Владимир Дмитриевич Ляленков

Крещенские морозы

(сборник)

Крещенские морозы

…Я всегда была веселой. Помню, еще девкой бегала, все хохотала, глядючи на подружек: та ревнует и сохнет, та слезами умывается. Жила здесь некая Манька Захарова, отец ее мастером работал на кирпичном заводе. Хорошо они жили. Только эта Манька даже травилась: влюбилась — не помню, в какого малого, — он на нее ноль внимания. Она и наглоталась порошков. Отлечили ее в больнице, вернулась она домой, я и говорю:

— Дура ты, дура! Что тебе с него? Гляди, ребят сколько! А мало наших моздовских, вон за выгоном красноармейцы палаток настановили — любого выбирай, милуйся. И забудешь про этого охломона!

И еще всяко я шутить умела. Шел мне уже девятнадцатый год — замуж выходить надо. Матушка с отцом балакали об этом, намеки давали, какого, значит, мне мужа надо. А матушка еще поучала:

— Ты, девка, гляди не распечатывайся до времени. Выйди замуж, а там судьба покажет: ладно заживешь с мужем — твое счастье, нет — свое, девонька, успеешь взять, только с умом все делать надо, не абы как…

Спокойно так говорила, потому что видела: хоть и озорная я, а держу себя разумом в узде. Не били меня дома, не ругали. Один раз, помню, поучили хорошенько — и на том кончили. Случилось это на тринадцатом годе моей жизни, как раз я тогда школу бросила. Не любила я учиться — просто страсть! Скучно было. Сижу над книжкой, читать читаю, а в голове мысли все о чем-нибудь другом. Никак не запомню прочитанное, шваркну книгой об пол, прыгну и начну ее топтать. Потом разорву, в печь брошу и сожгу. Матушка понукала меня на ученье. Отец нисколько. Он говорил:

— Бабу надо учить ремнем да кнутом. А лечить ее — это нам, мужикам, богом завещано.

При людях так говорил. Смеялись все, и я смеялась, и бросила я ученье.

Тогда жил с нами по соседству ветеринар, работал он на бойне. Высокий такой, грузный. В белых штанах ходил. Что он мне дался — не знаю. С ним-то и случилось у меня наваждение. По вечерам он часто на крылечке сидел, газеты читал. Подсяду к нему. Он мне что-нибудь рассказывает, расспрашивает меня. А я вся аж зайдусь от чего-то, привалюсь к нему, и такое желание — чтоб он взял меня, понес куда-нибудь.

Приметила это матушка, доложила отцу. Закрыли они однажды среди дня окна, ставни. Двери заперли. Матушка взяла в руки мокрое полотенце, отец — ремень. И начали меня охаживать. Господи! И на стены я прыгала, и на них кидалась. Они знай меня вылущивают. Так вылущили, что чуть ли не с месяц с кровати не вставала. Когда поднялась — легко мне, весело. Ветеринара и видеть не могла даже. Только сны еще некоторое время одолевали меня страшные: снились мужики. Все такие лохматые, корявые. Бегали за мной, ловили. В ужасе проснусь вся в поту да скорей к матушке на кровать. Потом и сны оставили меня. Зажила я спокойно, ждала подходящего человека.

Я и теперь женщина видная, особенно издаля, а девкой уж какая была!

Бывало, натяну чулки шелковые, надену туфельки на каблучке, платье крепдешиновое с вырезом. И подамся в город. Кто ни встретится, всяко оборотится, посмотрит вслед. Любой городской не уступала.

По вечерам, как водится у нас, любовь крутила с одним парнем, Павлом Комраковым, он слесарем работал на железной дороге. Красюк жуткий был. Настырный, горячий такой. Очень он нравился мне. Уж до чего было изомнет, истискает всю в саду нашем, кажись, вот и конец мне, опрокинусь. Ан нет. Оттолкнусь от него, дохну воздуху и расхохочусь ему в лицо.

— Чего смеешься? — вздыбится он.

— Да весело, Паша, — скажу, — очень уж мне от твоих действий невозможно даже смешно!

— Что ж это так? — кипятится.

— Да так. Что затакал?

— Я жениться на тебе хочу, Люба! — кричит. — Давай поженимся!

— Я пока не собираюсь, — отвечу беспечно. И веточку сломлю, покусываю. Песенку запою.

— Может, кто другой есть?

— А это уж мое дело, — отвечаю, — может, ты у меня не первый, не ты и последний!

Он аж зубами заскрипит, а я в дом убегу. Он захватит голову руками, сидит один на лавочке, не уходит. Кобель у нас был. Полканом звали. Огромный, злой-презлой, его потом немцы застрелили. На ночь его спускали с цепи. Павлушку он знал, не трогал. Подойдет к нему, лизнет в голову, сядет супротив и сидит. Потом как завоет-завоет, даже страшно мне делалось. Иной раз намекну Павлу серьезно:

— Погоди, Павлуша, наше время с тобой еще настанет, милый.

— Когда же?

— А погоди, я тогда сама подскажу тебе…

Дом наш, как видите, и теперь хорош. Такому гнезду любая моздовская женщина позавидует. Забор, правда, расшатался. А тогда он крепким был, поверху оббит колючей проволокой, гвоздями. Не упомню, чтоб хоть один мальчишка забрался в сад. Да и Полкан бы не пустил. Полкан наш злым был только для чужих. Своих боялся, ласкался к нам. Утречком выйдет отец во двор, вскинет свою левую черную бровь…

— Полкан! — крикнет. И Полкан через весь двор ползет к нему на брюхе, улыбается, хвостом виляет. Отец погладит его костылем, пнет ногой. Погуляет по саду, оглядывая забор. После завтрака прицепит к ноге деревянную свою ступку и с тележкой отправится на базар. Место там за ним было закреплено напостоянно, правда без всякой официальности. Его все знали, и никто не связывался с ним. Торговал он махоркой, старьем разным. Сидел как раз — может, видели? — в том месте, где кончается овощной ряд и начинается толчок. Покалечили его на войне с немцами, когда дрались с ними еще при царе. Мог бы он и в сапогах ходить, в ботинках, но не хотел.

— С этой ступой, — говорил он, — выгляжу я представительней. А без нее вид совсем не такой.

Имелись у него документы и про контузию головы. Так что милиция не трогала его, а когда он разбуянится, его обходили. Матушка тоже промышляла на базаре. Торговала яблоками, грушами, овощами всякими. Сад у нас отлично плодоносил. А когда неурод выпадал, тоже не беда, без дела она не сидела. Утречком отправится отец по дороге за кирпичный завод — в той стороне деревни Лубянка, Липовка, Яблоновое, оттуда деревенские всегда фрукты возили на базар. Деревенские эти — глупые люди. Отец встретит возы, оптом купит по дешевке, а матушка перепродавала.

Но не только этим они промышляли. Отец еще скупал всякие драгоценности, через людей продавал их в Курск, оттуда, говорили, драгоценности шли в Москву, в Одессу. Но я уж не знаю, как там делалось.

Отец еще до революции торговал от купцов всякими товарами, носил их по дворам. Знал всех жителей, кто чем дышит. В городе до сих пор, например, на Можайской живут две старушки княжны. На Красноармейской лежит при смерти второй год бывший помещик — граф, говорят, он давно рехнулся, по ночам деньги искал в саду. Небось зарыл когда-то, а на старости лет найти не мог. На Воро́вской обитал в своем домике старенький старичок, с лицом, будто из замазки вылепленным. Ходил все в белом кителе с золотыми пуговицами: этот — адмирал, на кораблях где-то по морям плавал. Старушка его жива была, такая маленькая, худенькая, правда на ногу шустрая. Она промышляла насчет пропитания, а старик дома сидел. Года три отец вытягивал у них драгоценности. Просто потеха была! Запугать доносом он их не мог, как других запугивал: адмирал имел документ из Москвы от властей. Из-за того документа сам, может, прокурор Палатков не мог тревожить старика. Ему и пенсия была определена. Но служил-то он еще царю, пенсию большевики дали ему не ахти какую, в деньгах, ясное дело, нуждался. Адмиральша все курочек покупала, без них, видно, жить не могли. Вот в конце месяца отец, случалось, и скажет:

— Сегодня иду золотого налимчика ловить, дочка. Вчера адмиральша с базара понесла одних картох да луку. Молись, говорит, богу. — И смеется. По уговору со мной все, что добывал он у адмирала, отдавал мне навечно.

Промышлять он ходил нарочно во всем старом. Бороду специально не подстригал, даже курил толстенные цигарки, кашлял затяжно, хотя пыхтел дымом только для вида. Потеха! А домой вернется, запрет калитку, плечи расправит:

— Ух, — скажет, — устал! Давай-ка, дочка, накрывай на стол.

Сбросит ступку, разомнет ногу, умоется и опять таким молодцом выглядит, что не дашь ему пятидесяти лет.

Ну вот. Добредет он утречком до дома адмирала, сядет на лавочке, молча пыхтит цигаркой. Солнце уж взойдет высоко, пыль над дорогой поднимется. А он знай сидит себе. Вот и калитка открылась, выходит адмиральша с бидончиком в руке. Ведрами она уже не могла воду носить, таскала в бидончике.

— Здравствуйте, Александра Алексеевна, — скажет отец, — с хорошей погодкой вас.

И закашляется.

— Здравствуйте, Никита Николаич. Отдыхаете?

— Да, — ответит отец, — в больницу опять иду. Нога стонет, окаянная, может, отрежут совсем доктора эти. Вы по́ воду?

— Да.

— В бидоне много не принесете. Я хоть и старик, а несите ведро, помогу вам.

Она, понятно, ни в какую. Гордая была.

— Я уж сама, я сама, Никита Николаич.

Возвращается она с водой от колонки.

— А что, Александра Алексеевна, не требуется ли выручить вас? Вчерась я стою со своей махрой, опять подходит тот человек. Нет ли чего, спрашивает. Нету, говорю. Ну смотри, шепчет, Николаич, я неделю здесь пробуду, ежели что, скажи мне. Я при деньгах теперь, могу хорошую вещь забрать.

Адмиральша задумается.

— Ох, Никита Николаич, — скажет, — есть у меня одна вещь. Да боюсь я, и жалко. Дорогая она, очень старинная, память наша семейная.

Отец молчит себе в полном безразличии.

— Зайди-ка во двор, Никита Николаич…

Отец и принесет домой что-нибудь необычайное, дорогое и роскошное.

Замуж я вышла летом перед самой войной. Весна и лето были в тот год жаркие.

Уйдут родители чуть свет на базар. Сережка к голубятникам убежит. А я еще сплю. Проснусь, понежусь. За окошком солнышко светит, слышно — куры копошатся под окном. Порадуюсь, что никуда спешить не нужно, хозяйка я сама себе. Попью чаю, погуляю в саду, уберусь в комнатах. Там и подружки придут:

— Любка, пошли на речку!

И тут норов играл мой окаянный — самой хочется на речку, а я говорю:

— Да что-то желания нет купаться. В лес бы сходить. Давно в лесу не были.

Речка тут близко у нас, как раз за бойней. А лес за рекой. Если подруги настаивают на своем, я осерчаю и вовсе никуда не пойду, дома сижу. Злюсь, места себе не нахожу, а стою на своем. А согласятся подруги пойти в лес, на полпути я заявлю:

— А ведь жарко сегодня, девки! Взаправду, не покупаться ли нам?

И на речку идем. Там и встретила своего суженого. Из себя ничего особенного: белобрысый, подвижной, роста среднего. Звать Васей. Шутит, заигрывает, а кто он, чем занимается — не говорил. Но видно, что человек новый в городе, нигде его прежде не встречала. И я будто не обращала на него внимания.

— Придете завтра на это же место? — спросит.

— А это уж не знаю, — отвечу, — до завтра еще дожить надобно.

И так это гордо откину голову, иду себе к дому. А сама-то каждой жилочкой чувствую его взгляд на себе.

Вечерами к дому нашему стал приходить, сидеть на лавочке. Я с Павлушкой в саду потихоньку балуюсь, а он сидит, ждет меня.

Увидел его однажды отец и шепчет мне:

— Да это ж железнодорожный милиционер, Чесноков Василий, он у Кургузовых на фатере стоит! Он командует отрядом линейщиков — они с поездами ездят, следят за всяким веселым народом!

Вот те на! Мне ж такого и надо, думаю. С таким мужиком никто не будет пытать, откуда деньги. И за его спиной что хочешь делай.

Спохватилась я, платье шелковое натянула, ноги в туфельки. Выхожу за калитку. Он вскочил:

— Здравствуйте, Люба, куда собрались?

— Пройтись, — говорю, — душно и скучно дома.

Иду себе, и он за мной. Думаю, такого парня упускать нельзя, еще перехватит какая-нибудь городская стерва.

Погуляли по улице, сошли к реке.

— Душно и тут, — говорю, — вы отвернитесь, а я искупаюсь.

— Хорошо.

Поплыла я, плескаюсь на серединке, поглядываю на него. Так и есть, вижу: платье мое снес в кусты, решил шутить. Выбралась я из воды, изобразила на лице испуг, охаю, ахаю. Он смеется, утешает меня. Я плакать. Он вдруг и обнял меня.

— Чудесная, — шепчет, — ох, какая ты красавица!

— Что вы, — говорю, — со мной делаете? Потешиться хотите надо мной? Я девушка робкая, пустите меня, пустите, я домой хочу!

И в таком роде. Мужики глупые. За неделю я так его извела, что ополоумел он окончательно. Вижу, до предела дошел, дальше палку гнуть нельзя.

— Да согласна я! — говорю ему с отчаянием. — Что же, не видишь, как я сама сохну по тебе? Да я, может, ни одной ноченьки не спала, как тебя увидела. Только отца я боюсь, как он посмотрит?

— Правда, — говорит, — Люба? Правда? А я-то дурак! — Сам весь дрожит и целует меня, и целует. — А с отцом, — задыхается, — это дело десятое. Нынче времена не те, что прежде. Насильничать над тобой никто ему не позволит.

И подался он к отцу. А через неделю свадьбу справили. Богатый стол сделали! Народу всякого много было, и Васины приятели, милиционеры, присутствовали, на меня все смотрели. Я, правда, уж очень хороша была в свадебном наряде. От шума, криков волнение нашло на меня, побледнела я. И так чувствую себя, будто у меня одни глаза да сердце и больше ничего нет. Взмахну ресницами, опущу их. И все любуются мной.

Провел со мной Вася нашу первую законную ночь, а наутро уехал каких-то людей бойких ловить. А я чуть вечера дождалась, на Павлушкину улицу побежала, будто в магазин. Гляжу, и он идет. Хмурый такой, нос в сторону воротит.

— Павлушка, сегодня я в саду жду, приходи, — шепнула и в магазин юркнула.

Натешились мы той ночкой за все наши прошлые постные дни.

Стала я замужней женщиной, упиваюсь вся счастьем до невозможности. Радостно мне, весело, как на крыльях по дому летаю. Только Вася вначале нас с отцом просто обескуражил.

Жить он стал у нас. Но видим, толку от него в нашем доме никакого. Еще глядим, как бы худа не вышло. Отвели нам родители заднюю комнату, все фикусы, ковры отдали. Гляжу, Вася фикусы снес обратно в горницу, привез письменный стол, поставил у окна. Книг на него навалил. И знай сидит за столом, читает и пишет. Вот тебе и милиционер!

Зайдешь к нему потихоньку, дотронешься, он вздрогнет весь — так его книги захватывали. Правда, яровитый был мужик. Чуть растормошишь его — тут уж не отстанет. А насчет дела, видим, никак. Заведет отец речь, что, мол, хорошо с деньгами жить людям. Вот, мол, и нам так-то и так-то можно б заработать.

Вася даже изумится.

— Да что вы, папаша, — скажет, — мы коммунистическое общество строим, а вы такое говорите! Да и что, — говорит, — с денег толку? У меня вот Любаша, у нее я — и больше нам ничего не надо. Мы счастливы. А всяких этих, которые деньги нечестным путем загребают, мы скоро всех к ногтю прижмем. Вот, — говорит, — сдам экзамен, начну организовывать постоянный линейный пост при станции. Штату наберу человек тридцать, все дороги очистим от жулья и спекулянтов. Жаль, говорит, что вы, папаша, инвалид и старый, а то б я вас привлек к работе. Людей мне честных, откровенных надо набрать, чтоб на взятки и прочее не падки были.

Отец молчит, кивает. А мне потом:

— Ладно, дочка, нехай таким будет. Потакай ему во всем этом словами. А мы все одно его в свою упряжку впрягем. Может, так-то еще и лучше будет.

По его и вышло.

Соберется Вася в Курск ехать — у них там совещания часто проводились, — отец ему и говорит:

— Вот что, Василий Иванович, у меня к тебе просьба будет. Живет там в Курске, в Ямской, мой родственник, мы с ним из одной деревни. Утварь кухонную он там теперь чинит. Живет не ахти как. Писем мы не привыкли писать. Свези ему вот этот чемоданчик, в нем яблоки и немного сальца. Вот видишь, совсем малость, тяжело не будет. — И раскроет чемоданчик.

— Хорошо, папаша, — отвечает Вася. — А замки надежные? Вы на всякий случай перевяжите его, чтоб не раскрылся в дороге.

— Перевяжу, что ж…

А я в другой комнате что-нибудь делаю, прислушиваюсь. Все во мне ходуном ходит — так смеяться хочется. «Эх гусь ты, — думаю, — лапчатый! Да мы тебя так обкрутим, что проморгаешься, а уж поздно будет. Лови жуликов, ищи врагов непокорных, хватай баб с котомками!»

Сама приду к нему, с сердцем говорю:

— Николаевых бабка приходила вчера, Вася. Жалилась: понесла на базар тазик свой продать медный, у ней сразу купили по дешевке, а потом над ней же бабы смеялись. Оказалось, тазик из золота был. Что ж вы смотрите? И не найти ей того человека, будто в воду канул.

— Найдем, найдем, — говорит, — я слышал об этом.

Тут уж я зайдусь, глядя на его серьезный вид, все хохочу, просто нет моченьки! Упаду на кровать, катаюсь со смеху.

— Что это ты? — удивляется он.

— Иди ко мне, — зову, — поласкай меня перед отъездом. Чай суток двое будешь пропадать там?

— Да, — говорит, — дня три побуду.

Я тормошу его, всяко оглаживаю, а смехун все одно не проходит.

— Да чего закатываешься? — опять удивляется он.

— Ох, Васенька, — аж кричу, — от счастья! От счастья, мой родной! Люблю я тебя страсть как! И весело мне, и хорошо, вот она я вся, смотри, целуй меня, мой хороший!

На Курск тогда поезд ночью уходил. Увезет Вася чемоданчик, а в нем среди прочих драгоценностей и тазик тот.

Вот как жило семейство наше чудесное. Отец уж и за Сережку взялся: стал его на базар брать с собой. Сам уйдет куда-нибудь с базара, а Сережка продавал махорку. Сколько ни продаст табаку — деньги его собственные. Так отец постановил. Сережка и кассу свою завел в ящике комода. Деньги хранил там свои. Хитро батюшка мой вел дело. А я тем временем подвела Васю к тому, что выхлопотал он в городе просторную квартиру: три комнаты, балкон, два чулана. На втором этаже была квартира. Перебрались мы. И стала я совсем городской. Обстановку подходящую присматривала. У того же адмирала мебель была отличная. Темная такая, вся лаком покрыта. Они ее в серых чехлах держали. Стал отец к ней подбираться, да вдруг и случилось это страшное: началась война. В тот день, помню как сейчас, страху я натерпелась. Накануне уехал Вася в Орел зачем-то, сказал, дня через два вернется. Сережка ночевал у меня, допоздна слушал музыку из приемника. Улегся спать на балконе. Под утро, на зорьке, Павлуша пришел ко мне. Перед Сережкой я нисколько не стеснялась тогда в любовных делах — он не понимал ничего. Другие ребята в его летах уже все знали, а он как теленок был. Сказала однажды, что, мол, Вася не должен знать о Павлушке, и Сережка молчал.

Только намиловались мы с дружком, я чай поставила, за водочкой в буфет полезла, вдруг в дверь — бах, бах! Что такое? Павлушка, правда, молодец: схватил одежду — и в чулан. Огляделась я, обмякла вся — и к двери, сонным голосом говорю:

— Кто тарабанит? Здесь Чесноковы живут. Самого Чеснокова нет дома.

— Открой, Люба, это я! — голос Васи.

— Кто это я? — говорю уже вроде с испугом. — Василия Ивановича нет дома!

— Да, Люба, это я, Вася.

Открыла.

— Господи, Васенька, напугал ты меня! — говорю. — Сплю, а ты так тарабанишь. Разве можно?

А сама вижу: на нем лица нет. Поцеловал меня, сам к своему столу скорей. Берет из ящика наган, бумаги какие-то.

— Куда это ты? — спрашиваю.

— Война началась, — отвечает, — немцы напали. К вечеру буду дома. — И убежал.

Закрыла я дверь, прошлась вокруг стола с горячим чаем. И так мне весело стало, что беда пронеслась!

— Ха-ха-ха! — заливаюсь. — Ха-ха-ха! Павлик, иди сюда, иди скорей! Ха-ха-ха!

Напоила его чаем, водочкой напотчевала и выпроводила. Сама спать легла — почитай всю ночь не спала. Зевнула так, потянулась — думаю, какая там война? Откуда немцы взялись? И уснула. Днем, помню, в кино сходила, посмотрела «Веселых ребят». А день спустя отправилась на Моздовку стариков проведать. Смотрю, самолеты летят, гудят. Потом что-то засвистело — да бух, бух! Трах-тах-тах! Люди бегут, кричат, я тоже побежала. Над вокзалом дым клубом поднялся. Какой-то человек схватил меня за руку, к стене прижал. Я было кричать. А в конце улицы как ухнет, земля в небо полетела. А нас с этим человеком горячим воздухом обдало.

— Что вы, — говорит он, — бегаете? Вы что, ребенок? Не понимаете? От вокзала прочь бежать надо, а вы к нему мчитесь! Вот опять заход делают, ложитесь! — Схватил меня за шею, придавил к земле.

И тут гром, треск поднялся. Пыль, дым кругом, будто ночь настала, и воняет гарью. Уткнулась я и лежу.

— Вставайте, — слышу наконец голос, — улетели.

Кинулась я к нашему дому. Гляжу, крыша разворочена, стекол в окнах нет. Матушка, отец, Сережка во дворе стоят. Так и познакомилась я с войной.

Потом почитай чуть ли не каждый день прилетали вокзал бомбить. Вначале жуть захватывала от одного гула. После ничего, привыкла я. Отец скажет:

— Начало шестого времени, должно, сейчас прилетят. Залезайте в погреб.

Сам расстелет посреди двора одеяло, водочку принесет, огурцов. Сидит попивает, в небо поглядывает. Вдруг слышим: гу-гу-гу.

— Лезь в погреб, Люба, — скажет отец.

А я сяду рядом с ним, выпью водочки. Сережка примостится рядом и тоже выпьет.

От судьбы не уйдешь, это я уж и тогда знала. Коль смерть тебе предназначена — вертись не вертись, хоть куда хоронись, найдет она тебя. Васю-то в армию не брали, потому как он при железной дороге находился. Бабы завидовали мне: вот, мол, повезло с мужиком, на войну его не берут! И что ж? Пробомбили в очередной раз, прибегает во двор милиционер Юрасов, товарищ Васин.

— Любовь Никитична, идите в больницу, Василия Ивановича в живот ранило, военные свезли его на машине!

Побежала я, а Вася уж помер. Так и стала я вдовой. Похоронили сердечного.

Ведь, кажись, не любила я его, а дня два ревела — жалко было. Ведь глупый, думала, все книжки читал, где-то ездил-мотался и жизни-то не видел. Потом жалость улеглась во мне, и скучно мне стало до невозможности.

Квартиру я закрыла, два замка на дверях повесила. Ушла жить к старикам. Днем так-сяк, пробежит время — и не заметишь. То окопы погонят рыть за кирпичным заводом, то всякие дела. А ночь придет, хоть в петлю полезай — не могу спать без мужика, и все тут. Поверчусь-поверчусь, отброшу одеяло. Старики храпят. Сережа спит. Поброжу по комнатам, занавешу поплотней окна, зажгу лампу, сижу, на картах раскладываю. Павлуша уж на фронт был забран, я гадала: убьют или нет. Изменяет ли? И другое волновало: что ж это такое — жила, жила с мужиками, а все пустая хожу? Под утро усну, но во сне еще мучительней: каждую ночь стал являться ко мне Вася. Господи! Худой-худой такой — кожа да кости, войдет в комнату, сядет в ногах и начнет говорить. Уж он стыдит, стыдит меня, ругает, ругает. Я притяну его к себе, начну оглаживать. Он вроде подобреет, а потом схватит за горло, начнет душить. В ужасе с криком проснусь я, вскочу — и как ошалелая, места себе не найду. Видно, тогда уж совесть начала просыпаться во мне. И почти каждую ночь Вася снился. В бога я верила и не верила, а тут на манер матушки стала молиться, просить у бога покоя. Так прожила зиму. Пошли слухи, будто немцы приближаются, никак нашим войскам не удержать их. И правда: день и ночь продвигались войска в отступление. Идут и едут, идут и едут. Про немцев такие ужасы говорили, что хотела я с бойцами уйти. Дескать, и жгут все немцы, и людей вешают, стреляют. Детей убивают, а красивых девок толпами насилуют и тоже убивают.

Отец откопал в подполье обрез, патроны, начистил их.

— Уходить нам некуда, — ворчал он угрюмо, — а придут они, еще поглядим, как и что…

И мне прямо в глаза:

— Ты, — говорит, — Любка, осталась без мужика, так я опять твой хозяин. Коли тронет, говорит, кто из них тебя, я из этой штуки пристрелю его мигом. Я, говорит, человек русский. Хоть с властями у меня всю жизнь нелады, но врагам, фашистам, я не позволю чинить издевательство в своем доме. Мы с матерью, говорит, отжили век, а ты, ежели заваруха случится, беги прямо в деревню к сестре моей Верке. Изба там моя. Не то я сам тебя тут прикончу, чтоб издевательств над тобой не случилось.

Твердо так говорил. Матушка упрашивала:

— Уйди в деревню, уйди в деревню, Люба…

А что деревня? Признаться, я тогда не любила деревенских. Да к тому же и там ведь немцы будут, думала, не только в городе.

— Ничего со мной не будет, — говорила я, — никуда от вас не уйду. Вся Моздовка на месте сидит, а чего ж мне бежать?

И осталась. А там вот он и бой приблизился. Забрались люди в погреба, и мы тоже. Стреляли в самом городе. Отец и Сережка вылезут из погреба, выглянут за калитку, постоят — и обратно. Я тоже вылезала. Прокрадусь к забору, у самой дух зайдется от страха, а гляжу, гляжу.

Под вечер как-то прокралась, смотрю, чешет во всю прыть через улицу соседка наша Матвеевна с ободранным бараном на горбу. Что такое? Оглянулась я: по огородам тоже скачут бабы, что-то несут. Кликнула отца, сообразили мигом. И бегом к магазину Каца. Кац такой был, еврей, продавцом работал. Прибежали, а дверь на замке. Сбили замок, вломились — господи, все цело в магазине! Сам Кац уже уехал, а власти, видно, забыли в суматохе про магазинчик. Хлеба мы напрятали в землю давно, когда еще элеватор разбомбили, так мы муку и не брали. Чуть ли не до утра таскали сахар, соль, крупу. Потеха! Стреляют уже совсем близко, пули свистят, цокают по стенам, а я ношусь как угорелая с мешками на горбу. Потом уж не помню, как свалилась в погребе на топчан, уснула. Проснулись мы днем — тихо. Солдаты немецкие по улице ходят. Трое зашли к нам во двор, осмотрели дом снаружи: стекол нет, крыша разворочена. Крыльцо и полы отец сам успел разворотить. Полопотали солдаты, поглядывая на нас. Ушли. Люди вроде как люди, с руками, головами. Измазала я лицо сажей, набросила на голову платок из дерюжки. В сарае на полочке лежал нож-финка, от Павлушки память осталась. Бывало, как идут моздовские ребята драться с городскими, Павлуша отдавал этот нож мне.

— На, — говорил, — а то в азарте пырну кого-нибудь.

Так и остался у меня. Острый был. Павлуша, как делать нечего, все точил его об кирпич. Сунула я нож за поясок юбки, думаю, с ним спокойней.

Еще два солдата заглянули к нам. Полазили в доме, в погреб заглянули, в сарай. Ушли. Ну, может и обойдется все, думаю.

Протянулась неделя. В городе, говорили, коммунистов, евреев убивают. В пригороде у нас ни тех, ни других не было. А там, слышим, базар стал собираться — людям-то питаться надо. И слышали, немцы не разгоняют базар. Осмелела я, пошла как-то на свою городскую квартиру посмотреть. Дело к осени, но жара стояла несусветная. На мне матушкина старая кофта, платок-дерюжка. Душно так. Прихожу. Дверь не заперта, замков моих и в помине нет. Мебель на месте. На столе пустые банки консервные, бутылки. На полу окурки. Постель вся измята, а приемник разбит. Думаю, приберусь быстренько, чтоб, если зайдет кто, подумал — живут здесь люди. Заколочу, думаю, дверь гвоздями. Убрала со стола, стала подметать. Разгорячилась. Сняла платок, кофту матушкину. Несу мусор во двор, да так и обмерла вся на месте: стоит в дверях немецкий офицер, прислонился к стене, ногу на ногу скрестил, плеткой поигрывает, смотрит на меня и улыбается. Господи, откуда взялся? Когда вошел, что я не слышала? Смотрит на меня, и я на него.

— Хорошо, — говорит, — хозяйка-девушка. Не пугайся, — говорит немецкий офицер. — Пугаться не надо.

А у меня-то руки и плечи голые, волосы мои черные разбросались! Кинулась я одеваться, а он:

— Что, — говорит, — одеваться, чистота теперь, — это хорошо, и хозяйка хороша. Не бойся, — говорит, — я культурный.

Сам подходит, подходит ко мне, и по глазам вижу, что ему надо. Господи, думаю, за что ж это такое? Куда деться? Хоть бы свой, какой ни на есть ледащий мужичонка, то бог с ним, стерпела б, а это ж немец! Высокий такой, чистый, сапоги блестят, руки в перчатках. Жуть захватила меня, и я задом, задом до стены да вдоль нее. Он руки расставляет, не кидается. Вот и дверь. Юркнула в нее, выскочила на улицу. Солдаты всюду, бежать нельзя, мигом сцапают. Семеню так быстренько, на углу оглянулась — матушка родная! Он следом за мной вышагивает, будто и не спеша, плеткой поигрывает.

Куда деться? Домой-то нельзя, там отец, живо уложит его, всем тогда гибель. Свернула я на Пироговскую, потом на Красноармейскую, оглянулась — он за мной, нисколько не отстает и улыбается. Вот и бойня. Куда дальше? За ней — лощинка узкая, и Моздовка начинается. Возле бойни две хибарки стояли, в них прежде гуртовщики ночевали. И решилась: будь что будет. Вскочила в одну хибарку, вижу — пол проломан. Стала в углу и стою.

Зашел он, огляделся — и ко мне. Молча платок снял, бросил на пол. Молча кофту матушкину стянул и тоже бросил, потом обхватил меня, и тут-то я вспомнила про ножик Павлушки! Вытянула его. «Господи, не дай промазать!» Отвела руку назад и ударила в сердце. Он всхлипнул этак, ноги подкосились у него, и сел он на пол. Стянула я его за ноги к пролому, столкнула в подполье, доски на место приладила, соломкой притрусила. И, представьте, спокойненько так пошла, будто гуляла. И будто кто надоумил: не домой явилась, а привели меня ноги на базар. Отец уже махоркой торговал. Стала рядом с ним, тихо так, и поведала о случившемся. Он выслушал.

— Стой тут, — говорит, — никуда не ходи. — И пропал в толпе. Накупил гостинцев узел, дал денег мне.

И в тот же час укатила я в деревню. И скажите, спокойно ехала, с бабами болтала. Но будто во сне все это происходило, потому что потом не могла вспомнить, как ехала, о чем болтала. Тетка жила одна в избе, встретила меня радостно. Немцев в деревне не было. Уже вечером познакомилась с двумя соседскими девками. Чтоб казаться беспечной, говорила им, какая у меня квартира, какие есть наряды. Спокойно побежали дни.

А в городе вот что было. На другой день после моего ухода солдаты оцепили бойню, выгон. Никого не пускали. С собаками убийцу искали. Понятно, не нашли. Стали допрашивать жителей Набережной улицы. И скажите, как потом выяснилось, человек пять баб видели через окошки, как я и офицер зашли в хибарку. И ни одна из них не сказала об этом! Ни одна! «Не видели ничего» — и все. С них и взятки гладки. Но видел меня тогда и гражданин Беркутов. Жил он на другом конце улицы, а в тот момент у взорванного моста бревна вылавливал багром из реки. Что уж ему надо было, может, выслужиться захотел или на отца зуб имел, — этого я не знаю. А только сам явился к немцам, доложил, что, мол, видел с этим офицером Любку, дочку Жукова, который махоркой торгует на базаре. Доложил так, дурак, и сам же поплатился за это. Под вечер нагрянули к нам домой: два офицера, два солдата и два полицая. Полицаями были Федька Егоров и Ванька Меньчук. Меньчук этот прежде воровал. Отец, понятно, восхитился приходом гостей, велел матери стол накрыть. Солдаты у дверей встали. Офицеры за стол сели. И все это молча.

— Где Любка? — спросил Меньчук.

А отец:

— Что, сватать пришли? Ха-ха! Кто жених будет? — И в таком роде.

Полицаи свое:

— Где Любка?

— В деревне! Да на что она вам?

— Когда ушла в деревню?

— Да уж неделю назад. Мать, когда Любка к сестре ушла?

И в таком духе, а сам смеется — вот, мол, гости нагрянули! Не ожидал! Меньчука и Федьку отвел в сторону, стал пытать их, зачем, мол, пришли, к чему тут Любка? Те сказали. Отец же: «Ах он подлец, сволочь, да как он смеет? Да я его, негодяя, задушу за такое вранье! Сам небось убил либо дружки его! Давайте очную ставку! Моей дочерью свои преступления прикрывать!» И заварилось дело. Допросили наших соседей: все показали, что не видели меня дома уж недели полторы. Среди ночи и в Ниновку явился хороший знакомый отца, Мясников Кирилл Иваныч, он жил на Пироговской, умер года три назад. Разбудил меня, предупредил, что надо говорить, если придут с допросом. Но не пришли в деревню. Отец поднял на ноги всех своих дружков. И такие потекли доносы немцам на этого Беркутова, что его даже в Курск увезли для допросов. И пропал он.

Я ничего не знала этого, жила спокойно. Уверена была: если уж отец взялся за дело, то любого немца обведет вокруг пальца.

В деревне было тихо. Расположена она в стороне от большой дороги. От нее отделена высокой грядой, поросшей дубовым лесом. Машины не ездили через гряду. И только на телегах приезжали сюда солдаты за фруктами. Сад колхозный в Ниновке огромный — за день не обойдешь его.

Натрусят солдаты яблок, груш. Искупаются в реке. Молока попьют, наберут яиц и уедут в город.

Деревенский пастух Ермолай продолжал пасти стадо. Ему было лет за шестьдесят. Высокий такой, сутулый. Жил бобылем на краю деревни в маленькой избушке.

Все деревенские относились ко мне хорошо. Один Ермолай зло косился. Как встретит, выругается и бормочет что-то под нос. Я не обращала внимания. Думаю, пусть себе старый хрен ворчит.

Но вот подошла теткина очередь кормить его. В полдень понесла я обед на стойло к реке. Приношу. Коровы в воде по брюхо стоят. Ермолай молча взял корзину, начал есть. Я на бережку села, ждала посуду.

— Что ж, твой батька служит у немца? — вдруг спрашивает он.

— С чего ты взял такое? — говорю.

Молчит.

— Я знаю его, — наконец произносит, — он за всю жизнь ведра картох не заработал честным путем. Он ворюга. Дурак он, — говорит.

Я и обиделась. Любила я тогда отца ужасно. Думалось, умней и добрей его нет человека на свете.

— Чего болтаешь, старый? — говорю. — Чего мелешь не знаю что? Из ума ты выжил по старости лет?

Он свое, и спокойно так:

— Я его знаю, — говорит. — Женку свою сгубил, она как мышь теперь живет. И детей погубит. И ты и Сережка сволочами будете. Это ты небось сама своего мужика извела, а? Зверь он, — кричит, — и вы зверями будете! Но грянут и на вас крещенские морозы! Грянут! Времена нынче не те!

Я аж захлебнулась гневом от негодования, а что сказать — не знаю.

Он же смотрит в землю и бубнит, будто сам себе:

— Ударят на вас крещенские морозы! В России-матушке нет гадов ползучих, скорпионов и крокодилов разных, потому как и завелись бы, но придет зима, ударят морозы и побьют всех! И нету воздуху и климату для нечисти на нашей земле! Нету! А Никита Жуков вор и злодей: женку свою загубил, образ человеческий из нее вытравил, сестру женкину в больнице во Льгове уморил. И дети его погибнут, погибнут!

Кричит, бьет кулаком по земле. И мне жутко стало. Про посуду забыла, убежала в деревню.

В потемках, разогнав стадо, пришел Ермолай. Молча поел, отправился к себе. Я к тетке: «Что, мол, это такое? Почему Ермолай зол на отца, говорит такие слова? Что плохого сделал ему отец?»

Тетка мялась, мялась. Расплакалась. А потом многое поведала мне. Почитай всю ночь говорила…

Оказалось, еще живя в деревне, отец мой насолил Ермолаю. Так насолил, что тот на всю жизнь остался бобылем. Ермолай и до революции пастухом был. У него в роду все пастушествовали: и отец, и дед, и прадед. И все они бобылями жили. Хотя каждый женат бывал: женится, а жена родит ребенка и помрет. И вот Ермолай после революции решил бросить пастушество, начать другую жизнь. Деньжата у него водились. Построил он хорошую избу. В жены взял сестру моей матушки Дуню, красавицу ужасную. Тетка говорила, Дуня на меня похожа была.

Понятно, земли потребовал Ермолай от общества. А с землей тогда так получилось. В первый год Советской власти землеустройство еще не было проведено. Из столицы пришло указание, чтоб деревни пользовались пока что землей в границах земель своих бывших помещиков. И тут-то вышла загвоздка. Ниновские крестьяне помещика не знали, у всех у них были наделы от трех до шести десятин. А соседние деревни — Александровка, Корневка — своей земли не имели, арендовали у помещиков. Теперь вся помещичья земля отошла им. Ниновским же, выходило, никакого прибавления нет. И они решили взять самовольно александровский луг за городищенским лесом. Весной вооружились топорами, обрезами, выехали пахать. Александровские мужики тоже вооружились, пошли отбивать луг. Началась между ними война. Тетка говорила — в окопах сидели, палили друг в друга, покуда не нагрянула милиция.

Ниновский народ не успокоился. Видят, силой не возьмешь, решили послать ходока в губернию. Ермолай грамотный, прежде не раз бывал в Курске. Снарядили его ходоком.

У отца же моего в это время гостил какой-то человек из Льгова, должно быть специалист по краденым лошадям. С моей матушкой, тогда еще девушкой, отец уже встречался. Дуня же очень нравилась тому человеку. Отец так подстроил дело, что свел их. Сам поведал об этом на деревне. Специально это сделал: предки Ермолая и Ермолай слыли однолюбами. А это значит, когда Ермолай вернется, Дуне пощады не будет. И ей ничего не оставалось, как бежать с тем человеком во Льгов.

Вернулся Ермолай из Курска, избу новую спалил. Перебрался обратно в старую избушку. Через сколько-то лет, когда уж отец в городе жил, прошел слух, будто человек тот льговский Дуню прогнал. Работает она у кого-то домработницей. Ермолай поехал во Льгов, Дуню нашел в больнице при смерти. Похоронил ее…

Еще кой-что рассказывала мне тетка об отце. Рассказывала, плакала.

— Ты, девка, не обессудь, — говорила она, — хоть он и брат мне, а тебе отец и живу я в его избе, а худой он человек. Бог не простит ему ничего. Он хитер, зубы заговорит кому угодно, а только бог-то видит все! — да упала на колени, до рассвета молилась.

А мне так неприятно сделалось, что не знала, как вести себя. Но любовь к отцу одолела. Думаю, пошли вы все к чертям. Небось завидуете ему, вот и мелете чепуху. Живете тут в темноте, с телятами в избах. Завидно небось, что он в городе… В таком духе думала.

После бессонной ночи проспала я до полдня. Проснулась от какого-то шума. Глянула в окошко — матушки! Вдоль деревни идут войска, телеги едут. Схватила одежду и в погреб юркнула. Погреб у тетки был просторный, сухой. Стены срубом отделаны. Вечером ко мне забралась соседская девка, тоже Любкой звать. Было ей лет семнадцать, и красивая была. Сказала, что немцы никого не тронули, остановились лагерем в колхозном саду. Палатки поставили, кухни привезли. Видно, долго жить будут. Так и вышло.

Неделю прожили мы с Любкой в погребе. Вечерком выберемся на воздух, посидим и обратно спрячемся. Тетка еду носила нам. Сообщила, что два офицера прошли по избам, предупредили народ: если, мол, от солдат притеснение какое будет, то пусть люди идут жаловаться офицерам, и солдат накажут.

И в самом деле, первое время никто из врагов даже в избы не заглядывал. Иной раз пройдутся ватагой по деревне, и все. Позже стали заходить в избы. Спросят молока, яиц. Даже марки платили некоторые. Своего вина выпьют, закусят и уйдут восвояси. Потом, слышим, к молодым бабам стали приставать. Но тихо и вежливо. И к тетке вдруг повадились. Она, правда, старая уже была. И не понять было, чего им надо. Чуть вечер, придут солдат пятеро, закуски спросят. До отбоя сидят в избе. А тетка трусливой оказалась. Чуть те в избу, она замечется из угла в угол. Спросят ее о чем — рот раскроет, глазами хлопает и онемеет: боялась, узнают, что в ее погребе мы прячемся. Солдаты, видно, учуяли что-то неладное, пригляделись и догадались. Выследили, должно быть, как мы с Любкой вылезаем дышать. Вот однажды уснули мы и спим. Они и нагрянули, человек трое или пятеро, я уж и не знаю. В погребе хоть ори, хоть не ори — толку никакого. Господи! Ножик-то Павлушкин у меня с собой был. Да что я могла им сделать? Только, может, больше разозлила, да сама же и порезалась, обороняясь.

Наиздевались они над нами. Убежали, а крышку погреба бревнами привалили. Сама не своя, чуть живая, поднялась я по лестнице, бьюсь головой о крышку, реву, сама себя кусаю. Злость меня смертельная распирает. И воздуху, кажется, нет. Перед рассветом тетка проснулась, стянула бревна с погреба. Вылезла я — и бежать. Бегу, не зная куда и зачем. Реву во все горло. По огородам, сквозь туман, кусты… А Ермолай тогда еще пас коров. Шел он собирать стадо и увидел меня. Аж за Синенковым логом догнал. Я же обезумела от злости, не узнала его. Давай его бить да кусать. Он же схватил меня, понес по лесу. Признала я его.

— Куда ты меня, Ермолай? — кричу.

— Молчи, молчи, девка, — хрипит. — Я худого тебе не сделаю. Молчи!

Нес он меня, потом взял за руку. И попала я к нашим людям. Их было шестеро, жили в шалашах у болотца. Пятеро русских, один армянин по фамилии Картосян. Он за старшего был. Ермолай давно носил им харчи.

Уложили меня в шалашик, покрыли шинелью. А я сначала и не пойму, кто они такие есть. Одежда на них изодрана, лица худые, обросшие. Но говорят ласковыми голосами и не касаются меня.

Забылась я сном. Под вечер очнулась в полном сознании, а не пойму, где я, как попала сюда. Заспала, значит. Вскочила было бежать, все шестеро и Ермолай взялись за руки. Стали стенкой, не пускают. Я туда кинусь, я сюда — нет ходу!

— Да где ж это я, господи! — кричу в ужасе. — Куда я попала? Что вам надо? Пустите!

А Ермолай:

— Любка, не ори! Все свои тут, свои люди!

Вдруг вижу, все на мне изодрано и в крови! Упала я на землю, заревела. Они стоят молча. Картосян опустился на колени, гладит меня по голове.

— Ничего, ничего, — утешает, — поплакать можно… ничего, ничего…

Ермолай уже успел принести мне свою чистую рубашку, ботинки. Свели меня к болотцу. Обмылась я за кустами. И настала моя лесная жизнь.

Стала я жить с моими новыми товарищами. Все они с образованием были. Картосяну лет сорок, до войны он работал учителем в городе Еревань. Остальные молоденькие. В институтах прежде учились: двое в Москве, трое в Ленинграде. И все разом попали в окружение под Фатежем. Хотели пробраться к нашим в южную сторону. А немцы в то время тоже на юг двинули. И они не знали, как им быть, куда и как пробираться. Две винтовки у них имелись и один наган — у Картосяна. В нагане пять патронов.

— Хоть бы шесть было, — шутил Картосян, — чтоб на каждого по одному досталось.

Как драгоценности какие просматривал патроны, то и дело протирал их тряпицей.

Первое время я боялась их. И леса боялась. Они построили мне шалашик. Ночью закутаюсь в шинель, штык от винтовки положу под бок. Прислушиваюсь к шорохам. И когда уж оправилась от своей беды, все равно боялась их. Какой-то дикой среди них жила. Из шалаша почти не выходила. Ермолай каждый день носил продукты. Специально для меня и яйца, мед добывал. Подадут мне еду, я возьму, забьюсь в шалаш. Ем и через щелку слежу за ними. Господи! Ух какой дурой была!

Стала разыгрывать перед ними из себя пожилую женщину, у которой в городе двое детишек.

— Я не Люба, — говорила им, — а Любовь Никитична!

И как утро настанет, они по очереди появлялись у шалашика:

— Доброе утро, Любовь Никитична!

Перед сном то же самое. А погодя немного времени какое-то другое чувство стало владеть мной. Наблюдаю, бывало, за ними — и, поверите, жалость к ним возникла у меня. У Картосяна этого в Ереване женка и двое детишек. У студентов где-то матери. Небось думают об них, плачут. И вот сидела так однажды раздумавшись. Гляжу, один из них, Ковалев Юра, забрался по колено в болотце, стирает свою нижнюю рубашку. Песку захватит в жменю, посыплет на рубашку и трет. А сам худой, кожа да кости. Худей Сережки. Не выдержала я, подошла к воде.

— Что ты делаешь? — говорю. — Этак ты к зиме голым останешься!

— А что? — говорит.

— А то, — отвечаю. — Вон бочка железная валяется, вы мне одно дно выбейте, и я вам на огне выварю белье. Золы, глядите, полно у нас. А так кто же делает?

И в тот же день взялась я за них. Обчистила, обстирала. И скажите, другие дичают в лесу, а из меня лесная-то жизнь дикость и дурь всю выгнала. Вскоре перестала их бояться. Уяснила, что они мечтают выбрать удобный момент, напасть на лагерь, захватить автоматы и с ними пробиться на восток. Уговаривали Ермолая помочь в этом деле, провести их ночью через брод. Ермолай же упирался.

— Вы, — говорит, — нападете, уйдете, а деревню сожгут. А далеко все равно не уйдете: скоро осень, зима. Никуда, — говорит, — не денетесь, а только пропадете. Здесь вам надо переждать, а как ударят крещенские морозы, наши придут!

Как ни бились с ним — ни в какую! В деревне, говорил, девяносто изб, почти в каждой избе малые дети. Их нельзя губить!

И в таком роде.

Ушли мои братья лесные, не зная броду, не могли сложа руки сидеть, когда народ весь воюет с врагом.

Декабрь ужасно морозный выдался. Галки, вороны замерзали. Не только у петухов, но и у кур гребни отморозились. Мороз и Ермолая выжил из его дряхлой избушки. Перебрался он жить к одной вдове. Я уж называла его дедушкой. Полюбила его. И он мне, бывало:

— Внучка, как же это будет у вас? Гляди, девка, выправляйся на дорогу ровную!

Это он намекал на Юрочку. Я затяжелела от него.

— Все хорошо будет, дедушка, — отвечала я.

— Ну гляди, гляди…

Юра, когда уходил, целовал меня, говорил, просил, чтоб ждала его.

А у меня такое чувство, будто помру без него.

— Я с тобой, — говорю, — я с вами пойду!

Да куда же беременной идти!

В конце декабря наши войска отбили город, вернулась я домой.

В ту зиму матушка померла. Отчего померла, никто не знал.

Днем ходила — и ничего. Вечером слегла и больше не поднялась. Приводили к ней городского доктора.

— Тяжелое что-нибудь поднимали? — спрашивал доктор.

— Да бог знает, — отвечала матушка, — всяко бывало!

— Но где же все-таки больше болит?

— Не знаю. Сна нету, все болит…

И через две недели померла. Только схоронили, отец будто озверел. Раздражительным стал до невозможности. Я, правда, как матушки не стало, почти все время жила в своей городской квартире. Ребеночка ждала. Научилась шить на машинке. Все сижу, бывало, для маленького маракаю что-нибудь. Ночевать только ходила домой. Отец ругался:

— Чего тебе там делать? Живи здесь! Время такое, что мы с тобой за год денег нагребем столько, что по гроб хватит и тебе и Сережке!

А мне ничего не нужно было.

— Отстань ты со своими деньгами, — скажу, — не хочу я на базар шляться!

А он:

— А что ж, мужиков хочешь? Скурвилась совсем?

И начнет ругаться. Хлопну дверью, уйду к себе либо в комнате закроюсь.

Он усядется водку пить. Ночь опустится, в подполье залезет. Там хром лежал, материал всякий, дорогие вещи разные.

Загляну в подполье — пьет водку и деньги считает. Досидится там, что и уснет.

На Сережку я прежде не обращала внимания, не замечала его. А теперь заметила: начал он из дому таскать деньги, вещи.

Люк в подполье находился возле печки. Его сундуком заставляли. В полночь захотелось мне воды попить. Вошла в горницу, заглянула в подполье: отец сидя спит, храпит. Сережка снует возле него, деньги в карманы сует.

— Ты чего делаешь? — говорю.

Он обомлел. Потом оскалился, кулаком погрозил.

— А ну лезь сюда! — говорю.

Выбрался он.

— Куда деньги тебе? — говорю.

— Надо. Не твое дело. И помалкивай, а то получишь! — грозит.

— Ах ты дьяволенок! — схватила его за вихры, швырнула в угол.

Ножик выхватил.

— Не подходи! — шипит.

Плюнула я, ушла к себе. Утром поведала отцу, тот заухмылялся:

— A-а, вон куда деньги идут! — говорит. — То-то я считаю и недосчитываюсь. Но это ничего. Нехай, нехай поозорует!

— Да ты что, отец? Он же испоганится!

— А ты чтой-то, — говорит, — в коммунисты записалась? Лекции отцу читать хочешь? — И кулаком по столу. — Вон, с глаз моих долой! — кричит. — Нахваталась, идиотка, у этого своего Юры!

И в таком роде. А весной он слег. Головные боли у него начались. Докторов видеть не хотел, а водку пил.

Когда в июле месяце я легла в больницу рожать, он позвал жить у нас торговку Макарьевну с соседней улицы. Возвратилась я с ребеночком, гляжу, и Макарьевна с ним пьет. С боем выгнала ее. Отец же пухнуть начал и распух ужасно. Забываться стал. Доктора увезли его в больницу, и там он скончался.

Осенью призвали Сережку в армию, и осталась я одна с маленьким Петей. У нас с ним огород, сад, куры, дом. Городскую квартиру сдала горсовету. Пусть, думаю, люди живут, а мне куда ее!

От Юрочки пришли два письма, и замолк он. А зимой получаю письмо с чужим почерком — от Картосяна. Сообщил он, что Юра погиб смертью храбрых.

Три года прожили мы с Петей тихо.

Я так со двора никуда и не выходила, о красоте своей думать не думала.

Соседки в один голос пели мне:

— Что ты, Любка, делаешь над собой? Думаешь, вечно красавицей будешь? Не упускай время!

Я только усмехалась. Макарьевна, ходившая одно время за больным отцом, вдруг зачастила ко мне. Она помимо торговли и другим делом занималась — сводничала. Место предоставляла в своем домишке для полюбовников.

Похаживал к ней тогда городской нотариус, встречался с одной девицей — Клавкой. Красивая она была, фигуристая и молоденькая. А он уже старый, морщинистый. Семью имел. Но, понятно, мужик в силе, а Клавке деньги требовались. Приходил он всегда в потемках. Идет, бывало, будто мимо к вокзалу, разом юркнет в калиточку Макарьевны, а Клавка там уже ждала.

Однажды Макарьевна заявилась ко мне, села чай пить. И завела:

— Есть, — говорит, — красоточка моя, один мужчина, очень замечательный. Не какой-нибудь, а начальник. Нотариус мне говорил об нем. — И так далее.

Догадалась я, в чем дело.

— Иди, иди, тетя, — говорю.

И выпроводила.

Никого не надо было… Нашла Васину могилку на кладбище, оградку заказала.

Так еще год прожила. Вдруг и Сережка домой вернулся.

Покуда служил, ни одного письма не прислал! Погулял он неделю. Разделили наследство. Собрался он ехать.

— Да скажи хоть, — говорю, — куда едешь? Как жить думаешь? Сестра я тебе или нет?

Он ухмыляется.

— Поеду, — говорит, — на восток. Все мои кореши там. Прощай, сестра любезная, может, больше не увидимся! — И смеется. Ничего толком не рассказал, укатил. И больше о нем я ничего не знаю. Где он, что делает? Да и жив ли? Может, загубил себя где-нибудь.

Изредка Ермолай бывал у меня по воскресным дням. Я все дедушкой его звала. Петька мой уж подрос. Увидит старика — «Дедуска, дедуска!» — кричит.

Ермолай возьмет его на руки, а я, господи, гляжу на них и плачу.

— Чего, девка, ревешь? — крикнет Ермолай.

А я плачу и смеюсь, смеюсь и плачу…

Наугощаю старика, отдохнет он. И уйдет в деревню. Звала его жить к себе — не пожелал.

— Я, — говорит, — как дуб столетний: покуда стоит он на месте своем — и жив, а попробуй пересадить его, мигом засохнет…

Замечательный был старик. Умер он уже после войны. Похоронила его, оградку поставила железную…

Ну вот. Шло время. Стало донимать меня одиночество. Решилась принять в дом человека. Молода ведь была… Работал он в торге экспедитором. Высоченный такой и без одной руки. Николаем Петровичем звали. Ему уж за сорок было. Семья в Брянске погибла в войну. Сердечный, добрый был. К Петьке хорошо относился. Но пил, гулял он. Возвращается, бывало, вечером с работы хмельным. Прямо посередь дороги шагает. Карманы пряниками, конфетами набиты. Ребятишки за ним ватагой:

— Дяденька, дай пряничка!

Он все раздавал им. Понятно, гости у нас часто допоздна гуляли. А Николай Петрович знай кричал:

— Гуляй, ребята! Семь бед — один ответ!

Года полтора погуляли ребята, потом всех их в тюрьму посадили…

Потом тетка из Ниновки пришла ко мне. После войны худо в деревне жили. А тетка одинока, стара уж стала.

— Любонька, — говорит, — примешь меня?

— Да оставайся, — говорю. — Вот и хорошо, тетя Вера, будем вместе жить!

И тем же летом я на работу устроилась. Встретила свою бывшую подругу, Маньку Захарову, которая до войны травилась от любви. Она теперь в торге продавцом работала.

— Здравствуй, — говорит, — Любка! Что, все болтаешься? Одна сейчас или нет?

— Одна, — говорю, — Марусенька. Скучно.

— А иди, — говорит, — к нам в торг работать. Деньги считать можешь, баба ты проворная. Сейчас четыре новые точки открывают, пиво надо продавать. До холодов поработаешь в ларьке, а там видно будет.

И пошла на работу. Пиво продавала. После за прилавком работала в продуктовом магазине. Покуда Петя не вошел в понятие, пыталась несколько раз мужика в доме заиметь. Но не повезло в этом: все попадались такие, которым абы выпить да переспать. И больше ничего им не надо. А подрос Петя, тут уж угомонилась я. Вот и живу одна. После армии Петя поступил в электрический техникум в Харькове. Скоро кончит учебу, сюда приедет жить и работать. Жду его. А пока, чтоб не так скучно было, девок пустила на квартиру, они в нашем педучилище учатся. Стираю им, готовлю.

— Вы надолго у меня остановились?

— Месяц проживу, — сказал я.

— Живите… Поздно уже… Девки до сентября не приедут, живите здесь.

Хозяйка поднялась из-за стола.

— Пойду спать, — сказала она, — закуску не буду убирать, может, кушать захотите. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи…

Жизнь покажет

1

Город маленький и старинный. Лет триста назад он был крепостью. От нее на восток через степь тянулся до самого Дона так называемый Турецкий вал. Остатки его сохранились до сих пор. Где были на нем сторожевые посты, там лежат теперь большие степные деревни Погромецкое, Стрелецкое, Малые Строжки, или Острожки. Речка Руська омывала когда-то город с трех сторон. Теперь она спрямилась, местами похожа на ручей, который прячется под правым крутым берегом. Новый человек не сразу заметит ее, удивится, откуда ниже по руслу берется вода. А до войны речка была полноводной. Метрах в пятистах от моста стояли шлюзы и плотинка. Это место называли Шумами: день и ночь шумела вода, падая через затворы, пробиваясь под ними.

Чудесное было место, песчаные берега покрывали пушистые ивы. Рыба водилась в реке. На Набережной улице даже жили потомственные рыбаки. Поставляли на рынок головля, щуку, налимов, сомов, окуней. На пескарей, бычков-песочников рыбаки не обращали внимания. Их длинными снизками носили ребятишки.

За мостом и лугом была протока, называвшаяся почему-то Айдиром. Там водяная птицесовхозовская мельница стояла. Во время войны, когда бомба попала в завод постного масла, городской механик Авдеич Мильковский пристроил к мельнице крупорушку. Авдеича на войну не призывали. Левые ребра у него были сросшимися от рождения, торчали как-то горбом на боку. Но здоровье у него было железное.

Во время оккупации — она длилась пять месяцев — враги запрещали ходить городским за речку. Но Авдеич ходил на свою крупорушку. Высокий, кособокий и тощий, он всю жизнь был одет в комбинезон из чертовой кожи, блестевший, как блестят начищенные хромовые сапоги. В полиции Авдеич заявил, что его завод сгорел, он построил себе крупорушку, народ съезжается к нему со всей округи и он не может не ходить за реку. Его не трогали.

После войны завод восстановили, Авдеич забыл о крупорушке, она потом развалилась вместе с мельницей.

2

Понятно, что в таком старом городе испокон веков жили слухи о кладах. Там, мол, копали в огороде новую помойную яму и выкопали кованый сундучок со старинной серебряной посудой. В другом месте просто весной копали огород, кто-то вогнал лопату поглубже в землю и разбил горшок с монетами. Под обрывом возле моста после сильных ливней находили, по слухам, в песке золотые монеты, драгоценные камни от ожерелий. Но не было ни одного человека, который с гордостью сказал бы: я, мол, в огороде у себя нашел чугун с золотом. Потому на слухи не очень-то обращали внимание. И когда пронеслась весть, что из стены старой библиотеки унесли клад, никто вначале не поверил.

…В городе две библиотеки: новая в здании техникума, а старая на Ленинской улице, в кирпичном одноэтажном доме. Дом стоит в глубине двора, обнесенного кирпичным забором с калиткой. Весь двор библиотечный разбит на цветочные клумбы. Здесь георгины, левкои, табак, хризантемы, астры, — до глубокой осени двор буйствует красками. А стены домика обвиты диким виноградом. Ухаживают за цветами библиотекарши. Их две, мать и дочь Плотниковы. Зинаиде Павловне уже семьдесят, Наталье Кирилловне под сорок. Обе они холостячки. Даже старожилы не знают, от кого Зинаида Павловна родила в свое время дочь — мужа у нее не было. Живут они на Курской улице, она тянется параллельно Ленинской, и библиотекарши ходят на работу по тропинке через огороды, в домике с зеленой крышей, перед которым растет единственный на улице толстый серебристый тополь с сухой верхушкой.

До голодного сорок седьмого года весь домик принадлежал библиотекаршам. Но в том году Наталья Кирилловна поступила в учительский институт. Они дом свой продали базарной торговке Бульдихе — прозвище такое у этой женщины. Она под два метра ростом, голос и руки у нее мужские. И о чем бы, с кем бы она ни разговаривала, все время повторяет фразу: «Ты знаешь, я никого не боюсь, но…» — и так далее.

Библиотекарши оставили за собой комнату, кухоньку, дворовое крыльцо и часть двора возле крыльца. Их часть двора тоже с весны до осени покрыта цветочными клумбами.

Для себя Бульдиха открыла парадные двери на улицу. Старинный жестяной навес над дверьми покрасила золотистой краской. Первое время она удивлялась жизни библиотекарш, со смехом рассказывала своим товаркам, знакомым:

— Знаете, бабы, я ведь никого не боюсь, но скажу вам, таковских жительниц я еще не видывала. Есть они почти ничего не едят: похлебают супчику, чайку попьют по чашечке — и весь день сыты! И громкого слова от них не услышишь, все шепотком переговариваются. Ха-ха! Я и голосов-то их долгое время не различала, бабы! А делать они ничего не делают, только книжки читают. И что, бабы, за потеха: готовы биться, но не позволяют цветы свои продавать! Я им толкую: давайте я каждый день буду продавать по два, три букетика. Мне ваши деньги не нужны, говорю, мне одно удовольствие будет продать цветы, а вы живые деньги будете иметь на сахар, молоко, чай. А зарплату свою, говорю, кладите на книжку, господь с вами! Дак они, бабы, перепугались, по ночам дежурили возле клумб, ей-богу! Ха-ха! — закатывалась Бульдиха. — Отстала я от них, думаю, ну вас к богу в рай совсем, не стала на цветы ихние и смотреть. Тут только они успокоились!

Но когда дочь ее Мария стала учиться в десятилетке и записалась в старую библиотеку, Бульдиха взяла под свою опеку библиотекарш.

Муж ее, Федя Скворцов, тщедушный и маленький мужичок, работает возчиком на кирпичном заводе. По ночам он возит гражданам от колонки, от реки воду для полива огородов. Бульдиха приказала ему возить воду библиотекаршам бесплатно. Стала следить, чтоб бочка их под водосточной трубой была всегда полна. А на улице объявила, что, ежели кто из ребят сорвет цветок с клумб библиотекарш, она у того ноги повырывает из одного места.

3

Первой обнаружила пролом в стене Зинаида Павловна. Случилось это шестнадцатого июля. Дочь была на конференции в области. Как всегда, ровно в одиннадцать Зинаида Павловна открыла библиотеку. День был жаркий, душный. Она знала — покуда не спадет жара, никто к ней не явится. Решила разобрать книги, полученные накануне, но что-то мешало ей сосредоточиться. Что-то беспокоило. Она побродила между полками. Остановилась возле глухой стены, за которой швейная мастерская. Стены в домике толстые, метровые. Никаких звуков никогда из-за глухой стены не проникало в домик. Вдоль стены заповедные полки с изданиями собраний сочинений наших классиков. Полки всегда задернуты ситцевыми шторами. Всех читателей библиотекарши делят на средних и порядочных. К средним относятся те, кто пачкает книги, подолгу держит их на руках. Средние к глухой стене даже не допускаются близко.

Какое-то монотонное жужжание доносилось от стены. Зинаиде Павловне подумалось, не попал ли за книги шмель. Звук доносился как раз из-за томов Льва Толстого. Она сняла несколько книжек, звук усилился. Старушка пожала плечами, вышла во двор, заглянула в закоулок. Бурьян был измят, валялась какая-то лестница. Гудел вентилятор, вставленный в форточку расположенной по соседству мастерской. Старушка взглянула на свою стену и всплеснула руками: прямоугольник стены размером с окно был потревожен. Казалось, кто-то хотел разобрать стену, выбил кирпичи. Но что-то напугало его, он небрежно засунул кирпичи на место и скрылся. Вдруг, как это часто бывает в подобных случаях, Зинаида Павловна вспомнила: от кого-то она слыхала, будто промкомбинат зарился на ее домик. Мечтает расширить мастерскую, а библиотеку соединить с техникумовской.

Зинаида Павловна даже забыла закрыть библиотеку. Поспешила в горсовет.

Из горсоветовских работников Зинаида Павловна хорошо знала тамошнего техника-строителя Морозова. Он раза два-три в году являлся к ней визировать сметы на капитальный и на косметический ремонт библиотеки. При его появлении старушка всякий раз пугалась, что он в конце концов пришлет рабочих. Те разворотят ее хозяйство, напачкают. Но уже от порога Морозов ласково улыбался. Он, как и многие, считал Зинаиду Павловну человеком немножко не от мира сего. Кланяясь, продолжая ласково улыбаться, он приветливо говорил, заметив страх в глазах библиотекарши:

— Для проформы, для проформы, Зинаида Павловна. Не волнуйтесь. Вот здесь распишитесь, и я уйду.

Она поспешно расписывалась на уголочке сметы. И с облегчением вздыхала, когда за Морозовым захлопывалась калитка.

Обычно техника-смотрителя не застать было в горсовете. Он вечно пропадал на объектах. Но тут Зинаида Павловна столкнулась с ним. Морозов куда-то, как всегда, спешил. С недовольным лицом выслушал старушку.

— Не говорите глупостей, Зинаида Павловна, — сказал он, кося глазами в сторону, — никто вашу библиотеку не трогает. — И он махнул рукой, побежал за телегой, на которой везли какие-то бочки.

Никогда он так не разговаривал с Зинаидой Павловной. Тут что-то не то! Председатель горсовета Колосков был у себя. Он тоже спешил: за окном его ждала машина. При выходе из кабинета Колосков с нетерпением выслушал библиотекаршу.

— Извините, Зинаида Павловна, строительными делами занимается Морозов. Это его дело. Он получает зарплату. К нему обращайтесь. Я за всех работать и отвечать не могу. Извините. В пять часов я буду на месте. — И побежал.

Старушка почуяла общий заговор против ее библиотеки. Что делать? Надо обратиться в милицию. Путь ее лежал мимо техникума. В это время возле парадной техникума стоял участковый, сержант Степан Мильковский. Он дежурил с шести утра до трех дня. Степан записан в старой библиотеке, числился он в средних читателях с детских лет. Степка третий год работал в милиции. Заходя в библиотеку, всякий раз осведомлялся, не шалят ли на клумбах ребята. Всегда он был улыбчив и приветлив.

Зинаида Павловна, заметив атлетическую фигуру Мильковского, бросилась к нему через дорогу:

— Степан, голубчик, да что же это такое? Куда же это годится?

Отдав честь, щелкнув каблуками, выслушал Мильковский в полупоклоне.

— Подобного содеяния, Зинаида Павловна, в нашем государстве быть не может. Самовольство не позволяется у нас даже промкомбинатам. Но пройдемте к месту возможного недоразумения. Все выясним.

Приветливый и спокойный голос Мильковского, вся его крепкая фигура в мундире с иголочки немного успокоили старушку.

4

В проулочке Степан приставил к стене лестницу. Сбросил на землю десятка два кирпичей. Сунул в пролом голову, постоял так. Потом отпрянул, схватился за голову:

— Мать моя родная! — произнес он и спрыгнул на землю.

Сказал старушке, чтоб никого не пускала в проулочек, и бросился к прокуратуре — она по соседству с библиотекой — поскорей доложить своему начальнику Пушкову. Он решительно влетел в приемную секретаря. Минут пять или десять, торопясь, глотая окончания слов, кричал в трубку, что в старой библиотеке кто-то разобрал стенку, вырезал, возможно автогеном, заднюю стенку в замурованном сейфе. И, ясное дело, скорей всего выкрал клад.

Начальник Пушков не мог понять, о чем толкует Мильковский, и велел ему идти в отделение доложить. Пушкову показалось, что Мильковский выпил, хотя Степан во время дежурства не выпивал никогда. Сбежались женщины, теребили Мильковского за рукава.

— Что, что, Степан? — волновались они.

— Что, что! — огрызнулся он. — Пачкаете тут бумаги целыми днями, а у вас под носом клады воруют! — И он убежал.

А минут через сорок Степан стоял на тротуаре, прикрывая собой библиотечную калитку. Собрался народ, мальчишки сидели на заборе, на крыше швейной мастерской.

— Что случилось, Степан? — спрашивали вновь подходившие.

— Про какой клад толкуют, Миля? — задавали вопросы.

Все знали Мильковского, и он всех знал.

— Ничего не случилось, — отвечал Степан, глядя поверх голов, — расходитесь! А ну слезьте с забора! — закричал он мальчишкам. Губы его вздрагивали, лицо было покрыто красными пятнами. Негодование распирало его. Он поводил мощными плечами под кителем, и ему хотелось съездить кому-нибудь по физиономии.

— Кому говорю, слезайте с забора! — кричал он.

Мальчишки никогда его таким злым не видели. Слетели с забора и отбежали.

Покуда Степан бегал и докладывал Пушкову, народ истоптал проулочек. Какой-то мальчишка даже посидел в сейфе, оставил там огрызок яблока. Стену и сейф залапали. Начальник отделения разгневался. Заявил, что виновен во всем Степан. Не надо было звонить из прокуратуры, где полно женщин, а сразу надо было бежать с докладом в отделение.

— Черт знает с кем приходится работать, — ругался Пушков. — Некоторым надо на базаре семечками торговать, а не в милиции работать! — И послал Степана стоять возле калитки.

…За два с лишним года работы в милиции Степан Мильковский уяснил, что проявить себя в серьезном деле в таком маленьком городе очень трудно. А когда и подвернется случай, можно неожиданно опростоволоситься. Хочешь сделать как лучше, а получается наоборот. В прошлом году, тоже в июле месяце, случай подвернулся. Но Степан опростоволосился, хотя думал сделать лучше.

Часа в два дня, когда улицы почти пусты из-за жары и духоты, Степан проходил мимо сквера. Вдруг услышал милицейские свистки. Увидел бегущих от вокзала по Ленинской двух линейщиков. Они и свистели. Метрах в двухстах впереди них мчался парнишка в клетчатой распашонке. Степан сразу понял, что беглец не из местных. Беглец свернул на Красноармейскую. Мильковский мигом решил, что тот бежит к мосту, а за мостом исчезнет в лесу. И тогда ищи-свищи его. Степану с детства известны все тропинки внутри кварталов и в огородах. Он бросился наперерез беглецу через квартал. Уверен был, что возле почты отрежет его и схватит. Но когда выскочил к почте, беглеца не увидел. Мальчишки играли в пристенки. Сказали, что играют давно здесь, но никто не пробегал. Так и не поймали тогда поездного жулика. Будто растворился он, испарился. Только через две недели ясность внесла старуха Комовых. Старуха одна была дома, сидела у окна и вязала носок. Заметила, что во двор вбежал какой-то парень в клетчатой рубашке, упал в картошке между грядками. Она не закричала, затаилась. Старалась узнать по лицу, чей это парень, чтоб пожаловаться его родителям: мол, сын их, играя в войну, топтал грядки. Под окном у Комовых растет сирень. Старуха слышала, как еще пробежали под окном, ломая ветки, но она следила за лежащим. А он через некоторое время поднялся, отряхнулся, снял рубашку и сунул в карман. Старухе помахал рукой и подался со двора. Она так и не признала, чей он…

Пушков потом устроил разбор случившегося. Разбирали в красном уголке. Степан горячо, искренне рассказал, как было дело, а Пушков при всех вдруг доказал, что повинен в исчезновении беглеца… Степан Мильковский! Степан даже опешил тогда и крикнул:

— Как же так?

— А вот так, — говорил начальник, даже не глядя на него, обращаясь к милиционерам. — Мильковский заметил, что свистят поездные товарищи, что беглец не из местных. Значит, беглец не мог знать, где в городе мост, где лес, и Мильковскому надо было бежать следом за преступником, а не гадать в данном случае, куда побежит преступник. Не мудрить надо было, а действовать правильно.

Говорил Пушков, как казалось Степану, язвительно и с насмешкой. И он краснел, со злобой смотрел на своего начальника. А в этот раз Пушков прямо намекнул, что Степану не в милиции работать, а семечками торговать. И Степан возненавидел Пушкова. Тем более что они были родственниками.

Ровно в три прибежал к библиотеке напарник Степана Иван Курдюмов. Степан и ему ничего не объяснил. Сразу ушел домой к себе на Пархомовскую улицу.

Пархомовская улица очень длинная. Растянулась километра на три изломанным полукружием. Очень давно она была подгородной деревней Пархомовкой. Потом называлась Пархомовской слободой. А улицей стала уже после революции, в двадцатых годах.

До войны тут были три коренные фамилии: Пархомовы, Мильковы и Мильковские. Чтоб различать в разговоре, о ком именно идет речь, к фамилии прибавляли прозвища: Пархомовы — рыбники, Мильковы — голубятники, Мильковские — Авдеичевы. Война выбила много коренных фамилий, влились другие. Но и коренных еще достаточно. Есть такие прозвища, которые при посторонних стыдно произносить вслух. Они совершенно неблагозвучные, в печати подобных слов не употребляют. Но в разговоре между собой жители употребляют эти прозвища без всякого стеснения.

Семьи Мильковских живут в домах, самых ближних к центру города. Мильковские прежде других начали штукатурить фасады своих домов, устилать кирпичами тротуары перед ними. После войны они стали штукатурить стены и изнутри. Они же первые заменили соломенные крыши на шиферные. И русские печи первыми стали разбирать Мильковские, заменяя их голландскими с кафельными зеркалами.

Почти все по Пархомовской держат хозяйство. Летом готовят скотине во дворах, а зимой на плитах в кухнях. До женитьбы Степана семью его называли Мильковские-Авдеичевы, потому что дед и прадед Степана прозывались Авдеями. Но после женитьбы Степана на Алене Черных с Чумаковской улицы как-то незаметно и постепенно стали семью его называть Мильковские-Аленкины. И теперь почти все их так зовут.

Алена Дмитриевна работает бухгалтером на заводе постного масла. Они держат корову, кур, каждый год перед рождеством закалывают кабана. Старый Авдеич Мильковский умер полтора года назад. Тогда же мать Степана, Пелагея, перебралась почему-то жить к своей сестре Васильевне на Набережную улицу.

5

Когда Степан пришел домой, жена была на работе, ребятишки, семи и восьми лет, где-то бегали. Степан напился в погребе молока. Повесил форму в гардероб. В пижамных брюках и босой походил по горнице, застеленной толстым китайским ковром. На стенах у них тоже ковры. Тонкий хрусталь в двух горках чуть слышным мелодичным звоном отвечал его шагам. Кажется, совсем недавно какая бы неприятность ни случилась на работе, придя домой, Степан всегда успокаивался. Прежде любил приглашать на праздники гостей. Втайне хвастал достатком в семье, женой. Но потом как-то так получилось, что гостей он перестал в дом приглашать. Закадычных приятелей принимал только в пристройке к сараю со стороны сада и огорода.

Походив по комнатам, вздыхая и браня Пушкова, Степан снес месиво кабану и полез на чердак, где его голубятня.

Степан родился и вырос в этом доме. Два старших его брата погибли на фронте. Как-то весело и беспечно он закончил восемь классов. По инерции хотел было учиться в школе дальше. Но осенью вдруг решил поступить в техникум. С подачей документов опоздал. Это его не особенно огорчило. Решил поступить в следующем году. Авдеич заведовал на заводе механической мастерской. В учебные дела сына отец не вмешивался. Сам самоучка, он говорил, что человек должен иметь в голове смекалку и послушные руки, а остальное все приложится. Дома в сарае Авдеич имел свою мастерскую. Степан с детства копошился с ним в домашней мастерской и в заводской. В ту осень Авдеич оформил сына в конторе учеником, а весной Степана оформили слесарем. Жили Мильковские-Авдеичи зажиточно. Авдеич имел богатый приработок: мастерил, устанавливал механические насосы во дворах граждан. Потом появились электрические насосы, он и их устанавливал. Еще работал по совместительству в торге. Когда, сразу после войны, привезли в город трофейные вагоны-рефрижераторы, никто не знал, как переделать их в холодильники и смонтировать в складах. Авдеич справился с этой задачей. И получал в торге зарплату монтера, хотя появлялся на складе, когда случалась поломка.

Степану тоже нравилось возиться с железом и проводами. О том, что батька оформил его рабочим в конторе, Степан узнал, когда его вызвали в бухгалтерию получать зарплату. А через год Степан опять не поступил в техникум. Следующей осенью предстояло идти в армию, зачем же поступать? Отслужит, тогда и поступит. Степан хорошо играл в футбол, выступал за сборную общества «Урожай». Хотя он бойкий, шумливый был, в любой компании мог постоять за себя и товарищей, но к родителям с жалобами соседи никогда не ходили. Однажды только, еще до армии, коснулась его имени скандальная известность.

На самом конце Пархомовской улицы живут в домике сестры Пархомовы — вдовицы. Одна работала тогда в «Заготзерне», вторая — буфетчицей на вокзале. У них было по дочке, звали их Аза и Сима. Они потом завербовались куда-то на Север.

В народе молодых людей делят, как и фрукты, на ранних и поздних: одних очень рано беспокоят любовные дела, а других они не волнуют лет до двадцати. О юноше говорят: он молодой, да ранний, а девиц называют скороспелками. Этих Азу и Симу соседи называли скороспелками. В пятнадцать лет, когда еще в школе учились, они по вечерам ходили на главную улицу, где обычно гуляют. На них посматривали даже мужчины, а ребята вечно крутились возле. Любовные дела — темные дела, хотя соседи, близкие всегда знают о них.

Как-то ночью в терновнике вдовицы Пархомовы застукали Степана с Азой и тотчас решили заиметь зятя из зажиточной семьи. Карту поставили на закон: соблазнил девку — женись. Степан так перепугался в ту ночь, что домой не явился. Спрятался у тетки Васильевны на Набережной, на чердаке сарая. Он думал, что на самом деле совершил преступление, но все обошлось благополучно. Авдеич выгнал вдовиц со двора. Сказал им, что пусть они дураков пугают милицией.

Такой вот случай был в жизни Степана. Об этом случае потом забыли.

В армии он отслужил хорошо. Хотя и там попадал в переделки, но ему везло. Возможно потому, что хоть и бойкий он был, но всегда исполнительный. Старшина и другие командиры любили и уважали его. Он служил в стрелковой части. На второй год службы часть его послали на ученья. Во время учений дисциплина в армии еще строже, чем на настоящей войне. Рота его занимала позиции на берегу реки. Считалось, что река эта — граница с нейтральным государством. На той стороне была деревня, на полях как раз убирали урожай шефы с какого-то завода. Рота Степана находилась в резерве. По утрам солдаты бегали мыться к реке. Степан взял там в привычку ржать по-жеребячьи. Прибегут к воде, он остановится, закинет голову, приложит к губам ладони и пустит: «И-го-го-го!» Солдатики катались от хохота. Потом ему запретили ржать: ржаньем он сорвал целую операцию. Ночью к реке штаб приехал с генералом, готовилась разведка боем. Перед самым боем генерал услышал ржанье, решил, что лошади переплыли в зону военных действий, отменил операцию. Степан получил устный разнос, но губу не заработал.

Таким был Степан в молодости. Домой вернулся из армии с отличной характеристикой. Поступил в техникум, проучился зиму. Летом надо было ехать в колхоз на практику. Он приготовил свой мотоцикл к поездке, перебрал мотор, смазав все узлы. Этот мотоцикл собрал из двух трофейных мотоциклов Авдеич. Когда немцев выбили из города, подобного добра валялось много в окрестностях. Тогда же Авдеич целую походную ремонтную мастерскую перетащил в свой сарай. А разбитые военные мотоциклы он починил, спарил их рамой собственной конструкции. Моторы работали исправно. Люльки он прицеплял с обеих сторон, сзади тачку. На такой колымаге ездил в степные деревни за сеном. Потом Степан ездил. Он устроил по бокам руля гнезда для стоек и сиденья. Уедет за сеном, вставит стойки, навалит воз, увяжет сено. Заберется под сено, сядет между стойками, закроется сеном. И со стороны казалось, стог сена сам по себе ползет по дороге. Заметит Степан впереди старушку и к ней:

— Бабка, покупай меня за сто рублей… Бабка, покупай меня за сто рублей!

Оглянется старушка и обомлеет: стог сена ползет за ней, предлагает себя купить…

6

На практику Степан не поехал. Вернулась в город из Воронежа после шестимесячных бухгалтерских курсов Алена Черных. Степан еще щеголял в солдатской форме, которая сидела на нем великолепно. Алена пришла вечером с подругами погулять по главной улице. В крепдешиновом желтом платье в крупных сиреневых цветах, в белых туфельках. Черные волосы с синеватым отливом лежали на плечах. Черные брови и резко синие глаза. Степан стоял на углу сквера со своими товарищами по футбольной команде. Он даже не присвистнул, что делал частенько, завидев красивую девицу, ни слова не произнес ей вслед. «Кажется, Алена Черных», — подумал он. И как-то тайком оглядел товарищей. Те молча проводили взглядом девушек. Только что говорили о предстоящей игре с командой из Нового Оскола. В субботу надо было ехать туда играть. Но он бросил все. Надо было «застолбить» ее, заявить на всю округу свои права на нее. Чтоб каждый знал, что Степан Мильковский «с ней». Тогда он может дать смело бой любому и будет прав.

Кто-то из ребят сказал, что Алена только что из Воронежа, вчера или позавчера вернулась. Уже работает в бухгалтерии завода. Хотя Степан в то время не работал в мастерской, но бывал на заводе почти ежедневно и его считали своим. Весь следующий день он отирался там. Подруг у Алены еще не было, вышла в шесть она одна. Степан спросил, не рано ли она покинула контору.

— Для меня лишь бы не поздно, — ответила она. Чумаковская улица около кирпичного завода. Степан спросил, дома ли сейчас, в эти дни, Семен Михалыч Боровой, который живет на ее, Чумаковской, улице и работает мастером на кирпичном заводе. Не в отъезде он?

— Вчера я видела его, — ответила она.

И они пошли рядом. По ее голосу он понял, что она знает его. Он проводил ее. На следующий день опять нужда вела его на завод. И так началось. Он никогда и никого в городе не боялся. Но тут вдруг стал избегать встреч с ее отцом. Элеватор еще не был построен, отец ее, высокий, степенный, заведовал складами «Заготзерно». Прежде Степан просто не обращал на него внимания, а тут страх не страх, боязнь не боязнь, а какое-то незнакомое чувство заставляло Степана избегать встреч с Дмитрием Николаевичем. Да и отношение его к другим людям переменилось.

Каждое лето в город съезжаются студенты, инженеры, врачи — бывшие выпускники здешней десятилетки. Среди них есть даже ученые и конструкторы. Степан пожалел тогда впервые, что не закончил десять классов, что он не студент какого-нибудь столичного института. Счастливые соперники стали грезиться ему. И по ночам не она снилась, а снились счастливые соперники. Они толпой окружали его где-то в темном месте, требовали, чтоб он отстал от Алены. Он вступал в неравный бой, соперники наваливались на него. Среди ночи Степан с криком просыпался, размахивая кулаками.

— Что ты, Степан? — спрашивала мать.

— Ничего, — отвечал он, — дрянь какая-то пригрезилась про войну.

Старался припомнить черты лица хоть одного соперника, но не мог. Конечно, в нечистую силу Степан не верил, но мнительность какая-то зародилась в нем. Ведь неспроста же снится такое?..

В субботу он не поехал играть в Новый Оскол.

Председателем спортобщества «Урожай» был тогда Василий Мошкара. Как раз Мошкара провинился в чем-то перед начальством, кажется, пропил общественные деньги. И был в припадке деятельности, чтобы искупить вину. Прибежал к Степану домой с вокзала. Степан ждал этого, перевязал ступню бинтом, лежал на топчане в летнем домике за сараем. Сказал Мошкаре, что разбил ногу трубой в заводской мастерской.

— Покажи рану, может, подлечим как, — пристал Мошкара.

Степан обругал его и выгнал. Взял костыль, огородами ушел к реке. Глубокие места на речке, где можно поплавать, понырять, называются ямами. Их три. Одна яма на месте бывших Шумов, там купаются женщины с детьми, старики. Вторая яма возле моста — здесь с утра до потемок плещутся подростки. Третья яма в километре от города. До войны в том месте даже на лодках боялись плавать. Вода в омутах крутила лодки. Теперь купаются отпускники. Когда они съезжаются, городской пастух за мзду гоняет коров к мосту, чтоб грязная вода от коров в яму не попадала.

Степан приковылял к третьей яме. Здесь играли в волейбол, закусывали. Просто загорали. Беспечные и веселые разговоры, небрежные позы отдыхающих раздражали его. Два бывших его одноклассника, студенты, спросили Степана о чем-то. Он учуял снисходительность в их тоне. Ничего не ответил и пошагал по берегу прочь от города… Алена же держалась с ним, как казалось Степану, гордо и надменно. В сады за реку не соглашалась вечером прогуляться. Предлагал покататься в степи на мотоцикле, она хохотала:

— Да я оглохну от твоего драндулета!

Чуть темнело, уходила домой. Но и не гнала от себя. Иногда, проводив ее до калитки, до рассвета бродил в потемках по Чумаковской, держа под прицелом ее дом: следил, не появится ли у дома какой-нибудь студент. Черт знает что творилось с ним.

Объясниться в любви не мог: она вроде избегала такого разговора. Только начнет он: «Слушай, Алена…» — она торопливо прощалась, убегала домой.

И лишь в конце августа, когда в птицесовхозовском саду начали убирать яблоки и горожанки работали на уборке, Алена сдалась.

Мать свою и тетку Васильевну Степан отвозил в сады на мотоцикле. А сам то помогал им, то шатался по саду. Уходил к развалившейся водяной мельнице, где стоял шалаш объездчика. Выпивал с ним. В тот день Аленкина мать в саду не работала. Аленка пришла с меньшей сестрой, еще девчонкой. В обед женщины уселись под яблонями, другие пошли к реке. Аленка почему-то отстала от них, вроде искала что-то на дороге. Степан подъехал на мотоцикле.

— Давай пообедать свезу домой, — предложил он. Она вдруг молча села.

— Только поскорей, — сказала тихо.

Он быстро оглянулся по сторонам. Ремни на люльке были им давно пристроены.

— Безопасность, для безопасности, — бормотал он, притягивая ее ремнями. — Положено так.

— Да полегче. Больно, Степан.

— Ничего.

Колымага взревела. Прямо через речку он увез Алену в степь. Двое суток их не было дома. После свадьбы Степан вспомнил о практике. Нагрузил люльку запасами к свадебному столу, уехал в колхоз. Через три дня привез отчет, характеристику. Но техникум он так и не закончил. Зиму он ходил на занятия. В мае, когда начались экзамены, Мошкара должен был везти команду в Курск. Убедил Степана, что экзамены — чепуха. Он поговорит с преподавателями, с самим директором. Оценки Степану поставят. И Степан поехал играть. Они проиграли, пропустив один мяч в ворота. Мошкара считал, что повинен в этом судья, назначивший штрафной в пользу противника. Он заманил судью в раздевалку, избил там. Свидетелей не было, до суда дело не дошло. Но с работы Мошкару сняли. Он уехал куда-то под Воронеж. Похлопотать в техникуме, чтоб проставили оценки, было некому. Степан возмущался среди товарищей по команде, но не очень: экзамены перенесли на осень. А осенью родился первый мальчишка у Степана. К этому времени он опять работал в мастерской отца. Сам себе Степан сказал, что с экзаменами успеется, сдаст их весной. И перестал ходить в техникум. Если б отец настаивал на учебе, возможно, Степан сдал бы экзамены. Но как раз тогда Авдеич начал громко и всячески поносить инженеров — людей с образованием. Слава Авдеича в городе пошла на убыль. В торге появился свой электрик. На завод приехали механики с дипломами. Круг деятельности Авдеича замкнулся на мастерской, его даже на совещания к главному инженеру перестали приглашать. Верными ему и приветливыми остались только владельцы огородов, садов. Возвращался он, бывало, вечером под хмельком от кого-нибудь из них, замечал на главной улице знакомых, раскланивался. Его останавливали. Он вдруг средь разговора оборачивался к родному заводу, вытягивал руку и декламировал:

Посмотрите, например, —

Я — хороший инженер;

Ручки чистенькие,

Брючки гладенькие!

Все за столиком сижу

И в бумажки я гляжу.

Но вам тайну открываю:

В них я ничего не понимаю!

И Авдеич хохотал, разводя руками.

7

Через год Алена Черных родила второго мальчику Страсть к жене со временем не увядала в Степане, без нее он скучал ужасно. От командировок отказывался с боем. А если ездил в Новый Оскол, в Волоконовку, старался за день управиться. Если что-то задерживало работу, ругался с начальниками. Вначале товарищи удивлялись его ретивости, сердились. Потом привыкли. Главный инженер, технолог стали его очень уважать. Поговаривали — когда Авдеич уйдет на пенсию, Степан возьмет мастерскую в свои руки.

Алену на работе тоже уважали, и все называли ее Еленой Дмитриевной. Она и хозяйкой оказалась хорошей. Добилась, что всем служащим, кто держит хозяйство, стали привозить на дом сыворотку с молокозавода. Даже барду начали возить в цистернах со спиртзавода. Авдеич выписывал на заводе жмых абы какой, ей давали — самый лучший. После работы Степан сразу спешил домой. Голубятня в ту пору стояла у них еще посреди двора на четырех толстых столбах. Он кормил голубей, чистил голубятню. Управлялся в хозяйстве и ждал жену, которая приходила на час позже. Если она даже минут на двадцать задерживалась, Степан очень беспокоился и отправлялся ее встречать. Хотя от завода до их дома метров пятьсот.

Правда, старики Мильковские и Черных как-то не ладили между собой. Скандалов не было, но в гости друг к другу не любили ходить.

Злые языки говорили, что Дмитрий Николаевич Черных, отец Алены, думал, что у Авдеича много денег на книжке. Купят молодым машину. Но Авдеич и сберкнижки-то не имел. Поздними вечерами, вернувшись от заказчиков, Авдеич усаживался под голубятней. Прежде чем закурить, доставал из карманов смятые грязные деньги. Не считая, засовывал их в нагрудный карман. И они там всегда у него лежали. Только зарплату он отдавал жене, весь побочный заработок, а он был приличный, расходился по мелочам. И вот за это, говорили, Черных на Авдеича осерчал. И Степана стал тесть недолюбливать. Но бог с ним. Молодые хорошо жили, и многие им завидовали.

8

На сестренку жены Валентину Степан долгое время не обращал внимания. Валентина часто бывала у них и на ночь оставалась иногда. Если Степан работал в домашней мастерской, а Валентина вертелась тут же, он шлепал ее, чтоб не мешала, как шлепал и своих ребят. В десятом классе Валентина превратилась в красавицу, синеглазую и темноволосую. А Степан все шлепал ее при случае. На голубятню ее не пускал, как и своих ребятишек. Для острастки снимал широкий ремень и кричал грозно:

— Валюшка, тебя прежде них выпорю!

Училась Валентина средне. Была резва, общительна в школе и на улице. В школе участвовала во всех диспутах. Ребята часто держали ее сторону. Но о чем бы ни спорили, как бы Валентина ни горячилась, она успевала незаметно, в самую горячую минуту спора, заглянуть в зеркальце, которое носила под рукавом, в карманчике или за пазухой. В десятом классе она заявила, что поступит в авиационный институт. Разбила в пух и прах доводы тех подруг, которые говорили, что авиация не женское дело, и ратовали за медицинский и педагогический.

Учителя любовались ею. Многие одноклассники и младшеклассники были влюблены в нее.

А Степан заметил ее красоту женскую только после выпускного вечера в десятилетке. Придя с работы, он мылся вечером во дворе под душем, устроенном рядом с голубятней. Валентина прибежала во двор, юркнула в погреб, попила там холодного молока. Улыбаясь смотрела куда-то поверх голубятни. Степан вышел из душевой, утираясь полотенцем. Присмотрелся к ней. Была она в платье из желтого крепдешина в синих больших цветах. Черные волосы шапкой покрывали голову. Он пригляделся к ее огромным синим глазам, отметил румянец на смуглых щеках. Покачал головой и сказал засмеявшись:

— Ну, Валька, ты не девка, а настоящие анютины глазки!

Она тоже засмеялась, показала ему язык и убежала со двора. Тогда же прошел слух, что в городе появился новый начальник милиции, звать его Пушковым Александром Ивановичем. Он молод, ему еще нет и тридцати. Он был на выпускном вечере в десятилетке. Сидел за столом с учителями. Два раза станцевал с Валентиной Черных. После вечера проводил ее вместе с ребятами домой.

А недели через две Валентина заявила дома: ни в какой институт она не поедет, будет учиться в своем техникуме. Среди товарищей случился диспут, Валентина умно и бойко доказала, что сейчас стране нужны специалисты сельского хозяйства. Читала выдержки из газет, которые вдруг оказались в ее сумочке. Подруг она не убедила, но два одноклассника, Володька Гридасов и Юра Шумаков, оба влюбленные в нее еще с девятого класса, поддержали Валентину. Тоже говорили, что эгоистами быть нельзя. Мало ли что нам хочется учиться в авиационном, с жаром доказывали они. В авиационный все хотят поступить. А нужно подчинять свои желания общенародным. И в тот же день они и Валентина отнесли документы в техникум.

9

Любовные дела — темные дела. Первой сообщила о своей любви Валентина сестре.

— Он на Печорина похож, Аленушка, — говорила она, когда призналась, что Пушков предлагает ей выйти за него, и сестры закрылись в спальне Мильковских.

— Слушай, давно вы встречаетесь? — спрашивала Алена.

— С выпускного вечера. Только днем. На третьей яме. Он каждый день приходит туда. — И Валентина расплакалась.

— Да очень нравится он тебе?

— Ах, Алька, милая моя, так нравится, но я боюсь его! Понимаешь? — говорила Валентина, всхлипывая. — Какой он умный, Аленушка! Я даже боюсь на него смотреть… Он медицинский институт закончил, работал врачом, а теперь в милицию пошел, представляешь?

Старшая сестра успокоила младшую. Сказала — раз уж боится его, то это для начала и хорошо. Боязнь скоро пройдет, ничего страшного в нем нет. Так со всеми бывает. Но со слов сестры Алена толком не поняла, кто же такой этот Пушков. Сказала ей, чтоб она подождала с окончательным ответом недельку-другую.

— Ты не реви, дура, — сказала Алена, — может, тут твое счастье…

Сарафанное радио всегда действовало в городе безотказно. Теперь же, когда из конторы можно позвонить в Курск, Воронеж и даже в Москву, навести справки о Пушкове не составило особенного труда. Стало известно: родители Пушкова живут в Курске, отец работает директором завода, мать — врач. Сам Пушков тоже закончил медицинский институт. Проработал в больнице два года, но потом жулики в поезде убили его младшего брата, когда тот ехал на каникулы из Москвы домой. Убийство так подействовало на старшего брата, что он пошел служить в милицию. Шесть месяцев учился на милицейских курсах. В этот город сам напросился. Потому что здесь хоть маленькая железнодорожная станция, но узловая. Он мечтает изучить район, а потом его переведут в область. И будет он командовать линейной милицией нескольких железнодорожных веток.

В августе праздновали свадьбу. Степан был на свадьбе тамадой. Справляли свадьбу на Чумаковской в доме Черных. Почти вся улица три дня гуляла, хотя молодые на второй же день уехали в область к родителям Пушкова. От них съездили в Ленинград и Ригу, где жили и работали товарищи Пушкова по институту. Молодым дали просторную квартиру в старом доме рядом с техникумом.

В здании техникума до революции было дворянское собрание, а в соседнем доме — гостиница. Ее потом перестроили под жилой дом.

Из Риги пришли Пушковым четыре контейнера с мебелью и со всякой одеждой. Валентина была вся в домашних хлопотах. Помогала ей Елена. То и дело они призывали Степана передвигать мебель, потому что Пушкову было некогда. Часто среди ночи или под утро за ним приходила машина, и он уезжал к месту какого-нибудь происшествия.

Валентина благоговела перед мужем. Даже сестре не признавалась, что обращается до сих пор к нему на «вы». В минуты любви, обнимая мужа, она шептала: «Вы славный мой, вы хороший мой…»

Пушков смеялся, просил говорить ему «ты». Про себя она твердила: «ты, ты, ты», а вслух произносила: «вы!», и оба смеялись.

В совершенной темноте Пушков не мог спать. Он говорил, такое произошло с ним после убийства брата. И по ночам спальню их освещало мягким светом голубенькое бра. Когда муж засыпал, Валентина тихонько приподнималась, подолгу любовалась им. И то, что он похож на Печорина, в которого она была давно влюблена, не выходило у нее из головы.

В ту пору мода на короткие юбки и платья только-только просачивалась в район. Валентина первая поразила и восхитила город. Как раз стояла золотая осень. Сады и огороды убрали. День был солнечный. Часов в шесть, когда улицы города особенно оживлены, Валентина прошлась, заглядывая в магазины, в вязаном платье в обтяжку и очень коротеньком, в туфлях на высоких каблучках. На левом плече висела сумочка, в руке был складной зонтик.

И старые и молодые оглядывались на нее. И какая-то женщина повторила слова Степана, проводив взглядом Валентину:

— Господи, настоящие анютины глазки!

Потом Валентина появилась в городе в брючном костюме кремового цвета. Только вместо пиджака на ней было нечто похожее на мужскую жилетку, поясок голой спины и пупок были видны. Но так она была хороша, что даже завистницы с восхищением смотрели на нее. На мальчишек она тоже произвела впечатление своей внешностью. И они долго не давали ей покоя, кричали, кривляясь, вслед:

Жених и невеста

Облопались теста!

Тесто засохло,

Невеста сдохла!

10

Отправляясь на занятия в техникум, Валентина одевалась скромнее. Первый месяц она аккуратно посещала занятия, но потом погода испортилась, начались дожди с холодными ветрами. Валентина стала пропускать вначале лекции, потом и практические занятия. Позже вошло в привычку: когда муж чуть свет уезжал из дому, она ложилась в постель, спала часик-полтора. Потом подолгу сидела перед зеркалом. Читала в постели какую-нибудь книгу. Звонила на работу сестре, справлялась, как у нее дела. Опять читала, и время летело незаметно. От мужа тщательно скрывала, что пропускает занятия. Старосте группы говорила, что болела голова. Или:

— Ах, Леша, опять суматоха ночью была: представляешь, часов в пять примчались к Александру Ивановичу на машине, — он же и дома принимает своих работников, — что-то случилось на станции. Ты не слышал?.. Представляешь? С ума можно сойти!

Староста верил ей, не помечал в журнале пропуски. Влюбленные в нее Володька Гридасов и Шумаков Юра дулись. Шумаков не выдержал. В декабре забрал документы, уехал в Воронеж учиться. Гридасов остался. Долговязый и видом угрюмый, Гридасов учился хорошо. Он вычертил все чертежи за нее за первый семестр. Валентина только расписалась на них и сдала. Такие ухаживания она принимала с благосклонностью. Но перед Новым годом получила вдруг по почте письмо от Гридасова. Володька просил свидания с ней. Назначил место и время. Пушков накануне уехал, Володька просил, чтоб она пришла в полночь к мосту. Она испугалась, порвала письмо. Сожгла клочки в печке, оделась и побежала в техникум. Между лекциями увела Володьку в спортзал, набросилась на него:

— Как тебе не стыдно?! — кричала она. — Как ты смеешь мне писать домой такие письма? Ты что выдумал? Ты понимаешь, что это бесстыдство с твоей стороны? — Она долго кричала. Побледневший Володька спокойно слушал. И вдруг со злобой произнес:

— Ну, мы же целовались с тобой, когда к выпускным готовились? Что ты тогда говорила мне? — Он усмехнулся.

Она покраснела от негодования. Да, целовались, но уж она давно забыла об этом!

— Слушай, Гридасов, — с ненавистью прошептала Валентина, — я тебя видеть не желаю, понимаешь? Ты противен мне, чтоб не смел больше и садиться рядом со мной!

В ответ он ухмыльнулся. Ей захотелось его ударить по щеке, но она только топнула ногой и убежала.

Через неделю он передал ей в коридоре толстую общую тетрадь. Все листки были исписаны стихами. Стихи посвящены ей. Читать было приятно, она даже показала их сестре. И сказала торжествуя:

— Представляешь, с девятого класса так любит меня!

— Давай их бросим в печку, дура, — сказала Алена, — это тот, который с сумкой на боку ходит?

— Да.

— Вот дурень. А ты не давай ему повадки. А то дойдет до Пушкова, а знаешь, мужики не любят подобного.

— Да как же их можно сравнивать, Аленка? — сказала Валентина.

— В том-то и дело. Гони его от себя, Валька. Сразу отрежь. Но главное, чтоб Пушков ничего не узнал, понимаешь? Он хоть и с образованием, а ежели, Валька, заронишь сомнение какое в его сердце — плохо будет. Гляди.

Но отрезать Гридасова оказалось невозможно. Гридасов ошалел. Вдруг она получила по почте письмо. В нем он перечислил, в каком месте и что они делали во время выпускных экзаменов, что она говорила ему. В конце письма он писал, что если она встретится с ним, то он уедет учиться в другой город. Ежели нет, то он сообщит мужу, где они встречались неделю назад.

Прочитав, Валентина обмерла. Где они встречались? Только в техникуме. В библиотеке она видела его. Несколько раз он подходил к ней на улице. Но на что он намекает? Господи! Да зачем же она целовалась с ним когда-то! Ну, он нравился немножко. Что же делать? Возможно, другая на ее месте рассказала бы все мужу. Александр Иванович только посмеялся бы и сказал:

— Покажи-ка мне его, я ему уши надеру при случае.

Но Валентина не могла так поступить. Даже то, что она пропускает занятия, тщательно от него скрывала. Он ей казался идеальным человеком, который изумится, обидится, когда узнает о Гридасове. Александр Иванович иногда заставал ее дома заплаканной. Спрашивал, что с ней случилось. Она неестественно оживлялась, ласкалась к нему. Говорила, что у нее болит голова, опять тошнило. Или что она боится, как бы с ним чего не случилось, когда он уезжает куда-нибудь. Лгать было легче. Он целовал ее руки, шею, волосы, а она тарахтела о том, как трудно учиться! Одно черчение замучить может. А химия? Шесть часов в неделю этой химии. И говорят, еще прибавят лабораторных занятий… Александр Иванович не мог понять, что происходит с женой. Откуда эта нервность? Может, пока оставить ей учебу?.. В глазах постоянно какое-то напряжение, руки не знает куда деть. Газету возьмет, потеребит и бросит. Убежит на кухню, гремит посудой, переставляя ее с места на место. И вид такой, будто она что-то должна сделать, но забыла.

В городе жив до сих пор восьмидесятилетний врач Корецкий. До сих пор он на ставке, хотя летом редко бывает в больнице. Живет он в домике рядом. Молодые врачи ходят к нему на консультацию домой. Однажды Александр Иванович привел Корецкого к себе. Пили чай. Корецкий выпил даже две рюмки водки. Когда Александр Иванович провожал Корецкого, тот остановился возле горсовета и сказал:

— Итак, дорогой мой коллега и блюститель порядка, вот что я скажу вам: Валентина Дмитриевна здорова совершенно. Я повидал за свою жизнь многих женщин. Скажу вам: плохо, когда жена не любит мужа, но когда она сильно любит — это тоже болезнь. Ха-ха! Вам не беспокоиться надо, а радоваться. Но погодите, родится ребенок, и болезнь такая пойдет на спад! Ха-ха! Будьте с ней поласковей — вот мой вам совет…

Как быть с женой еще ласковей, Александр Иванович не знал. Но чаще стал беседовать с ней о том, как они переберутся в Курск и будут там жить. Эти разговоры ей очень нравились. И они вроде бы успокаивали Валентину.

Однажды ей пришла в голову простая мысль: можно сказать этому противному Гридасову, что она согласна встретиться с ним, но только не сейчас. Сейчас никак нельзя. А летом они встретятся. Она так и сделала. Она училась на агронома, он хотел стать механизатором. Лекции по химии, почвоведению были общими. Однажды на лекции он сел рядом с ней, и Валентина ему сказала. Он с удивлением посмотрел на нее, покраснел, закашлялся и тут же написал на клочке бумаги: «Дай бланк твоего задания по механике, а то ведь срок сдачи у тебя давно прошел». Она дала ему, и Гридасов начал опять выполнять ее задания.

По вечерам, когда муж был в отъезде, Валентина стала чаще бывать у Мильковских. И Алена чаще проводила вечера у сестры. Тогда же Алена заговорила о том, что русскую печь можно бы разобрать, на месте поставить голландку. А для скотины зимой месиво и пойло можно готовить на плите в кухне, которая должна быть отгорожена от других комнат.

Авдеич и Пелагея не понимали, зачем нужно подобное преобразование. Степан был не против. Старики не очень упорствовали, и весной Алена наняла каменщиков. Печь разобрали, выложили голландку. Облицевали ее кафельными плитами. В доме стало просторней, светлее. Появилась новая перегородка с дверью. Перегородку с обеих сторон покрыли коврами. Тогда же Алена раздобыла в торге ковер, какого, как она говорила, ни у кого в городе не было. Соседи, товарищи Авдеича и Пелагеи дальше кухни в дом не ступали. Авдеич по вечерам стал чаще задерживаться у своих клиентов. Пелагея чаще навещать Васильевну. Обе дочки Васильевны учились в Курске, там повыходили замуж и жили давно своими семьями. И Пелагея стала изредка даже ночевать у сестры.

Если б Степан задумался над тем, кто первый подал мысль, что его семейству со временем надо будет переехать в Курск, он бы не ответил на такой вопрос. Казалось, мысль эта возникла сама собой одновременно и в его мозгу и в голове жены. Друзья как-то незаметно перестали бывать у Степана в гостях, и он не тяготился этим. И то, что он должен переменить профессию, поступить на работу в милицию, тоже вроде само собой решилось. Алена стала с ним еще ласковее.

— Год проработаешь, Миля, простым милиционером, — говорила она ночью, ласкаясь к мужу, — потом Александр Иванович своей властью назначит тебя сержантом. Он имеет на это право. Характеристика из армии у тебя отличная. Год поучишься на курсах. И станешь офицером. Представляешь, Степанушка?

И они мечтали, как следом за Пушковыми переедут в Курск. У родителей Александра Ивановича где-то под Москвой большая дача. И они себе построят дачу. Сами будут жить в городе — квартиру им, конечно, дадут, а на даче будут держать хозяйство.

— Колька и Мишка подрастут, там же и в институт поступят, — мечтала Алена, — и никуда из дому им уезжать не надо будет, верно?

— Верно.

— Но ты, Степанушка, должен немножко измениться, — говорила жена.

— Как же это?

— Ты должен степенней стать. Гонять голубей не нужно. Ну скажи, какой ты милиционер, когда машешь пугалом и свистишь? Тебя уважать не будут! Кто из начальников в городе пугает голубей и свистит? Никто. Вот ты о чем подумай, Степа. И еще вот что: гони прочь от двора мальчишек. Не водись с ними. Это неприлично.

Издавна поставляют голубятникам коноплю и просо мальчишки. Где-то в деревнях добывают, перепродают. Мерой у них служат картузы.

— А где мне коноплю брать тогда? — спрашивал Степан.

— Я достану. Я буду доставать тебе сама и коноплю и просо…

И после этого Алена стала прогонять со двора мальчишек.

— Миля! — звали они в субботу или в воскресенье Степана из-за калитки, держа зерно за пазухами.

Алена брала палку, спешила к воротам.

— Геть отсюда, шантрапа босоногая! — кричала она. — И чтоб не смели здесь появляться!

Мальчишки с удивлением разбегались. Заводской шофер Петька привез во двор Мильковских полмешка конопли с просом. Но семя оказалось прогорклым, а голуби у Степана летные, их, как и спортсменов, абы чем кормить нельзя. Будешь так кормить летного голубя, у него зоб отяжелеет. Выносливость пропадет. Степан встретил мальчишек на базаре, шепнул, чтоб через огороды в летний домик конопляное семя приносили.

11

В конце июня отвез Степан Валентину на своей колымаге в колхоз практику проходить. В тот самый колхоз, в котором ему когда-то характеристику написали. Начальство в колхозе было уже другое, но бухгалтер остался прежний.

Ехала Валентина с тревогой. Молчала, кусала губы, все озиралась, будто бандиты какие могли налететь из оврагов. Степан подбадривал ее. Она говорила, вся группа их будет проходить практику в одном колхозе. Но возле правления встретил ее один Володька Гридасов. Степан хотел поселить ее у бухгалтера. Гридасов сказал, что группа их уже устроилась в пустой школе в деревеньке Хеньковской.

— На мотоцикле туда не проехать, — сказал Гридасов Степану, беря рюкзак и корзину Валентины. — Пруд там разлился. Плотинку прорвало… Все залило. Не проехать…

Валентина молчала.

— Ну, приехали, что ли? — сказал ей Степан.

Она молчала, кусала губы.

— Да ты чегой-то, — утешал ее Степан весело, — не на северный полюс заехала! Ты это самое, что надо будет, позвони из правления Алене на завод. Я мигом подскачу на своей тигре!

Она кивала.

— Пошли. Ребята заждались, — сказал Гридасов и пошагал через ржаное поле.

Степан развернул колымагу, махнул Валентине рукой. Она помахала, медленно пошла за Гридасовым. Вскоре оба исчезли за холмом.

Вернулась Валентина домой во второй половине августа. Совсем черная от загара. Не понять было, то ли она поправилась, то ли просто крепче стала от деревенской пищи. Мужа предупредила по телефону, когда приедет. Он приготовил ужин. Она нашла, что в квартире беспорядок. Прежде всего и навела порядок, рассказывая оживленно, как они группой посадили в калошу председателя колхоза. Тот велел вспахать Захаровский клин, который сто лет не пахали — только сено косили на нем. И вот они, студенты, обследовали весь этот клин, и что же? Гумус на нем всего в два-три сантиметра!

— Представляешь, Саша? За миллионы лет природа накопила на меловом плато два-три сантиметра почвы — и вдруг вспахать ее! Гридасов у нас есть такой, я покажу его тебе, — говорила она. — Смешной такой, но настырный. Я училась с ним. Представляешь, вроде гадкого утенка в классе был, а тут выдвинули мы его лидером. Собрал он собрание. И знаешь, доказали, что клин пахать нельзя! И председатель Сивушкин отменил распоряжение свое!

Пушков любовался ею, думал о том, как труд хорошо подействовал на жену.

— Ты моя славная, — говорил он, лаская ее, — ты у меня совсем цыганочкой стала…

Ночью она даже поплакала. Сквозь сон он спрашивал, что с ней. Она говорила, что соскучилась, боялась за него.

На другой день было воскресенье. Муж опять куда-то уехал. Принарядившись в брючки и в короткую жилетку, Валентина отправилась к Мильковским. Пелагея и Алена возились на кухне, Авдеич с утра пораньше ушел к заказчикам. Степан возился в сарайной мастерской, вытачивал что-то, зажатое в тисках. Бездумно напевал куплеты. Считаются они неприличными, но знают их испокон веков на Пархомовской и старые и малые.

Сербиянка Аза

Дала мне два раза,

Дала мне два раза

Себя поцеловать,

А девочка Мила

Ване говорила:

Сегодня нельзя…

— Степан! — оборвал куплет голос Валентины. Она и Алена стояли в дверях.

— Сколько раз тебе говорить? — Алена топнула ногой. — Не смей твердить эту похабщину!

Степан положил рашпиль на верстак, с удивлением уставился на женщин. Расхохотался, обхватил их, повертел, целуя.

— Ну, Валентина, — сказал он весело, — ты уже не анютины глазки, а настоящая артистка! — и шлепнул ее по тугой ягодице.

— Перестань! — взвизгнула Валентина. — Прекрати хамские замашки, Степан! Пойми, ты готовишься к другой жизни, — как ты не можешь понять? Ты следить должен за собой. Сколько тебе говорить об этом? И забудь про эти уличные прибаутки!

— Уже давно я не слышала, — говорила Алена, — но как забудется, займется своими железяками, так прет из него! Пошли в дом, — позвала она Степана.

Усмехаясь виновато, он вымыл руки. Женщины усадили его в горнице за стол. Под диктовку Валентины Степан и написал тогда первое свое заявление на имя Пушкова. Степан просил принять его на работу в милицию.

12

В январе Степан уже работал в милиции. В его участок попали главная улица, Техникумовская и родная его Пархомовская. С детства у Степана было прозвище Миля-бей. Мальчишкой, перед тем как схватиться в драке с каким-нибудь очередным противником, он кричал сам себе: «Миля-бей!» — и бросался в битву. Прозвище прилипло к нему. Многие и старые люди называли его Милей. Теперь стали называть Степаном Ивановичем. Раскланивались с ним, он вежливо, с достоинством отвечал им. Первое время, выходя из дому на дежурство, то и дело надувал щеки, морщил лоб. Глядел направо, налево. Стоял так некоторое время и потом отправлялся.

Полученная Степаном форма: полушубок, шапка и сапоги не понравились ни Алене, ни Валентине. Форму сшили лучшие мастера промкомбината, женщины водили Степана на примерку. Летнюю форму тоже сшили. А полученная форма висела в гардеробе на тот случай, когда придется ехать куда-нибудь ловить жуликов.

Через заводоуправление Алена добилась, что у них дома поставили телефон. Соседи решили, что телефон провели к Мильковским из-за Степана. И никто не завидовал.

Зимой, когда огороды, садики завалены снегом, у Авдеича работы не было. Но он продолжал бывать у своих клиентов. Нахальным он никогда не был, сам в гости не навязывался. По традиции в субботу и воскресенье он после завтрака собирался на базар, куда сходились его приятели — кролиководы и голубятники. До войны в городе были и птицеловы и птичий базар, или птичий пятачок. За местными чижами, щеглами приезжали охотники даже из Воронежа и Курска. Теперь только мальчишки держат снегирей, синичек, а настоящих певчих птиц нет. Голуби хорошие сохранились. Но настоящих голубятников осталось только трое: дядя Филя, старик — он живет возле кирпичного завода, — парикмахер Пархомов — дом его стоит на углу возле базара, — и Мильковские. Есть еще охотники до голубей, только у них никогда не было настоящих голубятен. Держат птиц на чердаках.

И дед, и прадед, и прапрадед Мильковских водили голубей. Глухие предания говорят, что во времена Ивана Грозного голуби носили почту по Турецкому валу на сторожевые посты. Но когда начали разводить летных голубей, никто не знает. Дядя Филя хвастал, что дед и прадед его уже «пугали» голубей. Со временем здесь вывели породу летных белохвостых, черных, сизых, красных. Есть чистобелохвостые, без единого черного пера в хвосте. Если несколько черных перьев в хвосте, голубей называют: одноперый, двухперый, трехперый. Когда по краям хвоста два пера, говорят: два на два, по одному — один на один, два и три — два на три. В летнюю пору «пугают» голубей на зорьке. И долго ходят стаи в небе. Некоторые подымаются «в кулачок», «в точку». Есть такие, которые «скрываются», то есть простым глазом их не увидишь. И ходят, невидимые, до потемок. Тогда голубятник ставит на крышу фонари. К дому его сбредаются другие охотники. Все то и дело смотрят на часы. Спорят, заключают пари.

Во время войны породу летную сохранили дядя Филя и мать парикмахера Пархомова. Пархомов был женат. Когда брали его на войну, с матерью и женой простился сухо, а в голубятне плакал. Матери наказал, чтобы она пуще всего следила за голубями. И в письмах с фронта прежде всего спрашивал о голубях своих.

Когда пришли немцы, они через полицейских объявили, чтоб всех голубей уничтожили. Дядя Филя, тогда уже старик, увез своих в деревню, а мать парикмахера спрятала три пары самых любимых сыном голубей в кроличью клетку в сарае. Завалила их сеном. Тем и сберегла. А когда сын вернулся без правой ноги, прежде всего спросил, где голуби. Перецеловал их. Потом уж поинтересовался, где жена и дочка.

Авдеич сохранил тогда две пары под печкой.

13

На базаре Авдеич беседовал с приятелями часа два-три. Раскланивался со своими заказчиками. Ему то и дело говорили:

— Ты ж, Авдеич, заходи, за нами должок!

— Зайду, загляну, Никифоровна, — с важностью отвечал он.

Если приятелям случалась охота посидеть в чайной за переездом или в столовой при базаре, а денег у Авдеича с собой не оказывалось, он говорил:

— Ты, Никифоровна, дай-ка мне сегодня пятерочку. Мы тут с товарищами надумали одно предприятие!

И к вечеру Авдеич возвращался домой, как говорили, тепленьким. Или его приводили. Пелагея укладывала мужа, стягивала с него сапоги или валенки. Однажды весной, когда снег уже стаял, но лужи еще стояли, вернулся Авдеич домой поздно вечером весь мокрый. Пелагея ахнула, раздела его, натерла ноги и грудь мужа водкой, покрыла сверху тулупом. Но на этот раз простуда взяла свое. Утром он не мог встать, у него поднялась температура. Приходил участковый врач. Потом Степан несколько раз привозил на милицейской машине самого Корецкого. Но врачи не помогли, и в мае месяце Авдеич скончался.

Провожал Авдеича в последний путь почти весь город. На поминках были Пушков и отец Алены, Дмитрий Николаевич. За столом Дмитрий Николаевич сидел рядом с Пушковым. Вместе они и ушли, Степан проводил их до сквера. Прощаясь, Черных сказал Степану:

— Хороший был человек твой батька. Специалист большой руки. Настоящий мастер. Но не следил за собой. Ты, Степан, будь степенней. У тебя стезя государственная. Уважение к себе соблюдай со всей строгостью. К тому же родня у тебя теперь иная, и жизнь твоя должна согласовываться полностью с требованиями новых норм морали и быта.

У Степана шумело в голове от выпитого на поминках. На душе было тяжело. Он уловил из слов тестя, что тот прочел ему какое-то наставление. Ругнул его про себя и отправился домой. В горнице гудели гости. Степану так было тоскливо, что никого видеть не хотелось. Он закрылся в комнате стариков и уснул на отцовской кровати.

После смерти мужа Пелагея еще чаще стала уходить к сестре своей Васильевне. Чуть свет она доила корову, выгоняла за калитку в стадо. Готовила поесть молодым. Горожане покупали у Мильковских молоко, творог и свежие колобки сливочного масла.

Проводив молодых, ждала, когда проснутся ребята. Их с боем кормила, заперев двери на замок. Знала: вырвутся на улицу, до вечера за стол их не усадить.

Приготовив кабану пойла и месива, прибравшись, уходила к сестре. Она знала, когда Степан вернется с дежурства, и к тому времени возвращалась, чтоб и его покормить.

Иногда и Степан вставал до солнца. Тайком от жены «пугал» голубей. Летные голуби не должны засиживаться. Иначе мах пропадет, разучатся летать. Треугольное решетчатое оконце голубятни, которое захлопывается и открывается с земли при помощи бечевки, называется у голубятников очком. Потихонечку встав с постели, чтоб не разбудить Алену, в одних трусах выходил Степан во двор. Оглядывал небосвод. Уже стояла «в кулачке» стая дяди Фили. Чуть ниже ходила стая парикмахера. Степан мгновенно пересчитывал голубей. Замечал несколько пар «сорок» — белокрылых голубей. Мах крыльев у «сорок» крупный, они даже «в точку» никогда не подымаются. И настоящие охотники относятся к ним с пренебрежением.

Открывал Степан свое очко. И от волнения отворачивался. Уходил в кухню, пил молоко, чай. Или принимался выбрасывать навоз из хлева.

Летный голубь непременно в такое дивное утро выйдет сам из голубятни. Усядется на коньке ее. Будет посматривать в небеса то левым, то правым глазом: нет ли там кобчика, летают ли товарищи? И ему захочется подняться в небеса. Лечь в потоке свежего воздуха, развернув хвост веером. И стоять, стоять на месте, только изредка делая круги, чтоб отдохнули крылья. И будет он в беспокойстве ходить туда и сюда по коньку и смотреть в небо. Тихим гудением или призывно воркуя будет вызывать голубку, товарищей. И они выйдут на крышу и тоже будут смотреть в небо. Но редко, очень редко вожак сам снимется, а за ним и вся стая. Бывает, он и сорвется, покружит над домом. Но стая сидит, и голубка его сидит. Только поглядывает на него. И он возвращается на крышу. Тут нужна почему-то общая команда для всех. И эту команду дает человек. Поднимает шест с темной тряпкой на конце — пугало. Взмахивает им, стая разом срывается… И начинается лет.

Наконец Степан появлялся опять на крыльце или выглядывал из сарая. Не засиделись! Хотят полетать!

Вышел Красный — чистобелохвостый петух, прозванный так за полуметровый размах крыльев. Вышла его сизая голубочка, два на два, прозванная Поясой. По сизым бокам у нее по два темных поперечных пояска. Маленькая, крепкая, с гордо посаженной головкой, на которой чуть заметна лысинка — белое пятнышко, сидевшее чуть набекрень. Пискуны от нее и от Красного ценятся — по пятидесяти рублей за пару. Из Курска, из Воронежа приезжали покупатели к Авдеичу. За одну Поясую предлагали сто рублей, за Красного — полтораста. Авдеич и слышать не хотел о продаже.

За Красным и Поясой выходили еще пары. Дав время всем птицам оглядеться, Степан взмахивал пугалом — стая срывалась. «Ну, миленькие, не посрамите», — шептал он, сдерживаясь, чтоб не свистнуть. Поспешно прятал пугало за сарай. Следил за стаей. Сделав несколько больших кругов, Красный задерживал стаю над своим домом. Все птицы распускали хвосты веером. И у Степана сладко сжималось сердце.

— Бабочки, бабочки, — шептал он.

Казалось, птицы машут крыльями перед собой. Такой мах называется «мах бабочкой». И выше, выше незаметно поднималась стая. Смотрит на них сейчас дядя Филя, смотрит парикмахер. Все смотрели, кто умеет смотреть вверх, в небо. Вот описали голуби круг. Теперь на второй? Нет! Это уже не Красный, а сама Поясая выровняла всю стаю! Ах ты господи! Иногда, заглядевшись, Степан забывал о времени. Душой он летал с птицами.

— Где же ты, Степан? — раздавалось вдруг, Алена появлялась на крыльце. — Ты опять? — Она замечала в небе голубей. — Иди завтракать. Десять минут осталось. Ты опять свистел?

— Не свистел я, — угрюмо отвечал он.

— А кто же свистел? Я слышала.

— Не знаю. Тебе показалось.

— Но пугалом махал?

— Не махал. Отстань.

— Отстать? Ты мне грубишь? Хорошо, я отстану. Но пойми ты: тебе скоро тридцать стукнет, — начинала она укорять. Степан сводил брови, молча жевал. — Ты же не какой-нибудь теперь Ванька, пойми! Тебе же в люди надо выходить. Ну посмотри, Степа, — меняла она тон. Даже слезы выступали у нее. — Голубчик, кто в городе возится с голубями? Никто из приличных людей не гоняет их!

— У Порохова Сергея Ивановича есть голуби.

Порохов работает учителем в десятилетке.

— Но он же не гоняет их пугалом!

— У него «сороки». Вот он и не гоняет. А были бы настоящие голуби, небось бы и на трубу забрался. И хватит об этом, Алена. Не свистел я и пугалом не махал.

Потом вдруг пугало исчезло из-за сарая. Следы в огороде подсказали Степану, что шест утянули мальчишки. Никогда прежде из двора Мильковских ничего не пропадало. Степан попросил своих Кольку и Мишку проследить, у кого из ребят во дворе появится пугало. Колька и Мишка покорно кивнули, переглянулись и убежали по своим делам.

Валентина стала иногда ночевать у Мильковских. Уезжал муж куда с ночевкой, она устраивалась на ночь у сестры. И заявлялась поздно ночью, Степан даже не знал, в каком часу именно. Спать ложился, ее не было, а просыпался — Валентина спала, постелив себе в горнице на ковре.

— Откуда ты взялась, Валюшка? — теребил он ее.

— Не трогай, пусть поспит, — тянула его за руку Алена. — Александр Иванович уехал. Ночью ей страшно стало, прибежала к нам. Пусть спит.

— Беременна, что ли, — смеялся Степан. — Вы в такую пору пугливы. Да по ней незаметно. А пора бы. Чегой-то они, не получается?

— Не болтай. Не скаль зубы.

14

В июне месяце здесь бывают сильные грозы. Даже шаровые молнии часто случаются. Страх к ним у людей живет в крови. Едва запахнет грозой в небе, закрывают двери, форточки, трубы печные. Все уверены: где сквозняк, туда может залететь этот страшный раскаленный шарик, а, попрыгав, и улететь вместе со сквозняком. Или так рвануть громом, что побьет всех. Степан сам видел через окно такой шарик во дворе. Откуда тот взялся, Степан тогда не заметил. Попрыгал шарик по двору, скользнул между столбами голубятни, переметнулся через заборчик в огород и пропал.

С вечера, когда ночью сгорела голубятня, никто грозу не ожидал. Не парило, вечер был тих и обычен. Валентина пришла ночевать к ним. Ночью вдруг Степан вскочил от криков и стука. Стучали в окно соседки, кричали, что у них пожар, горит сарай. Степан кинулся во двор. Лил дождь, голубятня пылала. С криком он бросился к ней. Лестница под ним рухнула, на него посыпались горящие доски. Он сбил пламя с волос, с воплями бегал вокруг голубятни. Собрался народ. Мысль, что какой-то завистник поджег его голубятню, потрясла Степана. Он ворвался в дом, упал на ковер. Обычно чуткая во сне, Алена спала, Валентина тоже.

— Убью! — ревел Степан, ударяя кулаками по ковру. — Убью заразу! Дознаюсь и убью! Не оставлю! Ага! Я знаю, как сделаю: покуда в милиции работаю, непременно вызнаю! Потом уволюсь и сожгу его. Я его весь дом сожгу со всей требухой!

Пелагея стояла в своей комнате на коленях и крестилась. Алена и Валентина вскочили, со страхом в глазах смотрели на бьющегося Степана. Лицо его было в саже, из глаз текли слезы. Он был страшен. Сестры некоторое время с ужасом смотрели друг на друга. Алена первой опомнилась. Выскочила во двор, вскоре вернулась и грозно закричала:

— Ты что с ума сходишь? Кого жечь-убивать собрался? Гроза-то была ночью! А голуби твои целы! Целы голуби, на доме сидят, слышишь? — трясла она мужа за плечи. — На доме голуби сидят!

Степан метнулся во двор. На коньке крыши дома видны были силуэтики птиц с вытянутыми шеями. Соседи подтвердили, что да, была гроза.

Утром Степан не пошел на работу. Позвонил дежурному, сказал, что у него был ночью пожар, а сам он обгорел.

Алена было начала:

— Да где обгорел? Давай обстригу чуть, под фуражкой не видно…

Но он впервые в жизни топнул ногой в ответ на ее слова и так строго крикнул:

— Замолчать! Не понимаешь ничего и не суйся со своим бабьим умом!

Алена прикусила язык, Валентина тут же шмыгнула в дверь. Убежала к себе.

Птиц своих Степан никак не мог оставить на весь день беспризорными. Напуганная с ночи Пелагея даже заулыбалась на кухне, услышав строгий голос Степана. И едва Алена ушла, Пелагея достала из-под кровати бутыль с настойкой, заготовленной еще мужем, нацедила в кружку.

— Степанушка, иди, согрейся, милый, — позвала она, — выпей, сыночек…

Он залпом хватил кружку. И тут же вспомнил, что в овраге за больницей валяется множество пружинных сеток от кроватей, выброшенных когда-то из больницы. Огородами он поспешил туда. Сетки были стальные и двойные. Обрамлены железными рамами. Это было то, что надо.

До обеда Степан натаскал четырнадцать штук. К вечеру на чердаке была готова голубятня. Дубовые стойки он прихватил к балкам болтами. Сетки стальные прикрепил тоже болтами. На дверь повесил старинный огромный замок с секретом: на замке девять колец с буквами. Из них надо составить слово «инкогнито», тогда замок открывается.

Из слухового окна сделал очко. У стенок новой голубятни Степан устроил полочки для птиц. Проложил переходы от полок к очку дощатые. Сделал новую кормушку, судок для воды. Насыпал конопли в кормушку, в поилку налил воды и добавил молока. Красный ему в руки давно уж давался. Степан поймал его на крыше, отнес в голубятню.

— Теперь здесь наш дом, — говорил Степан, поглаживая голову и спину голубя, а тот гордо и строго откидывал ее то и дело назад. Клевал Степана в руку сердясь. — Ничего, ничего, Красненький. Погорельцы мы, поживем пока здесь. А там и новый дом выстроим. Позови-ка свою Поясую, — сказал он и выпустил птицу.

Очко было закрыто. Степан спустился вниз, закурил и стал ждать. Он видел с земли, как голубь походил возле решетки. Затем слетел на полку. Без своей голубки Красный всегда скучал. И вскоре Степан услышал, как Красный начал звать Поясую.

— У-y, у-у, у-у! — гудел Красный. Потом он ворковал сердясь и снова гудел. Наконец Поясая не выдержала, цокая лапками по крыше, направилась к очку. Но Степан все не тянул за веревочку и не открывал его. До тех пор, покуда Поясая не стала метаться туда-сюда у решетки. Тогда Степан открыл очко, и голубка впорхнула в новый дом. Но остальные птицы не признавали незнакомый им дом. И Степан остался этим доволен. Ночью он переловил их сачком и вселил.

15

Ребята и мать уже спали. В очень хорошем настроении Степан прошел в спальню. Жена лежала лицом к стене. Простыня прикрывала ее до плеч. Сколько уж они прожили, а Степан не мог равнодушно смотреть на широкие и красивые плечи жены. Он быстро разделся, выключил свет, лег. Но едва дотронулся до плеча, оно дернулось, задрожало, и Степан услышал всхлипывания. Его гордая, красивая Алена, Елена Дмитриевна, — плакала!

— Что с тобой, Алька? — удивился он.

Она зарыдала громко.

— Да что случилось?

Она зарыдала еще громче.

— Да скажи мне, в чем дело! — Он взял было ее за плечо, но она не далась. Села резко и заголосила:

— Что, что! — стонала она, захлебываясь слезами. — Я все для дома, для тебя, для детей! Я души в вас не чаю, а ты что со мной делаешь?! За что ты так обращаешься со мной? Что я плохого тебе сделала? За что? — И Алена заревела громко.

Степан перепугался. С трудом повернул жену к себе лицом.

— Да чем я тебя обидел? Когда? Где?

— Чем? Ты еще спрашиваешь. Он еще спрашивает! Как ты затопал сегодня на меня, каким ты голосом закричал? За что ты ненавидишь меня? За что?

— Я ненавижу?

Он вспомнил, что да, прикрикнул на нее, когда она говорила, чтоб он шел на работу. Но неужели он грубо кричал?

— Ты ненавидишь меня, я поняла, но скажи — за что? За что? — плакала жена.

Степан не мог вынести таких ее мучений. Он стал целовать ее. Клялся, что любит ее, что обидеть, оскорбить ее никак не хотел. Голос его срывался. Ему было очень ее жаль.

Кое-как она успокоилась, обмякла, подалась к нему. А когда они оба уже успокоились и отдыхали, она сказала:

— Так не будешь больше, Степа, таким грубым?

— Никогда. — И они уснули.

Утром Степан подтрунивал над женой за вчерашние ее слезы, она делала вид, будто не понимает, о чем он говорит, но смеющиеся глаза выдавали ее! Уходили они на работу вместе. И в сенях, оглянувшись на дверь, будто кто-то их мог увидеть, поцеловались. Оба рассмеялись, и Аленка легко сбежала по ступенькам крыльца.

Но едва они расстались на углу, и он пошагал к скверу осмотреть кусты желтой акации и лавочки, брови его насупились. Щеки стали надуваться, с хлюпающим звуком выпускать воздух. Он был уверен, что гроза подожгла голубятню, а подозрительные мысли лезли в голову. Сколько он помнил себя, голубятня стояла, молния ее не трогала. Дом выше голубятни, но молния не в него ударила, а в голубятню. Хотя на доме нет громоотвода. И соседние дома выше голубятни. Старые груши в огороде очень высокие, их молния тоже не тронула. Какой мерзавец мог поджечь? Он гнал такую мысль прочь. Она не давала покоя.

Встречные знакомые здоровались со Степаном, он отвечал и с какой-то подозрительностью смотрел на знакомые лица. Вот спешил на работу Васька Шаровский, бывший одноклассник, балагур, зубоскал. Он закончил давно техникум, работает там, заведует слесарной мастерской. Уже издали худая рожа его хитро улыбается, походка делается вихляющейся. Непременно он готовит какую-то шутку, подначку. Надо бы тоже приготовить пилюлю для него, но какую?

— Привет, кореш, жуликов ловишь? — произносит Шаровский, смеется, пожимает руку. — Опаздываю, проспал! — кричит он и бежит дальше.

Как-то странно быстро он сегодня пожал руку. И побежал. Вроде никогда не опаздывал. Тьфу ты, черт знает что в голову лезет. Но Васька ведь держал голубей… Вернее, заводил, пробовал держать. Купил три пары у дяди Фили, но голуби у него не прижились. Кажется, одного съела кошка, остальные разлетелись… Да нет, Васька хороший парень…

Чей это голубь летает? Чужак?

Милиционеру нельзя галок ловить посреди улицы. Степан юркнул в библиотечный двор, стал под сиренью, следил за птицей. Явно — чужой чей-то. Вдруг верховой бурей занесло из какого-нибудь города. Такое бывает… Хвост белый, но держит трубкой. Машет, как почтарь. Устал, не знает, где отдохнуть? Птица улетела за реку, тут же вернулась и скрылась в сторону кирпичного завода. Сейчас ребята заметят его, начнут приманивать своими голубями. И Степан не выдержал, дворами побежал домой, открыл очко. Взлетел по лестнице на чердак, выпустил голубей. Свистнув, бросил фуражку так, чтоб она упала во двор. Стая поднялась. Он опустился вниз, на крыльце столкнулся с Валентиной. Она ничего не произнесла. Он схватил фуражку и убежал со двора.

Чужак пристал к стае, долго летал с ней. И сел вместе с ней на крышу. Степан кружил вокруг сквера, воровски следя за крышей собственного дома. Господи, прежде, бывало, он то и дело выскакивал из мастерской, останавливался посреди заводского двора, сколько угодно мог стоять задрав голову и смотреть, чьи голуби ходят в небесах…

Слуховое окно на крыше Степана смотрит во двор. С улицы он не мог видеть очко. Едва голуби исчезли с конька, он не выдержал. Прямо через площадь направился к дому. Горожане останавливались, следили за ним, думая, что Степан Мильковский погнался за кем-то.

Во дворе он быстро дернул за бечевку. Очко захлопнулось. Чужак был пойман. Степан не полез посмотреть на него, изучить. Стерпел. Вернулся обратно к скверу. А вечером был скандал в доме.

Ребятишки обедали и ужинали одновременно. Степан стоял возле окна, сложив на груди руки. Старая Пелагея закрылась у себя.

— Милиционер! — кричала гневно Алена, бегая из кухни в спальню через столовую и размахивая руками. — Да где ж тебе выбраться в люди? Чучело ты огородное! Что ты вытворяешь? Что же ты фуражку свою над крышей бросаешь? Да кто ж тебя продвинет в люди? Как же Александр Иванович тебе сержанта даст? Да как же он учиться тебя может послать?

— Пошлет. Никуда он не денется, — произнес глухо Степан.

— Ха-ха-ха! — закатилась она нервным смехом. — Да пойми ты, садовая голова, что буровить тебе нельзя абы с кем в городе! Зачем мальчишек принимаешь в летнем домике? Думаешь, не знаю? Зачем ты бегаешь к голубям через площадь! Головы им поотрываю!

— Но-но! — грозно произнес он и сел за стол. — И слов мне не смей таких произносить, Алена. Иди садись. Сказал — не буду больше, и не буду. Довольно. Иди.

Уловив просительную нотку в голосе мужа, она шумно закрылась в спальне. Ребятишки с укором и молча посматривали на отца.

— А ну, бери ложки! — приказал им Степан.

— Весь день мотаешься, — плакала Алена в спальне, — все как лучше хочешь сделать. Телевизоры привезли в торг ночью, я созвонилась с Марковской, побежала к ней, проторчала на складе целый час! Только два телевизора новейшей марки. В Осколе уже башню поставили, скоро пустят у нас. А что ты делаешь для дома? — закричала она, распахивая дверь. — Когда ты человеком станешь? Да кто ж тебя такого в Курск возьмет?

Степан чувствовал себя виноватым и молчал. Ребята бросились к матери.

— Телевизор купила, мам? Где он? — пристали они. — Когда пустят у нас?

— На той неделе, — сказал Степан.

16

Помирились они только ночью. Но утром не разговаривали. Степан быстро позавтракал, вышел из дому один. Соседи заметили уже тогда, что улыбчивость стала исчезать с лица Степана. Считали, что забот у него прибавилось милицейских. С более почтительным видом раскланивались с ним. Как-то, заскочив среди дня домой выпить холодного молока, Степан увидел такую картину. Голуби во дворе щипали травку. Из-за уборной показался старший сын Колька. В руках у него была рогатка. Оглядевшись, он прицелился, выстрелил, но камень не попал в птицу.

У Степана дух перехватило.

— Что же ты делаешь, мерзавец?! — крикнул он.

Колька обмер, кто-то другой метнулся в огород. То был Мишка. Схватив сына, Степан сильно отодрал его своим широким ремнем.

С неделю он не разговаривал ни с кем в доме. А еще через неделю Степан допустил ту самую ошибку в погоне за поездным ворюгой в клетчатой рубашке.

Пушков тогда нисколько не был зол на Мильковского за ошибку. Устроил разбор случившегося с педагогической целью. Чтобы все уяснили, какой просчет допустил Степан. Но Степану казалось, что и начальник ополчился на него. Устроил разбор, чтоб унизить, высмеять его перед товарищами.

И в том же месяце случилось в жизни Степана такое, чего он совершенно не ожидал.

С Аленой он по четыре-пять дней не разговаривал. Ни с того ни с сего она вдруг надует с вечера губы и молчит. Он обратился к ней раз, второй — молчит.

И молчали.

Валентина опять была на практике в колхозе, но в это лето приезжала в город каждую субботу. Александр Иванович учился на месячных курсах в Москве. Валентина почти в каждый приезд ночевала у Мильковских. Рассказывала, как они в деревенском пруду ловят раков, как навострилась ездить верхом на лошади. Она пополнела, груди, бедра налились. Кожа над глазами чуть припухла, а губы были пунцовыми. Все это вдруг заметил Степан, когда однажды, вернувшись с дежурства, застал ее перед трюмо в горнице. Она была в вязаном коротком платьице, которое еще более укоротила. Через зеркало она видела, кто пришел, но не обратила на Степана никакого внимания. Разглядывая себя, трогала живот, груди. Степан уставился на нее.

— Что новенького, Степа? — спросила Валентина, продолжая смотреться в зеркало.

Он покраснел.

— Ничего, — произнес он и вышел вон. Он был не в казенной форме, а в сшитой на заказ. Забыв об этом, принялся чистить хлев. И все бранился про себя, ворчал и вздыхал.

— Вот тебе на, — очнулся он от голоса жены, вернувшейся с работы, — уже в хорошей форме навоз убираем! Великолепно! Что же, гляди, богатым будешь, как и Авдеич!

Даже то, что она с укором упомянула отца, не задело Степана на этот раз.

— Ох, Аленушка, я и забыл, забыл совсем! — засуетился он, бросил вилы на сено, поцеловал жену.

Убежал переодеться. За обедом на Валентину старался не смотреть. Но она будто магнитом тянула его взгляд к себе. Это было мучительно. Он стискивал зубы, сводил брови, то и дело надувал щеки. Всегда сухие ладони его потели. После обеда он сразу отправился прогуляться.

Теперь он стал послеживать за ней. Она тогда дружила с двумя иногородними студентками, имен их Степан не знал. И он заметил, что часто с ними бывал Володька Гридасов с Пушкинской улицы. В разговоре дома Валентина часто упоминала его. Из ее слов выходило, что он отличник, но в жизни какой-то глуповатый и смешной. Все время водится с девушками, ухаживает за ними. Но никто на него не обращает внимания.

— Такой тютя, такой недотепа, что даже наша Надька Хлопкова не видит в нем парня! Он ухаживает за ней, а сам двух слов связать не может!

И о чем бы веселом она ни рассказывала, всякий раз фамилия этого недотепы и тюти слетала с ее языка.

Алена как-то заметила:

— Слушай, Валька, что, у вас в группе один этот недотепа Гридасов? Больше парней нет?

Валентина стрельнула в нее, в Степана своими синими глазами. Засмеялась.

— Много их! — протянула она. — Да все такие же, как и он. Еще и хуже. Лентяи. Он хоть отличник, а они все лентяи. — И стала говорить о том, как трудно теперь учиться в техникуме. Что вот, мол, они скоро закончат учебу, а многие плохо учатся. И бог ведает, какие из них получатся специалисты.

По ночам участковые дежурят в городе редко. Нечего делать. Только на вокзале постоянно находится кто-нибудь из городской милиции вместе с линейщиками. И в отделении с Пушковым всего двенадцать милиционеров. Когда в районе случится ЧП и преступник скроется или из области сообщат о возможном появлении в городе какого-нибудь беглеца, тогда дежурят круглосуточно. Попарно. Двенадцать часов (ночью) отдежуришь — сутки отдых.

Как-то в деревне Погремецкое из ревности парень зашиб до смерти своего соперника и скрылся.

Ночи здесь темные, но зато светлеет рано: в третьем часу улицы просматриваются далеко. Степан дежурил в ночь. Он горел желанием сцапать беглеца, чтоб хоть как-то проявить себя. Готов богу был молиться, чтоб ревнивец в потемках заглянул к кому-нибудь из своих знакомых в городе. От горсовета он ходил к базару, возвращался, то и дело останавливаясь и прислушиваясь. Спешил к мосту, прислушивался там. И торопился обратно. За ночь он устал. Но, кроме собак, парочек на лавочках, любовных вздохов и хихиканий за заборами, ничего он не заметил и не услышал.

Уже когда посветлело, он вдруг увидел фигуру на другой стороне площади. Фигурка вроде бы кралась в сторону Пархомовской улицы. Степан бегом обогнул площадь. Затаился в кустах желтой акации. Это была Валентина. Она не кралась, а двигалась так, будто скользила осторожно на коньках, и напевала.

— Валька, ты? Откуда?

Она вскрикнула от неожиданности.

— Где ты была?

— Ох, Степан, напугал ты меня! — справилась она с собой, узнав Степана. — Была у подруг, хотела домой зайти. Да поздно. — И она побежала.

Иногородние подруги ее жили в общежитии, оно рядом с техникумом. А она шла с противоположной стороны, от своей Чумаковской улицы.

«Телки шалые, — думал Степан, — не спится им. Спали бы себе спокойно». — И он усмехнулся, увидев ее испуганные глаза, темные губы.

Стало совсем светло. Росы не было. Пастух Яков прогнал по Пархомовской свое жиденькое стадо. Пегий бык шел следом за пастухом и тихо стонал от негодования. Заметив Степана, бык остановился, уставился на него. Яшка стрельнул своим длинным кнутом, бык заревел и тронулся дальше.

Медленно выползло солнце из-за леса. В чистом и свежем голубом небе появилась стая парикмахера. Сделав круг, птицы стали на месте. Степан чуть заметно помахал руками. Он ждал, что какая-нибудь птица свернет стаю вправо или влево, разобьет ее. Но нет. Вожак Трехперый удержал стаю, и она незаметно набирала высоту.

Явился напарник Степана Курдюмов.

— Тихо? — спросил он.

Степан вздрогнул.

— Тихо. Одни шалавы чмокались на лавочках.

Степан отлично знал, что вовсе не шалавы целуются на лавочках. Но отзываться презрительно и грубо о гуляющих в потемках женщинах давно вошло в привычку местных мужчин.

По утрам лучи солнца освещают горницу Мильковских. Когда Степан вернулся домой, в комнатах было тихо.

— Ты, Степанушка? — спросила мать из своей комнаты.

— Я, — ответил он, снял шинель и замер.

Хрусталь сверкал тысячами искр в горнице. На ковре разметавшись лежала полуприкрытая Валентина! Господи! Казалось, он никогда не видел такой прелести. Сердце у него заколотилось, он поспешно сбросил сапоги, разделся, юркнул в спальню и прижался там к жене, целуя ее, будто ища в ней спасения.

Днем Степан чистил в хлеву, Валентина встала в дверях. Она была в Аленином халатике, и солнце освещало ее.

— Как дежурство, Степан? — спросила она, как ему показалось, слишком приветливо.

— Спокойно. — И он с силой ширнул лопатой под стену, куда стекала жижа.

— Как ты напугал меня давеча, — сказала она.

Он мельком взглянул на нее. Губы ее улыбались. Ее синие глаза, как Аленкины, в зависимости от настроения иногда превращались в серые. И теперь они были серыми и внимательно следили за Степаном.

«Вот напасть-то. — Степан быстрей шуровал лопатой. — Сестра жены, жена начальника, — билась мысль, — вот напасть. Да уйди же ты!»

— Ты сердишься на меня, Степан? Что я тебе сделала плохого?

— Не болтай чепухи, — глухо произнес он.

— А ты не боишься ночью?.. А я боялась. Когда свернула на Ленинскую, там кто-то опередил меня. Ты видел?

— Где?

— Когда ты заметил меня, еще кого-нибудь видел?

— Нет, ты одна торопилась, а разве ты видела кого?

Она не ответила и убежала.

Степан насторожился. Хотелось расспросить, где и кого она заметила. «Нет, ну тебя к чертям, уходи скорей», — решил он.

17

С женой он сделался ласковым до чрезвычайности. Если и дежурил, то встречал ее после работы у завода. В выходные дни, бывало, она прибирается в комнатах, а он ходил следом за ней по пятам. Будто привязанный.

— Да что ты, Степка, привязался? — весело говорила Алена, отмахиваясь от него. — Поди, вытруси одеяло!

Но однажды разразился скандал. Степан вертелся около Алены, и вдруг выскочило у него:

— Слушай, Алена, а чего Валентина у нас часто так почует?

Алена держала в руках подушку, хотела нести ее во двор погреть на солнце.

— Дожила, — заговорила она, швырнув подушку в угол и глядя на мужа со злобой, — дожила я, слава тебе господи! Чем же она вам мешает, а? Что она вам с матерью твоей сделала? Объедает она вас? Места у вас мало? Мать твоя косится на нее, ты постоянно дуешься, слова ей цедишь сквозь зубы! А что она вам сделала, я спрашиваю? — Степан оторопело молчал, Пелагея юркнула вон за дверь. — Ты и отца моего не любишь, а чем он плох тебе? Почему в гости к нему никогда не соберешься? Чем твой Авдеич лучше был? Твой отец пропивал все, ты знаешь, что он за последние десять лет тысяч десять пропил? А мой отец мне на приданое дал пятьсот, Вальке четыреста, а что Авдеич оставил тебе? Где эти десять тысяч? Две машины купить можно на них!

— Какие десять тысяч? — изумился Степан.

— Какие! Он весь город-то обрядил насосами для поливки, по десятке в день прирабатывал, а где деньги? Все пропито! Одни стены тебе оставил!

— Постой, постой, — и Степан вдруг расхохотался, — что ж это, твой батька приработок Авдеича сосчитал?

— Сосчитал! Чего весело стало? Все мной здесь нажито! — И она вдруг заголосила, запричитала: — Не трогай Вальку мою, чего вам от нее надо?

Степан не выдержал. Завел мотоцикл, умчался в степь.

После этого скандала жизнь Степана круто переменилась. Он стал неузнаваем. В небеса уж не смотрел. На всех в городе поглядывал сердито. Бывшие товарищи за глаза говорили, что он зазнался, зажрался, видимо на самом деле метит с Пушковым в область перебраться. А он стал чаще бывать в старой библиотеке. Читал газеты. Политзанятия проводил в отделении заместитель Пушкова пожилой Никифоров Василий Васильевич, майор. По вторникам и четвергам Степан не пропускал политзанятий, стал подолгу в красном уголке сидеть над журналами и газетами. Читает, читает и вдруг вместо строчек увидит глаза, улыбающиеся губы Валентины. Он резко вскакивал, ударяя ладонью по столу.

— Фух ты! — стонал он.

Товарищи по работе начали относиться к нему с осторожностью. Не подначивали, думая, что он в каком-то сговоре с Пушковым.

18

В прежние годы День строителя не отмечали в городе. Когда возвели элеватор, многие монтажники остались на нем работать. Им и шесть домов выделили за станцией. Маленькую новую улицу вначале называли Элеваторной. Позже, гонясь за временем, переименовали ее в улицу Космонавтов. И в городском саду в День строителя стали устраивать гуляния.

Тогда Степан дежурил с утра в горсаду. Дежурить предстояло до полночи. Дома опять был скандал из-за какого-то пустяка. Он сам сказал Курдюмову, что сегодня будет до двенадцати часов дежурить, — не хотелось быть дома. С суровым видом прогуливался по дорожкам. У ларьков уже галдели парни и мужики. Особенно оставшиеся в городе бывшие строители. В душе Степан их считал чужаками. На их галдеж, сварливые споры он старался не обращать внимания, хотя сам совсем недавно спорил и галдел с товарищами и на главной улице, и на базаре, и в чайной, и у ларьков. Славное было время!

Вздыхая, поводя плечами под кителем, Степан даже хотел, чтоб какой-нибудь чужак завязал свалку. Уж он бы расправился с ним.

За эстрадой и сиренью поставили ларек с пивом и местным яблочным морсом. Работала в нем Настя Стопорова. Она приехала из Гадячинска, поселилась в доме на Элеваторной. Возле ее ларька еще никого не было. Степан решил выпить пива. Пока пил, все смотрел на Настю. На ее белую шею, на губы и серые глаза. Ему казалось, что он где-то видел ее. Где? Тут же вспомнилась Валентина в лучах утреннего солнца. Продавщица усмехнулась.

— Вы в техникумовском буфете не работали? — спросил Степан.

— Нет, — ответила она. И засмеялась.

Степан тоже засмеялся.

— Вы напомнили мне одну красивую женщину, — сказал он.

— Она снилась вам? — спросила продавщица.

— И снилась, — сказал Степан.

Настя улыбалась.

— Если я начну кому сниться, то беда будет! — сказала она.

— Какая же беда?

— О-о!

Так они познакомились. Через час Степан пил морс. Погодя еще выпил пива, потом опять морс пил. Настя работала в ларьке ежедневно, и Степан ежедневно пил у нее пиво или морс. Странное чувство испытывал он: когда видел Валентину, ему вспоминалась Настя; разговаривал с Настей — вспоминалась Валентина. «Ну, жизнь, ну, бабы, — вздыхал он, — сплошная загадочность!»

…Настя в восемь вечера закрывала ларек. Однажды перед закрытием ларька он пришел попить чего-нибудь. На эстраде танцевали, возле ларька никого не оказалось.

— Помогите мне бочку передвинуть, — попросила Настя.

Он вошел в ларек, посунул бочку. Настя помогла ему. Вдруг он взял ее за руку левой рукой, правой быстро обнял и с жадностью, которой сам не ожидал, стал целовать ее.

— Ну вот и догляделись, — прошептала она, — догляделись друг на друга. Погоди, Степан, идет кто-то. А ты вот что: как стемнеет, приходи за Шумы бывшие, на ту сторону ямы…

И после этого вечера Степан Мильковский стал встречаться с Настей Стопоровой. К Валентине он оравнодушел, а когда она забеременела, Степан перестал ее замечать, как не замечал, когда она училась в школе. В семье скандалы прекратились. Степан поддакивал во всем Алене, Валентине. Старался всячески угодить им. Перед женой он чувствовал себя преступником. Ребятишкам простил отношение к голубям. Выпал снег, и он возил сыновей на санках. Катался с ними на лыжах. Колька уже ходил в школу, и Степан помогал ему готовить уроки. С товарищами по работе он разговаривал только о том, что вычитывал в газетах и журналах. Прочел все, что нашла ему Зинаида Павловна в своей библиотеке о преступной организации в Америке «Ко́за ностра». И месяца два только и говорил о ее проделках товарищам и знакомым.

— Мы быстро бы раскассировали такую организацию, — говорил Степан. — В два счета! Только брызги полетели бы. А там у них не полиция, видно, а пехтери какие-то. Да и продажные все!

Он храбрился, но страх, что связь его со Стопоровой откроется, жил в нем постоянно. Думал, настанут холода, они перестанут встречаться. Но не повидался с Настей три недели, такая вдруг тоска навалилась на него, что захотелось напиться. Заглядывал в сарайную мастерскую. Тиски, токарный станочек, верстак — все было покрыто пылью, снежинками, залетавшими через щели. Вспоминалась прошлая жизнь, и казалась она прекрасной. Поспешно закрывал мастерскую и места не находил себе. Как назло, грабежей не было, ни один залетный бандюга не объявлялся. Настю перевели в техникумовский буфет. И он не выдержал, зашел однажды в буфет. Выпил стакан чаю, и они договорились о встрече у ее подруги, в однокомнатной квартире.

Зимой присвоили ему звание сержанта. Осенью он должен был ехать на курсы. Он горел желанием отличиться. Надо было проявить себя, что-то совершить.

И вот подвернулся этот сейф — и на тебе! Степан оказался виноват, что все узнали о кладе, что проулочек вытоптали. А какой-то паршивый мальчишка даже посидел в сейфе.

19

Библиотеку на время опечатали. Пролом в стене заложили кирпичами. Вход в проулочек перегородили досками. Через день приехали оперативники из области. Сейф выворотили, свезли в отделение. На сейфе обнаружили клеймо фирмы «Циррех», изготовлен он был в 1861 году. Задняя стенка его из тонкой стали, вырезать ее было легко. Вырезали автогеном. Сидел сейф в стене глубоко, замурован был известковым раствором толщиной в пятнадцать сантиметров. Вначале не знали, что и подумать: что в нем могло быть? На нем не было ни пятнышка ржавчины на днище с внешней стороны. Оказалось, что днище двойное; из тайника извлекли пожелтевший лист бумаги, плотный, исписанный красивым почерком. То был список драгоценностей, лежавших в сейфе. Ни подписи, ни даты на списке не было. В драгоценностях никто ничего не понимал. В тот же вечер его увезли в область.

С Зинаидой Павловной беседовали у нее дома Пушков и старший следователь из области майор Скакунов. Старушка рассказала, что библиотеку основал в 1865 году ее прадед Плотников Виктор Викторович. Деда своего она не помнит, но и он работал библиотекарем. Отец ее и мать тоже занимались этим делом. О сейфе она никогда и ничего не слыхала. Их семья всегда нуждалась. И хотя до революции библиотека была платная, но платили копейки. Семья их жила, приобретала книги только на пожертвования и субсидии от города. Отец ее умер еще до революции, мать — в двадцать девятом году. Замужем Зинаида Павловна не была. Дочь она родила в 1925 году от мужчины, который никогда в этом городе не жил. Она познакомилась с ним в губернии на конференции. У нее был брат, он старше на два года. До революции служил в царской армии, воевал в белой армии офицером. Во время наступления Деникина на Москву он был с белыми в городе, пожил у нее дней шесть. Потом уехал, и больше она его не видела. В двадцать шестом году пришло от брата письмо из Мурманска. О себе он ничего не сообщал. Только просил: если к ней заедет его товарищ, то пусть она приютит его на несколько дней. Но товарищ не приезжал, писем больше от брата она не получала. И не знает, жив ли он. Обратного адреса на конверте не значилось. Было только написано: г. Мурманск.

— И знаете, — вспомнила старушка, — я тогда удивилась: Вадим писал, что товарищ этот непременно рыжий. Почему непременно рыжий, я так и не поняла.

— А письмо цело? — спросил Пушков.

Старушка нашла в сундучке с бумагами письмо. В нем на самом деле было написано: «…только смотри, Зина, товарищ этот должен быть непременно рыжий».

— Заходил брат в библиотеку, когда был в городе с белыми? — спросили.

Она сказала, что, конечно, заходил. В библиотеке есть подвал, она пряталась в нем, когда стреляли в городе. В библиотеку брат и пришел, когда красные отступили из города.

Зинаида Павловна показала семейный альбом. Отдала на время карточку брата. Странно было то, что старушка в самом начале всей этой катавасии бегала по городу сама не своя от волнения, а когда беседовали с ней, держалась спокойно, с достоинством. Тревожил ее один вопрос.

— Когда же, когда смогу я открыть библиотеку? — то и дело спрашивала она.

— Не волнуйтесь, разберемся, и откроете, — отвечал Пушков.

В милиции решили пока никому не говорить о найденном в тайнике списке драгоценностей. Но уже на следующий день все в городе шумели о них. Степана Пушков отправил в район кирпичного завода.

— Будешь там дежурить, покуда дело не прояснится, — сказал начальник милиции своему родственнику, — а то тебя вопросами замучают.

Степан сказал «слушаюсь», четко повернулся и вышел. Его совсем отторгли от дела. Он был зол.

Валентина утром позвонила Алене на работу. Начала было говорить, но спохватилась, положила трубку. Убежала к заводу, вызвала сестру на улицу.

— Господи, Аленушка, — быстро говорила она, — все негодуют на Степана! Понимаешь, в таких случаях всегда милиционеру молчать надо. Понимаешь, ведь надо делать вид, что ничего не случилось. Будто и не было ничего! Понимаешь? Ведь если преступник в городе, где-то поблизости, он будет следить за реакцией! Он весь теперь настороже! А вокруг тихо, понимаешь? Он думает, что в милиции ничего не знают, не обратили внимания на его проделку, понимаешь, Алена? Он может делать какие-то следующие шаги, и тогда его заметят! Он сам ниточку покажет правосудию! А Степан все испортил! В прокуратуре такой шум поднял! Но я постараюсь уластить своего Пушкова. Он добрый. Только пусть Степан хоть теперь молчит!

Алена кусала губы, ломала свои пальцы так, что они хрустели. Она видела, что голуби, мальчишки, приятели прошлой жизни Степановой здесь ни при чем. Ей было жалко мужа.

— Твой Пушков сам глухая тетеря, — сказала она. — Степан лучше хотел сделать. Он сразу позвонил ему. А Пушков твой понять ничего не мог, заставил Степана бегать. А теперь Степан же и виноват! Как же! Начальство никогда виноватым не бывает! — И Алена направилась в контору.

20

В горсовете подняли архив строительного отдела. Нашли довоенный, послевоенный планы города. На планах город был неузнаваем; все улицы его были обсажены деревьями. Библиотечный домик везде указан. Вдруг нашли пачку свежих документов, смет, актов, постановлений, из которых ясно стало, что за последние пятнадцать лет библиотека была четырнадцать раз на капитальном ремонте. Выходило, домик после войны был полуразрушен. Меняли кирпичные стены, стропила, кровлю, окна. Фундамент тоже ремонтировали. Но Зинаида Павловна показала, что домика не касались ничьи руки. Только она и Наталья Кирилловна мазали его известкой. И даже стекла в окнах всегда были целы, потому что женщины закрывали их ставнями. А рядом с библиотекой бомбы не падали.

Техника-строителя Морозова вызвали в милицию. Смело он вошел в кабинет, где сидели за столом Пушков, местный следователь Майков и двое приезжих. Просматривали газеты. Последние двое суток Морозов отсутствовал в городе. На вопрос, где он был, сказал, что находился в лесном меловом карьере, там обжигают известь для строительных нужд.

— Работать никто не хочет, — сказал он, — везде самому надо поспевать. Мастер по обжигу у нас пьяница. И вот приходится вертеться.

Его спросили о ремонтах старой библиотеки.

— Все подтверждено документами, — сказал он. — Можете проверить. Все чисто.

— Три года назад вы перекладывали глухую стену в домике?

— Это было не при мне. Тогда я только числился техником, но был мастером и ездил за лесом в Псковскую область. Тогда руководил Меркулов Василь Василич. Он помер год назад. Он старый уже был.

— Хорошо. В прошлом году вы работали?

— Да.

— Фундаменты подводили вы?

— Да. В документах указано. Все бумаги прошли через банк без зацепок.

Говорил твердым и заученным голосом. Но через несколько минут он сник. Еще через час Морозов клялся, что ни о каких сейфах он понятия не имеет, домик он не ремонтировал никогда.

— Да поймите, — убеждал он всех и особенно почему-то приезжих, — поймите товарищи: это крепость, а не дом. Ведь ставили его бог весть когда! Его и разрушить невозможно! Александр Иванович, спросите у вашего Степана: за пожаркой такой же дом стоял На месте сегодняшнего детсадика, его целую зиму разрушали — и никак! Потом Авдеич-то ваш, покойный, бабу механическую там устроил, дак мы и порушили стены! Никак иначе не разбить было. И про сейфы я знать не мог!

Взяли с Морозова подписку о невыезде из города, о полном молчании.

— Ни жене, ни детям о сейфе ни слова.

— Не скажу, не скажу, — кивал Морозов.

— А спросят, где вы были ночью?

— Да господи, я скажу, у Маруськи Хвастовой был! Жена знает об ней! Тут уж и соседи поверят непременно! Хай на всю улицу будет!

— Хорошо, ступайте, — сказали Морозову.

Онемевшие ноги с трудом довели его до угла Техникумовской улицы. Держась за угол дома, техник-строитель долго думал и решил на самом деле пойти к Маруське. Она живет в конце Набережной улицы. В собственном доме — с матерью и маленькой дочкой. Он знал, какой бой даст ему жена, но решил пожертвовать собой. Хвастова приняла его очень приветливо. Днем по городу от базара разнесся слух, будто клад выкрал Морозов, и его арестовали. Он же нарочно пробыл у Хвастовой дольше, чем обычно, часов до десяти дня. Скандал, который устроила жена, прибежав во двор Хвастовой, погасил слух об аресте техника.

Степан дежурил в районе кирпичного завода, здесь улицы никогда не мостили. Проедет телега, и то пыль стоит в воздухе. Начальство никогда не бывает там. Теперь он надевал только казенную форму, заказную свою как повесил тогда в гардероб, она там и висела. Алена, помня, каким он может быть в минуту гнева, старалась не касаться при нем случившегося.

Сутками Степан молчал, соображая, что же ему готовит будущее. Все ему опостылело, хоть плюй на родной городишко, на семью и беги куда глаза глядят. Душой он отдыхал только у Насти. Он узнал, что в Гадячинске у нее есть муж, что она сильно поссорилась с ним. Но чувства Степана от этого не притупились. Боже, что за прелесть чужие жены! Настя ласкалась, смеялась, шутила, дразнила. Ничего от него не требовала, не корила, не надувала губы. Но как целовала!

И бродя по тихим переулкам-закоулкам, между избушками, хатенками, которым надо бы давно сгореть, развеяться по миру пылью, дымом и пеплом, сам весь в пыли, Степан веселил себя совершенно уж несбыточной мечтой. Воображал, как они с Настей уезжают тайком и на всю жизнь, скажем, на Ангару, где начали строить ГЭС, или на Дальний Восток. Там он работает с рыбаками, а Настя каждый день ожидает его на берегу. До того мечты завладевали Степаном, что к действительности возвращался уже в степи за Турецким валом.

— Ах ты, дьявол! — бранился он и поворачивал обратно.

Первые шаги расследования ничего не дали. Никто из горожан после взлома сейфа не покинул города. В ночь ограбления уезжали в командировку в область директор торга Письменный и судья Кривотолков. Это были чистые люди, подозрения на них не падали. Но в городе буквально все толковали о выкраденных драгоценностях. Говорили, что они старинные, стоят миллионы на современные деньги. Наконец, как это водится, злые языки стали шептать, будто милиция, вообще начальство, решили прикрыть дело. Не давать ему огласку с определенной целью.

Бульдиха на базаре толковала:

— Я, бабы, никого не боюсь, шепоточком ни к чему мне сообщаться. А скажу вам, что у начальства губа не дура! Нет! Дыма без огня не бывает! Заховают золото на миллиончик, а потом и скажут: вот, глядите, только эти штуки и лежали в сейфе!

За железной дорогой имеется обширная площадь земли, занятая штабелями новоиспеченных кирпичей. Между штабелями образовался лабиринт. Там курят мальчишки. Лет шесть назад в лабиринте накрыли залетного жулика. Изредка Степан бродил среди штабелей. Проходя как-то мимо места, где кирпич сгружали с телег и вагонеток, Степан слышал, как муж Бульдихи, возчик Федя Скворцов, говорил рабочим и возчикам:

— Начальство, оно ведь, братцы, тоже из живого теста. У всех у них бабы и детки имеются, а ежели, скажем, одна какая-нибудь брошка стоит тысяч двадцать, то как ее не упрятать? Вот такусенькую, с орех или, скажем, с гороховый стручок?..

«Так-так, — думал со злорадством Степан о Пушкове, — покрутись там, покрутись… Сослал меня сюда… Погоди, тебе собак навешают таких! Ученый медик, врач… Я б, может, уже и вынюхал бы чего… Я б, может, уже за Макухиными по ночам следил. Да. А ты поумничай там, попробуй…»

Семья Макухиных издавна славилась склонностью к воровству. Степан вспомнил, отец рассказывал: еще до войны, году в тридцатом, когда были какие-то торгсины, у Макухиных делали обыск. Золото ворованное у них нашли.

«Пусть, пусть поищут, — думал Степан. — Никаких концов не найдут, а я сам потом попробую…»

21

История с пропажей драгоценностей по-прежнему волновала горожан. В милицию слали письма, раскрывавшие новые страницы истории города. Старожилы сообщали, например, следующее: во время оккупации немецкие солдаты шарили в пустых домах. Сунулись в библиотечный двор. Но над входом в библиотеку их встретило объявление на немецком языке, написанное крупными буквами: БИБЛИОТЕКА ПЛОТНИКОВОЙ 3. М. И ДОЧЕРИ (основана в 1865 г.).

Солдаты в первый момент оторопели. Тут же из библиотеки вышла пожилая женщина в черном длинном платье, в шляпке с вуалью. На чистом немецком языке сказала, что библиотека еще не работает. Она сейчас идет к господину коменданту. Побеседует с ним, и они решат, когда можно открыть библиотеку. Солдаты с удивлением смотрели на нее. Она же тем временем заперла дверь на висячий замок. Спокойно сошла по ступенькам. Ворота тогда еще были целы в библиотечном заборе. Зинаида Павловна заперла калитку и на ней тоже приклеила маленькое объявление на немецком языке. Все горожане сидели еще в подвалах, в комнатах, выглядывая тайком в окошки, а она прямо через площадь направилась твердой походкой к комендатуре. Все советские книги ею были запрятаны в подвале под библиотекой. Лаз в него под крыльцом, лаз этот она завалила разным хламом.

Какое-то время спустя горожане видели через окна, как комендант, два офицера и Зинаида Павловна прошли в библиотеку. Они побыли там недолго. Ночью Зинаида Павловна с дочерью перетаскали в подвал сочинения наших классиков. На следующий день опять к ней приходили офицеры, а потом она получила охранную бумагу. И в библиотеке даже солдатского постоя не было…

Александр Иванович стал задумчивым. Было над чем поразмыслить. Жену в свои мысли не посвящал. Как-то он заглянул к ней. В двух углах ее комнаты стояли по снопу спелой ржи и пшеницы. Перед большим телевизором — вместо стульев пеньки, различной формы, высоты и толщины дубовые чурки. На кованом крюке висели лыковые новенькие лапти. Над кушеткой на стене огромный портрет страшного старика, сфотографированного по пояс, носатого, косматого, со взъерошенными бровями. И с таким пронзительным взглядом, устремленным куда-то за спину входящего в комнату, что даже неловко становилось. Это был портрет Льва Толстого.

Валентина перебирала книги, грудой лежавшие на ее рабочем столе. Телевизор был включен, показывали таежные горы, поросшие лесом.

— Какие новости, Саша? — сказала Валентина. — Как Степан?

— Что Степан, — сказал он, глядя на экран, — ничего Степан. — Он вздохнул. — Правду Пушкин говорил: ленивы мы и нелюбознательны. То деяния Грозного нам подавай, то Петра. То вот сопки таежные, до которых ни мне дела нет, ни им до меня. Одно верхоглядство какое-то. А что вокруг, под ногами, мы толком и не видим, и не знаем. Покуда беда какая-нибудь не случится.

Валентина напевала, прислушиваясь.

— Ведь замечательная женщина библиотекарша, — продолжал он, помолчав. — Это же надо: пришли враги, она книги запрятала, переоделась, весь город еще страхом окован, а она — прямо к коменданту! Ведь те же солдаты и шлепнуть ее могли. И ради чего? Свою жизнь спасала? Нет. Какие-то книжки! А мы ничего не знали, а кто в городе знал об этом, молчал. Ну я-то недавно здесь, но ведь Павел Иванович, мои заместитель прекрасный, двести лет тут живет, работает в милиции, а ничего не знал о Плотниковой! — Он махнул рукой и вышел из комнаты жены…

— На днях я спросила у своего про Степана, — говорила Валентина Алене. Они сидели за чаем. Пелагея возилась на кухне. — Дак Александр Иванович рассердился. В милиции, сказал, подобрались все ленивые. Заместителя своего обругал. Конечно, говорит, библиотекарша хорошая, книги бережет, немцев не боялась, а все же заранее надо было последить за ней. А никто не следил. Рассердился мой. Я уж больше, Алена, про Степана и спрашивать не буду. Пусть.

— Да что про Степку спрашивать-то, Валька! — визгливо вдруг заговорила Пелагея, войдя в комнату. — Где же он ленивец? Когда-то вы видели его ленивым? Что буровите зря? За что же вы замордовали парня-то? — У нее по щекам потекли слезы. — Куда загнали-то его? Да ведь он простота, где ж ему с жуликами-то возиться? Ведь обойдут-то его, оговорят!

22

Совсем затихли разговоры о кладе, как вдруг ребятишки нашли под мостом в песке брошку размером с яйцо, усыпанную блестящими камешками, красными и белыми. Гадали, кому находка достанется. И досталась она сынишке слесаря из промкомбината Чумакова. Сын принес брошку домой, положил в ящик стола, где лежали медали и ордена отца. Чумаков увидел брошку, камешки заинтересовали его.

Многие годы в городе жил часовщик Герчик. До войны он в ювелирном магазине работал. Когда магазин закрыли, Герчик занялся часами. Сидел на главной улице рядом с чайной. Потом у него отнялись ноги, он теперь работает дома, а в мастерской сидит его сын Лева. Чумаков показал брошку Леве.

— Понятия не имею, — сказал Лева. — В таких штуках папа разбирается. Ты ему покажи.

Старый Герчик как глянул через лупу на брошку, затрясся весь.

— Неси, неси, Чумак, в милицию, — замахал он руками, — а то затаскают! Унеси, унеси скорей! У меня Левка, у Левки дети будут — унеси, а то сам на коляске в милицию поеду!

В милиции каждый день бывали новые двое в штатском. Когда слесарь принес брошку Пушкову, эти, в штатском, сидели в кабинете начальника милиции. Брошку осмотрели. Велели подождать у дежурного. Потом расспросили слесаря, где и когда ребятишки нашли брошку. Показания Чумакова записали. Сказали, чтоб он никому не говорил о находке. Но о ней уже толковали на базаре.

— Я никого не боюсь, бабы, — гремела Бульдиха, окруженная корзинами с яблоками, — и твердо скажу вам, бедолаги: старому Герчику от вранья прибыли никакой не может быть, зачем же ему брехать? И он не такой темный дурак, как мы. В золоте он разбирается. И ежели он говорит, что нашли не брошку, а какую-то там подвеску, то, скажу вам, подвеска она и есть. И ежели только белые бриллианты на ней сто́ят не менее пяти — десяти тысяч, то как же не верить, что невозможно подсчитать стоимость всей подвески? И я думаю: ежели Герчик подсчитать стоимость подвески не смог, говорит, мол, она бесценна, значит, так оно и есть. Вот как я думаю, бабы! А по какой такой причине, подруги мои, Милю-бей спровадили из центра к кирпичному заводу, а? То Миля наш украшал площадь и Ленинскую, а теперь на задах бродит среди огородов. Уж не для того ли самого специально Пушков направил его туда? — И Бульдиха подмигнула женщинам слева и справа. Все заулыбались. Они давно знали, с кем встречается Степан Мильковский. Но верные своему женскому долгу, до поры до времени молчали об этом.

— И ходит там Миля-бей, — продолжала Бульдиха, — мешком пришибленный. По какой такой причине? А потому, женщины, что Миля знает что-то. Говорят, бабы, — переходила она на шепот, наваливаясь на прилавок, — будто Степка Мильковский самый первый нашел что-то в сейфе, отнес в прокуратуру, куда побежал звонить. И больше той штуки найденной никто не видел. Вот.

— Какая же штука?

— Не знаем. Не знаем, подруга. Тут вся и тайна. Или же она так повернется, или же этак — никто не знает. И еще скажу вам, подружки мои горемычные, — шептала она уже совсем тихо, будто вспомнив только что давно ей известное, — старый-то Авдеич по железу работал?

— Ну, ну?

— Он во всех домах починки делал? Водопроводные колонки он же чинил? Железо кто огнем резал, а? Трубу в центральной колонке нашей, помните, он вдоль располосовал, чтоб застрявшие камни вынуть? Какой в том намек?

— А ведь правда, бабы…

— И исхудал он… будто в воду опущенный ходит…

— И матка евонная дома уж почти и не живет: у сестры своей Васильевны и ночует часто.

— А что она говорит?

— Ничего не говорит. Молчит.

— Тут другое совсем дело: Пелагея-то с Аленой не ладит. Алена власть в доме забрала. Степан виснет на ней, пылинки сдувает с Аленки. А мать они куском хлеба попрекают!

— Не ври ты! У них в доме чаша полная. Авдеич оставил после себя десять тысяч. У Пелагеи они, а она не отдает, говорит, помру, все ваше будет. Но Алена сейчас машину хочет купить. Вот и скандалят!

— Говорят, бабы, все так оно и есть. Говорят, Пелагея прямо заявила Степану: будешь, Степка, меня уважать, отдам тебе деньги. Но не змее твоей Алене, а внукам моим деньги пойдут…

Эксперт, прилетевший из Москвы, установил, что найденная ребятами подвеска — одна из шести обозначенных в списке. Возможно, подвески скреплены чем-то, потому что на найденной ушко в свежих царапинах. Эксперт сказал, что подвески древние, кажется, они из пропавшей части сокровищ Ивана Грозного. Подвеску увезли в Москву.

23

Автогенные резаки имелись в техникумовских мастерских, на заводе, в промкомбинате, мастерских железнодорожной станции. Одни числились в документах, другие давно были списаны, хотя ими работали. Половина газовых баллонов, больших и портативных, тоже были списаны, но валялись на складах. Всем завхозам, кладовщикам, заведующим складами было приказано произвести строгую инвентаризацию. Народ этот схватился за голову. Грабителя или грабителей проклинали. По ночам что-то зарывали в землю прямо в складах, рядом с ними. По дорогам в разные стороны от города потянулись машины, телеги, груженные различными материалами, оборудованием. Их останавливали, тщательно проверяли, что именно везут. Всегда степенный и при галстучке, уравновешенный и молчаливый заведующий материальным элеваторным складом Дмитрий Николаевич Черных на обед стал приходить в спецовке и с грязными руками.

— Задушил бы этого мерзавца голыми руками, — ругался он, стоя у рукомойника, утирая полотенцем свои могучие кисти. — Вот напасть-то свалилась на нашу голову!

Всеобщее негодование взрослых передалось школьникам, первокурсникам техникума. Едва ночь опускалась на землю, юные следопыты тенями мелькали на задворках. Городские собаки, бездомные и хозяйские, которым позволялось погулять ночью, сидели по своим углам. Если б они умели думать, решили бы, что все живодеры Гадячинского мыловаренного завода объявили им смертную войну. Собак шугали из-за углов, из-за деревьев и били палками, камнями. То и дело ночную тишину разрезали собачьи визги.

Степан Мильковский, возвращаясь с ночного дежурства, несколько раз замечал мелькавшие тени в кустах. Однажды ему почудилось, будто кто-то преследует его, следит за ним. Он резко оглядывался. И будто бы что-то мелькало, исчезая в калитке. Нося в душе тяжкий грех перед женой, он вдруг испугался: а вдруг жена заподозрила и стала следить за ним? Свидание вышло кратким, Настя с удивлением и даже с обидой проводила его.

— Ты не захворал ли, Степушка? — спрашивала она.

— Нет, ничего, ничего, — торопливо ответил он, выскользнул за дверь. Долго просматривал местность из подъезда, примечая смутные ориентиры, прислушиваясь. Нагнувшись, проскочил в палисадник, оттуда в огород. И вздохнул только, оказавшись на соседней улице.

А молчание жены, надутые губы ее сбивали его совсем с толку. Нервы его были постоянно напряжены. Он решил порвать с Настей. Но оказалось, сделать это не так уж просто…

— Степушка, миленький мой, не покидай меня пока, — шептала она, сильными руками обнимая его шею. — Пожалей ты меня, сироту, сокол ты сердечный. Муторно мне, как ты не придешь, одна я несчастная!

Степан на этот раз был так ошарашен, что уйти быстро не мог. Он побыл у Насти еще с час. Умиротворил ее и тогда только удалился.

Вокруг стоял мрак осенней темной ночи. Но Степан то и дело зажмуривал глаза, тяжко вздыхал. Он чувствовал, что угодил как бы еще в один капкан. Шагая, он уже не думал о том, как хороши чужие жены. Соображал, как выбраться из капкана.

Проснулся он в двенадцатом часу. Разбудил телефонный звонок. С минуту держал руку над трубкой, не смея взять ее.

— Степан, — деловито сказала Алена, — часа в три сегодня шофер Митька с Покровской привезет жмых… Ты слушаешь меня?

— Да, Аленушка! — у него отлегло от сердца.

— Должно быть сто тридцать шесть плиток. Ты сосчитай. А то он, пьяница, на бутылку сплавит кому-нибудь.

— Обязательно, Аленушка.

— Картошку когда начнем копать? У людей уже убрана.

— Не у всех. Я сегодня начну. Быстро уберем.

— Как у тебя дела? — спросила она.

— Отлично.

Она глубоко вздохнула и положила трубку.

В добром настроении Степан позавтракал. Вымыл огромные дубовые бочки, в которые сливали привозимые с заводов молочную сыворотку и барду. Погода стояла тихая и солнечная. Он выпустил на крышу голубей. Мать вернулась от сестры с Набережной, и они принялись копать картошку. Ближняя к дому половина огорода была засажена белой картошкой, дальняя — красной. Мать и сын последнее время, когда оставались вдвоем и что-нибудь делали, чувствовали себя хорошо и спокойно. Картошка удалась в этом году, крупная, гладкая.

— Гляди, ма, — говорил Степан, выкопав очередной куст, — смотри, сразу половина цибарки!

— Богатый сегодня урожай, — говорила Пелагея. — Этот сорт привез после войны зоотехник Крыльцов из Нового Оскола. Нам дал тогда два ведра. Вся улица теперь засаживает таким сортом…

Схватив ведро, Степан бегом уносил его во двор, рассыпал картошку рядом с погребом, чтоб просохла. И бегом возвращался обратно.

24

В молодости Пелагея была бойкой, веселой и красивой. И Авдеич был удальцом. Хотя уродливые ребра и делали его кособоким, но ребятам спуску он не давал. В лапту играли, в лунку — он всегда верховодил командой, и его команда выигрывала. Стала молчаливой Пелагея, когда получила похоронные на сыновей. Поголосила, поубивалась, а потом, как и тысячи других русских женщин, вдруг решила, что бумаги ошибочные. Писарь перепутал с похмелья фамилии, адреса и ошибочно послал ей бумаги. Ведь сколько о подобных случаях рассказывали! Похоронки приходили, а мужья, сыновья возвращались! И Пелагея ждала сыновей. Никому не говорила, что ждет их. Боялась проговориться: ежели начнешь говорить о них, то уж непременно с ними случится беда. Порой сама себя уверяла: да не думай ты о них, убиты они, Петька и Сережка, не жди. А ждала. Держала при себе тайную надежду, молчала и ждала… Потом боялась, что Авдеича за что-нибудь арестуют и увезут.

Подрос Степан, за него стала бояться: вдруг натворит где чего? Или оговорят. Уж больно он простой, открытый. Как и Авдеич, никого не боится. Но вот он женился, и жена досталась ему хорошая: все в дом тянет, все для семьи. Одно огорчило Пелагею. Это то, что убрали печь, поставили голландку. Пусть светлей, просторней стало в доме. И комнатку ей и Авдеичу отвели уютную. Но без печи Пелагее стало как-то неуютно в своем же доме. И об этом смолчала, только повадилась чаще ходить к сестре своей Васильевне, в дом, где сама выросла. И там чувствовала себя спокойней. И когда наедине с сыном оставалась, тоже чувствовала себя спокойней.

— А что, Миля-бей мой, как на работе-то? — спросила мать, улыбнувшись, присаживаясь на ворох ботвы.

Но Степан надул щеки, правая бровь взлетела вверх. И мать заговорила о другом: о дочерях Васильевны. На днях они приедут из Курска с мужьями, уберут огород. Сад приготовят к зиме…

Ровно в три шофер Петька привез жмых. Степан открыл ворота, машина вползла задом во двор. Они носили жмых в сарай, складывали волнистые плиты на полках.

— Ты считай, — сказал Петька, — а то Алена твоя придерется.

— Ладно тебе, — сказал Степан. — Когда торговать сено в степь едешь?

— Да хоть в то воскресенье. Поедем?

— Давай. В Острожки сразу махнем. На моем тигре махнем.

— А цел он? Говорили, ты продал кому-то.

— Болтают. Зачем же продавать?

— В Курск-то уезжаешь?

Степан засмеялся.

— Болтают!

— А что с этим-то слышно, с кладом?

— А ничего. Так… Пугаешь своих сейчас?

Петька тоже держал четыре пары летных голубей.

— Нет. Нельзя. Стервятники зверуют. С выводками задержка у них вышла — и зверуют. У Фили из стаи степной кобчик галочку двухперую унес. И над самым домом схватил. По-за тучкой подобрался, камнем ударил и уволок. У Лямина двух пискунов в лес утащили. Обнаглели — страсть! Ну, едем в воскресенье?

— Договорились.

Ездить покупать сено в степные деревни было для Степана всегда удовольствием. Подбиралась компания. Степан прицеплял обе люльки к мотоциклу. Усаживались и неслись вдоль Турецкого вала в сторону Дона, до которого от города километров сто. В степи здесь много меловых холмов, которые называют горами. Множество оврагов. Деревни лежат в широких и длинных лощинах — они-то только и распахиваются. Остальное пространство никогда не пахалось — в июле все выгорает. Косят траву в июне и в сентябре.

Замечали на бугорке шалаш — там бахча. Арбузы сажают в лунках, и они зреют в траве. Выбирали арбузы и неслись дальше. Прежде справлялись о ценах на сено в правлениях колхозов. Потом находили знакомых мужиков, баб, которые еще в июне припасали где-то в степи стожки. Сколько смеху, разговору было. А как торговались, чтоб рассердить какую-нибудь женщину! Есть деревенька, где разговаривают и не по-русски, и не по-украински, а на смешанном хохлацком языке, который никто, кроме жителей этой деревни, не знает. А сами хохлушки — тоже нигде таких женщин нет. Сейчас она заливается хохотом, вдруг не понравится ей что-то, набросится на тебя с таким криком и гневом на лице, что, кажется, готова глаза выцарапать. А еще через мгновение опять смеется.

Степан заранее радовался поездке с шофером Петькой. Но арбузы на бахчах были уже убраны. Правда, нашли в траве парочку. Достали бутылку, уселись, выпили бодро, и Петька заговорил, подмигивая и ухмыляясь:

— Ну, Миля, расскажи, как там делишки с драгоценностями. Я ведь не болтун. А мы товарищи. Или забыл прошлое? Зажрался?

— Да, Петька, — ответил Степан умолящим голосом, прижав руки к груди, — ничего я не знаю! Ну, увидел пролом, сообщил, нашумел — и отстранили меня от дела! Худо мне, Петька!

Но Петька смотрел на него искоса, ухмылялся недоверчиво.

И Степан умолк. Что толковать!

И не получилось ни веселых разговоров, ни смеха. Так… Съездили, купили и вернулись молча домой.

25

Учиться Степан не поехал. Пушков и не намекал об учебе. Даже не разговаривал со Степаном. Валентина родила легко — девочку, редко бывала у Мильковских. Теперь Алена навещала ее. Как-то она спросила у сестры:

— Слушай, Валька, а как же с ученьем Степана?

— Не знаю, Аленушка, — ответила Валентина.

— Что же он, здоровый мужик, а получает девяносто рублей. Прежде играючись зарабатывал под двести!

— Подождать надо, Алена. Сейчас не до того. Александр Иванович мой все молчит. Надо ему с этим делом покончить. Теребят его! Никаких концов найти не могут!

— Может, напрасно мы все это затеяли, — задумчиво проговорила Алена.

— Ты о чем?

— А вдруг Степка и не годится в милицейские?

— Что ты! — удивилась Валентина. — Как же в область мы поедем? Подождем. Закроют это дело, все на место станет, и пойдет Степан учиться! Это я тебе говорю, Аленка!..

А в городе стало тише. Отпускники уехали. Огороды и сады давно убрали. Погода испортилась. Ветер с дождем метался по улицам и огородам, прибивая к земле опавшие листья. Все ждали мороза, снега.

Степан и внешне изменился — он похудел. На всех стал смотреть исподлобья. Ходить стал медленнее, заложив руки за спину. Соседи избегали разговоров с ним. При встрече здоровались и прибавляли шагу, будто очень спешили. Заговорят с ним о дровах, о скотине, об угле, о газопроводе, который протянули не вблизи города, а километрах в пятидесяти от него, — Степан слушает вроде внимательно, а сам смотрит сурово в глаза собеседнику. И собеседнику казалось, Степан подозревает его в чем-то. В отделении и дома он только и говорил об итальянской и американской мафии, о борьбе с ней. Если задавали вопрос, а он не знал ответа, отправлялся в библиотеку.

Однажды Зинаида Павловна посоветовала Степану обратиться за помощью к Евгению Милькову, столяру, что живет на Пархомовской.

— Женя давно такими вопросами интересуется, — сказала Зинаида Павловна. — Он и детективную литературу собирает. Давно уже. Попросите у него, он даст вам почитать из своей библиотеки.

— У Женьки библиотека есть? — удивился Степан.

— Он говорил мне. Он и через «Книгу — почтой» выписывает книги. Спросите у него.

Степан и в школьные годы не дружил никогда с Женькой Мильковым. А тот, вернувшись с какой-то северной стройки с женой и ребенком, жил замкнуто. Знал дорогу только в столярную мастерскую и обратно к дому. Степан же был занят своими бесчисленными житейскими заботами и не замечал столяра. То, что всеми уважаемая Зинаида Павловна хорошо отозвалась о Женьке Милькове, удивило Степана. «Подумать надо: у Милькова Женьки своя библиотека. Даже Зинаида Павловна знает о ней!» — размышлял Степан. Он решил встретить столяра на улице, поговорить с ним. Через день встреча состоялась.

Столяр шел от почты, в руках его был какой-то сверток. Глаза столяра прикрывали дымчатые очки.

— Привет, сосед! — сказал Степан.

Столяр вроде бы вздрогнул и остановился. Они пожали друг другу руки.

— Солнца нет, чего в очках? — сказал Мильковский улыбаясь.

Мильков снял очки: оглядел небосвод.

— Да, солнца нет, — проговорил он. Лицо его было бледно. Серые глаза с недоумением смотрели на милиционера.

— Откуда путь держишь? — спросил Степан.

— С почты. Книги получил. — Они пошли рядом.

Евгений показал Степану две книжки. На обложке одной был нарисован раскрытый сейф, в сейфе горела свечка. На полу лежал полуголый человек. На обложке второй тоже изображен был полуголый и очень полный человек, привязанный к спине кресла. Из-за раскрытой двери виднелась нога убегающего.

— Это английская, — сказал Евгений, — любовно поглаживая обложку, — а это наша. Отечественная. Ты знаешь, у нас тоже научились писать. Есть хорошие вещи.

Степан кивнул, сообщил, какой вопрос его заинтересовал: в Америке среди главарей гангстеров встречается много итальянских фамилий. На самом ли деле они итальянцы или это клички такие?

— Я был в старой библиотеке, Зинаида Павловна подсказала обратиться к тебе. У тебя, говорят, о таких вещах много книг. Она очень вежливо о тебе отозвалась.

— Обо мне? Возможно. Она старушка со вкусом. Хотя и старомодная. Она все носится с классиками. А мы ведь их в школе сто раз пережевывали. Но старушка не понимает этого… Итальянские фамилии, говоришь? Да, там были знаменитые мафиозы: Аль Капоне, Вито Дженовезе. И еще многие. Конечно, они итальянцы. Миллионами они ворочали. Полицию подкупали… — говорил Евгений гладко, уверенным тоном, и Степану вспомнился столичный лектор. Тот читал лекции о зимнем содержании коров. О том, что на зиму непременно надо заготовить достаточное количество кормов. В противном случае животные дадут мало молока.

— В двадцатых годах гремел там знаменитый Сальваторе Мараизано, — говорил столяр, — его в тридцатом году убили. Сами же бандиты. Впрочем, Миля, все ведь это простая история. Ничего интересного. Сухие факты. А фактами нас и в школе пичкали. Вот здесь, — постучал он пальцем по книге, — здесь другое дело! Зайдем ко мне? — неожиданно предложил столяр, останавливаясь возле своей калитки. — Прошу, — проговорил он, отступая в сторону, чтоб пропустить гостя. Галантность Евгения тоже удивляла Степана.

В прихожей они разделись. В горнице за столом сидели и готовили уроки дети столяра — девочка и мальчик. Из кухни выглянула жена столяра. И хотя она отлично знала Степана, мигом скрылась, не поздоровавшись. Это показалось Степану странным. Ему хотелось крикнуть: «Здорово, Шура!» — но он почему-то сдержался.

— Пройдем в кабинет, — столяр указал рукой на дверь, отступая в сторону.

Они вошли. Вся комната была заставлена полками с книгами. Книги закрывали стены. Возле окна стол, на нем тоже лежали книги. Степану сразу бросилось в глаза, что книги обращены к нему не корешками, как в библиотеке, а лицевыми обложками. С них смотрели мужчины, женщины в темных очках, без очков, с пистолетами в руках и с ножами. Одни стреляли, другие защищались, убегали, стояли на коленях, валялись, дрались. Знакомая Степану с детских лет черная собака Баскервилей прыгала на человека.

— Присаживайся, — сказал Евгений, тронув руками стул. — Что выпьем — кофе, чай?

— Кофе, чай? — удивился Степан.

Он даже немножко вспотел. Посмотрел на свои ручные часы. Шел пятый час. Чай он пил только утром. Дежурство его начиналось в полночь.

— А водка есть у тебя? — спросил он и только теперь заметил, что волосы у хозяина будто бы рыжие. Рыжеватые. Тут же вспомнилось, что отец когда-то называл этих Мильковых — рыжие.

Евгений принес поднос с чаем, бутылку водки и бутерброды. Степан выпил водки и огляделся. Хозяин хлебнул чаю, поставил чашку. Закурил.

— Видишь ли, Степан, — заговорил он, — я бы тебе не советовал влезать в сухие факты истории. Они ничего не дают. Напрасная трата времени. — Он встал, принялся ходить от стола к двери. — Вот эти книги, дорогой мой, стоит читать. Они захватывают, ты переживаешь все психические нюансы героев! Коллизии сюжетные тебя захватывают, понимаешь? В мозгу рождаются сотни предположений: мозг твой работает, дышит, развивается… Ах, Миля, что говорить: с фактов не начинай! Не надо! — воскликнул он горячась. — Жизнь коротка, а факты только сушат человека! Понимаешь? До недавнего времени, Миля-бей, у нас в журналах и газетах ничего толкового не писали о подобной литературе. Не понимали. А теперь поняли. У меня есть два журнала со статьями. Отличные статьи. Я потом тебе дам. Как верно в них говорится, что детективы — это литература технического прогресса, будущего!

Хозяин говорил долго. Щеки его порозовели. Несколько раз он открывал дверь, кричал в столовую: «Тихо там!» — хотя там и так было тихо. Наконец хозяин в изнеможении опустился в кресло и засмеялся.

— Ничего, Миля, ничего… Все поймешь со временем!.. — Пальцы у него еле заметно дрожали. — Ты про итальянцев спрашивал? Погоди, начнем с англичан и французов. У них полиция работает прекрасно.

Евгений вскочил, взял с полки книгу. Нашел какую-то страницу и начал читать вслух. Он читал об ограблении банка, под который целый месяц бандиты производили подкоп. Здание банка стояло в Нью-Йорке, на площади. Под ней и рылись четверо. Трое мужчин и одна молодая блондинка. Красавица. Парни были в нее влюблены. Они, все трое, ей нравились. Она не знала, с кем сойтись окончательно…

В одиннадцать ночи Степан запросился домой. Они договорились, что дочитают завтра. Женька Мильков, теперь Евгений Мильков, понравился Степану. Он стал бывать у него почти ежедневно. В доме Мильковских опять начались скандалы. Степан забывал почистить в хлеву, задать корм поросенку, напоить корову. Алена вовсе не считала, что она скандалит. Она хотела быть строгой.

— Что ж ты, бармалей, вытворяешь? — бранилась она. — В хлев не зайти!

Стараясь дышать в сторону, Степан кивал молча и, улыбаясь, убегал в сарай.

— Степка, всем твоим голубям головы поотрываю! — летела угроза ему вслед.

26

Миновала зима, промелькнула весна, наступило лето. Валентина Пушкова учебный год пропустила, взяв академический отпуск. Володька Гридасов весной защитил диплом. Уехал в соседний район, хотя говорил Валентине, что останется работать в техникуме, в механической лаборатории. Но его почему-то не оставили, и он уехал. Гридасов выполнял за нее чертежи, курсовые и лабораторные работы. Экзамены они всегда сдавали вдвоем, и он помогал ей: на листах писал подробные ответы на вопросы билетов. Соображала она хорошо и отвечала по шпаргалке прекрасно. Но работать она не научилась и теперь не знала, не представляла, как будет учиться без Володьки. То, что она встречалась с Гридасовым, не притупило ее чувств к Александру Ивановичу. Гридасова она считала мальчишкой, встречи с ним — чем-то вроде баловства, о котором никто не должен знать. После каждой встречи с Гридасовым в укромном месте она говорила себе: все, ставим крест, довольно. И за годы учебы наставила она столько таких крестов, что теперь казалось — позади целое кладбище, а больше ничего нет. Она по-прежнему томилась, скучала.

— Ах, Саша, — говорила она мужу, — уедем отсюда. Меня почему-то все здесь раздражает! Голова разламывается. — И плакала.

— Надо подождать, девочка моя. Ты же знаешь мои обстоятельства, — я привязан!

Иногда Валентина впадала в истерику.

— Да пропади они пропадом все ваши сейфы! — кричала она, глотая слезы. — В конце концов, Саша, у тебя же есть заместитель. Поедем в отпуск куда-нибудь! Хоть куда-нибудь!

— Может, к моим съездишь на месяц с Ольгой? — сказал он ей однажды. — Мать как раз на дачу переезжает. Поживешь с ними там.

Она подумала и согласилась. И Пушков отвез ее с дочерью к своим родителям.

27

В один из вечеров Пелагея Мильковская и сестра ее Васильевна сидели на крылечке. За столом под вишнями пили чай с настойкой сосед Васильевны, птицесовхозовский зоотехник Крыльцов Сергей Иванович, и постоялец Васильевны Петр Ильич, москвич, приехавший на лето отдохнуть. Когда строили элеватор, у Васильевны снимал комнату представитель московского завода, поставляющего оборудование на элеваторы. Ему так понравилось здесь, что потом каждое лето приезжал к Васильевне с женой, внуками. Но прошлой весной он написал Васильевне, что приехать не сможет, не могла бы она принять вместо него другого человека. Он работал бухгалтером на их заводе, теперь на пенсии. Человек спокойный, очень хороший. Он приедет один, оглядится; если ему понравится, позовет к себе жену и внуков. Васильевна отписала, пусть приезжает бухгалтер. До осени она будет одна. К постояльцам летним она привыкла, и ей даже скучно без них.

Бухгалтер приехал полторы недели назад. В тот же день познакомился с зоотехником. Жена и дети зоотехника на лето перебрались на дачу в птицесовхоз. Сергей Иванович каждый вечер приезжал на двуколке домой, потому что у него самый богатый сад на улице, хозяйство. Оставлять это без присмотра нельзя. И почти каждый вечер зоотехник и Петр Ильич пили чай с настойкой и беседовали. Зоотехник говорун ужасный. В запальчивости может наговорить всяких дерзостей любому человеку. Васильевна вначале побаивалась, что постоялец может обидеться на него. Они поссорятся, будут скандалить. Но приезжий оказался степенным, сдержанным. Сухощавый, с седыми короткими волосами, он только посмеивался, когда Крыльцов входил в раж, вскакивал, бил кулаками по столу и кричал на гостя так, будто тот был в чем-то виноват.

Солнце опускалось к лесу, от реки слабо тянуло прохладой. Сникшие от дневной жары листья вишен, слив, яблонь распрямлялись. Пелагея рассказала сестре о том, что Степан ее и столяр Женька вчера опять весь вечер читали в летнем домике книжки и вели спор, покуда Алена не разогнала их. Степан обругал ее. Ушел к Женьке, вернулся от него поздно.

— И спать, Нюша, спать, Васильевна моя, Степка перебрался в летний домик за сарай. И каково оно дальше будет, ума я не приложу. Я уж и Аленкину сторону стала тянуть, а он нам одно: ничего вы не понимаете, говорит, не трогайте меня!

Во двор пришли соседи Васильевны, отец и сын Камышины. Оба худые, старые и с костылями. Отцу было сто три года, сыну семьдесят два; оба они Иваны; отца называют Ваня-старший, а сына — Ваня-младший. Отца называют еще Ваней-глухим, потому что он почти ничего не слышит. Но зрение у обоих хорошее, и отец понимает, о чем говорит сын, по губам и выражению лица. Старики живут вдвоем. Старший пережил трех жен, младший — двух. Дети младшего живут давно в других городах. Вне своего дома старики ведут себя спокойно и со всеми во всем соглашаются. Но в доме своем чрезвычайно сварливы, и ни одна женщина не согласна войти в их семью. Хотя дом их еще крепок, а сад большой.

Старики не поздоровавшись сели на лавочке, переглянулись. Крыльцов говорил Петру Ильичу:

— Видите ли, вы вот вчерась спросили, когда у меня под глазом появился этот самый тик. А я и сам не знаю, когда именно. Сам себя не замечаешь. Еще лет пять назад встретил меня на улице наш доктор Корецкий, он на пенсии давно, но за людьми еще наблюдает. Ты, говорит, Сергей Иваныч, не зашиб ли глаз? Зайди, говорит, к нашему глазнику, я скажу, чтоб он посмотрел твой глаз. За зрение, понятно, каждый человек опасается. Пошел я, глазник посмотрел под веки, говорит — глаза у тебя крепкие, иди к невропатологу Крутской. Я пошел. Любовь Николаевна ударила меня по коленке, а нога сама и лягнула ее. Я даже вскочил. Усадила она меня, ударила по второй, и та лягнулась. Провела по груди моей пальцем — крест красный появился. Вам, говорит, покой нужен, живите спокойней. Странно, говорит, вы же не на производстве каком-нибудь работаете, а в совхозе, на воздухе. Постарайтесь, говорит, жить спокойнее. Вы женаты? — спрашивает. Женат. Дети есть? Есть, говорю, двое, мальчик и девочка. А с питанием как? Обыкновенно, говорю, с питанием, все в доме у меня сыты, о куске хлеба с маслом не думают. И ушел от нее. Ну все, думаю. Век не ходил к вам и не пойду больше. Вот когда тик этот появился… Я его, Петр Ильич, и не замечаю. Глянешь в зеркало, кожа не дрожит, оглянешься к жене, она говорит — дрожит… Не видит себя человек, Петр Ильич. Сейчас погляди на меня — кожа да кости. А когда таким стал? Не знаю. А приехал сюда — во шея была, раз в десять толще, кадыка своего не видел, а теперь он кожу рвет. Так-то…

— Вы здесь родились? — спросил Петр Ильич.

— Нет. В Таганроге. Там и вырос, в Ростове техникум закончил перед войной. В Ростове и в армию призвали. Выстроили нас, старшина кричит: «Крыльцов! Из Таганрога? Воды не боишься? Плавать умеешь?» И угодил я в саперы, строительству научился. Рвал и строил мосты. Сколько погибло нашего брата, Петр Ильич, тебе не передать. А меня глушило, швыряло, а даже ни разу ранен не был. На Днепре, помню, прямо в понтон наш снаряд угодил, сшибло меня, думал — все, конец. Очнулся: лежу у самого берега, обхвативши какую-то плетеную корзину. Выбрался на берег — все цело во мне, руки, ноги. А где я, что со мной, в толк никак не возьму. Берег обрывистый был, вверху из пулеметов садят, а я сел и сижу, озираюсь. А берег-то немецкий был, переправу не наладили мы. Когда сообразил, где я, сполз тихонько в воду, опять обнял корзину эту круглую. И тихонько, тихонько поплыл мертвецом вдоль берега… Через сутки к своим вернулся. Здоров был — Днепр переплыл и вернулся. Думали, погиб лейтенант Крыльцов, а вот он, жив и здоров. Хватил водки стакан и пошел ребят своих собирать. Дьявольское здоровье было.

— Вы сразу сюда приехали после войны? — поинтересовался Петр Ильич.

— Зачем сюда? Не сюда. Я об этом городе и понятия не имел. Вернулся в Таганрог из Германии в сорок шестом. Улицы моей нет, дома моего нет. Разыскал в городе соседей, сказали, что родители погибли. Вот тебе и вернулся домой. Знаете, в кино показывают: вернулись солдаты с войны, строят, значит, дома себе. А нас подобралось человек шесть бедолаг бездомных, и с год мы гуляли. Бабы, девки были военного образца… Одним словом — гудели мы по всем фронтовым правилам. Спохватившись через год, решил на ноги гражданские, так сказать, становиться и прежде всего — жениться. А жениться я мечтал только на свежей и чистой девушке. Сам, видишь, такой, что клейма на мне негде ставить, а захотелось чистоты. К нам тогда приезжали с севера люди за бычками, за таранькой. Мешками увозили. И было там на старом молу местечко, где рыбаки-перекупщики сплавляли рыбку. И толпились там вечно эти люди, которых называли презрительно мешочниками. У нас, знаешь, ежели человек на службе, обут, одет, кусочек хлеба имеет, то для него другой, не имеющий должности, — мешочник. И я в ту пору, видимо, сволочью порядочной был, смотрел на этих несчастных и голодных людей с презрением. Я уже устроился тогда временно военруком в школе. Вышел как-то вечером на мол. Гляжу, один мешочник сидит на собственной деревянной ноге. Курит. А в сторонке стоит и на воду смотрит девица. В сапогах кирзовых, в фуфайке. Ждут, думаю, сволочи, рыбака какого-нибудь. Тут бы вас, подлецов, и подловить. А девица оглянулась на меня — мать честная! И румянец, и брови, и глаза — так и обдало меня свежестью и красотой. Завертелся я вокруг нее. Мешочник безногий внимания не обращает на нас; думаю, она не с ним. Гляжу, а у него и левой руки нет. Стал я заливать ей про погоду, о синеве моря, о далях за горизонтом. Она молчала. А потом и показала мне свои сплошные белые зубки:

— Пошел вон, — говорит, — а то зубы посчитаю тебе! — И вижу — в правой руке у нее пестик от медной ступки.

Сергей Иванович откинулся к вишне и расхохотался.

— Я, знаешь ли, капитан, форму все не снимал. Повидал всего, а тут опешил. А она отвернулась и на море смотрит. Утром я опять их на молу увидел. Начал с ней иначе беседовать — молчит, а калека-мешочник мне и говорит:

— Эй, капитан, поди-ка сюда.

Я присел рядом с ним. У меня пистолет еще был. Маленький такой, немецкий. Думаю, если бандюги какие, не страшно. А он мне сразу:

— Приглянулась девка? — говорит. — Я уже видел тебя здесь с компанией. И так думается, что ты бесхозный человек — холостой. А она дочка моя. Она полностью домашняя, мужиков не знала. Голод у нас в районе: в прошлом годе все погорело, засуха. И этим летом не лучше. За рыбой приехали сюда. Я, видишь, какой, так вот она помощницей приехала. У меня дом, усадьба с садом. Я, баба моя да вот она — и больше никого нет. — Я, — говорит, — отдам концы года через два — это уж наверняка. Поедем к нам, поживешь с недельку, может, и женишься и останешься хозяином. Нет серьезного желания жить — беги от девки моей. А то я хоть и калека, за нее могу башку снести. И достал из деревянной ноги своей пушку — парабеллум немецкий. Показал, спрятал и молчит.

Понравился мне мужик!

— Недельку, — говорю, — даешь сроку!

— Да хоть две, — отвечает спокойно.

— Согласен! — кричу. И рассказал ему свои обстоятельства.

— Ну и нечего, — говорит, — раздумывать, коли отца и мать потерял. А парень ты хороший, я сразу отметил. Поехали. И будь они прокляты, ваши греки, они все равно что цыгане!

Ударили по рукам. Я к своим приятелям: так и так, я женился, мол, уезжаю, даю отвальную, но мне надо рыбы… Шесть мешков, Петр Ильич, лучшей тараньки достали мне где-то. Скорей всего, думаю, украли у какого-нибудь барыги. Через двое суток погрузили нас в вагон… И вот остался я здесь, Петр Ильич… И как предсказывал тесть мой, что года через два помрет, — будто в воду смотрел. У него вместе с рукой и плечо было отнято. Кости гнили. Умер. Хороший был мужик…

— Дак о чем я? — спросил Крыльцов, помолчав. — А, могикане пришли? — воскликнул он, заметив стариков. — Это Камышины, отец и сын, — подсказал он Петру Ильичу, — сама живая история, так сказать. Отец утверждает, что дед его видел Петра Первого. Ехал, видите ли, Петр драться со шведами к Полтаве через Белгород. И побывал здесь. Беглых от него здесь было много. И по пути он народишко курочил. Но тут никого не тронул. Старик говорит, Петр был поражен обилием садов. И простил народ. На месте нынешней тюрьмы острог стоял, говорит, с ямами под ним. Согнали людей в ямы. А на месте нынешней больницы, говорит, на бугре монастырек стоял. Кирпичный.

— Какой же из них старший? — спросил Петр Ильич.

— А в шапке который. Сто три года. Дед, где Петр Первый уху варил? — крикнул он.

Старики переглянулись.

— Про Петра спрашивают, — сказал Ваня-младший. Старший закивал:

— На Корочу ехали, — заговорил он. — К Белгороду… Шведа бить… Хотел мужиков пороть ночью, а потом отпустил.

— Про уху опять спрашивают, — сказал ему сын.

Отец закивал улыбаясь, вопросительно смотрел на Крыльцова. Видимо, старик ждал, что его пригласят к столу, начнут расспрашивать, что не раз уж бывало. Но зоотехник отвернулся от него. Налил себе настойки, выпил, резко встал и прошел к калитке. Посмотрел в сторону моста и вернулся к столу.

— Завязли коготки, теперь никуда не денутся, — с удовлетворением проговорил он, беря папироску. Курит Сергей Иванович только «Беломор». Утверждает, что все бывшие фронтовики курят только эти папиросы. — Сорок четвертую сваю забили для моста. Подались в совхоз. Гуляют там по вечерам. С паршивой овцы хоть шерсти клок, — засмеялся он.

— Вы о чем? — спросил Петр Ильич.

— Про мост. Я говорил вам о драгоценностях. Нашли под мостом двенадцать жемчужин возле проруби. А потом и золотую табакерку на дне. В табакерке оказалась тоже всякая дрянь бесценная: кольца, подвески от царских барм. Решили, что грабители под мостом клад запрятали. Железный шпунт привезли, перекрыли речку. Все дно изрыли, а ничего больше не нашли! Ха-ха! Но начатое нельзя бросить! Вот и строят мост. Слава богу, хоть мост наладят! Быки бетонные будут! — Он вдруг захохотал так громко, что даже Ваня-старший привстал и посмотрел на сына. И снова сел.

28

Петр Ильич Круглов, постоялец Васильевны, сорок лет прослужил в столичном угрозыске. Было ему уже шестьдесят четыре года. Из них последние полтора он не работал, пребывал в пенсионном состоянии, как он выражался. Вышел он на пенсию совершенно неожиданно и для самого себя и для сослуживцев. Он еще хорошо бегал на лыжах, был ловок, метко стрелял. На здоровье не жаловался. Перед пенсией он заведовал отделом, куда поступали самые сложные и запутанные дела из трех центральных областей России. В отделе своем Петр Ильич завел нечто вроде служебной игры: раза два-три в году сотрудники собирались у него в кабинете. Из архива приносили папки с «глухими» или «мертвыми» делами давних лет. Каждый брал наугад папку. Петр Ильич засекал время, все расходились. Через час снова собирались. Каждый выкладывал свои догадки, версии. И бывали случаи, удавалось вдруг распутать какое-то нераскрытое преступление. Петр Ильич взял себе тоже папку. Полистал ее. Но в суть дела не вникал, а почему-то вспоминались ему молодые годы: его и школьного товарища Кольку Никитина направили работать в угрозыск. И они переживали, рассуждая так: лет через десять — пятнадцать с жульем разным будет покончено, что же они будут тогда делать? Петр Ильич посмеялся. Потом подумал о том, что все товарищи молодости его погибли, хотя на фронте и не были. А Никитина убил во время войны какой-то хулиган в Чугуеве из самопала. Петр Ильич все сидел, вспоминая. А едва сошлись молодые сотрудники, он почувствовал себя плохо. Уехал домой. Кружилась голова и тошнило. Жена вызвала врача. У Петра Ильича было высокое давление. Его уложили в постель. И пролежал он месяц. А потом и попросил отставку. Просьбу его удовлетворили. Прежде городской шум ему не мешал, но тогда вдруг захотелось тишины, он снял под Москвой дачу. И тихо прожил полтора года. Соседям говорил, что он бухгалтер, расспросами его не допекали. Однако в добровольном изгнании долго усидеть не смог, стал появляться в своем управлении, к нему обращались за помощью, за советом. И хотелось ему еще раз попробовать себя в настоящем деле. Однажды ему рассказали о случае с сейфом в этом городе…

Вскоре он и появился в доме Васильевны в степенном обличии пенсионера-дачника. В первый же вечер, когда он и Васильевна пили чай под вишнями, пришел Крыльцов. И Петру Ильичу сразу подумалось, что он где-то видел этого человека, встречался с ним, разговаривал. Казалось, вот совсем недавно видел эти бегающие серые глаза, седоватые черные волосы, нос с горбинкой. Но главное — тик под глазом, манера разговаривать и голос, оттенки голоса были знакомы. Петра Ильича в пот ударило, но где он встречал этого человека, никак вспомнить не мог.

Когда Крыльцов отправился к себе, Петр Ильич посидел с минуту и прошел в дом. В отведенной ему Васильевной комнатке два окна смотрели в густой сад. Петр Ильич задернул занавеску, разделся и лег. За сорок лет работы в угрозыске он повидал много разных типов. Матерые растратчики, жулики, проходимцы разных мастей принимали личину обиженных судьбой людей. Выступали в роли врачей, инженеров и даже ученых, которых когда-то кто-то подсидел, оговорил, надул. И так все умно, профессионально рассуждали, факты приводили вполне возможные, что не придерешься, и только тщательный разбор дела помогал вывести пройдох на чистую воду.

Сослуживцы Петра Ильича считали его одаренным каким-то особым даром прозорливости. Но никакой особой прозорливости он за собой не замечал. Он был просто честным человеком. За всю свою жизнь он ни разу не поступился совестью. И ко всякому подследственному относился как к честному гражданину. Выслушивал его внимательно и терпеливо, стараясь понять его характер. Петр Ильич всякий раз заставлял себя думать: нет, этот человек честен. Но факты потом постепенно приближали его к истине. И он редко обманывался, ошибался.

29

Степан Мильковский изменился. Он стал опять носить заказные сапоги и мундир. В небеса уже не смотрел. Если замечал голубей, снисходительно ухмылялся. При встрече с голубятниками большей частью молчал. Кивал, произносил: «Да нет, всяко бывает», — и голубятники стали сторониться его. И к Насте Стопоровой Степа чуть охладел, реже встречался с нею. Однажды она решила его припугнуть. Заговорила с ним сладким голосом с язвительными интонациями:

— Слушай, Степушка, золотце мое, я замечаю, ты принаряжаться начал повседневно. Но скажи мне, голубчик, думаешь, Алена не обратит внимания на Вальку Сетницкую из галантерейного? Ты что-то часто захаживать в галантерейный начал, а?

Степан молча поднялся, приосанился, заговорил незнакомым Насте голосом:

— Дорогая, сюжет вашей повести мне знаком. С присущей вам женской настырностью вы ведете линию к одному и тому же тупику, где видится вам Алена, моя жена. Но аргумент ваш, сударыня, слаб. Ваша карта бита. Шантаж неуместен. Ты знаешь, Настя, что после выхода на пенсию главбуха Белкина Алена займет его место? Ты знаешь, Настя, ее характер? Я что? Я мужик. Даже учителя школьные, хранители нашей морали и нравственности, мужику простят его заблуждения. Понимаешь? Тебя же Алена сотрет в порошок. И тебе придется бежать обратно в Гадячинскую. Подобная версия тебя устраивает?

Настя была поражена. Степан говорил прямо по-книжному. Гладко и твердым голосом. Она поспешно застегнула сарафан и не знала, что сказать. Ей стало страшно.

— Степушка, да ты ли это? — прошептала она.

— Да, это я. Я — Степан Мильковский, — произнес он, не поворачивая к ней лица, складывая руки на груди. — Мне тридцать лет. Почти столько же было Иисусу Христу, когда его распяли на кресте. — Он вдруг шагнул к ней, присел. — Да ты знаешь, блаженная, что такое интуиция и дедукция? — зашептал Степан с горячностью. — Я предвидел твой сегодняшний разговор, я ждал его еще на той неделе, когда ты к бывшей мельнице пришла! От меня ничего не скроешь! Я все теперь предвижу, Настя. Все! Со мной хитрить теперь нельзя, Настя. Шантажировать — не получится! Ты знаешь, у меня не только район кирпичного завода. И вокзал Пушков отдал мне. И я найду грабителей, Настя!

Она прижалась к нему. Она дрожала.

— Степанушка, дружочек, помолчи, — шептала она. — Я не буду больше, голубчик… Не буду…

Они помирились под луной. Потом Настя стремглав умчалась домой, а Степан отправился продолжать дежурство.

Столяра Женьку Милькова он уже и мысленно называл только Евгением Васильевичем. Вначале образ жизни столяра, его манера разговаривать казались Степану странными. Если к столяру никто на улице не обращался с вопросом, он на людей внимания не обращал. Он брал частные заказы от граждан. Изготовлял дома полочки, стулья, кадки, детские кроватки с откидными стенками. Но больше по дому столяр ничего не делал. Хозяйство и дом вела худенькая и проворная жена, привезенная с Севера. Со Степаном она только здоровалась и в разговоры не вступала. На улице и со Степаном столяр почти не разговаривал. И казалось, не желал даже встречаться с ним. Но дома принимал приветливо. Усаживал в своем кабинете, приносил чай, кофе или водку. Открывал длинный узкий ящичек собственного изготовления со множеством отделений. В них лежали вроссыпь сигареты, папиросы, сигары разных сортов.

— Закуривай, Степан Иванович, — произносил он. И сам закуривал. И начинал говорить. Вначале Степан не все понимал. Слова: сюжет, нюансы, коллизии, фабула, интуиция, дедукция и прочие, которыми свободно сыпал Мильков, были непонятны. Степан отмалчивался и слушал. Следил за плавными жестами столяра, за медленным произнесением слов, которое подчеркивало их важность. Ум, уверенность в своей значимости были на лице и в неподвижных глазах Милькова.

— Я рад, что ты со мной познакомился, — говорил столяр, выпустив вверх струю дыма и проследив за ним. — К тому же ты — милиционер. А развитие интеллекта для милиционера — очень важное дело. Я давно наблюдал за тобой. Ты — открытая душа, ты не сошелся с этими отпускниками, и это вполне естественно: они — быдло. Технократское быдло. Это подобные им толкуют о Толстом, о Салтыкове и Щедрине. И о Тургеневе. Но ничего не понимают. Не понимают, что все их писания — для школьников. Для современного человека, Степан Иванович, главное — сюжет, стремительное развитие его, повороты… Ах! — Мильков воодушевлялся, хватал с полки книгу. — Рассуждать можно много, Степан, — открывал он первую страницу, — но лучше на примере показать. Вот слушай.

На лбу столяра выступал пот, глаза стекленели. Щеки проваливались еще глубже.

— В полночь раздался взрыв, — читал он нараспев и громко. — Сигнализация в здании не сработала. Где-то, будто под землей, раздались выстрелы. Эхо в горах повторило их, и крестьянам в ближней деревне показалось, что за домом Стемблов опять началась перестрелка… — Столяр откинулся к стене, взгляд его поблуждал по потолку. — Ох, — выдохнул он в изнеможении, — сколько сразу загадок, Степан! Ты понимаешь?.. Но пойдем дальше. Только ты, Степан, меня не перебивай…

Первую книгу они совместно прочли за неделю. Во время третьего урока, или сеанса, как говорил столяр, Степан водки уже не пил, но уходил от друга очумелым. Его качало в стороны. Выйдя из калитки Милькова, Степан топтался некоторое время в потемках, соображая, в какой стороне его дом. Пробравшись за сарай в летний домик, падал на топчан. Лежал с час или более без сна. И спал беспокойно. Часто вскидывался и просыпался. Сообразив, что он дома, валился снова трупом. Потом жаловался Евгению Васильевичу, тот радостно — убеждал, что подобное явление закономерно.

— В тебе перерождение совершается, Степан Иванович, — улыбался Мильков. — Скоро детская болезнь пройдет. По себе знаю.

— Детская?

— Конечно. Перерождение, дорогой мой, рост!

Четвертую книжку прочли они за воскресенье. Читали с утра до полночи. Степан потом опять жаловался Евгению Васильевичу, что никак заснуть не мог. Тот взял его под руку.

— Ты не волнуйся, Степан Иванович, вспышек в голове у тебя еще не было?

— Каких вспышек?

— Как тебе объяснить… Слушай, я помню, мальчишкой ты дрался много…

— Ну?

— Ну вот, помнишь, когда влепит кто в глаз, так будто вспышка огненная… Было такое?

— Было. Сверкает в глазу.

— Вот-вот. А тут, понимаешь, не в глазу, а в голове начнет вспыхивать. Как начнет — и будешь спокойно спать…

Вечером они сидели рядышком на топчане в летнем домике за сараем, и Евгений Васильевич говорил:

— Вся суть, Степан, в сосредоточении мыслей на каком-нибудь одном предмете или явлении. Стоит человеку сосредоточиться, подключается подсознание. Оно работает таинственно, но оно — величайшая сила. Метод дедукции на нем и основан. До сих пор, Степан Иванович, в литературе считается, что Шерлок Холмс выдуман Конан-Дойлем. Я тебе скажу прямо: это брехня. Такую пулю писатель пустил в свое время. Дураки критики поверили, разнесли по всему свету. А этот величайший писатель всех времен и народов пустил такую пулю вот почему: тогда в одном Лондоне было более ста тысяч воров и проституток. Если бы писатель сообщил о подлинном Холмсе, его бы убили. Или отравили. Понимаешь? Еще бы! Сидит человек у камина, выслушивает пострадавшего. Сосредоточившись, выкурит одну-две трубки — и преступник определен! Каково? Воры убили бы его… Ах, Степан Иваныч, много еще тайного в мире! — Столяр молчал, крутил головой и чмокал губами. — Да, хорошо пишут англичане. Только фамилии у них встречаются какие-то дикие. Язык сломаешь. Уинблы, Стейнблы, сэр Уинбл… Тьфу! Главный герой. Пришлось всю книгу переписать заново.

— Переписать? — спросил Степан.

— Да, от строчки до строчки. И поставить русские фамилии. Совсем другое дело получилось. Шедевр. Я тебе дам почитать… Комиссар Мегрэ тоже, конечно, списан с живого человека. Но этот уже не то. Интеллект у него слаб. Он напоминает наших сыщиков, которые за факты цепляются. И только. Грубая работа. Вот возьми ты нашего Пушкова. Выкравшего сокровища из стены ему не найти! А я найду, Степан!

— Ты?

— Да!

— Как же?

— Только ты помалкивай… Это хорошо, Степан, что мы с тобой сдружились. Ты — грубая сила, ты — все равно что комиссар Мегрэ. А я — богатый интеллект. И мы с тобой грабителя найдем. — Столяр подвинулся к Степану ближе. Степан почувствовал, что товарищ весь дрожит. — Главное, Степан, сосредоточить мысли в одном фокусе. Сфокусировать их в какой-то таинственной точке. Произойдет та самая вспышка в мозгу, о которой я тебе говорил, — и задача будет решена! Тайна станет явью! Я, возможно, тысячный вариант решаю. Но вспышки еще не было. Но я уже близок, Степан Иванович…

Приятели сумерничали в летнем домике. Степан поддался искреннему тону Евгения Васильевича. Сам впал в искренность. Они выпили немножко настойки. И Степан пожаловался, что Пушков хоть и родственник, а зажимает его по службе. Сослал в район кирпичного завода, обещал послать учиться, но не посылает. И скорей всего — не пошлет.

— А зачем тебе учиться? — изумился Евгений Васильевич. — Ты и радуйся, что не послал! Что ты! Для чего тебе? Брось! Начальником сделают, когда поучишься, а как тогда будешь работать над собой? Да загнал он тебя на кирпичный — и радуйся. Ходи там и сосредоточивайся, голубчик! Ты возьми меня: я столяр высшего разряда. По неделе, по две я сижу в мастерской без работы. Нету ее! Но мне каждый месяц сто тридцать целковых вынь да положь. Да столько же я дома заработаю. А будь я начальником? Да я б мотался целый день как оглашенный. Со всех сторон задергают! А так я копошусь, помалкиваю и думаю, думаю себе спокойно. Понимаешь? Есть работа — я с удовольствием сделаю. Я люблю работать. А нет — копошусь и думаю, думаю…

Вдруг свет в летнем домике зажегся. На пороге появилась Алена. В правой руке она держала каталку, которой Пелагея по старой привычке раскатывает до сих пор тесто для домашней лапши.

— Что, соколики, сидите? — произнесла она строгим тоном.

Они оба встали.

— Что ж ты делаешь, Степан? — спросила Алена.

— Ничего, — сказал он.

Евгений Васильевич, гордо взглянув на разгневанное лицо хозяйки, прошел мимо нее. И тьма поглотила его.

— Да как тебе не совестно? Корова опять по колена в навозе! Ну, скотину тебе не жалко, меня ты не пожалеешь, дак уж о матери своей подумай! Палец о палец не хочешь в доме ударить! — Собственно, Алена хотела мирно переговорить с мужем. Но теперь ее понесло. — И с какой стати, Степан, ты лунатиком стал жить? — приступила она ближе. И застучала каталкой по столику: — Слушай, Степка, ежели к бабе какой метнулся, гляди у меня! Я тебе не старуха какая-нибудь, я тоже тебе ответить смогу! Чего молчишь, понял ты меня?

Алена считала, что уколола мужа достаточно. Сейчас он обнимет ее, начнет убеждать, что он и не смотрит ни на кого, а она некоторое время будет стоять неприступной и холодной скалой. А потом уж подастся к нему, они помирятся. Степка кинется чистить хлев. Потом прибежит к ней в спальню…

Но Степан стоял и слушал. Наконец она ударила каталкой по столу. Степан молча взял каталку, бросил на топчан.

— Ты тут не выхваляйся и голос особенно не возвышай, — заговорил он строго. — При всяком обвинении должны быть достаточно веские улики. Без них никакого бандюгу не засудишь. И потом: когда я беседую с товарищем, чтоб больше не смела врываться внезапно. Служба у меня серьезная, задумчивости требует. И в другой раз можешь вполне нарваться, понятно? Если я забываю о навозе, то можно спокойно напомнить. А ты скажи лучше: почему у нас в доме кофе нет?

— Какого кофе? — машинально произнесла Алена. Она не узнавала своего Степана. Никогда он не говорил так с ней.

— Не прикидывайся, сама знаешь, какое кофе подается гостям. И чтоб мне голос не повышать больше, ясно? И чтоб в доме у меня было тихо! — И он шагнул в темноту. Утром он вычистил в хлеву. Умылся, позавтракал. И хотя на дежурство ему надо было к трем часам дня, ушел Степан со двора сразу после завтрака.

30

Оклад у Пушкова был не очень большой — сто восемьдесят рублей. За выслугу ему, конечно, еще не платили. Но деньги у Пушковых имелись. Мясо, молоко, творог Валентина брала у матери и у Алены. Родители Александра Ивановича присылали изредка по триста — пятьсот рублей сыну. Но не на его имя, а на имя Валентины. И мать Александра Ивановича просила невестку, чтоб она Саше не говорила об этом. Иначе он рассердится. Когда Валентина уезжала из Курска домой, тесть ей дал тысячу рублей. И тоже попросил не говорить пока об этом Сашке.

— А то я его, Валя, знаю. Я сам таким был: и тебе достанется, и мне, и матери. А деньги вернет.

Часть денег она держала на книжке, часть лежала дома, в ее письменном столе. По утрам, когда не хотелось идти в техникум, она заглядывала в сберкнижку, пересчитывала домашние деньги. Один вид их, тяжесть пачек доставляли ей удовольствие.

В конце октября она написала письмо Гридасову. Письмо получилось длинное. Валентина сообщала о жизни знакомых и пригласила Володьку приехать на праздники. О том, что она попросит у него помощи, Валентина не заикнулась, а даже приписала в конце письма:

«Приезжай, Володя, поговорим, а если тебе нужно помочь по работе, то я в своем теперешнем положении смогу что-нибудь сделать для тебя».

Опустив письмо в ящик, она повеселела. Она была убеждена, что Володька всеми правдами и неправдами возьмет отпуск и примчится. Он же так любит ее! Она уже прикинула, что встретятся они у сестры, когда Степан и Алена будут на работе, а дети в школе. Пелагею она отправит на Набережную. Она очень ждала Володьку. Уже видела стопку готовых чертежей. Приготовила бланки курсовых заданий. Но через неделю пришел ответ: Володька написал, что приехать сейчас не может. И попросил не писать ему писем, потому что он женился. За желание помочь он благодарил: помощи ему не нужно. Она порвала письмо возле почты, затоптала клочки в грязь. Мальчишка, мерзавец, молокосос! Дрянь такая! Она возненавидела его. Ноги сами привели ее в город. Долго ходила она там по грязным дорожкам, тронутым морозцем. Ветер гонял опавшие листья. Она кусала губы, мяла платок. Как ему отомстить? О, мерзкий мальчишка! Посмотреть бы на ту дуру, которая бросилась ему на шею. Стереть бы его с лица земли, растоптать так же, как она топтала клочки его письма. Вот так, вот так! И она топтала ногой в изящном сапожке, втаптывала в грязь листья.

Ноябрьские праздники Пушковы отмечали у следователя Майкова. Среди гостей был брат следователя, недавно приехавший из Воронежа с молоденькой женой. Звали его Валентином Николаевичем. Он был высок, сутул, грузен. Бросалось в глаза, что голова у него маленькая, а глаза какие-то птичьи — без выражения. Говорил он мало, был задумчив, а толстые губы его почему-то постоянно шевелились. Ел и пил он много, но к концу вечера держался твердо на ногах. Только глаза блестели. Валентина заметила, что произвела на него впечатление. «Какой огромный и противный тип», — подумала она.

Этот Валентин Николаевич стал читать в техникуме два предмета: «Детали машин» и «Эксплуатация машин». Выяснилось, что в Воронеже он преподавал в институте, а сюда приехал потому, что развелся там с первой женой. Был какой-то скандал. Из-за этого скандала он и вынужден был оставить институт.

С Валентиной он раскланивался при встрече в городе, в коридорах техникума. Но они не разговаривали ни о чем. Перед зачетной сессией Валентин Николаевич давал студентам консультации. Жил он не на частной квартире, а в техникумовском доме. И потому ему дали самые поздние часы для консультаций — с восьми и до десяти вечера. Когда явилась к нему на консультацию студентка Пушкова, Валентин Николаевич побеседовал с ней. Попросил нарисовать эпюру напряжений в горизонтальном стержне на двух опорах с сосредоточенной и постоянной нагрузкой. Покуда она сидела и думала, он отпустил остальных студентов. Походил огромными шагами перед доской. И сел против Валентины.

— Ничего не сделали? — сказал он, разглядывая ее лицо. — Я так и знал. Послушайте, вы ничего не знаете. У вас все запущено. Как у вас с чертежами? Не готовы? — Она покивала. — Как же вы занимались?

Валентин Николаевич говорил, а она сидела, поджавшись вся, чувствовала себя жалкой и несчастной. «Господи, господи, да что же это такое? — думала она. — Что же это за жизнь? Когда все это кончится? Как быть? И почему он так со мной разговаривает? Разве он не знает, кто я? А кто я?»

То, что она нравится ему, Валентина давно знала. И была уверена, что он поможет ей сдать зачеты, экзамены. Ни о каких условиях она и не помышляла. Просто он поможет как-то — и все. Но он говорил:

— Консультации вам не помогут. Я могу с вами отдельно позаниматься. Но где? В техникуме это невозможно, могут пойти разговоры. У вас дома?

Она очнулась.

— Нет-нет, — покачала она головой. Она не хотела выглядеть в глазах мужа беспомощной дурой.

— Где же тогда?

— Не знаю.

— Подумайте хорошенько. Можно, конечно, и у меня дома. Но, вы сами понимаете, у меня можно, когда жены не будет. Понимаете? В ту субботу она уезжает к родным в Воронеж. В воскресенье выберите время и приходите ко мне. Мы проведем первый урок. Вы понимаете меня?.. Да, я могу помочь вам, но нужно позаниматься. Подумайте хорошенько. До свидания.

Она поняла все. Как он смеет? Негодяй, уродина страшная! Она убежала к Алене, оттуда позвонила домой, сказала Александру Ивановичу, что у нее болит голова и сейчас она приедет домой.

В воскресенье Александр Иванович уехал в Гадячинск, сказал, что вернется поздно вечером. Оставшись одна, Валентина включила телевизор, уселась перед ним и стала думать. Перед телевизором так хорошо думается! Кажется, не будь телевизора, можно бы сойти с ума. Показывали тайгу, просеку, сопки таежные. Ведущая была в штормовке, но ресницы у нее были искусственные, что Валентина сразу заметила. Ведущая беседовала с комплексной бригадой плотников, которые рубили просеку. Парни были здоровенные, в касках с накомарниками.

— А это бригадир Вадим Жестяный, — говорила ведущая, и на экране появился мускулистый мужик, бородатый, с волосатой грудью. — Вадиму Жестяному только двадцать девять лет, — продолжала ведущая, — а он уже четвертый год руководит бригадой. Все члены бригады дали слово не жениться, покуда не прорубятся к озеру. Скажите, Вадим, вы справитесь с поставленной задачей к концу месяца?

Вадим что-то прожевывал. И по тому, как он это делал, было видно, что здоровьем он обладает могучим. И еще чувствовалось, что он не только просеку прорубит, но и всю тайгу может сокрушить. Вместе с ее сопками и горами.

— Да, мы справимся с задачей, — басом сказал Вадим. — Мы уложимся в сроки.

И Валентине стало вдруг почему-то весело, она рассмеялась. Потом показывали балет, пели и танцевали мальчики и девочки. Затем показали старый фильм «Волга-Волга». Валентина смеялась и окончательно успокоилась. В двенадцать часов она вдруг неожиданно для самой себя позвонила Валентину Николаевичу. Подумав: «Господи, что я делаю?» — спросила:

— Во сколько консультация?

— Хоть сейчас, — ответил он. — Я жду.

«А может, все и обойдется, — думала она, одеваясь, — может, и ничего не будет, а я, дура, волнуюсь… Главное, чтоб никто ничего не знал… Или я ему — по морде. Вот так, вот так. И уйду. Я ему покажу… Я его со света сживу…»

Консультация длилась до потемок. Он не отпускал ее. Выйдя от него, она домой не пошла. Моросил дождь. Она брела по улице, то и дело присаживалась на лавочки. Редкие прохожие с удивлением оглядывались. Домой идти было страшно. Все было страшно. Она решила отравиться. Вся мокрая, растрепанная, она пришла в двенадцатом часу ночи к сестре.

— Валька! — ужаснулась Алена, увидев ее. — Что с тобой? Откуда ты?

— Плохо… гуляла… худо стало…

Степан перебрался спать в горницу на диван.

Алена раздела сестру, дала выпить настойки и уложила в постель рядом с собой. Ночью у Валентины поднялась температура, Алена вызвала «скорую помощь».

Врач сказала, что Валентина простудилась, выписала лекарство и велела не вставать с постели.

У сестры Валентина пролежала трое суток. Потом болезнь отпустила ее. Александр Иванович увел жену домой. Дома она полежала еще педелю и выздоровела окончательно.

31

Ежедневно после работы столяр Евгений Мильков заходил в гастроном, брал в хлебном отделе буханку черного хлеба и батон. Вечером того дня он не принес домой хлеб и батон. Когда он подошел к магазину, оттуда выходил инкассатор с холщовой сумкой в руке. Инкассатор сел в машину и уехал. Евгения будто током ударило. Он вздрогнул, в голове застучали молоточки, мелькнули знакомые ему вспышки таинственного огня. Прямо и торжественно он прошествовал мимо магазина. Он вдруг отчетливо представил, как преступники могут ограбить инкассатора. Очень просто. Когда он появляется из магазина, двое из них одновременно приближаются к машине. Третий выходит следом за инкассатором из магазина. Дальше все делается мгновенно… Но… но тут могут быть разные варианты… Он долго бродил по темным, глухим улицам, перебирая варианты. Встречные люди заставляли столяра вздрагивать. Он спустился к реке. Потом его одинокую фигуру видели на лугу за мостом, на дороге за кирпичным заводом. Домой Мильков вернулся во втором часу ночи. Жена не спала.

— Где ты был, Женя? — спросила она.

— Прогуливался, — ответил он ей и рассмеялся. Ужинать не стал, заперся в своем кабинете и до рассвета писал. Он выкладывал на бумагу возможные варианты ограбления инкассатора. Писал он с лихорадочной быстротой. К утру шесть вариантов, разработанных до мельчайших подробностей, были готовы. Он чувствовал себя победителем, спасителем инкассатора. Он знал, как будут действовать грабители. Теперь оставалось только следить за инкассатором.

Мильков решил не говорить о своем открытии даже Степану. В случае ограбления милиция, конечно, опять опростоволосится, а он, Евгений Мильков, в два счета найдет грабителей. Наскоро позавтракав, Евгений отправился на работу.

Днем Степан Мильковский зашел в столярную мастерскую. Работы у столяров было много. Опять ремонтировали горсовет. Евгений ответил на приветствие Степана, но беседовать с ним не стал.

Степан до обеда топтался в мастерской, бродил по горсоветскому двору. Но в полдень Евгений куда-то незаметно исчез и появился в мастерской уже после перерыва. Степан спросил у него, где он пропадал. Евгений с удивлением посмотрел на товарища:

— Я не пропадаю нигде, — ответил он, — я занят делом. Разве ты не видишь?

Вечером Евгений сидел в своем кабинете, свет не включал. А когда показался Мильковский, жена Евгения ответила Степану, что мужа нет дома.

— Да где же он? — спросил Мильковский.

— Где-то на заработках, — ответила жена, — он сказал, что сверхурочно работает.

Степан только пожал плечами. Извинился и ретировался. Побывав в отделении, он пошагал в свой район кирпичного завода. Здесь Степан успел произвести нововведения. Организовал за площадкой, где складывают готовые кирпичи, настоящий милицейский пост. Когда возводили элеватор, строители поставили на горушке за площадкой нечто вроде будки. В будке была лебедка, с ее помощью выгружали из вагонов бревна и другие тяжести. Лебедку строители увезли, будка осталась. Со временем обветшала. От нее хорошо просматриваются улицы вплоть до вокзала и степь до самого горизонта. Степан своими руками отремонтировал будку. В три стены врезал стекла в рамках собственной конструкции. Протянул от столба электричество. И поставил даже телефон от линии кирпичного завода. Вначале над дверью висело объявление: «Милицейский пост», но погодя, поразмыслив, Степан убрал объявление: граждане и без него знают, что в будке, а залетный какой молодчик и не должен этого знать. Собственно, чтение заставило Степана устроить такой пост. Ночью где почитаешь? Да и днем неловко то и дело останавливаться в укромных местечках, заглядывать в книгу. В будке же читай и поглядывай через оконце, поглядывай и читай. Тебя никто не видит, а ты всех видишь.

Про пост Степан не говорил Пушкову. Если не было служебного разговора, Степан ни с чем не обращался к Александру Ивановичу. Он сердился на родственника. Мысленно постоянно конфликтовал с ним. Злорадствовал: «Поищи, поищи драгоценности, — рассуждал он, — как же! Без меня вы найдете, держите карман шире. Погодите, еще начальство областное взгреет вас всех, тогда узнаете!»

Иван Курдюмов доложил Пушкову о будке. Александр Иванович приехал посмотреть. Оглядевшись окрест, он покосился на Степана. Тот стоял шагах в пяти с независимым видом.

— Что ж, место выбрано вполне подходящее, — сказал Александр Иванович, — и люди в любой момент будут знать, где найти участкового. — И больше ничего не добавил Пушков, направился к машине. С едва заметной усмешкой обиженного человека Степан проводил его взглядом.

В тот же день после дежурства он заготовил в роще двадцать штук толстых жердей. Обрезал ножовкой их по размеру, аккуратно ошкурил. В отцовской домашней мастерской нашел несколько листов жести. Вырезал из них дорожные указатели, написал на каждом темной краской: «Переход». И в одно утро даже в закоулках Степной улицы появились указатели на свежих столбах. Конец Степной улицы выводит прямо в степь, разделяясь там на три переулка: один Васькиным называется, другой Дурмановым. А третий таким словом прозвали, какого ни в газетах, ни в словаре не найдешь, — оно непечатное. Официально проулки эти носят название Степной улицы. И в проулках тех Степан поставил указатели. Людям на улице Степан толковал:

— Со временем город наш разрастется, — говорил он убедительным тоном, — и станет большим. Теперь, как вы знаете, всюду города в рост пошли. И наш город выдвинется в степь. Это уж точно. Потому как в ту сторону речка его не пустит — там пески, а далее гора лесная. Слыхали про рудник в Гадячинске? И у нас со временем найдут руду или еще что. Это уж непременно. И мы должны заранее приспособляться к городским условиям. В противном случае нас машины будут давить и калечить. И прошу вас переходить только по указателям. Для вашей же пользы стараемся, граждане…

Так он говорил; его молча и внимательно слушали. Степана подмывало пригрозить штрафом. Но в конце концов решил пока не угрожать. Первое время овцы, козы и коровы тревожили столбики, Козы и овцы их грызли, а коровы чесали шеи о них. Тогда Степан обмазал столбики смолой. И животные оставили их в покое. А Степан все читал. Пройдется по улицам, засядет в будке и читает. Убийства, грабежи, погони, отравления… Бывало, затрещит телефон либо поблизости звук резкий раздастся, он вскочит, за кобуру схватится. А если кто зайдет в будку неожиданно, Степан тоже вскидывался. В глазах его сверкала злоба. И он строго отчитывал непрошеного гостя, говоря, что, заходя в официальное место, надо прежде постучать в дверь.

Тогда-то Степан и упустил воришку из Волоконовки. Воришка был еще мальчишка, но уже дошлый. И в Волоконовке пакостил в магазинах, на базаре года три. Но его никак не могли поймать на месте преступления. А тогда его застукали на краже в магазине. Ему удалось вырваться. Проходил товарняк, он вскочил на подножку и укатил. В нашем городе спрыгнул перед станцией, бросился к будке, где в прошлые годы отсиживался.

Он влетел в будку, Степан взвился от неожиданности, затопал ногами.

— Как ты смеешь, мерзавец, врываться сюда? — закричал он.

— Не буду больше, дяденька! — выкрикнул с перепугу беглец и метнулся вон из будки.

Покуда Степан очнулся, воришки уж и след простыл. Минут через десять в будку позвонил дежурный из отделения. Предупредил о беглеце, сообщил его внешние данные. Степан только губу прикусил, обругал сам себя. И побежал к станции. Но что толку? Степан решил никому не говорить о случившемся. Но получилось так, что он сам себя и выдал. Когда он прибежал к станции, на перроне стоял дежурный по вокзалу. Степан спросил у него, не видел ли он мальчишку, остриженного под машинку, босого и с портфелем. А тут как раз подъехал на машине сам Пушков. Он слушал, слушал Степана, а потом и говорит:

— Послушайте, Мильковский, а с чего вы взяли, что этот мальчишка босой и с портфелем в руке? Разве дежурный вам сообщил такие приметы?

— А я не помню, — сказал Степан.

— Да послушайте, Мильковский, когда же вы видели этого подростка?

— Как когда?

— Ну да — когда? То, что он босой и с портфелем, дежурный не мог сообщить. У него не было таких данных.

«Господи, — подумал Степан, — да что ж это такое?» Лицо его стало красным. Он в упор смотрел на начальника.

— Ну отвечайте, Мильковский, — говорил Пушков, а дежурный по вокзалу и шофер Пушкова с удивлением смотрели на красную и растерянную физиономию Степана.

— Значит, так, — заговорил он и топнул зачем-то ногой. — Значит, так было: я пришел на пост и только присел, гляжу — через оконце — бежит этот самый с портфелем со стороны железной дороги.

— Куда бежит? — спросил Пушков.

— Должно, в степь хотел… Не знаю…

— В степь?

— Не знаю.

— Ну а ты?

— Я выбежал и кричу: «Стой, куда ты?» Он к вокзалу и дунул, босиком и с черным портфелем в правой руке.

— Так… Когда же это случилось? — спросил Пушков.

— Да я и говорю — вот только что.

— До звонка дежурного или после?

— До, — произнес Степан. И тут же поправился: — Нет, после.

— Когда же после? — нервничал начальник милиции.

— Не знаю, — качнул головой Степан и опять топнул зачем-то ногой, — что-то перепуталось у меня в башке. Может, то другой пробегал мимо будки и я увидел его до звонка?.. И я же, знаете, не по прямой бежал, а вдоль путей… Еще и за складами за ним бегал.

— За складами?

— Да.

— Черт знает что, — выругался Александр Иванович. — Напишите, Мильковский, рапорт: постарайтесь вспомнить все. Поехали, Василий, — сказал он шоферу.

«Черт, дьявол, — колотил себя по лбу Степан, шагая к будке, — а, будь ты все проклято! Раз соврешь пустяк — и попался. Как это люди врут и врут и завраться не могут?»

32

В будке он запер дверь задвижкой и уселся сочинять рапорт. Бился он долго. Извел весь блокнот. И только перед самым появлением сменщика Курдюмова осенила Степана гениальная по простоте мысль, которую он пытался уже высказать Пушкову: ну да, после сообщения дежурного он некоторое время обследовал местность на складской площадке. Потом увидел босого подростка с портфелем в руке. Подросток был острижен под машинку. На нем была серая рубашка и темные брюки. Степан окликнул его, подросток побежал к железнодорожным складам.

Рапорт Степан отдал дежурному. И по этому поводу Пушков больше не беседовал с ним. И о случившемся Степан вскоре забыл.

Стоило только уткнуться в книгу, все горести, печали моментально улетучивались. Или казались такими ничтожными по сравнению с тем, о чем он читал, что не стоило и задумываться над ними. Когда Степан читал очередную книгу, все в ней было ясно и понятно. Но на другой день забывал, о чем читал. События, сюжетные повороты, наблюдения и переживания героев улетучивались из головы. Приходилось вновь перечитывать. А где-то на двухсотой книге ему стало казаться, что все они одинаковы. Но это же неверно! Он купил толстые тетради, вел конспекты. Порой он чувствовал, что голова его начинает распухать. Он гляделся в зеркало. Но видел там привычную свою физиономию, исхудавшую. Только собственные глаза казались немножко чужими: смотрели они напряженно и с беспокойством.

К самому себе Степан относился подозрительно. Он помнил разговоры с Евгением Мильковым. Ждал, когда у него начнут стучать в голове молоточки, появляться огненные вспышки. Но ни молоточки пока не стучали, ни вспышек не было.

На голубей своих он уж давно не обращал внимания. Кормил чем зря: и житом, и пшеницей, и кукурузой. Даже хлебом стал кормить. А воду не менял у голубей дня по три, четыре. Породистые и воспитанные птицы ожирели. На улицу стали слетать, бродили по дороге. Прежде соседские кошки сад Степана обходили стороной. А тут на ветках старой груши стал появляться огромный рыжий кот с зелеными глазами. Будто разведчик от компании городских котов, он появлялся на груше по утрам и перед вечером. Часами сидел неподвижно, наблюдал. На день исчезнет, вечером — опять на груше. Сидит и наблюдает. Колька и Мишка заметили его, сообщили отцу. Степан выслушал их с суровым видом и отсутствующим взглядом и сказал:

— Кот сидит? Это странно. Вы турните его хорошенько, когда заметите. — Только и всего.

Известно, голуби, как и люди, живут парами. Некоторые пары, если человек по прихоти своей не разобьет их, сохраняют верность до глубокой старости. Но встречаются среди голубей и потаскуны. Иной голубь и голубочку хорошую имеет. И когда она сидит на яйцах, аккуратно сменяет ее, чтоб она поела, попила воды. Но постоянно норовит потоптать и чужую голубку. На этой почве драки случаются в голубятнях. Бывает, два голубя ненавидят друг друга и постоянно дерутся. Тогда уж надо одного из них убрать из голубятни навсегда. Иначе хорошей летной стаи не будет. И вот знаменитый Красный у Степана на старости лет ударился в распутство. Он ожирел, раздался вширь, отяжелел. Когда слетал на землю, ему лень было взлетать обратно на крышу. И он один подолгу бродил по земле. Толокся среди кур. Дрался с ними, когда Алена или Пелагея кормили их, и они прогоняли Красного прочь. Поясая, его голубочка, тоже отяжелела. И постоянно сидела на яйцах. Не успеет выкормить пискунов своих, а уж опять яичко снесет. Тут уж не до кормления пискунов. И росли они хилыми, полудикими. А Красный так и выглядывал, как бы ему потоптать чужую голубочку.

Как-то после грозы прибилась к ним чужая голубка неизвестной породы. Через две недели Красный посадил ее на яйца. А с Черным трехперым голубем, крупным и сильным, Красный стал воевать. Оба они с раннего утра сидели возле своих гнезд, устроенных у противоположных стенок голубятни, поглядывали друг на друга. Раздували зоб и стонали, разжигая злобу. Каждый боялся оставить свою голубку, следил за ней. Дуясь, ходил всюду за ней, наступая на ее хвост, сердито воркуя. И наконец, распалясь злобой, Черный и Красный схватывались. Дрались на земле, на крыше, в голубятне. Разделили голубятню на две зоны. Где-то граница у них прошла. И стоило одному лишь приблизиться к границе, как другой спешил к ней. Оба подолгу топтались на месте, вертелись, воркуя и надувая зобы. И в конце концов схватывались в драке. Пыль, пух, перья летели.

Скверная жизнь началась в голубятне, но Степан не замечал этого. В хлеву он чистил, только если случайно заглядывал в него. Да и то без всякого удовольствия, механически. И старая Пелагея частенько подчищала после него в стойле.

От поиска грабителей Степан временно отказался. «Пусть они без меня найдут, — сказал он сам себе, имея в виду Пушкова и начальство вообще, — а я погожу, понаблюдаю пока».

Поиски его ограничились наблюдением за седеньким старичком, за Петром Ильичом. Когда Степан узнал, что старичок живет у его тетки Васильевны, он изредка стал заглядывать к ней, придумывая какую-нибудь нужду. Всякий раз в гражданской одежде. Если Степан приходил вечером, а Петр Ильич и Крыльцов сидели за столиком под вишнями, Крыльцов говорил:

— А, Степа, иди к нам! Присаживайся. Попей чайку с нами, со стариками. Не нашли золотишко?

— Нет, еще не нашли, — с мрачным видом отвечал Степан.

— Не посадили еще никого из наших чудаков?

— Каких чудаков?

— С маслозавода кого-нибудь, со спиртзавода. Из торга. Морозов гуляет еще?

— Морозов? — говорил Степан. — Строитель-то наш? За что его?

— Ну-ну, — улыбался Сергей Иванович, — как огород, сад? Не посохло?

— Нет.

— Ты, Степа, гляди: перед осенними дождями непременно старую траншею вдоль огорода поправь. Ее Авдеич сделал на метр глубиной. Ей уж лет шесть. На днище глины добавь. Поплотней утрамбуй. Навозу, соломки положи и засыпь. Пусть воды наберется. Непременно сделай. А то, помнится, глины там мало было, как бы вода не пропала. Понял?

Степан кивал, пил чай с настойкой и молчал. Сергей Иванович говорил, а старик тоже отмалчивался. Его молчание раздражало Степана. Он тайком поглядывал на приезжего бухгалтера, и ему казалось, тот специально молчит, чтоб не проговориться о чем-то.

Однажды Степан не выдержал. Сергей Иванович рассказывал, как он после войны ездил от горсовета за лесом в Архангельскую область, как подмазывал там водкой лесных мастеров, железнодорожников, чтоб поскорей управиться, а Петр Ильич, вроде с улыбкой, слушал. Изредка задавал вопросы.

— Что вы все расспрашиваете, Петр Ильич, — сказал ему Степан с раздражением в голосе, — а сами ничего не расскажете? Из столичной-то жизни можно ведь что-нибудь и рассказать.

Петр Ильич рассмеялся, как показалось Степану, деланным смехом.

— Что ж вам рассказать? Спросите, я расскажу. Что вас интересует?

Степан не был подготовлен к такому вопросу. Поерзал на месте.

— А самому вам не хочется рассказать?

— Да о чем?

— Вы давно на пенсии?

— Полтора года.

— Какая же у вас пенсия?

— Сто двадцать рублей.

Помолчали.

— А какие машины сейчас выпускают на вашем заводе?

— О, много видов! Зерносушилки. Но в основном вентиляторы для элеваторов. Внутренние, внешние. Есть вентиляторы по сорок метров длиной. Представляете?

И Петр Ильич нарисовал на листке длинную трубу. Указал, где в ней вентиляторы, какие сушат, подогревают воздух. И где измеряется давление, температура. Крыльцов заинтересовался этим делом. Старики, как их называл Степан, начали толковать о типах элеваторов. И то, что бухгалтер бывший увлекся рассказом об устройстве элеваторов, тоже показалось Степану подозрительным. Но какой еще надо бы задать вопрос бухгалтеру, Степан никак не мог сообразить. Посидел и ушел не простившись.

Степан Мильковский по-прежнему много читал. Со столяром Мильковым он уже не встречался. Столяр почему-то избегал его. Какая кошка пробежала между ними, Степан не мог понять. Но одиночество не томило его. Скучать было некогда. Он читал. И собирал свою библиотеку. Алена сердилась, но молчала. Она никак не могла сообразить, что с мужем.

Спал Степан на диване в горнице, которую давно уже называли столовой. К новому году он успел исписать шесть толстых тетрадей и четыре блокнота. Но молоточки в голове все не стучали, вспышки не появлялись. Никакие книжные интриги не могли одолеть окончательно его крепкий и свежий мозг. На одном только пунктике Степан слегка помешался. Ему вдруг стала грезиться длинноногая, грудастая блондинка с длинными волосами. Во многих прочитанных книгах героинями были такие молодые женщины. Они пили коньяк, водку, какой-то абсент, содовую воду, спали с каждым встречным и поперечным. Но были всегда свежи, деловиты, любвеобильны.

Он продолжал изредка встречаться с Настей. Любящие женщины чутки. И вдруг Настя свои темные волосы перекрасила в белые, распустила их по плечам. Сшила себе короткую юбочку. Когда Степан впервые увидел ее в таком виде, он был поражен ее локонами, длинными ногами и великолепным бюстом.

— Настя, да ты ли это? — произнес он.

— Я, — ответила она с гордостью и, четко стуча высокими каблучками, прошла на кухню и принесла Степану на подносе кофе и бутылку водки.

Вот тогда-то в голове Степана застучали молоточки, как они стучали, когда он увез на мотоцикле в степь Алену из птицесовхозовского сада. Как он влюбился в новую Настю! Он решил развестись с Аленой, бросить семью. Тогда же созрел разом план: они уедут куда-нибудь в Сибирь. Из милиции он уволится, будет работать слесарем. До чего доводят книги человека!

Счастливая Настя готова была ехать с ним куда угодно.

— Хоть на север, Степушка, — говорила она, ласкаясь и смеясь, — хоть в тайгу, голубчик ты мой! Значит, любишь ты меня, любишь?

— Люблю, очень люблю! — отвечал Степан и с жадностью целовал белые шелковистые локоны.

Но книги есть книги, а жизнь есть жизнь, и Алены во всем мире есть Алены. Никакая настоящая Алена свое не выпустит так просто из рук.

Настя давно получила уютную однокомнатную квартиру на Элеваторной улице.

В марте месяце, когда солнце стало согревать землю и с крыш начало капать, как-то вечером Степан отдыхал на диване в столовой после дневного дежурства. Алена сказала, что ей надо проведать Валентину, оделась и ушла. Последнее время Степан грубо с ней обращался. Однажды Алена попрекнула его тем, что в хлеву грязно. Степан ответил:

— Пошли вы к черту со своими коровами! — Он лежал на диване и читал. И даже не пошевелился.

— Если тебе молоко не нужно, оно нужно матери твоей и твоим детям, — сказала Алена.

— Пошли вы все в черту, — ответил Степан, не отрываясь от книги. И таким спокойным, равнодушным голосом ответил, будто речь шла о соседской корове, подавившейся картошкой.

И в то же время Степаном владело хорошее настроение. Он часто посвистывал, напевал древние куплеты Пархомовской улицы. Позже Алена стороной узнала, что Степан хочет продать мотоцикл. И какой-то агроном уже торгуется с ним. О том, что Степан путается с Настей, многие знали в городе.

Прежде всего Алена сходила к Бульдихе. Бульдиха позвала ее в сени, закрыла все двери и на откровенный вопрос откровенно ответила:

— Бывает у ней, девка, бывает Степан твой у Насти из Гадячинской. Обещался ей забрать ее с собою в тайгу. А теперь, голубка, ступай и помни: я тебе ничего не сообщала.

Алена только кивнула молча.

Настя в этот вечер Степана не ждала. Но была на всякий случай принаряжена. И когда раздался звонок, она с радостной душой бросилась открыть дверь. Робкой женщиной она никогда не слыла. Говорили, мужа своего брошенного она за волосы таскала, вон из дому выгоняла, ежели он поздно возвращался. Но когда увидела Алену в дверях, обмерла вся.

Алена вошла, захлопнула за собой дверь. Не раздевшись села в комнате на стул. Настя стояла в прихожей и не знала, что ей делать и как ей быть. Ей хотелось схватить шубку и бежать вон из собственной квартиры.

— Ну что ж, хозяйка, — услышала она голос гостьи незваной, — подавай чай. Или ты не рада мне?

Голос принадлежал не заместителю главного бухгалтера завода постного масла, а Алене Мильковской, урожденной Черных, с Чумаковской улицы. Замужней женщине. И вот это Настя отлично понимала. Она захотела вступить в борьбу, но не могла. Вот так бы распахнула дверь, вытолкала бы с криком вон, а ноги сделались ватными и не слушались. Сил хватило только схватить халат, натянуть его, чтоб прикрыть короткую юбочку.

Молчание длилось вечность. Все могло случиться в тот вечер в уютной квартирке на Элеваторной улице. Могли бить посуду и ломать мебель. Летели бы на землю оконные осколки. Могли бы разноситься по улице визги и вопли. Но ничего подобного не случилось. Вечность миновала, Алена поднялась, медленно прошла к двери. Открыла ее, дверь тихо захлопнулась за ней. Дома Алена ничего не сказала ни мужу, ни свекрови. Она покормила ребят. И даже у Степана спросила:

— А ты ужинать будешь?

— Не желаю, — ответил Степан.

И Алена легла спать. Степан же стал одеваться.

— Ты куда? — спросила Пелагея.

— К Женьке Милькову. Книгу надо отдать.

— Опять за полночь явишься?

— Не знаю.

Но вернулся домой он минут через тридцать. Взгляд его воровски скользнул по лицу матери. Лицо ее ничего особенного не выражало. Степан быстренько разделся до трусов и майки. Выпил молока. Походил в горнице вокруг стола, потом отмахнулся от кого-то рукой и улегся на ночь.

Он сходил к Насте, но она не приняла его. Когда он пришел, Настя, глотая слезы, собирала чемоданы. Две подруги помогали ей. Она открыла дверь Степану, но, увидев его, тут же захлопнула дверь перед его носом.

— Настя, Настя! — повторял Степан.

Настя долго крепилась, прислонясь спиной к двери. Вдруг начала лягать ее ногами и кричала:

— Уходи прочь! Уходи к ребятам своим, бес! Немедля уходи, не то соседей созову!

Степан был совершенно обескуражен таким приемом. О том, что Алена посетила ее, Настя и не обмолвилась. Но какое-то подозрение мелькнуло в голове Степана. Он бегом отправился домой, осыпая проклятиями весь женский род. Засыпая, он мечтал завтра же объясниться с Настей прямо в гастрономе, где та работала. Но ни завтра, ни послезавтра он не повидал ее: она уехала обратно в Гадячинск…

33

Весной Валентина зачастила по вечерам к Мильковским. Она вновь забеременела. Взяла опять академический отпуск и весеннюю сессию не сдавала. Само здание техникума стало вызывать в ней отвращение, а всех преподавателей обходила на улице стороной. Александр Иванович уяснил, что учеба жене не дается по какой-то причине. Тактично помалкивал об этом. И когда она однажды сказала:

— Да, конечно, теперь мне трудно учиться. Но если б ты не сорвал меня, я б уже давно с подругами институт заканчивала, — Александр Иванович ничего не возразил, поцеловал ее и проговорил:

— У нас с тобой, голубушка, все еще впереди. А пока что тебе знать надо одно: не волноваться, теперь ты должна родить мальчишку и он должен быть здоровым и крепким.

Дочку Олю она стала реже отправлять к своим родителям. А мать ее чаще навещала Валентину.

Прежде, когда к мужу приходили товарищи по работе, Валентина, занятая собой, при гостях постоянно пыталась острить. Все ей хотелось сказать что-то умное, веселое. Ей хотелось казаться необыкновенной. Мало быть красивой, надо быть еще и необыкновенной. Прежде на дочь она мало обращала внимания. А теперь, причесывая однажды утром Олю, вдруг такую жалость испытала к своему родному маленькому человечку, что схватила ее, начала целовать. Слезы текли по ее щекам. И при этом Валентине сделалось так мучительно сладко и страшно чего-то, что она разрыдалась. Девочка испугалась и тоже заплакала. Валентина спохватилась, стала ее успокаивать. Но девочка никак не могла успокоиться. Тогда Валентина прочитала ей сказку. Потом они нарядились и отправились гулять. И покуда гуляли в горсаду и у реки, Валентина думала о дочке, о будущем сыне. И ей хотелось, чтоб они выросли здоровыми, умными и необыкновенными.

Работой мужа Валентина прежде не интересовалась. Она знала, что он начальник и врач, что его уважают и что он будет со временем еще более важным начальником. И уважать его будут еще больше. Конечно, она и прежде сотни раз повторяла сестре, что работа у Александра Ивановича трудная. Но говорила она о работе мужа как о чем-то отвлеченном, далеком от нее. Раньше ее занимало, кто именно к мужу зашел, с каким начальником Александр Иванович встречался. Теперь она старалась вникнуть в смысл бесед его с гостями. И однажды почувствовала, что у мужа столько нерешенных дел, что ей стало даже жалко его. И едва за гостями закрылась дверь, Валентина подошла к мужу, обняла его.

— Все будет хорошо, все хорошо будет, — шептала она. Слезы потекли сами собой по ее щекам, но она справилась с собой, поцеловала его и убежала в другую комнату.

34

Однажды вечером к зоотехнику Крыльцову в дом пришли двое. Жена и дети Сергея Ивановича еще жили на даче в совхозе. Крыльцов забеспокоился, увидев на пороге незнакомцев. Левая щека у него задрожала, левый глаз прищурился. Но он пригласил незнакомцев в дом, предложил сесть. Один из них подал ему конверт и сказал:

— Прочтите сейчас.

— Что это? — спросил Сергей Иванович.

— Прочтите.

Он быстро разорвал конверт, извлек из него свернутый лист бумаги и стал читать. Письмо было от Петра Ильича Круглова.

«Уважаемый Сергей Иванович, — читал Крыльцов. Строчки расплывались, и он то отводил письмо от глаз, то приближал к ним, — я за недосугом не смог сам приехать на сей раз к Вам и побеседовать с Вами. Письмо передадут Вам, и Вы, пожалуйста, не волнуйтесь, а сделайте так, как я Вам посоветую. Сразу скажу Вам, что я считаю Вас честным и порядочным человеком и гражданином, а потому читайте и не волнуйтесь. Будем считать, что нам с Вами обоим повезло. Мне повезло в том, что я совершенно случайно поселился рядом и познакомился с Вами, а Вам — в том, что именно я занялся этим делом о пропавших драгоценностях. Скажу откровенно, мне и в голову не пришло бы заниматься Вами, но Вы, из-за горячности и нервности своей, сами проговорились и подсказали тем самым, что знаете, где выкраденные из тайника драгоценности.

Однажды Вы, ругая своих односельчан, вдруг сказали, какие именно драгоценности были найдены в речке под мостом. Но об этом знали только два наших сотрудника. Даже начальник милиции Пушков не знал, сколько и каких именно вещей найдено. На этом я Вас и засек. Извините, но нам надо было знать, с кем Вы связаны. Окажись Вы на моем месте, а я на Вашем, что бы Вы подумали обо мне, догадавшись, что я знаю, где драгоценности? Двадцать шестого июля прошлого года Ваша соседка Васильевна сообщила Вам, что листья на одном из кустов смородины возле Вашего сарая начали вянуть. Мы сидели за столиком. Вы тут же вскочили и ушли к себе. И после этого Вы начали совершать глупости, по которым я могу судить теперь, что Ваши нервность, раздражительность взвинчены были Вашей тайной. Вы не знали, что Вам делать с драгоценностями. Вы уже жалели, что погорячились и заварили всю эту кашу. Вы уже хотели избавиться от драгоценностей, но как Вам было это сделать? Теперь я понимаю, что просто выбросить их, где-то закопать Вы не могли, ибо понимали, что их в конце концов мог найти кто-то другой. И принести и отдать в милицию Вы тоже боялись, не захотели, не могли — есть такой пунктик у человека, совершившего некий проступок. Вы бы вернули сами эти драгоценности, если б знали, что Ваша семья на другой день уедет куда-нибудь. Так вот. На следующий день после сообщения Васильевны, что куст смородины завял, Вы привезли днем из совхоза куст лесной смородины. Я был во дворе, возился с удочками, но на меня Вы не обратили никакого внимания. Да, я в тонкостях садовых дел не разбираюсь. Но уж то, что летом, когда жара стоит, только болван будет пересаживать дерево или куст смородины, это я, Сергей Иванович, знаю.

И вот Вы в мешке (чтоб никто из местных не увидел!) привезли куст. Меня спросили: дома ли Васильевна? Меня, бухгалтера столичного, Вы в счет не принимали. Вы понаблюдали, не видят ли Вас старики Камышины. Они б уж подивились, что вы делаете! Потом Вы прямо руками вырвали завядший куст, посадили небрежно привезенный. И я понял: драгоценности там, под этим кустом, а Вы сами пребываете постоянно в таком нервном напряжении, что потом уж на Вашу ругань я совершенно не обращал внимания.

Мы навели о Вас справки. Мне мерещилось, что я где-то прежде Вас встречал. За свою жизнь мне пришлось иметь дело с разными людьми. Я видел, что характер у Вас, как говорится, железный; Вы упорный и твердый человек.

Потом наши люди под видом пожарников обследовали чердак дома гражданки Скворцовой (Бульдихи, как у вас ее зовут). Дом этот когда-то принадлежал Плотниковым. Среди разного хлама нашли там старую офицерскую фуражку. Вы приехали в этот город из Таганрога, несколько лет работали техником-строителем в горсовете. Было установлено, когда Бульдиха покупала дом, Вы были приглашены для обследования „физического состояния“ дома, как говорится в составленном акте. Вы ходили тогда еще в военной форме. Вы могли потерять там свою фуражку. Мы подбросили фуражку к Вам в сарай. Вы заметили ее, грязную, измятую (извините, мял и пачкал ее я сам лично), вычистили и повесили на гвоздь в своей комнате.

Итак, фуражка была Ваша, Вы даже сказали мне о ней. Вы могли найти и взять на чердаке ключ к тайне. Случайно или нет — мы не знали. Сейчас я убежден, что случайно. Но когда Вы узнали? Тогда же или много лет спустя?

Сейчас мне думается, Вы узнали о кладе, возможно, за год-полтора до вскрытия сейфа. Всех перипетий нашей деятельности, связанной с Вами, я не буду описывать.

Отведите подателей этого письма к тому месту, пусть они заберут драгоценности, и живите спокойно. Если напишете мне, летом я приеду к Вам с семейством. Всего Вам доброго».

Прочитав, Сергей Иванович опустился на стул. Дрожащими руками утер глаза.

— Боже мой, — простонал он, — гору снял с плеч моих! Что за человек! Передайте ему: да, я нашел на чердаке тогда ключи к тайнику. Он был в замке. Я два замка нашел там. С секретом. Старые замки. Они лежали под печным боровом. Я показал их тогда Зинаиде Павловне и попросил отдать мне. Она отдала. В одном замке секрет я быстро разгадал и отдал замок Авдеичу Мильковскому. На кольцах его слово «инкогнито» надо набрать, и он откроется. Загадка второго не давалась… Я бросил замок в ящик, забыл о нем. А как-то в праздник, что ли, и тут Петр Ильич прав, за год до своего проступка, взял замок, совершенно случайно набрал слово «Плотников», и дужка вышла из замка… Вот так. В дужке отверстие имелось, а там и записочка лежала, адресованная какому-то А. С. Рыжевскому…

— Записочка цела? — спросил один из гостей.

— Нет… Я порвал после…

— Рыжевскому А. С.?

— Да.

Один из гостей записал.

— Больше фамилий, имен не было в записке?

— Нет, не было. Замок вам нужен?

— Нет. Следствие, можно сказать, закончено. Замок не нужен. Где добро это лежит?

Драгоценности были к тому времени уже зарыты в заповеднике. Под дубом на берегу протоки. Сергей Иванович хотел запрячь лошадь, но гости сказали, что не нужно. Лучше пешком прогуляться.

Когда Пушкова известили, что драгоценности найдены, дело закрыто, он прежде всего пригласил к себе домой Степана. Часа два беседовал Пушков с Мильковским наедине, а потом они вместе сидели за накрытым столом. Пушков убедил Степана, что он в милиционеры не годится. Чтоб быть хорошим милиционером, надо иметь способности, призвание.

Через день Степан уволился, а через неделю уже работал опять на заводе.

Пушков собрал в кабинете сотрудников.

— Ну, товарищи, примемся теперь за своих доморощенных деятелей, выведем всех их на чистую воду…

Распределили, кто займется делами техника-строителя Морозова, кто винным заводиком, который при пекарне, как вдруг…

Вдруг случилось ужасное: ограбили банк. Банк! В здании на Гражданской улице, через дом от отделения милиции!

Утром третьего сентября новость эта разлетелась по городу. Народ запрудил улицу. Исчезли из сейфа шестьсот тысяч рублей. Операция ограбления была продумана тщательно. Деньги лежали уже в мешках. Утром должны были приехать кассиры за деньгами, чтоб выдавать зарплату. И деньги выкрали. Сделали подкоп, изломали пол, вырезали автогеном дыру в сейфе и унесли деньги.

Преступление это так и не было раскрыто, а совершил его Евгений Мильков в единственном числе.

Даже маленькое зло, если его не искоренить, непременно породит еще зло — и так до бесконечности. И вроде бы пустяк: именно то, что ящики со старыми бумагами во время ремонта горсовета вынесли в столярную мастерскую, привело к ограблению банка. Среди бумаг Евгений Мильков нашел папочку. На ней было написано: «Кап. ремонт банка». Столяр изучил содержание папки. Из чертежей, в которых он отлично разбирался, Евгений уяснил: торцовая стенка банка, где свален под навесом разный железный хлам, вовсе не капитальная, а фундамент под ней из меловых камней. Во время войны часть здания была разрушена, эту часть потом совсем разобрали до внутренней стены. Оштукатурили ее. А за забором сваливали разный металлический хлам. За огородами Гражданской улицы протекала когда-то речушка Ольшанка, впадавшая в Руську. От речушки осталась только темная полоса грязи. В течение года Мильков таскал туда по ночам и топил в грязи железяки. Под хламом железным сделал лаз. План здания им был изучен, чертежи он сжег. А накануне выдачи денег кассирам ему ничего не стоило разобрать жиденький фундамент. Разобрал пол, вырезал дверь. Спокойно забрал деньги. И записочку написал печатными буквами: «Забрал ровно шестьсот тысяч, больше мне не надо, ищите теперь!»

Следов он никаких не оставил. В огороде у него была приготовлена глубокая яма с просмоленными стенами и днищем. Деньги он положил в просмоленный брезентовый мешок. И зарыл его в яму. Над ней потом посадил яблоню. После такого поступка он как бы очнулся. Книги своей библиотеки постепенно сжег, видимо считая, что они могут послужить уликой. И вообще со временем стал вести себя нормально. Воспитывал ребятишек, вспомнил, что жена есть жена. И Шура Милькова, которая прежде жила затворнической жизнью, теперь появлялась с мужем в городе.

Степан тоже стал почти прежним. Пушков до сих пор не перебрался в область, и Валентина уже не очень настаивает на этом.

Деньги, должно быть, сгниют со временем. Впрочем, что дальше будет, покажет жизнь…

Последняя просьба

Дом кирпичный, из пяти комнат. Три окна выходят во двор, остальные в сад. Скоро полночь. Все окна распахнуты. И только одно из них освещено: в маленькой комнатке сидит за столом старик.

«…А также опять намекаю, — пишет он, — что бегать перед глазами всего города без штанов, в одних трусах, при твоем положении — просто невесть что! Тебе тридцать лет, Ванька, а ты дозволяешь такие выходки. Я прожил жизнь. Слава богу, как говорится, всяких, всего повидал. И в конторах работал на сидячем месте, а не только на воздухе плотничал. Бегали вокруг стадионов молодые мальчишки, на которых внимания не обращали. Они — как пустой звук, только для развлечения праздника. А разойдутся люди, об них и не помнят. Вот что говорю тебе, сын. А ты — инженер, тебе тридцать два года, а бегаешь вокруг стадионов. Как же ты можешь руководить людьми, когда видят, как ты носишься без штанов? Да шутка ли сказать: сорок километров этого марафона, как ты выражаешься! И слово-то какое-то нехорошее. Прежде уркаганы так выражались. Вот что я хотел сказать тебе, сын. Учти это. Если уж ты засиделся на сидячей работе, организм требует беготни, приезжай домой. Ночи теперь темные. Уйдешь за сад к реке и носись там хоть до утра. Такой мой совет.

А женушке твоей прекрасной, которая оставила целую тетрадь рецептов для питания Лешкиного, скажи ей, что тетрадь ту я порвал на клочки. И в печи сжег. Мы сами с усами. И кормлю внука, как подобает русскому человеку, прожившему без малого восемьдесят годов. Без участия докторов и аптек. И если б не войны и фронты, где только калечат и ранят, ни одному доктору в руки не дался б, которые, как теперь, ничего не понимают, вроде твоей женушки. Врач должен быть ученым человеком. Солидным, который науки познает и читает учебники. А Варя твоя живет круть-верть. Дома ей не сидится, все кино да стадионы. Прожила у меня две недели и все бегала да летала. На нашем стадионе и у речки голяком, то есть в трусах да лифчике, прыгала с лентой в руках. Я со стыда чуть было не пропал, когда такое творится. А в саду она даже гусениц боится. Вот какой доктор!

Также замечу вкратце о твоем отношении к ней и влиянии на нее. Жена, она должна знать свое место при муже и жить постоянно в трудовом режиме. Без которого одна беда. Твоя мать много наряжалась, на стадионе колесом вертелась? С утра до ночи была в работе! Вас четверо у нее было, два сыночка и две доченьки. И хоть она из породы Алексеевых, которые за всю жизнь своими руками гвоздя в стенку не вбили, а со мной всему научилась. Да. А ты женушку свою то и дело обнимаешь, целуешь, когда надо и не надо. А требуется строже быть с ними. Они народ хитрый. Еще ни один мужчина не понял их до конца. И чуть недоглядишь, они лазейку найдут, куда им надо. И все будет шито-крыто, так что и не узнаешь ничего. А тот самый Васька или Петька только в кулак будет хихикать. Тебе же допустить подобного нельзя: ты на виду у всего города. Вот как оно…

Лешка жив-здоров. Целый день со мной в саду да на речке пропадает. Баловства я не позволяю. Только к базару его никак не приучить. Видите ли, ему стыдно яблоки продавать с дедом, который их горбом выращивает. Как же это вы деток растите? Чему учите? Есть яблоки можно. Деньги тратить никому не стыдно, а продавать яблоки — стыдно! Эх вы, сыночки мои, горе-ученые! Что ж это за барчуки у вас растут? О чем вы думаете на сидячих своих местах?..

Сейчас внучек мой спит. Набегался на речке, поел малины со сливками. И уснул. В городе командует твой закадычный дружок Колька Росинский, который, можно сказать, рос, учился с тобою. Мать его, распрекрасная Аглаида Николаевна, все гуляла. Он дневал-ночевал у нас. А теперь хотел часть моего сада отрезать для детских яслей, в которых подкидыши будут жить. Я тебе писал об этом. Ты ответил, мол, хлопотал за сад, но ничего не добился. А сам же писал этому Росинскому, горе-руководителю горсовета, чтоб он отрезал не три метра от забора, а забрал всю половину сада до уборной! Что ж ты за сынок вырос у меня? Чем распоряжаешься?! Когда я в двадцать шестом году приехал сюда из службы в Красной Армии, здесь городской выгон был. Да дорога бежала невесть куда, в степи. Добился я как боец Красной Армии кирпичей с Зубаевского завода, где лучший в мире кирпич изготовляли. Не такой, как теперь, когда он от ветра рассыпается. Поставил я дом, разбил сад до самой реки. Твою мать, тогда еще девушку, увел от этих Алексеевых. Сотворил я Мишку, Зойку, Аленку. Потом тебя после некоторых сомнений. А где вы теперь? Разбежались по всему обширному нашему государству, будто без вас людей нет в других местах.

Мишка в Ленинграде на трубе дудит, Зойка в Петрозаводске, Аленка в Москве со своим знаменитым мужем-ученым, который о луне все хлопочет. Ордена получает за свои учения, с видными людьми за ручку здоровается. Но Аленке невдомек подсказать ему, чтоб похлопотал насчет сада. Она женщина, ей простительно. Небось закрутилась с этими орденами, по соседям бегает хвастаться. И с Мишки мало толку. Он все дудит на трубе. Любит табачок, водочку. Домой возвращается по глубоким ночам из театров. Днем проснется и опять дудит. Говорит, ремесленников много стало. И потому много надо тренироваться, чтоб хлеб не отбили. А не надо б ему ссылаться на ремесленников, отзываться о них худо. Они — люди деловые. И дудеть для развлечения публики не будут. Помнишь сына Василия Дьяконова, Митьку, — он тонул еще при тебе в речке? Он лудильщиком работает в промкомбинате. Отлично чинит примусы, работы у него полно. Все уважают его ремесло. И никогда он не станет дудеть. Дак и нечего ссылаться на них и с утра до ночи дудеть. Вот как оно, сыночки мои. Хоть учил меня грамоте поп, а не ученые учителя, но взгляд и знания дедовые мы имеем. Нас разглагольствованиями не запутаешь.

А жена Мишкина? Она тоже артистка, Марианна так называемая: муж в театре до глубокой ночи, она на банкеты, премьеры ходит без него. Воротится с банкетов хмельная, хохочет среди ночи, а он, дурень, и не спросит, как там дело было, с кем ты там банкетничала? Эх, сыночки, сыночки! Обида за вас берет, когда такое вытворяют с вами!

А Марианна и одного ребенка родить не хочет. Какие же вы будете старики? Или, вы думаете, года идут, а вы молодеете?

И не поеду я к Мишке больше никогда!

Сказал он мне с улыбочкой — продай, мол, дом и сад, на что, говорит, он тебе? И приезжай, говорит, ко мне жить! Нет, отвечаю я вам, сыночки, мы люди деловые и толковые. И занятие свое знаем вполне. А звуки трубные слышали достаточно, когда в гражданскую войну играли горнисты к бою.

Вот оно как. Но Мишке я простил его отношение к дому и саду, потому как он отбился от жизни окончательно. Но ты! Ты ж работаешь с людьми в центре земли русской, а такое вытворяешь.

Встретилась мне на базаре мать Росинского, Аглаида Николаевна, которая о грешках своих военных забыла, ходит теперь старушечкой-погремушечкой. Ты смотри, говорю ей, ты гляди, женщина хорошая, сын которой председателем горсовета работает: я старше тебя, а Кольки твоего и на свете не было, когда я власть советскую кровью добывал. И видел я, как твой молокосос еще под стол пешком ходил без штанов. И сад свой от него уберегу.

Она ничего не сказала, этак отшатнулась — и ходу от меня. А в другой раз остановила меня возле хлебного магазина: „Что ж ты, Тихон Игнатьич, на моего сына ругаешься, когда твой Ваня сам велит сад у тебя забрать?“ И, прося меня держать все в тайне, подала, сынок, твое письмецо. И я все узнал. И понял я ваши заговоры тайные, помыслы дурацкие. Но дак и ты же знай, что корень мой пущен здеся. И сидит он глубже хренова корня. А рука моя еще крепкая, ружье бельгийское пятизарядное, каких теперь днем с огнем не сыщешь в магазинах, у меня начищено. И патроны есть, не только дробью набитые, но и картечью. И старый кобель мой, Селиван, жив. И предупредил я публично и откровенно прямо в помещении горсовета: кто посмеет тронуть забор, ляжет под ним бесславной и дурацкой смертью. И ответчиками перед совестью будете вы, мои расчудесные сыночки!»

У старика начинают дрожать руки. Сердце колотится. Писать невозможно. Он бросает ручку, вскакивает. Быстрыми шагами ходит по комнате.

Старик маленький, сухой, лицо морщинистое. На ногах валенки без голенищ, на плечи наброшена длиннополая ватная фуфайка. Окна в доме раскрыты, за ними темень. В саду и во дворе тихо. Где-то далеко играет радио.

Внучек что-то проговорил во сне. Старик замер. Осторожно подходит к дивану, несколько минут смотрит на спящего худенького мальчика. Губы у него вдруг начинают дрожать. Глаза наполняются слезами. Он утирает их пальцами. Часто моргает, жмурится. Затем спешит к столу, складывает бумаги в ящик. Выключает свет и ложится спать.

Письмо пишет старик уже вторую неделю…

Спустя двадцать семь суток он опять сидит за столом. «…А теперь вот о чем, Ванька, — продолжает он свое послание, — это дело было серьезным. Я все молчал о нем, потому что все вы без понятия. Трезвого взгляда у вас нет, особенно у ваших женушек, которые невесть чего стыдятся. И все это из-за глупости. Но есть край всему, а также и молчанию.

Минуло семь лет, Ванька, со дня смерти вашей матушки, старушки замечательной, с которой я бок о бок прошел в одном трудовом ряду по жизни. Потом ты, последний из детей, покинул мой дом. Остался я один. У меня сад, корова, кабана кормлю кажный год. Курей двадцать голов имею… Ты знаешь, корову я свел к соседке Аннушке. Сделал в заборе калитку, и мы сообщаемся через нее. Я поставляю Аннушке корма всякого рода. Она же ходит за коровой, доит ее, а молоком пользуемся пополам. Но про все это вы знаете, и речь пойдет о другом… В прошлый приезд, когда вы все съехались ко мне, женушки ваши и вы вместе с ними хихикали, переглядывались. Косились на меня. И от соседей слушали россказни всякие о жизни моей личности, касающейся самого меня. Так вот, я рублю молчание разом, чтоб ты знал и понял меня.

Да, три года назад, уставши от вечного одиночества, бесконечной суеты и молчания в доме пустом, я решил жениться. Привести в дом хозяйку и, как говорится, душевного сожителя-собеседника.

Свои намерения я изложил Матвеевне. Есть такая у нас женщина, живет она на той стороне города. Прошлого ее не знаю, но в современности и нуждах человеческих она женщина с понятием. Пригласил ее в дом, угостил. Дал деньжат и после давал подарки. Но толку от этого никакого. Не она, Матвеевна, виновата, а нонешние бабы. Те из них, которые с понятием и прежнего закала, все при своих занятиях давно. Либо поумирали. Остались свободными невесть какие, просто одна глупость. А теперешние, которые моложе, смотрят только туда, куда им надо. Но такого ни один серьезный человек терпеть не будет. Первой поселилась в моем доме женщина, имени ее называть не буду. Она и по сей день живет в Любянской богадельне.

Появилась во дворе она с Матвеевной воскресным вечером. Гляжу я: женщина высокая, полная, даже румяная. Одета чисто. Пригласил я их в дом. Сел за стол. Они с Матвеевной стали стол накрывать. И вижу я, женщина эта со сноровкой деловой, без лишней суетни. Все делает как надо. Матвеевна беседует с ней для меня, и я узнаю данные ее личности: всю жизнь она с молодых лет работала в кухарках По-нонешнему — домработницей. Цену деньгам знает, хозяйство отлично понимает. Но, живя по чужим домам, своего угла не заимела. И когда померла последняя ее хозяйка, генеральская вдова, ушла эта женщина в богадельню. Сидя уже за столом, откровенно призналась, что садовых дел не знает, никогда в садах не работала… Посидели порядком, обговорили все. На следующий день эта женщина пришла ко мне со своим чемоданчиком. Стали мы жить. И вначале все хорошо шло: она в доме, во дворе заправляет, я в саду. И так отлично стало мне на душе, что помолодел я, горы, как говорится, мог свернуть. Но потом вышла загвоздка.

Она, эта женщина, спала в Аленкиной комнате, я в своей, в которой окна в сад. И вот окончательно мы сжились, разговор промеж нами потек в полной свободе. И я говорю ей однажды — так и так, мол, мы муж и жена, дак чего же мы спим порознь? Ночь-то, говорю, она и есть ночь. И тут никуда не денешься, особо в потемках, хочется иметь вблизи, то есть под боком, живого человека. Она посмотрела на меня внимательно, будто поперхнулась. Постояла и пошла во двор. Что такое, думаю? До вечера не отставал от нее. И тогда она сказала: что ж, Игнатьич, может, правда и твоя, коли так уж, то давай.

Пришел поздний вечер, легли мы спать. Чувствую я себя человеком вполне семейным, как говорится, в уюте и силе. Но только оказалась эта женщина без всякого понятия.

Вскочила с криком, свет зажгла. В одной рубашке забилась в угол, глаза дико таращит. „Боже ж мой, — шепчет, — боже мой! Да ты что, Игнатьич? Ошалел ты! — кричит. — Да как ты можешь об этом думать? И не стыдно тебе?“

А я в полном недоумении: „Гля, баба, — говорю, — ты чего это, сказилась? Иди сюды немедля!“ И даже смешно мне стало, глядя на нее, и стал я шутить… Она же: тьфу, тьфу! Глаза закрыла: „Ты, — кричит, — бесстыдник! Да знала ли я, что ты такой? Я ведь, — кричит, — девушка! Я в двадцать годов от роду насмотрелась на мущинское отродье, как вы над нашей сестрой мордуетесь! И зарок я себе дала, и всю жизнь я не знала мужиков!..“

Долго она кричала, и потом до меня дошла ее серьезность. И я даже осерчал: „Дак ты что? — спрашиваю. — Да ты знаешь, что ты есть в таком разе? Ты есть женщина-предательница. А? Каково? Ты — враг народа по женской части! Что, испугалась? Когда наши жены и сестры рожали в муках и без достаточного пропитания бойцов для защиты Отечества, — ору, машу перед ней кулаками, — ты, женщина дородная, стороной шла? Ты чаёк пила, полнела и розовела для самой себя? А? Ответь мне про это! Тебя, — ору, — судить надо! А ты еще этакое вытворяешь?!“ Она и обмерла вся. „Игнатьич, — взмолилась, — прикройся ради бога да скажи мне: неужто я страдать должна через это?“ — „Должна!“ — кричу. И тут она заревела благим матом. О-о! Она ревет, кобель мой Селиван вокруг дома носится, гавкает, воет. Что такое? Кинулся я в свою комнату, закрылся и лег. А наутро она и подалась с моего двора. Вот как, сын, было. Можешь ли ты теперь усмехаться, как это делают ваши женушки?

Месяц не прошел с того дня, прислала Матвеевна ко мне другую. Гляжу, входит утречком во двор женщина рослая, лет сорока. В солдатских сапогах, в такой же фуфайке. В руке дубинка. Селивана моего турнула дубинкой. Я стою, моргаю. „Вы, — говорит, — Игнатьич?“ „Да, — отвечаю, — я“. „Ну дак, значит, я по адресу попала, — говорит. — Я из деревни пришла, за полночи тридцать километров оттопала. Дай мне поспать, а потом о себе расскажу все“. Поела она, завалилась спать… И стала жить у меня.

Баба была крепкая и разноглазая: один глаз синий, другой — темный. Работала так, что, думалось, обозли ее чем, весь дом разнесет… Но, когда обжилась, завела себе приятеля — Ваську Тряпкова, он через три дома от нас живет, работает сапожником в промкомбинате. Прихватил я их раз в своем же доме. Тогда-то и стрельба была, о которой вся улица до сих пор галдит. И остался я один, сын…

Вот и весь сказ о моей личности. А теперь перехожу к новой, основной сути. Облегчил душу исповедью и скажу вот что, Ванька. Ты знаешь, что у меня на книжке шесть тысяч рублей. На старые деньги — шестьдесят тысяч. Вы все, мои детки, объявили в один голос: нам, мол, твоих денег, отец, не надо. Не надо! А я вам их не сую! Вы сами с усами, а мы сами. И есть теперь новый факт: о саде моем можете не хлопотать. За последний месяц судьба круто изменилась, и правда воспрянула вверх. Да, сыночки мои!

В техникуме нашем открыли садово-плодовый класс, то есть факультет, как у них говорят. И ровно шесть дней назад я, Иван Липецков и Василий Конюхов с Лебяжьей улицы, мы, трое искренних садоводов, показывали в техникуме выставку своих ранних плодов. Вот. Все начальство приходило смотреть, все пожимали мне руку! И Росинский твой был, руку мне пожал. Да только при этом глаза его бегали по сторонам, как у воришки. Выспрашивали меня, где можно разбить питомник для саженцев. Предложили работать в питомнике за деньги. Я сказал — нет. Оклад мне не нужен, сказал я, потому как я сам бы платил целковый умному человеку, если б он пришел ко мне с деловыми вопросами. Посмеялись…

Осенью я буду делать выставку осенних сортов. Вот оно как, сыночки мои ученые, которые по стадионам бегают, а жены которых колесом вертятся с лентами! Наша взяла, дорогие мои! И ввиду такого моего превращения, когда начальство меня уважает, слушает мои советы, обращаюсь к тебе, Ванька, с последней просьбою: отдай мне Лешку! Деньги для чего? Чтоб детей хорошо растить, чтоб они лучше росли. И отдай мне моего внука.

Отец мой, Игнат Николаич, прожил сто три года. И не помер бы, если б его в погребе землей не придавило. Значит, и я проживу еще лет двадцать. Лешка выучится в нашей школе, в которой ты сам учился, где учителя еще старого закала. И учат так, ты сам говорил, что ученики всюду конкурсы преодолевают. За время учебы Лешка войдет в садовое дело. Потом закончит плодово-садовый факультет здесь, у нас. И будет управлять в районе садовыми делами. Вот как! Нужды он знать у меня не будет. Сад мне дает кажный год доходу шестьсот рублей. А кроме хлеба и сладкого, я ничего не покупаю в магазинах. Все у меня свое. И Лешка будет только учиться и к делу приучаться.

Такова моя последняя просьба, сын. А вы с Варей родите себе второго ребенка. Что вам, молодым? Будет упираться женушка, приструни ее основательно. И тогда уж не будет она колесом вертеться на стадионах, а дело знать свое будет. Давай мне Лешку, сын! Выучится он здесь, приведет жену в дом и будет жить чудесно. Тогда и умру я спокойно. И буду благодарен тебе, и больше я от вас ничего не хочу.

Целую тебя. Срочно ответь письмом. А на почту для разговора не зови, через трубку я плохо слышу. Целую, твой отец».

Странный пациент

1

Прошел слух, будто в поликлинике стал работать новый врач, психиатр, зовут его Валентином Петровичем Помятковым. Лечит он не тех больных, у которых температура и болит что-то, а неуживчивых, мнительных людей — всех, кто никак не может найти свое место в жизни и жить спокойно. Даже молодоженов Вяткиных с гвоздильного завода излечил. Вяткины на другой день после свадьбы начали браниться друг с другом. Через неделю решили развестись. Подруги надоумили молодую сходить к новому врачу, потом она затащила почти силой к психиатру мужа. Походили к нему каких-нибудь две недели — и стали мирно жить. О разводе забыли и думать. Главный технолог с того же завода Зайцев страдал длительными запоями. Жена его и в Москву писала — ничего не помогло, а Помятков за три месяца отучил Зайцева от водки, тот теперь смотреть на нее не может.

Принимает врач пациентов особенным образом. Ежели хочешь, чтоб он принял тебя, напиши на бумаге, от какой напасти надо избавиться, брось послание в больничный ящичек на стене возле его кабинета. Через какое-то время врач пришлет тебе открытку: сообщит, когда тебе явиться к нему. Можно и не писать — прийти без приглашения и побеседовать. Но лучше, ежели напишешь.

Двадцатилетний Гриша Седых, плотник из шестого управления, прежде написал, а в среду, четвертого августа, явился к доктору. Доктор сидел за столом и смотрел на расставленные на доске шахматы. Возле окна стоял еще столик, на нем лежали книги, журналы. Доктор предложил Григорию присесть, некоторое время смотрел на коня. Сделал ход. Гриша молчал, разглядывая шахматы, длинные и белые пальцы доктора.

— Вы играете в шахматы? — вдруг спросил доктор.

— В шахматы? — сказал Гриша. — Сейчас или вообще?

— Не играете?

— Играл, — сказал Гриша, — когда в нормальной школе учился.

— В нормальной? А что это — нормальная школа?

«Вот чудак!» — подумал Гриша.

— Ну, когда в дневной я учился, — пояснил он. — Я шесть классов в дневную отходил. Тогда играл. А потом я подсобником в столярный цех нашего старого мебельного комбината устроился. Через год в вечернюю записался. Девять классов я закончил, — заявил он. — Но тогда уже не играл.

— А почему только девять, а не десять? — спросил доктор и двинул пешку. Спросил он небрежным тоном, будто нехотя.

«Что ему надо?» — подумал Гриша.

— Скучно стало, — сказал он. — Я и нормальную школу бросил, потому что скучно стало. Работать — веселее. Но знаете, когда только шесть классов за спиной, это плохо. Скажем, девушки или в отделе кадров непременно спросят: а какое ваше образование? — При этом лицо пациента оживилось, в глазах появилась бойкость, и он положил правую руку на стол. — Понимаете, непременно уж спросит кто-нибудь. А про шесть классов сказать — самому становилось неловко. Я и записался в вечернюю — и три года отходил.

— Легко было вам учиться, Григорий Трифонович?

Лицо пациента перекосила гримаса.

— Зачем так, доктор? — сказал он. — Мне говорили, у вас все просто, а вы — Григорий Трифонович! Не надо так, а то я уйду. А мне полечиться надо.

Доктор свел брови, достал платок, промокнул им свои губы.

— Хорошо, Гриша, — сказал он и посмотрел на пациента. — Вот ты написал, что желаешь стать спокойным и — как тут ты выразился? — он заглянул в послание, над которым бился Гриша два вечера, хотя получилось оно довольно куцым, — угрюмым человеком. Я, Гриша, не совсем тебя понял: в чем выражается твое беспокойство?

— Я и сам не знаю, доктор. Вот послушайте… Я работаю по пятому разряду, но я и столярную работу исполняю хорошо, потому как я прежде в столярке четыре года отирался. Когда мы отделывали ресторан, меня мастер и бригадир послали туда к отделочникам. У них столяров хороших нет, у отделочников. И меня с нашим старым Евсеичем послали туда. Так оно, видите, я хоть и молод, но чистый заработок у меня сто восемьдесят — двести рублей. И когда даже бригада простаивает, мне меньше ста восьмидесяти не выводят. А то ведь я могу и расчет взять! Сейчас вон новый мебельный комбинат сдаем. Я, может, туда и уйду совсем, так что со мной, будто с малолеткой, обращаться нельзя. Про стариков пятидесятилетних я уж и не говорю, а ежели тонкую работу не можешь чисто делать, то какое тебе дело до моего возраста? И я не выставляюсь, доктор. Но старики пусть не касаются меня, а то Филин Никита говорит: ты женись, детей заимей, тогда и равняйся в заработке. У тебя, говорит, матка уже в мастера вышла из бригадиров. Она, говорит, двести рублей имеет — куда вам деньги, когда вы вдвоем только живете?

— Погоди, Гриша, ты про деньги ничего здесь не писал. И про ссоры с рабочими не писал.

— Да не в этом же дело, доктор! — закричал Гриша. — Они к делу не идут, все разговоры наши при нас остаются. Я ж вот про то и говорил вам в письме. Посмотрите, там написано: все изложить в письменной форме невозможно, потому что получается длинная тетрадь. Так там написано?

— Так.

— Ну вот, слушайте, — Гриша подсунулся к столу вместе со стулом, оперся о край стола локтями. — Мне Матвей Ильич три раза говорил прямо на объекте: переходи, мол, Гриша, в снабженцы, в деньгах ты не потеряешь. Хотя, говорит, на первых порах ты будешь рядовым снабженцем с окладом в сто двадцать, но, говорит, премия или прогрессивка у нас идет каждый месяц — сорок процентов от оклада, оно то на то и выходит. Но ты, Гриша, говорит, со временем на повышение пойдешь. Я, говорит, убежден, ты в двадцать пять непременно будешь заместителем начальника по снабжению — понимаете? А на той неделе остановил меня в конторе: ну как, надумал? И еще говорил он мне, доктор, — как женюсь, то уж непременно в начальники выйду.

Врач опять промокнул губы платком.

— Доктор, — разгорячился пациент, — прежде всего: я не желаю жениться сейчас. Но это полбеды. Я не люблю начальников, доктор, а когда я сам стану начальником, то мне от них не отвертеться, так? Куда я от них денусь? Нашего начальника снабжения все время в трест таскают. А я не люблю этого. Вот взять Матвея Ильича. На дороге его встретишь или в коридоре — я могу с ним обсудить всякое дело, а в кабинете его я не могу с ним разговаривать. Придешь на склад за чем-нибудь (а склад у нас при конторе), Гриша, — говорят, — Матвей Ильич тебя вызывает. А где он? — говорю. — У себя в кабинете… И у меня, знаете, сразу всякое желание видеться с ним пропадает. Зайду к нему — он говорит: садись, мол; я сяду, а самому уйти хочется. И даже толком не соображу, о чем он расспрашивает меня. Так грустно, так муторно мне становится, доктор! И одно желание: убежать на воздух, ей-богу! Ну куда деться?

— Погоди, — сказал врач. — А кто он, этот Матвей Ильич?

Гриша расширил глаза от удивления:

— Да господи, начальник нашего шестого СУ, Матвей Ильич Прохоров. Его все знают. Здоровый такой. Ну, красный нос у него, такой толстый. Он зимой в белой шапке ходит, а сейчас, когда сухо везде, ходит в охотничьих сапогах с обрезанными голенищами. Говорят, он на охоте ноги застудил, теперь в резине не может ходить, только кожаную обувку носит. На Подольской живет, возле универмага. Он давно здесь работает. Я еще в столярке отирался, он уже работал. Прорабом тогда был. Это он новый рынок, ткацкую фабрику строил. Не знаете?

— Знаю, знаю, — кивал врач, хотя на самом деле не знал Матвея Ильича.

— А спрашиваете! — засмеялся Гриша и почесал голову. — Кто ж его не знает! Все знают. К нему все бегут работать. Он за план, знаете, всех перегрызет, у-у! А со снабженцами в данный момент плохо стало — вот в чем дело, понимаете? Никитенко у нас был, заместитель его по снабжению. Но тот уехал в Вологду, слыхали?

— А почему?

— Да ведь все стало известно давно! Из-за бабы. Прежде слухи только ходили, а теперь все ясно. Я, доктор, даже не знал прежде, что у главного заказчика нашего, у целлюлозного комбината, имеются резервные квартиры, понимаете?

— Не совсем.

— Ну как вам сказать… Вот сдают дом. Жилой дом. Десять процентов жилья — отдай строителям и не греши. Остальные квартиры заселяют, а две-три квартиры комбинат оставляет пустыми, для всякого непредвиденного случая: ну, приедет важный специалист, ему сразу и дадут жилье. Это и называется у них резервом. Никитенко наш, Николай Николаевич, договорился в завкоме: мол, моя сестра временно поживет в такой квартирке. Прописки, мол, ей не надо, она давно прописана, а просто разругалась с мужем и поживет, покуда трест не даст ей жилья. А сам-то не сестру поселил в резерв, а встречался там с женой главного инженера комбината, понимаете? А главный и застукал их на месте. Я, знаете, не поверил, сам сходил туда. На самом деле: дверь выломана, филенка нижняя проломана, в окнах ни одного стекла нет. Но увечий никаких сильных не было, а Никитенке пришлось уехать. Как же людям в глаза смотреть?!

— Это я тоже знаю, — сказал врач.

— Ясное дело! Все знают. Только я удивляюсь, доктор: а почему она, жена-то, не уехала никуда? Она на почте работает. Знаете, ходит с важным видом — и хоть бы что! Вы видели ее?

— Видел.

Пациент вздохнул и покачал головой.

— Удивляюсь! — проговорил он задумчиво.

— Ну хорошо, Гриша. А почему Матвей Ильич тебя в снабженцы зовет?

Пациент откинулся на спинку стула, с насмешкой посмотрел на врача.

— Здравствуйте! — сказал. — Да я же ведь все ходы-выходы знаю. Ха-ха! Наша бригада почему редко без работы сидит? Вот скажите мне — почему?

— Не знаю. Почему?

Гриша заулыбался, закинул ногу на ногу.

— Допустим, чего у нас нет? — сказал он, выбрасывая вперед левую руку, готовясь загнуть палец. — Предположим лучше всего, что у нас нет шифера. Обрешетку мы, к примеру, до обеда закончили, а шифер не привезли. И пусть даже шиферных гвоздей нет. А заказчик, допустим, строгий-престрогий, и ни на какие компромиссы с прорабом он не пойдет. Есть такие… И даже из-за тех самых шиферных гвоздей он может крышу не принять, забраковать, ежели мы обычными гвоздями через толевые или резиновые прокладки пробьем листы. А что шиферных гвоздей может не быть — то сто процентов дать гарантии, понимаете? Один завод шифер выпускает, а гвозди поставляет завод из Калюжного, который черт знает где, на Урале. Можете представить? Как бригаде быть? Простаивать мы не хотим, прораб и мастер где-то на объектах. Да и толку от них в данный момент мало будет: они заказали шифер, им не привезли… Начнут звонить, то да се, а там и день кончится. А я сейчас: раз на попутный самосвал — и к мастеру шиферного, к Вадиму Семеновичу, он через два дома от меня живет. Он тут же отгрузит на наш объект шифер. Через тридцать минут направит машину к нам.

— Почему же так? — спросил врач.

— А потому. Очень, выходит, просто. Мы сами с матерью родом из Вологды. То есть она из Вологды, а я-то здесь уже родился, но считаю себя вологодским. И тут, значит, такая картина. У этого Вадима Семеновича были три дочки. Мать говорила, он очень переживал вначале по такому поводу, жену свою даже разлюбил одно время. Ну, две старшие, Зинка и Верка, повыходили замуж, а младшая, Ольга, все никак. Она, знаете, худая тогда была очень и не в мать уродилась, как старшие, а в отца. А он-то сам, знаете, такой, что ему в кино чертей изображать в сказках или королей каких-нибудь. А три года назад матери написала из деревни дальняя наша родственница — мол, Васька ее вернулся из армии, нет ли возможности ему устроиться у нас на работу шофером. И спрашивала: не могла бы моя матушка ему здесь сразу же какую-нибудь невесту найти? А то Васька там избегался, а ежели в город попадет, то и совсем пропасть может: городские девки и бабы замордуют его окончательно. Так прямо и написала. Мне, понятно, смешно все это было читать, Ваську этого я и в глаза не видел. А уж то, что Вадим Семенович дочку выдать замуж никак не может, мы в бригаде все знали. А она ведь и техникум лесной закончила, по деревообработке. Сейчас она на мебельном работает… Однажды мы приехали за шифером, а Вадим Семенович нам говорит полушутя: «Не привезли жениха, проходимцы?» Вот я ему и скажи в тот раз, тоже с шуткой: парень один, говорю, приехал из нашей деревни, после армии шоферить начал, видел в городе Ольгу, она понравилась ему. Как, говорю, быть, Вадим Семенович? Думал я, он отшутится тоже: что я перед ним? Мальчишка. А он так и вцепился в меня: приходи, говорит, в гости с ним! Как ни встретит меня: когда же в гости придете? А тут и Васька нагрянул к нам из деревни. Не предупредил, ночью приехал — и прямо к матери: «Мария Евдокимовна, вы, говорит, командуете женщинами-малярами, я, говорит, заживаться у вас не хочу, в общежитие, говорит, тоже не хочу. Извелся я, Мария Евдокимовна, до самой доски. Мне бы только жениться, а то я и не знаю, что с собой делать».

Матушку мою вы, понятно, знаете, — продолжал Гриша, — она вашу поликлинику отделывала. Сто сорок шесть женщин сейчас у нее. На доску Почета ее и в прошлом году перед маем повесили. Она строгая, у нее все бабы по струнке ходят, но она добрая. «Ладно, — сказала, — Василий, сделаем тебе смотрины. Только ты сначала устройся на работу. Пропишем тебя в общежитии, а жить будешь у меня пока. Как начнешь работать, так и невеста будет». А я ему утром говорю: «Васька, пошли сегодня в гости к одному человеку. Дочка у него — во!..»

Знаете, доктор, мне просто весело было. У Васьки костюм есть выходной. Нарядились мы с ним после работы. Я и забыл предупредить по телефону Вадима Семеновича. Нагрянули к нему. И что ж вы думаете? На пятый день Васька женился. Вадим Семенович выбил для себя однокомнатную квартиру, двухкомнатную свою оставил молодым, а для меня он теперь не только шифер, а и шиферные гвозди в любой момент достанет. Шиферный-то завод тоже по разнарядке получает гвозди, понимаете? Ежели какие-то особые далекие заказчики по разнарядке получают от них шифер, то непременно завод должен в комплекте и гвозди представить. И на складе гвозди завсегда лежат. И Вадим Семенович хоть сию минуту все отпустит. Никто не получит: нету — и все. Хоть сто двадцать бумаг с печатями представляй. А я получу…

2

Врач закурил. Пациент отказался от предложенных «Столичных», закурил свою «Аврору». Пояснил, что, кроме «Авроры» и «Беломора», он ничего не курит, ибо при перемене табака у него почему-то болит голова, начинается кашель.

Врач сидел, закинув ногу на ногу. Взглянув на часы, он подумал, что хорошо сделал, не вызвав на сегодня еще пациентов. И вообще, кажется, день выдался спокойный и даже вроде приятный. Он ожидал, что явится субъект с бегающими глазами, с дрожащими пальцами. Будет то и дело вскрикивать, вскакивать, бегать по кабинету, обвиняя какого-то Сидорова или Сидорову, жену или детей. В письме-заявке на прием Григорий Седых написал так:

«Прошу принять меня на прием в любой день и в любое время и выслушать для взаимодействия, так как я один никак не могу определиться в жизни при новом шаге в нее, а соседи, товарищи и даже родная матушка твердого совета дать мне не смогут, а мне надо узнать только о том, каким образом сделаться в жизни более спокойным и угрюмым человеком».

Врач несколько раз прочел просьбу, суть ее не усвоил. Теперь, слушая пациента, он порой стискивал зубы, гасил улыбку. Но чего именно хочет этот симпатичный и вроде бы откровенный парень, понять не мог. Он привык к тому, что с первых же слов пациента улавливал что к чему и начинал мысленно готовить совет. Тем более первую беседу он всегда записывал на магнитофон. Потом прослушивал ее, размышлял. И теперь магнитофон был включен.

Врачу Помяткову было двадцать девять лет. Он знал два иностранных языка, английский и немецкий, бывал за границей, слушал там лекции знаменитых профессоров по психоанализу. Был кандидатом наук. Сюда, в молодой промышленный город, он приехал на три года. Он работал над диссертацией на тему «Психологическая несовместимость как явление социальной апробации».

Седых рассказал, как он через Вадима Семеновича познакомился с мастером бетонного и растворного узлов. Оказалось, этот мастер Беляков живет в соседнем доме. Но Гриша как-то не замечал Белякова.

— Он невидный такой из себя, знаете, меньше меня ростом. И хоть дождь на дворе, хоть солнце, Беляков в плаще ходит, и капюшон всегда поднят. На работе он крикливый, но дома тихий. Знаете, жена держит его сурово. А он любит выпить. Пьяным не бывает, его уважают, но выпить любит. А где ему, бедному, взять? Он до получки и перехватывает, знаете, по трешке, по пятерке — в получку рассчитается со всеми. Я ему всегда даю. У нас телефон в квартире, для матушки поставили — ее, бывает, и среди ночи на объекты с постели подымают. Вот Беляков позвонит, попадет на меня и скажет: «Гриша, пять надо». Я ему и вынесу. А через Василия этого самого, которого я, выходит, женил, шоферня, то же самое, всегда у меня под рукой. Другой прораб бьется, бьется — просит, скажем, пару самосвалов на ночь или на вечер. А машины все распределены, начальство ничего поделать не может. А я, знаете, хоть вот сейчас позвоню — и машина будет. Понимаете? И всюду так. Ольга-то у Василия на мебельном работает. Вот поднялся шум: нет обрезной сороковки на полы! Нет шпунтовой! Лесозавод на ремонте, пилы полетели, вал какой-то лопнул. Мастер наш, Сафонов, бежит к нам в бригаду, он институт кончил: «Гриша, добудь на мебельном кубов шесть обрезной, а то ведь горим!» Я на мебельный — так и так; ежели на месте у них нет, сейчас махнем на ихнюю базу в Волицкое, а там завсегда лесоматериалы в запасе. И какой предмет надо достать — я, доктор, знаю, где он может лежать. Скажем, вот стекло. У нас поблизости и завода стекольного нет, поставляют его из-под Ленинграда, с Сарычевского завода. Где взять его, коль нет на складе технического снабжения? Где? Вот скажите — где?

Врач рассмеялся.

— Не знаю, Гриша, — сказал он. Достал из стола бутылку пива и два стакана.

В столе у врача хранились кое-какие припасы. Случалось, приходили такие пациенты, которых решительно невозможно было разговорить. Тогда психиатр прибегал к общеизвестному средству.

Врач и пациент отхлебнули пива.

— И никто сейчас на стройке пока не знает. А я знаю: в Померковском сельпо, в десяти километрах от нас. Тамошний совхоз начал строить теплицы, инкубатор и эти самые, как их… забыл… ах ты, господи, вот уж память отшибло! Да название вроде вашего, вроде медицинского…

Гриша закрыл глаза и прикрыл их ладонью левой руки. — Глюкозный завод! — вдруг выкрикнул он, вскакивая, и сел снова. — Глюкозу какую-то для скота хотят изготовлять. Им завезли уже девять вагонов стекла по сквозной разнарядке — это значит, по указанию из Москвы. Без единой задержки. А у них, понимаете, еще и фундаменты не готовы. Приезжай к ним, они отпустят в долг. Потому как, едва начнут строить, двадцать раз приедут в трест с поклоном. Понимаете?

Врач кивал.

— Вот и выходит, доктор, что я такой работы не боюсь. Я все знаю. Или вот еще: сдавали мы гараж мебельного. То есть срок подошел — надо сдавать. А ворот не было. Мы бы их сами сделали — поковок не имелось. А как-никак сорок штук воротных полотен! Это не шутка! По документам выходило, управление завезло их от заказчика еще два года назад, а на деле их нигде нет. Скорей всего за два года-то постепенно разобрали их то на ваши гаражи больничные, то у себя ворота какие-нибудь навешивали. Что делать? Главный на комбинате осерчал. «Ни одной поковки не делать этим барышникам!» — такую команду он дал своей инструменталке. А я нашему механику Власову говорю: «Иван Иванович, пойдем прямо в мастерские, там брат Белякова работает бригадиром. Белякова прихватим с собой, по дороге угостим. Он с братаном переговорит. Матвей Ильич пусть оформит их по наряду-заказу, они за три ночи нам поковки и сделают». И что же? Пошли, переговорили, угостили ребят. Через неделю навесили ворота, а главный их инженер и знать до сих пор ничего не знает.

— Хорошо, Гриша. Но ты написал, что желаешь стать спокойным и угрюмым человеком. Как это понимать?

Гриша вскинул голову, с удивлением смотрел на врача.

— Дак, а я о чем вам говорю? — возвысил он голос. — Я же написал вам, что описать все как есть нет никакой возможности! Матушка мне говорит: «Ты, Гришка, еще дурак, ты, говорит, вот женись, тогда иди на такую должность, а то тебя запутают или ты сопьешься?» Каково? Как, скажите, мне слушать подобное? Она дураком меня называет — в том рассуждении, что какой-нибудь жулик меня обведет, запутает, сам в кусты, а меня — в тюрьму. Понимаете? А где логика в ее рассуждениях? Выходит, ежели я женюсь, тогда хитрее стану? Вот скажите: так это или нет? Я, например, думаю, что нет. А вы?

— Надо подумать, — сказал врач. И еще более оживился.

— А я не желаю жениться! — заявил строго пациент и ударил кулаком по столу. — Ежели Ваське в деревне приспичило жениться, то он и женился, а я не желаю. А она мне невест приводит! По делу, видите ли, к ней приходят! Все в прачечную белье носят, а тут явится в нашей стиральной машине стирать, потом обедать садимся, а на мать-то я ругаться не могу. Хлопну дверью и уйду из дому… Не желаю — и все! — крикнул пациент, помолчав.

— А твоя девушка где работает? — спросил врач.

— Это ж какая? Вы про какую говорите? Про Зинку? — Гриша скосил глаза на врача. — С Зинкой у меня покончено. Разругались.

— По какой же причине?

— Не знаю… Так… Я год с ней ходил. Она в шестом общежитии живет. Мотористской работала при подъемниках, потом в расчетный отдел комбината перешла. С чего началось у нас, точно и не определишь. Сидел я как-то у них в комнате, четверо они жили. Проскурина такая с ними жила, ну, надул ее какой-то мужик, уехал. Слезы, одним словом, в комнате. А я в окно глядел высунувшись и вдруг слышу — Зинка говорит в коридоре: «Ничего, я умней буду — как рожу, дурака своего мигом к присяге приведу». Меня так, знаете, холодом и обдало: дураком меня обзывает среди подруг! Я так опешил, знаете, но вида не подал даже, постоял и ушел. С неделю к ней не показывался. Потом она встретила меня возле кинотеатра.

«Ты что ж, говорит, подлец, не показываешься? Думаешь, как с Проскухой обошлись, так и ты со мной? Ну нет уж, Гришка, тебе поблажки не будет, я и к самому управляющему пойду, понял?»

Тут, знаете, не холодом, а прямо варом меня обдало: подлец! К управляющему пойдет! А в глазах, знаете, столько злости, что, ей-богу, доктор, эта злость-то ее и напугала меня. А она думала — я управляющего испугался, а какое мне дело до управляющего, доктор? С какой стати мне его бояться? А Зинка еще хлеще: «Я, говорит, домой уже написала, что беременна, отец, говорит, в милиции работает, а брат мой — офицер, они приедут да знаешь что с тобой сделают?» А у меня, доктор, даже в глазах потемнело: куда ж годится, коли она запугивает меня? Мы ведь пожениться-то хотели, а тут я тоже закричал, топнул, плюнул и ушел. И на том дело кончилось, доктор. Видеть я ее не мог с того случая — так злобой меня напугала. Куда!.. Так я рад, доктор, что подслушал тогда про дурака, что вам не понять. Она ведь глупая оказалась.

— Глупая? — не выдержал доктор.

— Да. Как определить такое поведение? Вырос, понятно, живот у нее, месяцы идут, живот растет. Стал виден вполне, побежала к управляющему, вызвала сюда брата, отца. Меня запугать! Да какая же может быть женитьба, доктор? Брат, знаете, два метра, отец — тоже. Встречают меня на улице. «А ну, Григорий, пойди-ка сюда, поговорим, побеседуем», — говорит брат. А в бригаде моей уж все знали. Со мной Митька Пивоваров шел — сбегал он за ребятами, Василия позвал. А брат-то завел меня за дом, тот, в котором сберкасса. Глаза выпучил, зубами, знаете, заскрипел. «Я, говорит, сначала из тебя котлету без синяков сделаю, а потом, говорит, ты же на три года сядешь. Понял?» — и за грудки меня взял.

А тут как раз ребята подоспели, Василий-то тоже с ними, которого я женил. А он таким шоферюгой стал, что ему и в гараже никто не перечит. «Ты что это, говорит, верста, за грудь моего брата хватаешь?» Тот на попятную. На том и кончилось сватовство…

Вот вам и женись, доктор. На Александре я бы и женился, но она сама не желает. Ей двадцать шестой год, она уже была замужем. Она учетчицей на комбинате работает. Ребенок у нее есть. «Я, говорит, через пять лет старухой стану, а ты только жить начинаешь. Какая тебе, Гриша, радость будет? Я, говорит, со временем старичка себе в мужья найду и буду с ним жить». А она-то, доктор, уж как хороша, что сразу жениться хотел на ней. Вот оно как. А что матушка мне в дом-то невест приводит? Да они мне все кажутся похлестче Зинки. А матушка не понимает.

— А ты выпиваешь? — спросил врач.

— Выпиваю. Как же!

— И часто?

— Как придется. Всяко бывает. Вот и насчет выпивки вопрос есть, доктор. Ха! — вдруг воскликнул Гриша, вскочил, ударил ладонью по столу. — Нет, не зря я к вам пришел, доктор, не зря. Когда, знаете, один думаешь или тебя никто не желает слушать, то и не скажешь путного ничего. А сейчас я уяснил. — Он сел. — Начнем по порядку. Для ясности я вам буду обстоятельства приводить, а потом спрашивать, идет?

— Идет! — тоже ударил по столу доктор.

Пиво было выпито. За окном стало темнеть. Включили свет. Пациент, улыбаясь, ходил по комнате, заложив руки за спину. Потом рассмеялся и сел.

— Начнем вот с чего, доктор. Как ваше имя-отчество?

— Валентин Петрович.

— Очень приятно. Начнем с такого примера. У нас с матушкой две комнаты: у нее комната и у меня. Кухня у нас — и кухня и столовая. Так. Вот сижу я в воскресенье дома. По воскресеньям мы сейчас не работаем. Субботу иногда прихватываем, а воскресенье — шабаш. Будний день пролетает известно как. Встаю я в семь У матушки уже все приготовлено, завтракаем мы, беру я свою бандуру с инструментом и уходим в разные стороны. День пролетает, скажу вам, незаметно как. В пять кончается работа. Потом в прорабскую зайдешь послушать: ведь, знаете, не на одних же твоих полах и перегородках мир держится! Хочется знать, что на других объектах делается, какие где события и прочее. Просидишь в прорабской до шести, а то и дольше. Домой являешься в семь. Пока помылся, поел, то да се, пусть сегодня к Александре и не пошел, а не успел оглянуться, глядь — уж одиннадцатый час. А ежели ты прилег, то и на часы не успеешь глянуть — готов. Едва вытянул ноги — готов, спишь. Но вот воскресенье! Я газеты люблю просмотреть, Валентин Петрович, почитать книгу. Так, скажу вам, иной раз и не хочется, чтоб Митька Пивовар или Василий приходили. Намоешься под душем, отдыхаешь, как говорится. Вдруг — звонок, кто-то пришел. Слышу: шу-шу, хи-хи! Так! Матушка мне: «Гриша, иди покрути мясо на машинке. Гости пришли!» Я не отвечаю. «Григорий!» — кричит матушка. Иду. А у самого, знаете, кожа на спине стягивается. Вижу, что пришла эта самая Маша ее, Крутоярова. Она, знаете, из себя-то очень хорошая, серьезно. Кручу мясо, разговариваю, а на Машу и не смотрю, потому что гляну на нее и вижу Зинку! Вот хоть убейте меня, по глазам — Зинка, и все тут. А они не сходны лицами. Нисколечко! Они шутят, смеются, матушка меня подначивает, Валентин Петрович, а я взгляну на Машины руки, на ее лицо. Она возьмет нож хлеб отрезать, а мне в голову лезет: вот с таким ножом она кидаться на своего мужа будет. Каково? Справлюсь с мясом, уйду к себе, а вскорости матушка: «Гриша, иди обедать!» Я шапку в охапку и вон из квартиры. У Александры побуду…

Гришка вздохнул и помолчал.

— Хорошая она, Александра, Валентин Петрович, — вздохнул он опять, — уж такая приветливая, уж такая ласковая… Знаете, всякий раз, как приду к ней, думаю: не уйду от нее никуда. Поженимся. А потом она начнет говорить… Говорит-говорит — и, знаете, верить начинаю ей, что жениться нам нельзя. А уж такая хорошая, Валентин Петрович! Я ей верю во всем. Она не обманет. Погодите, я вас с ней познакомлю. Вам сколько лет?

— Двадцать девять.

— Женаты?

— Да.

— Жаль. Вы по годам как раз, выходит, для нее. Она говорит мне: «Гриша, будь тебе хоть бы лет двадцать девять, мы бы с тобой поженились». А уж красавица, Валентин Петрович! И она, Валентин Петрович, говорит, чтоб я не шел в снабженцы. Ты, говорит, еще простой и дурной, не ходи сейчас к ним, а то испоганишься. Лет через пять, будет такое желание, тогда иди. Вот как мне это понимать? Запишите этот вопрос.

Врач записал…

3

За окном стемнело окончательно. Поликлиника опустела. Уборщицы подмели в кабинетах, в коридорах и тоже ушли. Только у психиатра горел свет.

— Вернусь домой, Валентин Петрович, злее прежнего. Молча разденусь — и в кровать. Слышу: матушка всхлипывает. Плачет. Господи, Валентин Петрович, куда деваться? Закрою голову подушкой и лежу. Она войдет в комнату в одной рубашке: «Гришенька, сыночек, ты у меня один, я тебе счастья желаю! Женись ты, голубчик мой, на Машеньке, будем мы жить одним домом». «Ведьма она! — крикну я. — Ведьма! Она подлизывается к тебе, а ты ничего не понимаешь! А я вижу по глазам — она ведьма! Иди, мама, спать ложись! И Ленку не смей сюда водить! Она гуляет с монтажником из „Сельэлектро“»!

Вот так накричимся и уснем перед утром, Валентин Петрович. А ведь, скажите, она женщина строгая, толковая. Думаете, легко руководить бабами? Матвей Ильич вон каким управлением руководит, а говорит, что отделочницами и за две тысячи не согласился бы командовать. В прежние времена, лет двадцать назад, когда меня еще и на свете не было, отделочники еще не были выделены в особое управление, вместе с нами, с трестовскими, работали. Тогда еще ничего не было. Прораб Соловьев был, замечательный специалист. Вот их выделили, поставили над ними Соловьева, а он сбежал отсюда через полгода. Просился обратно на общестроительные — ни в какую. А он партийный, отказаться нельзя. Дак довели его: чуть не повесился в гараже, Валентин Петрович. Временный гараж для милиции строили. В обед он забежал туда, какой-то милиционер шел мимо, заглянул, а Соловьев уже в петлю из бечевки голову сует. Каково? Уволился, бедняга. Матвей Ильич до сих пор жалеет о нем. Они вместе институт кончали. Так-то. А ведь матушка во как управляется с ними! Во! — Гриша показал кулак. — Ее и Матвей Ильич боится. А дома понятия у нее никакого нет: раскиснет и плачет всю ночь. Вот как мне с этим быть? Запишите вопрос.

Врач записал.

— А отец где твой? — спросил он.

— Погиб. Здесь же и погиб. Матушка меня им и попрекает. «Женись, кричит, остолоп, а то будешь таким, как батька твой: он во все дырки затычкой лез, потому и погиб!»

— Как он погиб, Гриша?

— Очень глупо, Валентин Петрович. Он столяром работал. Вот где сейчас центральная автобусная станция, там прежде болото было. Матвей Ильич говорил, провалился там в яму трактор ДТ-54, пригнали С-80, тросом стали тянуть. Как раз отец на обед шел. Сказал, значит, трактористам-бульдозеристам — мол, нужно бревна подложить под гусеницы. И стал помогать. С-80 как потянул, рванул, трос лопнул и концом стебанул отца — сразу до смерти. Вот матушка теперь всего и боится. Хочет, чтоб я женился, сидел дома, а главное: не вмешивайся ни во что, кричит. А я и не вмешиваюсь!

Помолчали.

— Ну, другое теперь, доктор. Другое и очень для меня важное. Я уже заикался об этом. Но скажу к примеру. Работает у нас начальником петэо Хабаров Виктор Николаевич. Рыжий, худой такой, будто его голодом морят каждодневно. И вид у него такой, что ему в кино представлять надо узника какого-нибудь концлагеря. В бане сойдемся с ним, дак мне даже боязно на него смотреть. В чем только у него душа держится: в совершенном виде скелет один и кожа. А толковый специалист. В сметах, в чертежах — толковей его нет в тресте человека. И спокойный, Валентин Петрович. За это я любуюсь им и завидую ему страшно. Знаете, в конце каждого месяца, когда выполнение подбивают, в петэо творится настоящий сумасшедший дом. Хабаров — начальник, но он сидит с инженерами в одной комнате. А инженера — женщины. Гвалт стоит ужасный. Мастера, прорабы то и дело прибегают, все кричат, телефоны трещат. У одного тысячи до плана не хватает, у другого полторы; тот напутал чего-то, этот в подсчете ошибся. Бухгалтерия бегает, плановики требуют справки. Знаете, зайдешь к ним, постоишь — и ежели вы новенький, подумаете, будто тут зарезали кого или пожар начался. А Хабаров Виктор Николаевич сидит за своим столом, курит, смотрит в бумаги, подписывает, звонит, а на лице его — полное спокойствие! Матвей Ильич вдруг, знаете, ворвется к ним с громами и молниями, а Хабарову хоть бы что! Никакого изменения на лице. Матвей Ильич и на него набросится. Тут бы, знаете, убежать куда-нибудь или шарахнуть чем по башке Матвея Ильича, чтоб не орал, а Хабаров хоть бы что. Достанет документ… «Вот, пожалуйста, скажет, читайте». И занимается своим делом. Как вот таким стать спокойным, Валентин Петрович? Я б тогда со всей душой пошел бы в снабженцы. Я к любому начальнику в кабинет заходил бы, беседовал и соображал. А сейчас не могу. Стоит зайти мне в кабинет, вот каюсь вам, все соображение из меня улетает! Стол, телефон, а за ними начальник. Смотрю на него — и такое желание уйти, ей-богу! Схватить шапку и уйти. Так и кажется, будто непременно он меня то ли обманет, то ли проведет в чем-то. Не знаю даже, Валентин Петрович, в чем ясная причина. Вот беда, Валентин Петрович! Что мне делать, посоветуйте. Запишите и этот вопрос.

Врач что-то записал. Беседовали они долго. К двенадцати ночи все бутылки, стоявшие в столе, были пусты. В первом часу ночи врач и пациент, поддерживая друг друга, заперли кабинет, вышли через черный ход на улицу. Обнявшись, они пошли по улице.

— Я ей прямо говорю, — звенел голос Гриши Седых, — я ее на испуг беру: мама, говорю, иди спать, а то сбегу куда-нибудь! А к Хабарову я даже подъезжал: обучите меня спокойствию, говорю, нет сил жить дальше! А он только улыбается!

Потом они запели песню и скрылись за углом.

Дядя Степан

Главная контора по заготовке ягод, грибов, корья от ивы находится в большой деревне Самойлово, где сельпо, известковый заводик и чайная. Заведует конторой человек по фамилии Приходько. Деревенские о нем говорят, что Приходько завтракает с шампанским, обедает с коньяком, ужинает с белой головкой. Но пьяным никогда не бывает.

В отдаленных деревнях имеются пункты по приемке даров природы. С год назад он организовал пункт в деревне Михалево. Работать приемщиком стал местный парень Сергей Орловский. Ему двадцать три года. До этого он работал в колхозе трактористом. Прежде был улыбчив со всеми, покладист с начальством и собирался жениться. Три месяца он принимал дары природы, выдавая людям квитанции. Деньги по ним получали в Самойлове у Приходько. Потом Сергей сам стал рассчитываться наличными. Тут он и заважничал. В длинном сарае, где у него весы, закрома для ягод, настилы для корья, он устроил себе конторку с запором. Над дверью сарая появилась вывеска:

«Ответственный по приемке грибов, брусники, клюквы, смородины, малины, ивового корья и черники С. М. Орловский».

В карманах у Сергея завелись свободные деньги. Из нагрудного кармана пиджака всегда стали торчать, как платочек, трешка или пятерка. Раз пять на день, хорошо зная, что люди должны непременно принести что-нибудь, Сергей закрывал конторку, сарай. Вешал табличку: «Закрыто по техническим причинам». С важным видом уходил куда-то или уезжал на автобусе в Самойлово. Когда граждане возмущались, он отвечал с достоинством, что людей много, а он один.

Начал он часто выпивать, дебоширить и ругать начальство. Как водится за подобными зазнайками, удары наносил он в чувствительные раны личной жизни людей. Так, он говорил своим приятелям о председателе колхоза Вахрушеве:

— По какой такой причине он председатель и может командовать мною? В техникуме он учился, но не закончил. А почему? Все знают: его баба, тогда еще девка, выдвинула ему альтернативу: ежели он не бросит учебу, не вернется в деревню, она выйдет за Мишку Жиголенковых из Вотейкина! Он и вернулся домой. Теперь жалеет… Как же он может всем права качать? Ха-ха! Таким людям не командовать, а пусть сами у других поучатся!

Доставалось и старому колхозному бухгалтеру, и начальнику почты, и участковому Худякову, который, женившись здесь, прожил в Михалеве лет пятнадцать и давно стал своим человеком. Всем доставалось от Сергея Орловского.

Как-то председатель Вахрушев встретил возле магазина участкового Худякова. Пригласил его в правление. В кабинете они закрылись, и председатель сказал:

— Копейка, говорят, Семеныч, рубль бережет. Ушел от нас на известковый в Самойлово Мишка Пупырин. Ванька из пакшеевской бригады к дорожникам переметнулся. И все это по своей глупости делают, не так ли? Теперь вот Орловский Серега. Ведь пропадет парень, а мы только ушами хлопаем. Мать его уж раз пять ко мне прибегала со слезами: каждую субботу, говорит, Серега ночует у Верки Самойловой в Покшееве. О женитьбе и думать забыл. А вчера, понимаешь, прибежала мать Веркина. Тоже с ревом. Придет, говорит, Серега, включат приемник в боковушке, мнет он ее всю ночь, хи-хи, хо-хо, а разговора дельного меж ними нет!

— Про это я знаю, — сказал Худяков. — Она и мне жалилась. Но на такие дела законов нет.

— Так же вот и дебоширство, — продолжал председатель, — где Орловский, там и заведутся. Вчера вечером Кольке Рыминых нос и губы расквасили.

— Тоже знаю. Но что делать? Обычная драка. Заявлений ни от кого не поступает. Проломили тогда Митьке голову, а кто — не говорит. Молчит, подлец. Хоть убей его — молчит. И Васьчиха знает, а молчит. У Семиных тогда стекла побили в избе, баньку подожгли, а я прибежал — полное миролюбие! Говорят мне: какие-то чужие, должно дорожные рабочие, приходили, завелись между собой и натворили делов! Я навел точные справки: рабочих и близко не было в тот вечер, все были уехавши в город!

— Я тебя понимаю, — говорил председатель. — Я все понимаю. Но ты ведь, Семеныч, исполнительная власть, так?

— Так.

— Ты не один. Есть и общественность. А ты исполнительная власть…

Беседовали они долго и разошлись уже в потемках.

За колхозным правлением стоит в лопухах и бурьяне маленькое бревенчатое строение, похожее на баньку. Только крыша плоская и два крохотных оконца заделаны толстыми коваными полосами из железа местного изготовления. В давние времена это строение называлось «холодной». Туда сажали до разбора дела мелких местных преступников. Через день после разговора председателя с участковым из холодной убрали старые хомуты, плуги и прочую рухлядь. Починили пол, дверь, навесили замок.

В очередную субботу Сергей Орловский, выпив и с бутылкой в кармане, стоял возле магазина, рассуждал, бахвалясь, среди приятелей. Из нагрудного кармана выглядывала трехрублевка.

— Я тоже интеллигент, — говорил Сергей, то и дело сплевывая в обе стороны от себя, — и полное право имею сомневаться. Да. И все мы грамотные. Это прежде в деревнях дураки жили. А теперь мы грамотные, менее семи классов у нас нету. Я вот на той неделе составил в главной конторе заявку на проект новой сушильной печи. Понимаете? Для равномерной усушки грибов. И в моей конторе тоже устроим такую печь. И тогда мне придется штат себе расширить. Баб я к печи не возьму. Ну их. Сам ребят подберу. Стоящих. Поди только учетчицей приму девку какую, а то все мужики будут…

Сергея внимательно слушали. Он собирался идти к Верке. Но разговорился, увлекся, начал прикидывать возможные кандидатуры в свой новый штат. Потом вся компания ушла куда-то через огороды. Через час явилась обратно к магазину. Взяли вина, а перед самым закрытием магазина завязалась драка. Обычная, не злая, без ножей и камней. И даже женщины, видевшие все через окна, не бежали разнимать. Никто и не кричал, но вдруг откуда-то появились участковый, председатель, депутат сельсовета Макарычева. Успели задержать только Сергея Орловского. Хмельной, Сергей вырывался, ругался, сыпал угрозами. Его заперли в холодной. Был составлен протокол, в нем говорилось, что бывший колхозный тракторист, а теперь заготовитель от Самойловской конторы Сергей Орловский затеял в пьяном виде групповую драку. Во время задержания оказал сопротивление, оскорблял словами, действием и председателя, и депутата, и участкового. Много написали в протоколе.

Ночь Сергей провел в холодной. Утром его мать стояла у дверей холодной и бранилась.

— Догулялся, бесенок! — кричала она. — Догулялся? К суду привлек себя? И Верку твою засадят, будете знать. Покажут ей, как бутылки выставлять для приманки! — Потом она заплакала: — Проси, Сережка, прощения у Худякова, а то и в тюрьму посадят, желанный ты мой!

Сергей не отвечал.

Прибежала его сестра, женщина положительная. У нее двое детей, и она заведует сепараторным пунктом. Сестра увела мать домой, вернулась к холодной. В оконце подала брату бутылку молока. Сергей страшно хотел пить, молоко взял. Сестра совала ему хлеб и мясо, он не взял.

— Сережка, — говорила сестра, — Худяков в район позвонил, в Самойлово тоже звонил. Что ты Макарычевой сделал? Ведь три года дадут, дурак ты! Покайся, Сережка, попроси прощения.

Сергей не отвечал.

В полдень примчался в Михеево милицейский воронок. В нем приехал районный милиционер, хороший знакомый Худякова. Народ толпился возле правления. Приезжий милиционер объявил, что проведет предварительное следствие по делу задержанного Сергея Орловского. Деревня охнула и затихла.

В правление вызывали свидетелей. Дважды приводили Сергея на допрос. Держался он надменно, отвечал отрывисто и неохотно. Только когда предложили ему подписать протокол, он как-то обмяк весь, на глазах вроде бы появились слезы. И когда расписывался, рука его дрожала.

Но он не произнес ни слова, и его опять заперли. От еды он отказался, попросил только холодной воды. Протокол был увезен в район. Вечером опять возле правления толпился народ. Окна правления были распахнуты. Ждали какого-то сообщения из района. Наконец затрещал телефон, и через минуту Худяков объявил: ежели кто поручится за Сергея, согласится быть хоть с месяц его наставником, Сергея отпустят на свободу, так как прежде он судим не был и никогда милицией не задерживался.

Сестра Сергея опять говорила через решетку брату:

— Сережка, проси дядю Степана в наставники. Упроси председателя поговорить с ним. Дяде Степану поверят, Сереженька, и тут же выпустят, голубчик! Макарычева говорит, прощает тебя. Проси дядю Степана!

Дядя Степан лет двадцать работал трактористом, теперь заведует ремонтной мастерской. Он среднего роста, худ, ряб и очень молчалив. Ему уж давно за пятьдесят, но женщины знают, что он до сих пор ревнует свою жену Алену Михайловну. Больше, собственно, нечего сказать о дяде Степане. Два сына его давно живут своими домами, работают шоферами. Много раз ездили на целину убирать урожай со своими машинами и возвращались без единого замечания со стороны тамошнего начальства.

Миновала ночь. Утром председатель заглянул в мастерскую. Дядя Степан копошился в разобранном моторе.

— Племяш твой двоюродный, Степан Иванович, просит тебя в наставники, — сказал председатель. — Выручай его. А то ведь и засудить могут.

Дядя Степан распрямился, долго и пристально смотрел на председателя. Помял своими корявыми пальцами худые рябые щеки. После этого зачем-то сполоснул руки вод рукомойником. Вытер их, закурил. Еще помолчал и потом сказал:

— А что же мне робить с ним? Он же при заготпункте служит!

— Да ты беседы проводи с ним, дядя Степан. Поприглашай его к себе в дом. Ты ж вон каких сыновей вырастил!

Дядя Степан ничего не ответил, начал копаться в моторе, а председатель ушел. Через час председатель вернулся в мастерскую.

— А что, — сказал ему дядя Степан, — ежели не соглашусь, Серегу судить будут?

— Непременно. Все бумаги уже в городе.

Председатель покурил и снова удалился. До конца дня дядя Степан возился в мастерской один: когда пришли помощники, он отправил их что-то делать в бригадах. Только вечером, когда уж стемнело, дядя Степан пришел к избе председателя, кликнул его и сказал:

— Я согласен. Выпускайте его.

А недели через полторы после этого, часов в шесть вечера, Сергей Орловский и дядя Степан сидели в его горнице за столом. Жену свою Алену Михайловну дядя Степан спровадил к ее сестре в Покшеево.

— Слушай, Серега, — говорил дядя Степан с дрожью в голосе от раздражения, — ты мне здесь дурака не крути. «Как мне исправиться!» — передразнил он Сергея. — Да кто ж тебе прямой рецепт выпишет, дьявол ты? Сколь раз уж разговор ведем с тобой, а ноне ты вопрос такой задаешь? Ты же не дурень полный! Ты, остолоп, слушай и вникай, а не жди рецепта. Тьфу, проклятый, навязался! — он вытер полотенцем вспотевшие шею и лицо. От возбуждения всегда зеленоватые глаза дяди Степана светились синим светом, худые щеки порозовели и припухли. Сергей с недоумением смотрел на дядю. Никогда он не видел его таким. — Ты не птица какая и не зверь, Серега, соображаться должен! Это вон сторожковый наш ястреб, который в тополях гнездится, рядом с лесной конюшней, тот, проклятый живодер, привычкой одной живет. Дак на то он и птица, у него одна стезя. Ведь не велят старики его беспокоить?

Сергей кивнул.

— То-то и оно! Так выработано в ём природой. Весной он цыплят наших не трогает, а к осени они уж курении, их ему не одолеть. Чужой какой ястреб залетит, он и его прогонит. Воробьев-то у конюшни ни весной, ни летом не трогает! Каково? Где ты видел, чтоб ястреб сидел на макушке, а под ним на навозе воробьи бушевали? Небось заметят чумного, в траву, под крышу схоронятся и сидят дрожат. А тут на тебе — резвятся. А он, проклятый, сидит и радуется: ничего, ребятишки, плодитесь, осень придет, сорванцы мои оперятся, мы вам, дуракам, покажем, где раки зимуют! Вот как бы он думал, ежели б соображать мог. В августе-то, как третий приплод дадут воробьи, его уж сорванцы на ветке сидят, будто кукушата. А он им: глядите, дьяволята, как жить надо, — и хвать одного с кучи, хвать другого воробья с крыши — целое хозяйство у него под самым гнездом. Каково? А детишки видят, разинув свои клювы. Распалятся — и сами хватать. Через неделю ни одного воробьишки там нет — разбежались! А разбойнику и горя мало: детишки его поняли, где собака зарыта, летите, живите! Так то, Серега, природа — действует без соображения, а ты человек вырос! Тебе без соображения нельзя. Думаешь, не знаю, дьяволенок ты, чем этот Приходько тебя приманил? Знаю. А ты знаешь, какой опыт жизни у твоего Приходько?

— Какой?

— Какой! Такой: он десять лет назад отсидевши был три года в тюрьме, дура ты. Он прежде в Кедринске по снабжению у строителей работал, а когда там сносили деревню Ивановскую, Приходько в комиссии с инженером одним состоял. Оценивали избы, участки приусадебные перед сносом. В документах завышали стоимость, а потом хозяин разницей делился с ними. И пока с мужичками шуровали, с рух все и сходило. Потом попали на бабу, а она, как получила уйму денег, полторы тысячи сразу, и обомлела от таких денег. Делиться отказалась с ими, а они, дураки, пригрозили — мол, обратную оценку сделаем! А баба еще дурей оказалась, решила, коль деньги у нее за пазухой, то уж никуда от нее не денутся. Написала в милицию жалобу. Тут голубчиков и накрыли, соображаешь? Дали им по три года. И баба эта чуть сама в тюрьму не угодила за сговор. Да только половины денег лишилась. Так-то. Понимаешь, какую школу Приходько одолел? Поживи-ка три года в заключении с ворами! Да его теперь сам министр юстиции за хвост не ухватит. Утром Приходько с шампанским завтракает! А ты видел?

— Видел, дядя Степан, — проговорил Сергей.

— А-а! — вскочил наставник. — Вот оно и есть! Он же вас, дураков, и заражает. Он же, случись что, в сторонке будет, а тебе не угодно ли проехаться в школу на три года, а? Ведь на Приходько наш Худяков с приятелями много лет зубы точил, а никак не ухватить! А ты, подлец, уже начал четвертаки и полтинники влево смахивать, а? Думаешь, не знаю? Знаю. Сволочь ты и мерзавец, Серега. — Дядя Степан, стуча зубами, отпил браги прямо из стеклянного кувшина, опять утерся полотенцем.

— Разозлил ты меня, окаянный… Сыновьям своим так не говорил, а тебе, болвану, скажу — дерьмо ты, которое в проруби болтается! — Он помял щеки, соображая, опять впился глазами в подопечного. — Ты ведь знаешь, по какой такой причине батько твой, мой двоюродный братан, бросил вас с маткой, укатил на целину?

Сергей кивнул.

— А все из-за дури, Серега, творятся подобные дела. Потом-то ты сто раз небось слыхал, чем бабы мать твою укоряли во всю глотку, когда ссорились, а по их же бабьим поучениям дурацким она ревность решила вызвать у Андрюхи. Чтоб любил ее жарче. Дурь, она, Серега, вокруг нас так и вертится, так и вьется, подлая. Влетит в кого, тут ему и конец. Да прежде-то пригляделась бы к мужу Панька, твоя матка, пораскинула бы мозгами. Ведь Андрюха-то порох, динамит, ведь ему же в таких делах поперек ни-ни — нельзя! Он сам себе голову свернет, а поперек ему не смей! Было письмо от него в этом году?

— Не было.

Дядя Степан отхлебнул браги.

— Сбился, черт… О чем я?.. Да. Ты знаешь ведь, Серега, могилу героя войны на нашем кладбище Василия Кибиткина?

— Все знают.

— Сыновьям не говорил, тебе скажу, поведаю, Сережка… Значит, так, Серега, — вернулся я с войны самым первым из наших. В Потемкине были вернувшись раньше меня только Матюшкин Колька и Глиголенковых Степан, мой тезка… Ну вот… Я на войне, скажу тебе Сергей, геройством не выделился. От приказов я не бегал, за других не прятался. Вот когда в кино показывают, где солдатики скопом бегут, стреляют, так и я воевал, Сережка. Вперед! — и я вперед. Ложись! — я и упаду. Признаюсь тебе, Сергей, сблизи я даже в немца не стрелял и не знаю, убил ли я в точности хоть одного врага. Все издаля палил. Мельтешат, бегают, падают, ползают. Я бах-бах — а уцелил ли хоть одного, и не знаю, брат. Сам два раза полежал в госпитале, а где все мои пули, сказать не могу. Вот ежели б, Сережка, мне в ту пору сказали: пройди, Степан, тысячу верст вот туда-то. Пробейся, и непременно. Я бы сделал дело, Серега. Дай руку. — Дядя Степан схватил Сергея за руку выше кисти, сжал вдруг, точно клещами. Сергей от неожиданности вскрикнул. — И сейчас сила есть, Сергей. Сломать руку и сейчас в один миг могу. А тогда сила во мне была еще страшней. Не гляди, что я незаметный. Меня в армии колченогим, колчеруким называли. «Молчун колчерукий», — удивлялся на меня старшина. Бывало, какого-нибудь молодца вот так-то возьму за руку, когда он подначивать примется, он, брат, и скапустится мигом. Я б эти тысячу верст, Серега, непременно бы сделал. Глотки бы рвал. Мы злые были тогда, Серега, и пробился бы. А в общем скопе обошлось у меня без геройства… Помню, перевезли нас из Германии под Курск. Говорили, будто на Дальний Восток повезут, а потом объявили — по домам. Кто желает в кадровую — пожалуйста, остальные по домам. Землю пахать надо, детей рожать.

Приехал я на нашу Кедринскую утром. По дороге зашел в Покшееве к своей тетке Марье, хорошая была тетка. А к ней как раз в ту минуту забежала девка, кажется за спичками или за огоньком, уж не помню. Красавица. А мне было тогда, почитай, сколько почти и тебе сейчас — двадцать пять годков. Убежала девица, а я так и сел на лавку. Чего скалишься, дурень?.. Убежала девка, я говорю: «Чья она, тетка Марья?» «Фоминых Аленка», — отвечает. «Ну, говорю, тетушка, до завтра, сегодня угощения не надо, завтра угощаться будем». И домой. Цену себе за мою внешность я уж тогда знал, Серега: маленький, рябой, колченогий! И хоть сила во мне ужасная, но ведь портрет для глупых девок — это прежде всего. И, думаю, коль я первым явился, надо быстрей шуровать, куй железо, пока оно горячее, не упускай момент, а то явятся другие — поздно будет, понимаешь? Соображай! В Михалеве здесь, Серега, приезд мой встретили праздником, а я не будь дурак на следующий день и заворотил праздник в Покшеево! Тогда председателем, помню, был чужой человек, Петр Мокеич, счетоводом харчился у нас безрукий инвалид, тоже чужой. И секретарь сельсовета с нами праздновал. И с праздником нагрянули мы к Фоминым — сватать Аленку. Стариков ее, ее саму закрутили, завертели, так провернули дело, что на третий день Аленку прямо в сельсовет, и не успела она, синица, опомниться, как очутилась вот в этой избе Аленой Михайловной, моею женою! Теперь-то, видишь, хоромы у меня, настоящий дом, а тогда это была избушечка… Но не в этом суть, а в том, Сережка, что верил бы в бога, подумал бы, он мне подсказал план действий захвата Аленки. Понимаешь? Нельзя жизнь пропускать, Сережка! Уже через неделю, брат, нагрянуло наших сразу семеро, можешь вообразить? И с ними этот самый герой войны Василий Кибиткин. Ты слушай! Сыновьям не говорил, тебе, дураку, поведаю. — Дядя Степан зачем-то глянул в окно, за которым стояла уже темень, выглянул в сени. Притянул плотней дверь и набросил крючок. — Пьянь тут началась, Сереженька, такая, — зашептал дядя Степан срывающимся голосом, а у Сергея даже мурашки побежали по спине, — такая вакханка началась, Серега, какой, может, со дня столпотворения и не было на земле. Родька Кукшин без руки, наш Жигаленок Яшка с деревянной ногой, Оська был кривой, одно легкое у него вырезали… Ой, Сереженька, Сереженька, что тут было! Остальные, правда, все целы, а во главе всей компании — Василий Кибиткин. Он в разведчиках от рядового до капитана выслужил. Все солдатские ордена Славы, Звезда, прочие ордена, а медали он и не носил. Из себя сам — орел и красавец, весь цел, я таких, Серега, молодцов больше и не видывал. Девки, бабы, девчонки, ребята — хвостом за ним ходили! Где ни появится компания — Кибиткин Василий пришел, бежим поглядим! И бежали на него поглядеть-то! Соображаешь? В кого он такой удался, не знаю. Старики его обыкновенные люди были, но уродился…

Слушай далее, Серега. Теперь в нашем колхозе шесть деревень. А в ту пору каждая лесная деревня отдельной артелью считалась со своим председателем. Из деревни в деревню компания моталась… А я ревнючий был, Серега, такой ревнючий, что Алену Михайловну свою к матери ее в Покшеево одну не отпускал. Ни-ни! От лесной-то конюшни отказался, принял только ближнюю, чтоб дома быть. За полтора трудодня: тогда трудодни были, денег нам не платили. Мне полтора за день начисляли. Будто пес цепной я, брат, от дома не отходил… Слушай далее и вникай. Случился однажды такой момент: выгребал я из конюшни навоз, гляжу, валит в деревню на телегах вся компания наших фронтовиков. Василий Кибиткин, понятно, во главе. Учительницы-то теперь в своих домиках живут у нас, а тогда еще на квартирах у жителей состояли. А теперешняя директорша школы Мария Антоновна была еще молоденькой учительницей, жила у Фокиных на том конце деревни. Красавица она, Серега, была тогда удивительная. Родом она из Тихвина. В ту пору красавиц было в Тихвине много. Теперь там завод построили огромный, народу наехало, все смешались и достопримечательностей особых ты там не увидишь. А в ту пору город тихий и зеленый был. И когда я потом ездил в техникум туда, нагляделся, что красавицы там не в диковину: город старый, за столетия они там и подобрались.

— Ты учился в техникуме? — спросил Сергей.

— Погоди. Не перебивай. Все поведаю. Молчи. Так что Мария Антоновна оттудова была прислана к нам. Даже целые фронтовики, брат, и мечтать о ней не могли. Так она держалась. Будто статуя какая неприкосновенная. Слушай. А Фокины, у которых она жила, мне как бы родня по крестной тетке Марье. Вот вся компания завернула в какую-то избу, а Василий Кибиткин ко мне: «Сходи, говорит, Степа, к Фокиным, проводи меня, дельце к ним одно есть». А сам он, знаешь, в тонких хромовых сапогах, при орденах, выше меня голов на пять. И ходил-то он, Серега, не как все люди, а будто пританцовывал, будто весь он на пружинах.

Зашли мы к Фокиным, один старик их на кухне сидел. Я с ним о чем-то заговорил, а Василий сразу в боковушку, где жила Мария Антоновна. Дверей в боковушку не было, имелась только ситцевая занавеска. Он занавеску не задернул. Чего это он сунулся туда, думаю. Ведь прежде он не встречался с Марией Антоновной! За ней наши девки, бабы — все следили! И что ж ты думаешь? Глянул я в просвет, а она уж припала к нему, ноги у нее, брат, подгибаются, сама плачет и говорит: «Василий, пожалейте меня, я ведь, говорит, учительница…» А он: «Понимаю, понимаю, но ежели при полной тайне, то — да? Да?» — спрашивает. «Да», — прошептала она и опустилась, брат, на пол. Поднял он ее, положил на кровать и ушел. Да не скаль зубы, дурак! Не скалься. Вот какой мужик был, Серега! Не видывал я больше подобных молодцов. И что же ты думаешь? В Данилином овраге, где прежде запруда была, ты ее не помнишь, там дральня до войны стояла, вода колесо вертела, дранку щипали для крыш. А в ту пору дральню уж порушили, воды возле плотинки — лужица, а сарайчик остался. И что ж ты думаешь, Серега? По ночам Мария Антоновна бегала туда, в овраг-то, на свидания с ним! Моя Алена Михайловна, уж баба местная, а середь ночи за деревню в лес не пойдет. Со страху-то обомлеет там. А Мария Антоновна-то бегала. Ночь, темень, грязь, ветер воет, а она — туда! И чем же кончилось, Серега?! — заорал вдруг дядя Степан, вскакивая и ударяя кулаками по столу. И на глазах его появились слезы. — Чем кончилось, болван ты и разгильдяй! Как баба самая поганая дурацкую болтовню про людей плетешь. Председатель техникум из-за женки не кончил, участковый Худяков со свадьбы брата голяком убегал к озеру купаться! Да что ж они, ангелы какие, мерзавец ты? Да ведь со всяким беда может случиться, а ты право какое имеешь зубы скалить, поганец, когда сам начал полтинники и четвертаки воровать?! Куда ж ты жизнь свою суешь, мерзавец ты этакий? Не сметь мне больше, дьяволенок, а то руки переломаю и никто судить меня не будет! Не сметь! — крикнул дядя Степан, схватился за голову и сел…

За окном посвистывал ветер. В хлеву промычала корова. Сергей чувствовал себя так, будто только что очнулся от страшного сна. Он не узнавал дядю Степана. Да он ли это? Он, дядя Степан, комод его, телевизор, маленькая плита, фотографии сыновей на стене… В горле у Сергея пересохло, хотелось тоже выпить браги, закурить, но он сидел и не двигался.

Дядя Степан чуть слышно то ли стонал, то ли всхлипывал. Наконец встряхнулся, выпил браги, налил в кружку Сергею.

— Выпей, Серега, — проговорил он охрипшим голосом, — ничего, выпей…

Сергей с жадностью выпил всю кружку и закурил.

— В конце сентября, Сережка, Василий Кибиткин и погиб, — продолжал дядя Степан. — Дожди уже моросили… Проводил он однажды ночью Марию Антоновну от оврага до деревни, а сам в Данилово решил пойти: потом даниловский парень Колька Курков показывал, что они с Василием утречком собирались сетями порыбачить в озере. В точности, понятно, сказать никто не может, как оно дело было, но следователь определил. Видно, Василий идти в Данилово решил напрямки через лес. Через тот самый овраг. Должно, измаялся, присел в овраге на плотинке на камнях-то. Три папироски выкурил. Фляга его, уж пустая, лежала на плотинке. Видать, разморило его, прилег он, а перед плотинкой от дождей лужа набралась. Воды-то и на четверть, Серега, в ей не было. Во сне-то и скатился он с камней в воду… Через три дня только обнаружили… Вот как оно, Сережка. На войне только шрам получил вот здеся, выше уха осколком царапнуло. Только и всего. А тут-то и пропал человек… Его хотели райвоенкомом поставить, а он мечтал опять на службу ехать… Послужил… Но молчи об этом, Серега. Знай, помни и молчи. Я сынам своим не говорил, а тебе поведал! И молчи. А то не будет у тебя ни дяди Степана, никого у тебя не будет! О Марии Антоновне пуще того помалкивай. Она, бедная, в ту пору едва не покончила, Серега, с собой, повеситься хотела в новой пристройке Фокиных! Ни-ни!

Дядя Степан закурил и помолчал. Глаза его уже не светились синим светом, потускнели и стали зеленоватыми. Щеки еще больше провалились. Он утер глаза, подумал.

— Но живому жить, Серега, и умней быть. Вот матка Веркина плачется, ты мнешь Верку-то под музыку всю ночь, а дельного и задушевного разговора между вами она не слышит. Так ли это?

— О чем с ней говорить, дядя Степан? — очнулся Сергей и расширил глаза.

— Так…

— Не о чем, дядя Степан! Спросит меня, приму ли я клюкву у нее по высшему сорту, я говорю — ладно, мол. Говорит, дед ее наготовил корья, не приму ли я корье маленько сырым? Ладно, говорю. Только и всего.

— Ясно, — отрезал дядя Степан. — Значит, умная девка. Значит, поняла, что воротишь ты от свадьбы. Почуяла нутром своим бабьим, и нутро-то ей говорит, чтоб с тебя хоть шерсти клок-то еще содрать, с проклятого. Она ведь не жадная, Верка-то?

— Не. Что хошь мне…

— То-то и оно, Серега! Какой же разговор ты можешь ждать от нее?.. Ты вот послушай, слушай внимательно. Когда Кибиткин еще гужевался здесь, я зуб на него имел, не за обиду какую, а из ревности, Серега. Ревнючий я был до злости. Алена же моя, она вон и сейчас с бабами песни запоет — из Потемкина учителя молоденькие приходят послушать. А тогда она еще бойчее была. Ни телевизоров, ни приемников, Серега, у нас не было. Электричество еще не провели, а за новостями на почту в Потемкино бегали. До женитьбы моей матушка избу на вечера отдавала молодым для бесед. С гармошкой сами они веселились. А как женился, тут уж к нам старики повадились, бабы. Плита в той вон боковушечке была слеплена. Старики там прямо на полу рассядутся, развалятся, жарко натопят печечку. В угли картошек наложат и всякое вспоминают. А бабы вот тут-то за разговором и шерсть чешут и прядут. Тогда еще пряли, Серега, хлеб сами пекли. — Дядя Степан вздохнул. — Хлебом дорожили, Сережка. Теперь вот деньги платят, хлеб в магазине продают. Какой бабе лень месива наварить, наберет пять буханок, намнет с картошкой, с помоями — и поросюхе. Тогда это б дикостью показалось… Ну вот, бабы запоют, Алена Михайловна как зальется — куда! Однажды зашел ко мне Василий Кибиткин, поджидал кого-то он и заглянул. «Ну, Алена, говорит, тебя на эстраде только показывать!» А я, брат, вспомню, как учительница перед ним на колени пала, каким голосом говорила ему, что боится огласки, у меня все нутро и перевернется. Думал силой его в руках удивить. Взялись меряться, у него жилы надулись на шее, напрягся он так, что воротничок лопнул. Положил мою руку. Но своею потряс. «О, говорит, да ты клещ! Да он, Алена, у тебя настоящий мужик!» — и потрепал меня по плечу с покровительством. А это покровительство для меня было еще противнее, чуть я, брат, не кинулся на него. Справился с собой, пойдем-ка, говорю, Василий. Увел его к Орловским, к старикам твоего батьки, они самогонку делали хорошую, Напились с ним, и начал я, дурень: едва он ко мне, я его — к Орловским, а потом куда и подале, лишь бы с глаз Аленки убрать. Так-то… Сам я попивать начал в их компании. А потом слышу как-то, Алена Михайловна моя и говорит вроде и не мне, а матушке или самой себе: «Председатель сказывал, будто в Тихвине на механизаторов учить стали мужиков…» Я — молчок. Смекаешь? Вечером слышу, уж матушке на кухне толкует:

«В Тихвине на механизаторов мужиков учить будут. Сказывали, покшеевский Родька едет учиться туда». — И вздыхает моя Алена. А у меня-то, дурака, мысля: ужли меня в город спровадить желает? И кровь-то мне в голову, Серега, ударила. Но сдержался и затаился. А она все про эту школу поминает! Ни к селу ни к городу, ни с того ни с сего: сядем вечерять, проговорится об этом. Да что такое? Вот дурень был, Серега… Извелся весь, ну, думаю, проклятая, сделаю я настоящую проверку. Не верь, думаю, коню в поле, а бабе в доме! Оседлал однажды утром лошадку — и в Тихвин. Шоссе тогда и в помине не было, понесся я туда. На Московской улице там жила семья из Потемкина, у них наши всегда останавливались. Творогу я им гостинца привез, отдал, лошадку привязал и в город. В школе узнаю, на механика — можно учиться, но и жить надо здесь, а при лесном техникуме есть класс, где можно заочно заниматься. Ежели заочно, то и паспорта не нужно, справка из сельсовета и свидетельство за семь классов. Семь классов у меня до войны были кончены, а без справки мы в ту пору из деревни никуда не ездили. Я все эти показал, пишите заявление, говорят. Я написал. И вижу, с радостью меня, бывшего фронтовика, оформили, выдали программу, книжки под расписку. Приезжайте, говорят, через две недели, мы вам печатные лекции дадим. И вернулся я домой, Серега, студентом, каково?

«Вот, — говорю своей Алене Михайловне, — буду учиться, поступил в техникум!»

А в ту пору, Серега, не как теперь, любой мужик норовил бежать в город: на трудодень не платили у нас… Гляжу, Алена моя в лице изменилась, за голову схватилась — и в боковушку! Мать на кухне завыла! В один голос завыли: рябой дьявол, связался с этой кумпанией, пьяница, в город бежать от нас! Меня забрюхатил и бежишь теперь! Ревут неподдельно обе, Серега, и старая и молодая, а у меня-то праздник в груди радостный мотором крутит. Вот дурень какой был я, Сережка! Не говорю, что заочно, петухом похаживаю по горнице, а рев ихний — музыка сладкая для меня, дурака! Бутылку померанцевой я привез из города, тогда ее из бочек еще продавали. Я литровку и привез. Поставил на стол. Не реветь! Закуску на стол! Как они у меня завертелись, брат! Не сдержался, изложил им, что дома жить буду, а в город наезжать только… Каково, Сережка? Как ты обмозгуешь такое ее поведение, что про механизаторов все говорила? Как, дурень? И я не мог понять тогда, Сережка. А нутром-то своим бабьим чуяла, что есть возможность для меня в механики пойти. И в голове у нее не было, чтоб я уехал, а что к технике мне надо прилипнуть, чуяла. И вздыхала по этому вопросу. Вот тебе и баба, дурень ты! А с тобой Верка-то об чем будет вздыхать, когда чует, что ты в кусты норовишь? Что она путное тебе нутром-то своим выскажет, когда ты прежде о женитьбе бормотал ей, а потом отвернул? Вот тебе и клюква отсюда, и корье. А был бы ты ей свой, и разговор бы нашелся!

— Дак ты закончил техникум, дядя Степан? — спросил Сергей.

— Закончил. Как же.

На лице Сергея было недоверие.

— И корочки есть?

— Есть. — Дядя Степан достал из ящика комода темную книжечку и подал Сергею. Тот посмотрел.

— А чего ты столько лет в трактористах простых ходил, а не в начальниках?

— Тоже из-за дури своей тогдашней, Серега… Поздно уже, сейчас Михайловна моя явится. Но скажу тебе. Тогда эмтээсы были. За Потемкином, в бору, где теперь нефтесклад, там станция была. Когда закончил учебу, поступил на станцию механиком. Ох! Тракторов мало было, Сережка! Теперь в одном нашем Михалеве их восемь штук, а тогда в эмтээсе на все шесть деревень их было шесть. Старые, только и чинили их. Но ничего… Ребятишки у меня уже росли, я в мастерских часто и ночевал — пропасть работы. Утром выпустишь трактор, а ночью ему ремонт нужен. Директором станции был тогда Куликов Вадим Петрович, рослый, огромный. Попивал он. Два года проработал я, говорит мне наш-то директор: завтра к семи вечера будь в районе. Задержался я. Приехал в начале восьмого. Указали мне в исполкоме, куда идти. Захожу. Сидят за столом человек десять. По какой причине опоздал? Так и так, мол, подшипники полетели, провозился. «Плохо ты начинаешь, — один говорит, — тебя обсудить, утвердить на главного хотят, а ты с отговорок за опоздание начинаешь!» И все, знаешь, с покровительством смотрят на меня. Я сел было, а мне тот же говорит: «Погоди, не садись. Как же ты смотришь на свое опоздание?» И в голосе покровительство. А меня это, знаешь, в жар бросило: чего меня допрашивать? Чего меня обсуждать и утверждать? Да я сам себя давно утвердил! Я думал, я им нужен, а выходит, они мне нужны, что ли? Мчался-то сюда по грязюке! Встал я, вот так-то поклонился, — дядя Степан показал, как он поклонился. — И выскочило из меня: «Господа, говорю, так и выскочило, господа, говорю, до свидания» — и за дверь, и уехал домой, Серега. И больше меня не трогали. — Дядя Степан взглянул на часы. — Ну, будет нам, Сережка, беседовать. Спать пора. У меня останешься?

— Не, дядя Степан, — ответил Сергей, — пойду я домой.

Утром Сергей встал чуть свет, когда мать спала, а стадо еще не прогоняли. Будто воруя, тихонько взял из стола ломоть хлеба, со сковороды кусок жареного мяса. Огородами направился к лесу, жуя на ходу. Он побывал в Данилином овраге и посидел, покуривая, на груде камней. Днем старушки заметили его на кладбище, куда он никогда не заглядывал. Позже женщины из Потемкина увидели Сергея на дороге. Спросили, откроет ли он сегодня приемный пункт. Сергей ничего не ответил и скрылся.

Домики учительниц стоят на краю деревни, за почтой. Сергей несколько раз проходил мимо домиков к почте, но ничего там не покупал. Под вечер он появился у своего приемного пункта. Оглядевшись, быстро сорвал с сарая фанерную вывеску, над которой сам долго трудился, рисуя буквы по клеточкам. Разломал ее и выбросил в яму за сараем, заросшую крапивой.

Через неделю он пешком ушел жить в Самойлово.

История Серого

Бойня, где родился Серый, маленькая. Расположена в километре от поселка, на берегу речки Белянки. Работают на бойне только днем. Вечером, ночью — в конторе ее, во дворе, в цехах — тихо. Лишь изредка прохаживается по двору сторож Игнатьич. За ним по пятам бродит огромная собака бурой масти. Это мать Серого, звать ее Пальмой. Живет она со сторожем вместе при конторе, в комнатке с отдельным входом. Сторож спит на железной кровати. Пальма — в углу, на лохматой овчине. Ни один человек, даже Игнатьич, не знает, какой она породы, откуда взялась.

Года три назад в районе горел лес. Ветер пригнал пожар к речке. Пригнал ночью. Первым заметил огонь Игнатьич. Выбежал за ворота, стоял, смотрел в ужасе, как пламя с гулом, ревом пожирало ветки высоких сосен, росших стеной на другой стороне.

Речка Белянка узкая, метров сорок. Ветер мог усилиться, перебросить искры на эту сторону. Крыша бойни сделана из дранки. Загорится. От нее огонь перебежит по деревьям в поселок… Сторож испугался. Бросился к поселку. Поднял людей. И трое суток лесорубы, грузчики дежурили возле бойни. Наконец пожар стих, прошел сильный дождь. Люди сняли дежурство. А через неделю после пожара Игнатьич и увидел впервые Пальму. Даже не подумал вначале, что это собака.

Сидел он под вечер на лавочке у ворот. Сосал свою трубку. Кашлял, поглядывая по сторонам. Хотел было пойти в комнату и попить чаю, как вдруг увидел на выгоне, шагах в сорока от себя, крупного, страшного зверя — без шерсти. Голая кожа так обтягивала хребет, ребра, что, казалось, вот-вот лопнет.

— Господи, что за напасть, — прошептал старик, холодея от страха, — неужели волк?

Игнатьич потянулся за ружьем, но оно осталось в комнате. Старик юркнул за калитку, посмотрел в щель. Зверь не шевелился. Но ведь волк, будь он как угодно голоден, не подойдет к человеку! Может, это собака такая? Пожар отбил ее от людей. Она обгорела, заблудилась. А запах бойни привел ее сюда.

Возле разделочного цеха лежал ворох телячьих потрохов. Игнатьич вынес потроха за калитку.

— На! — крикнул он, бросил потроха и снова спрятался.

Зверь медленно, не отрывая взгляда от калитки, подошел к подачке, схватил ее, унес в прибрежные кусты. «Да, это собака», — решил Игнатьич. Обрадовался: до этого года с ним жил бойкий кобелек Волчок, но зимой его утянули волки. Если приручить такую большую собаку, никакой волк не утащит ее.

И девять дней подряд, едва вечерело и рабочие уходили домой, собака появлялась на одном и том же месте. Старик бросал ей еду. Она хватала, уносила в кусты. И пряталась в них так, что Игнатьич не мог найти ее.

На десятый день, когда старик вынес большую телячью кость с остатками мяса, собаки на прежнем месте не оказалось. Игнатьич постоял. Хотел присесть. Но не присел: под лавочкой лежала собака. Смотрела в его глаза, слабо шевелила хвостом.

— Ну вот, давно пора, — сказал Игнатьич, — пошли в комнату. Пойдем!

Собака поплелась за ним. С той поры они подружились, и старик назвал ее Пальмой.

Пальма оказалась собакой со странностями. Ничего вареного и хлеб не ела. Любила только сырое мясо. С удовольствием глодала кости. Днем, когда во дворе бойни находились рабочие, из комнаты не выходила. Может, боялась? Нет. Она никого не боялась. Ведь даже в присутствии Игнатьича никого не впускала в комнату.

Игнатьич пил много чаю. Пил и зимой, и летом, и днем, и ночью. На столе у него с утра шумел ведерный самовар. Старик за сутки выпивал его весь, хотя сам был маленький и тощий. Прежде к нему заглядывали изредка пожилые рабочие выпить чашку чая. Побеседовать. С появлением Пальмы перестали: стоило ей услышать шаги на крыльце, прыгала на середину комнаты. Поджав хвост, нагнув голову, смотрела на вошедшего. Угрожающе ворчала. И гость спешил прочь. Старик ничего не мог с ней поделать. Тащит, бывало, ее в угол, пинает коленями. Ругается. Она же упрется и ни с места.

— Угомонись! — кричал Игнатьич. — За что ты на людей взъелась? Иди, ляг на место!..

Вызывали старика в контору или он отправлялся куда-нибудь по своим делам, Пальма очень волновалась. Беспрерывно ходила от стены к стене. Скулила жалобно, выла, будто боялась за Игнатьича: вдруг с ним что случится?

Так прожила Пальма года полтора. Настала очередная осень. Лили дожди. Во дворе бойни, на выгоне — повсюду грязь. Деревья стояли угрюмыми. И с Пальмой что-то случилось: плохо стала есть. Минутку спокойно не полежит. А то вскинет голову, завоет. Хотя Игнатьич дома, лежит на кровати и никуда не собирается.

— Ты что это, Пальмушка, — спросит он, — не захворала ли? Что случилось?

Пальма посмотрит на него, будто скажет: «Ничего, это я так», вильнет хвостом и ляжет на овчину. Потом стала убегать куда-то по ночам. Игнатьич встревожился: не бросить ли его собралась? А когда выпал снег, старик догадался, что у Пальмы будут щенки.

Появились они в начале февраля. Рано утром, услышав писк, доносившийся из угла, старик торопливо оделся. Весело засуетился. Протопил хорошенько печь, вздул самовар. Принес из кладовой целую миску коровьей печенки. Пальма ела. Он сидел на стуле. Уперев руки в колени, смотрел на новое семейство.

Щенков было шесть. Крохотные, с мышиными хвостиками и слепые, они ползали, натыкались друг на друга, покуда мать не наелась и не легла к ним. Щенки нашли соски. Утихли. Игнатьич принялся пить чай. Пил долго. И все смотрел в какую-то точку на стене, улыбаясь, будто вспоминал что-то очень приятное. Но уже день спустя улыбка исчезла с его лица. Весь он еще больше ссутулился. На Пальму не смотрел, а изредка косился на нее осторожно.

— Да-а… Я что? — рассуждал старик сам с собой. — Я ничего! По мне хоть сотня будь! Да. А потом их куда? Куда потом, когда вырастут? В поселке лесорубы держат только гончих для охоты. А этих куда деть? По помойкам будут бегать? Не годится такое…

В один из вечеров Пальма выбежала во двор прогуляться. Мела метель. Свистела и завывала в щелях. Снег забивал глаза, уши. В двух шагах ничего не видать. Пальма покрутилась у ворот. Сбегала за контору, проверила, цела ли кость, которую накануне закопала в сугроб. Вернулась в комнату и — о, ужас: на овчине ползали только два щенка! Пальма метнулась под кровать, вскочила на нее, с кровати на стол. Опрокинулся и грохнулся на пол самовар, разбилась чашка. Пальма хотела прыгнуть в окно, догнать негодяя, укравшего детенышей. Но испугалась за оставшихся двух: вдруг без нее и этих унесут? Она легла к ним, затолкала их под себя. Дрожа всем телом от негодования, ждала хозяина. Ей казалось, он, узнав о случившемся, заволнуется, закричит и поможет ей найти щенят. Но Игнатьич спокойно вошел в комнату с помойным ведром в руке. Поставил ведро в угол. Молча поднял самовар. Молча стянул валенки. Погасил свет. Лег спать не раздевшись, покрывшись полушубком.

Несколько дней Пальма тосковала. Ничего не ела. Исхудала. Потом стала забывать о пропавших щенках. А когда кончились морозы, унеслись куда-то метели, дни стали длинней, ночи короче, а солнце уж припекало вовсю — в комнате с утра до вечера стояло веселье. Щенки подросли, покрылись густой, мягкой шерстью. Толстые, потешные, играли друг с другом, с матерью, с валенками Игнатьича. Наиграются, поедят и спят. Проснутся, поедят и снова играют. Оба одинакового цвета — серые. Игнатьич каждого из них звал одним именем — Серый.

Пальма по-прежнему днем из комнаты не уходила. Щенят даже к порогу не подпускала. Стоило подбежать им к двери, она хватала их за шиворот, уносила в угол. Однако со временем изменила своему правилу: стала днем убегать.

Щенки подросли, оба уже ели мясо, глодали кости. Но продолжали сосать мать. У нее же молоко кончилось. Щенки не понимали этого, сердились, кусали соски. В комнате спасения Пальме не было. Она пряталась за конторой, где никто не бывает. Ляжет у завалинки, греется под лучами солнца.

Как раз в это время и стал появляться во дворе бойни новый человек маленького роста. С большой школьной сумкой на боку, зеленоглазый, курносый, он приходил после часа дня, когда в школе кончались уроки. Это был сын бухгалтера бойни, двенадцатилетний Васька. Подолгу топтался он возле ворот. Слонялся от цеха к цеху без всякого дела, постоянно бросая косые взгляды на крыльцо Игнатьича. На Ваську никто не обращал внимания. Но однажды Пальма учуяла что-то недоброе. Шерсть на ее загривке поднялась, зубы оскалились. Васька шмыгнул за угол конторы. Пальма вернулась в комнату, снесла щенят в угол. Легла, загородив их своим телом от двери, не понимая, какая может грозить опасность. И с этого дня, если Васька был во дворе, она из комнаты не уходила.

Как-то Игнатьич решил сполоснуть на речке половик. Скатал его, сунул в ведро и пошагал к реке.

Погода стояла чудесная: светило солнце, ветер не дул. Тепло и спокойно вокруг. Одни воробьи шумели на навозных кучах. Пальма стояла у калитки. Огляделась и побежала за хозяином. И не заметила, что из окна конторы за ней следит Васька.

Едва Игнатьич и Пальма спустились к реке и берег скрыл их, Васька вылетел из конторы, ворвался в комнату Игнатьича, схватил одного щенка, сунул его за пазуху и бросился вон со двора. Серый даже взвигнуть не успел от неожиданности… Когда же испугался, завизжал, Васька уже находился на другом конце поселка. Вскочил во двор, заперев за собой калитку. Перевел дух и утер пот со лба.

Во дворе был сарай. В углу стоял ящик, обитый сверху металлической сеткой. Серый очутился в нем.

Что за жизнь наступила для щенка! В ящике было темно, холодно. С боков и вверху свистел по ночам холодный ветер. И три дня подряд Серый скулил — звал мать. Ничего не ел. Васька приносил ему хлеб, молоко, суп. Серый не прикасался к еде. Васька брал его на руки, носил по сараю, гладил, приговаривая:

— Серенький, почему ты не ешь? Почему? Ну, давай поедим.

И заталкивал ему в рот хлеб, кусочки вареного мяса. Серый выблевывал все обратно.

Возможно, он заболел бы от голода и сдох. Но как-то Васькина мать выбросила на помойку кухонные отходы, и среди них оказались кусочки сырого мяса. Серый в это время сидел за сараем и горевал. У него уж и тогда был отличный нюх. Учуяв запах мяса, он прокрался к помойке. Съел найденные кусочки. Мать Васькина заметила это. Сообщила сыну. И в тот же день Васька так накормил Серого мясом, что у щенка разболелся живот. Васька был обыкновенный мальчишка, каких много в любом городе, поселке. В любой деревне. Но он совершенно не знал, как надо обращаться с собаками. Особенно со щенками.

Прежде всего начал он учить Серого служить. Станет посреди сарая, вытянет перед собой руку с кусочком мяса и твердит:

— Служи, Серый, служи!

Серый и смотреть-то вверх еще не умел. Его интересовало только то, что лежит на земле. Не понимал, чего от него хотят. Старался удрать куда-нибудь подальше от грубого Васькиного голоса. Васька сердился, трепал щенка за уши и твердил:

— Слушай хозяина! Слушай хозяина! Служи!

Специально не кормил его перед уходом в школу, чтобы к полдню Серый оголодал и становился на задние лапы. Потом Васька надел на него ошейник из толстого ремня. К ошейнику привязал цепь, валявшуюся на огороде. Цепь ржавая, толстая и тяжелая. Серый сдвинуть с места ее не мог. Васька таскал его на этой цепи по двору, науськивал на кур, на кота.

— Фас, Серый, фас! — кричал он грозно, страшно тараща свои зеленые глаза.

Еще делал так. Потычет в нос Серого своим грязным носовым платком, спрячет платок в дрова. Таскает вокруг этого места щенка и кричит:

— Ищи, Серый, ищи! Кому говорят — ищи!

Серый злился. Один раз даже цапнул Ваську за палец, и Васька отстегал его хворостиной.

Когда кончились занятия в школе, жизнь Серого стала совсем невыносимой. Снег к тому времени и в лесу стаял. Земля подсохла, появилась свежая травка. Поселковые мальчишки ходили в лес, играли там в войну. Всякий раз Васька брал с собой Серого. Что там вытворяли с ним!

Очутившись в лесу, мальчишки моментально изменялись. Между собой не разговаривали, а только кричали друг на друга. Бегали между кустами, падали, ползали, размахивая палками, кричали:

— Трррр!.. Та-та-та!.. Бух, бух!

Васька бегал быстро. Серый не поспевал за ним. И Васька волочил его по земле. И в плен забирали Серого. Зачем-то закапывали в землю, оставляя на воздухе одну голову, чтоб он не задохнулся. От всего этого у Серого тело покрылось ссадинами, незаметными под шерстью, но нывшими все время. Он возненавидел зеленые Васькины глаза, его цепкие пальцы, испачканные чернилами. Но щенок был мал, слаб. Ненависть его переросла в страх. Возможно, со временем страх исчез бы. Серый превратился бы в равнодушного, глупого и ленивого пса-беспризорника. Но получилось не так. И жизнь его сложилась совершенно необычно.

Во время очередной игры в лесу щенка захватил в плен длинноногий худой мальчишка. На руки не успел взять, волочил за собой. Серый бился о корни, о ветки. Земля и небо в его глазах перемешались. Казалось, конец, гибель. Как вдруг он почуял свободу: ошейник снялся через голову. Мальчишка бежал дальше. Позади кричали, и кто-то топоча приближался. Серый шмыгнул в кусты. Припал к земле, послушал и ударился во все лопатки! Ветки стегали его по глазам, ушам, лапы проваливались в лужи, в ямки. В голове стоял звон. Казалось, все мальчишки во главе с Васькой гонятся за ним, вот-вот схватят. Он взвизгивал и прибавлял ходу. Уже в потемках наткнулся на толстое, упавшее когда-то дерево. Забился под него. Мальчишки не гнались. Тихо. Только в ушах звенит. Под деревом сухой мох. Серый повернулся носом в ту сторону, откуда прибежал. Зарылся в мох. Кто-то невидимый шуршал рядом прошлогодней листвой. Прокричала какая-то птица. Он прислушивался, но ему не было страшно. Пока он боялся одних мальчишек. О других опасностях Серый ничего не знал. Незаметно уснул и спал неспокойно: снились расширенные зеленые глаза, пальцы, испачканные чернилами, тянулись к нему. Грубый голос кричал: «Фас, Серый, фас!»

Он взвизгивал, просыпался. Лизал ушибленные места. Лишь под утро приснилось, будто лежит он в комнате на овчине. Игнатьич пьет чай. Самовар что-то напевает, а мать лижет его своим теплым, нежным языком. Такой сон успокоил Серого, он крепко уснул.

Метрах в ста от упавшего дерева, под которым спал Серый, был глубокий и глухой овраг. Крутые склоны его сплошь поросли кустами боярышника, шиповника. По краям его стояли тополя, густо росли кусты черемухи. По дну оврага протекал узенький ручеек. Только звонкий его шум нарушал в этот день предрассветную тишину. Вот уже больше года ни один зверек не смел заглянуть в овраг: там была волчья нора. В норе сидели волчата.

В лесу посветлело. Но в овраге стоял мрак. Из глубины медленно поднимались и таяли клубы тумана. Но вот где-то что-то хрустнуло. Послышались осторожные шаги. На краю оврага появились два человека. Оба с ружьями. Один высокий, с рыжей бородой. Второй коренастый и без бороды. Помимо ружья, он нес за плечами мешок, из которого торчал приделанный к палке сачок из толстой проволоки.

Охотники постояли прислушиваясь. Рыжебородый что-то шепнул коренастому. Тот кивнул в ответ, и они разошлись в разные стороны. И будто растаяли или бесшумно провалились под землю. Опять стало тихо. Пролетели вороны. Чуть ниже их в обратную сторону пронеслась сорока. Что-то серое мелькнуло в кустах на краю оврага. Тотчас из-под черемуховой ветки показалась волчья голова. В зубах — серый заяц. Это волчиха. Только что она обежала дважды вокруг оврага, никакой опасности не заметила. Но едва она сунулась в овраг и оказалась вся на виду, на одном из тополей блеснул белый язык огня. Грохнул выстрел. Волчиха шарахнулась в кусты, забилась в них. С тополя спрыгнул рыжебородый охотник, кинулся вслед за ней. Ударил еще выстрел. И стало тихо. С другого конца оврага прибежал коренастый.

— Что там, Степан? — тревожно крикнул он.

— Ничего, порядок, — ответил спокойный бас из кустов.

И тотчас из них, пятясь задом, вылез рыжебородый, волоча волчиху за хвост. Коренастый подал рыжебородому руку, помог вылезть из оврага.

— Ух здорова́, окаянная! — сказал он, ткнув ногой волчицу. — Отгуляла свое, голубушка! Больше не будешь скот воровать. Без добычи была? — спросил он рыжебородого.

— С добычей, — ответит тот, — зайца несла. Большого. Да измяла сильно. Я не взял.

Охотники покурили. Коренастый принес мешок с сачком. Они спустились метра на три по склону, пробрались вдоль него, держась за кусты. Вот и гладкая площадка. На ней валяются кости, бараньи рога, птичьи перья. Под старым пнем видна нора. Рыжебородый обрубил несколько сухих корней, закрывавших нору.

— Ну-ка, попробуй, — сказал он, взял мешок и, наклонившись, стал держать его наготове.

Коренастый сунул сачок в нору, пошуровал в ней.

— Есть! — вдруг крикнул он. — Держи!

Выдернул сачок. Оскалившийся серый волчонок мелькнул и исчез в мешке. Вскоре за ним последовали второй и третий. Коренастый продолжал шуровать, но волчат больше не было.

— Что такое? — ворчал коренастый. — Я ж вчера проходил здесь, сам видел: их пять штук играло на площадке! Может, спрятались где?

Охотники обшарили кусты вокруг норы. Опустились на дно оврага. Больше волчат не обнаружили. Покурили и ушли, унося волчицу и трех волчат.

Но охотники ошиблись. Два непойманных волчонка никуда не убегали из норы. Дрожа от страха, они стояли на задних лапах, прижавшись к стене, не понимая, что происходит. Когда шум затих и кто-то непонятный и страшный исчез из норы, забрав с собой их братьев, волчата еще долго стояли, ожидая мать. Она не возвращалась. И в полдень голод выгнал их на воздух. Поглодали сухие кости. Голод от этого только усилился. Мать не шла, братья тоже не появлялись. Оба волчонка уселись рядышком, задрали вверх мордочки и завыли. Выли долго и печально. Никто к ним не шел. Решили поискать еды еще раз. Дальше этой гладкой площадки они никогда не бывали. Оба разом сунулись под куст, лапы их потеряли опору. И они покатились на дно оврага.

Вскоре и Серый угодил в овраг.

Проснувшись, он обследовал местность вокруг дерева, под которым провел ночь. Вкусным ничем не пахло. Голосов мальчишек по-прежнему не слыхать. Что ж, прекрасно! И он потрусил по тропиночке, озираясь с любопытством. Он был мал, глуп и ничего, никого, кроме мальчишек, не научился бояться!

Тропинка вывела Серого на полянку. На ней росла трава. Сюда проникали лучи солнца. Пахло распустившейся черемухой, гнилыми листьями. Как они пахнут! Какая-то птица забилась рядом в кустах, пробежала немного по земле. И улетела. Наверное, ее можно было съесть. Серый пошагал осторожнее. Из гущи леса вырвался черный дятел с красным чубом. Смело что-то крикнул, прилип к стволу сосны, начал долбить кору своим длинным клювом. На Серого он не обратил ни малейшего внимания. Должно быть, таких птиц не едят и потому они не боятся. Серый отвернулся от дятла. Побежал дальше. Что-то круглое прыгнуло из-под носа, поскакало в кусты. Это была обыкновенная жаба. Серый бросился за ней, и земля исчезла из-под его лап. Он перевернулся в воздухе, кубарем скатился вниз, шлепнулся на ворох прошлогодней листвы, вскочил: перед ним стояли два серых щенка. Смотрели на него во все глаза.

Это были волчата. Они решили, что к ним вернулся один из братьев. Правда, пахло от него не совсем обычно. Но ведь и с ними случилось нечто необычное! И через минуту все трое рыскали в поисках еды. Нашли в кустах зайца, принесенного волчицей. Съели его и начали играть. Прилетели сороки. Они ежедневно появлялись в овраге. В такое время обычно волчиха и волчата, пообедав, отдыхали, а они воровали остатки обеда. Теперь сороки с удивлением прыгали с ветки на ветку, опускались ниже к земле. Волчата и Серый с визгом носились друг за другом как угорелые. Прыгали через ручей, измазались в грязи. И волчихи нигде нет! Сороки вдруг вскрикнули и полетели разносить по лесу поразившую их новость. И не прошло десяти минут, как прилетело несколько угрюмых ворон. Они уселись на ветвях тополя. Смотрели в овраг. Если б там, на дне оврага, бегал один Серый или один волчонок, вороны напали б и заклевали. Но серых малышей было трое. К тому же они ничего не боялись. Не обращали внимания на ворон. И те сидели, не зная, как быть. Одна, видимо самая голодная и нахальная, спланировала в овраг. Хотела напугать братьев. Но Серый, разгоряченный беготней, заметив ворону, подпрыгнул, чуть было не схватил ее за хвост. Ворона круто взмыла вверх. Остальные недовольно закаркали. Но не улетели.

Набегавшись, волчата и Серый уснули под кустом. Проснулись вечером, в сумерках. Опять обшарили овраг, съестного не нашли. Поднялась луна. Вспомнив мать, волчата уселись рядышком, уставились на луну и начали выть. Слушая их грустную песню, Серый вспомнил комнату Игнатьича, лохматую овчину, поскулил, сел напротив волчат и тоже завыл. Выли они долго, на разные голоса. Потом охрипли и уснули…

Утром узенькая тропинка вывела их из оврага. Вороны просидели на дереве всю ночь. Недовольно каркая, с полчаса летели над лесом в одном направлении. По их полету можно было определить, куда бегут назва́ные братья.

Надо сказать, им повезло. Блуждали по лесу четверо суток и не встретили ни коварную рысь, ни хитрого, злобного лиса. Но как проголодались! За четверо суток съели только двух дохлых птиц. Да и то одна из них была маленькая, чуть больше воробья. Пробовали есть траву, грызли веточки, какие-то корешки. Да разве этим наешься?

Но вот под вечер четвертого дня они учуяли резкий, сладкий запах свежего мяса. Им даже страшно стало почему-то. Дрожа, прижимаясь к земле, крались на запах. Он привел к бурелому. С трудом пробрались через него, попали в густой мелкий ельник. А в ельнике на полянке лежал наполовину съеденный теленок. Все трое бросились к нему. С жадностью стали рвать и наелись так, что тут же свалились спать, будто опьянели. Но не успели толком уснуть, как все трое лежали на спинах, сложив на груди передние лапы. А Серый даже глаза зажмурил от страха. Над ним стоял большущий волк. Он был стар. Верхнее веко левого глаза не слушалось его, прикрывало глаз. И волк казался одноглазым. Под нижней челюстью шерсть истерлась, кожа отвисла, морщинилась. Обнюхав волчат, он ткнул носом Серого, фыркнул, оскалил зубы еще больше и зарычал. Но тут же понюхал еще раз волчат. Их запах успокоил его, и он лег, никого не тронув.

Это был отец волчат. Они о нем ничего не знали. Даже не подозревали о его существовании. Когда они родились, волчиха прогнала старого волка и он покинул овраг, подался в сторону юга, навстречу весне, туда, где раньше сходит снег, тает лед на озерах и болотах, на которые опускается перелетная птица.

Говорят, волка ноги кормят. Это верно. За ночь он пробежит километров сорок — шестьдесят. И наверняка кто-нибудь попадется ему в зубы.

Покрыв расстояние около трехсот километров к югу, волк повернул обратно. Намерен был пробежаться на север до Кулунчинских болот. Там весна только начиналась. Перелетные птицы, утки, гуси не успели сесть на яйца. Потому не очень осторожны. Можно отлично поохотиться, отдохнуть. Тем более что ему был известен небольшой островок на болоте, расположенный в нескольких километрах от берега. К острову ведет одна-единственная тропинка, о которой люди не знают. Уже три года подряд, каждую весну, он бегал туда отдыхать. И теперь спешил, боясь, как бы весна не обогнала его, — тогда он опоздает к перелету птиц.

В пути его задержал этот глупый теленок, заблудившийся в лесу. Можно б его и не трогать, потому что волк был сыт. Но у него к старости развилась мнительность: если уж попалась добыча, упускать ее нельзя. И он зарезал теленка. Съесть сразу не смог. Пришлось сделать остановку.

Жизненный опыт подсказывал волку, что люди не останутся равнодушными к исчезновению их теленка. Начнут искать его. Могут нагрянуть сюда. Он то и дело бегал в дозор: не идут ли люди? И, сбегав в очередной раз, не обнаружил опасности, вернулся и вот тебе на — его волчата сами явились к нему. Правда, от одного пахнет собакой. Почему? Может, он один съел собаку и провонял псиной?

Старый волк отлично знал характер своей волчихи. Помнил, как она тряслась над своими детенышами. Видимо, она побежала на охоту. Они же забрались сюда, в бурелом, нашли теленка. Скоро она примчится по их следам.

И он ждал ее.

Но наступила ночь. Волчиха не появлялась. Волчата и Серый осмелели. Чувство голода все-таки не оставляло их. Они лизали мясо, тихонько балуясь, потому что стеснялись угрюмого старика. Волк ходил по поляне, нюхал воздух прислушиваясь. Поджал хвост, сел на него. Уставился своим глазом на луну и завыл. Голос его, грубый, сиплый, разносился далеко по лесу. В какой-то деревне услышали его собаки и залаяли хором. Волчата и Серый послушали, послушали, уселись позади волка и тоже завыли. Но напрасно: волчиха не откликалась. Где-то позади них, далеко, подал голос чужой волк. И старый волк понял, что волчиха не придет. Она погибла.

Еще не начинался рассвет — все четверо были в пути. Впереди старый волк. За ним волчата. Последним бежал Серый.

Взошло солнце, начался день. И в этот день определилось отношение Серого к людям. В одном месте лес прервался: его разделяла широкая просека. По ней вилась проселочная дорога, по обочинам росли кусты.

В прошлом году просеки не было. Значит, люди недавно ее прорубили. В деятельности людей старый волк видел одну лишь цель: как бы насолить ему, волку. Поэтому он насторожился. Несколько минут смотрел, нюхал, слушал. На дороге ни души. Дымом не пахнет. Волк скачками понесся через просеку. Волчата и Серый за ним. Но на дороге Серый вдруг задержался: он услыхал человеческие голоса. Не мальчишечьи, звонкие и крикливые, а спокойные людские голоса. И тотчас увидел четырех взрослых людей, поднявшихся из-за кустов. Смеясь и говоря что-то друг другу, люди стали надевать рюкзаки. Мальчишек за кустами нет. И Серый не знал, как ему быть. Волк и волчата уже скрылась за деревьями. Бежать за ними? Что-то удержало его. Один человек вдруг заметил Серого. Опустил свой рюкзак на землю. Глаза человека выразили изумление. Некоторое время он молчал, раскрыв рот. Потом сказал:

— Ребята, волчонок!

Теперь все четверо смотрели на Серого.

— Давайте поймаем его!

— Давайте! Только осторожно. Окружим его. Заходи со всех сторон.

Люди разошлись. Один снял куртку, нес ее в руках. Серый старался следить за каждым из них, за их ногами, руками. Не успел сообразить, что к чему, как все четверо бросились к нему с разных сторон. И тут он заметил их глаза. О ужас! Глаза их выражали то же самое, что и глаза мальчишек, когда те, играя в войну, захватывали его в плен! Серый оскалился, заметался. Люди вдруг прижали его, куртка закрыла небо. Жесткие пальцы сдавили шею, горло. Он завизжал, рванулся что было сил. Хватил зубами палец, другие на секунду ослабли. Он вырвался.

— Держи, держи! — вопили голоса вслед.

Ударил выстрел. Серый подскочил и влетел в лес. Только в полдень догнал волка с волчатами. Они дремали в ложбинке. Ждали его. Виновато виляя хвостом, скуля от боли, обиды, он втиснулся между волчатами. Стал лизать ранки на спине. Старый волк сердито наблюдал за ним. Фыркнул и отвернулся, как бы сказав: «Так тебе и надо, дураку этакому. Наперед умней будешь!»

Старый волк не то что не любил людей — он ненавидел их лютой ненавистью. В молодости он пробовал состязаться с ними в ловкости, хитрости. Порой удавалось провести их. Но они каким-то образом разгадывали его уловки. В конце концов заманили в яму, куда посадили поросенка. Набросили сверху сеть, замотали в нее. Приволокли в деревню и заперли на ночь в сарай, чтобы утром отвезти в город. С невероятным трудом он перегрыз веревки, прорыл лаз под стеной и унес ноги.

Сегодняшний случай с Серым напомнил ему ту ночь, яму, сети, сарай… От злости он вскочил, защелкал зубами. Завертелся на месте рыча, не зная, на ком выместить злобу. Серый лизал ранки. Они были неглубокие, боль проходила. Волк подскочил к нему, схватил за шиворот, потрепал и отшвырнул. Походил туда-сюда, вздыхая и рыча от злости и раздражения, что от Серого пахнет псиной. Успокоился немного. Побежал дальше. Волчата тотчас за ним. А Серый не знал, что ему делать. Бежать за волком? А вдруг тот, обозлившись, разорвет сто? Возвращаться обратно? Куда? Там люди на дороге.

Волчата давно скрылись. Серый стоял. И тут впервые за свою коротенькую жизнь он испытал дикий ужас перед неизвестностью. Вдруг сейчас из-за куста выскочит человек и бросится на него? Из-за какого куста? Вот из-за этого! Нет, вот из-за этого! Из-за другого! Кустов много. Серый завертелся, ища спасения. Завизжал, тявкнул и помчался за волчатами.

Ни волчата, ни Серый не привыкли к длительным переходам. Уставали, часто присаживались. И волчата первыми присаживались. Волк страшно сердился на них, но кусал Серого. Обижал и другим: поймает рябчика, глухаря, зайца — волчатам выделит по кусочку, а ему ничего не давал. Серый пользовался только скудными объедками. И просить нельзя было: волк так посмотрит на него, так зарычит, показывая желтые клыки, что Серый отходил в сторонку и сидел, глотая слюни. Так старый лесной разбойник воспитывал Серого. И многому потом научился от него Серый.

Чем больше продвигались они на север, тем заметней менялась природа. Исчезли деревья с широкими листьями. Запах цветущей черемухи пропал. Ранняя травка становилась все меньше, меньше. Стали встречаться подснежники, но не голубые, а почему-то белые. Чаще встречались болота, большие и маленькие. Наконец Серый впервые увидел снег, но не чистый и белый, а слежавшийся, твердый и грязный. Поздно вечером лес оборвался, они выбежали к бескрайнему болоту. Моросил дождь. Не позволял рассмотреть, что творится там, вдали от берега. Оттуда лишь отчетливо доносился монотонный шум: покрякиванье, хлопанье крыльев. Старый волк с видимым удовольствием послушал эти звуки, поводя носом. Побегал туда-сюда по берегу. Ничьих следов не обнаружил. И так уж остался доволен всем, что, обнюхав в очередной раз Серого, не укусил его и даже не фыркнул с отвращением. И они пошли тихо, очень тихо, в потемках, по грязной тропинке, местами залитой холодной водой, к острову.

Бесшумно пробрались на него. Теперь уже не впереди, а вокруг них изредка шлепали крылья по воде. Тихо покрякивали утки, тревожно переговаривались басистые гусаки. Серый и волчата залегли в кустах можжевельника. А старый волк тотчас отправился на охоту. Он умел охотиться, и впоследствии Серый великолепно научился этому делу.

Вокруг острова было множество маленьких островков. Глубина воды между ними не доходила волку до брюха. Совершенно бесшумно он пробирался с островка на островок. На фоне серого горизонта отчетливо виднелись силуэты спящих птиц. Он подкрадывался, прыгал, одним ударом челюстей пересекал горло. Держал добычу в зубах, покуда она не переставала биться. Разнимал челюсти и крался дальше. Охотился долго. Затем призывно тявкнул. Волчата и Серый прибежали, все вместе таскали дичь к центру острова, в густые кусты можжевельника…

К утру дождь перестал моросить. Из-за болота выползло солнце. Осветило болото, остров. На острове стояла мирная тишина. Ничто не говорило о ночной охоте.

Старый волк лежал на полянке в кустах. Вокруг него шлялась добыча. Только на этом острове он позволял себе роскошь — выспаться вволю и спокойно поваляться после сна. Ведь сюда человек не заглядывает. А зверей, кроме медведя, он не боялся. Да и косолапого боялся относительно: не дрожал от страха, учуяв его, спокойно обходил стороной.

Если не дразнить мишку, он не тронет тебя. Так что бояться нечего, и волк блаженствовал. Изредка покой нарушался свистом и хлопаньем крыльев только что прилетевших с юга птиц. Ничего не зная о случившемся прошлой ночью, они опускались на воду. Оглядевшись, плыли к берегу, на мель, где кормились.

Заслышав шум стаи, волк открывал один глаз. Лениво провожал взглядом птиц. Облизывался, предвкушая охоту. Из опыта он знал, что каждую ночь необязательно охотиться, потому что, хотя их и четверо, все равно всю добытую дичь не съедят. Она начнет портиться, и часть ее пропадет. Но справиться со своей натурой не мог. Каждую ночь ходил на охоту.

Он раздобрел. Левое веко совершенно закрыло глаз. Прошлогодняя шерсть сошла окончательно. Волк чувствовал себя прекрасно. И не только не ворчал на Серого, а даже позволял ему и волчатам играть с ним.

Они нападали на него. А он, страшно скаля зубы, сверкая глазами, отбивался от них. Но не кусал.

В конце птичьего перелета волчата и Серый тоже охотились ночью. И Серый сам поймал маленькую утку.

Десять дней прожили они на острове. Окрепли, набрались сил. Перелет кончился.

Они вернулись в лес. И до самой осени Серый прожил под руководством старого волка. Усвоил, например, что вкуснее и глупее рябчика нет птицы в лесу. Особенно легко охотиться на рябчиков, когда они летают стайками. Заслышишь их свист, сразу ищи поблизости местечко, где растет ягода. Ложись там под ветку, заройся в траве. И лежи неподвижно, будто ты колода. Рябчики прилетят, начнут клевать чернику или бруснику. Обязательно один из них подлезет к твоему носу. Хватай его, но не вскакивай. Продолжай лежать. Некоторые улетят. Многие останутся. Тут уж наметь одного, прикинь расстояние. Прыгай и хватай. А двух рябчиков вполне достаточно утолить голод.

Усвоил Серый и то, что в лесу ему некого бояться, кроме человека и медведя.

Силу медведя пришлось испытать на собственной шкуре. Получилось так. Он целый день охотился за глухарями. Отбился от своих. Глухарь привел его к болоту. Серый и про глухаря забыл, когда увидел что-то огромное, косматое, топтавшееся на болоте. Медведь ел клюкву. Набрав целую пасть ягод, поднимал морду и жевал. При этом глаза его закрывались, он мотал головой, недовольно ворчал. Видимо, ягоды были кислые. Подвигаясь по болоту, медведь натолкнулся на три тонкие березки. Обнюхал их. Схватил одну березку передними лапами и сломал ее. Постоял раздумывая. Сломал вторую, третью. Вдруг сел, начал чесать под мышками и живот. И хотя медведь был велик, но все действия его и вид нисколько не испугали Серого. Наоборот, ему захотелось поозорничать и припугнуть этого неуклюжего великана. Он высунулся из травы и зарычал. Медведь скосил на него глаза. Продолжал чесаться. Серый прыгнул, отскочил вправо. Защелкал зубами. Медведь рявкнул, опустился на все четыре ноги. Смотрел на Серого, будто говорил: «Ты что это, спятил?» Серый же взвизгнул, начал носиться вокруг медведя, стараясь быть позади него, делая вид, что хочет укусить. И тут-то произошло неожиданное: медведь вдруг поджался, сделался меньше. Прыгнул и так хватил Серого лапой, что тот взлетел в воздух, ударился о землю. И, растеряйся он на секунду, желтые клыки разорвали б его на части.

Позже он заметил, что старый волк обходит медведя стороной. Правда, без особого страха. Без того панического ужаса, который овладевал старым волком, едва он улавливал запах человека. Волк поджимал хвост, начинал метаться. Выбирал направление и уходил. Даже бросал добычу, если не мог унести!

Постепенно и Серым начал овладевать панический ужас, как только он замечал человека. И, видимо, Серый со временем превратился бы в настоящего волка. И никогда б ему не испытать человеческой ласки, любви, если бы старый волк в один прекрасный день не оставил на произвол судьбы волчат и Серого. Попросту говоря, старый волк покинул их.

Случилось это глубокой осенью в дубовом лесу. Листья осыпа́лись вовсю. По утрам подмораживало. Но дни стояли солнечные, сухие. Лес был невелик, но густ. Там, где не росли дубы, земля покрыта была орешником. Возможно, угодили они не в обычный лес, а в заповедник, потому что, хотя вблизи леса находились деревеньки, в лесу человеком не пахло, домашний скот не пасся. А зайцев, лисиц — много; встречались и олени, дикие козы, кабаны.

Удивленный изобилием живности, старый волк охотился осторожно. Только ночью. Днем отлеживались в чаще. И вот там, в чаще, Серый заметил однажды, что кто-то посторонний почти бесшумно пробежал шагах в десяти от них. Серый бросился туда, названые братья за ним. На тропинке догнали волка с гладкой шерстью. Обнюхали его. Незнакомец не огрызался. Серый хотел было припугнуть его, посмотреть, что из этого выйдет, но тут появился старый волк. Познакомился с неизвестным. Прежде старый волк всегда подозрительно относился к другим волкам. Прогонял их прочь. На этот раз не зарычал. Поскреб задними лапами землю. Гордо вскинул свою старую голову, покрутился и лег на землю. Серый и названые братья его переглянулись в недоумении. А незнакомец спокойно потрусил прочь, будто и не видал их.

Это была волчиха, которая потом увела старого волка. Может быть, после первой встречи волк позабыл бы ее. Но на следующий день она опять им попалась на глаза. Вела себя так, будто бежала по делу и случайно наткнулась на них. И так раза четыре они видели ее. Старый волк стал раздражительным. То и дело огрызался не только на Серого, но и на детей своих. Кусал их, хотя они давно привыкли к лесной жизни, никаких оплошностей не допускали. А потом старый волк убежал с волчихой и больше не вернулся.

До первого снега Серый и молодые волки прожили в этом лесу. Без проводника они не привыкли путешествовать. Надежда, что старый волк вернется, не оставляла их. Да и дичи было много. Но выпал снег. Нагрянули охотники с собаками. Пришлось срочно покинуть этот дубовый лес.

Оставшись без старого волка, Серый и его названые братья взрослели не по дням, а по часам. Резче обозначилась разница их характеров. В тихую минуту, когда Серый бывал сыт и ниоткуда не грозила опасность и он лежал где-нибудь в укромном местечке с подветренной стороны, в глазах его часто мелькали искорки веселья, любопытства. Прилетела, допустим, стайка краснозобых снегирей. Они с важным видом посвистывали. Серый наблюдал за ними, и глаза его выражали при этом какую-то мягкость, доброту. Будто он, сильный, зубастый, размышлял, как вот эти живые комочки, покрытые пухом и перьями, летают? Что это они едят? Зачем посвистывают? И вообще, откуда они прилетели и куда улетят?

Ничего подобного нельзя было бы подумать, если б глянуть в это время на молодых волков. Они тоже сыты, им не грозит никакая опасность. Они тоже обратили внимание на снегирей. Но взгляд их сух, строг. Ни тени доброты. Ноздри волков чутко втягивают морозный воздух. Уши прислушиваются к шуму леса. Ловят звуки беспокойного ветра. Но вот вдруг упал где-то с дерева ком снега. Волки привстали. Серый тоже поднялся. И все трое теперь одинаковы, мышцы их напряжены, глаза зорко и строго глядят вперед.

Между веток мелькнул беличий хвост. Белка птицей пролетела над полянкой. Поскакала дальше по деревьям. Застрекотала сорока. Донесся звук выстрела. Эхо его откликнулось где-то справа.

Ветер донес запах пороха. Пулей проносится мимо них ошалевший от страха заяц. Волки круто свернули наперерез ветру…

Чем старше становились они, тем чаще разбегались по лесу. Неделями жили порознь. Кто первый соскучится, начнет звать ночью:

— У-у-ва-ва-у!

Сойдутся, поживут день вместе. И снова разбегутся.

А в январе попали в стаю волков. Зима выдалась снежной, безветренной и морозной. Оттепели не случилось. Наст не образовался. На больших полянах, где хоть слабый, но прогуливается ветерок и обычно уплотняет снег, в этом году он лежал пышными сугробами. В таких сугробах волки просто тонули. И даже больного или раненого зайца не догнать! Прыгнешь, провалишься чуть ли не с головой в снег. Прыгаешь по нему, будто в воде, взметая вокруг клубы снега. Разве быстро побежишь? И прыгнуть хорошенько невозможно, потому что от мягкого снега не оттолкнешься! Голодно волкам жить в такую зиму. Очень голодно. И как общее несчастье сплачивает людей, так голод объединяет волков. В конце января собралось их штук пятнадцать. Сошлись в стаю и молодые и старые. Вожаком был старый волк, отец названых братьев Серого. Ни детей своих, ни Серого он не признал. Да и они успели забыть его.

Днем стая отлеживалась в лесной чаще. С темнотой выходили к дорогам, соединяющим лесные деревушки. Но добыча не попадалась. Один раз стая напала на колхозников, ехавших на санях из города в свою деревню. Но у людей оказалось ружье, они отбились. Тогда вожак организовал охоту на лося. Обнаружил свежий след его, поднял стаю, повел. Дело случилось рано утром. Снег не падал, ветер не дул. Волки гуськом спешили по остро пахнувшему следу. Догнали лося на полянке. Рогатый огромный красавец стоял возле стожка сена.

Волки скучились, тотчас рассыпались. С ходу бросились со всех сторон на лося. Но просчитались. Лось был опытен. Он сшиб трех волков передними ногами. Легко понесся по широкой просеке. Вожак успел порвать ему кожу на боку. Капли крови падали на снег. Запах крови возбудил голодных разбойников. Но они поняли, что сразу не одолеть такого зверя. Решили гнать его до тех пор, покуда не выбьется из сил. Застрянет в сугробе. И тут уж конец ему.

Охотничий азарт захватил и Серого. Он хоть и молод был, но ростом не отличался от матерых волков. Бежал среди них. И, как волки, Серый успел сообразить, что хорошо бы прижать лося ближе к деревьям. Из-за них можно напасть, не опасаясь его страшных копыт. Но лось знал это. Держался на середине просеки. Никуда не сворачивал.

Весь день мчала гонка. Уж солнце садилось, когда, лес кончился, и лось пошел полем. Здесь снег до колен, местами по брюхо. Бежать стало трудно. Он взмок. С него хлопьями падала пена. Бока провалились. Лось начал уставать. Волки чуяли это. Стали повизгивать. Впереди несся вместо вожака, оставшегося навсегда в снегу у стожка сена, другой матерый волк.

Вдруг лось споткнулся, чуть было не упал. Силы покинули его. Он хотел обернуться к своим врагам, принять смертельный бой. Но ноги почувствовали твердую почву — он оказался на дороге. Впереди виднелись избы. Дымились трубы. Лось всегда сторонился людей, встречаться с ними не любил. Но люди ни разу не сделали ему ничего плохого… Волки тоже заметили деревню. Поняли, что жертва может ускользнуть. Рванулись вперед. Но лось перемахнул через изгородь возле первой избы. Из нее выбежал человек в шапке. Закричал, замахал руками. Залаяли собаки. Волки круто развернулись, взметая снежную пыль, рассыпались по кустам. Повизгивали от злости, клацая зубами, огрызаясь друг на друга, отбежали в лес. Залегли. Они пролежат здесь всю ночь, но дождутся, когда лося прогонят из деревни. Они тут же разорвут его!

А лось тем временем, пробежав метров двадцать по улице, остановился. Передние ноги подкосились. Он упал грудью на снег. Тяжко дышал и лизал снег, выкатив налившиеся кровью глаза.

Люди окружили его. Какой-то мальчишка принес охапку сена, положил перед ним.

— Запалился, бедняга, — говорили люди, — надо его пристрелить, все равно ему конец!

— Может, и поднимется. Отойдет, и ничего с ним не будет.

— Он пить хочет. Надо дать воды! Смотрите, как снег лижет!

— Воду сейчас не надо давать. Нехай остынет. Красавец какой!

— Загнали беднягу. Смотрите: покусали!

— Целая стая гнала! Откуда они взялись?

Так люди разговаривали. А лось между тем отдышался. Поглядывал на людей, лизал снег. Силы постепенно возвращались к нему.

Мальчишки принесли еще сена. Положили к его губам несколько кусочков хлеба. Лось почему-то не трогал хлеб.

Собаки, чуя волков, заливались во дворах, вертелись вокруг людей.

Наконец люди по одному, по двое разошлись по избам. Лось остался один. Волки видели, как он поднялся на ноги. Заволновались. Из всей стаи только Серый оставался спокоен. Лежал под кустом и о лосе не думал. Принюхиваясь к запахам, шедшим от человеческого жилья, он хотел вспомнить что-то очень хорошее. Рядом голодные друзья его тявкали, стучали зубами от холода, голода. От злости на людей. А им завладело тоскливо-нежное чувство к чему-то утраченному. Конечно, теперь он не помнил ни комнату Игнатьича, ни мать, ни овчину. И не мог сообразить, почему с ним такое творится. Ему захотелось завыть.

Стояла полночь. Светил месяц. Холодный свет его местами золотил снежинки, местами снег казался голубоватым. Потрескивали от мороза деревья, стены изб. Окна в избах не светились.

Лось медленно шагал по деревенской улице.

Прежде он не бывал в деревнях. Но страх перед волками задавил в нем страх перед людьми. Инстинкт подсказывал, что они где-то близко. Ждут его. Чуть в стороне от изб он увидел длинный сарай. В нем держали овец и лошадей. Возле сарая навес, под ним сложено сено. Лось продрог. Зашел под навес. Здесь тепло, можно лечь на сено. Из сарая вышел бородатый человек с фонарем в руке, за плечом у него ружье. Лось вздрогнул, поднялся.

— Что, погреться решил? — сказал человек. — Давай грейся. Небось после гонки продрог. Стой, стой. Не бойся. Может, пить хочешь?

Человек прошел к ближней избе и вернулся с ведром воды. Поставил ведро, сказал «пей» и опять ушел. Лось выпил всю воду. Шумно вздохнул и зашуршал губами в сене.

Хлопнула где-то щеколда, и все затихло. Даже собаки почему-то не лаяли.

Волки неслышно подкрались к огородам. Им надо было поднять лося, выгнать из деревни. Три матерых волка бежали впереди стаи. Серый плелся позади. Передние волки то и дело останавливались. Нюхали воздух, слушали. Ничего подозрительного не уловили. Но едва пересекли огород и выскочили на улицу, с разных сторон из сараев ударили выстрелы. Еще, еще. Залились собаки. Один волк из передней тройки сразу ткнулся в снег и не шевелился. Два других с минуту катались в снегу и потом затихли. Стая метнулась в лес, рассыпалась. Люди подобрали убитых волков.

Наступило утро, потом день. Лось бродил возле конюшни, по огородам. Люди не трогали его. Волки опять собрались в стаю. До вечера кружили вокруг деревни. Но, должно быть, решили, что лось навсегда останется жить в деревне, и ушли в лес искать другую добычу. А на следующий день случилась оттепель. Разыгрались ветры. Образовался наст. Волки разбежались по лесу кто куда. Серый остался один.

К весне он вспомнил про остров на болоте, подался к нему. Болото никуда не делось, тропинка оказалась на месте. И дичи было много.

Старый волк не явился. Названые братья тоже. И конца перелета Серый не дождался: скука прогнала его с острова в лес.

В этом лесу Серый чуть было не погиб.

Задрал он молодого оленя, приволок его в укромное местечко: среди поляны островком росли густой орешник, кусты смородины, шиповника. Начал было есть оленя, но что-то встревожило Серого.

Насторожившись, не понимая, откуда и какая грозит опасность, стоял неподвижно минут пять. Вдруг подпрыгнул, метнулся в сторону, клацнул зубами. Исчез в лесу. А спасло его то, что охотник, пожилой егерь, выследивший место его трапезы и засевший на дереве на расстоянии выстрела, поразился внешности Серого. Длинноногий, поджарый, с могучей грудью стоял Серый, слегка подавшись вперед. Поразила охотника и его толстая короткая шея, покрытая густой длинной шерстью, напоминавшей львиную гриву.

Охотник никогда не видел таких волков. Решил расставить капканы, взять Серого живым. Но Серый, учуяв человека, в тот же день покинул дубовый лес.

И опять потянулась скитальческая жизнь.

Зарядили дожди. Осыпались листья с деревьев, густо покрыли землю. Хоть бы одни сутки прожил Серый на одном месте. Нет, не мог. Опять захватила его тоска. И злился. Бросался даже на медведей. Привяжется к какому-нибудь косолапому, ищущему себе берлогу для зимней спячки, и не дает ему покоя. Бродит за ним следом, угрожающе ворчит. Выбрав момент, укусит мишку и тотчас удерет от него.

А ночью Серый выл. Часа по три подряд выл. Ночи стояли темные. Лес мрачно гудел от сырого ветра. А тут еще:

— В-а-а-а! У-у-у-у! — разносится голос Серого по лесу, нагоняет ужас на лесных обитателей. В деревнях собаки, услышав такой вой, забивались в сени. У людей, задержавшихся в пути, мороз бегал по коже.

— Ух, окаянный какой-то объявился, — говорили люди, — и не боится, что на голос охотник придет!

В феврале тоска пропала, Серый встретил молодую волчиху. В еловом лесу, где Серый прежде не бывал. Целый день он бегал за волчихой. Она же, казалось, не обращала на него внимания. Под вечер наткнулись на них сразу три волка, должно быть из местных. Вздумали отбить у него подругу, а его прогнать; Серый же будто только и ждал нападения. И такую задал им трепку, что те удрали. А волчиха, наблюдавшая со стороны за дракой, теперь сама приблизилась к Серому. Помогла ему зализывать раны.

Лес был удобный для жизни: много глухих оврагов, водились куропатки, тетерева, зайцы. Километрах в шести от леса, на берегу озера, расположилась деревня. Так что если зима выпадет снежной и охотиться будет трудно, можно что-нибудь раздобыть и у людей.

Серый сам выбрал овраг, в котором решили вырыть нору. Но счастье его было коротко.

В деревне у людей имелось много овец. Жили овцы в длинных сараях с маленькими окнами. Сараи окружены изгородями из жердей. В теплые дни люди выпускали овец на воздух. И овцы густыми толпами слонялись за этой изгородью.

Серому и волчихе вполне достаточно было лесной живности. Но соблазнились жирными овечками. Волчиху Серый оставил в лесу. Сам же среди дня, хоронясь за кустами, добрался по снегу до изгороди. Перемахнул через нее. И даже растерялся, очутившись в гуще овец. Зарезал одну, вторую, третью. Только на четвертой остановился, услышав собачий лай. Протащив тушу под изгородью, вскинул на спину и унес. Через день он повторил вылазку. А еще через день и случилось несчастье.

Прятались они с волчихой в кустах. Не со стороны деревни, а с противоположной донесся шум. Приближались люди. Много людей. Они не крались, наоборот, громко кричали. Даже свистели. Что такое? Серый и волчиха потрусили прочь. Пробежали совсем немного, как волчиха оскалилась, зарычала. Отпрянули назад. Серый искал глазами врага, напугавшего ее, но увидел лишь какие-то красные тряпочки, висевшие на веревке у самой земли. Цепочка тряпочек тянулась вправо и влево. Серый понюхал тряпочки, от них слабо пахло человеком. Кого же испугалась волчиха? Серый перепрыгнул через тряпочки. Волчиха бежала вдоль них. Серый кинулся к ней, прыгнул снова через тряпочки, показывая, куда бежать. Скорей надо бежать! Вдруг перед ними выросли люди с ружьями. Из ружей блеснул огонь. Серый взвился в прыжке, перелетел через флажки. Вслед ударили еще выстрелы. Правое ухо обожгло. Люди стреляли, но Серый был уже за деревьями. Ночью он вернулся к месту гибели волчихи. Лизал снег, пропитанный ее кровью. Метался по лесу как бешеный.

В этом же лесу жила старая большая рысь. Прежде Серый, зная, что не достать ее, не обращал на нее внимания. Теперь же злоба и ненависть свели его с рысью. Недели полторы преследовал ее, будто глухаря. Не давал ей поохотиться. Рысь оголодала, обозлилась и метнулась с ветки на своего мучителя. Она была опытна и хитра. Понимая, что этот серый зверь сильней ее, хотела упасть на землю и распороть его брюхо когтями задних лап. Много раз выручал ее такой прием. Но теперь просчиталась. Серый был так возбужден, что, ударив челюстями по ее глотке, отшвырнул в сугроб. И рысь долго билась, пока не истекла кровью.

Тенью стал бродить Серый вдоль проселочных дорог, подолгу кружил вокруг деревень. Прокрадывался во дворы, душил собак, которых тоже возненавидел за их дружбу с человеком. Но напасть на человека и загрызть его Серый не решался. Что-то мешало ему сделать это. Нет, не страх! Какое-то другое чувство удерживало его. Какое? Он не знал.

Пробирался однажды по сугробам вдоль дороги. Увидел: шагает от деревни человек в юбке, на голове платок. За плечами корзина, а в руке палка. Серый пропустил его мимо. Втянул в себя ненавистный запах. Взметнулся… Человек в это время повернул голову, дико вскрикнул. Корзина упала на дорогу. А сам человек опустился на колени, ткнулся ничком в снег. И не шевелился. И Серый оторопел. Обнюхал человека, ударил его лапой по спине. Глухо рыча, улегся рядом, ожидая, что будет дальше. Человек дрожал мелкой дрожью. Послышался стук копыт. Серый скрылся в лесу. Весь день пролежал в заваленном снегом буреломе.

Ночью опять пришел к деревне. Прокрался в ближний двор. В двери хлева заметил дырку. Из нее пахло теплом коровы, овец. Он уже научился откидывать щеколды. Но здесь висел замок. Земля у двери густо унавожена. Он знал, что под навозом она не очень промерзла. Принялся рыть лапами. Вдруг скрипнула дверь. Серый отпрянул. С крыльца спустился человек в шапке. Серый прыгнул на него, свалил на землю. Несколько секунд рычал в лицо и метнулся вон со двора…

Он почти ничего не ел в те дни. Исхудал. И во всей округе заговорили в деревнях о каком-то огромном худом волке. Как водится, люди преувеличивали многое. Говорили, мол, там-то этот волк утащил целую корову. Будто видел кто-то: вытащил волчище корову за деревню, взвалил на спину и унес.

— Уж такой сильнющий, уж такой, говорят, могучий — страсть! Прямо лев эдакий!

— И на людей кидается, ест их, — уверяла бабка в темном платочке, с морщинистым и худым лицом. — У Михеевых старика, Ивана Павловича, бают, съел. Вышел ночью старик проведать овец, а волк его и поджидал. Как сиганет на грудь — старик и крикнуть не успел, — одни валенки остались от него да шапка!..

Покатилась о Сером худая слава. Приехали из области охотники. Суток пять искали знаменитого волка, о котором даже в районной газете писали:

«Из колхоза „Красный пахарь“ сообщают, что в лесу возле деревень Михалево и Окуловка объявился волк очень больших размеров, отличающийся необычной силой и наглостью. По ночам пробирается в деревни. Таскает овец, телят, собак. Нападает на людей. Но человеческих жертв пока нет. Секретарь Окуловского сельсовета обратился в районное отделение „Союза охотников“ за помощью».

Но охотники не выследили Серого: он не выдержал такой суматошной жизни. Ушел подальше от места гибели своей волчихи.

Хотя стояла зима и весной еще не пахло, он бежал на север. Хотелось найти такое место, где нет деревень, дорог. Поселиться там и жить в одиночестве. Прежде он зимой не забирался так далеко на север. Поэтому теперь сбивался с пути. Несколько раз выходил к большим городам. Огибал их, продолжал путь. И, конечно же, сам того не заметив, очутился на острове, на котором охотился весной. Остров и болото покрыты снегом. Пустынно, тихо. Но оказалось, что и зимой здесь можно жить неголодно. Вместо уток на болоте жили теперь белые куропатки. Из леса прибегали лисицы за дичью. Ими тоже Серый не брезговал. И до самого лета прожил отшельником. Незаметно отвык он от волчьего режима суток: спать стал ночью, а днем охотился. Но и спал он мало. Особенно в последние недели пребывания на острове: одиночество угнетало его. И часа по два он выл. Грустная мелодия его песни разносилась далеко по болоту. Глохла где-то в лесу. И в песнях его не было теперь угрозы: чувствовалась лишь тоска.

Весенний перелет птиц оживил Серого. А после перелета он вернулся в лес. И что-то странное стало твориться с ним. Если прежде старался обходить селения стороной, теперь задерживался возле них. Не с целью украсть что-нибудь съестное. Что-то тянуло его к человеческому жилью. А может, к человеку?

Найдет возле деревни холм, с которого ясно видна деревня. Уляжется. Часами лежит, смотрит, что делают люди. Но замечал мальчишек, и хорошее настроение покидало его. Ах, эти мальчишки, этот зеленоглазый Васька! Серый забыть его не мог. И он, сильный, могучий, встретив однажды на дороге компанию мальчишек, спешивших куда-то с лукошками, испугался их и километров пять бежал без оглядки.

Присматриваясь к людям, Серый обратил внимание на женщин. Они не носят ружей. Лица их не такие хмурые и строгие, как лица мужчин. Голоса ласковей. И глаза смотрят приветливо.

Уже стояла осень. Но листья с деревьев не опали. Тепло и тихо. В лесу поспела смородина, малина, на болотах — черника. Женщины собирали ягоды небольшими компаниями. За одной компанией три дня следил Серый.

Лежа в стороне от тропинки, по которой ходили женщины, дожидался их рано утром. Сопровождал, то забегая вперед, то отставая, стараясь быть незамеченным. Потом весь день крутился вокруг них. Рассматривал лица, слушал голоса.

Собирая ягоды, женщины порой пели нежными голосами.

И на третий день получилось так. Одна из женщин приблизилась к Серому шагов на пять. Она тихо пела. Серый смотрел, смотрел, вдруг поднялся, шагнул вперед. Женщина вскрикнула, глаза ее расширились. Лицо исказил ужас. Она бросилась бежать. Споткнулась, упала. Другие женщины завизжали, заметались по болотцу. Серый рванулся вперед. Огромными прыжками носился туда-сюда: искал негодяя, напугавшего людей. Им овладело доброе чувство к этим людям. Ему хотелось приласкаться к ним. И ему было невдомек, что это он сам напугал людей.

Не видя врага, решив, что люди ошиблись, Серый с радостным визгом бегал от женщины к женщине. Бросался на них. Они же падали ничком, лежали, закрыв лица руками. Серый трогал их лапой, подсовывал под их руки морду, чтобы лизнуть в лицо. А они только стонали и дрожали мелкой дрожью. Трудно сказать, чем бы кончилось все это, но на опушке показались мужчины с ружьями. Следом за ними появились гончие собаки. Серый удрал, надеясь продолжить знакомство с людьми в юбках в следующий раз. Настроение у него было отличное. И связываться с гончими, с охотниками ему не хотелось.

Можно представить, сколько и чего наговорили о Сером в деревнях после этого случая! Молва тотчас разлетелась по округе. Женщины прекратили собирать ягоды. Или их сопровождали мужчины с ружьями и собаки. Потом выпал снег. За несколько дней навалило его много. Снег напомнил Серому одинокую его жизнь на болоте. Он затосковал.

Сухим морозным днем лежал он вблизи какой-то деревушки, метрах в пятидесяти от дороги. Вдруг услышал неясный звук, донесшийся не со стороны дороги, а с противоположной. Ветер дохнул сильней, звук повторился. Серый уловил человеческий запах.

Вскоре он увидел на снегу человека. В валенках, в полушубке. На голове шапка. Человек полз откуда-то. Он двигал одной ногой и одной рукой, но сдвинуться с места не мог. Серый понаблюдал за ним издали. Подошел ближе, заглянул в лицо, глаза человека были закрыты. Лоб и щеки в крови. Не открывая глаз, человек пытался сдвинуться с места и не мог. Открыл глаза, уставился на Серого. Поморгал и снова расширил глаза. В них мелькнул страх.

— Прочь! — человек хотел выкрикнуть грозно это слово. Но губы едва прошептали. Серый обнюхал человека. Постоял. Что он думал в этот момент, что чувствовал?

Но вот он ткнулся носом в лицо человека. Лизнул его. Повизгивая, обежал вокруг. Поскреб лапой по полушубку, по шапке. Человек приоткрыл глаза, наблюдая за ним. Серый потрогал зубами шапку. Она подалась, и он отпустил ее. Впился зубами в воротник, уперся и потянул.

Человек застонал. Глаза его закрылись. Серый все тащил и тащил его. Когда кусты и деревья кончились, местность пошла под уклон, Серому показалось, что человек стал легче. И вскоре они очутились на дороге. Отсюда видна была деревня. Серый передохнул. Скреб лапами по полушубку, лизал языком нос, лоб, губы человека. Скулил, видимо желая дать понять человеку, что он на дороге, нужно подняться, идти в деревню. Но человек не двигался. И Серый, упираясь, с трудом продолжал тащить его. Первым заметили его мальчишки, катавшиеся с горки на лыжах. С криком бросились они к избам. Вскоре на дороге показались несколько человек. Они были с ружьями. Серый припал к земле, тявкнул, прыгнул в кусты и подался к лесу. Вслед ему раздался залп.

Поселок Белянск расположен в лесу, в километре от реки Белянки. Живут в поселке лесорубы. Главным инженером леспромхоза работает Болотов Николай Иванович. Большую часть своего времени он проводит в лесу, на делянках. Часто ездит в район. И где бы он ни был, его всюду сопровождает огромный пес бурой масти. Это Серый. Даже в городе он ходит без поводка, не отстает ни на шаг от инженера. Смотрит только на своего хозяина, прислушивается к его голосу. И больше ни на кого не обращает внимания.

Я бывал в Белянске, жил в домике инженера. Он рассказал мне:

— Понимаете, пошел я по первому снегу в лес на лыжах. Забрел далеко, угодил в овраг. Сломал ногу, лыжи. Пока выбирался из оврага, потерял ружье. Сколько полз, уж не помнил, но знал, что где-то деревенька Норкино. Кричал, свистал — никто не шел ко мне. Замерзать начал. Но полз. Потом забылся в очередной раз. А когда вернулось сознание, открываю глаза — и жуть меня взяла: стоит надо мной громадный волчище. Зубы оскалил, смотрит на меня в упор. Хотел я крикнуть и напугать — голоса нет. Потом чую — он меня тащит. Что такое? Куда? Может, в логово свое, чтоб там сожрать? Стал я упираться и потерял сознание. Очнулся в больнице. Перелом был пустяковый, через неделю я уже ходил с костылем. Мужики и ребятишки рассказали мне про какого-то волка, притащившего меня к деревне. Представляете? Я думал, обманывают, шутят. Но вся деревня подтвердила их слова! Думаю, конечно, это не волк был, а собака. Стал я к тому месту, где, по моим расчетам, этот пес-волк увидел меня. Понимаете, брожу вокруг того места. Следов много. Следы большие и свежие. Кажется он только-только пробежал здесь. И звал я его, и свистал. Чувствую, где-то он рядом. Стоит, негодник, видимо, следит за мной, а не показывается. Потом понял я, что он ружья, а может, и костыля моего боится. Надел длиннополый полушубок, ружье под него спрятал на всякий случай. И тогда он объявился собственной персоной: вдруг вырос шагах в двадцати от меня. Стоит и смотрит мне в глаза. И я на него смотрю… Огромный, грудастый, головастый. Ну, думаю, если налетит сейчас — и ружья не успею выхватить. В кармане мясо у меня было. Бросил ему — он ни с места. «Иди сюда», — зову. Даже глазом не моргнет. Я к нему несколько шагов, он от меня на такое же расстояние. Ладно, думаю, посмотрим, что будет. Наломал сухих веток, разложил костер. Стал на огне мясо жарить. Сижу себе, будто делом настоящим занят. Небрежно так на него поглядываю. И он смотрел, смотрел на меня. Вдруг подошел и улегся шагах в трех от меня. Но, вижу, настороже весь! Часа три сидел я, разговаривая с ним на международные темы. С тех пор вот уж сколько лет мы дружим. В лес днем и ночью без ружья хожу — с ним мне никто не страшен!

Дым по ветру

1

Пять лет назад здесь начали строить аэродром для сельскохозяйственной авиации. Но поставили только двухэтажный дом с маленькой каланчой для метеорологов: в соседнем районе подыскалось более удобное место для аэродрома, и строители уехали туда. Дом принял на свой баланс колхоз «Заря».

Председатель решил было установить в доме новый сепаратор. Но никто из деревенских не пожелал перебраться жить на эту сторону озера, а ходить ежедневно сюда, огибая озеро, далеко. Только в один конец километров девять. И долгое время дом пустовал. Побаивались, что он может сгореть по какой-нибудь причине.

Когда же Кедринский стройтрест начал строить в «Заре» коровники, свинарники, птичник, строители сняли дом в аренду, отделали его заново. На уровне второго этажа обнесли крытой верандой на столбах. У входа в дом устроили открытую балюстраду. В первом этаже оборудовали кухню с подъемником, чтоб подавать блюда на второй этаж, кладовую с холодильником во всю торцовую стену. За домом построили котельную, поодаль поставили над скважиной водонапорную башню. И на фронтоне дома появилась красочная вывеска: «Домик лесника». Так назвали строители свой дом отдыха, где можно было жить сутки, двое, неделю. Хоть весь отпуск проведи здесь.

Идея создания своего дома отдыха принадлежала трестовскому главбуху Софье Петровне Мерцаловой. Ей давно за сорок, но и сорок ей никто не давал. Энергичная, стройная, с юношеской прической и пружинистой походкой, она была еще хороша и лицом. Сторожем стал деревенский старик Егорыч, маленький, горбоносый. Ему в обязанность вменялось топить зимой котельную.

Кедринский стройтрест мощный, возводит огромный химкомбинат, оклады в тресте приличные. Чтоб платить хорошо старику, тем самым привязать его к дому отдыха, в тресте оформили Егорыча и. о. техника-смотрителя. Из деревни Егорыч уезжал только на войну, никаких должностей никогда не занимал. Когда узнал, кем он числится в документах треста, явился к Софье Петровне, попросил справку, кем он работает.

— Зачем тебе, Иван Егорыч? — приветливо спросила главбух.

— Для порядку, — отвечал старик. — Мы с Матреной денно и нощно находимся при доме. Всяко может приключиться. Документ непременно должен быть при себе.

Ему выдали справку, отпечатанную на фирменном бланке.

От Кедринска до Вязевки по дороге километров сорок, а через лес идти — верст пятнадцать. Домой Егорыч ушел лесом. Часто доставал справку, любовался ею. В правлении ее показывал соседям и говорил, что теперь вполне может получить «фатеру» в самом Кедринске. Но только не желает.

— Ну ее, — отмахивался он, — мы люди деревенские, а для техника-смотрителя и здесь хлопот полон рот!

Жена его Матрена лет двадцать проработала сестрой-хозяйкой в вязевской больничке. Ее главбух приняла в дом отдыха кастеляншей. Нашелся здесь и хороший повар, знающий восточную кухню. В деревне Коськово, до которой от Вязевки километров шесть лесной дорогой. Семидесятилетний Кесарь Иванович Помпеев. Старые и малые зовут его просто Кесарем. Ростом он с Егорыча, а личико у Кесаря такое изможденное, будто его голову вываривали в котле. Но старик жилистый, басистый, маленькие глазки еще живые и зоркие, а нижняя губа пунцовая. Лет сорок он проработал в столичных ресторанах. Имел множество временных жен из ресторанных работниц различного ранга. Но корни в столице не пустил. Послушать его рассказы, создается впечатление, будто Кесарь там пребывал в постоянной войне с женщинами и с водкой. Они в конце концов одолели его. Он, как говорят, пал на ноги. Вернулся с пенсией в родную деревню отдохнуть перед смертью, удивлять старых и малых рассказами из своих похождений за годы сорокалетней войны.

Узнала главбух о существовании Кесаря от председателя Пименова. Тот приехал в трест по расчетным делам. Софья Петровна попечалилась, что никак не найти ей приличного повара.

— Инженеров — хоть пруд пруди ими, — говорила она, — а повара подходящего не сыскать.

— У нас есть, Софья Петровна, в Коськове повар. Лет сорок в Москве работал. Говорит, даже в Кремль его возили готовить блюда. Когда принимали знатных иностранцев. — Ухмыляясь, председатель поведал о Кесаре. Иван Кузьмич считал его никудышным старикашкой. Софья Петровна не восприняла его насмешливый тон.

— Да он хоть держится на ногах, Иван Кузьмич? — серьезно спросила она. — В своем он уме?

— Куда! — рассмеялся председатель. — Он, Софья Петровна, жениться мечтает. Живет он у сестер своих. По этой самой причине и воюет с ними. Одинокой пожилой женщины с избой нет в деревне, а в свою избу сестры не разрешают Кесарю ввести женушку! Да вы на той неделе приезжайте к нам. Как раз начнем убирать коськовские клевера, я вам представлю нашего Кесаря!

Софья Петровна не любит откладывать дела в долгий ящик. В тот же час уехала с председателем на трестовском «козле» в деревне.

В избе сестер Помпеевых шла стирка. Возле топившейся печки гудела стиральная машина. Сестры Кесаря, пожилые женщины, сидели на лавке, смотрели на нее. Кесарь сидел на печи, свесив босые ноги.

— У вас, дур, деревенское соображение, глупое и бескультурное, — ворчал баском Кесарь. — Человек во вселенной один не может существовать. Да. Я знавал важнейших в должностях людей, которые и без зубов уже были. А женились. А у меня почти все зубы целы…

Ворчание его прервали председатель и главбух. Сестры встали со скамейки, Кесарь воззрился на красивую незнакомую женщину.

— Это что за новоявление? — проворчал он. Но едва со слов председателя уяснил, с какой целью приехала эта женщина, Кесарь смутился. Ловко соскользнул с печи, исчез в боковушке за ситцевой занавеской. Долго копошился там.

— Да вы согласны или нет? — не выдержала Софья Петровна, глядя на занавеску. — Чего вы спрятались?

— Сию минутку, сию минутку, — хрипел Кесарь в боковушке так, будто и там прятался куда-то. — Девки, накрывайте стол! — крикнул он. И наконец появился в черном костюме, в таких же туфлях, правда надетых на босые ноги.

— Здравствуйте, — произнес он с полупоклоном, — возможно вполне, что я согласен. Сейчас закусим, обговорим, а через недельку я наведаюсь к вам.

Главбух от закуски отказалась, сославшись на недосуг. Попросила у Кесаря документы. Просмотрела паспорт, трудовую книжку, девять грамот, полученных Кесарем в разных ресторанах города Москвы. Взяла Кесаря под руку, ласково разговаривая с ним и улыбаясь, вывела старика в сени. И увезла в Кедринск. Поселила в трестовской гостинице-общежитии. Велела сейчас же идти в баню. Среди врачей у нее много знакомых. Назавтра за полдня Кесарь прошел медосмотр: врачи подивились его здоровью. Вечером он уже оказался в «Домике лесника».

Двух помощниц ему, молодых и рослых девиц Машу и Раису, главбух переманила из самойловской чайной. Кладовщиком и заведующей домом отдыха стала работать Паня Смелкова, продавщица из вязевского магазина. Только она жила в деревне, потому что у нее были муж и двое детей. Муж ее работал шофером, возил ее к «Домику лесника». Остальные жили в комнатах на первом этаже дома отдыха. Как войдешь в него через главную дверь — налево кухня и кладовая, а по правую руку жилые комнаты. Егорыч и Матрена жили вместе, Раиса и Маша тоже вместе, Кесарь — в отдельной комнатке. И еще комната, у самых дверей, была отведена для прораба Никитина Дмитрия Васильевича, который руководил строительством в деревнях «Зари». Он два года назад закончил институт. Год проработал в Кедринске. До него здесь руководил пожилой прораб Окунев, но тот пил. И вместо Окунева прислали Никитина. Он деловой, видный молодой человек. Прежде редко ночевал в комнатке дома отдыха. В какой деревне захватывали его потемки, там и проводил ночь. А с начала июля нынешнего лета, где бы он ни был, к ночи торопился в «Домик лесника» на жеребце Зайце, выделенном ему колхозом.

Третий год существовал «Домик лесника». Рабочие-мужчины сюда не ездили, говорили, что им скучно в доме отдыха. Зимой, когда открывалась охота, кое-кто наведывался, но настоящих охотников мало в Кедринске. Женщины, маляры и штукатуры, особенно матери-одиночки, приезжали сюда в основном осенью, когда пойдут грибы, созреют ягоды. Для них во дворе выложили длинную печь с топками и множеством конфорок. Варили варенье, готовили грибы для засола. Егорыч в такие дни торчал на каланче. По его же словам, скрежетал зубами, глядя на плиты, на бегающих ребятишек. У всех деревенских постоянно теплится в душе страх перед пожаром. В деревне не увидишь ребятишек, чтобы они баловались с огнем. Но сотни глаз постоянно, может быть и безотчетно, наблюдают, не появился ли где дымок? У Егорыча страх перед пожаром захватил все его существо.

2

Весной, осенью, когда скверная погода, слякоть везде, моросят дожди, дом отдыха закрыт. Егорыч оставался один со своим шустрым, но трусливым кобельком Пираткой, который даже днем дальше двора без Егорыча никуда не бегал. Прежде он ничего не боялся. Но года четыре назад, когда Пиратка жил с Егорычем в деревне, его зимней ночью чуть было не сожрал волк. По деревенскому обычаю Пиратка ночи проводил в сарае. В двери имелся лаз. Волк, видимо, давно приметил Пиратку. Как-то ночью Пиратка уловил сквозь вой метели странные шорохи во дворе. Но запаха волка не учуял, с лаем выскочил из сарая, волк метнулся к Пиратке, успел схватить кобелька за хвост и откусил его.

Дом отдыха стоял на просторной поляне, окруженной кустами черемухи, стеной толстых и высоких сосен. Лес от озера тянется на сотни километров во все стороны. Поляну Егорыч обнес забором из жердей. Устроил такие же ворота и калитки. Рядом с котельной построил сарай. Каждый год выкармливал в нем кабана кухонными отходами. Развел огород с картошкой, луком и репой.

От дома к лесной дороге Кедринск — Вязевка вела широкая просека длиной метров сорок. С веранды, от калитки хорошо было видно, кто и откуда появился на просеке.

Оставаясь один в ненастную погоду, старик почти не спал. Бродил вокруг дома со старенькой двустволкой за плечом. Трусливый Пиратка вился у его ног. То и дело залезал Егорыч на каланчу. Выл и стонал ветер, тучи ползли низко. Всматривался он в сырую муть, прислушивался. Спускался на веранду, ходил по ней вокруг дома. А стоило задремать в комнатке, мерещился пожар. Какие-то злодеи подкрались лесом, подожгли дом, сарай, чтоб под шум пожара, непогоды утащить телевизор, приемник, белье, посуду, заколоть кабана и продать на базаре, а деньги пропить.

Вскидывался Егорыч, хватал ружье. Спешил на веранду. Пиратка несся за ним следом. В такое время Егорыч даже своих деревенских во двор не пускал. А наткнется на дом осенью незнакомец с лукошком, Егорыч брал ружье в руки, приказывал грозно:

— Отходи на дорогу! Нету ходу посторонним! Вертай назад, нету ходу!

И желал в такие дни Егорыч, чтоб скорей начался новый сезон и приехали отдыхающие. Но вот они приезжали, а покоя старик не испытывал. На деревне он всегда считался беспокойным человеком. А здесь со временем стал таким сварливым, что женщинам казалось, он ненавидит их. Родители его были староверами. Не курили. Должно быть, от них Егорыч с детских лет впитал отвращение к табаку (он и на фронте не курил). А многие кедринские женщины курят. Софья Петровна курит. И когда она держала сигаретку во рту, старик обходил ее стороной.

В июле этого года впервые в «Домик лесника» приехала инженер планового отдела треста Ольга Петровна Филковская, хорошенькая двадцатидевятилетняя сероглазая блондинка. Резвая, веселая. Полтора года назад она развелась с мужем. Он работал в тресте главным энергетиком. Уехал куда-то из Кедринска. Тогда же отдыхали в «Домике лесника» Софья Петровна и начальник производственного отдела треста Мамонтов Степан Антонович. Высокий, плотный, представительный. Через год он собирался оформить пенсию, но когда надевал костюм, выглядел стройным, напоминал отяжелевшего спортсмена, хотя спортом никогда не занимался. Очень видный был мужчина и степенный. И всякий раз, встретившись с Мамонтовым, Егорыч вроде бы робел. По нескольку раз в день здоровался со Степаном Антоновичем. Как встретятся, Егорыч сделает шаг в сторону, вытянется и отчеканит по-солдатски:

— Здравия желаю, Степан Антонович!

Мамонтов степенно кивал в ответ.

На втором этаже дома туалеты и умывальня, а душевая в первом этаже, в конце коридора. Вход в душевую под лестницей. Сам Мамонтов сказал Егорычу, чтоб он разок в сутки разогревал котел. Дескать, пусть в баке будет тепленькая вода. Это в июле-то! Да ведь погода жаркая! Случались лесные пожары, по радио о них сообщали. Горел лес на северо-востоке, около архангельской железной дороги. И сюда приползал дым. Подолгу висел в соснах, окутывая их макушки синим туманом.

А вначале мылась под душем только Филковская. Утром и вечером, после купанья в озере. Слетала по лестнице будто девчонка. В расстегнутом халатике, в лифчике и трусиках. Или в купальнике. И непременно с дымящейся сигаретой. Егорыч все следил, куда эта летунья светловолосая девает окурки. И однажды заметил, как она, сбежав с лестницы, бросила окурок в распахнутое окно. Старик стоял возле кухни, Филковская уж было юркнула в душевую, но он заорал:

— Стой-ка! — и коршуном налетел на нее. Левый глаз у старика закрылся, правая бровь взлетела на лоб.

— Куряки, куряки! — кричал он и топал ногами. — Куды ж ты окурок бросила? Поджечь хочешь дом? А технику-смотрителю отвечай? По какому праву? Где, я спрашиваю, ваш окурок? По какому такому праву голяком бегаете в распахнутом виде при живых посторонних людях?

Старика трясло. Филковская запахнула халат и зажмурилась от такого неожиданного нападения.

— Найдите немедля окурок и погасите его! — гремел Егорыч.

На шум прибежали Кесарь, помощницы его, Паня, Матрена. Ольга Петровна наконец сообразила, в чем дело. Побежала во двор, нашла свой окурок и растерла его ногой. И расплакалась. Кроме мужа, на нее никто и никогда так не кричал. Она жаловалась Софье Петровне на Егорыча. Софья Петровна сказала ей:

— Ты не связывайся с ним, Ольга. Он славный старикан. Он пожара боится.

— Да мне кажется, он ненавидит меня за что-то, Софья Петровна, — прижимала Филковская руки к груди. — Честное слово. Он следит за мной. Он нормальный?

— Да нормальный, нормальный, — смеялась главбух. — Ты окурки не бросай на землю. Он и отстанет от тебя.

— Господи, как он налетел на меня! Я думала, топором ударит…

3

В «Домике лесника» семнадцать номеров. На тринадцатое июня одиннадцать были заняты. Кроме названных жил еще Челистов, тридцатилетний мужчина, холостой, со странным именем Секир, цыганского вида, но русский. Прежде он работал снабженцем. Потом его выбрали председателем постройкома, и последние три года он каждую осень сопровождал группы кедринских туристов в поездках за границу. В компании он веселый, хорошо играет на гитаре. Но какой-то надоедливый: втемяшится что в голову ему, будет к каждому приставать со своей идеей. Он прилично рисует. Вот и родилась в его голове мысль: не подрядиться ли ему писать для колхоза какие-нибудь плакаты, рисовать стенды? И тем самым заработать денег. Ко всем приставал, прося совета, какие лозунги, стенды ему бы создать.

Жили здесь еще две молодые беременные женщины — маляры. Но они держались обособленно. Почти каждое утро после завтрака уходили лесной тропинкой в деревню Зяблово к родственникам. После ужина, посмотрев телевизор, они ложились спать. И до утра их никто не видел. Отдыхала кедринский санитарный врач Мордасова. Она держалась компании строителей, потому что близко знакома с Софьей Петровной. Остальные были торговские работники, женщины. Они со строителями никаких дел никогда не имели.

Из бухгалтерии треста сообщили, что четыре дня назад были проданы путевки прорабам Иглину и Белкину, но эти почему-то не появлялись.

4

Июль месяц — горячая пора у строителей. И может показаться странным, что в такую горячую пору начальник производственного отдела треста взял отпуск. Но в тресте никого это не удивило.

Мамонтов жил на Пионерской улице, занимал половину коттеджа. Он жил один, жена его умерла пять лет назад от рака легких, а взрослые дети, сын и дочь, давно обзавелись своими семьями в Москве. Мамонтов был дружен с Софьей Петровной. Она живет на Пионерской улице в однокомнатной квартире. Навещали они друг друга только ночами. Степан Антонович не желал лишних разговоров. Но в тресте знали об их отношениях, тихо поговаривали, что они со временем будут жить вместе.

Об отпуске Степан Антонович и не заикался. Вдруг он сказался больным, три дня не выходил на работу. Лежал пластом на широкой кушетке. Врач определила у него высокое давление. Его навестили управляющий, главный инженер. Мамонтов говорил им, что последнее время на работе часто кружилась голова, дважды он чуть было не упал. Один раз в кабинете, когда резко встал из-за стола, а другой раз — в коридоре. Управляющий сам посоветовал ему отдохнуть в «Домике лесника». Даже настаивал на этом, ибо боялся, что начальник производственного отдела может уехать в какой-нибудь далекий санаторий. А из своего дома отдыха Мамонтова можно привезти на машине в любой час в трест. Или позвонить ему. И Степан Антонович взял путевку на двадцать дней. Спустя три дня приехала и Софья Петровна. А Филковская раньше их обоих обосновалась здесь на весь отпуск.

5

День опять выдался тихий, солнечный. Гарью не пахло, с утра было свежо. В «Домике лесника», вокруг него стояла тишина. Из кухни доносился изредка басок Кесаря, поучавшего своих молодых помощниц. Егорыч устраивал лавочку возле калитки, постукивая маленьким топориком. Приползла трестовская летучка с крытым кузовом — шофер Вася привез чистое постельное белье. Матрена, Егорыч и шофер снесли тюки в бельевую. Погрузили на машину грязное, и она уползла обратно в Кедринск. Паня привезла на телеге бараньи туши. Кесарь в белом колпаке придирчиво осмотрел их, остался доволен и одну тушу сразу же унес в кухню.

В начале десятого приехал на своем Зайце прораб Никитин. Ловко спрыгнул на землю, поздоровался с Егорычем. Шлепнул ладонью жеребца, мол, иди пасись, взбежал на нижнюю верандочку и сел за стол. В доме отдыха самообслуживание. На лифте подавали к раздаточному окну блюда, каждый брал, что заказывал или что хотел. И грязную посуду сносили на лифт сами отдыхающие. Когда Никитин садился за стол, ему подавали поесть Маша или Раиса. Или сам Кесарь. Никитина все уважали, а Егорыч относился к нему с особым почтением. Старик кедринских рабочих считал разбойными людьми. За их острый язык и развязные манеры. С Кесарем Егорыч состоял в приятельских отношениях. Частенько по вечерам они посиживали за бутылкой в комнате Кесаря, и Егорыч говорил полушепотом, озираясь на дверь и окно:

— Все — разбойный народ, Кесарь! Которые из тюрем, которые черт знает откуда поприехали. Ежели он с родины уехал, то по какой причине? Должно, напакостил там больно, — таращил старик глаза. — А тут-то ему в компании зашибить кого или поджечь что — особой удали не надо! Прошлой осенью, как один я тут сторожил, пришли ко двору четверо, которые в самой Вязовке птичник ставят. Один гусей диких в руках держал. Уцелили их на озере. Открывай, кричит, наш дом отдыха, мы гусей жарить будем! А сами хмельные. А другой, должно главарь ихний, вот таким ножиком по калитке постукивает. Отбился от них. Не пустил. Боле часа издевались надо мною. Но я не пустил. Не-е!..

Никитина рабочие слушались. Потому Егорыч считал его не только толковым, но и смелым человеком.

Прорабу принесла завтрак Маша.

— Чаю опять в кружке? — спросила она, улыбнувшись.

— Да, Машенька. И покрепче.

Он завтракал, посматривая в свою толстую записную книжку. Егорыч подошел к веранде с топориком в руке.

— Как дела, Егорыч? — спросил Никитин, мельком взглянув на старика.

Тот вспыхнул.

— Нет никаких дел, — почти закричал он, — и быть их не может. Вчерась привезли мне машину жужелки, — жужелкой он называл шлак. — Цельный год требовал. Вчерась привезли. Стал на чердак таскать ведрами, чтоб толще засыпка от пожара какого, а ваша Ольга Петровна заверещала: пыль! пыль! А Степан Антоныч мигом ее сторону взял: потом, говорит, Егорыч, засыплешь. Сейчас брось это дело. А когда потом? Да жужелка и ночью сырь втягивает в себя, а ежели завтра дождь? Где я сушить буду? И ночью не занести, Митрий Василич: та же Филковская ваша выспится на озере днем, а ночью бродит по веранде. Уж какой она там инженер, я не знаю, а скажу тебе — баба она никудышная. Да. И для тебя скажу, Василич: ежели женчина без мужика и без ребятенка, то она не гражданка, а только съедобное существо. Так что гляди.

— Что, что? — Никитин со вниманием поглядел на Егорыча.

— А вот то самое. Для тебя я сказал. Потому как уважаем мы тебя, а ты еще молодой. Думаешь, мы ничего не замечаем?

Никитин, казалось, немного смутился. Огляделся, засмеялся и сказал:

— А где все сейчас? Что тихо так?

— Будто не знаешь! На озере. Степан Антоныч с ними зарядку справляет. Жир сгоняет. Жир сгоняют, а та же Филковская ваша позавчерась заказала Кесарю личного куренка. Он изготовил. Вечером она снесла его в свою комнату, завернувши в бумагу. И куды куренок делся, а? Ни одной косточки не выкинула на помойку. Как понимать такое?

Никитин прикрыл глаза ладонью. Сморщил лицо так, будто заболели зубы. Внимательно посмотрел на Егорыча и встал.

— Председатель не появлялся здесь? — спросил он.

— Не появлялся. Зачем ему сюда в этакое время? У него сенокос на горбу висит. Травы горят, — с неудовольствием ответил Егорыч, поплелся к калитке.

Никитин уехал. Вернулись от озера Мамонтов, Софья Петровна, Филковская и врач Мордасова. Мамонтов был в спортивных брюках, в майке. Поверх нее пижамная куртка. В руке он нес ракетку и в таком виде особенно походил на отяжелевшего спортсмена. Женщины были в халатиках и в резиновых купальных шапочках.

— Сегодня тридцать раз присели, — говорила полная Мордасова, трогая свои жирные бока, — завтра сорок, потом пятьдесят. Так до сотни дотянем… Ну, я пойду, девочки, отдохну. На солнце не могу долго быть. После обеда к болоту сходим, Софья Петровна?

— Посмотрим, — ответила главбух.

Кесарь нес от кладовой что-то в большой кастрюле, прижимая ее к животу.

— Что на обед сегодня, Кесарь? — спросил Мамонтов, глядя на кастрюлю. Он редко, разговаривая с человеком, смотрел ему в глаза.

Кесарь замер, распрямился и отрапортовал:

— Как было обещано мною, Степан Антонович: на первое шолгом-шурпа и нухат-шурпа. На второе желающим будет: казан-кебаб и жангир-бугир. Женщины могут отведать ширгируч или мохору.

Филковская звонко рассмеялась, глядя на повара. Мамонтов удовлетворенно кивнул, скрылся в своей комнате.

Софья Петровна и Филковская сели в плетеные кресла на веранде второго этажа. Оттуда хорошо видны озеро, Вязевка со старой церковью, а за деревней необъятное море темной хвои елового леса, среди которого заметны светлые островки, пятна осин и тополей. Середина озера чуть рябилась и сверкала под лучами солнца. Великолепный вид был с веранды. Женщины сняли шапочки. Филковская тряхнула головой, желтоватые и шелковистые густые волосы рассыпались по спине и плечам. Женщины закурили. Софья Петровна присмотрелась к Филковской, покачала головой.

— Удивляюсь, Ольга, — проговорила она, — что вы не поделили с Филковским? Вы такая пара были! Все любовались вами.

— Что ж, Софья Петровна, — сказала Филковская. — Ничего не поделаешь. — На глазах ее появились слезы. Но она улыбнулась, расширив глаза, посмотрела на соседку. Она знала, когда в глазах ее слезы, а сама улыбается, в этот момент она особенно хороша.

Софья Петровна с сожалением покачала головой.

— А он и на главного в тресте тянул. И укатил. Ничего не понимаю! — сказала Софья Петровна.

Из-за угла дома по веранде вывернул Егорыч, заметивший снизу дымок.

— Господи! — с испугом проговорила Филковская. Поспешно запахнула халатик.

Принесла из холла пепельницу, поставила ее на столик. Со вскинутой вверх правой бровью старик скрылся за углом.

— Прямо шпион какой-то, — сказала Филковская. — Следит, следит и следит! Днем и ночью. Хоть уезжай отсюда. Но здесь хорошо, — она засмеялась. — Правда, славно здесь, Софья Петровна?

Главбух кивнула.

— И еще, Ольга, — сказала она, — я опять же не понимаю тебя: полтора года ты одна. Ну, вызвала мать сюда. С ней до старости будешь жить? За тридцать перевалит, там уж, голубушка, годы покатятся! Не понимаю тебя! Как ты жить думаешь?

Глаза Филковской опять наполнились слезами, и она улыбнулась.

— Не знаю. Ничего не знаю… Пусть…

— Какая ты скрытная, — с сожалением сказала Софья Петровна и отвернулась к озеру. — Я тебе только добра желаю. Я, можно сказать, жизнь уже прожила. Два раза замужем была. Всего повидала. Тебе добра желаю, — повторила она, — а ты скрытничаешь.

— Я скрытничаю? — изумилась Филковская и привстала. — Да я вся на виду живу, чего мне скрытничать? Вот вы все твердите, — с жаром заговорила она, — ох, какой Филковский был! Да это был грубый мужик. Последний год он только дурой меня и называл. Он дрался дома. По щекам бил меня! — Теперь слезы брызнули из глаз Филковской, а в глазах главбуха появились любопытство и какая-то особая зоркость. Но Ольга Петровна видела на лице главбуха только участие.

6

Ольга Петровна, в ту пору еще Оленька Долгушова, училась на первом курсе экономического факультета, когда Филковский писал дипломную работу. Он учился на электротехническом факультете. Среди студентов закадычных друзей у него не было. Он был со всеми и ни с кем в отдельности. Хмельным его никогда не видели. В стихийных вечеринках участия не принимал. Случайно попав в комнату, где шло веселье, только ухмылялся, поглядывая на веселящихся. Занимался он хорошо. С Оленькой Долгушовой познакомился на институтском вечере. Когда уехал работать в Кедринск, они переписывались, а на праздники Филковский приезжал в Ленинград. Он останавливался в гостинице или студенческом общежитии. Дни, вечера проводил с Оленькой, помогал ей выполнять курсовые работы. Поженились они, когда она перешла на четвертый курс. Он помогал ей и дипломную работу сделать, и потом она приехала в Кедринск. Стала работать в плановом отделе. Филковский к тому времени уже был главным энергетиком. Еще когда работал на линии, затем в отделе главного механика треста, прорабы, мастера отметили, что Филковский очень честолюбив. Над ним подшучивали. Это его раздражало. На подначки он отвечал презрительными улыбками. Товарищей и здесь не имел. Он старался не пропускать планерок, совещаний в СУ, в тресте. И став главным энергетиком, продолжал посещать планерки и совещания. Так он изучил общестроительные, отделочные и сантехнические работы. Он часто принимал гостей у себя в квартире. И гости были: начальники управлений, главные инженеры, начальники отделов. Хаживал к нему тогдашний главный инженер треста Пастухов Василий Николаевич. Этот был, как говорится, рубаха-парень. Знающий дело, но любивший вино и женщин. Филковский хотел стать главным инженером треста. И потому он Пастухова презирал за его слабости. Но о своем желании, истинном отношении к Пастухову не говорил даже жене. Он ждал и был убежден, что пятидесятилетний Пастухов при своей безалаберной жизни непременно на чем-то споткнется. И его снимут.

А Оленька — теперь уже Ольга Петровна, инженер планового отдела. Когда обжилась здесь, ей одно время очень и очень хотелось родить ребенка.

— Подождем, — говорил Филковский жене, — надо нам крепко на ноги стать. Ребенок — это не шутка, Ольга. Его надо воспитывать. А у нас с тобой сейчас времени нет. — И он жаловался, как трудно ему работать, что его подсиживают. Вдруг снимут с работы?

Она пугалась и соглашалась с ним. Со школьной скамьи она слышала, что хороша собой. И привыкла нравиться всем. К тому же она страдала особого рода рассеянностью, присущей хорошеньким и недалеким женщинам: оказавшись в компании, где ей было весело, она смеялась, острила, шутила, городила всякий вздор. И все смеялись, и она смеялась. Она включалась в общий разговор, высказывала свое мнение, хотя тотчас забывала, о чем говорила. Принимать гостей она любила. Она вкусно готовила. Перед приходом гостей наряжалась ликуя. Нарядившись, накрывая на стол, то и дело гляделась в зеркала, которых было четыре: в ванной, в прихожей, в спальне и в столовой. И с такой неподдельной веселостью встречала каждого гостя, что даже самые угрюмые из них мягчали сердцем. Улыбались. И каждому хотелось поцеловать руку хозяйки, хотя никто из них рук женщинам не целовал. Но… но вот начинался общий разговор. И тут-то вдруг она отмачивала такое, от чего муж ее то бледнел, то краснел. Нервничая, поднимался из-за стола. Но она, зная, что всем нравится, говорила и говорила. Ее несло. Так, однажды зашла речь о начальнике первого СУ Синицыне. Это управление ведет жилье.

— Ну уж вот Синицын, — сказала Ольга Петровна. — Поликлинику, оба детских садика, десятилетку он сдал с недоделками. Понимаете, — говорила она так, будто присутствующие к строительству никакого дела не имели, — всем он давал письменные обязательства, что в месячный срок управление ликвидирует недоделки. И заказчики приняли объекты. План он выполнил, премию управление получило. А недоделки до сих пор не устранены. Ха-ха! Школа уже год работает, а пола в спортзале все нет. В подвале поликлиники вода до сих пор стоит. По колено! Вот ваш Синицын. И не хвалите его, пожалуйста. Да. Все знают о его махинациях.

Гости переглядывались. Одни усмехались, другие мрачнели. А она не подозревала, что на обязательствах первого управления стояла подпись и самого управляющего трестом. Что благодаря этим обязательствам получали квартальные премии и трест и главк. И даже отдел в министерстве, ответственный за кедринскую стройку. И, когда гости уходили, муж, схватившись за голову, стонал, будто от зубной боли.

— Да что же ты городишь за столом о том, чего не понимаешь! — набрасывался он на жену. — Ну что ты о Синицыне городила! Зачем?

— Но, Васенька, ты сам прошлый раз говорил так о нем с Завьяловым! — удивлялась Ольга Петровна.

— О, дура! — стонал он. — Не трогай ты производственные дела. Не затрагивай, прошу тебя.

— Я дура? — вспыхивала она, рисуясь перед ним и заглядывая в зеркало. — Нет уж, голубчик, я не дура. Я говорила правду. Да. Что, правда им глаза колет? Ну и пусть. Пусть знают.

У мужа мутнели глаза, лицо принимало какое-то зверское выражение.

— Да какая правда может быть за пьяным столом, дура? — шипел он. — Это не правда, а сплетня, болтовня!

— За пьяным столом? А кто был пьян? Пьяных не было. На прошлой неделе Пастухов перехватил. А сегодня пьяных не было.

— О-о! — стонал Филковский.

А она не понимала, чем Филковский так недоволен. Ей казалось, он специально устраивает скандалы, потому что разлюбил ее. У него есть любовница, думала Ольга Петровна. Кто она? О господи! Кто? И она тихонько плакала. Раздевалась, ложилась в кровать. «Вот умру сегодня ночью, — думала она, не утирая бегущих по щекам слез, — и пусть знает… Придет утром или завтра вечером, а я уже холодная лежу… Узнает тогда дуру. Все трестовские, соседи прибегут, а я лежу… Вот так я лежать буду». И она вытягивала ноги, руки. Или складывала руки на груди. Глаза ее будут раскрыты, а щеки и подушка еще мокры от слез… Нет, так нехорошо. Надо быть гордой, надо умереть красивой… Надо написать записочку: «Во всем виноват он». И пусть тогда он до самой смерти мучается, пусть его будут все презирать… «Я ему покажу дуру!..» Слезы переставали течь, Ольга Петровна вставала, садилась перед зеркалом. Припудривала лицо, подкрашивала длинные ресницы, губы, брови. Расчесывала волосы, любуясь собой. И успокаивалась, засыпала на спине, чтобы лицо было гладким, без морщин.

Никто в тресте не знал о скандалах в их семье.

Филковский дождался своего — главный инженер Пастухов наконец споткнулся. Вдруг пронеслась весть, что начальник планового отдела второго СУ Феритдинов и главбух этого же управления арестованы. Полтора года они проводили через бухгалтерию наряды, которые выписывали несуществующим рабочим, якобы командированным в соседний Глушинский район. Года три назад их управление построило в Глушине дом культуры. И полтора года фиктивные рабочие продолжали там работать. Жулики ловко подделывали подпись начальника управления. Подставной бригадир получал в кассе деньги. Этот подставной бригадир скрылся в неизвестном направлении, и его потом так и не нашли. Во время следствия и на суде выяснилось, что некоторые наряды-заказы на фиктивные работы были завизированы Пастуховым. И что главбух Маркинцев и Фуритдинов часто бывали в квартире главного инженера — гуляли у него. Однако было установлено, что Пастухов совершенно непричастен к деятельности жуликов. Он даже не подозревал ни о чем. Но свидетелем Пастухова вызывали в суд. Фамилию его склоняли. Авторитет главного инженера упал. Он сам это отлично понимал. Когда суд кончился и осужденных увезли в машине с решетками, Пастухов подал в главк заявление об увольнении.

И сразу появились две кандидатуры на главного: Лемехов и Филковский. Это был критический момент в жизни Филковского. Лемехова он считал своим антиподом. Они были ровесниками. Угрюмого вида, грубоватый и резкий с начальством и с рабочими, Лемехов ходил всегда в грязных сапогах и в старом плаще с капюшоном. Ни о каких застольях с начальством он понятия не имел. На отвлеченные темы беседовать не умел. Или не желал. С утра до потемок на объектах, в тресте редко появлялся. А когда вдруг нужен был начальству, непременно отправляли за Лемеховым посыльного. Потому что когда звонили в его контору, просили найти его, передать, чтобы он явился срочно в трест, Лемехов говорил:

— Скажи, что не нашел меня.

Но дела в его управлении велись прекрасно. Фонд зарплаты он никогда не перерасходовал.

Спустя неделю после суда в Кедринск приехал заместитель начальника главка по кадрам Митрофанов. В тресте он сказал, что приехал проверить контингент линейного персонала управления. Кто какое имеет образование. И весь день просидел в кабинете начальника отдела кадров Гуляшина. Потом Митрофанов объявился в конторе пятого управления. Митрофанов прекрасно знал, что Лемехова предупредили о его приезде. Но главный инженер за весь день не показался в конторе. И на объекте Митрофанов не встретился с ним. Мастера, прорабы, рабочие говорили:

— Минут двадцать назад Илья Николаич был здесь. Куда-то ушел. Или уехал. Машины его нет.

Недовольный, Митрофанов вернулся в трест. И главный энергетик устроил так, что вечером Митрофанов оказался у него гостем.

Они были вдвоем; последнее время Филковского редко навещали гости. Пословица говорит, муж и жена — одна сатана. Гостям казалось: то, что городит Ольга Петровна за столом, исходит от ее мужа. И каждый про себя стал подумывать, что Филковские сплетники. Чуткий Филковский чувствовал, что его сторонятся, злился и с женой неделями не разговаривал. Порой у него мелькала мысль — развестись к чертовой матери! Но представлял, как кто-то другой будет зарываться лицом в ее шелковистые волосы, обнимать ее гибкое прекрасное тело, и кровь ударяла ему в голову, голова кружилась. В глазах мутнело. «Нет!» — выкрикивал он в своем кабинете, ударяя по столу кулаком. И, если в такую минуту кто заглядывал в кабинет, Филковский не мог сообразить, о чем говорят ему: «Я занят!» — кричал он, хватая телефонную трубку. Машинально вызывал какой-нибудь участок. Спрашивал — как дела? Слушал и постепенно возвращался к действительности.

Ольга Петровна была искренне рада важному гостю. Лицо у Митрофанова широкое, все в крупных морщинах, а маленькие глазки смотрели из-под косматых бровей деловито-угрюмо. Ольга Петровна решила в этот вечер быть строгой дамой. Она надела черное шелковое платье до пят. Руки, плечи обнажены. Волосы собрала в пук на затылке.

— А это белые грибы в маринаде, — говорила она, только слегка улыбаясь, ставя хрустальную вазочку. — Тамбовские грибы. Родители Филковского прислали на днях. Они на Тамбовщине живут. Вы знаете, что тамбовские белые грибы считаются самыми лучшими в стране? — импровизировала она. Подобная мысль ей никогда в голову не приходила — что тамбовские грибы самые лучшие в стране. Об этом она никогда и ни от кого не слыхала. И Ольга Петровна не выдержала роль, повеселела и улыбнулась ярче. — Вот вы сейчас сразу их отведайте, Иван Иванович. Прежде всего. И скажите свое слово. Да! — и она положила в блюдечко грибов, поставила перед Митрофановым.

Мужчины выпили, закусывали, и Митрофанов хвалил грибы. Деловитая угрюмость исчезла из глаз, и морщин на лице стало меньше. Гость поглядывал на руки хозяйки, на ее яркий передничек. Она зачем-то направилась на кухню и, едва вышла из комнаты, слышала, как гость проговорил тихо:

— Ну и ну, Василий Алексеич, — у тебя и жена! Неужто здесь такую встретил?

— Мы в одном институте учились, — ответил Филковский, разом простивший жене все прошлые ее проступки.

Он договорился с ней еще днем, что она подаст на стол и займется чем-нибудь у себя. А в столовую и заходить не будет. Но получилось так, что разговор за столом как-то не клеился. Рассказали по анекдоту, Филковский поведал, как рабочие его сегодня срочно тянули воздушку от промплощадки через железную дорогу. Очень спешили, потому что вот-вот должен был пройти архангельский поезд. И успели до него закрепить провода на столбах. И вдруг разговор застопорился: обоим было неловко. Потом Митрофанов сказал, что хотел бы сейчас повидать начальника отдела кадров Гуляшина. Это был выход из создавшегося неловкого положения. Гуляшин, пожилой, полный старик, жил через квартал от Филковских. Жену Филковский не хотел оставлять наедине с Митрофановым.

— Оленька, — сказал он, — я пойду за Гуляшиным, а ты, голубушка, съезди, пожалуйста, в магазин на площадь: там венгерское вино есть. Возьми пару бутылочек. А Иван Иванович пока телевизор посмотрит.

— Хорошо, — сказала Ольга Петровна. — Не скучайте, я быстренько, — улыбнулась она Митрофанову.

На остановке она долго ждала автобуса и вспомнила, что соседи их запаслись этим вином вчера к празднику. Она возьмет у них, а завтра отдаст. Так и сделала.

Гуляшин мылся в ванне. Нужно было ждать, когда он выберется из ванной, вытрется. Наконец старик вышел, сказал, что обсохнет немножко и минут через двадцать непременно придет. Филковский поспешил домой. В прихожей он замер, прислонившись к двери. Из столовой доносился голос Ольги Петровны. Она восклицала, смеялась. И с возмущением говорила:

— …А Фуритдинов, Иван Иванович, у нас здесь раз сто бывал. И кто бы мог подумать? Такой приличный, спокойный. Никогда не напивался. Вот здесь он всегда садился. Ну, от бухгалтера Маркинцева можно было ожидать. Он пил, бабник был такой, как и Пастухов. Представляете, однажды приходит к нам с какой-то молоденькой девицей. Хорошенькая. Филковского дома не было. Я думаю, да кого же это он привел, понимаете? А девица хихикает, и я поняла, кто она, и возмутилась. — Тут Ольга Петровна опять ударилась в импровизацию. Потому что тогда она не возмущалась, ей было любопытно. И гости около часа у нее сидели. — Я их выпроводила вон, понимаете? Ну а Пастухов, что ж… Ха-ха! Он, знаете, однажды вот тут присел на полу и заснул. До утра спал…

Филковский стоял в прихожей у двери. Колени и руки у него дрожали. Только сегодня в тресте он говорил Митрофанову, что давно подозревал Пастухова и Фуритдинова в чем-то нехорошем. И поэтому с ними никогда не общался. А теперь вылезло наружу, что он водил компанию с жуликами, принимал их у себя. И с Пастуховым был в дружбе… Все рухнуло. Он это понимал. В горле у него пересохло. Ему хотелось с воплем броситься в столовую, обрушиться с кулаками на жену, на эту предательницу. Но он и шага не мог сделать, боясь, что на самом деле не выдержит и ударит жену. А она говорила и говорила.

— Знаете, Иван Иванович, мой Филковский тогда очень испугался. Еще бы: вдруг бы Пастухов попросил пригласить его в суд, подтвердить, что никогда не видел, чтоб эти жулики давали ему деньги. Понимаете? И Васенька тогда в командировку уехал.

Боже, она уличает его в трусости, в том, что он боялся заступиться за человека, сказать правду боялся, чтоб только оказаться в стороне самому!

— Оленька, — простонал он слабым голосом, — ты принесла вина?

— Принесла, Вася, — откликнулась Ольга Петровна. — Пришел Гуляшин? Я тут рассказываю, как дело было.

У Митрофанова глазки сделались еще меньше, в них сквозила суровая угрюмость. Густые брови опустились. Он посидел молча минут десять, сказал, что сам навестит начальника отдела кадров, и ушел.

Филковский поспешно запер за ним дверь, и тут-то случилось страшное для Ольги Петровны. Она вдруг увидела перед собой перекошенное злобой лицо какого-то чужого человека.

— Мразь! — рычал он. — Дура! — Со всего размаха пощечина обожгла ее лицо. Казалось, в голове, в глазах что-то лопнуло. И тут же обожгло вторую щеку. И опять что-то лопнуло в голове. Она потом не помнила, сколько раз ее обжигало. С воплем она пробежала в свою спальню и упала на кровать.

Филковский ушел в заводскую гостиницу и около месяца прожил там. На работе внешне выглядел спокойным. Капля надежды оставалась в нем. Митрофанов казался ему топорно сработанным природой человеком. Вдруг Митрофанов воспринял слова Ольги Петровны просто как наивную болтовню? Но через месяц главным инженером треста назначили Лемехова Илью Николаевича, а через две недели Филковский уехал из Кедринска.

7

Софья Петровна и Филковская покачивались в плетеных креслах. В глазах Филковской опять стояли слезы. Но она улыбалась.

— Вот вам и муж, — говорила она, — вот вам и красивая пара, Софья Петровна. — Она рассказала только о том, как муж отхлестал ее по щекам. — Здешнюю любовницу его я знаю, — уже импровизировала она. — Но я ни за какие тысячи ее не назову. Убивайте меня, а не назову. Пусть. Ничего хорошего в ней нет: ни фигуры, ни лица, но разве мужиков поймешь? И еще у него в Тамбове была какая-то Нина. Я в столе нашла письмо от нее. Понимаете, порвано было на клочки. Я их склеила и прочитала. Господи, что она писала! Какая-то развратная гадина. Уверена, он к ней и уехал. Пусть. Ха-ха! — рассмеялась Филковская, удивляясь тому, как это ей совершенно неожиданно приходят в голову очень подходящие к моменту выдумки.

Софья Петровна то в упор и доброжелательно смотрела на Филковскую, то, будто разглядывая голубое небо, стену дома, бросала на Филковскую косой взгляд. В нем сквозили недоверие, строгость.

В очередной раз посмотрев открыто на Филковскую, Софья Петровна сказала с материнской озабоченностью в голосе:

— Ну хорошо, Ольгушка. Как ты говоришь — пусть. Пусть так получилось. Но почему ты замуж не выйдешь? Ведь время мчится.

— Не везет мне. Такая уж, видно, моя судьба. Не берут. А потом, знаете, Софья Петровна, мне мужики перестали нравиться. — Она вроде бы вдруг засмущалась. — Не хочу и видеть их. Мне, Софья Петровна, стали нравиться молоденькие. Это плохо?

— Ну-у-у, — протянула чуть ли не басом Софья Петровна, — ты же не старуха какая-нибудь, Ольга.

— Скоро тридцать.

— Кто же тебе нравится?

— Голубцов Сережа. Такой стройненький, чистенький, аккуратный.

Сергей Голубцов приехал в Кедринск после окончания техникума. Пять месяцев в ПТО, потом его перевели в производственный отдел треста.

Внизу зафырчал мотор машины. С лесной дороги вывернул на просеку трестовский «козел» и остановился. Из него торопливо вылез заместитель Мамонтова Бякин Станислав Георгиевич и бросился к дому. Взбежал на второй этаж, заметил женщин, но даже не кивнул им, исчез в комнате Мамонтова.

Софья Петровна поднялась.

— Что-то случилось, — проговорила она, глядя на дверь комнаты Мамонтова.

8

Заместитель Мамонтова Бякин почти ежедневно наезжал в «Домик лесника». Сообщал своему шефу трестовские новости. А когда новостей не было, он приезжал сказать, что ничего особенного в тресте не произошло, чтобы Степан Антонович не волновался. Всем знакомым Бякин едва кивал, приветствуя. Раскланиваясь с Софьей Петровной, непременно улыбался. Если Степан Антонович гулял, они вдвоем уходили в лес. Беседовали. Если Степан Антонович в комнате, Бякин непременно стучал, а тут он без стука ворвался в комнату. Мамонтов лежал на диване, читал газету. Бякин плюхнулся в кресло, обтянутое черным дерматином. Тяжело дыша, уставился на шефа. Дипломат и политик, Мамонтов ничем не выразил своего удивления. Хотя он понял — что-то случилось, и сердце у него екнуло. Он положил газету, сел, неторопливо пошарил ногами комнатные тапочки. Бякин таращил на него глаза.

— Ты откуда такой? — произнес Мамонтов и зевнул. — Собака тебя укусила, что ли?

— Цех спекания принимают, Степан Антонович! — закричал наконец Бякин, вскочил, ударил себя в грудь и сел.

— Кто это его принимает! — еще спокойнее произнес Мамонтов. Взял часы, нацепил их на руку.

— Да вдумайтесь, что я сообщаю вам, Степан Антонович! Принимают цех спекания. Всю ночь там комиссия. В шесть утра все печи прокрутили. Из министерства, из главка наехали. В четыре дня сегодня подпишут акт и протокол. Вот я и примчался за вами.

— Но на цехе кровля не готова, подстанции нет. Изнутри цех не оштукатурен еще, — говорил Мамонтов, что-то соображая.

— Ах, господи боже мой! Да вам говорят: принимают! Из министерства заказчика указание — принять! — зашептал Бякин. — Понимаете вы? И не июлем, а июнем месяцем, Степан Антонович! — взвизгнул Бякин и потер ладони. — Представляете? Июнем!

Мамонтов лениво потянулся к тумбочке, достал коньяк и минеральную воду.

— Выпей немножко и успокойся, — проговорил он и стал ходить по комнате.

Бякин выпил.

— Почему же утром мне не позвонили?

— Да разве дозвонишься сюда, когда надо? Линия, отвечают, занята, занята! А я ведь в комиссии и был за вас. Визу поставил. Как же иначе! Сейчас они все в заводоуправлении. А я к вам рванул. В четыре акт будут подписывать. Время еще есть. Июнем пройдет цех, Степан Антонович! Какое выполнение теперь у нас за полугодие! Я уж деньги разбил по кварталам. За первый, второй и третий, — загибал он пальцы, — мы получим прогрессивки. За полугодие. За сдачу цеха, Степан Антонович, премиальные по окладу! О-о!

— Выпей еще, — сказал Мамонтов. Он снова взглянул на часы. Было только пять минут двенадцатого. — Что ж, это приятно. — Мамонтов сел и взял газету.

— Акта на недоделки не будет, — говорил Бякин, ерзая и суча ногами. — Ха-ха! Не будет. После обеда пойдет на цех бетон и раствор. Всех штукатуров с домов пятого квартала снимают — в цех. Всех плотников с рудника — туда, кровельщиков — тоже. Решили за четыре дня все сделать!

— Ну а в отделе у нас как? — спросил Мамонтов, глядя в газету.

— Что вы за человек! — Бякин вскочил, побегал по комнате и сел. — Вас пушкой не пробьешь! В отделе? Ах да, в отделе… В отделе, знаете, Степан Антонович, не совсем что-то… Мне без вашего позволения, Степан Антонович, пришлось сплавить в отпуск Сергея Голубцова.

Мамонтов взглянул на своего помощника.

— По какой причине?

— Я думаю, Степан Антонович, зря мы его взяли. Мы же, помните, временную бетонку к насосной станции на свои средства заливали, потом передали дорожникам. Они закончили ее, оформили капитальной. И мы приняли. А Сергей раскопал это дело. Прохожу я мимо его стола, а он при всех и громко говорит: «А ведь мы жулики, Станислав Георгиевич, дорогу к насосной сделали без песчаной подушки, без щебенки. Бетон положили прямо на грунт, а посмотрите, приняли ее капитальной! Она ж осенью уже потрескается, а весной поплывет. А дорожники взяли за нее шестнадцать тысяч! Как же так? Надо, — говорит, — это дело разобрать. И пусть-ка деньги они вернут». Я, знаете, и уставился на него.

— А его же виза стоит на акте приемки!

— Имеется, Степан Антонович. Я ему и указал на такое обстоятельство. А он отвечает: я, говорит, тогда только пришел к вам. Все подписали, и я завизировал. Но знать я не знал, а теперь узнал. Хорошо, говорю ему, разберемся. И в этот момент, значит, в песок я вопрос спустил. А накануне, понимаете, он заикнулся об отпуске хотя бы за свой счет на пару недель. Я тогда, понятно, ответил — мол, подождем возвращения Степана Антоновича. А тут вижу такое дело, подписал его заявление. Документацию по дороге забрал из его стола. Спрятал. Вот оно как. И думаю, Степан Антонович, хоть он и толковый парень, самолично спроектировал растворный и бетонный узлы, а пусть бы он лучше сидел в СУ. Да. А то дров наломает. Совершенно без понятия парень!

— Ладно, ладно, — сказал Мамонтов. — Это я сам обдумаю. — И он закрыл стеклянную дверь, ведущую на веранду. — Что еще? — произнес он, глядя в окно.

— Больше ничего, Степан Антонович. Все поглощены сдачей цеха. Разве вам этого мало?

— Ну а дома как у тебя? Как соседи твои поживают? — Мамонтов присматривался к чему-то во дворе.

Бякин поджал ножки, глаза его забегали.

— Дома ничего. Хорошо. Старший мой Петька в школу осенью пойдет…

Помолчали.

— Бякин, а кем ты прежде был? — произнес Мамонтов, все присматриваясь к чему-то.

Глаза Бякина закрылись на некоторое время, а сам он напрягся, и спина распрямилась.

— Зачем вы опять так со мной разговор начинаете, Степан Антонович? — сказал он с мольбой в голосе.

— У шести прорабов ты, кажется, побывал. И каждый норовил от тебя избавиться. Помню, только и слышал: мастер Бякин такой, мастер Бякин сякой! Вызвал я его к себе, побеседовал. Вижу, вполне приличный человек. Взял в отдел. И вот ты, Бякин, уже заместитель начальника производственного отдела треста! Или надоело в тресте работать? Ты, кажется я слыхал от кого-то, опять на линию хочешь? К прорабу Иглину желаешь пойти?

— Не говорил я подобного, — тихо сказал Бякин, а глазки его метались туда и сюда.

— Не говорил? Странно. А мне передали, будто ты именно к Иглину хочешь. Хоть он и избавился когда-то от тебя, но ты именно к нему хочешь пойти. Доказать ему, что ты не лыком шит.

— Выдумываете все! — закричал Бякин и вскочил. — Зачем выдумываете? — Бякин заговорил быстро, схватившись за голову так, что уши закрыл, будто сам себя не хотел слышать. — В прошлую субботу Самсонов зашел ко мне, спросил фужеров, рюмок и посуды, я ему снес, помог накрыть стол. Я хотел уйти, а он говорит — садись и побудь за компанию. Закусок много он принес, икра была. Ровно в девять пришла Дуся из планового отдела первого СУ. И с ней тоже чернявая, но молоденькая, видом совсем девица. Гордого вида и красивая. Оказалось, она сестра Дусина, живет в Самойлове, разведенка. Мужик уехал в Архангельск шоферить. — Бякин передохнул и выпил. — Сидели мы. Вижу, Самсонов взял ее за руку, что-то шепнул, а она ему гордо: «Только в своей квартире!» Вот и все, Степан Антоныч… Звать ее Катей. Из Самойлова она. Специальности нет. Самсонов оформил ее разнорабочей, послал учиться на мотористку. В августе мы сдаем шестой дом в десятом квартале. В этом доме Катя квартиру и получит. Все. — И он опять выпил.

Сухощавый, Бякин много ел, мог выпить за праздничным столом много хмельного. Но никогда не пьянел. Прорабы, у которых ему пришлось в свое время работать, говорили, что у Бякина лошадиные мозги.

— Степан Антонович, — взмолился Бякин, застучал себе в грудь обоими кулаками, — да не трогайте вы Самсонова! Ведь ничего ему не сделаете. Он с министром знаком, в главке к его словам прислушиваются. Беду только можно нажить, Степан Антонович!

Тут наконец Мамонтов оторвался от окна, с удивлением посмотрел на своего заместителя.

— Ты о чем?

— Ах! — отмахнулся Бякин.

— Тебе нельзя много пить. Или ты с утра ничего не ел?

— Где с утра! Со вчерашнего вечера.

— Ну, пошли, Кесарь тебя накормит. — И Мамонтов, довольный, слегка подтолкнул к двери своего угодливого и исполнительного заместителя.

9

Самсонов Аркадий Михайлович работает главным инженером СУ-4. Это самое крупное управление в тресте, ведет все основные объекты промплощадки. Поговаривали, когда сдадут госкомиссии первую очередь завода, Самсонова заберут в министерство. Там создадут новый отдел, который будет держать в своих руках все строящиеся в стране заводы, подобные кедринскому. Аркадия Михайловича назначат заведующим этого отдела.

Прорабы, мастера давно прозвали Мамонтова футболистом. Нет человека без слабостей! При всем своем опыте и знании строительных дел, огромный и представительный Мамонтов никогда не принимал самостоятельно каких-то решений. Если вопрос возникал неожиданно, Мамонтов умел ловко обойти его, сплавить кому-нибудь другому — отфутболивал, как говорят прорабы.

Ежегодно в декабре представители треста ездят в Москву защищать заявки на металл для будущего года. Должны доказать столичным снабженцам, сколько потребуется металлоконструкций, арматуры, листового железа и т. д. Но не было года, чтоб проектировщики выдали загодя сметы, чертежи. Заявки составляют исходя из опыта — с потолка берут цифры. И от треста всегда ездил Пастухов, говорили — он знает в министерстве все ходы и выходы. С ним ездила трестовский юрист Здражевская, южного типа женщина, очень привлекательная. Только ее и брал Пастухов с собой. Как он защищал заявки, Пастухов никому в тресте не сообщал. Но недели через полторы-две он возвращался из командировки несколько исхудавшим, с опухшим лицом. И непременно с подписанными заявками.

Когда его уволили, возник вопрос — кто же поедет в декабре в Москву? Решили — пусть едет Самсонов. А управляющий подсказал — мол, командировать с ним и Мамонтова.

Разговор об этом зашел во время совещания в кабинете управляющего. На совещании были начальники всех отделов, главные инженеры управлений. Присутствовали представители главка и заказчика. Даже второй секретарь райкома Иванов был. Он тогда курировал строительство в деревне и заехал в трест. И вот при таком форуме Самсонов поднялся и сказал, обращаясь к управляющему:

— Дело с заявками, Иван Васильевич, серьезное. Возможно, там придется постучать кулаком по столу. Степана Антоновича мы все уважаем, дело он знает. Но он же футболист, стучать кулаком он в министерстве не сможет. Лучше пусть Здражевская едет со мной.

Так Самсонов сказал и сел. Не заметил, что некоторые за столом переглянулись, улыбнулись. А Мамонтов закрыл глаза и хотел зачем-то встать, но не встал. Спросил у Бякина, сидевшего рядом с ним:

— Ты разнарядку на машины спустил в АТК?

— Как подписали, сразу же и отправил, — громко ответил Бякин.

Мамонтов кивнул и окончательно справился с собой.

Он проглотил пилюлю и затаил злобу на Самсонова. Свалить, конечно, он его не мог. Но нет же человека без слабостей. Мамонтов ждал случая швырнуть камень в огород обидчика. Он знал, где можно выудить такой случай.

Самсонов тридцать лет работает строителем. Привык к кочевой жизни, отвык от семьи. Когда приехал в Кедринск, десятилетки здесь не было. Жену и дочек поселил в райцентре Глушино, километрах в ста севернее по архангельской дороге. И семья там жила, старшая дочь уже закончила школу, училась в институте. Семью свою Аркадий Михайлович любил, но наезжал к родным редко, по праздникам. И тогда в семье на самом деле наступал праздник. Зарплату Самсонов переводил в Глушино. Он существовал на премиальные и прогрессивки. Трест план выполнял, и Самсонов получал достаточно денег.

В Кедринске у него была постоянная подруга, бухгалтерша второго управления. Но потом она вышла замуж за командированного в Кедринск прораба монтажников. Тот увез ее из Кедринска.

Бякин и Самсонов жили в одном доме, на одной площадке, дверь в дверь. В квартире Самсонова, кроме широкой тахты, ковра, стола и полки с книгами, ничего не имелось. А Бякин и жена его Люба люди хозяйственные. Они с удовольствием одалживали своему соседу и посуду и мебель, когда он ждал гостей.

И теперь Бякин нашпионил шефу. Чутье подсказывало Мамонтову, что здесь можно будет что-то состряпать. Надо только продумать, как сделать это половчее.

10

Софья Петровна и Филковская покачивались в креслах на веранде. Мамонтов сообщил новость женщинам. Софья Петровна захлопала в ладоши. Филковская тоже захлопала.

— И июнем месяцем проводят, — добавил Степан Антонович совершенно спокойным голосом. Будто сообщал пустяк.

Софья Петровна резко встала, лицо ее приняло деловое выражение.

— Вы не шутите, конечно? — произнесла она. Мамонтов улыбнулся. Софья Петровна бросилась в свою комнату. А Мамонтов, все улыбаясь, взял Филковскую за руку выше локтя.

— Вот так, милые женщины, — говорил он, глядя в ее синие прелестные глаза, — вот так, мои хорошие. Как вам новость, Ольга Петровна?

Она не поняла всей сути. К тому же он сильно сжимал ее руку и ей было больно. Но она улыбалась. Даже будучи замужем, она, встречаясь с величественным Мамонтовым в коридоре, почему-то робела. Но здесь он выглядел гораздо проще.

— Замечательно! — проговорила она, стараясь не поморщиться от боли. — Значит, июнем?

— Да. — И он быстро поцеловал ее в голову и отпустил руку.

И в это время вернулась главбух. В светлом костюме и в туфлях.

— Сейчас едем? — сказала она.

Но Мамонтов пояснил, что подписывать акт будут в четыре. Спешить в Кедринск не нужно. Сейчас там пустая суетня. А они приедут в трест часа в три.

— Пообедаем и поедем, — сказал Мамонтов.

11

С дороги на просеку, ведущую к дому отдыха, со стороны Кедринска свернули два человека. Это были трестовский прораб Виктор Иглин и прораб отделочников Белкин, путевки которым в бухгалтерии продали четыре дня назад. Оба были хмельные. Но Иглин держался твердо на ногах, что-то напевал. Белкина покачивало. Хотя стояла жара, он был в плаще, в кирзовых сапогах. Иглин — в хромовых сапожках с отвернутыми голенищами, в шерстяных спортивных брюках в обтяжку и в клетчатой распашонке.

— Ну, на пятый день мы, кажется, приблизились, Белка, к месту своего назначения, — говорил Иглин. — Смотри: «Домик лесника». То, что нам надо. Наконец-то! В век скоростей и технического прогресса сорок верст с тобой одолели за четверо суток. Это плохо. Мы отсталые люди.

— Зачем ты меня затащил в Самойлово? — ныл Белкин. — Просил же я — пойдем лесом! Узнает Нинка, опять будет мне!

— Ничего она не узнает. Не скули. Все обойдется. — Иглин вдруг расхохотался, увидев возле калитки насупленного Егорыча. Старик торчал на каланче, но, заметив посторонних, спустился.

— Граждане, здесь не шумят, — строго сказал Егорыч. — Ходу здесь нет, повертывайте назад. Здесь дом для отдыха.

— А ты, дед, дилектор?

— Я не директор, а техник-смотритель. Ступайте себе.

— Как же ступайте, — весело говорил Иглин, — а ежели мы отдыхать хотим? Давай, Белка, твою путевку. — Он подал путевки Егорычу. — Понимаешь, дилектор, четверо суток добирались сюда. Устали.

— Где же вы заблудились? — говорил Егорыч, пропуская новых отдыхающих. — У Змеевских болот?

— В лесу, дилектор. В трех соснах. Чуть не погибли. Видишь, его качает от голода. Подкрепить силы найдется чем? — Он щелкнул себя по шее.

— Можно. Найдем, — оживился Егорыч. — Ваши пятнадцатая и шестнадцатая комнаты.

— Эге, футболист здесь, — говорил Иглин, заметив Мамонтова. — Держись, Белка. И Бякин тут. Привет женщинам! Привет начальству!

Женщины ответили на приветствие и улыбнулись. Мамонтов кивнул, сидевший за столом Бякин тоже только кивнул. Прорабы скрылись в своих комнатах. Девять комнат имеют вторые стеклянные двери на балкон. Через дверь веранды Егорыч принес Иглину бутылку водки. Иглин рассчитался, угостил старика.

Было уже четверть первого. Вернулись с озера торговские женщины. Бякин и шофер Коля пошли искупаться. Мамонтов сказал, что ему надо просмотреть кое-какие бумаги, и удалился к себе. Софья Петровна и Филковская отправились по своим комнатам. Полдень — самое невинное время. Минут через пять Филковская вышла на веранду через балконную дверь в джинсовом костюме и в синей косынке. Окно она задернула шторой. Заперла дверь, спустилась во двор. Она отлично знала, что Егорыч следит за ней откуда-нибудь, и помахивала руками, чтоб он видел, что она без сигареты. Свернула с просеки к озеру. Пройдя по дороге метров двадцать, побежала по тропинке в лес. Вскоре она заметила на полянке никитинского жеребца Зайца. Она остановилась. Никитин ждал ее, стоя за деревом. Подойдя к Ольге Петровне сзади, он подхватил ее на руки. Она вскрикнула от неожиданности, прижалась к нему.

— Я опять опоздала. Опоздала, Никитушка, — шептала она. — Никак не отвязаться было. Все следят за мной. Софья Петровна ни на шаг не отходит, Мамонтов тоже. — Она говорила, а прораб нес ее и целовал молча.

Умный Заяц плелся за ними. Вот и густой молодой ельник в рост человека. Никитин прикрыл голову Ольги Петровны полой куртки, наклонился. Она слышала, как сильно стучит его сердце. Обняв его, она держалась за свитер и вдруг почувствовала себя маленькой девочкой. Под курткой было темно, по куртке скребли ветки елок. И сильные руки прижимали ее к бьющемуся сердцу. Среди ельника была полянка, покрытая сеном. Валялся пакет с костями от куренка, валялись бутылки. Никитин опустил ее на землю, расстегнул курточку и целовал. Ольга Петровна вдруг вздрогнула, напряглась и села.

— Господи, прогони его! — проговорила она с испугом.

Заяц пробрался вслед за ними и смотрел на них. Никитин поспешно отвел жеребца и привязал к дереву.

Когда Никитин только приехал в Кедринск и ждал в коридоре начальника отдела кадров, он впервые увидел Филковскую. Чуткая на взгляды мужчин, она заметила, что произвела впечатление на молодого человека. Несколько раз она проходила мимо него с деловым видом. В кабинете, усевшись за свой столик, смотрелась в зеркальце, поправляла волосы. Мальчик, как она называла Никитина, хотя он был рослый и широкоплечий, понравился ей. Просто понравился и все. На улице Никитин стал с ней раскланиваться. Никитина тогда определили мастером на строительство домов в седьмом квартале. Он искал случая, чтоб побывать в тресте, повидать ее. Всюду в Кедринске была грязь. Все люди в робах, в сапогах. Она же, в туфельках, в пуловере, в белоснежной рубашке мужского покроя, светловолосая, чистенькая и всегда свежая, показалась ему цветком среди трестовских женщин. Он узнал, кто ее муж, но о нем старался не думать. Никитин был влюблен.

Прорабы, мастера проводили после работы занятия с рабочими. Никитин взялся подготовить из разнорабочих бригаду арматурщиков. Время выбрал — с пяти до семи. Ровно в пять он был в тресте. Покуда рабочие собирались, Никитин прохаживался возле планового отдела. Там он впервые заговорил с Филковской. Улыбаясь и с искренним участием в голосе, в глазах, она спросила, кого он ждет. Он рассказал. Она пообещала принести из дому справочник по арматурным работам, который имеется у мужа. И назавтра принесла — обыкновенный справочник, какой был и у Никитина. Но Никитин очень благодарил. И знакомство завязалось.

Когда Никитин и прораб Волков, под началом которого он начал работать, сдали дома госкомиссии, Волкова командировали в Глушино строить дом культуры и больницу, Никитина — временно в колхоз. И здесь они наконец стали встречаться в укромных местах. Она не говорила ни да ни нет. Что творилось с ним! Он знал: Филковская нравится Иглину. Никитину казалось, все холостые мужики в Кедринске в нее влюблены. Во время первой встречи в ельнике Никитин заявил, что они поженятся. А она сразу же вошла в роль многоопытной дамы, стала называть его мальчиком.

— Мальчик ты мой, ты еще глупенький, ты еще в жизни ничего не понимаешь! Ведь я у тебя первая?

— Да, — врал он.

И она тихо смеялась.

— Ты сейчас успокойся, минет время, и мы все решим… Нам надо подождать.

— Я убью тебя, если только…

— Помолчи, — закрывала она его рот ладошкой.

Он очень ей нравился. Но любовник — это одно, а муж — совсем другое.

Никитин водил компанию с Иглиным, Белкиным, с прорабами Ереминым и Мазиным. Все они хорошие работники, но она еще от мужа слышала, что каждый из этих прорабов выше старшего прораба, начальника участка не потянет. С ними можно весело провести время. Но они — забубенные головы. По отношению к начальству ведут себя так, будто начальство есть нечто обязательное, но вовсе не необходимое. В самом тресте могут, взяв стакан в каком-нибудь отделе, распить бутылку. И разойдутся по объектам. Думая о Никитине, Ольга Петровна не представляла его за столом с управляющими, с представителями главка, министерства. И ей становилось жалко его, а сама себе она казалась светской и солидной дамой.

— Мы завтра же объявим всем, что поженимся, — заявил он ей во время второй встречи в ельнике.

Было это ночью. С востока нагнало дымного воздуха. Луна освещала лицо Никитина. В голосе его было столько решительности, что Ольга Петровна испугалась.

— Я отравлюсь, слышишь, Дмитрий, — она села, освобождаясь от его рук. — Ты меня хочешь в какую-то яму загнать. Я должна все обдумать. Я пожилая женщина, пойми меня! Я губить не хочу тебя! — почти кричала она, представив, что он объявит в столовой об их женитьбе. — Пусти меня, пусти! — И она заплакала.

Никитин успокоил ее. Поклялся, что будет ждать, когда она сама все обдумает и решит.

Они лежали на сене. Она сообщила о сдаче-приемке цеха спекания, что приняли цех июнем месяцем и что сегодня в четыре часа подпишут акт.

— Ты уедешь с Мамонтовым и Софьей?

— Конечно, Никитушка. Надо. Вернемся, я все расскажу тебе. И вот что, Никитушка: в комнату ко мне больше нельзя ночью. Понимаешь?

Он не понимал.

— Не нужно, миленький. Я ночью сюда приду. А ты на дороге подождешь. Хорошо?

Он согласен был на все.

— Если голова не будет болеть. Что с моей головой стало, просто не знаю, — шептала она. — Да и этот Егорыч вечно и постоянно следит за мной. Так бы и стукнула его чем-нибудь тяжелым. — Она засмеялась, представив, как трахнула бы старика. — Ну, пора, милый. Сейчас Кесарь трезвонить к обеду будет.

Она быстренько оделась, прибрала волосы. На руках Никитин вынес ее из ельника. Ольга Петровна, зная, что он долго не будет отпускать ее, выскользнула. Помахала ему рукой. О том, что пришли в дом Белкин и Иглин, она не сказала. Никитину хотелось пообедать в доме отдыха. Но сегодня он еще не был в Покшееве и Вязевке. «Где-нибудь поем», — решил он, отвязал Зайца, вскочил на него. Еще слыша запах ее волос и тела, направил Зайца к просеке.

12

Прежде о начале обеда Кесарь возвещал, потряхивая в руке старинный колокол размером с литровую банку. Потом кто-то прикрепил колокол к каланче. К языку его привязал рыболовную жилку, протянул ее в кухню. Ровно в половине второго мелодичный звон разносился по округе. По воде звук разносится далеко, и в Вязевке старухи, хотя и знали, где это звонят, крестились.

Иглин и Белкин не вышли к обеду, они крепко спали. Строители на этот раз пообедали молча и быстро. Узнавший новость Челистов глотал, почти не прожевывая. И все бросал огненные взгляды на Мамонтова и Софью Петровну. Прикидывал, какая прогрессивка будет за три квартала. Помесячно тоже будет прогрессивка. А за досрочную сдачу цеха должны быть премиальные. Но ежели плановики в тресте оформят сдачу цеха поэтапно — поквартально, то и квартальные премии должны быть! Это же куча денег! У Челистова голова шла кругом. Покончив с обедом раньше всех, он залез в машину и сидел там. Думал.

Все трестовские уехали. Остался один Бякин. Мамонтов помог забраться в машину Софье Петровне и Филковской. Они бы могли потесниться чуть, и Бякин сел бы. Но Степан Антонович захлопнул дверцу и сказал:

— Ты, Бякин, оставайся здесь, а то гаишники задержат, опоздаем к подписанию. За старшего здесь будешь. Вечером вернемся, уедешь домой. А пока отдохни. Ты устал.

Бякин кивал. Нечто похожее на улыбку застыло на его лице. Но серые глазки помутнели и были прищурены. Через стекло дверцы он видел голые колени, нежную щеку и желтоватые волосы Филковской. Он возненавидел ее в ту минуту. Такого унижения он не ждал. У Бякина похолодела спина, мускулы напряглись и застыли, Мамонтов уселся рядом с шофером.

— Поехали, Коля, — спокойно произнес он.

И машина уползла к дороге. Минуты три-четыре Бякин стоял неподвижно. Прошел на открытую верандочку. Вдруг так трахнул кулаком по столу, что проломил его. Боль в руке, кровь в ссадине вернули его к действительности.

— Скворцова! — заорал он. — Паня Скворцова! — Но Пани не было в доме.

Прибежала из бельевой Матрена.

— Где аптечка у вас?! — загремел Бякин.

Матрена не сразу поняла его.

— Где бинт у вас? Есть у вас аптечка?

— А вот, желанный, вот у нас в ящичке все, — сообразила Матрена, увидев царапины на руке начальника.

Ящик с аптечкой висел на стене рядом с бельевой. Матрена быстро и ловко смазала ссадину йодом, перевязала руку Бякина.

На кухне шла послеобеденная уборка. Бякин проверил, когда сотрудники дома отдыха были на медосмотре. Оказалось, что накануне, и он остался доволен. В котельной он застал Егорыча, шуровавшего кочергой в маленькой топке допотопного котла.

— Это же зачем в такую жару топить? — спросил Бякин.

— По велению Мамонтова. Вашей Филковской озера мало, — с готовностью произнес Егорыч, уловив в голосе заместителя Мамонтова неудовольствие. — В озере париться можно, а ей, видите ли, волосы промывать требуется под душем.

— Что за разгильдяйство, — проговорил Бякин. — Зачем же переводить дрова и уголь? Не понимаю. Степан Антонович сам тебе велел?

— Самолично. Перед обедом созвал меня с каланчи и приказал.

— Прекрати это дело. Об экономии, понимаешь, пишут, говорят, а здесь — пожалуйста! Подогрел немного, и довольно. Тебя когда инструктировали по технике безопасности?

Егорыч не понял и молчал.

— Завтра к одиннадцати дня явись в трест. В отдел главного механика. Вот записочка к главмеху. Пусть проинструктируют. Непременно. А кто за водонапорной башней наблюдает? — спросил он, отлично зная, что за башней следит отдел главного механика треста.

— Ваши люди. Одноглазый такой наезжает сюда. Вот как песок с водой пошел, он приезжал сюда. Наладил эти самые фильтры. Дак не топить боле?

— Не надо.

Егорыч с удовольствием закрыл топку. Подмел возле нее.

— А где эти отдыхающие, сегодняшние? — спросил Бякин.

— Должно, спять. Сказали, заблудились, в болотах были. Четверо суток блудили.

— Пьяные они?

— Не приметил такого. Только уставши очень.

За котельной лежали жерди, приготовленные Егорычем. Он принялся их обрезать по размеру, заострять концы. Бякин спросил, для чего жерди.

— Грядки обнести. Ягода поспеет скоро. Ваши бабы с ребятишками нагрянут… Чтоб не потоптали.

Бякин взял ножовку, подержал. Постоял среди двора. Поднявшись на второй этаж, толкнулся в дверь Мамонтова. Она была заперта. Верандная дверь тоже была заперта. Он постоял, облокотившись на перила веранды, глядя на лес и во двор. Было тихо, ни души. Егорыч стучал топориком за домом. Бякин достал из кармана связку ключей. Один из них подошел к замку балконной двери комнаты Мамонтова. Бякин скрылся в комнате. Через минуту он выскользнул из нее, поспешно запер. Постоял, навалившись на перила. И отправился к озеру. Разговор с людьми чуть смягчил его негодование. Окончательно успокоиться он не мог. «Бездельницу, гадину эту красивенькую повез, а мне места не оказалось, — думал он. — А Челистов, хитрец, недообедал, в машину забрался. Надо бы и мне так… Красивенькая сучка поехала… Что ей там делать? А он повез… Самсона я предал. Нет, я не предал. Я рассказал правду. Да. Я правду поведал. Все, как было… Красивенькая сучка… На Самсонове он может обломать зубы. Что он может сделать? Напишет его жене? Он может как-то сообщить всем в тресте об этой чернявой Катьке, а начнется битва за квартиры — тут-то все всплывет. Очередь на квартиры большая, а она без очереди хочет получить! Так-так… Но кто об этом знал. Я знал. Я, Бякин. Самсон меня сожрет. Он простой, но умен. Он отомстит мне. Скверно, гадко…»

На берегу загорали, играли в карты торговские женщины. Санврач Мордасова лежала в стороне от них под кустом и читала книгу. Бякин обозвал про себя картежниц кобылами, полную Мордасову коровой. Разделся и залез в воду. Он был зол на весь свет. Как и чем насолить бы Филковской, чтоб она завизжала от страха или негодования? Каталась бы на полу и билась бы лбом об него, не зная, как выкрутиться. Муж уехал от нее, а она весела и вечно хихикает. Сплетней какой-нибудь ее не взять, в тресте все знают: едва муж уехал, она вызвала в Кедринск мать. И при всей своей живости и красоте не блудит. Может, тайно? Узнали бы. Уж об этом бы узнали. Он плавал в теплой воде и страдал. Всю жизнь его обижали, а он никогда не мог отомстить обидчику.

Несчастным, каким-то изгоем он стал чувствовать себя с поступления в институт. Учеба ему не давалась. О чем толковали лекторы, преподаватели, он не понимал. Но посещал все лекции, все практические занятия. На первом курсе он проучился два года, на третьем — тоже два года. Из учебных комнат не вылезал. Особенно часто и подолгу сидел Бякин в учебной комнате рядом с деканатом. Декан и замдекана видели, что студент Бякин допоздна сидит за столом в этой учебке, обложившись книгами, лекциями. Какой-нибудь график напряжений в балке или в стержне, который другие строили моментально, не задумываясь, Бякин принимался строить раз десять. Раскрашивал его. И в конце концов оказывалось, что построен график неверно. А к товарищам он обращался не с открытым вопросом — мол, как вот это сделать, я что-то не понимаю, а говорил: «Ну, Николаев, а у тебя максимальное напряжение где получается?» Николаев начинал толковать, а Бякин, чтоб выудить истину и понять, начинал возражать и спорить. И в конце концов этот Николаев посылал его к черту. Либо пожимал плечами и молча уходил. Самолюбивый Бякин сводил брови, принимался опять рисовать график. А студенты посмеивались над ним, сторонились его. Искренности, казалось, в нем нет ни на грош. В глазах деканата он прослыл студентом усидчивым, дисциплинированным. И когда приносил справку о болезни, просил очередной академический отпуск, ему его предоставляли. А если в общежитии случалось какое-нибудь чепе, Бякин тайком доносил в деканат. Дипломный проект он писал два года. Наконец защитил, его направили в Кедринск.

Здесь дела его пошли не лучше. На производстве он растерялся. Его сразу назначили мастером к прорабу Волкову. Входить в хозяйственную жизнь стройки трудно всем. Вооруженный дипломом, который так трудно дался ему, все такой же самолюбивый, Бякин не мог сразу схватить все мелочи хозяйства. Он растерялся и начал деятельность с придирок к бригадирам, к самому прорабу. То не так, это не так. Когда надо было принять быстрое решение, он начинал рассуждать с умным видом и критиковать — занимал позицию вроде бы начальника. И прораб Волков спровадил его со своего участка уже через три месяца. И так началось. Наконец он угодил к прорабу Иглину, тот через месяц выгнал Бякина из прорабской и однажды чуть было не побил его. Мамонтов взял Бякина в свой отдел. Здесь Бякин прижился. Познал суть бумажной переписки. Получив от Мамонтова точные инструкции, научился выступать с докладами на планерках и различных совещаниях.

В самом тресте, в управлениях производственные отделы потихоньку враждуют между собой. Производственники считают плановиков бездельниками. Те платят им той же монетой. Потому женщин не назначают начальниками отделов: они примешивают к деловым вопросам личные отношения и из пустяка могут раздуть грандиозный скандал, до корней которого трудно докопаться. Мужчины же, хотя и высказываются довольно определенно в своем отделе, на личности не переходят.

— Эту бумагу отнесите бездельникам, — скажет Мамонтов кому-нибудь из своих сотрудников.

Тот знает — плановикам надо отнести.

— Этот график спустить футболистам, — скажет начальник планового отдела Зверев Филковской. — Да пусть распишутся в получении. Я их знаю…

Подобными замечаниями вражда у мужчин и ограничивается.

Бякин же считал плановиков бездельниками, а Филковскую — вопиющей бездельницей. Но как прорабам он все никак не мог отомстить за обиды, так же не мог придумать, чем досадить теперь Ольге Петровне. Втайне он был зол и на Мамонтова. Но о нем старался не думать. Мамонтов вытянул его в люди, поставил на ноги, но Мамонтов мог же в любой момент столкнуть его обратно, на линию. А от одной мысли, что подобное может случиться, Бякина корчило.

13

В пятом часу проснулся прораб Иглин в пятнадцатом номере. Он разбудил Белкина, умылся, причесал короткие курчавые волосы, разглядывая в зеркало свою длинную мускулистую шею, маленькую бородку и гордо посаженную голову. Ему было тридцать лет, он нравился женщинам и был холост.

В то время расширяли цементный завод, реконструировали шиферный. Иглин вел эти работы.

Он попытался отсюда позвонить в свою конторку. Но вначале вязевская телефонистка сказала, что самойловская линия занята. Потом оказалось — кедринская линия занята. И телефонистка подсказала, что проще дозвониться в трест через Новогорск. Только заказать разговор надо было раньше.

— А через Нью-Йорк нельзя, чтобы поскорей? — сказал Иглин и повесил трубку. Обошел дом по веранде, включил и выключил в холле телевизор и спустился вниз.

Егорыч и Кесарь сидели на лавочке у крыльца. Кесарь держал в руках раскрытый журнал «Наука и жизнь», и старики беседовали на странную тему.

— Какой он там царь зверей, — говорил Кесарь, имея в виду льва, фотография которого была на страничке журнала. — Царь! Да привези его в наши леса, он тут осенью загнется от холода и сырости. А медведя нашего пусти в их саванны, найдет воду там. И обживется. Лишь бы вода ему была, и обживется. Он бы дал там жару этим антилопам и газелям разным. А царь зверей? Он бы и с голоду здесь подох. Мишка — то кореньев каких, то ягоды полопает. То овса украдет. И гляди, Егорыч, ведь черт знает что он жрет, а к зиме жиру нагуляет. И спит всю зиму спокойно.

— Это верно, правда, — кивал Егорыч. — Так же, гляди, и человек. Ежели мужика нашего послать туда на житье, главное, чтоб вода была. И обживется. Землянку выроет поглубже у воды. И живи. А привези сюда к нам негра — зимой окочурится. Там, вишь, — кивнул Егорыч на другую картинку, — он съел банан и пляшет голяком…

— Дилектор, как бы нам поесть? — прервал беседу Иглин.

Кесарь строго посмотрел на него и зычно крикнул:

— Девки, покормите молодцов!

Маша подала обед на столик на нижней верандочке.

С помятой со сна физиономией унылый Белкин ворчал:

— Сволочь ты, Игла. Говорил же: пойдем напрямик через лес. Нет, затянул в Самойлово.

— Не скули. Тебе плохо разве было? И бабам. А Катюша-то Дуськина? Где она только цыганские песни петь научилась! Хороша… Мужик ее, думаю, дурак, что уехал от нее. Такой женщине кое-что можно простить. Я бы простил, Белка.

— Ты сейчас так говоришь. А вот женись, тогда посмотрим.

— Нет, ей бы простил. Горячая девка. Такой все можно простить.

Белкин засмеялся.

— Погоди, вот если выгорит с Филковской…

— Что значит твое «если»? — перебил его Иглин. — Никакого «если» быть не может.

Белкин положил вилку. Лицо его приняло озабоченное выражение.

— Слушай, Витька, я не хотел тебе говорить. Вмешиваться в такие дела не хочется. Но советую: оставь ее. Ольга не для тебя… Нет, не для тебя. И Нинка так говорит. Она, брат, у меня умница.

Иглин усмехнулся.

— Почему же это? Для кого же она, а?

— Я два года женат, Витя. Кое-что понимаю. Ничего у вас не выйдет.

— Ну-ну? — Красивое лицо Иглина нахмурилось.

— Я сказал, что думаю.

— А я делаю то, что хочу. — И Иглин шлепнул ладонью по столу. — Она мне нравится. С ней мне хорошо. Для женитьбы я, видимо, созрел. Я хочу, чтоб именно она родила мне пару пацанов. И со мной ей будет хорошо. Сдам объекты, уедем в Ачинск. Ты не раздумал?

— Нет, не раздумал.

— Федоровский прислал письмо. Пишет, такой же завод строят. Только раза в два побольше. Опять зовет. Уедем. Нина как?

— Хоть сейчас готова. Она славная. Мебель, говорит, завтра же продам… Слушай, а если Ольга не поедет? — сказал Белкин.

— Опять «если». Что за бабья манера! Если, если! Поедет. Дилектор, в магазине у вас тут рубашки мужские имеются?

— Продают, — откликнулся Егорыч. — Магазин до семи торгует.

— Купим рубашек, маек. А то я ничего не взял. — Иглин засмеялся.

— Где же мы чемодан оставили? — произнес Белкин. — У Катюши?

— Черт с ним. Нинке скажешь — на озере украли… Да, брат, — Иглин откинулся на спинку плетеного кресла. — Тебе что Федоровский в письме предлагал?

— Управление. Только, говорит, управления нет еще, надо создавать его.

— И мне тоже… Придется и за главного и за начальника побыть. Сколотим! Новая полоса жизни начинается, Белка, хорошо? Там сколько наших? Федоровский, Морозов, Борисов, Мурадов, Илья Вейнштейн, Снегирев Колька. Нозричева из второго СУ туда уехала?

— Туда.

— И мы уже с женами приедем… Хватит здесь. Надоело. Дилектор, — крикнул он, — а где все наши, трестовские?

— В Кедринск все уехавши. Один Бякин остался. На озере он.

Иглин вопросительно посмотрел на товарища.

— Фю, — присвистнул он, — должно быть, что-то случилось. Это уж точно. Надо Бяку найти.

Они сходили в Вязовку, купили чемоданчик, рубашки, трусы, майки. Солнце садилось, когда шли обратно. Мордасова плавала. Торговские женщины ушли с пляжа. Бякии лежал на песочке. Прорабы поплавали, присели рядом с заместителем начальника производственного отдела.

— Куда все наши укатили, Гоша? — спросил Иглин.

— Будто не знаете. Цех спекания сдают.

Иглин свистнул.

— А ты чего остался?

— Мне там делать нечего. Всю ночь с комиссией лазал. Надо и передохнуть.

Он оделся, прорабы тоже оделись.

14

Мамонтов, Филковская и Челистов вернулись в начале десятого. Софье Петровне управляющий велел переоформить всю документацию по сданному цеху за полугодие. Она собрала сотрудниц. Вся бухгалтерия осталась работать на ночь. Бякин не уехал, потому что шофера Мамонтов оставил ночевать в доме отдыха, чтоб завтра пораньше отправиться в Кедринск. Мамонтов, Ольга Петровна, Челистов и Бякин ужинали за отдельным столиком. С венгерским вином. После ужина Мамонтов и Ольга Петровна прогуливались в сумерках по просеке. Сворачивали на дорогу, шли по ней и возвращались.

— У строителей бывают такие моменты, Ольга Петровна, — говорил Мамонтов, беря ее за руку, — когда кажется: все, план рухнул, выполнения нет и не будет. Все унылые, начальство зубы точит на трест. И вдруг, вдруг, понимаете, что-то произойдет. Вот года четыре назад мы в прорыве оказались: годовой план не могли набрать. Нет объемов, и все тут! Сидим, помнится, в кабинете управляющего и молча горюем. И вдруг из Новогорска звонок: директор целлюлозного комбината предлагает нам взять на выполнение полтора миллиона рублей! Представляете? И в личной жизни человека подобные неожиданности случаются. Да… Особенно у одиноких людей. Вдруг останется человек один. Я имею в виду семейного человека. Дети его выросли, где-то живут своими семьями. Взять меня… Жена умерла. Одиночество. Тоска. Жизнь не в жизнь порой, спасает только работа. И вдруг… вдруг нечто случится, и жизнь, знаете, как говорят, озаряется…

Степан Антонович был взволнован. Они остановились на дороге. Он взял ее за руки. Черт лица Мамонтова она не различала.

— Почему вы меня всегда сторонитесь? — спросил он.

Она засмеялась.

— Как сторонюсь, Степан Антонович?

— Вы любите кого-нибудь? — Он сильно сжал ее ладошки.

— Нет. — И засмеялась, хотя ей вдруг стало чего-то боязно.

Не отпуская ее рук, он поцеловал ее в голову и в лоб. Она молчала.

— Скажите, Ольга Петровна, — тихо заговорил он, — вы могли бы стать моей женой? Я не противен вам? Не отвечайте… Хорошо… Сейчас не отвечайте, не надо. Не нужно, ничего не нужно, — говорил он уже слабым голосом, торопливо, и ей показалось, что в глазах его сейчас должны быть слезы. Она зажмурилась и молчала. — Только знайте, Ольга Петровна, я вас давно люблю. Я ваш друг. Я люблю вас. Не надо отвечать. Молчите… Погуляем, я успокоюсь, и пойдем в дом. — И он замолчал, и они пошли рядышком.

У поворота к «Домику лесника» горела на столбе лампочка. Над лесом висела луна, большая и багровая. Ольга Петровна взглянула в лицо Мамонтова. Оно было такое скорбное и печальное, будто у Степана Антоновича что-то болело внутри и он едва сдерживался, чтоб не охать от боли. И ей вдруг захотелось пожалеть этого большого пожилого человека. И если б Мамонтов был меньше ростом или в этот момент присел бы на лавочку, Ольга Петровна погладила бы его по голове. Сказала бы что-то ласковое. Он тоже посмотрел на нее. Глаза его неестественно блестели. Он попытался улыбнуться. А она прочла на его лице такую беспомощность и печаль, что начала тереть виски. Ей хотелось убежать в комнату, упасть на кровать и думать, думать. Но Степан Антонович мог решить, что она от него убежала. И они прошли по дороге дальше.

15

В холле женщины смотрели телевизор. Бякин сидел, развалившись в кресле на веранде, и курил. В доме имелись гитара, балалайка и баян. Так как кладовщица и заведующая жили в деревне, то инструменты оставались на попечении Егорыча. Хранились в кладовочке рядом с его комнатой. Иглин взял гитару, настроил ее. Он, Челистов и Белкин стояли на веранде, прислонившись к перилам.

За ужином Бякин поскандалил: призвал Кесаря, заявил ему, что блинки с мясом попались ему пересоленные, а чай холодный. И хотя в доме отдыха было самообслуживание, Бякин дождался, когда Раиса подала ему свежую порцию. Он сидел за столом с шофером Колей. Иглин видел эту сцену, слышал, как Бякин грубо отчитал и Раису. А когда поел, вилку не положил, а бросил и шумно встал из-за стола. Иглин не хотел в этот вечер придираться к Бякину, третировать его, что частенько делал, оказавшись с ним в компании. Иглин знал, где прогуливается Ольга Петровна с Мамонтовым, ждал ее. Выходка Бякина за ужином разозлила его. Белкин и Челистов смотрели на луну и на озеро. Иглин запел под гитару, поглядывая на Бякина:

Кем бы это стать,

Чтобы меньше врать?

Чтобы день прошедший

К черту не пинать?

Чтоб кресты не ставить

В памяти на нем

И грядущий славить

Каждый новым днем!

— Как песенка, Гоша? — обратился к Бякину Иглин. — В клубе нашем самодеятельность сочинила. Нравится тебе? — В голосе прораба сквозили насмешливые нотки.

Бякин сразу уловил их. И ничего не ответил, сделал вид, что прислушивается к чему-то.

— Чего ж это, Мамонтов не взял тебя в Кедринск сегодня? — Иглин даже не подозревал, какой удар он нанес своему врагу.

— Мне тоже отдохнуть требуется, — проговорил Бякин. — Я сам не поехал.

— Ясно… Слушай, Гоша, в России есть город Холуй, — сказал он. — Ты не оттуда родом?

— Нет, не оттуда. И в России нет такого города.

— Ан есть, Гоша. Кажется, во Владимирской губернии. Я думал, ты оттудова.

Он хотел продолжать разговор в том же духе, но на просеке появились Мамонтов и Филковская. Мамонтов сел ужинать, Ольга Петровна прошла сразу в комнату. Ужинать не стала. Мордасова стучалась к ней. Ольга Петровна долго не откликалась.

— Да господи, отстаньте вы все от меня, — наконец отозвалась она на стук. — У меня голова болит, дайте поспать спокойно!

— У нее голова болит, — доложила Мордасова мужчинам. — Пожалуйста, не беспокойте ее сегодня.

16

А Ольга Петровна лежала, уткнувшись лицом в подушку и накрывшись одеялом с головой. Перед ней то возникало искаженное лицо бывшего мужа в тот момент, когда он бил ее по щекам. И она теперь вздрагивала от каждого его удара, будто он сейчас бил ее. Она трясла головой и ворочалась. То видела лицо Никитина. Его твердые жадные губы, красивые глаза. А то появлялась гордо посаженная голова Иглина. Ольга Петровна отрывала лицо от подушки, опять переворачивалась с боку на бок. И тут же видела скорбное лицо Степана Антоновича. «Я не противен вам?» — говорил он, и рука его утирала слезы.

— Господи, господи! — она садилась и сидела некоторое время, не зная, что ей делать. Может, она с ума сходит? Что с ней? Она не узнавала себя. Никогда подобное с ней не творилось, в голове стоял шум. Кто-то в окно заглянул? Нет, никого там нет. Луна освещала другую сторону «Домика лесника», и в комнате было темно. Она хотела включить свет. Но не включила. Не надо, пусть темно будет. Она боялась почему-то увидеть себя в зеркале. Может, она сходит с ума. Нет, не может этого быть. «Я здорова, — шептала она, бегая по комнате, — я совсем здорова. Я знаю, зачем Иглин пришел сюда. Знаю… Я дура, господи, какая я дура».

— Мамочка моя! — воскликнула вдруг, вспомнив, что Никитин ждет ее.

Она пошарила на столе спички, чиркнула, осветила часики. Было без четверти час. К нему. К кому-то надо. К нему. Он глупый мальчик, молодой и глупый мальчик. Она схватила плащик, покрылась им с головой, вышла на балкон. Прокралась вдоль стены. Эти лампочки на столбах! На каланче Егорыча не было. На нижней веранде лежал Пиратка. Он узнал ее и только подергал обрубком хвоста. «Никитушка, милый, ты простишь меня, глупую бабу, простишь. Я все тебе расскажу», — шептала она. Она побежала не по просеке, а рядом с ней, огибая толстые сосны. На повороте машинально оглянулась на дом. Ей показалось, будто кто-то стоит на веранде. Кто это? Нет, там никого нет. Померещилось. Но ей сделалось страшно. Очень страшно. Она бежала и бежала, и ей показалось уже, что она не в ту сторону бежит. Но тут услышала храп жеребца. Заяц учуял ее и захрипел.

— Никитушка! — закричала она в отчаянии.

Сильные руки подхватили Ольгу Петровну, она увидела лицо Никитина и разревелась.

— Не знаю, что со мной, Никитушка, милый мой, хороший и добрый, — задыхалась она, целуя его.

Через час Ольга Петровна успокоилась, но не рассказала, что случилось с ней. О предложении Мамонтова и не упомянула. Отдаваясь его ласкам, только шептала что-то невнятно. Никитин слышал, как дважды настороженно храпел Заяц, привязанный к елке, топтался, ломая ветки кустов. Наконец жеребец призывно заржал. Никитин бросился к нему. Заяц стоял, высоко задрав голову, натянув повод, задом к ельнику, головой к дороге. Кто мог быть здесь? Волк пробежал, лось?

— Ну, ну, успокойся, — говорил Никитин, развязывая затянувшийся узел и прислушиваясь. — Кто напугал тебя?

Навострив уши, Заяц смотрел в сторону дороги. Потряс головой, шумно вздохнул и опустил голову. Никитин вернулся в ельник. Покрывшись плащом, Ольга Петровна ждала его.

— Кто там? — тревожно спросила она.

— Никого. Кто может быть? Просто он не любит стоять привязанным ночью в лесу.

Луна стояла высоко. Бледное лицо Ольги Петровны казалось исхудавшим. Руки были холодны, а глаза с испугом следили за Никитиным.

— Слушай, Ольга, я брошу здесь все, подам заявление. И через две недели уедем к моим родителям в Курск. Давай сделаем так? Месяц поживем и уедем в Ачинск. Туда наши ребята едут. Слышишь? Иглин едет, Белкин, Борисов Васька. Иглин говорил…

Но она не дослушала его.

— В какую сторону идти? — сухо произнесла она. — Вынеси меня, Митя.

Он вынес ее из ельника. Проводил до просеки. Проследив, как она взбежала на нижнюю верандочку, тенью скользнула по верхней веранде, Никитин покурил, поглаживая морду Зайца. Забрался на него и проехал во двор дома отдыха. Снял с жеребца уздечку, седло, задал ему овса и направился в свою комнату.

17

Приезд Никитина видел через окно Егорыч. Старик не спал. Вечером передали по радио, что в районе деревень Монастырское и Колтуши загорелся лес. Это всего лишь километрах в пятидесяти от Вязевки. Но гарью не пахло, и нечто другое беспокоило вечно настороженного старика. В начале двенадцатого, когда беременные женщины, торговские, посмотрев фильм, отправились по своим комнатам на ночь, он, проходя по веранде мимо комнаты Мамонтова, вдруг замер в изумлении. Шторы неплотно были сдвинуты, и старик увидел, что огромный Степан Антонович стоит посреди комнаты. Переваливаясь с ноги на ногу, поочередно то левой, то правой лихо выбивает чечетку. При этом Степан Антонович плавно разводил руками перед собой, блаженно улыбался. «Хватил, должно, хмельного», — подумал старик. Едва свернул за угол дома, любопытство заставило вернуться обратно. Мамонтов все отбивал чечетку, так же блаженно улыбался. Но теперь еще вроде бы и кланялся кому-то, резко откидывая голову назад, и опять кланялся.

Егорыч забрался на каланчу. Здесь он успокаивался и мог размышлять спокойно. Через некоторое время старик увидел Мамонтова. Степан Антонович стал прогуливаться по просеке. Егорыч спустился на веранду, возле комнаты Мамонтова машинально глянул в окно. Шторы были плотно задернуты, в комнате горела только настольная лампа под зеленым абажуром, стоявшая в углу на тумбочке. Но по шторе вроде бы двигалась чья-то тень. Между шторой и стеной была узкая щель. Егорыч приник к ней, успел заметить, что кто-то задвинул ящик письменного стола и быстро выскочил из комнаты. В слабом зеленоватом свете старик не успел рассмотреть, кто именно это был. Он обежал дом, но в столовой, в коридоре никого не увидел. Мамонтов прогуливался. Радиоприемник в холле затрещал, диктор сообщил, что все жители деревни Монастырское вышли на борьбу с огнем. Из Глушина на вертолетах прибыл туда десант. Егорыч снова поспешил на каланчу. Потом Мамонтов вернулся в дом, и Егорыч слышал, как хлопнула дверь комнаты Степана Антоновича. Было тихо, и Егорыч спустился к себе отдохнуть. Пиратку он оставил в коридоре, зная, что, если кто появится, трусливый Пиратка непременно подаст голос.

18

Утром Ольга Петровна проснулась со свежей головой. Солнце освещало комнату. Она открыла балконную дверь. На веранде шумели воробьи, где-то близко пинькали синички. Она засмеялась, забралась в постель и хотела еще подремать. Но вдруг откинула одеяло и села. Встречу с Никитиным она хорошо помнила — как бежала к нему по лесу и то, как было ей страшно. Но что случилось с ней вчера здесь, в комнате, она заспала, не могла припомнить. Ей было страшно, но что напугало ее? Она силилась вспомнить и не могла. Приходил к ней кто-то? Боже мой — кто? Иглин? Степан Антонович? Или ей снилось, что было страшно и кто-то приходил? Беспокойство опять овладело Ольгой Петровной. Она приняла душ. На часах было семь. В коридоре, в столовой еще никого. Снизу доносились голоса Кесаря и его помощниц. Стоя перед зеркалом, Ольга Петровна сделала ладонями легкий массаж лица. Посмотрела на себя в профиль. Она хороша. Особенно сегодня. Да, хороша, успокаивала она себя, но беспокойство ее не оставляло. Обычно пышные красивые волосы она носила распущенными, но в это утро собрала их узлом на затылке и закрепила приколками. И к завтраку пожаловала в белом костюме и в туфельках.

Иглин и Белкин сидели за отдельным столиком, Бякин и шофер Коля тоже вдвоем. По соседству с ними — Мамонтов, Мордасова и Секир Челистов.

— Привет прорабам! — сказала Ольга Петровна. — Здравствуй, Коленька!

Мамонтов поднялся, отодвинул стул для Ольги Петровны. Она чувствовала, что все смотрят на нее. Что же вчера случилось?

— Доброе утро! — сказала она, улыбнувшись сразу всем за столиком, и присела на предложенный Мамонтовым стул.

— Что хотите поесть? — спросил Мамонтов.

— Ах, я и забыла! — она засмеялась и побежала к раздаточному окну.

Есть ей не хотелось. Она взяла яйцо и крикнула вниз:

— Кесарь Иванович, подайте мне, пожалуйста, чайку. Покрепче!

Когда вернулась к столу и села, ей казалось, что все как-то особенно поглядывают на нее. Господи, что же вчера случилось? Мордасова в упор смотрела на нее, Степан Антонович чаще, чем обычно, поглядывал. И хотя лицо Мамонтова было, как всегда, спокойно, в глазах его она прочла нечто вроде удивления. За столом молчали.

— Секирушка, как с халтурой у тебя? — машинально произнесла Ольга Петровна.

Вопрос ее мог бы прозвучать шуткой, потому что, когда заговаривали с Челистовым о деньгах, — шутили, ибо все знали о его жадности.

— А туристов повезешь осенью куда-нибудь? — тут же спросила Ольга Петровна.

Челистов оживился. Рассказал, что он побывал в Вязевке, в Коськове, в Вотейкине, нигде не увидел стендов, плакатов.

— Понимаете, создается впечатление, будто колхозное правление не желает доводить до сведения населения, что происходит в их бригадах! Даже противопожарных плакатов нет! Я хорошо рисую. Поговорил с председателем. Говорю ему, много я с него не возьму, но плакаты нарисую, оформлю, мол, стенды. А он: сейчас, говорит, некогда — сенокос! При случае я в районе поговорю об этом. А за границу поедем, Ольга Петровна. В августе.

Никитин в этот день проспал утро. Позавтракал на нижней веранде. Мамонтов заметил его, когда жеребец рысью вынес Никитина со двора. Степан Антонович нахмурился.

— Вот, пожалуйста, — сказал он, — застой в работе сваливает на нехватку людей, материалов, а сам только в начале десятого на объекты поехал. Придется плотнее заняться деревенскими делами. — Он встал. — Вы едете сейчас. Ольга Петровна, с нами в трест?

— Я? — произнесла Филковская. И тоже встала.

— Я думаю, вам надо ехать, Ольга Петровна, — тихо и доверительным тоном говорил Мамонтов. — Вам нельзя замыкаться в плановом отделе. Вы должны видеть, слышать, что происходит. Да. Я, например, из своего отдела поочередно вытаскиваю людей на планерку, на совещания. Сегодня в тресте будем составлять акты о недоделках по сданному цеху, устанавливать сроки их устранения. И вы, Ольга Петровна, должны присутствовать. Я поговорю со Зверевым. С главным и управляющим. Вы понимаете меня?

Ольга Петровна кивнула.

— Коля, Бякин, готовы? — крикнул Мамонтов. — Через пять минут едем.

И в это время вбежал в столовую куцый Пиратка, следом за ним появился Егорыч. На лице его была растерянность. Он остановился, развел руками и сказал:

— Граждане отдыхающие, никто из вас не брал в котельной ножовку?

Торговские беременные женщины засмеялись.

— Что такое, Егорыч? — сказал Мамонтов. — Какую ножовку?

Старик пояснил, что вчера обрезал жерди, ножовку положил возле двери в котельной — это он точно помнит. Сейчас хотел взять ее, а ножовки на месте нет. И нигде ее нет.

— Найдется, найдется, — успокоил его Степан Антонович, — никуда пила твоя не денется…

Когда Ольга Петровна появилась в своем отделе, сотрудники удивились ее приезду. Она стала рассказывать, какая теплая вода в Вязевском озере и как славно отдыхать в «Домике лесника».

У начальника планового отдела формально не было заместителя. Когда Зверев уезжал из треста куда-нибудь, за старшего оставлял пожилого Чефырева, хорошо знавшего строительное дело. Незадолго до обеденного перерыва Зверев заглянул в свой кабинет и сказал:

— Ольга Петровна, попрошу вас на минуточку.

Она вышла к нему в коридор.

— Такое дело, Ольга Петровна, — заговорил Зверев. — Вы, понятно, сейчас в отпуске. Я настаивать, конечно, не могу… В три часа будет совещание в кабинете управляющего. Возможно, я до конца совещания не смогу быть: мне нужно будет срочно ехать в район. Но от отдела нашего на совещании должен быть человек. Понимаете? Я бы попросил вас прийти к трем. Во время совещания будете вести краткий протокол.

— Смогу ли я? — сказала Ольга Петровна.

— Ничего страшного, Ольга Петровна. Надо привыкать, надо учиться. Покуда я буду, я подскажу, что надо записывать. Протокол не для главного или управляющего. Для нас самих. Не пугайтесь. Все просто. Договорились?

— Хорошо.

Всегда строгий и хмурый, Зверев говорил с ней почтительно. И ей это было лестно.

На совещании присутствовали представители из главка и министерства. Они изредка поглядывали на Ольгу Петровну и перешептывались. Многое из того, о чем говорили, она не понимала, голова ее слегка кружилась.

Зверев ей подсказывал:

— Запишите: к пятнадцатому августа закончить внутреннюю штукатурку цеха… И припишите, Ольга Петровна: радиаторные ниши оштукатурить к двадцатому июля. Возьмите это в скобочки…

Хотя в голове ее шумело и она не могла еще уловить важное в разговоре за столом, держалась Ольга Петровна с достоинством.

Во время перерыва Мамонтов познакомил ее с представителями главка и министерства.

— Ольга Петровна тоже в отпуске, — говорил он. — Но и ее пришлось срочно вызвать. На ее попечении находятся цех спекания и цех соды поташа. — И Мамонтов оставил ее с представителями высших инстанций.

— И вы ладите с Самсоновым? — спросил представитель министерства, улыбаясь и разглядывая красавицу.

— Вполне, — отвечала Ольга Петровна, откидывая голову назад, чуть покачивая ею, как это делает Софья Петровна. — Аркадий Михайлович деликатный человек. С ним всегда общий язык найти можно.

— Я думаю, с такой женщиной всегда можно найти общий язык, — сказал представитель главка представителю министерства. И оба они засмеялись.

Ольга же Петровна только улыбнулась.

— Я серьезно сказала.

Представитель главка спросил, где она отдыхает. И Ольга Петровна рассказала о «Домике лесника». А озеро там чудесное. Вода теплая. По утрам особенно хорошо купаться.

— После совещания поехали к нам туда? — предложила она. И даже хлопнула ладошками и рассмеялась. — Поехали, товарищи москвичи? Вечером там вода в озере — залезешь в нее, и готова всю жизнь плавать! А повар у нас столичный. Восточную кухню прекрасно знает. Я приглашаю вас.

Ей ответили, что после совещания все сразу поедут в Новогорск, в райком. Ольга Петровна сделала печальное лицо, надула губки и махнула рукой.

— Знаю, — проговорила она, — там посовещаетесь — и в ресторан. И что за охота? Господи, у нас в домике так прелестно, так прелестно! Из Новогорска прямо к нам в лес! Товарищи, вы много потеряете!

— Надо будет подумать, — сказал представитель министерства. И в это время главный инженер объявил, что перерыв кончился.

После совещания начальство уехало в Новогорск. Мамонтов, Филковская и Софья Петровна вернулись в дом отдыха. Покуда ехали, Софья Петровна молчала. Все молчали. Ольга Петровна несколько раз спрашивала:

— А где же Секир? Где Секирушка наш?

Шофер Коля ответил, что Челистов сказал, что задержится в Кедринске.

Мамонтов, Софья Петровна и Филковская поужинали молча и быстро разошлись по своим комнатам. Иглин и Белкин посмотрели фильм вместе с женщинами. Прогуливались вокруг дома по веранде.

— Кажется, она избегает тебя, Игла, а? — говорил Белкин.

Иглин не отвечал. Они опять миновали окно Филковской. Там было темно. Иглин задержался, слабо постучал по стеклу. Ответа не последовало. Он постучал сильней — молчание. Постучал еще и подергал дверь. Ольга Петровна не отвечала.

19

Ночью ветер переменился. В деревне, возле «Домика лесника» запахло гарью. Ветер был слабый, лес не шумел. И к утру дым лежал на озере, покрыл Вязевку густым синеватым туманом. Покрыл макушки деревьев и окутал дом отдыха так, что Егорыч с каланчи не видел, что творится во дворе.

Было душно. Отдыхающие сидели возле дома под кустами. Один Егорыч находился на каланче. Из глаз его текли слезы, он кашлял, но с каланчи не слезал, все смотрел в сторону Монастырского.

Все ждали сильного ветра. Трестовские сидели под черемухой. Ветки черемухи переплелись, образовали сплошной навес и не пропускали дым к земле. Иглин перебирал струны гитары. Под нос себе напевал прилипшую к нему песенку:

Кем бы это стать,

Чтобы меньше врать…

— Ах, боже мой, — произнесла Филковская и встала. — Может, на день двинем пешком в Кедринск? — спросила она, обращаясь сразу ко всем.

Ей никто не ответил. Она направилась к дороге. Иглин, продолжая напевать, последовал за ней.

— Ольга, мне поговорить надо с тобой, — сказал он, едва лес скрыл их.

— Не нужно, — произнесла она. Она не смотрела на него.

— Слушай, мне серьезно нужно поговорить.

— Я знаю. И говорю — не нужно. — Она твердо посмотрела в лицо Иглина.

— Поедем в Ачинск, Оля. Ты же…

— Оставим это. Никуда я не поеду. Я знаю, что ты хочешь еще сказать. Не нужно. — И она убежала обратно под кусты черемухи.

Прораб постоял. Размахнувшись, ударил гитарой по суку так, что сухой сук обломился, а гитара треснула, гриф отскочил. И прораб швырнул гитару в кусты.

У крыльца он увидел лошадь под седлом. На нижней ступеньке сидел Никитин, ел плов, держа тарелку на коленях.

— Иглин? — удивился Никитин. — Каким ветром?

— Мы с Белкой в доме. — Иглин присел.

— Где все? Ни души. Сам на кухне взял поесть.

— В лесу сидят. — Иглин закашлялся. — Как дела у тебя тут? — спросил он, думая о чем-то другом. Но Никитин этого не заметил.

— Плохо, — говорил он, — ужасно, Витька. Бревен, досок нет. Фундаменты забутили, а бревен нет. Плотники сами сейчас заготовляют. Четверо вчера ушли в Кедринск — какой заработок здесь! Колхозники на сенокосе… Шифер воруют… В Коськове вчера сорок листов исчезли… Хоть лошадь вот дали, а вначале пешком мотался из деревни в деревню.

— Зачем ты залез сюда? Глупо.

— Это другой вопрос. Мамонт уверял, что материал будет.

Иглин засмеялся, похлопал Никитина по плену и скрылся в коридоре.

Никитин уехал. В одиннадцатом часу появились Бякин и Челистов, привезли три ящика с водкой, пивом, вином и лимонадом. Они сказали, что под вечер прибудет сюда все начальство.

— Секретарь Иванов тоже приедет, Степан Антонович, — говорил Бякин, — наше строительство здесь осмотрит.

— Сколько человек приедут?

— Девять — двенадцать. Так велел передать управляющий. Ночевать останутся.

Мамонтов дал указание Кесарю, поманил Бякина пальцем, и они скрылись в лесу. Бякин сопровождал начальство в Новогорск.

— Как съездили?

— Хорошо. Можно сказать, отлично, Степан Антоныч. — Бякин хихикал. — Там же сути не знают. А тут такая комиссия! Поздравляли. Сам Пивоваров всем руку жал. В область телеграмму послали. Полный порядок!

— Что еще? — спросил Мамонтов, не сбавляя шага. Лицо Бякина стало серьезным.

— Училище там рядом с кинотеатром, а общежитие на другом конце города. Когда вечером собрались в ресторан, Самсон откололся от всех… Он в общежитие ездил, Степан Антоныч. Минут двадцать он побыл в самом общежитии, потом вышел с этой чернявой Катей. До одиннадцати они гуляли возле вокзала. Потом он ее проводил в общежитие.

— Слушай, Иванов точно приедет?

— Точно. Какое-то постановление у них готовится по стройкам в деревне. Он сам меня спросил, где вы. Я сказал, что здесь.

Мамонтов соображал.

— Сегодня… нет, завтра проведем здесь летучую планерку. Сразу же. Первым выступишь ты. Набросай сегодня вечером планчик выступления в таком духе… Я тут навел справки… В таком духе мы должны держаться: колхоз лес не может сейчас дать, людей тоже — сенокос. В Никитине мы ошиблись, Бякин. Он разгильдяй. В трест, в район докладывает, что нет досок, бревен, а сам пьет здесь с рабочими. Но на это только намекни. Намеки об аморальности: в Коськове у него любовница, в Вотейкине тоже. Понимаешь? Но тонко все обмозгуй. В полутонах надо подать, понимаешь?

— Понимаю.

— Обмозгуй, прикинь. Ровно в двенадцать ночи я тебя буду ждать. Так вот. Надо этого красавца убрать отсюда. С треском. Иначе он всех нас подведет под монастырь. Еще тут делишки за ним водятся, о них я сам скажу.

Бякин взглянул на своего патрона и отвел взгляд. Он был уверен, что Мамонтов сам ничего не скажет, потому что ему нечего сказать против Никитина.

Они повернули обратно. Бякин следовал за шефом. Кусал нижнюю губу и гримасничал, соображая.

20

Днем дым за озером начал рассеиваться. Но к вечеру он сгустился, опустился к самой земле, и на втором этаже дышать стало легче, чем на земле. В шесть часов приполз автобус с начальством. Столы были накрыты. Все лампочки включены. Окна, двери заперты. Егорыч за день угорел на каланче и лежал в своей комнатке. Но в столовой было шумно и весело. Произносили тосты, танцевали. Затих дом только во втором часу ночи.

А утром и случилась беда.

В непогоду Мамонтов всегда делал зарядку на балконе. В семь часов Кесарь и помощница его Раиса отсекли головы во дворе шести курам. Когда несли их в дом, видели, как Мамонтов вышел из комнаты на балкон и начал делать зарядку. Кесарь с ним поздоровался, но Мамонтов, видимо, не услышал и не ответил. Поприседав, он уперся руками в перила и начал отжиматься. Когда Кесарь и Раиса сворачивали за угол дома, оба услышали треск, оглянулись и увидели, как Мамонтов вместе с перилами рухнул на землю. Они бросились к нему. На поляне вокруг дома прежде было много валунов. Вскапывая грядки, Егорыч одни камни относил к дому, другие к забору. Мамонтов упал на камни. Раиса прежде Кесаря опомнилась, с криком бросилась в дом. Она первая заметила, что из щелей пола пробивается дым. Но не задумалась, откуда такие струйки дыма. Бегала от комнаты к комнате, стучала в двери и кричала:

— Начальник убился! Начальник убился с веранды!

А чердак уже пылал, из кухни, из кладовой валил дым. Поднялась ужасная суматоха. Мамонтова оттащили подальше от дома. Телефон не работал. Челистов и Бякин умчались на машине в Вязевку за врачом. Когда привезли врача, «Домик лесника» горел вовсю.

При падении Мамонтов ударился головой о камень. Его в бессознательном состоянии увезли в вязевскую больницу, а оттуда в Кедринск. Скончался он через три дня.

Следствие длилось долго. Дом сгорел дотла, но обломавшиеся перила подсказали, что они были подпилены кем-то. Этот кто-то знал, что тяжелый Мамонтов отжимается на перилах. Мог знать. Но кто подпилил, кто поджег дом, так и не узнали. Возможно, дом и не поджигал никто, а загорелся он от кухонной печи, от дымоходов ее.

Когда хоронили Мамонтова, Ольга Петровна была с матерью. Все время держала мать под руку, ни на шаг не отпускала. И домой вернулись вместе. Ольга Петровна сразу легла в постель и притворилась, что уснула.

До конца отпуска оставалось еще десять дней. И все эти десять дней в городе Филковская не появлялась. Приезжал из деревни Никитин, звонил ей. Она спокойным голосом ответила, что больна и чтоб он больше не звонил.

— Да что случилось? — кричал он. Но она положила трубку.

Теперь Никитин казался малознакомым вздорным мальчишкой. И наглым. А то, что было между ними, — нелепостью.

До Нового года Ольга Петровна нигде в городе не бывала. Из треста сразу спешила домой. Даже в магазины не заглядывала. Новый год встречали в тресте. Домой проводили ее Иглин и Белкин с женой.

А весной, когда Иглин сдал свои объекты, он уговорил Ольгу Петровну перебраться с ним в Ачинск.

Content

Владимир Дмитриевич Ляленков
Крещенские морозы
(сборник)

Крещенские морозы

Жизнь покажет

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

Последняя просьба

Странный пациент

1

2

3

Дядя Степан

История Серого

Дым по ветру

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20