушь, красавчик, – отвечаю я. – Ты мне тоже не нравишься. А чтобы вышвырнуть меня отсюда, тебе придется созвать всех своих дружков. Ты, видимо, недопонял, с кем имеешь дело. Сейчас я тебе наглядно втолкую.

Я въезжаю ему кулаком по физиономии, и он валится со стула. Затем вскакивает, огибает столик, и тут я угощаю его вторым ударом. Парень за соседним столиком взвивается на ноги и что-то орет. Мексиканцам поднять шум – плевое дело. А это мне совсем ни к чему. Нужно их припугнуть.

Выхватываю пистолет. Вокруг полно отвратительных пьяных рож. Пора убираться отсюда.

– Вот что, леди, – говорю Полетте. – Шутить я не намерен. Если кто-то на меня попрет, я вначале угощу их свинцом, а уже потом буду разговаривать. Сейчас я отвезу вас домой, и там мы поговорим. Вздумаете упрямиться – я силой увезу вас в Штаты и брошу в камеру первого полицейского участка, какой мне встретится в Аризоне. Выбирайте, где вам предпочтительнее говорить со мной: в своей гостиной или в заплеванной камере предварительного заключения. Мне без разницы.

Она встает.

– Все в порядке, Луис, – говорит она. – Остынь и успокойся. Я проеду с мистером Коушеном и выясню, что к чему.

– Здраво рассуждаете, леди. Кстати, даже если Луис и не остынет, мне как-то плевать. Если он захочет, чтобы кто-то спустил с него эти облегающие штанишки и угостил по мягкому месту, я всегда готов исполнить его желание. Может, здесь он и считается большой шишкой, но, как по мне, он просто хлюпик с усиками. Идемте, леди.

Оставляю на столе деньги за выпивку, и мы уходим. Я по-прежнему держу в руке «люгер» и, обернувшись, ловлю на себе взгляд Луиса. Он смотрит на меня, будто тигр, которому флюсом разнесло щеку. Парню явно не понравилось общение со мной.

Садимся в машину и уезжаем. Боковым зрением замечаю, что Полетта смотрит на меня. От нее пахнет духами. Невольно сравниваю их с «Гвоздикой» Генриетты. Не знаю, какой из ароматов нравится мне больше.

– У вас прекрасные духи, Полетта, – говорю я, делая ей комплимент. – Дурманящий запах. У меня всегда была слабость к тонким ароматам.

Слышу ее хихиканье. Говорю вам, эта Полетта – дамочка на все сто.

– Смелости вам не занимать, – говорит она. – Ворвались в заведение, отделали Луиса, увезли меня. Я только-только призналась себе, что мне это даже нравится, как вы восторгаетесь моими духами. Должно быть, вы пользуетесь успехом у женщин, однако все же не стоит забывать, что здесь Мексика.

– Об этом я помню, – отвечаю Полетте. – И что такого? Я не раз бывал в Мексике и ничуть не боюсь здешних особенностей. Кстати, вы слышали про мексиканского парня по имени Кальдеса Мартингес? У них он вроде национального героя.

Она кивает.

– Не знаю, наслышаны ли вы о его геройствах. Однажды этот парень возомнил себя настолько удачливым, что вздумал перемахнуть через границу и ограбить в Аризоне почтовый фургон. Он совершил три вылазки. В первый раз он просто ограбил фургон с почтой, во второй – еще и отрезал шоферу ухо, а в третий нашпиговал свинцом шофера и охранника. Когда мы нашли их тела, те были похожи на патронные фабрики.

Левой рукой достаю пачку сигарет и протягиваю Полетте. Она раскуривает две: для себя и для меня.

– Само собой, американским властям это надоело, и они послали к границе одного смышленого парня. Этот парень дважды разыграл ограбление. Мартингес прослышал про «коллегу по ремеслу» и пожелал познакомиться. Смышленый парень ему подыграл. Они встретились, потом еще. Во второй раз он подмешал Мартингесу в выпивку снотворное. Когда удалой грабитель окосел и заснул, умница посадил его на лошадь, привязал к седлу и перевез через границу. Там Мартингеса уже ждала тесная камера, а затем и виселица с опускающимся люком. В Аризоне приговоренных к смерти по-прежнему вешают.

Но это еще не вся история. Смышленый парень решил подшутить над Мартингесом и натолкал ему в штаны иголок от кактуса и жгучей крапивы. Так что в камеру этот удалец прибыл в состоянии, близком к помешательству. Пока ехали, любой ухаб заставлял Мартингеса вопить так, словно за ним пришел сам дьявол. Если вы хоть раз кололи пальчик о кактус, то понимаете, как это больно. Мартингес был очень жестоким парнем, но к моменту казни стал тихим и кротким. Он радовался, что смерть избавит его от мучений.

– Очень впечатляет, – говорит Полетта. – И кем же был этот смышленый парень?

– Да нашелся такой парнишка по фамилии Коушен, – скромно отвечаю я. – Лемми Коушен.

Едем дальше. Дорога отвратительная, и надо смотреть в оба. Полетта молчит, затем вдруг касается моего колена.

– Лемми, вы чертовски потрясающий мужчина, – говорит она. – После всех этих даго… – Она вздыхает. – Рада, что познакомилась с вами.

Она искоса смотрит на меня.

Я по-прежнему слежу за дорогой. Что-то подозрительно быстро эта дамочка очаровалась мною. Есть, конечно, влюбчивые особы, но что-то тут… Ладно, пока мне это выгодно, буду ей подыгрывать.

– Приятно слышать, – отвечаю я. – Наверное, и я искал такую женщину, как вы. Чудесный вечер в обществе роскошной дамы, – продолжаю я, кивком указывая на ярко светящую луну. – Что еще надо такому парню, как я?

Полетта молчит, затем снова протяжно вздыхает и вдруг спрашивает:

– Слушайте, Лемми, а что это за история с Грэнвортом Эймсом?

– Так, пустяки. По правде говоря, меня интересует не столько Эймс, сколько фальшивые ценные бумаги, в истории с которыми он вроде бы был замешан. Потерпите еще немного, и я вам расскажу.

Она не отвечает. Наверное, сейчас у дамочки крутятся все мозговые шестеренки. Вскоре подъезжаем к ее асьенде. Мексиканская служанка торчит в дверях. Она берет у меня шляпу. Внутри очень уютно. Красивая мебель. Чувствуется, эта Полетта умеет устроиться с комфортом.

Она открывает дверь комнаты, находящейся справа по коридору. Заходим туда. Полетта указывает на большое кресло-качалку. Оно стоит на веранде, тянущейся вдоль всей стены дома. Я иду на веранду, усаживаюсь в кресло, а Полетта смешивает нам коктейли. Слышу звон кусочков льда в бокалах.

Еще через минуту она выходит на веранду, держа в каждой руке по бокалу. Отдав мне один, она садится на стул напротив качалки.

– Рассказывайте, Лемми.

Предлагаю ей сигарету, чиркаю спичкой. Пламя спички освещает ее глаза, и по их выражению чувствуется, что дамочка она ушлая. Про таких говорят: знает про беспроволочный телеграф больше самого Маркони. Очень красноречивый взгляд. Я снова усаживаюсь в кресло.

– История такая. Почти в середине января нынешнего года Грэнворт Эймс сводит счеты с жизнью. Незадолго до этого он записывает на имя жены долларовые облигации общей суммой в двести кусков. Через какое-то время после его смерти вдова покидает Нью-Йорк и поселяется на ранчо близ Палм-Спрингс. В один прекрасный день она идет в местный банк с целью обналичить одну из облигаций. Облигация оказывается фальшивой. Расследование поручают мне. Я, как говорят, рою землю носом, но толком ничего узнать не могу. То есть за все время я не продвинулся ни на дюйм.

Пока я говорю, Полетта смотрит на окрестные холмы. Я вижу лишь силуэт ее головы.

– И тогда у меня появляется ощущение, что эта дамочка Генриетта – вдова Эймса – много чего знает про изготовление и сбыт фальшивок. Вот только мне никак ее не разговорить. И пока я верчусь волчком, Лэнгдон Бёрделл – бывший секретарь Эймса – вдруг выкладывает свои соображения. Он считает, что Грэнворт не совершал самоубийства. Парня попросту хлопнули, и сделала это Генриетта. Говоря между нами, дорогуша, я склоняюсь к такому же выводу.

Но предположим, я докажу, что она убила Грэнворта, и ее арестуют. Что мне это даст? Я по-прежнему должен узнать, где она добыла фальшивые облигации и кто их штампует. Поскольку ей грозит обвинение по статье «Умышленное убийство», она прекрасно знает: любые ее сведения о фальшивых ценных бумагах не только не скостят ей срок, но даже не спасут от электрического стула. Так какой ей смысл говорить?

Я выяснил, что в прошлом вы были близко знакомы с Грэнвортом Эймсом и часто виделись с ним. Вот я и подумал: может, вы сумеете мне помочь. Если Эймс был в вас влюблен, наверное, он вам много рассказывал о Генриетте. Мужчины всегда так поступают: рассказывают другим женщинам о своих женах. Возможно, он рассказывал вам что-то важное, чему вы не придали значения, а мне это может помочь в распутывании клубка. Пожалуйста, ответьте мне на несколько вопросов.

Первый и самый важный: Эймс передал жене настоящие облигации или фальшивки? Второй вопрос: могло быть так, что Генриетта все-таки получила настоящие облигации, но отнесла их в какое-то укромное местечко, где ей сделали высококачественные копии? Дамочка таким образом решила повысить свое благосостояние. Она считала, что у нее есть преимущество: ведь все знали, что муж вручил ей настоящие облигации, поэтому сбыть фальшивку не составит труда. А настоящие она прибережет. Как вам такое?

Докурив сигарету, бросаю окурок через перила веранды.

– Полетта, мне очень хочется услышать ваш рассказ. Обстоятельный рассказ, поскольку есть такая поговорка: «Другая женщина всегда знает больше жены». А вы, насколько понимаю, и были «другой женщиной».

Она поворачивается в мою сторону и смотрит на меня.

– Чепуха, – говорит она. – По-моему, Лемми, вас кто-то водит за нос. Но я смогу вам помочь.

Она встает, прислоняется к перилам веранды и продолжает смотреть на меня.

– Вот что, мистер федеральный агент, – говорит она. – Говорю вам напрямую: Генриетта Эймс откуда-то добыла фальшивые облигации, зная, что они фальшивые. И я расскажу почему. Грэнворт Эймс не давал ей никакого пакета именных долларовых облигаций на сумму двести тысяч долларов. Знаю, что не давал!

– Так, уже интереснее. Но послушайте, дорогуша. Мы знаем, что он приобрел облигации. Если он не отдавал их жене, где они? Кому он мог их отдать?

Полетта начинает смеяться. Смех негромкий, мелодичный. Словом, смех, который может означать что угодно.

– Лемми, я скажу, кому он отдал облигации. Он отдал их мне. – Улыбка сползает с ее лица, и оно становится напряженным. – А теперь слушайте меня внимательно, храбрый федерал. Я вам много чего расскажу. Если кто-то заявляет, что я крутила с Грэнвортом Эймсом, этот человек – наглый врун. Я хорошо знала Грэнворта Эймса. Не стану отрицать: он вызывал у меня симпатию, хотя он жестоко обманул моего мужа.

Наверное, вам не сказали, что у меня есть муж. Он сейчас в Сони, живет в доме лечащего врача. Бедняга умирает от туберкулеза. Жить ему осталось не более двух месяцев.

Грэнворт Эймс был брокером моего мужа. Тогда муж владел капиталом в четверть миллиона долларов. Однако этого ему было мало. Он говорил, что должен стать богаче. Это привело его к игре на бирже. Эймс советовал ему, какие акции и ценные бумаги покупать. Чем это кончилось? Тем, что он потерял все свои деньги. Долгое время муж считал, что проиграл на биржевых сделках, и только перед Рождеством вдруг узнал страшную правду. Оказывается, биржа ни при чем. Его обокрал Грэнворт Эймс, сделав нищим.

Примерно в то же время Руди – так зовут моего мужа – обследовался у специалиста по легочным заболеваниям. Оказалось, его туберкулез перешел в прогрессирующую стадию. Врач сказал мужу: в Нью-Йорке он долго не протянет, а вот если переедет туда, где климат сухой и жаркий, это продлит его жизнь еще на год.

Можете себе представить, каково было мне, когда я узнала, что Грэнворт до нитки обобрал Руди. Я решила поехать в Нью-Йорк и закатить Эймсу серьезный скандал. Я знала: встретиться с ним будет несложно. Он всегда делал попытки обхаживать меня. Правильнее сказать, заигрывал со мной, но я не велась на его уловки. Мне не нравились его манеры.

Словом, я поехала в Нью-Йорк и встретилась с Грэнвортом Эймсом. Это было десятого января, за два дня до его кончины. Я заявила ему, что мне известно, как он нажил состояние, ведя биржевые игры на деньги моего мужа. Я поставила ему условие: если он не вернет украденные деньги, я незамедлительно отправлюсь в окружную прокуратуру и добьюсь, чтобы его судили за систематическое обворовывание Руди, длившееся два года.

Едва взглянув на меня, Грэнворт понял: я не отступлю. Он попросил прийти завтра утром и обещал выплатить мне деньги. Одиннадцатого утром я пришла к нему в контору, и он дал мне пакет именных облигаций на сумму двести тысяч долларов. Он настоятельно просил никому об этом не рассказывать, поскольку ранее он их записал на имя жены. Он взял их из банковской ячейки, где они хранились. Поскольку это именные облигации, обналичить их может любой предъявитель. Я написала ему расписку. На эти деньги мы с Руди переехали сюда. На них мы сейчас живем.

Если на следующий день Грэнворт Эймс покончил с собой, скорее всего, у них с женой произошла крупная ссора. Наверное, она обнаружила пропажу облигаций и он не знал, как вывернуться. Думаю, Генриетта сильно разозлилась, – уже тише добавляет Полетта. – Ничего удивительного. Я бы тоже разозлилась, если бы он лишил меня двухсот тысяч. Не исключено, что она действительно его убила.

– Так-так-так, – присвистнув, говорю я. – И что мы имеем? Похоже, ситуация существенно прояснилась. Генриетта, обнаружив, что облигации исчезли, заподозрила Грэнворта в какой-то афере и быстренько обзавелась пакетом фальшивок.

Тянусь за новой сигаретой.

– Скажите, Полетта, а кто еще мог бы подтвердить эту историю? В первую очередь то, что Грэнворт лишил Руди всех денег?

– Кто бы мог? – переспрашивает она. – Да тот же Бёрделл. Он все знает. Он был в курсе всех дел Эймса, но знал свое секретарское место и не встревал.

– Понятно. Однако эта Генриетта Эймс – дамочка решительная и хладнокровная. Думаю, теперь ни у кого не остается сомнений, что это она ухлопала Грэнворта. Наконец-то я сдвинусь с мертвой точки… Кстати, вы сказали, что сейчас Руди живет в доме врача. Где находится это местечко Сони?

– Милях в сорока отсюда, – отвечает Полетта. – Если вы поедете туда, будьте с Руди помягче. Не донимайте его вопросами. Доктор Мадралес считает, что жить моему бедняге осталось не больше двух месяцев. Не хочу, чтобы излишние волнения сократили и этот срок.

Встаю, подхожу к ней и кладу руку на плечо:

– Не беспокойтесь, Полетта. Я его не утомлю. Никаких лишних вопросов. Пусть только подтвердит ваши слова о том, как Эймс присвоил себе его деньги.

Полетта стоит совсем близко от меня. В ее глазах блестят слезы. Мне становится жаль Полетту. Даже если она и крутит с этим Луисом Даредо, что еще остается дамочке в ее положении? Надо хоть как-то отвлечься от тягостных мыслей о медленно умирающем муже.

– Жизнь бывает жестокой, – вздохнув, говорит она. – Лемми, сделайте себе еще порцию коктейля. Мне нужно позвонить Даредо. Он мне помогает в одном деле. Я подумываю купить эту асьенду. Он улаживает вопросы, связанные с бюрократической канителью. Не хочется с ним ссориться.

– Конечно.

Она уходит, а я сооружаю себе новую порцию и иду на веранду. Встаю там, потягиваю пойло и думаю. Похоже, картина и впрямь обретает ясность. Такого поворота я не ожидал. Мне даже в голову не приходило, что Генриетта обнаружила исчезновение настоящих облигаций. Она не растерялась, обзавелась фальшивыми и отправилась в Палм-Спрингс, рассчитывая сбыть их там. Это многое меняет в расследовании. Допиваю коктейль. Возвращается Полетта. Подходит, кладет руки мне на плечи и пристально смотрит в глаза:

– Знаете, Лемми, в жизни каждой женщины бывает тяжелый период. Сейчас он наступил и в моей. Девушке достаточно сделать одну ошибку, за которую она потом расплачивается годами. Моей ошибкой было замужество с Руди. Он всегда был слабаком. Я вышла за него из жалости. Выйди я за такого, как вы, моя жизнь сложилась бы совсем не так.

Она придвигается еще ближе.

– Лемми, когда вы закончите эту работу… или если вы вдруг устанете и захотите отдохнуть, вы всегда найдете меня здесь. Я с радостью вас встречу.

– Спасибо за приглашение. Мы обязательно встретимся, и очень скоро. Ну а пока мне надо доделать эту работу. Так что я поеду прямо в Сони и немного побеседую с Руди. Обещаю не слишком его волновать.

– Хорошо, Лемми, – говорит она; ее глаза полны слез. – Скажите Руди, что я посылаю ему свою любовь. Только прошу не говорить, что вы видели меня сегодня с Луисом Даредо. Не хочу давать ему пищу для мрачных размышлений. А то решит, что я тут напропалую кручу со смазливыми мексиканцами.

Полетта рассказывает, как добраться до Сони, потом останавливается в проеме входной двери. Я уезжаю.

Интересно, а почему она не дождалась окончания нашего разговора и пошла звонить Даредо?

Может, я излишне подозрителен? Возможно. Но что-то уж слишком быстро эта Полетта запала на меня. Ей, конечно, есть чем завлечь мужчину, в том числе и с целью облапошить.

Глава 10

Мексиканский балаган

Еду медленно. На то есть несколько причин. Луна спряталась за облаками, а ехать по дрянной и вдобавок незнакомой дороге – удовольствие еще то. К тому же я продолжаю прокручивать в голове историю, рассказанную Полеттой. Тут надо во многом разбираться.

Возможно, она сказала правду. Полетта – дамочка умная и вряд ли стала бы сочинять сказку, как она умыкнула двести тысяч у Грэнворта Эймса. Она понимает, что подобные сведения легко проверить. Значит, она действительно встречалась с Грэнвортом и получила от него облигации.

А вот ее мужа Руди Бенито мне по-настоящему жаль. Представляю, каково ему было жить с Полеттой, постоянно оставаясь для нее на вторых ролях. Может, у него и туберкулез развился на этой почве. Руди знал: болезнь рано или поздно его доконает. И в таком-то состоянии он узнаёт, что Грэнворт его обобрал. Это могло подхлестнуть течение болезни. Он не хочет умирать, но продление жизни даже на год снова зависит от Грэнворта. Точнее, от возможности вернуть украденные Грэнвортом деньги.

Появляется вопрос, на который мне никак не найти ответа: а что делала Полетта все то время, пока Эймс прикарманивал себе деньги Руди? Неужели она ничего не видела и ни о чем не догадывалась?

Кажется, я все-таки нашел ответ. Допустим, Полетта знала о махинациях с деньгами мужа. Возможно, она крутила с Эймсом, знала, что тот строит свое благополучие за чужой счет, но ничего не предпринимала. И вдруг она узнаёт, что муж смертельно болен и единственная возможность несколько отсрочить его встречу с гробом – перевезти его в теплые края и поместить под постоянный врачебный надзор. У Полетты начинаются угрызения совести. Она старается хоть как-то загладить вину перед мужем и что-то сделать для него. В это время Эймсу везет на бирже, где он срывает крупный куш. Тогда Полетта отправляется к нему и заявляет: если он не вернет деньги, похищенные у мужа, она обратится в полицию и расскажет обо всех его махинациях.

Разве дамочка не способна на такие пируэты? Мало ли жен гнобят своих мужей, развлекаясь с мерзавцами вроде Эймса, поскольку их мужья – жалкие неудачники? Но если муж-неудачник одной ногой оказывается в могиле, дамочка начинает трепыхаться, стараясь в последнюю минуту все исправить. Облигации перекочевывают к Полетте, а у Генриетты появляется первоклассная причина грохнуть Грэнворта. Как вам такой сюжет?

Новая мысль ударяет меня, словно камень. А как же письмо, о котором мне рассказывала Генриетта? Она получила анонимное письмо от мужчины, сообщавшего, что Грэнворт волочится за его женой. Мужчина проявил осторожность, затер слова «моя жена» и написал «эта женщина». Помните этот момент?

Значит, письмо Генриетте отправил не кто иной, как Руди Бенито.

Все происходило примерно так: Бенито стало известно, что Эймс ухлестывает за его женой. Он пишет Генриетте, сообщая ей об этом, но не подписывается. Далее Полетта узнаёт, что Бенито болен, как лабораторная крыса после экспериментов. Ее захлестывают угрызения совести. Она ненавидит себя за шашни с Грэнвортом. Все это заставляет ее отправиться к Эймсу, потребовать денег и пригрозить в случае отказа раскрытием правды.

Для Грэнворта Полетта значит намного больше, чем собственная жена. Он передает ей акции. О чем он думал? Возможно, о том, что сумеет вернуть акции после того, как у Полетты схлынет волна жалости к Руди.

О’кей. Потом в Нью-Йорк приезжает Генриетта, заявляет Грэнворту, что ей известно о его романе с другой женщиной и, если он не порвет те отношения, она с ним разведется. Грэнворт грубо шутит: в таком случае он предпочтет уехать из страны, а платить ей алименты не станет. Генриетта заявляет, что ей плевать на его алименты, поскольку у нее есть именные долларовые облигации на двести тысяч. Разъяренный Грэнворт преподносит ей «сюрприз»: у нее нет ни цента, поскольку облигации он отдал другой женщине.

А потом начинается чертовщина. Думаю, эта новость подкосила Генриетту. Возможно, Грэнворт говорит ей об этом, сидя в машине и готовясь отъехать. Генриетта сидит рядом. Она настолько взбешена, что хватает первый попавшийся предмет и бьет Грэнворта по голове. Она не рассчитала удар и убила мужа. У нее возникает план: отвезти его на причал и обставить все так, будто он покончил с собой, направив машину прямо в воду.

Вот такая картина сложилась у меня в голове.

Скверная дорога, по которой еду, стала еще хуже. Она сузилась и превратилась в тропу для верховой езды, вьющуюся между холмами. Луна по-прежнему за облаками. Видимость отвратительная, отчего я ползу с черепашьей скоростью, пытаясь хоть что-то разглядеть.

Это еще что за черт? На дороге лежат два крупных обломка скалы, о которые я ударился бампером. И тут же кто-то прыгает на подножку машины и бьет меня дубинкой по голове. Перед глазами мелькает вереница звезд – правда, не тех, что вечно капризничают и изводят постановщика фильма. Через несколько секунд я теряю сознание и затихаю, как уснувший младенец.

Очнувшись, чувствую себя железной балкой. Парни, притащившие меня сюда, не церемонились. Я весь в пыли. По пиджаку стекает струйка крови, сочащаяся из разбитой головы.

Ноги связаны обычной веревкой, а руки прижаты к груди пеньковым канатом, количества которого хватило бы на морской склад.

Я нахожусь в подвале небольшого дома. В другом конце помещения на полке стоит подсвечник с зажженной свечой. Наручные часы уцелели и показывают половину двенадцатого. Значит, огрели меня около часа назад. Меня притащили сюда, прислонили к стене, как деревянную балку, и оставили.

Самочувствие паршивое. В голове сильный звон. Похоже, угостивший меня дубинкой вложил в удар всю свою силу. Вы уже поняли, что я попал в переплет. Кто устроил засаду, связал меня и притащил в этот подвал – понятия не имею, хотя и догадываюсь. Нужно выбираться отсюда, и поскорее.

Шевелюсь, насколько возможно, чтобы занять более удобное положение, потом затягиваю песенку про Лиззи Кактус. Уловка срабатывает. Не проходит и десяти минут, как слышатся шаги. Сюда кто-то спускается. Дверь в углу распахивается, и появляется мексиканка.

У нее в руке фонарь со вставленной свечкой. Выглядит она словно парочка тарантулов, ненавидящих друг друга. Весит эта сеньора не менее трехсот фунтов. Пожалуй, таких толстых женщин я еще не видел. Подойдя, она поднимает свою ножищу и лупит меня по физиономии, как по бейсбольному мячу. Удар этой бегемотицы приходится прямо по моей переносице, а сапог у дамочки такой, что любой нью-йоркский коп позеленел бы от зависти. Перед глазами снова мелькают звезды, и вся болтанка в голове начинается заново.

На сей раз мое беспамятство кончается быстро. Этому помогает ведро грязной воды, вылитой мексиканкой на мою физиономию. Рана на голове саднит, покалеченный нос кровоточит. Кажется, я наглотался не воды, а едкого дыма. Мексиканка таращится на меня с довольным видом.

Потом она разевает рот. Говорит на каком-то отвратительном испанском диалекте. Я вынужден вслушиваться в каждое ее слово. Я узнаю о себе всё: кто я и что со мной произойдет в ближайшем будущем. Далее следуют «комплименты» в адрес моих родителей и слова о том, как я появился на свет. Вскоре до меня начинает доходить, почему я здесь оказался.

Толстуха заявляет, что несказанно рада моему появлению в их краях. Стоило мне переступить порог «Каса-де-оро», как кто-то из собравшихся там мордоворотов опознал во мне копа, прищучившего Кальдесу Мартингеса. Того грабителя, что я переправил через границу, предварительно натолкав ему в штаны крапивы и иголок кактуса. Она заявляет, что Кальдеса был ее сыном. Вскоре я отвечу за свое злодеяние. Со мной здесь обойдутся так, что даже вариться в котле, наполненном паленым виски, будет для меня недосягаемой мечтой. Сейчас другой ее сын обдумывает, с чего начать отмщение, а когда решит, спустится и приступит к делу.

Паршивая бегемотица добилась своего: разозлила меня так, что я обрушиваю на нее все испанские ругательства, которые знаю. В этот момент свеча в фонаре догорела и погасла. Мексиканка обругала фонарь, швырнув в меня. Естественно, удар пришелся по моей многострадальной голове, а сам я откатился в сторону.

Нет, с меня хватит. Мне надоело участвовать в этом балагане. Я всерьез начинаю задаваться вопросом, кому на самом деле принадлежит эта физиономия? Выгляжу я сейчас не лучше страшилищ с крыши одного известного парижского собора. Эту мексиканку трудно заподозрить в симпатиях ко мне. Слова насчет ее сына – не пустая угроза. Представляю, как он обойдется со мной, когда спустится сюда мстить за братца.

Снова обозвав меня по-всякому, толстуха уходит.

Выждав немного, начинаю действовать. Пол в подвале земляной. Исключение составляет лишь участок в углу, где я валяюсь. Там он залит цементом. Цемент старый, со множеством трещин. Может, с их помощью я освобожусь от веревок.

Начинаю перемещаться, двигая всем связанным телом, пока фонарь не оказывается между мной и стеной. Тогда ногами подталкиваю его к стене, а потом что есть силы давлю на стекло. Наконец оно трескается, и осколки вылетают на пол.

Переворачиваюсь на живот и ползу к самому крупному осколку. Напоминаю, что я лежу на связанных руках и боль никуда не делась. Через несколько минут дотягиваюсь до самого крупного осколка и начинаю языком подталкивать его к трещине в полу. Могу сказать, что пол на вкус совсем не напоминает газировку с малиновым сиропом. Поймите: когда я чуть подвинул осколок, нужно отползти, чтобы у меня было пространство для следующего маневра. Минут через двадцать мне удается втолкнуть осколок в щель и закрепить там. Щель неглубокая, и потому осколок выступает над поверхностью пола.

Поворачиваюсь так, чтобы ноги оказались над осколком. Начинаю извиваться всем телом, словно уж на сковородке. Изрядно попотев, перерезаю веревку и освобождаю ноги.

Встаю и хожу взад-вперед, разминая затекшие ступни. Затем пытаюсь устроить такой же фокус с освобождением рук, но он не удается. Все, чего я добился, – это вернул подвижность трем пальцам на правой руке. Но толку от них мало. Надо придумать более действенный способ.

Покумекав, иду к двери и встаю рядом, чтобы вовремя встретить всякого, кто сюда явится. Приваливаюсь к стене и жду. Думаю, в голове мелькнет какая-нибудь полезная мыслишка. А выбираться отсюда надо как можно скорее. Я не понаслышке знаю, какими жестокими бывают мексиканцы, когда жертва не в состоянии дать им отпор.

Проходит еще полчаса. На лестнице вновь слышатся шаги, теперь мужские.

Подготавливаюсь к встрече. Надо ошеломить этого парня. Уповаю на то, что старая каракатица, швырнувшая в меня фонарь, расписала, в каком я никудышном состоянии.

Едва он входит в подвал, отступаю на шаг и бью парня ногой в живот. Поверьте, задача ударить помягче передо мной не стоит.

Парень крупный, рослый, с усиками и бакенбардами. Получив от меня, он скулит по-щенячьи и валится на пол. Его кишки получили серьезную встряску, чему я только рад.

Нельзя терять ни минуты. Ногой прикрываю дверь, стараясь, чтобы не скрипела, и принимаюсь за парня. Опять-таки ногами кручу его, стараясь отодвинуть подальше от двери. Он по-прежнему скулит. Что, больно? Мне тоже было больно. В следующий раз подумает, с кем связываться.

Поворачиваю его ничком. Нож у него там, где мексиканцы обычно носят ножи, – заткнут сзади за брючный ремень.

Встаю на колени. Пальцами, которые более или менее шевелятся, вытаскиваю у него нож. Нож держу кончиками пальцев, а парня снова переворачиваю на спину. Потом иду к двери. Упираю острие лезвия в древесину и грудью давлю на рукоятку. Добиваюсь, чтобы лезвие не вихляло, и начинаю тереться о него веревками, стягивающими грудь. Через несколько минут мои руки полностью свободны. Парню, пришедшему расправляться со мной, очень плохо. Он даже откатился в угол. Пожалуй, этот мексиканец сейчас ни на что не способен. Только скулить.

Обыскиваю его. Мне надо найти «люгер», который у меня забрали. Однако моего пистолета при нем нет. Оставляю его отдыхать в подвале, открываю дверь и тихонечко поднимаюсь по каменным ступенькам. Лестница приводит меня на первый этаж, в неопрятную кухню. Там никого, зато с радостью замечаю на столе в углу свой «люгер». Плечевая кобура исчезла. Ладно, невелика потеря. Опускаю пистолет в правый карман пиджака. Забегая вперед, скажу: это меня очень выручило.

Оглядываюсь по сторонам, вслушиваюсь. Тихо. Может, на меня напал всего один парень, что сейчас валяется в подвале. Оглушил, связал и притащил вниз. Толстуха, скорее всего, пошла хвастаться подругам, что я во власти ее сыночка и тот намерен превратить меня в наглядное пособие по скручиванию в бараний рог. Надо убираться отсюда поскорее.

И вообще нужно поскорее закончить все намеченные дела и покинуть Мексику, а то местная шпана может снова где-то подловить меня и устроить такое, что не понравится моей матушке. Она до сих пор не любит, когда обижают ее малыша.

Выбираюсь из дома и за конюшней нахожу свою машину, чему я чертовски рад. Продолжаю свой путь в Сони. Состояние дрянное, нос после свидания с сапогом толстухи продолжает болеть. Мне бы сейчас не помешал хороший глоток ржаного виски.

К трем часам ночи добираюсь до Сони. Никакой это не город, а заурядная мексиканская деревня. Несколько ранчо в окружении сараев. Подъезжаю, останавливаюсь и, насколько возможно, привожу себя в порядок. Потом осматриваюсь. Слева на фоне деревьев выделяется дом с белыми стенами. Двухэтажный, построенный в виде буквы L. Похоже, это и есть дом врача, где Руди Бенито доживает последние дни.

Подъезжаю к дому. Машину оставляю у входа. Стучусь в дверь. Мне открывает молодой мексиканец в белой куртке. Чувствуется, парень время от времени моется, что уже приятно. Он очень удивлен моему появлению. Еще бы не удивляться. Представляю, какой «экзотический» у меня сейчас вид.

Говорю, что мне нужно видеть сеньора Мадралеса по неотложному делу, почему я и приехал среди ночи. Парень приглашает меня в дом. Попадаю в большой коридор с дверями по обе стороны. Тут же лестница, ведущая на второй этаж. Парень в белой куртке предлагает присесть, а сам уходит.

Вскоре он возвращается с мужчиной, который и есть доктор Мадралес. Представившись, тот спрашивает, что мне угодно. Он говорит на хорошем испанском. Он высокий, худощавый, с бородкой клинышком и в очках. Словом, на вид – настоящий врач. Говоря со мной, он сцепляет и расцепляет свои длинные, похожие на свечки пальцы.

Называюсь страховым агентом, расследующим самоубийство Грэнворта Эймса. Говорю, что до этого побеседовал с миссис Бенито и она посоветовала съездить к ее мужу Руди.

– Надеюсь, мистер Бенито не настолько слаб, чтобы его нельзя сейчас было будить. Меня подгоняют другие дела, и я не могу дожидаться утра.

Врач пожимает плечами:

– Сеньор, дело даже не в том, спит или бодрствует мой пациент. Вероятно, миссис Бенито сказала вам, что он в очень тяжелом состоянии. Боюсь, ему недолго осталось на этом свете. – Мадралес снова пожимает плечами. – По моим наблюдениям, жить ему не больше месяца. Он невероятно слаб. Я прошу разговаривать с ним тихим и очень спокойным тоном. Обождите здесь. Я пойду и приготовлю его к встрече с вами и, пожалуй, сделаю укрепляющий укол.

Врач уходит.

Остаюсь ждать. Снова думаю. Мысли, естественно, не о Руди Бенито, а о неожиданном приключении по пути сюда. Очень странно, что кто-то из посетителей «Каса-де-оро» узнал во мне федерала, арестовавшего Кальдесу Мартингеса. Есть у меня пара соображений на этот счет, но о них позже.

На площадке второго этажа появляется Мадралес. Он говорит, что я могу подняться. Поднимаюсь. Там тоже коридор. Он открывает дверь комнаты слева. Входим. Одна стена почти целиком застеклена. Окна открыты. В углу ширма. В другом – к стене придвинута низкая кровать.

Смотрю на человека, лежащего на кровати. Он смотрит не на нас, а в потолок. У него худощавое лицо. Черты довольно странные. И выражение лица тоже странное.

Мебели в комнате очень мало. Возле кровати столик с полированной крышкой. На столике – ночник и пузырьки с лекарствами. Мадралес останавливается у кровати:

– Бенито, это мистер Коушен. Он хочет задать вам ряд вопросов. Вам совершенно не о чем беспокоиться.

Человек на кровати не произносит ни слова. Мадралес приносит из другого конца комнаты стул, ставит перед кроватью и говорит:

– Сеньор Коушен, я вас оставлю вдвоем. Знаю, что вы с должным уважением отнесетесь к моему пациенту.

Он уходит, продолжая даже на ходу сцеплять и расцеплять пальцы.

Встаю у кровати. Больной поворачивает голову, смотрит на меня. На губах появляется подобие улыбки.

Мне очень жаль этого человека. Его дела и впрямь плохи.

– Вам не о чем волноваться, Руди, – начинаю я, стараясь говорить тихо и мягко. – Я сожалею, что был вынужден потревожить вас среди ночи, но такова уж моя работа. Постараюсь не задержаться здесь сверх необходимого. Мне хочется, чтобы вы подтвердили слова вашей жены – очаровательной Полетты, познакомиться с которой я имел удовольствие этим… нет, теперь уже вчерашним вечером. Она просила передать вам свою горячую любовь. Возможно, утром она вас навестит. А теперь перехожу к делу.

Оно касается Грэнворта Эймса. Как я узнал от вашей жены, он был вашим брокером и обворовал вас на крупную сумму. Вы об этом узнали сравнительно недавно. И тогда ваша жена отправилась к Эймсу и поставила ему условие: или он возвращает деньги, или она заявит в полицию.

По ее словам, Грэнворт передал ей именные долларовые облигации на сумму двести тысяч долларов. У вас появилась возможность переехать в Мексику и оплачивать ваше пребывание у доктора Мадралеса. Руди, это так?

Он говорит очень тихо. Кажется, будто сам Руди находится где-то далеко.

– Да, так оно и было, – отвечает он, медленно произнося слова. – Я очень рад, что Эймс свел счеты с жизнью. Будь я поздоровее, сам бы пристрелил этого паршивца.

– Руди, я вас понимаю. У меня к вам еще один вопрос. Может, мне не стоило бы его задавать, поскольку не хочу добавлять вам страданий. Но такая у меня работа. Генриетта Эймс, жена Грэнворта, получила анонимное письмо от мужчины, сообщавшего, что у ее мужа роман с его женой.

Я говорю тихо, вкладывая в интонации максимум сострадания.

– Скажите, Руди, это вы посылали Генриетте то письмо? Скорее всего, вы. Что можете сказать об этом?

Он долго молчит, потом снова переводит взгляд на меня.

– Да. Это я послал ей письмо. Я должен был сделать хоть что-то.

Я киваю.

– Давайте кое-что проясним. Я не хочу напрягать вас, вынуждая много говорить. Поэтому выложу вам свои соображения, а вы просто скажете, так это или нет.

Возможно, ваша жена Полетта немного увлеклась Эймсом. Наверное, из-за болезни вы не могли уделять ей столько внимания, сколько требует к себе красивая женщина вроде нее. И потому у нее начинается роман с Эймсом. Эймс думает, что ему чертовски везет. Он начинает распоряжаться вашими деньгами направо и налево. Спрашивается, почему вы не узнали об этом раньше? Мне представляется, причина вполне очевидна: опять-таки из-за болезни вы перепоручили бо́льшую часть своей работы Полетте. Это позволяло Эймсу часто видеться с ней, якобы по делам, и он легко обманывал ее, как обманывал вас. А может, она не видела обмана потому, что попросту не хотела видеть. Вам понятен ход моих рассуждений?

А потом беды начинают сыпаться как из рога изобилия. В конце прошлого года Полетта узнаёт, что ваша болезнь перешла в критическую стадию и вам нужно срочно менять климат. Все это требует денег: переезд, постоянное врачебное наблюдение. Может, Полетта обнаруживает, что вы догадываетесь о ее отношениях с Эймсом. Я допускаю, что вы могли рассказать ей об анонимном письме, посланном вами Генриетте Эймс.

Полетта чувствует, что запуталась. Ей совестно перед вами. Она обещает потребовать от Эймса вернуть деньги, чего бы ей это ни стоило. Я прав?

Руди снова поворачивает голову ко мне.

– Вы абсолютно правы, Коушен, – говорит он. – У нас был большой скандал. Я высказал ей все, что о ней думаю. Сказал, что болезнь и так высасывает из меня все силы, а моя жена, зная, в каком я состоянии, крутит роман с мерзавцем, обворовавшим меня… Знаете, тогда ее проняло. Ее раскаяние не было игрой. – Он улыбается одними губами. – Мне осталось на этом свете совсем немного, и я не хочу уходить с ощущением, будто я кому-то осложняю жизнь. Полетта сказала мне, что получила деньги от Эймса и порвала с ним. Так оно и было. Больше они не встречались.

Руди заходится в кашле. Я протягиваю ему стакан с водой. Он улыбается и кивком благодарит.

– Коушен, мне недолго осталось, – говорит он, – у вас своя работа, понимаю. Но выполните мою просьбу. – Его голос слабеет. – Постарайтесь не афишировать то, что Полетта крутила с Эймсом. Сделайте это для меня. Да, она предпочла мне такую грязную двуличную тварь, как Эймс. Но я не хочу, чтобы люди знали об этом.

Он снова улыбается мне. Вид у него крайне жалкий.

– Хорошо, Руди. Я вам это обещаю. Тем более это никому не повредит. Ну, не буду вас больше утомлять. Всего вам доброго и удачи.

Поворачиваюсь и иду к двери. На полпути мой взгляд натыкается на любопытный предмет, выглядывающий из-под ширмы в другом конце комнаты. Это корзина для бумаг, и когда я вижу ее содержимое, то едва удерживаюсь от желания громко хмыкнуть, ибо мне в голову пришла ну просто фантастическая мысль. Возле двери оборачиваюсь и смотрю на Руди. Его глаза вновь устремлены в потолок, и выглядит он полумертвым.

– Прощайте, Руди, – говорю ему. – И не волнуйтесь о Полетте. Ее имя не будут трепать. Я позабочусь.

Спускаюсь вниз, где меня дожидается Мадралес.

– Надеюсь, доктор, я не слишком долго мучил вашего пациента, – говорю ему. – Я узнал все, что мне требовалось. Но у меня будет к вам небольшая просьба. Бенито рассказал мне то, что я хотел узнать. Однако мне необходимо письменное заявление с его подписью, поскольку он стал жертвой мошенничества. Надеюсь, в вашем доме есть пишущая машинка? Позвольте мне составить это заявление, а Руди с вашей помощью его подпишет. И больше я уже не потревожу беднягу.

– Конечно, сеньор Коушен. Идемте со мной.

Мадралес ведет меня в свой кабинет. В углу, на столе, вижу пишущую машинку. Вставляю лист и отстукиваю все, о чем на словах сообщил мне Бенито. Закончив, снова выхожу в коридор, и мы с Мадралесом поднимаемся наверх. Сознаю, что доставляю Руди новую порцию мучений. Ручка так и норовит выскользнуть из его пальцев, и Мадралесу приходится поддерживать его руку. Наконец подпись поставлена. Убираю заявление в карман, прощаюсь с обоими и уезжаю.

Уже в машине смотрю на часы. Двадцать минут пятого.

Интуиция подбросила мне одну идейку, и теперь я кручу-верчу ее в мозгу. Странная идейка, почти безумная. Даже если она вконец ошибочная, я все же дам ей ход.

Отъехав на приличное расстояние от дома Мадралеса, останавливаюсь и начинаю крепко думать. Говорю вам, я сам оторопел от этой идеи, настолько она странная и даже, быть может, нелепая. Но и мои дальнейшие действия тоже будут очень странными.

А собираюсь я вновь навестить асьенду Полетты, но так, чтобы хозяйка не знала. Я попросту тихо проникну в ее дом и пороюсь там немного. Глядишь, и найду что-нибудь такое, что мне очень хотелось бы найти.

Достаю пистолет и кладу рядом. Если кто-то вздумает снова устроить мне засаду, я достойным образом угощу этих ребятишек. Сомневаюсь, что мое угощение им понравится.

Наконец-то снова появилась луна. Тихое раннее утро. Еду по дороге, ведущей в Сонойту, и думаю о том, на что способны дамочки, когда жизнь берет их в тиски.

Кажется, я вам уже говорил, что дамочкам в голову приходят такие мысли и они проворачивают такие делишки, какие парням и не снились?

Вы не поверите!

Глава 11

Первый арест

Думаете, я подкатил к самой асьенде? Ни в коем случае. Не доезжая четверти мили, я сворачиваю с дороги и даю широкий круг, пробираясь между кустарников. Еду медленно и на первой передаче, чтобы мотор не так шумел. В результате оказываюсь ярдах в двухстах от дома. Может, и в трехстах.

Машину оставляю за рощицей кактусов, а сам пробираюсь к дому, стараясь держаться в тени. Иду вокруг асьенды, но никого не вижу и не слышу никаких звуков.

А вот и первая подсказка. Прячась за кустами, я иду вдоль подъездной дороги, что тянется от асьенды к дороге на Сонойту. Смотрю во все глаза. Минут через пять слышу лошадиное ржание. Иду на звук и обнаруживаю черную лошадь, привязанную к юкке в полусотне ярдов от дороги.

Лошадь хорошая, породистая, с мексиканским деревянным седлом, обтянутым кожей. Седло отделано серебром. На задней его части вижу серебряную пластинку с инициалами «Л. Д.».

Увидев инициалы, убеждаюсь: предчувствие меня не обмануло. Сеньор Луис Даредо прячется где-то поблизости и ждет моего появления. В сотне ярдов от места, где он оставил лошадь, темнеют заросли кустарников вперемежку с кактусами. Похоже, там я его и найду. Ползком пробираюсь туда и снова убеждаюсь, что был прав.

Луис выбрал себе подходящее местечко. Участок дороги, проходящий мимо, пожалуй, самый скверный: узкий, с глубокими колеями от тележных колес. Сам он устроился ярдах в двадцати от дороги, спрятавшись за большим кактусом. Сидит себе, покуривает, а на коленях лежит винтовка, что стреляет патронами 30–30.

Подкрадываюсь к нему сзади и хорошенько бью по уху. Его скрючивает. Наставляю на него «люгер» и забираю винтовку.

Луис выпрямляется. Смотрит на «люгер» и кисло улыбается. Наверное, решил, что я его сейчас застрелю.

Усаживаюсь напротив, благо там есть камень, и смотрю на этого молодца.

– Разочаровал ты меня, Луис. Удивляюсь я тебе. Мексиканские мужчины – единственные в мире, кто способен держаться на шаг впереди очень умных дамочек вроде Полетты Бенито. Парня, который подстерег меня по пути в Сони и шмякнул по голове, науськал ты. Странно, что ты не приказал ему прихлопнуть меня на месте. Это избавило бы тебя от многих хлопот. А в подвале, куда меня притащил тот парнишка, мне устроили спектакль. Туда явилась толстенная старуха и заявила, что кто-то из парней в «Каса-де-оро» опознал во мне похитителя Кальдесы Мартингеса, а она – мать этого Кальдесы. Естественно, она врала напропалую, поскольку еще до приезда сюда я выяснил, что настоящая мать Мартингеса умерла несколько лет назад. Я сразу понял, кто стоит за всем этим балаганом, и теперь тебе несдобровать.

Он встает и закуривает сигарету.

– Сеньор Коушен, честное слово, у вас какие-то странные представления обо мне. Я никому не давал никаких приказов. Я даже не знаю, о каких людях вы говорите. Я всего лишь жду здесь одного американца, который работает у меня. Мне нет дела до ваших фантазий. Ясно?

– Ты лучше помолчи и послушай, как все это видится мне. Думаю, ты путаешься с Полеттой Бенито. Грэнворт Эймс был не единственным, с кем она наставляла рога своему мужу Руди. Вторым номером являешься ты. Сдается мне, вы с ней оба дожидаетесь смерти Руди и тогда ты женишься на Полетте. Я правильно понимаю расклад?

Надо хорошенько проучить этого парня. Слезаю с камня. Пистолет убираю в карман. Лезу в другой, будто за сигаретой. Луис попадается на мою уловку. Он замахивается ногой, метя мне в живот, этого я и ждал. Увиливаю в сторону, бью его по занесенной ноге, и он шлепается на землю.

Он еще пытается сопротивляться, но шансов у него никаких. Воздаю ему сполна за мексиканскую толстуху, покалечившую мой нос и кинувшую в меня фонарем, и за того красавца с усиками, что спустился в подвал расправляться со мной. И расправился бы, если б я вовремя не подсуетился.

Словом, отделываю я этого Луиса по первому разряду. От синяков у него заплывают оба глаза. Лишаю его нескольких зубов и проделываю с его носом то же, что та каракатица проделала с моим. Давно уже я не занимался таким масштабным воспитанием вручную.

Потом я толкаю его в заросли кактусов. Луис едва дышит и вряд ли замечает, что иглы впиваются ему в ногу. По-моему, он напрочь потерял интерес к жизни. Осматриваю результаты своего воспитания и убеждаюсь, что на ближайшее время могу вычеркнуть сеньора Даредо из списка своих противников. Иду туда, где он оставил лошадь, и снимаю с нее уздечку, подпругу и стремена. Все это заменяет мне веревки. Связываю Луиса так крепко, что выпутываться ему придется не менее двух лет.

Нож, что был при нем, а также винтовку закапываю в землю. Потом снимаю с него штаны и тоже закапываю. Если он каким-то чудом и развяжет себя, без штанов далеко не уйдет. Можете себе представить, какое это унижение для мексиканского сеньора!

Теперь можно и асьенду навестить. Забираюсь туда через окно в задней части дома, открыть которое раз плюнуть. Скорее всего, Полетта и служанка спят на втором этаже, но я все равно стараюсь не поднимать шума. Утреннего света вполне хватает. Из кухни, куда я попал через окно, выхожу в коридор. Иду на цыпочках, открывая дверь за дверью. Попадаю в комнату, которая никак не используется. За второй дверью оказывается кладовая.

Вскоре добираюсь до гостиной, где мы с Полеттой мило беседовали перед моей поездкой в Сони. Оглядываюсь в поисках сейфа или другого места, где она может хранить документы.

Сейф обнаруживаю за картиной. Он вделан в стену и имеет цифровой замок. Замок меня не слишком беспокоит, поскольку стена здесь не каменная, а деревянная. Возвращаюсь на кухню, где нахожу консервооткрыватель и солидный разделочный нож. Этим ножом начинаю шуровать вокруг петель дверцы сейфа. На то, чтобы сделать их сговорчивыми, уходит четверть часа. Сейф открыт.

Внутри несколько шкатулок с драгоценностями и куча бумаг. Побрякушки меня не интересуют, а вот бумаги… Тащу их на веранду, где посветлее, и быстро просматриваю. Вскоре нахожу то, что хотел найти. Это договор о передаче акций железнодорожной компании, которые Руди Бенито вручил Грэнворту Эймсу. Свидетелем передачи значится Полетта.

Внимательно читаю договор, затем убираю в карман. Остальные бумаги возвращаю в сейф, а сам сейф, насколько это удается, возвращаю в прежнее состояние и завешиваю картину.

Эти ночь и утро, невзирая на их хлопотность и сюрпризы, были очень плодотворными. Я доволен собой и чувствую, что вскоре закончу порученное задание. Бросаю взгляд на окрестные холмы. Из окон льется приглушенный свет, какой бывает, когда еще только-только светает.

На столе лежит пачка сигарет. Закуриваю. Потом иду к буфету и наливаю себе щедрую порцию виски. Успеваю выпить половину, как в комнате вдруг вспыхивает свет.

Оборачиваюсь. В дверном проеме стоит Полетта.

На ней симпатичный голубой шелковый халатик. Ее светлые, с медным отливом волосы стянуты лентой. На лице – легкая улыбочка, а в руке – кольт тридцать восьмого калибра.

Допиваю виски.

– Так-так-так, Полетта, – говорю ей. – Как приятно снова тебя видеть после недолгой разлуки.

Она входит в комнату. Пистолет по-прежнему направлен на меня.

– Итак, мистер федерал вернулся, – тихо говорит она, продолжая улыбаться. – А почему вы не пожелали войти, как входят приличные люди – постучавшись в дверь?

Затягиваюсь сигаретой.

– Сейчас расскажу, малышка. Не смел тревожить ваш сон. Мне вдруг пришла потрясающая мысль – заехать к вам и кое-что поискать. Однако вы мне помешали. Кстати, почему бы вам не убрать пистолет?

Она смеется:

– А вам бы хотелось, чтобы я его убрала? Да, Лемми? Думаю, что хотелось бы. Но ваш запас удачливости кончился. Пора хлебнуть неудач.

– Уже хлебнул. Полетта, зачем вы прикидываетесь дурочкой? С дамочками всегда так: начав играть, они переигрывают. Вы самоуверенная женщина. Можете сесть играть в покер, имея на руках пару двоек, но держитесь так, словно у вас полный дом. Но этой ночью вы допустили крупную ошибку. Вам не следовало звонить Даредо.

Некий болван подстерегает меня на дороге в Сони, оглушает и тащит в подвал своей халупы. Потом я очухиваюсь и сразу догадываюсь, по чьей наводке он сработал. Казалось бы, чего вам приспичило звонить Даредо? Ответ прост, как десятицентовая монета: вы почуяли опасность. Вам не хотелось, чтобы я приехал в Сони и встретился с Руди. Вот и попросили его, как говорится, убрать меня с дороги.

Но я все-таки побывал в Сони и увиделся с Руди. А дружки Луиса сообщили, что я улизнул. И он решил исправить оплошность того болвана и встретить меня на подъезде к вашему гнездышку. Засел он среди кактусов с винтовкой и стал ждать. Только и с этой затеей у него случился провал. Он получил такую взбучку, что жизнь ему не мила.

Полетта продолжает улыбаться:

– Лемми, меня это не волнует. Я все равно управляю игрой.

– Не то слово, малышка! Но что вам дает управление игрой? Куда оно вас приведет и меня заодно? Полетта, почему бы не добавить щепотку разума? Какое преимущество вам дает пистолет? Думаете, получится меня застрелить? Каким образом? Не валяйте дурака.

Она громко смеется. Не женщина, а персик. Однако нервы у нее крепкие.

– Может, это вам хватит валять дурака, Лемми? – спрашивает она. – Или думаете, вы первый федерал, который бесследно пропал в Мексике? Да, Лемми, я вас убью, и не потому, что мне этого очень хочется. В чем-то вы мне даже нравитесь. Но вы слишком назойливы. Вы из тех, кто работает без остановки. Вы упрямы. Привыкли совать нос в чужие дела, а мне это очень не нравится. Я выбираю меньшее из двух зол.

Плюхаюсь на стул. Полетта стоит посреди комнаты, прямо под яркой электрической лампочкой. Смотрю на пистолет в ее руке. Рука застыла словно каменная. Похоже, эта дамочка и впрямь меня убьет не моргнув глазом.

Вот тебе и везунчик Лемми. Меня разбирает злость. Только-только я начал соображать, как мне распутать эту историю с фальшивыми облигациями – и на́ тебе! Цыпочка спустит курок, и одним исчезнувшим федералом станет больше. Вот уж не думал, что приму смерть от дамской руки.

– А знаете, Полетта, ваше поведение мне и сейчас кажется глупым. Ну ухлопаете вы меня, и что это вам даст? Разве я чем-то вам навредил? Не в моих правилах вредить женщинам.

Она лишь улыбается, потом говорит:

– Да, я ухлопаю вас и постараюсь, чтобы вы не мучились. Вы как предпочитаете: сидя или стоя?

– Минутку, Полетта. Прежде чем вы нажмете на спусковой крючок, хочу вам кое-что сказать.

– Хорошо, Лемми. Я вас слушаю. Говорите, только не пытайтесь тянуть время.

Мои мозговые колесики вертятся на адских скоростях. Если помните, я вам рассказывал, как во время нашего первого с ней разговора Полетта подошла и положила руки мне на плечи. Потом она опустила руки, незаметно ощупав мой пиджак (это она думала, что незаметно). Ее правая рука задержалась на том месте, где под пиджаком в плечевой кобуре лежал «люгер». Кобура находилась под моей левой рукой. Возможно, Полетта думает, что кобура и пистолет по-прежнему там. Она не знает, что мексиканцы сперли кобуру и пистолет перекочевал в правый карман пиджака.

Встаю. Руки опускаю по швам.

– Ну что ж, Полетта. Если мне суждено принять смерть, я встречу ее стоя. Вряд ли вам захочется выполнять мои просьбы, но я все-таки рискну вас попросить. Две необременительные просьбы. Прежде чем отправиться туда, где нет виски, я хочу выпить еще порцию вашего отличного бурбона. Это первая просьба. Вторая: отошлите мой служебный жетон одной женщине в Оклахому. Адрес я вам дам. Никакой спешки. Если хотите, отошлете через год, но мне хочется, чтобы он к ней попал.

Полетта снова смеется:

– Кто бы мог подумать? У сурового федерала вдруг проснулись сентиментальные чувства к женщине.

– Представьте себе, – пожимая плечами, отвечаю я.

Поворачиваюсь и иду к буфету. Наливаю себе бурбона, залпом выпиваю, ставлю бокал на буфет и поворачиваюсь к Полетте.

– Первая просьба выполнена. Осталось вытащить жетон. Я оставлю его на столе.

Опускаю руку в правый карман, словно за жетоном, сжимаю пистолет и стреляю через ткань. Я метил в висящую лампочку и попал. Распластываюсь на полу и слышу три выстрела Полетты. Делаю рывок к ней, словно я бегун на финишной прямой, и головой ударяю ее в живот. Полетта летит на пол. Хватаю ее за руку и забираю пистолет.

– Вот так-то, малышка, – говорю ей. – И не надо особо нервничать.

– Будьте вы прокляты, Лемми! Какой же дурой я была, что попалась на ваши просьбы!

– Не то слово, – усмехаюсь я. – Вам бы ухлопать меня, пока я пил бурбон. И чего вы профукали свой шанс? Вообще-то, мне еще не попадались дамочки, умеющие хорошо стрелять.

Полетта молчит и тяжело дышит. Выбрасываю ее пистолет на веранду, а ее саму веду в другой угол, где стоит торшер. Включаю и смотрю на Полетту. Она и сейчас улыбается, но жестко.

– Подведем итоги, леди. Вы играли свою роль как могли, но что-то пошло не так. Вы это и сами знаете. Будь у вас побольше сообразительности, вы бы застрелили меня, пока я пил бурбон. И сейчас мой еще теплый труп лежал бы на полу. Потом вы позвали бы своего дружка Луиса. Правда, не знаю, в том ли он состоянии после моего угощения. Но может, ради вас постарался бы зарыть мое тело в каком-нибудь пустынном местечке. И никто бы не узнал, что большой злой волк Лемми Коушен приходил и пугал бедную малышку Полетту. Увы, не повезло ей!

– Может, и не повезло, – соглашается она; голос у нее напряженный. – Но я хочу знать, в чем меня обвиняют. Вы назвались федеральным агентом, а где доказательства? Жетона я так и не видела. И потом, вы ворвались в мой дом, что давало мне право стрелять. Здесь Мексика.

– О’кей. Возможно, в вашу историю и поверили бы, но мне нет дела до этих выстрелов. Вот если бы вы в меня попали, тогда другой разговор. Я арестовываю вас не за стрельбу в меня, а совсем по иному поводу.

Она опускается на стул и начинает плакать. Подол халатика слегка задирается, приоткрывая ножку. Да, на ее ножки стоит посмотреть. Я молчу. Просто жду, когда она выкинет еще какой-нибудь фортель.

Плачет она недолго, потом перестает и просто смотрит на меня. Выглядит она еще привлекательнее. Полетта пытается улыбаться сквозь две крупные слезинки, повисшие в уголках глаз. Говорю вам: эта Полетта – потрясающая актриса. Занимайся я театром, с удовольствием взял бы ее на роль бандита, косящего под женщину и вжившегося в этот образ.

– Лемми, принесите мне выпить, – просит она.

Иду к буфету и наливаю ей приличную порцию бурбона. Это ей понадобится, и чем дальше, тем больше. Приношу ей бокал и смотрю, как она пьет.

Она ставит пустой бокал на стол.

– Лемми, я же знаю, что сглупила, – жалобным тоном произносит Полетта, глядя в пол. – Но попытайтесь меня понять. Я вам уже рассказывала про свое отношение к Руди. Вы приехали, чтобы усугубить его страдания и напомнить ему о прошлом. А я не хотела, чтобы он вспоминал о моем романе с Грэнвортом Эймсом. Не хотела омрачать последние дни умирающего человека. Сейчас он старается думать только обо всем хорошем, что было в нашей с ним жизни. И потому я позвонила Даредо. Попросила найти кого-то, кто помешает вам добраться до Руди. Но я просила его обойтись без насилия и не причинять вам вреда.

Из ее глаз снова катятся слезы.

– Клянусь, я не хотела, чтобы вас калечили. Конечно, Лемми, вы мне не поверите, но я говорю вам правду. Пусть я и была знакома с вами считаные часы, мне померещилось: вот мужчина, способный придать смысл моей жизни.

В ее глазах столько слез, что того и гляди поплывут.

– Лемми, неужели вы не понимаете? Неужели вы не видите… я вас… я тебя люблю!

Смотрю на эту дамочку, разинув рот от неожиданности. Природа снабдила эту малышку поистине стальными нервами. Полетта могла бы командовать военными моряками. Каких-то пятнадцать минут назад она держала меня на мушке в полной готовности ухлопать, а теперь признаётся в любви!

И вся штука в том, что Полетта обладает даром убеждения. Странной способностью, заставляющей вас поверить ей, хотя на самом деле она первоклассная обманщица, изворотливая, двуличная особа – словом, родная сестренка Сатаны. Такая не побоится вытащить золотую пломбу из зуба спящего человека.

Смотрю на нее и удивляюсь. Наверное, вы слышали о древней дамочке по имени Клеопатра, которая годами вертела Марком Антонием и вконец сломала ему жизнь. Может, вы слышали и про другую дамочку – мадам Помпадур. Та настолько привязала короля Франции к себе, что он потом вспоминал, как не мог и шагу ступить без нее от страха.

Надеюсь, вы понимаете, к чему я клоню. Полетта родилась не в то время. Ей бы появиться на свет в Средние века. Там бы она облапошила Ричарда Львиное Сердце и внушила бы ему, что он кривоногий римский гладиатор. Эта дамочка говорит настолько убедительно, что сама почти верит в сказанное.

– Послушай, свет моих очей, – говорю я. – Жаль, конечно, что ты не призналась в любви до попытки меня ухлопать. Я понимаю: тебе очень не хотелось, чтобы я попал в Сони, кое о чем порасспросил Руди и узнал некоторые подробности о тебе. Особенно о твоем романе с Грэнвортом Эймсом. Он ведь тебя содержал, а ты помогала ему пускать пыль в глаза своему несчастному мужу, пока Грэнворт того обворовывал.

Думаешь, я не знаю, почему ты сейчас усердно разыгрываешь из себя любящую жену? Тебе нужна уверенность, что после смерти Руди деньги достанутся тебе. А то вдруг он завещает их кому-то другому, зная, что ты была любовницей Грэнворта? Ведь ты потратила усилия, выудив у Эймса облигации. Представляешь, какой был бы облом, объяви Руди, что ты можешь искать себе другие источники дохода, а он отдал все денежки на устройство приюта для шелудивых гремучих змей! Ты бы такого не вынесла.

И потому ты усердно разыгрываешь перед Руди спектакль. Играешь глупенькую, но раскаявшуюся жену, которая мечтает лишь получить от умирающего мужа прощение. И бедняга готов простить тебя. Ведь ему хочется покинуть этот мир праведником. Но даже сейчас, пока Руди умирает, ты крутишь роман с двуногой вошью по имени Луис Даредо.

Она молчит. Я, будто змея, слежу за ней, смотрю, как она воспринимает мои словоизлияния. Она сидит, смотрит на меня, а по лицу текут слезы.

– Теперь мы с тобой поднимемся наверх, ты оденешься, и мы отправимся путешествовать. Только очень прошу без фокусов. Мне чертовски не хочется применять к тебе грубые методы, – говорю я Полетте.

Она дерзко задирает подбородок:

– А если я откажусь? Я ведь американская гражданка, и у меня есть права. Где ордер на арест? Куда ты собрался меня везти? Я требую адвоката.

– Малышка, ты лучше меня не зли. Ордера у меня нет, зато у меня большая и тяжелая рука. Если я снова услышу от тебя какое-нибудь убедительное вранье, то разложу на коленях и хорошенько угощу по тому самому месту, что предназначено для скольжения по льду. Что касается адвоката, ты можешь собрать шестьсот адвокатов, которые будут трудиться денно и нощно, обмотав мокрыми полотенцами свои воспаленные головы. Но даже они не вытащат тебя из глубокой задницы, в которой ты оказалась. А потому не брыкайся и будь хорошей девочкой, иначе я буду разговаривать с тобой по-другому.

Веду Полетту наверх. Пока она одевается, стою у двери ее комнаты. Похоже, мы с ней одни. Мексиканская служанка куда-то слиняла.

За все это время Полетта не произносит ни слова. Вид у нее… думаю, вы представляете ее вид. Когда сборы закончены, усаживаю ее в машину на заднее сиденье и защелкиваю наручники. Помимо этого, привязываю к сиденью, чтобы ей было не шевельнуться.

Завожу мотор. Чувствую, надо побыстрее выбираться отсюда, не то дружки Даредо могут наткнуться на этого красавчика и попытаться устроить мне какую-нибудь пакость. Я был бы не прочь прихватить и Луиса Даредо, но он мексиканец, а мне дополнительные сложности не нужны. Ладно, рискну оставить его в том состоянии, в какое недавно привел.

Вскоре мы проезжаем место, где в зарослях кактусов лежит бесштанный Луис. Оглядываюсь на Полетту. Невзирая на свое положение, она улыбается. Этот парень и впрямь забавное зрелище.

Дорога становится лучше, и вскоре мы выезжаем на шоссе, ведущее в Юму.

Утро в разгаре. Ярко светит солнце. Затягиваю песенку про Лиззи Кактус. Я вам уже говорил, что эта дурацкая песенка непостижимым образом ускоряет движение.

До Юмы полторы сотни миль, и я рассчитываю добраться туда как можно скорее.

Передо мной маячат несколько дел, которые нужно делать спешно. Если мои странные идеи верны, вскоре начнутся разные интересные штучки.

Закуриваю и бросаю взгляд на Полетту. Она полулежит, привалившись к спинке сиденья и сложив на коленях руки с наручниками.

– Лемми, я бы тоже не прочь покурить, – говорит она и улыбается.

Я прикуриваю сигарету, после чего вставляю Полетте в рот. Она кивает. Мне некогда ее рассматривать. Надо следить за дорогой.

– А не слишком ли ты рискуешь, Лемми? – спрашивает она. – Ты задержал меня как важную свидетельницу. Но я не припомню, чтобы агент ФБР сковывал наручниками американскую гражданку на территории другого государства только на основе своих подозрений и догадок. Тебе нечего мне предъявить. Я всего лишь свидетельница. Конечно, ты можешь обвинить меня в попытке тебя застрелить, но я имею право стрелять в каждого, кто вламывается ко мне домой, да еще ранним утром.

Она выпускает облако сизого дыма.

– Не думай, Лемми, что у тебя все пойдет как по маслу. Я не из овечек.

Оглядываюсь на нее:

– Полетта, кажется, я просил больше не засорять мой слух разной чушью. Мне ровным счетом наплевать, что ты пыталась меня убить. Я везу тебя не в качестве свидетельницы. Поэтому не надо угрожать мне разными карами. Я просто взял тебя покататься. Так что, дорогуша, не порти себе настроение. У меня внутри все переворачивается, когда я вижу тебя недовольной.

– Так-так. Если я не свидетельница и тебя не волнует, что я в тебя стреляла, очень интересно, в каком же качестве ты везешь меня в Штаты? И еще желательно знать куда.

– Сейчас узнаешь. Я везу тебя в Палм-Спрингс, поскольку тебя там заждались. А когда мы туда приедем, я предъявлю тебе обвинение в преднамеренном убийстве.

Прикуриваю ей вторую сигарету и протягиваю не оборачиваясь.

– Я предъявлю тебе обвинение в убийстве Грэнворта Эймса, совершенном в ночь с двенадцатого на тринадцатое января этого года. Теперь понятно, в каком качестве ты едешь на родину?

Глава 12

Чепуха на двоих

Поздний вечер. Когда подъезжаю к дому Меттса в Палм-Спрингс, часы показывают одиннадцать.

Полетта, кажется, несколько смирилась со своей участью. Она еще не рассталась с мыслью выставить меня полным идиотом.

В Юме мне пришлось задержаться на пару часов. Во-первых, я позвонил Меттсу и кое-что рассказал, чтобы он не слишком удивлялся, когда приеду. Затем я позвонил в Мехикали и поговорил с мексиканскими властями. Последний звонок был в Нью-Йорк, в отделение нашего Бюро. Полетта воспользовалась временем, чтобы сделать прическу. Поздний приезд в Палм-Спрингс был обусловлен еще одной причиной. До поры до времени я решил сохранить появление Полетты в тайне. Не хотелось, чтобы она попалась кому-то на глаза.

Привожу ее в приемную Меттса.

– Представляю тебе Полетту Бенито. Я обвиняю ее в преднамеренном убийстве Грэнворта Эймса. Не торопись отправлять ее в Нью-Йорк. Два-три дня погоды не сделают. Пусть посидит под замком, успокоится. Глядишь, еще что-нибудь расскажет.

– Сделаем, – коротко отвечает Меттс.

Он вызывает дежурного и приказывает отвести Полетту в камеру предварительного заключения. Общение с кем-либо ей запрещено вплоть до получения новых распоряжений.

Полетта молча стоит посреди приемной. Выглядит она великолепно. Как я уже говорил, в Юме она сделала прическу, а для поездки выбрала элегантный костюм и блузку с оборками. Такой палец в рот не клади – откусит вместе с рукой.

Она улыбается нам с Меттсом:

– Лемми, ты умеешь действовать по-своему, но не думай, что тебе это сойдет с рук. Я поставлю на дыбы все твое ФБР, но управу на тебя найду. Я настаиваю на приглашении адвоката. Мне по закону положен адвокат, и я не буду ничего говорить, пока он не появится. Возражения есть? Или ты собираешься переписать правовое устройство Соединенных Штатов под свой произвол?

– Меня вполне устраивает существующее, – отвечаю ей. – Утром мистер Меттс пришлет тебе хорошего адвоката. Что потом? Думаю, вы с адвокатом замечательно побеседуете и ты ему расскажешь, как не убивала Грэнворта. Но виски тебе не дадут. Никакого взятия на поруки тебе не светит. Общения с внешним миром не будет вплоть до моего распоряжения. Можешь на меня рычать сколько угодно.

Она улыбается, показывая свои белые зубки. Такие прекрасные зубки я видел разве что у Генриетты.

Дежурный берет ее под локоть, чтобы увести.

– Оревуар, Лемми, – насмешливо произносит Полетта. – Какой же ты глупый коп! Неужели ты всерьез считал, что я запала на тебя?

– Я вообще всерьез не отношусь к подобным заявлениям дамочек, – шучу в ответ я. – Пусть сами верят в свои фантазии. Пока, Полетта. Не делай ничего такого, что не понравилось бы твоей мамочке.

Дежурный ее уводит.

Сообщаю Меттсу столько, сколько ему следует знать, и рассказываю, как намерен играть дальше. Меттс – хороший, сообразительный парень. Он понимает: все мои ухищрения направлены на скорейшее окончание этой работы. Он прерывает мои объяснения и говорит, что я могу рассчитывать на него во всем.

Потом он передает мне телеграмму, пришедшую из нашего Нью-Йоркского отделения.

Читаю ее и снова убеждаюсь, какая умница моя интуиция!

Рассказываю Меттсу, как перед отъездом в Мексику отправил в наше отделение телеграмму с описанием того, во что была одета Генриетта вечером 12 января, когда она приехала в Нью-Йорк для встречи с Грэнвортом. Я попросил наших ребят показать этот список Мари Дюбинэ – бывшей горничной Генриетты – и ночному сторожу. От обоих требовалось ответить, так это или нет. И вот что мне написали:

ОТВЕЧАЕМ ВАШУ ТЕЛЕГРАММУ ТЧК ГОРНИЧНАЯ МАРИ ДЮБИНЭ НЫНЕ РАБОТАЮЩАЯ ДОМЕ МИСТЕРА ДЖОНА ВАЙЕФОРДА НЬЮ-ЙОРКЕ УТВЕРЖДАЕТ ЧТО ИМЕННО ТАКИЕ ВЕЩИ БЫЛИ НА МИССИС ГЕНРИЕТТЕ ЭЙМС КОГДА ОНА УЕЗЖАЛА ХАРТФОРД ТЧК НОЧНОЙ СТОРОЖ КОТТОНС-УОРФ ДЖЕЙМС ФАРГАЛ УЗНАЛ ШУБУ И ШАПОЧКУ ЖЕНЩИНЫ ВЫШЕДШЕЙ ИЗ МАШИНЫ ЗПТ ПОСЛЕ ЧЕГО МАШИНА ГРЭНВОРТОМ ЭЙМСОМ ШОФЕРСКОМ СИДЕНЬЕ ПРОДОЛЖИЛА ДВИЖЕНИЕ И УПАЛА ВОДУ ТЧК ОБА СВИДЕТЕЛЯ УВЕРЕНЫ СВОИХ ПОКАЗАНИЯХ ТЧК

Вот так. Теперь я точно знаю, какую роль играла Генриетта во всей этой истории. Когда через несколько часов я расскажу ей об этом, она засомневается, на ногах она стоит или на руках.

Полночь. Идем в кабинет Меттса и совещаемся о дальнейших действиях. Меттс спрашивает насчет моих слов про адвоката для Полетты: не шутка ли это. Отвечаю, что я не против, если ей предоставят двадцать пять адвокатов, поскольку, когда я доведу задуманное до конца, ей не понадобится ни один.

Мы выпиваем с ним, после чего я сажусь в машину с намерением поехать на асьенду «Альтмира». Ночь великолепная. Еду и думаю о том, сколько всего успело произойти с тех пор, как я впервые ехал по этой дороге. Жизнь – забавная штука, если вы это замечали. Если нет – все равно забавная.

На выезде из города мне попадается знакомое заведение «Хот-доги». Захожу туда и заказываю чашку кофе. Там работают те же девицы в белых курточках. И престарелая дама Энни по прозвищу Хот-Дог тоже здесь. Она столь же пьяна, как и в ночь нашего знакомства. Сидит, уписывая очередной хот-дог, а по щекам катятся слезы.

Рыжая официантка смотрит на меня во все глаза.

– Привет, мистер Коушен. А вы-то, оказывается, федерал! То-то мы удивились, когда узнали. Сразу вспомнили, как вы приехали к нам впервые и сказали, что вы из какой-то там Магдалены в Мексике. Наверное, работать федералом – это так здорово!

Прежде чем ответить, делаю несколько глотков кофе.

– Знаете, дорогуша, это неплохая работа, но и не сказать чтобы очень уж хорошая. Будьте осторожны, не то я могу заинтересоваться вами, – говорю и нахально на нее поглядываю.

– Да? А я бы и не возражала. Когда тебя арестовывает такой парень, как вы, это совсем неплохо.

– Может, оно и так, дорогуша. Но вы еще не знаете, что было бы потом.

Допиваю кофе и еду дальше, думая о Генриетте. Интересно, как ей нравится этот домашний арест на асьенде, да еще под надзором Перьеры? Помню, как она взъелась на меня тогда, в отделении полиции, где я потребовал от нее список одежды и не позволил курить. Конечно, я вел себя с ней просто по-хамски. От мысли об этом улыбаюсь еще шире. Думаю, после сегодняшней нашей встречи и продолжения спектакля она возненавидит меня сильнее, чем отраву. Я и раньше вызывал неприязнь у дамочек.

Вскоре впереди появляется асьенда. От волн теплого воздуха неоновая вывеска кажется мигающей. Машин совсем немного. Похоже, у них сегодня выходной или работа для узкого круга. Оставляю машину, вхожу через парадную дверь и вижу Перьеру. Он разговаривает с гардеробщицей. Увидев меня, парень расплывается в улыбке:

– Добрый вечер, сеньор Коушен. Рад видеть вас снова. За это время ничего не произошло. Если желаете видеть сеньору Эймс, она в игорной комнате.

– Отлично. Ты хорошо справился с поручением, Перьера. Думаю, ты мне еще понадобишься. Возможно, я сумею тебя отблагодарить.

– Сеньор, все сейчас наверху. Фернандес, Мэлони. Все. Но платить за выпивку вам не надо. Любой ваш заказ за счет заведения.

Иду в зал. Посетителей немного. Музыканты особо не стараются. Зачем выкладываться, если их почти не слушают? Такое я замечаю за музыкантами не впервые. Подхожу к лестнице, ведущей на галерею.

Поднявшись на несколько ступенек, вспоминаю, что в этом месте нашел серебряный шнурок от рубашки Сейджерса. Останавливаюсь и смотрю по сторонам.

Помните, наверное, я рассказывал вам про эту галерею. Она тянется вдоль трех стен зала. Высота ее не одинакова: где восемнадцать футов, а где и двадцать. Поднимаюсь на площадку. Прямо передо мной дверь игорной комнаты. Чуть поодаль – дверь другой комнаты, где Генриетта приводила Мэлони в чувство после кулаков Фернандеса. В углу – третья дверь. Справа от меня – двери еще двух комнат.

Поднимаюсь на галерею и вхожу в игорную комнату. Там собралось человек двенадцать. Фернандес, Мэлони и еще четверо парней расселись за центральным столом и играют в покер. Остальные, включая Генриетту, наблюдают за игрой.

Услышав шаги, Генриетта поднимает голову. Я ей улыбаюсь. Ее лицо каменеет, и она поворачивается спиной.

– Так-так-так, Генриетта, – говорю ей. – Вы даже не хотите поздороваться со своим давним другом Лемми?

– Я уже высказала свое мнение о вас, – отвечает она. – Буду признательна, если вы не станете докучать мне разговорами. Терпеть не могу подлых полицейских.

– Сочувствую вам, малышка. Прежде чем наше с вами общение закончится, вы возненавидите их еще сильнее. А если серьезно, то на вашем месте я бы не слишком дерзил. Я ведь могу значительно осложнить вам жизнь.

Тут становится тихо. Игра останавливается. Все смотрят на нас с Генриеттой.

– Послушайте, Коушен, – говорит Мэлони и поднимается с места. – Конечно, у вас есть задание, которое вы обязаны выполнять. Но его можно выполнять по-разному. Даже если вы и агент ФБР, это еще не основание вести себя грубо с миссис Эймс.

– Спасибо за напоминание. Раз вам не нравится такая манера, попробуем другую. – Поворачиваюсь к Фернандесу, который тасует карты и улыбается во весь рот. – Фернандес, окажи мне небольшую услугу. Спустись вниз. У входа увидишь двоих полицейских. Приведи их сюда.

– О’кей.

Он встает и уходит. Мэлони мрачнеет.

– Коушен, в чем дело? – спрашивает он. – Вы собираетесь произвести арест?

– А как вы думаете, Мэлони? Производить аресты – моя работа. Зачем бы я стал болтаться здесь и тратить время, если бы не собирался кого-то арестовать?

Он молчит, но понимает, что я не шучу. Достаю сигарету, и пока закуриваю, дверь открывается. Входят Перьера с Фернандесом и вместе с ними двое полицейских. Мы с Меттсом договорились, что они будут дежурить внизу и ждать моих распоряжений. Обстановка в комнате меняется. Все понимают: сейчас что-то произойдет – и ждут. Фернандес улыбается одними губами. Он снова садится за стол и принимается тасовать карты.

– Миссис Генриетта Эймс, – начинаю я, – на основании полномочий, предоставленных мне как агенту ФБР, я арестовываю вас по обвинению в убийстве вашего мужа Грэнворта Эймса, которое вы совершили поздним вечером двенадцатого января текущего года в Нью-Йорке, в районе Коттонс-Уорф. Я также арестовываю вас за попытку обналичить фальшивые именные долларовые облигации на сумму двести тысяч долларов. Я передаю вас в руки начальника полиции Палм-Спрингс. Вы будете помещены в камеру предварительного заключения до отправки в Нью-Йорк, чтобы предстать перед судом. – Я поворачиваюсь к полицейским. – Уведите ее, ребята.

Генриетта молчит. Она мертвенно-бледна. У нее трясутся губы. Мэлони подходит и берет ее под руку, после чего поворачивается ко мне:

– Коушен, это жестоко. Зачем вам это нужно? Я думал…

– Не верю. Вам нечем думать. Но если хотите немного поиграть в героя, можете ехать в Палм-Спрингс вместе с Генриеттой.

– Благодарю. Да, я поеду с ней.

Полицейские уводят Генриетту. Мэлони уходит вслед за ними. Я поворачиваюсь к Перьере:

– У меня разговор к тебе и Фернандесу. Посторонние нам будут мешать. Поэтому закрывайте заведение, а потом соберемся в кабинете и поговорим.

Перьера с Фернандесом, а также остальные послушно выходят из комнаты. Вскоре посетители разъезжаются. Я слышу это по звукам, доносящимся снизу. Иду к буфету и наливаю себе порцию бурбона. Торчу в игорной комнате еще минут десять, затем приходит Перьера и говорит, что все уехали. Идем в его кабинет. Фернандес уже там и лакает коктейль, закусывая сигаретой.

– Ну что, мистер Коушен, все и выяснилось? – спрашивает он. – Я так и думал, что этим кончится. Я знал, что это она ухлопала Эймса. Выпить хотите?

Я киваю. Перьера протягивает мне сигарету и подносит зажигалку.

– Я разыграл эту историю единственно возможным способом, – говорю им. – Мне с самого начала было ясно, что Генриетта приехала с мужем на Коттонс-Уорф, вышла из машины, а потом снова запустила мотор и отправила Грэнворта в Ист-Ривер. Сегодня я получил из Нью-Йорка телеграмму. Мари Дюбинэ и ночной сторож подтвердили одежду, которая тогда была на Генриетте. Ценные показания, позволяющие мне завершить дело.

– Так она и фальшивками занималась? – спрашивает Фернандес.

– Нет. Ей бы для этого не хватило ни мозгов, ни способностей. Это сделал кто-то другой по ее заказу. Кто – пока не знаю. Возможно, ночь в камере сделает Генриетту более разговорчивой.

Фернандес встает и наливает себе новую порцию. Чувствуется, он очень доволен собой.

– Сочувствую этой дамочке, – говорит он. – Вляпалась в такое дерьмо. Хватит ли ей мозгов выбраться?

– Да, хуже не придумаешь, – соглашаюсь я. – Но дамочки бывают непредсказуемыми. Скажи, Фернандес, у тебя же другая фамилия. Что тебя надоумило после гибели Эймса назваться Фернандесом и уехать сюда?

Он смотрит на меня и отвечает:

– Мне не улыбалось оставаться в Нью-Йорке. Я еще раньше познакомился с Перьерой. Где-то год назад, когда привозил сюда Эймса. А Фернандесом назвался потому, что мне никогда не нравилась моя настоящая фамилия Термильо. – Взгляд у него самоуверенный и даже нагловатый. – Хотите узнать еще что-то?

– Да. В ночь гибели Эймса у тебя, кажется, был выходной?

Он давит окурок в пепельнице.

– Ну был. Шоферам тоже нужно отдыхать. А что?

– Да ничего особенного. Ты, наверное, помнишь, где и с кем проводил время. Особенно вечер. Наверняка ты не сидел дома и кто-то тебя видел.

– Разумеется! – хохочет он. – Если уж так интересно, я в тот вечер ходил в кино с Мари, горничной Генриетты. Вот уж не знал, что мне надо подтверждать алиби.

– Не надо тебе подтверждать никакое алиби, – успокаиваю я Фернандеса. – Мне просто интересно знать, где в тот вечер находился каждый.

Он бросает быстрый взгляд на Перьеру. Я подхожу к столику и наливаю себе еще порцию. Только успеваю сделать пару глотков, как звонит телефон. Фернандес снимает трубку, потом смотрит на меня:

– Это вас. Меттс из полиции Палм-Спрингс. Вы зачем-то ему нужны.

Беру трубку и слышу голос Меттса:

– Тут такое дело, Лемми. Словом, назревает бракосочетание и я хочу знать, как мне быть в этом случае. Наверное, я не должен им мешать?

– Меттс, это что еще за сюрприз? – недоумеваю я. – Кто собрался на ком жениться и при чем тут я? Я думал, у тебя новое преступление или что-то в этом роде? Так кому приспичило среди ночи жениться?

– Генриетте и Мэлони. Когда их сюда привезли, Мэлони мне рассказал, что ты арестовал Генриетту по подозрению в убийстве Эймса и за распространение фальшивых облигаций. По его мнению, ты просто мерзавец. Генриетта сломлена. Денег у нее вообще нет, а тут два таких серьезных обвинения. Мэлони считает, что женитьба на ней – единственный способ хоть чем-то ей помочь. Тогда у него появится законное право видеться с ней, подыскивать ей адвоката и все такое. Еще он сказал, что обсудил это с Генриеттой. Она готова согласиться на что угодно. Вся ее былая самоуверенность растворилась.

Я подумал так: они оба – местные жители и имеют право на брак. Я позвонил судье. Где-то через полчаса он приедет и соединит их узами брака. А потом подумал, может, ты что-то знаешь и посоветуешь мне на этот счет. Вот потому и звоню.

– Большое спасибо, Меттс, – говорю ему. – Не беспокойся. Я сейчас приеду и, как пишут в книгах, расстрою их брак. О чем только думал этот Мэлони? Он решил превратить твое управление в брачное бюро?.. Значит, так. Им до моего приезда ничего не говори. Пусть думают, что ты не против. Но делай все, чтобы никакого официального заключения брака не случилось. Понял?

Меттс отвечает, что понял, и мы вешаем трубки.

– Фернандес, помню, ты обхаживал Генриетту и вдруг остыл. Наверное, из-за ее причастности к этим фальшивым облигациям?

Он кивает:

– Так оно и есть. А когда вы начали шнырять вокруг, я стал догадываться, что она знает об обстоятельствах смерти Эймса гораздо больше нас. Зачем мне такая жена? Вот я и отвалил.

– Понятно. Ну что, время позднее. Поеду-ка я вздремну. А вам обоим завтра придется отправиться со мной в Нью-Йорк. Выступите свидетелями по делу Генриетты. Окружному прокурору будет важно услышать ваши показания.

Перьера начинает возражать; дескать, он никак не может покинуть асьенду, но Фернандес велит ему заткнуть пасть.

– Если нам надо поехать, мы поедем, – говорит он. – Лично я не прочь несколько дней поболтаться в Нью-Йорке за государственный счет.

– Тогда готовьтесь к отъезду. Вряд ли у вас есть дела, которые нельзя отложить на три-четыре дня. А если вдруг есть, закончите как сможете. Двинемся еще до полудня. Пока. Скоро увидимся.

Ухожу, сажусь в машину и еду. Проскочив полмили, останавливаюсь. Где-то здесь меня должен ожидать полицейский. Об этом мы тоже договаривались с Меттсом. Вскоре вижу копа. Он сидит под юккой вблизи обочины.

– Дуй со всех ног на асьенду «Альтмира», – говорю ему. – Подъезжай по боковой дороге. Своего железного коня спрячь, чтобы не маячил. Будешь вести наблюдение за асьендой. Внутри только Перьера и Фернандес. Если они куда-нибудь намылятся, садись им на хвост. Но вряд ли они куда-то двинут. Думаю, им хватает хлопот внутри. Я вернусь через час. Может, через полтора.

Он кивает и вскакивает в седло.

На всей скорости гоню в Палм-Спрингс. Можно подумать, мне в штаны налили расплавленного свинца. А тороплюсь я по одной-единственной причине: надо остановить этот спектакль с бракосочетанием Генриетты и Мэлони.

Потом до меня доходит: а какое, собственно говоря, мне дело? Выйдет Генриетта за Мэлони или нет, я-то тут при чем? Мне никакой разницы, ну, почти никакой, поскольку крутятся у меня кое-какие мысли насчет этой дамочки.

Моя старая матушка всегда говорила: хуже женщины могут быть только две женщины. Наверное, царь Соломон был просто сумасшедшим. Вы только представьте: четыреста дамочек у него под крылом. Попробуй тут не тронуться умом! Правда, в древние времена мужчины были покрепче. Если вы читали исторические книги, то вам попадались рассуждения об измельчании мужчин. И так происходит из века в век. Возможно, английский парнишка по имени Генрих Восьмой кажется вам настоящим мужчиной, поскольку у него было шесть жен. Однако в сравнении с царем Соломоном он просто жалкий слабак. Что такое шесть дамочек против четырех сотен?

Подъезжаю к управлению. Меттс сидит у себя в кабинете, ждет меня и курит трубку. Дым воняет так, словно трубка набита не табаком, а луковой шелухой.

– Слушай, а чего это Генриетте и Мэлони приспичило пожениться?

Меттс улыбается:

– Их привезли вдвоем. То, что ты обвинил Генриетту в убийстве Эймса, ее подкосило. У нее действительно ни цента за душой. Ей не на что нанять адвоката. Вот Мэлони и решил: если они поженятся, он сможет ей помогать. Он спрашивал у меня. А мне-то что? Пожалуйста, женитесь. Поднял с постели местного судью. Он уже здесь. Готов их поженить.

– Ни в коем случае, – говорю я. – Дело вот в чем. Этот арест Генриетты – спектакль. Она никого не убивала, но мне нужно было устроить эту подставу. А теперь идем к этим… жениху и невесте.

Он встает, кладет трубку на край пепельницы, чему я только рад, и мы заходим в соседний кабинет.

Канцелярский стол густо уставлен цветами. Перед столом стоит судья, готовый совершить церемонию. Здесь же пара полицейских, исполняющих роль свидетелей, и, естественно, Генриетта с Мэлони.

– Постойте! – говорю я. – Я останавливаю ваше бракосочетание, поскольку оно не входит в мои планы.

Поворачиваюсь к судье. Извиняюсь перед ним за то, что его вытащили из постели, после чего предлагаю вернуться туда, поскольку никакого бракосочетания не будет. Он молча уходит. Следом исчезают полицейские.

Генриетта не выдерживает. Срывающимся голосом она спрашивает, по какому праву я мешаю людям пожениться. Она добавляет, что Меттс им это разрешил, а он здесь бо́льшая власть, нежели я. Дальше я выслушиваю ее мнение о том, как я с ней обращался и каким унижениям подверг. И потому, если Мэлони решил проявить свои рыцарские качества и защитить ее от моих дальнейших поползновений, она с готовностью примет его помощь.

Генриетта и впрямь на грани срыва. Ее глаза сверкают, и в таком состоянии она чертовски красива.

– Вряд ли я к кому-либо испытывала столько ненависти и отвращения, как к вам, – заявляет она. – Я уже говорила вам, что вы мерзавец. Сейчас я еще больше в этом уверилась.

Она умолкает не от нехватки слов, а от нехватки воздуха.

– Коушен, имейте хоть каплю сострадания, – вступает в разговор Мэлони. – У вас нет полномочий остановить наше бракосочетание. Кто-то должен позаботиться о Генриетте. Она в серьезной беде, а вы продолжаете издеваться над ней и никак не можете успокоиться. И вот что я вам скажу…

Мне не остается иного, как прикрыть ему ладонью рот:

– А теперь оба помолчите и послушайте меня. Меттс, тебе это тоже будет интересно. Генриетта, прошу слушать меня очень внимательно и запоминать мои слова, поскольку это важно.

Мне ровным счетом плевать на вашу ненависть и отвращение к моей персоне. Возможно, когда все кончится, вам, Генриетта, и станет немного стыдно за свои слова. Пока же вот что я вам скажу.

Ваш недавний арест, который я произвел на асьенде «Альтмира», был спектаклем. У меня на то свои основания, и, если все пройдет так, как я рассчитываю, больше никаких спектаклей не понадобится. Мне нужно, чтобы Перьера и Фернандес поверили, что я арестовал вас за причастность к распространению фальшивых облигаций. После того как вас увезли, у меня был с ними разговор. Я их предупредил, что утром они поедут со мной в Нью-Йорк и там дадут свидетельские показания.

Вот так, ребятишки. Сейчас я возвращаюсь на асьенду, но прежде, Генриетта, расскажу вам кое-что еще и советую это запомнить. Часа через полтора вам предстоит встреча с миссис Полеттой Бенито. С той самой дамочкой, пассией вашего мужа. Настоящие именные долларовые облигации достались ей.

И последнее. Я собираюсь обвинить Полетту в убийстве Грэнворта Эймса и доказать это. Эймса могла убить одна из двух женщин, поскольку двенадцатого января, незадолго до своей смерти, он виделся с этими женщинами. Да-да, он виделся и с вами, Генриетта, и с Полеттой.

Я намерен снять обвинение с Генриетты, представив ее ложное алиби. Я скажу, что мы провели в Нью-Йорке тщательную проверку и установили следующее. Генриетта никак не могла убить Эймса, поскольку ее поезд отошел от платформы вокзала за пять минут до того, как ночной сторож увидел падение машины Эймса с причала в Коттонс-Уорф. Я скажу, что билетный кассир и проводник опознали Генриетту по фотографии и подтвердили: да, такая женщина действительно села на поезд, идущий в Хартфорд.

Делаю паузу и смотрю на них.

– Генриетта, вам это понятно? Вы сели в поезд, идущий в Хартфорд. Он отошел от перрона в восемь часов сорок минут. Не забудьте.

– Хорошо, Лемми, – почти шепотом отвечает она. – Я ничего не понимаю, но я запомню.

– Вот и отлично. А теперь я отправляюсь на асьенду. – Поворачиваюсь к Меттсу. – Ты их пока не отпускай. Генриетта не под арестом, но здесь ей будет безопаснее. Пусть дождутся моего возвращения.

У двери оборачиваюсь и смотрю на Генриетту. Она почти улыбается.

– Дорогуша, когда я вернусь, я расскажу, почему помешал вам выйти за Мэлони!

Глава 13

Парочка трупов

В общем-то, я рад, что помешал замужеству Генриетты с Мэлони.

Пока мчусь на асьенду, немного пофилософствую о женщинах. Если уподобить их музыкантам, они, несомненно, чувствуют ритм и обладают исполнительским мастерством, однако к этому примешивается куча разных вздорных пустячков, что существенно портит всю «музыку».

Дамочки в любой момент могут пойти вразнос. Здравомыслие напрочь покидает их, и они превращаются в фейерверки. Возьмите обычную добропорядочную дамочку, добавьте ей чуточку взволнованности и щепотку любви, и она мгновенно потеряет голову. А когда дамочка теряет голову, она обязательно втягивает в свое сумасшествие и какого-нибудь парня, так сказать за компанию. Меня тревожит не то, что вытворяют дамочки, а то, на какие сумасбродства они толкают парней.

Я слышал от некоторых, дескать, разница между мужчиной и женщиной настолько мала, что на нее вообще не стоит обращать внимания. Не верьте этому. Говорящие так ошибаются. Мужчиной управляет разум, а женщиной – инстинкт, и в девяти случаях из десяти именно инстинкт и определяет то, в каком настроении она просыпается утром.

С чего это Генриетта решила выйти замуж за Мэлони? На первый взгляд все просто: попала в жуткую беду, ни денег, ни друзей, да еще и я издеваюсь над ней самым жутким образом. И тут подворачивается Мэлони, вроде бы отличный парень, который готов служить мостиком между ней и жестоким миром.

Чушь собачья!

Мэлони – неподходящая партия для Генриетты. Почему? Мне было достаточно увидеть парад ее туфелек и сапог на ранчо, когда я вломился туда без приглашения. Обувь дамочки подсказала мне уровень, к которому она привыкла. И хотя Мэлони действительно хороший парень, он, как говорится, жил не на одном бульваре с Генриеттой и даже не на расстоянии одной мили. Он лишь воображает, что влюблен в Генриетту. На самом деле он ее не любит. В противном случае он бы не позволил мне так обращаться с ней. Он бы что-нибудь сделал, хотя добавлю: я вовсе не собирался издеваться над ней. Просто у меня такие методы работы.

Жду не дождусь, когда это дело закончится и будет сдано в архив. Думаю, вы догадались, что, кроме двух часов сна, которые мне удалось урвать в Юме, я практически трое суток провел без сна. А я из тех парней, которые очень ценят кровать и крепкий сон.

В полумиле от асьенды сворачиваю на обочину и прячу машину в зарослях полыни. Потом иду в сторону дома. Натыкаюсь на мотоцикл, оставленный копом, а еще через несколько ярдов нахожу его самого.

Он сообщает, что из дома никто не выходил. Только Фернандес вывел машину из гаража и подогнал к входу. Потом они с Перьерой туда что-то загрузили. Слушаю и понимаю: моя уловка сработала.

Дальнейшее наблюдение за асьендой бесполезно. Говорю копу, что он может возвращаться в Палм-Спрингс. Он уезжает, а я иду к заднему фасаду асьенды. Двигаюсь вдоль стены, тянущейся от гаража к двери. Она ведет в кладовую, ту самую, где я нашел тело Сейджерса. Дверь заперта. Возня с замком занимает считаные минуты.

Вхожу внутрь, защелкиваю замок. Попадаю в коридорчик и уже оттуда – собственно в кладовую. На цыпочках прохожу по ней к другой двери, ведущей в бар. Эту дверь не запирали. Приоткрываю ее и оцениваю обстановку.

В зале темно. Но напротив, со стороны галереи, из приоткрытой двери тянется полоска света. Это дверь кабинета Перьеры. Слышу его разговор с Фернандесом.

Закуриваю сигарету, пряча ее за дверью кладовой, чтобы они не заметили огонька. Выжидаю еще минут десять. Голоса не умолкают. Потом раздается смех Фернандеса. Вскоре дверь кабинета открывается. Фернандес выходит на галерею. В полоске света мне видно его лицо. Фернандес дымит сигаретой. Он явно доволен собой.

Потом он уходит в кабинет и через минуту возвращается с чемоданом. Он идет по галерее до конца, а кончается она над входом в зал. Поблизости есть дверь. Наверное, ему что-то понадобилось в том помещении, но он проходит мимо и останавливается возле большой картины, висящей на стене.

Там Фернандес останавливается. Через минуту к нему подходит Перьера.

Оба берутся за картину и начинают ее снимать.

Вскоре картина снята и прислонена к стене. Там, где она висела, в стене что-то вроде люка. Перьера возвращается в кабинет и закрывает за собой дверь. Фернандес открывает люк и исчезает внутри. Я распахиваю дверь кладовой и выхожу в бар. Оттуда на цыпочках крадусь к лестнице. Пока поднимаюсь, достаю «люгер».

Действую быстро и бесшумно. О моем появлении Перьера узнаёт, лишь когда дверь кабинета распахивается и я оказываюсь на пороге, держа этого молодца под прицелом. С места, где я стою, мне виден люк в стене. Держу то место под наблюдением, чтобы вылезший Фернандес не оказался для меня неожиданностью.

Перьеру я застиг врасплох. У него отвисает челюсть. По лбу струится пот. Я и раньше подозревал, что Перьера – трусливая морда.

– Так-так, Перьера, – говорю ему. – Что-то пошло не так? Похоже, вам обоим теперь не до развлечений. Сейчас ты будешь делать то, что скажу, иначе тебе несдобровать. Есть ключ от этой двери?

Он утвердительно кивает и достает ключ, который я сразу забираю.

– О’кей. А теперь я запру тебя в твоем уютном кабинетике. Советую сидеть тихо и не пытаться выбраться, иначе будет очень-очень больно. Ты меня знаешь.

Выхожу и запираю дверь его кабинета. Одной головной болью меньше. Вряд ли Перьера попытается выбраться. Он не из таких. Трус, да еще какой. Все так же на цыпочках иду по галерее. Пистолет держу наготове на случай, если Фернандес вдруг вылезет из люка.

Влезаю туда сам и оказываюсь в комнатенке. Она как раз над проходом, что ведет от двери в зал. Напольный фонарь. Слева от него вижу металлическую винтовую лестницу, ведущую вниз.

Спускаюсь и попадаю в длинный коридор с каменными стенами. Прикидываю, куда он может вести, и делаю вывод, что он соединяет асьенду с каким-то помещением возле задней стены гаража. Вероятно, когда-то он служил погребом. Что ж, неплохое местечко для тайника.

Иду по коридору и упираюсь в дверь. Из-под нее пробивается свет. Ногой распахиваю дверь и попадаю в помещение, которое когда-то тоже было хранилищем разных припасов. Под потолком висят две электрические лампочки. В противоположном углу вижу Фернандеса. Он торопливо запихивает какие-то бумаги в чемодан у стены. Слева вижу два больших печатных станка. Противоположная стена уставлена ящиками. Стеллажи загромождены бутылками с краской, кистями и трафаретными пластинами для печати.

Значит, я прав на все сто.

– Привет, Фернандес.

Он резко поворачивается и видит наставленный пистолет.

– Советую не дергаться, красавчик, – говорю ему, – иначе дело кончится… сам знаешь чем. Вы с Перьерой сами осложнили себе жизнь. Надо было лучше целиться той ночью, когда я возвращался в Палм-Спрингс. Я сразу понял, что это был ты, но до поры до времени подыгрывал тебе. Дескать, это Генриетта в меня стреляла. – Подхожу к нему. – А сейчас иди к противоположной стене и вставай там с поднятыми руками. На твоем месте я бы вел себя очень тихо. Если ты хотя бы шевельнешься, я обойдусь с тобой так, как ты, вшивая скотина, обошелся с Сейджерсом.

Он идет с поднятыми руками.

– Коушен, какого дьявола ты влез туда, откуда тебе не выбраться? – спрашивает он. – Может, в прошлом ты выворачивался, но не в этот раз.

– Заткни пасть, Фернандес, и делай то, что я говорю, иначе пристрелю тебя прямо здесь, а мне бы этого не хотелось. Зачем лишать электрический стул такой достойной задницы, как твоя? День, когда тебя будут поджаривать, я отпраздную большой порцией бурбона. Теперь вставай лицом к стене, руки не опускай и замри, не то прошью свинцом весь позвоночник.

Он не брыкается. Заглядываю в чемодан, который он собирал. Вы за всю жизнь не видели столько ценных бумаг и денег. Тут вам и долларовые акции, и золотые сертификаты, и тысячедолларовые купюры. Словом, все, что душе угодно. Часть этого добра я подношу ближе к свету, чтобы получше рассмотреть.

И все содержимое – фальшивки.

– Можешь меня поздравить, Фернандес. Мои догадки оправдались. А вот вы с Перьерой оказались бо́льшими глупцами, чем я думал. Когда ночью я вам наврал насчет утренней поездки в Нью-Йорк в качестве свидетелей, я знал, что вы засуетитесь и постараетесь спрятать плоды ваших трудов так, чтоб никто их не обнаружил, пока вас тут нет. Я прикинул: вернусь сюда часика через полтора и поймаю вас на горяченьком. Так оно и вышло. Как видишь, я и здесь оказался прав.

Наверное, ты станешь меня убеждать, что этот подвальчик вовсе не мастерская по изготовлению фальшивок, а если все-таки мастерская, то ты вообще ничего о ней не знал. А как ловко у вас было задумано сбывать фальшивые деньги игрокам, особенно когда те уже настолько окосели, что были не в состоянии отличить поддельную купюру от настоящей. Идея шикарная, только вам она вышла боком… Теперь идем наверх.

Тем же путем веду Фернандеса обратно и вталкиваю в кабинет Перьеры. Потом захожу сам и закрываю дверь.

Перьера сидит за письменным столом. Перепуган до крайности. Обыскиваю Фернандеса и забираю из его кармана пистолет. Затем велю ему сесть рядом с Перьерой. Он награждает меня грязным ругательством.

– Надо же, поверил тебе! – задним числом возмущается он. – В Нью-Йорк «в качестве свидетелей». Бред сивой кобылы. Повелся на твое вранье.

– Сочувствую тебе, Фернандес. Жаль, что тебе не хватило мозгов подумать, чем кончатся твои игры. А теперь вы оба оказались в глубокой заднице.

Ночью я разыграл перед вами маленький спектакль – арестовал Генриетту якобы по подозрению в убийстве Грэнворта Эймса и распространении фальшивых облигаций. Представляю, как вы оба обрадовались, представив, что теперь несчастной дамочке придется отвечать за ваши делишки. Думали, этот лопух Коушен взял ложный след вам на руку.

Вы вообще думали, что после ареста Генриетты наступит тишь да гладь. Увы, не подфартило вам. За ошибки надо платить. Особенно за такие.

Смотрю на них. Перьера сидит, обхватив голову руками. У него вид конченого человека. Фернандес невозмутимо держит руки в карманах и покачивается на задних ножках стула. Еще и улыбается.

– Вы самые лопоухие мерзавцы, какие мне попадались. Если я ошибаюсь, провалиться мне на этом месте. Но хочу вас кое в чем просветить. Я еще не встречал преступника, который бы не считал себя самым умным и изворотливым. Вы оба не исключение. Ваши подельники: Лэнгдон Бёрделл, Мари Дюбинэ и ночной сторож Джеймс Фаргал – такие же самоуверенные глупцы. По сути, они-то всех и выдали. Может, вам интересно? Сейчас расскажу.

Перед моим отъездом вас привезли в полицейское управление Палм-Спрингс. Тогда я нарочно помучил Генриетту, заставив назвать мне всю одежду, какая на ней была в ночь гибели Эймса. Фернандес, помнишь, я показал тебе список ее вещей и сказал, что пошлю его в Нью-Йорк, на опознание Мари и сторожу. Если они их узнают, значит женщиной, ехавшей в машине с Грэнвортом, была Генриетта.

Но я умолчал о небольшом своем трюке. Я немного изменил список вещей Генриетты. На самом деле в тот вечер на ней была черная цигейковая шуба и меховая шапочка, а в списке, отправленном в Нью-Йорк, я заменил шапочку на коричневую кожаную шляпу, а шубу из цигейки – на шубу из ондатры.

И глупенькая горничная Мари Дюбинэ и не менее глупый ночной сторож попались в мою ловушку. Оба заявили: да, такая одежда была на Генриетте в тот вечер. Вот вам и подтверждение, которое мне требовалось. Я убедился, что с Эймсом в машине находилась не Генриетта, а ваша подружка Полетта Бенито. Так мне стало известно общее число участников этой грязной игры. Как вам такая новость?

Оба молчат.

– С тех пор как я поступил на службу в ФБР, мне не раз встречались отпетые мерзавцы. Встречались и отчаянные головы, готовые идти до конца, не останавливаясь ни перед чем. Но ваша компашка переплюнула всех. Вы всерьез считали, что поймали Дядю Сэма за бороду. Тошнит меня от вас.

Перьера стонет, потом начинает плакать. Он взмок от пота. Что ж, надо немного подбодрить этого дуралея. Наливаю ему порцию бурбона:

– Выпей, герой, пока есть возможность. В день твоей поджарки тебе никто не нальет.

Он смотрит на меня.

– Сеньор, меня не могут казнить, – жалобно блеет он. – Я ничего такого не сделал. Я никого не убивал.

– Это точно, – отвечаю я. Пододвигаю стул и сажусь напротив. – Слушай, даго[13]. По-моему, у тебя не две извилины и ты понимаешь, во что вляпался. А если так, значит из кожи вылезешь, чтобы облегчить свою участь. Сейчас меня не интересуют фальшивые бумаги. Я знаю, что их делали здесь, в подвале, и довольно хорошо представляю, как это началось. Сейчас меня интересует вот что.

Кто-то из вас застрелил Джереми Сейджерса. Полагаю, мне известно кто. Догадался. Но я хочу услышать признание. Убийцу ждет электрический стул. Второму повезет больше. Возможно, ему светит от пяти до двадцати за участие в изготовлении фальшивых денег и ценных бумаг.

Умолкаю и закуриваю сигарету. Пусть ребятишки подумают.

Они тоже молчат, поэтому продолжаю:

– Вам осталось решить несложную задачку: кто из вас отправится жариться за убийство. Если один заложит другого, о’кей. Понятно, что собственная шкура дороже. Если я не услышу признания, обвинение будет предъявлено обоим. Суды не бывают благосклонны к убийцам федеральных агентов. Вас отправят на электрический стул. Повторяю: у одного из вас есть шанс избежать этого. Советую подумать, в противном случае за убийство одного агента казнят вас обоих.

Сижу и жду. Фернандес по-прежнему улыбается. Его стул по-прежнему держится на задних ножках. Он смотрит на меня и даже не улыбается, а ухмыляется.

Перьера совсем поплыл. Рубашка потемнела от пота, руки трясутся. Еще минута – и, думаю, он заложит подельника. Он из таких. Оказываюсь прав. Не проходит и минуты, как Перьера открывает рот:

– Сеньор, я никого не убивал. За всю жизнь никого не убил. У меня и пистолета не было. Я правду говорю. Я не убивал Сейджерса.

– Значит, ты не убивал. Так-так, Перьера. Сейчас я кое-что расскажу. Если я прав, тебе достаточно короткого «да». Потом, когда я доставлю тебя в полицию Палм-Спрингс, ты подпишешь свои показания.

Бросаю окурок на пол, подхожу к столику с бутылкой и наливаю себе бурбона. Я доволен ходом событий. Если все будет продолжаться в том же темпе, через пару часов моя работа закончится. Снова сажусь и закуриваю новую сигарету.

– Теперь, Перьера, слушай внимательно. Как только я получил задание разобраться с фальшивыми облигациями, я поехал в Нью-Йорк и поговорил с Лэнгдоном Бёрделлом. Думаю, он сразу предупредил вас, что федеральные власти навострили уши. И не только предупредил. Он раскопал газету с моей фотографией, вырезал мою физиономию и прислал сюда. Порванный снимок я нашел в кладовой, куда ведет дверь из бара. Валялся в мусорной корзине. Кстати, там же в леднике лежало тело убитого Сейджерса. Бёрделл приписал на полях: «Это он». Так что ко времени моего появления здесь Фернандес уже знал, как я выгляжу.

Я про это не знал. Приезжаю на вашу асьенду, думая, что никто меня здесь не может узнать. Разыграл ссору с Сейджерсом, потом разыграл примирение, чтобы под смех и восклицания он передал мне собранные сведения. Вы знаете, кто я, понимаете, что ссора была ненастоящей, и делаете вывод: значит, этот Сейджерс работает вместе со мной.

В ту ночь вы закрываете заведение раньше обычного. Сейджерс приходит к вам и скармливает легенду, которую я ему приготовил. Говорит, что его дальний родственник в Мексике оставил ему наследство, поэтому он увольняется и уезжает в Ариспе. Он прощается с вами и выходит. Отсюда, из этой комнаты. Идет по галерее к лестнице и начинает спускаться. Тогда Фернандесу кажется, что этот парень слишком много знает. Вероятно, Сейджерс действительно что-то узнал после того, как мы расстались. Может, видел ваш потайной люк или еще что-то.

Фернандес выскакивает на галерею и стреляет в Сейджерса. Пуля попадает в ногу. Фернандес делает еще пару выстрелов, однако Сейджерс по-прежнему жив. Он был крепким парнем. Тогда Фернандес бежит к лестнице и стреляет в беднягу с близкого расстояния. С очень близкого. На коже и одежде остались следы пороховых ожогов.

Последний выстрел обрывает жизнь Сейджерса. Фернандес склоняется над ним и поднимает, таща за серебряный шнурок рубашки. Кисточка обрывается и падает вместе с кусочком шнурка. Ее я потом нашел на ступеньке. А бравый молодец Фернандес взваливает мертвеца на плечо и несет в кладовую, где засовывает в мешок, а мешок запихивает в ледник.

Умолкаю и смотрю на Перьеру. Тот ревет, как младенец. Слезы так и катятся по лицу.

– Ну что, плакса? Все было так, как я рассказал?

Перьера не в состоянии говорить и лишь кивает. Фернандес смотрит на него.

– Заткнись, хлюпик, – шипит он. – Сам не знаешь, что несешь. Думаешь, этот вшивый коп отмажет тебя от стула, если будешь ему поддакивать?

– Вот что, Фернандес, – говорю ему. – Не хотелось бы снова проходиться по тебе кулаками. Однажды я это уже сделал. Но обещаю: если до этого дойдет, я превращу тебя в кровавую котлету. Поэтому молчи. Когда мне понадобится, я тебя спрошу.

Поворачиваюсь к всхлипывающему Перьере:

– О’кей. Значит, Фернандес убил Сейджерса. Я это подозревал с самого начала. Теперь слово тебе, Фернандес, раз ты порывался что-то сказать. Где ты закопал тело Сейджерса?

– Чушь какая-то, – морщится Фернандес. – Я вообще не намерен говорить. Даже слушать не хочу твои речи. Я ни слова не скажу, пока мне не предоставят адвоката.

Мне смешно.

– Ребята, вы тут все просто помешались на адвокатах.

К этому времени Перьера вернул себе дар речи.

– Я вам расскажу, сеньор. Скажу всю правду. Вы говорите верно. Это Фернандес убил Сейджерса. Думал, что тот парень слишком много знал. Тело он закопал в конце стены, у гаража. Своими глазами видел.

Смотрю на Фернандеса. Он и сейчас улыбается. Качается себе взад-вперед на задних ножках стула. Стул так сильно накреняется, что кажется: еще немного – и Фернандес опрокинется вместе со стулом. Он действует так быстро, что я лишь в последний момент успеваю понять: это обманный маневр. Накренившись назад, Фернандес дергает ручку одного из ящиков стола, выхватывает автоматический пистолет и четыре раза стреляет в Перьеру. Тот испускает вопль, затем начинает скулить. После таких выстрелов, да еще с близкого расстояния, он не жилец.

Он валится на стол. Следом в разговор вступает мой «люгер» и посылает пару пуль Фернандесу в грудь.

Фернандес падает со стула. Встаю над ним. Перьера по-прежнему скулит у меня за спиной. Фернандес смотрит на меня и открывает рот. Оттуда вытекает струйка крови. Он продолжает ухмыляться. Вид у него жуткий.

– Не мечтай, коп, – говорит он. – Ты меня не поджаришь. Ты не…

Он умолкает.

Перьера затих. Наверное, он уже не здесь. Оборачиваюсь и убеждаюсь, что прав. Его глаза остекленели.

Смотрю на Фернандеса. Он скрючился на полу. Мертвые глаза смотрят в потолок.

Вот и конец двум удалым парням, считавшим, что они могут творить любые пакости и выходить сухими из воды. Фернандес, эта стоеросовая дубина, пустое место, только мускулы да умение нажимать на спусковой крючок. Рядом с ним – маленький грязный гаденыш Перьера, привыкший прятаться за спину Фернандеса. Все они всегда кончают одинаково: либо их жизнь обрывается еще до суда, либо они кончают электрическим стулом, где, оцепенев от страха, начинают бормотать про своих мамочек.

Меня тошнит от этой парочки, даже в мертвом виде.

Перегибаюсь через тело Перьеры, снимаю трубку и звоню Меттсу. Вскоре слышу его голос.

– Привет, Меттс. Говорю из филиала местного морга, в который превратилась «Альтмира». У меня здесь пара трупов. Желательно убрать их побыстрее.

Рассказываю, как все было. Меттс не слишком удивлен. По его мнению, ухлопав Перьеру, Фернандес избавил меня от лишних хлопот, а потом и от себя самого, получив порцию угощения из «люгера».

Интересуюсь обстановкой в полицейском управлении. Там все тихо и спокойно. Генриетта обсуждает с Мэлони мои выверты, и они вдвоем пытаются понять, что за дьявольскую игру я веду. При этом Мэлони отчаянно хочется спать, и он едва держит глаза открытыми. Сам Меттс коротает время, раскладывая пасьянс.

– Отлично. У меня к тебе просьба. Пусть кто-то из твоих ребят добудет гроб для Сейджерса. Его тело закопано у гаража, в конце стены. Пусть выкопают останки и похоронят достойным образом. Если подключишь к этому похоронное бюро, будет совсем хорошо.

– О’кей, Лемми. Сделаю. Я поражаюсь твоей скорости. Такое ощущение, что ты работаешь круглосуточно. Неужели вздремнуть не тянет?

– Еще успею выспаться. Эта игра вот-вот закончится. По пути в Палм-Спрингс я ненадолго заеду в жилище Генриетты, а потом сразу к тебе. Думаю, минут через сорок буду. Да, кстати… Как там поживает малышка Полетта?

– Более или менее, – отвечает Меттс. – Довольна, как кошка, у которой ноют зубы. Полчаса назад я к ней заходил. Замучила мою надзирательницу. По-прежнему требует адвоката. Займусь этим утром. Но думаю, усталость все-таки ее сморила и она спит.

– Прекрасно. Меттс, наверное, больше я тебя не буду беспокоить просьбами. Осталась последняя. Перевези Генриетту и Мэлони к себе домой. Где-то через полчаса наведайся в тюрьму, разбуди Полетту и тоже отвези к себе домой. Если вздумает фокусничать, снова защелкни наручники. Только не давай ей встречаться с Генриеттой, Мэлони и вообще с кем бы то ни было. Когда я приеду, начнется самое интересное.

– Договорились. Будет сделано. Пока, Лемми.

Вешаю трубку. Подхожу к столику и наливаю себе порцию. Закуриваю, глубоко затягиваюсь. До чего же вкусный дым.

Потом навожу относительный порядок. Приподнимаю тело Фернандеса и усаживаю на стул. Потом, насколько возможно, разгибаю окоченевшее тело Перьеры. Беру со стола рулончик лейкопластыря, подхожу к двери и в последний раз бросаю взгляд на несостоявшихся гангстеров.

Выключаю свет и выхожу. Запираю дверь и в нескольких местах наклеиваю кусочки лейкопластыря, чтобы никто не совался в комнату, пока Меттс не пришлет коронера.

Стою на балконе и смотрю на пустой танцевальный пятачок. Падающий лунный свет порождает целый лабиринт теней.

Асьенда выглядит убого. Как и любое заведение, когда пятачок не заполнен танцующими парами и не слышится музыка. Когда ни одной красивой дамочки в поле зрения.

В лунном свете зал выглядит сущей дешевкой.

Спускаюсь вниз, выхожу через заднюю дверь и иду туда, где оставил машину.

Ночь великолепна, но меня начинает одолевать усталость. Завожу мотор, преодолевая желание уснуть. Мне еще надо навестить ранчо Генриетты.

Приехав туда, стучусь в дверь. Ответа нет. Тем лучше. Значит, уборщица здесь не ночует. А может, ей страшно оставаться ночью одной.

Проникаю внутрь и поднимаюсь в спальню Генриетты. Меня встречает аромат ее духов. Гвоздика. Я всегда любил запах гвоздики. У стены – знакомый парад обуви. В лунном свете поблескивает серебряная пряжка. А может, и не пряжка. Как и тогда, на стул наброшена накидка Генриетты.

Знаете, я доволен, что снова попал сюда. Я из тех, кто верит в способность комнат многое рассказать о своих хозяевах. Мысленно одергиваю себя. Впадать в сентиментальность мне сейчас ни к чему. И вообще, это не в моем характере.

Принимаюсь за дело. Осматриваю каждый квадратный дюйм. Безуспешно. Наконец, когда я уже готов отказаться от поисков, я нахожу то, что мне нужно.

Открыв гардероб, в углу нахожу кожаную папку для писем. Открываю. Внутри полным-полно корреспонденции. Просматриваю, пока не нахожу письмо, написанное Грэнвортом Эймсом. Письмо годичной давности. Генриетта сохранила его лишь потому, что там был список книг, которые Эймс просил купить для него.

Подношу письмо к свету и читаю, после чего сажусь на стул, на спинке которого дремлет накидка, и думаю.

Больше мне на ранчо делать нечего. Запираю входную дверь, сажусь в машину и еду в Палм-Спрингс.

Итак, порученное мне задание фактически выполнено. Письмо Эймса было недостающим звеном. Вообще-то, я парень крепкий, но от этого дела недолго заболеть.

Почему? Я распутывал не одно паршивое дело и не раз попадался в остроумно расставленные ловушки. Приходилось внедряться в гангстерские шайки. Казалось бы, меня уже ничем не удивить.

Хотите верьте, хотите нет, но это дело – самое паршивое и грязное из всех, что мне поручали. Оно настолько паршивое, что любой закоренелый убийца скорее согласился бы сдать оружие и отправиться на поиски молитвенной общины, чем участвовать в нем.

Я бы с удовольствием посмотрел, как казнят Фернандеса. По этому парню, как говорят, плакал электрический стул. Сожалею, что пришлось его застрелить. Но прежде чем документы по этому делу сдадут в архив, еще трое или четверо его главных участников все-таки отправятся на электрический стул, и когда это случится, я отпраздную их казнь обильной выпивкой.

Затягиваю песенку про Лиззи Кактус. Она помогает избавиться от дрянного привкуса во рту.

Глава 14

Последнее действие

Смотрю на них.

Восседаю за столом в гостиной Меттса. На часах без двадцати четыре. Меттс устроился в большом кресле в углу, курит трубку и ведет себя так, словно эта встреча ничего для него не значит. Генриетта и Мэлони сидят на большом диване справа от меня. По другую сторону на стуле сидит Полетта и улыбается так, словно она единственный нормальный человек в этой компании помешанных.

В гостиной совсем тихо и даже уютно. Меттс погасил верхний свет. Комната освещается торшером, что стоит в углу, позади Полетты. Свет падает на ее лицо. Черт побери, сегодня оно красивее, чем прежде.

Я уже не раз вам говорил: дамочки – забавные создания. Взять ту же Полетту. Красивая женщина с прекрасной фигурой, прекрасной внешностью. Умеет себя подать и мозгами не обижена. И нате вам – не может вести себя нормально. Обязательно нужно было поднять такую шумиху.

Не раз задавался вопросом: что заставляет дамочку действовать подобным образом? Какая муха ее кусает, превращая в зачинщицу беды? Мне еще не встречался преступник, за которым бы не стояла смазливая дамочка. Любое грязное дело практически всегда начиналось с желания произвести впечатление на женщину. Не знаю, кто из французов первым сказал «Cherchez la femme»[14], но парень хорошо разбирался в дамочках. По сути, любое дело, которое я расследовал, так или иначе сводилось к этому самому «Cherchez la femme». Впрочем, может, поэтому жизнь столь интересна?

Смотрю на собравшихся и улыбаюсь:

– Ну что, дорогие мои? Как пишут в книгах, «вот мы и добрались до конца нашего повествования». Понимаю, такие встречи не устраивают ранним утром, с нарушением всех правил и без присутствия адвоката, на котором так настаивает Полетта. Но ты, Полетта, можешь не волноваться. Вопросов я тебе задавать не собираюсь. Давать показания тебе тоже не придется. Как ты воспримешь услышанное, решай сама. Только не поднимай шума.

Потом поворачиваюсь к Генриетте:

– На вашу долю, дорогуша, выпали самые тяжкие испытания. Мне пришлось жестко обойтись с вами, и моя манера поведения, увы, была единственно действенной. Помните нашу встречу в полицейском управлении Палм-Спрингс? Мне тогда понадобился подробный список всего, что было на вас, когда вы в тот злополучный вечер приехали из Коннектикута в Нью-Йорк. Так вот, я устроил небольшой спектакль, и предназначался он для Перьеры и Фернандеса. Я собирался ехать в Мексику, и мне требовалось усыпить их бдительность. Чтобы думали, будто дело раскрыто и убийца Эймса – вы.

Еще один спектакль мне пришлось устроить сегодня ночью, когда я арестовал вас за убийство Эймса. Мне нужно было убедить этих парней, что вы – единственная виновница всего. Когда вас увезли, я им наврал, что утром они вместе со мной поедут в Нью-Йорк, где выступят в качестве свидетелей. Я сделал это намеренно. Моя ставка была на следующее. Зная, что утром им нужно покинуть асьенду, они постараются как можно тщательнее замаскировать свою мастерскую по изготовлению фальшивок. Интуиция мне подсказывала: мастерская где-то на асьенде, но я хотел, чтобы они сами показали, где именно. Вот я и выбрал не самый лучший способ. Простите меня, леди. Надеюсь, со временем вы поймете.

Генриетта слегка улыбается.

– Все нормально, Лемми, – говорит она. – Я тоже хочу извиниться за свою грубость. Мне бы стоило догадаться, что вы гораздо проницательнее и не можете всерьез подозревать меня в убийстве.

– Прекрасно. А теперь я начну свою речь. Говорить мне придется очень много и долго. Вас я прошу слушать с предельным вниманием. Особенно это касается тебя, Полетта. Пойми, что здесь каждая мелочь имеет для тебя большое значение. Я знаю, что с юридической точки зрения действую не совсем законно, но делаю это исключительно ради твоей пользы. Когда я расскажу все, о чем собираюсь, тебя вернут в камеру, и у тебя будет время хорошенько обдумать услышанное. Заодно подготовишься к разговору с адвокатом, которого тебе пригласят утром.

Расклад такой. Фернандес и Перьера мертвы. Перьера донес на Фернандеса, и Фернандес его застрелил. Следующие выстрелы предназначались бы мне, и потому я опередил парня. Оба входили в преступную группу изготовителей и распространителей фальшивых денег и ценных бумаг, возглавляемую Грэнвортом Эймсом. Да-да, вдохновителем этого преступного бизнеса был именно Грэнворт Эймс.

Однажды Грэнворту Эймсу пришла в голову грандиозная идея. До этого он был игроком на бирже. Иногда ему везло, но часто он лишался всего, что успел заработать. И тогда он подумал: а почему бы не пополнить свой доход за счет фальшивых денег? Для этой цели он купил асьенду «Альтмира», которую потом заложил Перьере. Там-то и стряпались фальшивки. Начали с фальшивых денег, чем занялся Перьера. Поддельные купюры было легко сбывать в игорной комнате. Игроки обычно поднимались туда уже основательно пьяными и не обращали внимания, какими купюрами получают выигрыш или сдачу. Большинство игравших на асьенде «Альтмира» были приезжими. Им-то и подсовывались фальшивки. Если попадался местный, с ним расплачивались настоящими деньгами. Но однажды они прокололись, всучив фальшивки слишком дотошному парню.

Меттс, помнишь, как в первую нашу встречу ты мне рассказывал, что вблизи асьенды нашли тело человека, убитого ударом по голове? По твоему мнению, в игорной комнате с ним рассчитались фальшивыми деньгами, а он это заметил и поднял шум. Оставалось одно: грохнуть парня. Но как ловко все было придумано! Изготовители фальшивок входили в персонал асьенды. Принимали и развлекали гостей. Все чин-чинарем. И никаких подозрений.

Распространение фальшивых денег им сходило с рук. Сложности начались, когда шайка начала печатать фальшивые акции и облигации. Я расскажу, почему они за это взялись.

Шайка была прекрасно организована. Как я уже сказал, главарем был Эймс. Помимо него, туда входили его секретарь Лэнгдон Бёрделл, дворецкий Энрико Паланца, шофер Фернандес и горничная Мари Дюбинэ. Перьера заправлял делами на асьенде и штамповал фальшивки. Повторяю, долгое время все у них шло тип-топ.

А теперь я расскажу, почему шайка изменила профиль работы и стала печатать акции и различные облигации. Расскажу и о том, почему они напечатали фальшивые именные долларовые облигации на сумму двести тысяч долларов. Те самые, что потом вручили Генриетте. История достойна романа, а героиня этой истории сидит напротив вас.

С улыбкой смотрю на Полетту. Та, мельком взглянув на меня, принимается громко хохотать. Она по-прежнему сражается за себя и не собирается признавать свою вину.

– Должен извиниться и перед тобой, Полетта. Извиниться, что привез тебя по обвинению в убийстве Грэнворта Эймса. Ты его не убивала, но тогда это для меня был самый удобный предлог. Сейчас ты задержана по обвинению в пособничестве фальшивомонетчикам. Но не торопись радоваться. Советую дослушать до конца, и тогда можешь смеяться сколько душе угодно.

Где-то год назад Грэнворт знакомится с Полеттой и западает на нее, а она западает на него. Думаю, он был человеком слабым и не особо умным, и потому его тянуло к женщинам не просто красивым, а к женщинам с сильным характером. К таким, как Полетта. Итак, у них закручивается роман, Полетта со временем узнаёт об изготовлении фальшивых денег и относится к этому с восторгом.

Потом и у нее появляется блестящая идея. А Полетта – женщина замужняя, и ее муж серьезно болен. У него прогрессирует туберкулез. В какой-то момент болезнь заставляет его оставить дела и начать жить за пределами Нью-Йорка. Он и понятия не имеет о романе между его женой и Грэнвортом.

Словом, муж Полетты обречен, но она не желает ждать, пока он умрет и все его деньги перекочуют к ней. Она убеждает мужа вложить деньги в акции и ценные бумаги и сделать это с помощью Грэнворта Эймса, с которым Руди Бенито знаком. Грэнворту она говорит, что ему незачем покупать для Руди настоящие акции. Зачем, когда их можно сварганить на асьенде? Иными словами, они с Грэнвортом завладевают деньгами Руди, а несчастный муж получает кучу фальшивых бумажек.

Руди и тогда ничего не подозревает, поскольку Полетта играет роль любящей жены, которая взяла на себя заботу о его финансовых делах. Понимаете? Она с самого начала знала, что Руди получит фальшивки, а сам Руди был слишком слаб, чтобы рассматривать каждую акцию под лупой. К тому же он доверяет жене.

Все это показывает вам, насколько коварными иногда бывают дамочки, если их алчность не знает пределов. Большинство женщин стараются всячески скрасить жизнь своих больных и умирающих мужей. Но Полетта не такая. Хватка у нее самая что ни на есть бандитская. И безжалостность та же.

До поры до времени ее затея успешно осуществляется. За несколько месяцев они с Грэнвортом лишают Руди всех накоплений. Взамен он получает кучу так называемых ценных бумаг.

Не знаю, чем бы кончился их дьявольский замысел, но тут случается непредвиденное. Однажды, когда Полетта находится в Нью-Йорке, Руди снова обследуется у врача. Тот прямо говорит, что дела его плохи и продлить свое существование Руди сможет, только сменив климат и перебравшись туда, где жарко и сухо. Например, в Аризону или Мексику. Руди согласен на переезд. Он решает проверить состояние своих финансов. Скорее всего, он достает из сейфа несколько акций или облигаций и идет к местному брокеру, чтобы поинтересоваться, сколько денег за это можно получить и как скоро. Но вместе денег Руди Бенито получает шок. Думаю, что сильный. Оказывается, у него в сейфе лежали фальшивки, не стоящие даже бумаги, на которой они напечатаны.

Такие потрясения и для здоровых не проходят даром. А тут тяжелобольной человек. Когда Полетта возвращается, он закатывает ей скандал и требует объяснений.

Как ей вывернуться? Не может же она сказать, что это с самого начала была ее затея. Остается не моргнув глазом все свалить на Грэнворта. Она успокаивает Руди, говорит, что Грэнворт недавно получил крупный доход, а так оно и есть. Словом, она потребует от Грэнворта денег, иначе они с Руди заявят на него в полицию.

Думаете, ей хотя бы в тот момент жаль Руди? Ничуть. Готов поспорить на любую сумму, что она ненавидит мужа всеми фибрами души. Причин для ненависти несколько. Во-первых, его смертельная болезнь. Во-вторых, она ненавидит Руди, как ни странно, за то, что обманывала его. Такое бывает. Если она когда-нибудь честно задумывалась о своих авантюрах, то сознавала, какая же она негодяйка. Но когда больному бедняге Руди все-таки хватает мозгов понять, что его обобрали подчистую, ненависть Полетты к нему достигает высшей точки.

Едва добравшись до телефона, она звонит Грэнворту и сообщает, что Руди узнал про их мошенничество, а потому нужно деньгами заткнуть ему рот.

Грэнворт отвечает «да», но он вовсе не рад такому повороту. Сейчас объясню почему. Ему повезло на бирже, и он легально заработал более двухсот кусков. У него в мыслях завязать с изготовлением фальшивок и дальше жить честно. Вдобавок ему начинает надоедать Полетта. Он зашел так далеко, что перевел двести тысяч в настоящие облигации на имя жены и повысил уровень своей страховки. Ему вовсе не хочется делиться деньгами с Руди, однако он соглашается выплатить тому деньги, сознавая, что Руди Бенито сейчас лучше не злить.

Но тут Руди начинают обуревать подозрения. Возникает догадка: Полетта что-то знает об этих грязных делишках. Он наводит справки и узнаёт, что Полетта вовсю крутит с Грэнвортом Эймсом и их часто видят вместе.

Бедняга терзается вопросом, как ему поступить. Он знает, что Грэнворт – преступник, но теперь он подозревает и собственную жену. Тогда он пишет Генриетте анонимное письмо. Сообщает, что ее муж путается с какой-то женщиной, однако имени не называет. Руди надеется, что после его письма Генриетта всерьез поговорит с Грэнвортом и потребует порвать отношения с Полеттой.

Итак, мы подбираемся к развязке. Генриетта в тот момент находится в Хартфорде. Она пишет Грэнворту и обвиняет в супружеской неверности. Грэнворт снова попадает в незавидное положение. Ему нужно вынуть из банковской ячейки именные долларовые облигации, записанные на Генриетту, и передать их Руди. Генриетта об этом не должна знать. И что он делает? Первое письмо Генриетты заставляет его виться ужом. Он велит Перьере изготовить фальшивые облигации, которые помещает в сейф вместо настоящих. Кажется, теперь-то он в безопасности. Генриетта вряд ли сунется проверять, а если и сунется, то не распознает фальшивки. Настоящие облигации переданы Руди, чтобы молчал. Полетта успокаивает Грэнворта, говоря, что Руди долго не протянет, а после смерти облигации снова попадут к Эймсу.

Придумано здорово. Если действовать тихо, у них все получится. Но любовники упускают одно важное обстоятельство – Руди Бенито, который подозревает не только Грэнворта, но и свою Полетту.

Вот мы и добрались до знаменательного дня – двенадцатого января. Поздно вечером машина с Грэнвортом Эймсом выедет на причал Коттонс-Уорф и свалится в Ист-Ривер. Двенадцатое января – чертовски интересный день. У меня большой опыт общения с преступниками и мерзавцами всех мастей, но ни в одном деле мне не встречался столь яркий день.

Двенадцатое января – день, который каждый из вас будет помнить всю жизнь. Что касается меня, я его обязательно запомню.

Теперь развернем события этого дня. Полетта объявляет мужу, что она поедет в Нью-Йорк и заставит нечестивца Грэнворта выплатить двести тысяч, украденные у Руди. Руди выслушивает ее, но прежнего доверия к жене уже нет. Он знает, что от нее можно ожидать чего угодно. Она уезжает, а через некоторое время он сам едет в Нью-Йорк, естественно не сообщив ей об этом.

Для Грэнворта двенадцатое января тоже день не из приятных. Он знает, что сегодня вынужден отдать Полетте настоящие облигации. Вдобавок он получил от Генриетты третье письмо, где она сообщает, что намерена всерьез поговорить с ним о «той женщине». Грэнворту вовсе не улыбается встречаться с женой.

Делаю паузу и смотрю на присутствующих. Меттс застыл с трубкой в руке и смотрит на меня так, словно его загипнотизировали. Генриетта глядит в пространство. Представляю, каково бедняжке слушать такое про Грэнворта. Полетта прислонилась к спинке стула и пристально смотрит на меня. На губах – полуулыбка. Она замерла, став похожей на каменное изваяние.

– Вернемся в двенадцатое января. Уже перевалило за полдень. Полетта приезжает в Нью-Йорк с целью встретиться с Грэнвортом и получить от него настоящие облигации на сумму двести тысяч долларов. Следом за ней туда же тайно приезжает несчастный, больной Руди Бенито. Всю дорогу его мучает кашель. Он люто ненавидит жену, которая предала его и переметнулась к мерзавцу, помогшему ей обворовать собственного мужа.

Руди действует по своему плану. Скорее всего, приехав, он снимает номер в каком-нибудь маленьком тихом отеле и ложится отдыхать. Он готовится к предстоящему крупному сражению с Грэнвортом. Не будем пока мешать несчастному. Пусть отдыхает.

Днем Полетта приходит к Грэнворту на работу. Возможно, Лэнгдон Бёрделл тоже там, а может, и нет. Полетта повторяет Грэнворту то, что уже говорила по телефону: деньги – единственный способ заткнуть Руди рот. Она не знает о подозрениях мужа и заверяет Грэнворта, что Руди скоро умрет и тогда они вновь смогут быть вместе.

Грэнворт соглашается, отдает Полетте настоящие облигации на сумму двести тысяч и рассказывает, какой обманный трюк провернул с Генриеттой. Как связался с Перьерой и тот спешно изготовил фальшивые облигации на ту же сумму. Оба считают это остроумной шуткой. Возможно, даже громко смеются.

Повеселившись, Грэнворт сообщает Полетте неприятную новость. Генриетта приехала в Нью-Йорк. Он только что получил от нее письмо с требованием вечером встретиться и всерьез поговорить о его амурных приключениях. Полетте становится интересно. Еще бы! Она и это воспринимает как шутку. Она спрашивает Грэнворта о возможных действиях Генриетты. Он считает, что жена потребует прекратить эти отношения, иначе она подаст на развод. По его мнению, развод ее не страшит – ведь у нее есть облигации на двести тысяч. Правда, Генриетта не знает, что в банковской ячейке теперь лежат фальшивки.

После этого Грэнворт с Полеттой снова хохочут.

Полетта ничуть не огорчена, но ей очень любопытно, чем же окончится его разговор с Генриеттой. Она спрашивает, нельзя ли ей дождаться его возвращения. Грэнворт соглашается и говорит, что где-то к половине девятого он вернется на работу рассказать ей о встрече с женой и у них будет новый повод для смеха.

Полетту это устраивает. Но торчать в его кабинете она не собирается. Она возвращается в отель, навещает косметический салон и угощается виски. Она считает, что все идет как надо, и настроение у нее прекрасное.

А в это время обманутый бедняга Руди набирается сил, готовясь к сражению с Грэнвортом. Но его грызут сомнения: сумеет ли. Он чувствует, что в его нынешнем состоянии ничего не получится. Надо полежать еще, чтобы прибавилось сил. Если вам когда-нибудь встречался больной туберкулезом в такой стадии, как у Руди, вы знаете, что ему можно только посочувствовать.

Грэнворт в это время продолжает сидеть у себя в кабинете и ждать телефонного звонка Генриетты. Ближе к вечеру она звонит, говорит, что готова с ним встретиться, и спрашивает где. Он называет небольшое кафе в центре Манхэттена. Генриетта отправляется туда. Потом туда же на своей машине подъезжает Грэнворт, и между ними происходит серьезный разговор.

Перед встречей Грэнворт выпил для храбрости и осмелел. Он заявляет Генриетте, что она для него ничего не значит и что она может поступать как угодно. Генриетта ставит ему условие: если он не порвет с любовницей, она с ним разведется. Он не против развода, но платить ей алименты не собирается. Он скорее уедет из страны, чем заплатит ей хотя бы цент. Генриетта говорит, что в его алиментах не нуждается, поскольку у нее есть именные долларовые облигации на приличную сумму. Услышав ее слова, Грэнворт громко смеется, предвкушая, какую забавную историю он расскажет Полетте, когда вернется на работу.

Стук в дверь заставляет меня прервать рассказ. Меттс открывает дверь, о чем-то переговаривается с пришедшим полицейским, после чего подает мне две телеграммы. Я мигом их прочитываю. Одна пришла из нашего отделения в Нью-Йорке, а вторая – сообщение капитана мексиканской конной полиции округа, в который входит Сони. Оно было адресовано в управление полиции Мехикали и оттуда переслано мне.

Содержание обеих телеграмм поднимает мне настроение. А пока кладу их на стол и продолжаю:

– Генриетта считает бессмысленным дальнейший разговор с мужем. Грэнворт пьян, и ей противно его слушать. Она едет на вокзал и садится в первый же поезд, идущий в сторону Хартфорда. Я говорю об этом с уверенностью, поскольку билетный кассир и проводник опознали Генриетту по предъявленной фотографии. Этот поезд отошел от перрона без десяти девять.

Вернемся к Грэнворту. Он садится в машину и едет к себе на работу. Время движется к половине девятого. Он представляет, как весело они с Полеттой посмеются над словами Генриетты, а потом отправятся куда-нибудь ужинать.

Грэнворт поднимается к себе в кабинет и застает там двоих: Полетту и Лэнгдона Бёрделла. Чтобы туда попасть, надо вначале пройти через приемную, где обычно сидит секретарша. Но время позднее, и ее там нет. Грэнворт закрывает ту дверь приемной, что ведет в коридор. Другую – в свой кабинет – оставляет открытой. Он изрядно пьян, и его бдительность притуплена. Догадайся он закрыть дверь, возможно, я бы сейчас не сидел здесь и не рассказывал вам эту историю.

Так вот, входит Грэнворт в свой кабинет, вливает в себя еще виски и принимается хохотать во все горло. Потом начинает рассказывать Полетте и Бёрделлу о разговоре с Генриеттой. Эта дурочка Генриетта думает, будто у нее есть двести тысяч, и потому ничего не боится, да еще и пригрозила ему разводом. Знала бы она, что в банковской ячейке лежит пачка фальшивок!

Все трое хохочут без остановки. Еще бы, как ловко Грэнворт облапошил жену. И вдруг в кабинет входит Руди Бенито. Думаю, он незаметно появился в приемной и стоял там, слушая пьяное хвастовство Грэнворта.

Руди застал их врасплох. Не знаю, какие эпитеты у него нашлись для Грэнворта. Наверное, назвал того двуличным дьяволом или что-то в этом роде. Потом он высказывает Полетте все, что думает о ней. Называет дочерью дьявола, которой ничего не стоило обобрать умирающего мужа, а теперь потешаться над обманутой Генриеттой. Руди заявляет, что обратится в полицию и добьется ареста жены и Грэнворта. Пусть весь мир узнает об этой парочке бессердечных мерзавцев. Он сделает все, чтобы их судили, даже если это станет последним делом в его жизни.

Как вы думаете, что́ происходит дальше? Полетта в ярости, поскольку ее поймали на горяченьком. Ее последующими действиями руководит уже не разум, а инстинкт. На письменном столе Грэнворта она видит массивное пресс-папье в виде фигуры боксера. Кстати, точно такое же стоит на столе у мистера Меттса. Вскочив, Полетта хватает пресс-папье и ударяет Руди по голове. Удар оказывается смертельным. Больной, жестоко обманутый Руди падает на пол, и через пару минут он мертв. А негодяйка, убившая его, живая и здоровая, сидит напротив вас!

Мои слова ломают спокойствие Полетты. Она вскакивает, подбегает к столу и упирается в крышку. Ее глаза мечут искры. Ярость мешает ей говорить.

– Я его не убивала! – вопит она. – Говорю вам, не убивала. Все остальное – правда, но я его не убивала! Руди убил Грэнворт. Слышите? Это он ударил Руди пресс-папье.

У Полетты подкашиваются ноги. Она валится на пол и корчится. Я подхожу и смотрю на нее:

– Большое спасибо, Полетта. Очень ценное дополнение. Его-то мне и не хватало.

Глава 15

Занавес

Обхожу вокруг стола и останавливаюсь перед лежащей Полеттой. Не удивлюсь, если через минуту она закатит жуткую истерику.

Наклоняюсь над ней, подхватываю на руки и несу обратно на стул. Даже в таком состоянии она пытается сопротивляться. Она поворачивает голову, смотрит на меня и вкладывает в этот взгляд всю злость, ненависть и ярость, какие у нее есть. Предложи ей дьявол возможность убить меня взглядом, заплатив за это десятью годами своей жизни, согласилась бы не раздумывая. Она вся состоит из яда.

Усаживаю ее на стул.

– Успокойся, несостоявшаяся Клеопатра, – говорю ей. – Все твои эмоциональные выплески помогут тебе не больше, чем красный перец, приложенный к флюсу. Красота – еще не все. Твое место в аду. Ты хуже дохлой рыбы, застрявшей в водосточной трубе. Пользы от тебя – как от письма, потерявшегося на почте, или как от позавчерашней новости, не попавшей в газеты. А обставил тебя пронырливый агент ФБР, которого ты посчитала доверчивым лопухом. Никакие твои чары не помогли. Меня от тебя воротит.

Ее лицо становится пунцовым, но гадости, которые я наговорил, не дали разыграться истерике. Запал угас, чего не скажешь о словесном залпе, устремленном в мою сторону.

– Дешевый прохиндей – вот ты кто! – верещит Полетта. – Жаль, что я не ухлопала тебя, когда была возможность. Растерзать бы тебя так, чтобы подыхал целый год. Но запомни: кто-нибудь за меня отомстит. Кто-нибудь заставит тебя заплатить сполна.

– Нет, цветочек ты мой завядший, – отвечаю я. – Никто. Лучше перестань хлопать ушками и выдумывать мне новые прозвища и послушай, почему этого не будет. Во-первых, я не боюсь твоих дружков. Может, для тебя они и свет в окошке, а для меня не более чем вонь из того самого окошка. И потом, если бы каждый бандит, пытавшийся меня ухлопать, достиг своей цели, я бы сейчас напоминал решето.

Поэтому сиди и слушай, как подобает настоящим леди. Тебе же нравится разыгрывать из себя настоящую леди.

Поворачиваюсь и смотрю на Генриетту. Та сидит, прямая как стрела, и смотрит, силясь понять происходящее. Вряд ли вы видели более удивленную дамочку, чем Генриетта сейчас.

– Лемми, вы сказали, что Грэнворт убил Руди Бенито. А что было потом? Я не понимаю. Грэнворт все-таки покончил с собой?

– Терпение, дорогуша. Вы не услышали еще и половины этой истории. Когда я доскажу ее до конца, вы убедитесь, каким редкостным мерзавцем был ваш муж и сколько бед способна наделать дешевая штучка вроде Полетты, если это взбредет ей в голову.

Слушайте дальше. Итак, несчастный Руди Бенито лежит на полу, мертвый, словно букет, сорванный месяц назад. Лэнгдон Бёрделл, Грэнворт и Полетта стоят вокруг, смотрят друг на друга и ломают голову, как им выпутаться. И тут Полетте приходит в голову очередная блестящая идея. Настолько блестящая, что она им почти удалась.

Она вспоминает, что два года назад Грэнворт уже пытался покончить жизнь самоубийством. Тогда он тоже свалился в воду, откуда его выловила полиция. Руди в Нью-Йорке никто не знает. А там, где они жили, соседи решат, что супружеская пара Бенито уехала в Мексику, куда Руди и намеревался перебраться. Словом, никто его не хватится и не станет искать. Полетта предлагает Грэнворту и Бёрделлу переодеть мертвого Руди в одежду Грэнворта, усадить в машину и сделать так, чтобы машина съехала с причала в воду. Все подумают, что Грэнворт покончил с собой, а он отправится с Полеттой в Мексику, выдавая себя за ее мужа Руди.

Но есть одна закавыка. Потом нужно будет опознать покойника. На их счастье, Генриетта уехала в Хартфорд. Вот пусть там и задержится, а когда приедет, Руди уже похоронят. На опознание отправится Лэнгдон Бёрделл и подтвердит, что это действительно Грэнворт. И все будет шито-крыто. Понимаете, как ловко?

Грэнворт двумя руками за. Им с Полеттой достаточно свалить из Нью-Йорка туда, где его никто не знает, и он будет в полной безопасности. Вдобавок он избавляется от Генриетты, что ему очень нравится. Кто он после этого? Шелудивый пес, покорно исполняющий все приказы своей хозяйки Полетты. Он послушно снимает с себя одежду и надевает ту, что была на Руди. Фигуры у них почти одинаковые. Затем они еще сильнее уродуют лицо Руди. Грэнворт пишет «предсмертную записку», вкладывает ее в свой бумажник, а бумажник сует в карман Руди.

Остается переправить тело к причалу. И тут Полетту посещает очередная грандиозная идея. Она берется отвезти тело Руди на причал. Поскольку Грэнворт сегодня встречался с Генриеттой, если кто и увидит Полетту, ее примут за жену Эймса.

Грэнворт с Бёрделлом переносят тело Руди к служебному лифту в задней части здания и спускают вниз. Полетта уже ждет их в машине. Покойника усаживают на пассажирское сиденье. Полетта окольным путем добирается до Коттонс-Уорф, выбирая самые тихие и пустынные улочки. Добравшись туда, она перетаскивает тело Руди на водительское сиденье, приводит машину в движение, а сама выскакивает наружу. Машина ползет вперед, ударяется о сваю и падает в воду.

Но когда Полетта выскакивает из машины, ее видит ночной сторож – парень по фамилии Фаргал. Она возвращается в контору и рассказывает об этом Грэнворту и Бёрделлу. Бёрделл советует не волноваться, обещая завтра приехать на причал и побеседовать со сторожем.

Словом, Полетта и Грэнворт отправляются в Мексику. У них на руках двести тысяч долларов в именных облигациях. Прежде чем уехать, они расплачиваются с Бёрделлом и оставляют деньги для Фернандеса, дворецкого и горничной.

В Мексике парочке становится спокойнее, однако Полетту не оставляет мысль, что Грэнворта могут узнать. Но ее голова просто кладезь идей. Они находят некоего доктора Мадралеса, щедро платят ему, после чего тот везет Грэнворта к себе в Сони и делает пластическую операцию. Теперь никто не узнает в этом человеке Грэнворта Эймса.

Вернемся к Бёрделлу. Грэнворт и Полетта свалили из Нью-Йорка. Рано утром Бёрделл едет на Коттонс-Уорф и встречается со сторожем. Он дает парню тысячу долларов и велит молчать насчет женщины, выскочившей из машины. Сторож соглашается. А дальше полиция вытаскивает из реки машину и предполагает самоубийство. Бёрделл отправляется на опознание и подтверждает, что найденный труп Руди Бенито – это труп Грэнворта Эймса. В кармане обнаружена предсмертная записка, написанная почерком Грэнворта. Полиция фиксирует опознание. Коронер проводит вскрытие и констатирует самоубийство. Стоит ли удивляться? Ведь пару лет назад Грэнворт уже пытался свести счеты с жизнью.

Делаю паузу. Прислоняюсь к столу Меттса и оглядываю собравшихся. Полетта съежилась на стуле. Ее лицо сделалось серым. Мэлони смотрит на меня выпученными глазами, а Генриетта сцепляет и расцепляет пальцы. Меттс настолько возбужден моим рассказом, что пытается разжечь трубку погасшей спичкой. А я продолжаю:

– Пока все у них идет по плану. Бёрделл действует грамотно. Он выжидает два дня и только потом звонит Генриетте и сообщает о самоубийстве Грэнворта. За это время лже-Эймса успевают похоронить, и Генриетте показывают только могилу.

Бёрделл велит горничной, дворецкому и Фернандесу молчать, что Генриетта в тот вечер была в Нью-Йорке. Им движет вовсе не желание уберечь ее. Он думает о Полетте. Никто вообще не должен знать, что тогда на причале была какая-то женщина.

Если бы шайка оставила все как есть, их план работал бы до сих пор и мы бы с вами здесь не сидели. Но Бёрделл недоволен. Ему мало, что он унаследовал контору Грэнворта и делает деньги. Как-то он роется в кабинете бывшего шефа и кое-что находит. Прежде всего страховой полис Грэнворта. Бёрделл вчитывается в условия и узнаёт, что в случае смерти Эймса страховая компания выплатит двести тысяч долларов. А далее следует оговорка: в случае самоубийства застрахованного договор будет считаться аннулированным. Потом Бёрделл находит три письма Генриетты, где она обвиняет мужа в романе с другой женщиной. В третьем, совсем коротком, Генриетта сообщает, что она уже в Нью-Йорке и намерена серьезно поговорить с Грэнвортом.

И тогда у Бёрделла появляется идея. Самая гнусная, самая грязная, какая только может прийти в голову такому, как он. Смысл этой идеи прост: если удастся доказать, что Грэнворт Эймс был убит своей женой Генриеттой, страховая компания выплатит денежки.

По условиям договора деньги должны быть переведены на счет асьенды «Альтмира», а поскольку она заложена, их владельцем станет Перьера. И страховой компании будет некуда деваться: их клиент не сам ушел из жизни, а его убили.

Согласитесь, шикарный замысел. Тогда он казался Бёрделлу беспроигрышным.

Бёрделл начинает действовать. Он отправляет Фернандеса на асьенду. Тому поручено познакомить Перьеру с новой схемой. Выждав немного, Бёрделл убеждает Генриетту поехать на асьенду и развеяться после тяжелых событий. Она с радостью соглашается, поскольку так называемое самоубийство Грэнворта подействовало на нее не лучшим образом. Генриетта даже считает себя отчасти виновной в случившемся. Не надо было так грубо и напористо разговаривать с ним.

Потом Бёрделл затихает и выжидает. Я вам скажу почему. Он знает: денег у Генриетты в обрез. Как только они кончатся, она попытается обналичить фальшивые долларовые облигации. Едва это случится, правительство забеспокоится и начнет расследование. Бёрделл знает, что ему придется встречаться с агентом ФБР и отвечать на вопросы, связанные с обстоятельствами мнимого самоубийства Эймса.

Бёрделл пересылает три письма Генриетты Фернандесу и велит спрятать их так, чтобы они попались федеральному агенту на глаза.

А дальше… мне дают задание, я еду в Нью-Йорк и встречаюсь с Бёрделлом. Уже в Нью-Йорке я получаю от него анонимное письмо с предложением поехать в Палм-Спрингс. Далее он советует проникнуть на ранчо Генриетты и поискать некие письма, которые многое мне объяснят.

Я ловлюсь на его крючок. Еду, нахожу письма и начинаю думать, что Эймс не кончал с собой, а его ухлопала Генриетта.

Бёрделл понимает: рано или поздно я вычислю автора анонимки, и потому заготавливает легенду. После нее положение Генриетты лишь усугубляется. Он признаётся, что велел прислуге молчать о ее тогдашнем приезде в Нью-Йорк, чтобы ее имя вообще не упоминалось.

Но, как и любые преступники, эти ушлые ребята наделали ошибок. А я всегда жду таких проколов. Я посылаю запрос нашему начальству и выясняю, что прежде Фернандес работал шофером у Эймсов. Приехав сюда, он сменил фамилию. Это дает мне обильную пищу для размышлений. Убив Сейджерса, они лишь разозлили меня. Однако самой идиотской их затеей было стремление повесить на Генриетту убийство мужа. Интересная картина получалась: сначала они всячески замалчивали присутствие Генриетты в Нью-Йорке, а потом с утроенной прытью начали доказывать ее причастность к убийству Эймса. Мне это показалось подозрительным, но до поры до времени я решил молчать.

Второй ошибкой было то, что Фернандес разболтал мне про Полетту. Я понимаю, почему он это сделал. К тому моменту Грэнворт уже изменил внешность, и теперь никто не узнал бы в нем прежнего Грэнворта Эймса. Фернандес думал, что его болтовня не повредит их планам. Он не знал о моей привычке все проверять самолично. Естественно, я поехал в Мексику.

Фернандес был тот еще мерзавец. Он запугивал Генриетту, принуждая к замужеству с ним. Дескать, если она не выйдет за него, то не оберется бед. Но стоило мне появиться, его желание сочетаться законным браком улетучилось. Во-первых, потому, что я хорошенько его отделал за грубое обращение с Генриеттой. Вторая причина – ее причастность к распространению фальшивых облигаций. Зачем же связывать себя узами брака с такой ненадежной дамочкой?

Мне довольно скоро стала понятна не только линия поведения Фернандеса, но и то, что Фернандес, Перьера и Бёрделл играют в одной связке. Прежде чем отправиться в Мексику, я разыграл маленький спектакль. Попросил привезти Генриетту в местное полицейское управление. Потом туда же доставили Фернандеса и Перьеру. Я повел себя так, словно поверил в их легенду и теперь поеду в Нью-Йорк для сбора улик против Генриетты.

Но ни в какой Нью-Йорк я не поехал, а отправился в Мексику, и когда я там оказался, Полетта тоже начала делать ошибки. Она звонит своему дружку Луису Даредо и требует, чтобы меня убили по дороге в местечко Сони, где ее муж Руди якобы доживает последние дни под присмотром врача. Она считает это ловким ходом: вывести меня из игры – и все будет о’кей. Мало ли агентов ФБР бесследно пропадает в Мексике?

Увы, Полетте не подфартило. Оставшись жив, я спутал ей карты, однако и тогда я еще не догадывался об истинном положении вещей. Я ехал в Сони, считая, что еду повидать настоящего Руди Бенито. Я бы так ничего и не заподозрил, если бы не одно «но». Всем преступникам свойственно верить в свою неуязвимость, отчего они теряют бдительность. И все они совершают одну и ту же большую ошибку.

Приезжаю среди ночи в Сони, встречаюсь с Мадралесом, и он ведет меня к умирающему бедняге. Я ничего не подозреваю. Мне искренне жаль поддельного Руди Бенито. Он подтверждает слова Полетты. Еще бы не подтвердил! Она ведь позвонила в Сони и предупредила о моем визите.

Больше мне там делать нечего. Выхожу из комнаты, где лежит этот доходяга, и вдруг замечаю чертовски интересную штуку. В той комнате была ширма. Так вот, мой взгляд натыкается на мусорную корзину, что за ширмой. В корзину запихнута большая пепельница, откуда на дно вывалилась гора сигаретных окурков. Прикидываю на глаз – их там несколько дюжин.

Прежде чем допустить меня к Руди, кто-то спешно спрятал пепельницу в корзину, но впопыхах не задвинул саму корзину подальше. Естественно, я сразу заподозрил нестыковку. Не может человек, умирающий от прогрессирующего туберкулеза, выкуривать столько сигарет за день.

И тут до меня дошло. Наконец-то я понял, почему Полетта хотела, чтобы я не доехал до Сони. Но идеи приходят в голову не только Полетте. Мне тоже пришла одна. Спускаюсь вниз и говорю Мадралесу, что мне нужны письменные показания, скрепленные подписью Бенито. Печатаю их на машинке доктора, Бенито кое-как расписывается дрожащей рукой, и я уезжаю. Снова навещаю дом Полетты, но вхожу через заднюю дверь, и в одном милом местечке нахожу документ за подписью настоящего Руди Бенито. Это договор годичной давности о передаче акций. Как вы уже догадались, подписи не совпадают. Моя догадка подтвердилась.

Прежде чем ехать сюда с асьенды, я заглянул к Генриетте на ранчо. Нашел у нее старое письмо Грэнворта Эймса и сравнил с тем, что привез из Сони. Почерк совпал. Представляю, как после моего визита Грэнворт и Мадралес весело потешались. Если бы не пепельница, я бы поверил, что говорил с настоящим Руди Бенито!

Смотрю на Полетту. Она почти лежит на стуле, глядя в потолок. Не нравится мне ее состояние. Того и гляди разразится истерическим припадком.

Беру одну из принесенных телеграмм.

– Полетта, мне думается, перед встречей с адвокатом тебе будет интересно узнать содержание этой телеграммы. Ее прислали в конце ночи из Нью-Йорка. Пока в Юме ты делала прическу, я телеграфировал в Нью-Йорк и попросил наших ребят кое-что сделать. Так вот, сегодня ночью они арестовали Лэнгдона Бёрделла и Мари Дюбинэ. Стоило федералам покрепче прижать Бёрделла, он выдал всю правду. Они застенографировали его полное признание, что существенно осложняет твое положение.

Усилием воли Полетта заставляет себя сесть. Она даже улыбается.

– Ты выиграл, – выдавливает она. – Я посчитала тебя обычным полицейским остолопом. Откуда мне было знать, что у тебя есть мозги?

Смотрю на Генриетту. Та испугана, даже губы трясутся.

– Лемми, получается… Грэнворт не умирал. Он жив и находится в Мексике. Я…

– Минуточку, дорогуша, – говорю ей. – Я сообщил еще не все новости. Боюсь, вас это может шокировать.

Эта телеграмма из Мехикали, от тамошнего управления полиции. Она гласит:

НА ОСНОВАНИИ ЗАПРОСА СПЕЦИАЛЬНОГО АГЕНТА ФЕДЕРАЛЬНОГО БЮРО РАССЛЕДОВАНИЙ СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ Л. Г. КОУШЕНА, ПОДТВЕРЖДЕННОГО ВЧЕРА ФЕДЕРАЛЬНЫМ КОНСУЛОМ В ЮМЕ, В СОНИ БЫЛ НАПРАВЛЕН ЛЕЙТЕНАНТ ПОЛИЦИИ ХУАН МАРСИЕСТА С ПРИКАЗОМ АРЕСТОВАТЬ ГРАЖДАНИНА СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ ГРЭНВОРТА ЭЙМСА, ВЫДАВАВШЕГО СЕБЯ ЗА РУДИ БЕНИТО, А ТАКЖЕ ИСПАНСКОГО ГРАЖДАНИНА ДОКТОРА ЭУХЕНИО МАДРАЛЕСА. ПРИ АРЕСТЕ ОБА ОКАЗАЛИ ВООРУЖЕННОЕ СОПРОТИВЛЕНИЕ И БЫЛИ УБИТЫ.

Генриетта разражается слезами. Обхватив голову трясущимися руками, она рыдает так, что сердце разрывается.

– Успокойтесь, леди. Такой конец можно считать наилучшим для всех. Мэлони, усадите Генриетту в машину и отвезите домой.

Генриетта встает. Сейчас, с глазами, полными слез, она выглядит невероятно красиво. Но там есть не только слезы. Там есть особый блеск. Будь я склонен к сентиментальности, этот взгляд доставил бы мне немало удовольствия.

– Лемми, вы потрясающий человек! – говорит она.

Они с Мэлони уходят.

Подхожу к столу Меттса, открываю ящик и достаю стальные наручники. Затем иду к стулу Полетты и защелкиваю их на ее запястьях. Естественно, такие «браслетики» ей не нравятся.

– Советую тебе к ним привыкнуть, – говорю ей. – Если отделаешься двадцатью годами, считай, что тебе повезло. Это не считая покушения на мою жизнь.

Она встает.

– Жаль, что я не ухлопала тебя, – признаётся она. – Насколько проще все было бы сейчас. Но жизнь любит устраивать подставы…

Она вдруг делает шаг назад и замахивается, метя мне в физиономию. Если бы ее затея удалась, мое личико получило бы удар наручниками, оно стало бы больше похоже на Гибралтарскую скалу, чем сейчас.

Но я успеваю увернуться, и она промахивается. Хватаю ее за руку. Испытываю горячее желание отшлепать ее по предназначенному для этого месту, однако сдерживаюсь.

– Нет. Я не ударю тебя. Это все равно что ударить тарантула. Полетта Бенито, ты арестована за соучастие в убийстве твоего мужа Руди Бенито, а также за соучастие в изготовлении фальшивых ценных бумаг. Пока ты будешь находиться в Палм-Спрингс, после чего тебя доставят в Нью-Йорк, где состоится федеральный суд. Лично я невероятно рад, что не являюсь твоим мужем. Это как оказаться в одной постели с гремучей змеей.

Глаза Полетты бешено сверкают.

– Жаль, что ты не мой муж! Мне хватило бы недели. Я бы угостила тебя крысиным ядом!

– Будучи твоим мужем, я бы его с радостью принял… Ребята, можете уводить. Заприте ее в камере, а там она может устраивать хоть гражданскую войну.

Полицейские, ожидавшие за дверью, уводят Полетту. Меттс приносит бутылку бурбона, и мы с ним выпиваем по основательной порции. Мне кажется, что я готов уснуть не на двадцать четыре часа, а на двадцать четыре года и ни разу не шевельнуться во сне.

Меттс сообщает, что направил на асьенду «Альтмира» фургон с двоими полицейскими и гробом. Пожалуй, моих словесных объяснений ребятам недостаточно. Надо поехать самому и показать им, где эта гнида Фернандес зарыл тело Сейджерса. Покидаю дом Меттса и еду на асьенду.

Светает. Пустыня в это время суток выглядит просто потрясающе. Одно слово – картинка.

Я бы не прочь поболтаться в этих местах, наслаждаясь бездельем. Но работа гоняет меня по всей стране и даже за ее пределы, заставляя ловить разную мразь, в том числе и изготовителей фальшивых ценных бумаг, а также уворачиваться от выстрелов дамочек вроде Полетты.

Останавливаюсь перед входом на асьенду и иду к гаражу. Вижу фургон и двух парней с лопатами, дожидающихся моего появления. Внутри фургона стоит гроб. Показываю им, где копать, и они принимаются за работу.

Смотреть, как извлекают останки Сейджерса, мне не хочется. И тут я вспоминаю, что упустил один важный момент. Гоню на ранчо Генриетты. Подъезжаю в тот момент, когда Мэлони усаживается в свою машину.

– Ну и осел же я! – признаюсь Мэлони. – Вывалил все пакости, а единственную хорошую новость, касающуюся Генриетты, забыл. Кстати, куда вы собираетесь?

– Уезжаю отсюда, – говорит он. – Теперь, когда Генриетта чиста перед законом, мне незачем оставаться здесь. Я действительно хотел помочь ей во всем, что на нее обрушилось. Можно сказать, чуть ли не силой склонил к браку со мной. Но сейчас все изменилось. У нее нет ко мне никаких чувств. Она говорит, что относится ко мне как к брату… дальше вам понятно. – Он улыбается. – У меня есть девушка во Флориде. Поеду-ка я к ней, узнаю, как ее дела.

– Вот и умница, – отвечаю я.

Смотрю вслед облаку пыли, поднятому его машиной. Потом поднимаюсь на крыльцо и стучу в дверь. Вскоре мне открывает сама Генриетта. Она успела переодеться. Сейчас на ней белое крепдешиновое платье и белые туфли. Все недавние переживания не испортили ее красоты.

– Генриетта, я ведь забыл сообщить вам приятную новость. Представляете? Вот такой я чурбан.

– Какую новость?

– Вы помните, что Грэнворт застраховался на сумму двести тысяч долларов. В случае его смерти сумма выплачивается полностью. Исключение составляет самоубийство, о чем в договоре есть специальный пункт. Так вот, он не совершал самоубийства. Вчера он воспротивился аресту и был убит мексиканской полицией. То есть теперь страховая компания обязана выплатить вам эту сумму. Вы получите кучу денег и можете не волноваться за свое будущее. На обратном пути я переговорю с Меттсом, и, если вы спешно нуждаетесь в деньгах, местный банк выдаст вам ссуду. Я свяжусь с нью-йоркской полицией по телеграфу и попрошу их прислать сюда необходимые документы. Тогда банк обналичит вам ту часть страховой выплаты, которая вам нужна.

Глаза Генриетты сверкают.

– Как замечательно! Но что же вы стоите на пороге? Входите. Мне хочется вам кое-что сказать. К тому же сейчас время завтрака.

Я смотрю на нее:

– Вот что я вам скажу, леди. Наверное, прежде вы обо мне не слышали. Вообще-то, я парень довольно наглый, которого опасно приглашать на завтраки с такими очаровательными дамочками, как вы. Особенно если вы умеете делать вафли. Когда я наемся вафель, со мной что-то делается и я становлюсь одним из тех парней, которых женщинам лучше остерегаться.

Она прислоняется к дверному косяку.

– Я собиралась угостить вас жареной курицей, – говорит Генриетта. – Но теперь у меня появился замысел получше.

– Например?

– Например, приготовить вам вафли.

Смотрю на нее и вспоминаю свою старую матушку. В детстве та часто говорила мне, что еда всегда стоит у меня на первом месте.

Но в этот раз матушка Коушен ошиблась.

Notes

1

Сонора – штат на севере Мексики, граничащий с США.

2

Кларк Гейбл (1901–1960) – известный голливудский киноактер.

3

Спенсер Трейси (1900–1967) – известный голливудский киноактер.

4

Магдалена – город в мексиканском штате Сонора. Полное название Магдалена-де-Кино.

5

Ариспе – городок на севере мексиканского штата Сонора.

6

Юма – город на юго-западе штата Аризона.

7

Buenas noches (исп.) – спокойной ночи.

8

От французского «toque».

9

«Нильская вода» (фр.) – светло-зеленый цвет с легким сероватым оттенком.

10

Мехикали – город в Мексике, административный центр штата Нижняя Калифорния.

11

«Каса-де-оро» – в переводе с испанского «золотой дом».

12

Тут Лемми оговорился: на четыреста лет позже (учитывая, что действие романа происходит в 1936 г.).

13

Даго – презрительное обращение к людям средиземноморского происхождения; в данном случае употребляется по отношению к испаноговорящему.

14

Ищите женщину (фр.).

Content

Питер Чейни
Дамочкам наплевать

Глава 1 Сейджерса грохнули

Глава 2 Сведения выплывают наружу

Глава 3 Генриетта

Глава 4 Портрет федерала

Глава 5 Чистая работа

Глава 6 Женские штучки

Глава 7 Сплошная дурь

Глава 8 Трючок

Глава 9 Привет, Полетта!

Глава 10 Мексиканский балаган

Глава 11 Первый арест

Глава 12 Чепуха на двоих

Глава 13 Парочка трупов

Глава 14 Последнее действие

Глава 15 Занавес

Notes