Б. В. Зейгарник

Теория личности Курта Левина

Теории личности в зарубежной психологии

© ООО Издательство «Питер», 2025

Об авторе

Блюма Вульфовна Зейгарник (9 ноября 1900 г. – 24 февраля 1988 г.) – советский психолог, доктор психологических наук, профессор факультета психологии МГУ, крупнейший специалист в области патопсихологии, лауреат Ломоносовской премии 1-й степени.

Б. В. Зейгарник окончила в 1927 году философский факультет (психологическое отделение) университета в Берлине. Ее первое исследование о воспроизведении незавершенных и завершенных действий, выявившее зависимость памяти от динамики мотивационной сферы, вошло в мировую психологическую литературу под названием «Зейгарник-эффект».

С 1931 года работала в психоневрологической клинике Института экспериментальной медицины, являясь ближайшим сотрудником Л.С. Выготского; в 1943–1967 годах возглавляла лабораторию патопсихологии Института психиатрии М3 РСФСР. Исследования Б.В. Зейгарник затрагивают основные проблемы патопсихологии: соотношение развития и распада психики, патологию мышления, памяти и личности[1].

Теория личности Курта Левина

Введение

Психология личности является сейчас одним из наиболее важных разделов психологической науки. Если раньше этому разделу психологии оказывалось особое внимание со стороны педагогов, врачей, юристов, криминалистов, т. е. представителей дисциплин, имеющих непосредственный контакт с человеком, то теперь мы являемся свидетелями того, что психологией личности интересуются представители, казалось бы, далеких от психологии дисциплин: математики, инженеры, кибернетики, физики.

В чем причина того, что в течение последних трех десятилетий возник такой большой интерес к психологии личности? Одна из них коренится в развитии самой нашей науки. Из истории психологии мы знаем, что проникновение естественнонаучных знаний и методов в психологию было чрезвычайно прогрессивным явлением, обогатившим ее. Но вместе с тем методы естествознания, освещенные не диалектическим материализмом, а механистическим, привели к тому, что сама психологическая наука перестала быть наукой о человеке. Психика была разделена на отдельные функции, процессы; психическая деятельность человека была разложена «на полочки» (восприятие, внимание, память и т. д.). Образовалась некая «безличностная» психология, личность человека выпала из аспекта психологии, и на эту «безличностную» психологию началось наступление самых различных школ еще в 20-х годах: это была гештальтпсихология, это был фрейдизм, это была «понимающая» психология Шпрангера и др.

Поворот к психологии личности обусловлен также аспектом идеологическим, так как психология всегда осуществляла функцию идеологического средства в борьбе между марксистскими и идеалистическими концепциями.

Для марксистской психологии личность представляет собой продукт общественно-исторического развития общества. Поэтому исследование личности требует анализа ее жизнедеятельности, анализа общественно-исторических условий ее бытия.

Историко-материалистический подход, осуществляемый в советской психологии, показывает, как в ходе общественно-исторического развития индивид приобретает качество личности, как преобразуется сама природа человека [10, 14, 19, 6, 12]. Процесс развития личности протекает по-разному, в зависимости от исторических условий, от ее принадлежности к той или иной социальной среде, от той деятельности, которую субъект осуществляет [14]. Указывая, что личность является формирующимся общественно-историческим образованием, П.Я. Гальперин подчеркивает, что личность не следует отождествлять с субъектом действия; он указывает на то, что «чтобы быть личностью, нужно быть субъектом сознательным, общественно-ответственным субъектом» [12], т. е. субъектом, способным регулировать свои действия. Уже в этих кратких характеристиках показано, что, во-первых, неправомерно подменять понятие «личность» понятиями «индивидуум», «субъект», формирование которых не обусловлено общественно-историческими условиями; что, во-вторых, личность является не каким-то имманентным, самим по себе существующим началом, а продуктом общественно-исторического развития.

Теории личности зарубежной психологии исходят из других методологических позиций. Примыкая к персоналистическому направлению, ряд зарубежных психологов рассматривают личность как самостоятельное «духовное» начало, существующее наряду с обществом (так называемая «гуманистическая», «понимающая психология»). Эти теории тяготеют к антропологизму в объяснении социальной природы личности. Выступают разновидности редукционизма – физиологического, социального (неофрейдизм, неопозитивизм). В дальнейшем мы подробно остановимся на анализе этих теорий, здесь мы хотим лишь подчеркнуть, что именно актуальность идеологической функции психологии личности вызывает особый интерес к этой проблеме. Теории личности в зарубежной психологии множатся. Часто противореча друг другу по своему концептуальному аппарату, они нередко объединяются в борьбе против методологии марксистской психологии. Они объявляют себя «гуманистическими», даже марксистскими. В действительности же, как мы увидим ниже, это лишь прикрытие их идеалистических позиций.

Другая причина – это требования практики. Педагогика, медицина, криминалистика, стали предъявлять счет психологии, появляются новые проблемы в области этих наук, которые требуют компетенции психологов. Так, в медицине развиваются такие области, как область профзаболеваний, профилактики здоровья, учение о психотерапии, психофармакологии – все они не могут быть разрешены без знания психологии личности, и это прекрасно поняли представители этих наук. Но и технические науки стали предъявлять свой счет психологии. Если раньше думали о том, как приспособить человека к машине, то сейчас стало очевидным, что машину надо приспособить не только к функции психических процессов, но и к личностным особенностям человека. Особенно содействовала интересу к психологии личности научно-техническая революция. По-новому ставится вопрос о профориентации, который разрешить сейчас гораздо сложнее, чем, скажем, несколько десятилетий тому назад. Возникли совершенно новые профессии, изменились условия труда, появилась проблема урбанизации и т. д. Эта практика тоже предъявляет счет нашей науке и прежде всего именно психологии личности.

Существует еще одна причина возникновения интереса к психологии личности. В связи с научно-техническим прогрессом возникла новая научная отрасль, называемая психологией коммуникаций. Эта отрасль социальной психологии занимается психологическими проблемами пропаганды знаний (политических, научных), психологией рекламы, передачи информации. Если раньше думали, что для лучшего распространения знаний достаточно знать закономерности познавательных процессов (памяти, внимания), то теперь стало ясным, что надо в первую очередь знать особенности личности «адресата», реакцию аудитории, которой преподносятся знания. Проблема эта усложняется еще тем, что распространение знаний, проведение пропаганды часто бывает односторонним (радио, телевидение), что нет прямой обратной связи с аудиторией; знание об особенностях личности адресата отсутствует. Встает проблема воздействия на эту неизвестную личность адресата. Правильно указывает Ю.А. Шерковин, что сейчас ощущается «настоятельная необходимость теоретического осмысления путей и способов повышения эффективности функционирования массовой коммуникации» [26], а такое осмысление требует в первую очередь знания психологии личности. Методы пропаганды должны опираться на научно обоснованные знания о формировании личности, ее ценностных ориентаций, установок, мотивов деятельности. С полным правом В.Г. Асеев указывает, что «в социалистическом обществе один из основных принципов формирования воспитания личности состоит в преимущественной ориентировке на высшие сознательные уровни мотивизации» [2].

Таким образом, развитие важнейшего раздела психологической науки – психологии личности – вызвано как запросами практики, так и вопросами теории и методологии.

Следует отметить, что интерес к психологии личности вызвал к жизни еще одно явление, а именно бурное развитие методических приемов, направленных на исследование личности. Если взять любой учебник, книгу, журнал зарубежной психологии, то вы там обязательно найдете статью, которая посвящена какой-нибудь новой методике исследования личности. (Правда, нередко оказывается, что «новые» методики являются частично трансформацией старых). При этом возникает одно очень интересное явление: хотя любому психологу (и не только психологу) ясно, что методика, особенно претендующая на исследование личности, ее мотивов, интересов, ценностей, не может быть оторвана от методологии и теории, лежащих в ее основе; методики исследования личности «живут как бы самостоятельной жизнью». Очень часто бывает так, что представители различных дисциплин (и сами психологи, к сожалению) обращаются с просьбой ознакомить их с «какой-нибудь» методикой исследования личности, не интересуясь, откуда эта методика возникла, для чего она создана, какие причины привели к применению именно данной методики. Такое явление является следствием непонимания соотношения метода и теории, проявлением прагматического отношения к исследуемому предмету. Выбор методов исследования зависит от поставленной задачи и от тех теоретических установок, с позиции которых проводится исследование.

Вопрос об отношении метода и теории стоит в психологии не так, как, скажем, в технических науках, где мы должны и можем равняться на мировые стандарты. Теория и методология нашей отечественной психологии принципиально отличаются от зарубежной. У нас разные пути развития. Отечественная психология определяется марксистской философией; несет идеологическую функцию не только в теоретическом, но и практическом отношении; поэтому и методические приемы исследования, а главное, интерпретация полученных с их помощью данных не могут быть освоены путем прямого переноса. Проблема метода в психологии приобретает методологический характер. Говоря о методиках по исследованию личности, хотелось бы сделать еще одно замечание. Естественно, что среди экспериментальных методик одни являются более пригодными для установления особенностей личности (такие как исследование уровня притязаний, методика самооценки, ТАТ), другие оказываются менее пригодными. Однако принципиально в руках профессионального экспериментатора почти любая методика (даже складывание куба Линка) может дать представление о личностных особенностях испытуемого. Поэтому деление методик на «личностные» и «неличностные» является весьма условным.

Однако тот факт, что та или иная научная область привлекает к себе внимание, еще не означает, что она разработана.

Для этого требуется следующее:

1. Четкое обозначение исходных критериев, на которых зиждется теория личности.

2. Обозначение принципов методических приемов, с помощью которых данная теория обосновывает свои положения.

3. И самое главное – определение предмета, которым занимается данная теория.

В противном случае психология личности подменяется типологией, дифференциальной психологией, психологией дифференциальных различий. Она растворяется в фактологии; собираются факты, горы фактов, которые коррелируются с другими фактами. По образному выражению Г. Олпорта, психология превращается в «скачущего за фактами всадника без головы».

Прежде чем перейти к изложению отдельных теорий, методов и результатов исследований, следовало бы, конечно, дать некую классификацию излагаемых теорий. Однако в настоящее время трудно выделить категории, понятия, на основе которых можно провести классификацию. Об этом говорят как отечественные [25], так и зарубежные науковеды [45]. Можно лишь в сугубо «рабочем» порядке попытаться дать некую схему, в «прокрустово ложе» которой можно уложить теории личности зарубежной психологии.

Так, например, в основу такой классификации можно положить категорию времени: существуют теории, представители которых считают, что движущей силой развития личности является ее прошлое. Это теория Фрейда, неофрейдизма. Представители же других теорий считают, что движущую силу человеческой деятельности следует искать в направленности личности в будущее (Маслоу, частично Олпорт). Третьи, как Курт Левин, исходят при изучении движущих сил личности из категории настоящего.

Можно было бы классифицировать теории личности исходя из того, как представители той или иной теории относятся к понятию гомеостаза как источника развития. Тогда теории личности разделятся на такие, которые считают, что движущей силой развития человека является стремление к установлению равновесия со средой. В этом случае в одну группу попадут разноречивые теории (Фрейд, Левин). В другую группу войдут теории, считающие, что стремление не к удержанию равновесия, а, наоборот, к его преодолению является движущей силой (Маслоу, Ньюттен, частично Левин).

Можно рассмотреть теорию личности исходя из более общего аспекта, а именно из понимания самой природы движущей силы развития личности. Исходя из такого принципа можно с известной натяжкой разделить теории личности на две большие группы. «Интрапсихологические», т. е. теории, представители которых считают, что движущие силы развития находятся внутри самой личности, и теории «интерпсихологические», усматривающие в межличностных отношениях движущую силу развития личности. Это деление является весьма условным, «прокрустовым ложем»; его можно использовать лишь как некую «рабочую» классификацию, которая поможет расположению материала, касающегося теорий личности зарубежной психологии.

Одним из наиболее ярких представителей интрапсихологического направления следует считать Курта Левина, представителя немецкой школы гештальтпсихологии. Принято считать, что в учении К. Левина было два периода – берлинский и американский. В американский период Левин обратился к психологии межличностных отношений, его по праву можно считать предвестником всей американской социальной психологии. Перефразируя известное изречение В.Г. Белинского, что вся русская литература вышла из «Шинели» Гоголя, можно сказать, что вся американская социальная психология «вышла» из учения Курта Левина. Положения американского периода учения К. Левина можно обозначить как интерпсихологические. И тем не менее теорию личности Курта Левина, названную им «Динамической теорией личности» (A Dynamic Theory of Personality), следует отнести к теориям, объявляющим, что деятельность, поведение человека определяется его внутрипсихологическими потребностями и мотивами. Пафос учения К. Левина состоит именно в провозглашении того, что психология должна изучать закономерности формирования и проявления мотивов.

У каждого ученого есть пора своего «цветения». Для Курта Левина этой порой был берлинский период его творческой деятельности. Рассмотрение теории К. Левина начнем именно с него. Это были 20-е – начало 30-х годов XX столетия, время бурное для немецкого народа, время расцвета философии рационализма. Левин – единственный из гештальтпсихологов, который обратился к психологии личности. Но при этом не надо забывать, что сам он был ярким представителем гештальтпсихологии и что положения этой школы нашли свое отражение и в его теории личности. Это:

1. Положение о том, что образ мира, явления (гештальт) создается не путем синтеза отдельных элементов, а сразу. Гештальт не является суммой частей, а представляет целостную структуру, целостную систему. Не целое зависит от частей, а часть зависит от целого.

2. Образ создается в «данный момент» (ad hoc). Прошлый опыт не играет роли в создании этого гештальта. Он создается путем того, что по-английски звучит как «инсайт», на немецком это звучит «ага – переживание» (Aha – Erlebnis).

3. Принцип изоморфизма, т. е. принцип, утверждающий тождество закономерностей в разных науках, например, психологические закономерности тождественны физиологическим (физикальным). Эти положения гештальтпсихологии не оказались чуждыми и левиновской теории, и на них, как мы увидим ниже, опираются многие из его утверждений.

Биографическая справка. Курт Левин, представитель немецкой школы гештальтпсихологии, родился в 1890 г. в Пруссии. Учился в университетах Фрейбурга, Мюнхена и Берлина. В 1914 г. получил докторскую степень. После четырехлетней службы в армии стал преподавателем, затем профессором Берлинского университета, работал вместе с Кёлером, Вертгеймером, Коффкой, Гольдштейном, Гельбом и т. д. После установления фашизма в Германии эмигрировал в 1933 г. вместе с многими представителями гештальтпсихологии в Америку.

К чести представителей гештальтпсихологии нужно сказать, что почти никто из них не остался работать в фашистской Германии. Начиная с 1933 г. Левин работает в США, где преподает в Стенфордском и Корнельском университетах. В 1945 г. стал директором исследовательского центра групповой динамики при Массачусетском институте технологии. Умер 12 февраля 1947 г.

Курт Левин был не только крупным ученым, но и ярким человеком с широким кругом интересов, эрудированным в вопросах биологии, физики, математики, искусства и литературы. Однако всецело он был поглощен психологией. Своими идеями он был увлечен, захвачен. Он мог рассуждать на темы психологии в любой момент и в любой обстановке. Случалось, что его осеняла какая-нибудь мысль во время прогулки – он мог тут же остановиться среди улицы, вынимал блокнот и начинал записывать пришедшую ему мысль, не обращая внимания ни на удивленных прохожих, ни на транспорт.

Левин очень любил молодежь, всегда был окружен студентами, молодыми сотрудниками, которые сопровождали его повсюду, он всегда внимательно и доброжелательно выслушивал их подчас наивные суждения. Вместе с тем он был очень требователен и строг к ним в работе, даже гневен, если замечал недобросовестное отношение к результатам эксперимента. «Наука не терпит лени, недобросовестности и глупости», – была его любимая фраза.

Интересно отметить, что экспериментальные исследования школы К. Левина, вошедшие в фонд психологической науки (например, работа Ф. Хоппе об уровне притязаний, Т. Дембо – об аффекте, А. Карстен – о пресыщении, Г. Биренбаум – о забывании намерений, Б. Зейгарник – о воспроизведении незавершенных действий), были всего лишь дипломными работами студентов, проведенными под его руководством.

Курт Левин был страстным поборником эксперимента в психологии. При этом он всегда подчеркивал, что эксперимент должен вытекать из теории и отвечать на конкретную задачу. «Без теории эксперимент слеп и глух» – любил он повторять своим ученикам. Стопроцентные совпадения результатов казались ему подозрительными: «слишком хорошо сходятся концы с концами – проверьте еще раз» требовал он. Он считал, что анализ «отрицательных» результатов, т. е. данных, отклоняющихся от основных результатов, выяснение причин подобного отклонения часто помогают установлению закономерностей изучаемого явления. Придавая большое значение установлению общих закономерностей, формализации результатов эксперимента, он с большой осторожностью относился к количественным данным[2].

Говоря о психологии, К. Левин придавал большое значение методологии эксперимента. Поэтому, прежде чем перейти к систематическому изложению теории К. Левина, следует коротко остановиться на его взглядах на сущность научного познания и на объект науки, которые он пытался очертить еще в 1927 г. в своем труде «Переход от Аристотелевского мышления к Галилеевскому» [39]. Он настаивал на том, что развитие психологии должно идти не по пути собирания эмпирических фактов (пути, по которому идет и сейчас американская психология). Решающей в науке является теория, но всякая теория должна быть подтверждена экспериментом. Не от эксперимента к теории, а от теории к эксперименту – вот генеральный путь научного анализа. Всякая наука нацелена на нахождение закономерностей – психология должна тоже стремиться к нахождению психологических закономерностей. Курт Левин подчеркивал это положение. Он говорил что задачей психологической науки должно быть даже не только установление законов, а предсказание индивидуальных явлений (в терминологии Левина «событий») на основании закона: они предсказуемы только при наличии достоверной теории. Критерием научной достоверности является не повторяемость единичных фактов, а, наоборот, единичные факты обретают научную достоверность лишь в контексте теории. Такой подход к объекту психологической науки К. Левин назвал «переходом от аристотелевского мышления к галилеевскому».

Курт Левин указывал, что для мышления Аристотеля было характерно утверждение, что мир гетерогенен; что каждому явлению присуща свойственная именно ему имманентная закономерность: дым поднимается кверху, потому что он легкий. Камень падает вниз, потому что он тяжелый. Галилей же установил, что мир гомогенен. Всякое отдельное явление подчиняется общим закономерностям. Исследование должно выявить эти общие закономерности и условия, при которых то или иное явление развивалось. Левин считал, что психология должна использовать галилеевское мышление. Поэтому эксперимент должен быть строго продуман: необходимо создать определенные условия, чтобы получить, вычленить само изучаемое явление. Иными словами, различение аристотелевского и галилеевского подхода по отношению к психологическому исследованию означает переход от описательного метода к конструктивному. Аристотелевский метод в психологии состоит в том, что причина отождествляется с сущностью изучаемого явления, в результате чего научное объяснение сводится к классификации и приводит к выделению средних статистических характеристик, в которых преобладают оценочные критерии.

Галилеевский же метод в психологии предполагает теоретическое объяснение фактов на основе целостной системы причинных соотношений. Именно нахождение причинных соотношений дает возможность предсказания единичных событий. Каждое единичное событие должно быть осмыслено в контексте целостной ситуации данного момента. Эмпирическое доказательство должно уступить место конструктивно-теоретическому. Психология должна изучать не фенотипы, а генотипы. Эксперимент в психологии призван давать объяснительную характеристику, а не установление факта – он должен объяснить причину, детерминацию человеческого поведения, того или иного психического явления.

Положения К. Левина о потребности

По мнению Левина, движущей силой человеческой деятельности является потребность. В его терминологии это звучало: «Потребности – мотор (механизм) человеческого поведения». Что же понимал он под потребностью?

Под потребностью Курт Левин понимал динамическое состояние (активность), которое возникает у человека при осуществлении какого-нибудь намерения, действия. Так, например, студент слушает лекцию. Причины, заставившие его прийти на лекцию, могут быть различны. Одни пришли, чтобы изучать данный предмет, другие – потому что хотят послушать данного лектора, третьи – чтобы записать конспект для экзамена. Но сам тот факт, что субъект сейчас слушает лекцию, означает собой совершение намеренного действия, свидетельствующее о наличии квазипотребности. Обозначение потребности как квазипотребности означало для Левина подчеркивание ее социальной обусловленности (т. е. того, что по своей природе она не врожденная и не биологическая), подчеркивание ее динамической характеристики. Иными словами, совершение какой-нибудь деятельности означает порождение динамической заряженной системы, возникающей в данной ситуации в данный момент; она не носит ни врожденного, ни биологического характера; она социальна по своему происхождению.

Однако подчеркнем, что социальное не означало для Левина общественно обусловленного. Социальное означало лишь, что потребность возникала в данный конкретный момент. При этом К. Левин подчеркивал отличие квазипотребности, возникшей в данный момент, от устойчивых, по его выражению, «истинных» потребностей, таких как потребность к труду (в терминологии К. Левина – профессиональная потребность, потребность к самоутверждению). При этом К. Левин подчеркивал, что по своему строению и механизмам квазипотребность не отличается от истинных потребностей. Закономерности протекания и действия истинных и квазипотребностей одни и те же; больше того, Левин предпочитал говорить о действиях и поступках, побуждаемых квазипотребностями, так как именно они и являются механизмами нашей повседневной деятельности и потому что они иерархически связаны с истинными потребностями (по терминологии Левина, между обоими видами потребностей существует коммуникация).

Сам эксперимент приобретает реальный смысл именно потому, что подобная напряженная система возникает. Она может реализоваться по разным причинам: например, человек приходит в качестве испытуемого, потому что он хочет оказать услугу экспериментатору; другой – потому что ему самому интересно проверить себя. Но само намерение «быть испытуемым» является механизмом, порождающим квазипотребность.

Следует подчеркнуть, что содержанию потребности К. Левин не придавал значения. Определяющим для него был лишь ее динамический аспект: ее сильная или слабая напряженность, коммуникация с другими потребностями. Содержание же совершенно выпадало из поля его зрения.

Как всякая потребность, квазипотребность стремится к удовлетворению. Удовлетворение же квазипотребности состоит в разрядке ее динамического напряжения. Следовательно, квазипотребность, по Левину, это некая напряженная система (намерение), которая возникает в определенной ситуации, обеспечивает деятельность человека и стремится к разрядке (удовлетворению).

Доказательству этого положения были посвящены опыты М. Овсянкиной (1928). Эксперимент состоял в следующем: испытуемому дается некое задание – довольно элементарное, например, сложить фигуру из разрезанных частей, нарисовать предмет, решить головоломку. Испытуемый начинает выполнять это задание. То обстоятельство, что субъект принял задание, означает, по Левину, возникновение намерения, напряженной системы (квазипотребности). По мере того как человек выполняет это задание, т. е. осуществляет свое намерение, эта система разряжается. Завершение выполнения задания означает разрядку системы. Как же это доказать?

Примерно в середине действия, ближе к его концу, М. Овсянкина прерывала испытуемого и просила выполнить его другое действие со словами: «Пожалуйста, сделайте это». Испытуемые иногда спрашивали: «А то что, оставить?». Экспериментатор делал вид, что он не расслышал вопроса, и не отвечал на него. Испытуемый брался за второе действие, которое было по своей структуре иным, совершенно непохожим на первое, и заканчивал его. Но в это время, когда испытуемый занимался вторым заданием, экспериментатор должен был как-то искусно скрыть остатки материала первого задания, например, положить газету на этот материал. При окончании второго действия экспериментатор делал вид, что он чем-то занят, искал что-то в столе, подходил к окну, писал якобы и в то же время наблюдал за поведением испытуемого. Оказалось, что в 86 % испытуемые возвращались к прежнему, прерванному действию. Иногда они просто сбрасывали газету и принимались за неоконченное действие, иногда просили разрешения закончить, иногда спрашивали, надо ли закончить первое действие или нет? И Левин поставил такой вопрос: ну почему же взрослые люди, начав такую «глупую» работу, как складывание фигур, хотят вернуться к ней? Ведь никакого интереса к задаче нет! И отвечал: сам факт, что субъект стал испытуемым, выполнял задание, приводил к возникновению некой квазипотребности. А так как работа не завершена – система не разряжена. И обращение к этому прерванному действию означает, что система, оставаясь заряженной, стремится к разрядке.

В дальнейшем К. Левин пришел к выводу, что если поведение человека определяется формированием квазипотребности, то ее влияние сказывается и в других видах психической деятельности, например мнестической. Поводом послужил следующий факт. Левин сидел со своими студентами в кафе и обсуждал эксперименты. Неожиданно он подзывает официанта и спрашивает: «Скажите, пожалуйста, вон в том углу сидит парочка – что они заказали у вас?» Официант, даже не посмотрев в свою записную книжечку, отвечает: «Это и это». – «Хорошо. А вон та парочка выходит. Что они ели?». И официант начинает неуверенно называть блюда, задумывается. Левин задает своим студентам вопрос: как объяснить, что официант лучше запомнил заказ, который еще не выполнен? Ведь по закону ассоциации официант должен был лучше запомнить то, что было заказано ушедшими людьми: он им подавал, они уплатили (была большая цепочка ассоциаций), а официант лучше запомнил то, что заказано, но еще не подано?

И Левин отвечает: «Потому что у официанта нет потребности запоминать то, что заказали уходящие люди. Он их обслужил, они заплатили, а эти только заказали, он их не обслужил, у него есть потребность к запоминанию „заказа“».

Было задумано проверить, является ли квазипотребность действительно движущей силой в данном случае мнестической деятельности. Были проведены следующие опыты [48]. Испытуемому давалось последовательно 18–20 заданий, половина из них прерывалась, а половина была завершена. Когда испытуемый кончал последнее действие, экспериментатор предлагал ему еще одно и при этом просил как бы невзначай сказать, какие задания он выполнил. Испытуемый называл выполненные задания. Вначале они как бы спонтанно, «потоком» вспоминались, а потом испытуемый начинал перебирать в памяти активно. Экспериментатора интересовали именно эти, спонтанно, потоком репродуцированные действия. Оказалось, воспроизведение (В) незавершенных (Н) действий было значительно больше, чем воспроизведение завершенных (З). В среднем это отношение имеет следующий вид:

На основании этих экспериментов было выдвинуто предположение, что механизмом воспроизведения может служить неразряженная система. Иными словами, мнестическая деятельность определяется не закрепившимися в прошлом опыте ассоциациями, не количеством повторений, а наличием квазипотребности, намерения. Намерение, представляющее собой некую напряженную динамическую систему, является механизмом любой формы деятельности.

Следует отметить, что проведение подобного рода эксперимента наталкивалось на ряд трудностей. Прежде всего было очень сложно прервать большое число заданий (9–10) так, чтобы у испытуемого не сложилось впечатления о «сумбурном» характере экспериментальной ситуации. Вначале так и было. Испытуемые с недоверием относились к эксперименту: «Что это вы все забираете, отнимаете – хаос какой-то, а не работа». Пришлось экспериментатору поработать изрядно над стратегией эксперимента, над своей моторикой, интонацией. (Вообще экспериментаторы школы К. Левина должны были научиться «играть определенную роль» – роль экспериментатора определенного типа, что не сразу и не всем удавалось.)

Лучшее запоминание незавершенных действий свидетельствует о том, что намерение (квазипотребность), возникшее «в данной ситуации и в данный момент», включено в широкие целостные внутрипсихические области; намерение по своей сути направлено на будущее, и наличие именно напряженной (заряженной) системы, направленной на выполнение действия в будущем, приводило к установлению цели и обусловливало реальную деятельность данного момента – воспроизведение.

Об этом свидетельствуют факты, указывающие, что при изменении цели лучшее воспроизведение незавершенных действий не наступает. Такое изменение цели вызывалось следующим образом. Вместо обычной инструкции, которая, как мы говорили выше, произносится как бы невзначай, дается жесткая инструкция: «Перечислите, пожалуйста, какие задания вы выполнили. Я хочу проверить вашу память». При такой инструкции эффект воспроизведения незавершенных действий перестает действовать:

В понятийном аппарате левиновской теории это означает, что намерение выполнить незавершенное действие переставало существовать, возникла новая напряженная система, сформировался новый энергетический резервуар. Возникла необходимость выполнения нового намерения. Интересно отметить, что при этом менялось и само поведение испытуемых: если при первой инструкции, где воспроизведение шло как бы сплошным потоком, взор испытуемых был направлен на экспериментатора, то при второй инструкции выражение лица испытуемых становилось напряженным, они с энергичным выражением лица начинают воспроизводить действия, но вскоре их глаза начинали блуждать по стенам, столу, ища «опору» для воспроизведения; нередко они восклицали: «А, вот что, да, не думал я, что надо будет запомнить!» или «Что же вы сразу не сказали мне; хитрая вы, убрали все остатки работы».

Закон лучшего воспроизведения незавершенных действий не действовал также при усталости испытуемых. Если эксперимент проводился с людьми, проработавшими ночь или весь день, то лучшее воспроизведение незавершенных действий тоже не наступало; энергетического состояния у уставших испытуемых не возникало.

В этих же экспериментах обнаружилась еще одна особенность: были выделены разные типы испытуемых: одни были готовы делать все, о чем просит экспериментатор (так называемые «чистые» испытуемые), и другие, которые выполняли задания ради самого задания («деловые» испытуемые).

Главным для К. Левина было положение, что намерение основывается на реальных потребностях. Часто таковыми могут быть более общие потребности, различные у разных людей (например, потребность «в реализации принятого однажды решения», которая является естественным следствием определенного жизненного идеала). Левин подчеркивал, что действенные потребности – это те, из которых исходит намерение, т. е. потребности, которые приводят человека к принятию решения в проблемной ситуации. В качестве такой потребности может выступить потребность понравиться экспериментатору или, более общая, потребность понравиться человеку, которому было обещано сотрудничество.

Если утверждение, что действенной является потребность, которая ведет к выполнению соответствующего действия в проблемной ситуации, то в ситуации эксперимента это выступает как потребность подчиниться инструкции экспериментатора. Такое подчинение было свойственно «чистым» испытуемым. Единственной причиной, по которой человек рисует «соты» по образцу или занимается отсчитыванием чисел в обратном порядке, – это требование экспериментатора. Другие же испытуемые выполняют большинство из предложенных заданий из-за интереса к ним.

Вне специфичного экспериментального (и социального) контекста, в котором испытуемому предъявляются задания, не возникает вопроса о каком-либо намерении выполнить большинство из этих действий, если, конечно, они не включаются в более значимое целое.

В приведенных работах [48, 47] впервые было высказано положение, что сама экспериментальная ситуация может породить мотив к действию. Правильность этого положения выступила совершенно очевидно в патопсихологических исследованиях [11, 23], когда было показано, что ситуация патопсихологического эксперимента выступает в виде «мотива экспертизы». Но это было значительно позже и в условиях психоневрологической клиники. В 20-е же годы, когда проводились исследования школы К. Левина, принято было считать, что ситуация эксперимента должна быть максимально «стерильной», что экспериментатор должен быть максимально пассивен. К. Левин восстал против этого, считая, что только при активной роли экспериментатора может быть смоделирована реальная ситуация.

Таким образом, феномен возвращения к прерванному действию и лучшего воспроизведения незавершенных действий послужил Левину доказательством того, что для природы наших психических процессов существенным является их динамика, возникающая в данной ситуации.

Динамическое состояние, напряжение является решающим, а главное, детерминирующим фактором психической деятельности человека. Именно динамическая сторона намерения, а не его содержательная, обусловливает выполнение намерения. Не случайно сам Левин назвал свою теорию личности «динамической».

Понятие гештальтпсихологии – психическое явление возникает «здесь, и в данный момент» – было перенесено Куртом Левиным и на детерминацию человеческого поведения.

Понятие возникающей в данный момент квазипотребности как детерминанты человеческого поведения выдвинуло две проблемы:

1) проблему удовлетворения потребности;

2) проблему психологической ситуации – поля.

Объявив, что источником человеческого поведения является потребность, К. Левин неминуемо пришел к проблеме ее удовлетворения. Ведь в самом понятии «потребность» уже заложено понятие нужды в чем-то. В чем видел Левин удовлетворение потребности? Исследования М. Овсянкиной и Б. Зейгарник выявили, что удовлетворение потребности состоит в ее разрядке, в изменении динамики состояния. Но на этом К. Левин не мог остановиться, и вот почему. Левин подчеркивал, что возможность формирования квазипотребностей, «потребностей данного момента», является свойством, которое характеризует человеческую деятельность. У животных не может внезапно сформироваться потребность – у них она заложена генетически, а у человека – нет. Известный психолог Гельб афористично говорил, что, по Левину, «бессмысленное действие может осуществить только человек». Величие человека, его специфическая характеристика и состоит в том, что он может сделать то, что для него биологически безразлично. При этом К. Левин подчеркивал особенную важность того, что содержание квазипотребности может быть различным. Именно эта характеристика является важной. Внезапное формирование квазипотребности любой по содержанию – это специфически человеческое свойство. А если это так, то и удовлетворение потребности у человека происходит иначе, чем у животных, закономерность удовлетворения человеческой потребности должна быть иная. Точно так же, как потребность у животного зафиксирована, так же у него жестко определены и способы ее удовлетворения. Например, хищное животное скорее погибнет, чем станет есть сено, и наоборот, лошадь не будет (во всяком случае в обычных условиях существования) кормиться при голоде мясом. Способ же удовлетворения квазипотребности у человека носит гибкий характер. Курт Левин неоднократно указывал на то, что хотя удовлетворение потребности представляет собой процесс разрядки, однако сам процесс этой разрядки совершается разными путями и зависит от многих условий. Об этом свидетельствовал уже косвенным образом феномен лучшего воспроизведения незавершенных действий, а также опыты Г.В. Биренбаум «О забывании намерений» (1931), которые заключались в следующем. Испытуемый выполняет ряд заданий в письменном виде на разложенных перед ним листочках. При этом предлагается подписать каждый лист своим полным именем. Важно, чтобы инструкция о подписи четко подчеркивалась, чтобы создать впечатление, что подпись в данной ситуации важна. Подпись – было то намерение, забывание или выполнение которого подлежало исследованию. Среди разнообразных заданий, которые выполнялись, было задание нарисовать собственную монограмму.

Забывание или выполнение подписи (намерения) зависело от многих факторов. Г.В. Биренбаум были выделены следующие факторы, влияющие на действенность намерения:

1) значимость намерения;

2) эмоциональная окрашенность намерения;

3) степень связи с основной деятельностью;

4) наличная ситуация (психологическое поле);

5) личностные особенности испытуемых.

Значимость намерения прежде всего зависит от тех истинных потребностей, которые лежат в основе возникновения квазипотребностей, являются их источником. Было показано, что в зависимости от силы и направленности такого источника и от наличия противоположно направленных истинных потребностей зависит успешность выполнения намерения.

Намерения могут отличаться по степени связи с основной деятельностью испытуемого, которая в эксперименте была представлена выполнением главного задания. Если намерение самым тесным образом связано с основной деятельностью, является ее необходимым компонентом, то оно не забывается почти никогда.

Будет ли система намерения изолирована или включена в общую область, зависит от структуры внутрипсихических систем, соответствующих главному заданию. Так, если следующие друг за другом главные задания родственны по содержанию, то обычно образуется обширная, динамически относительно единая общая область (соответствующая, например, «задачам со спичками»), в которую обычно включается также напряженная система намерения. Если же ситуация такова, что новое задание не является частью общей области, то намерение забывается. Экспериментами показано, что при переходе к новому по содержанию заданию или неожиданной дополнительной паузе намерение забывается. Так, Г.В. Биренбаум отмечает, что намерение – подпись – почти всегда забывалось при выполнении монограммы, т. е. при выполнении родственного действия. При этом интересен следующий нюанс: если монограмма приобретала характер художественного выполнения (когда испытуемые старались, например, нарисовать красивую монограмму, подпись не забывалась. Она забывалась, если монограмма означала лишь начальные буквы имени. Намерение – подпись – занимает уже другое место в этой структуре).

Фактически намерение по своим динамическим свойствам приближается здесь к автоматизированному действию. Для автоматизированного действия характерно распадение при деструкции условий деятельности. Интересно, что значимыми оказываются для выполнения намерения – подписи – такие условия, как сохранение того же цвета и величины листа, определенного промежутка времени. При нарушении любого из этих условий резко ухудшается выполнение подписи. Все это говорит о том, что из относительно самостоятельной цели, действенность которой зависит от силы соответствующей истинной потребности, намерение превращается в подчиненную операцию, к тому же логически не связанную с выполнением основной деятельности. Поэтому при деструкции деятельности происходит забывание намерения. Это положение Г.В. Биренбаум имеет, на наш взгляд, большое значение для многих теоретических и практических вопросов психологии.

Проблема замещающего действия в теории К. Левина

Приведенные результаты и многие другие наблюдения навели Курта Левина на мысль о том, что удовлетворение потребности (выполнение намерения) может приобрести характер замещающего действия, что можно выделить условие, при котором деятельность будет обладать замещающим смыслом.

Как и всегда, К. Левин решил проверить экспериментально этот тезис. Сотрудницы К. Левина А. Малер и К. Лисснер (обе они, к прискорбию, погибли в гитлеровских застенках) провели «опыты на замещающее действие», которые представляли собой вариант опытов на прерванное действие. Как было сказано выше, в опытах М. Овсянкиной задание, которым прерывали предыдущее, было по своему содержанию непохоже на прерванное. В опытах же Лисснер второе задание (то, которым прерывали) было либо аналогично, либо похоже на первое (на то, которое было прервано). Оказалось, что в таких случаях возврат к прерванному действию был чрезвычайно невысок. Выполнение второго задания замещало выполнение первого. В понятиях теории К. Левина это означало, что разряжение энергии второй динамической системы влекло за собой и разрядку первой. На основании этих опытов К. Левин обосновал положение о том, что квазипотребности могут находиться в состоянии коммуникации, при которой энергия из одной системы переходит во вторую. Это положение о коммуникации квазипотребности явилось кардинальным в теории К. Левина; он считал, что для дифференцированной психики взрослого человека характерна высокая степень коммуникации квазипотребностей (заряженных систем)[3] и что возможность такой широкой коммуникации являлась специфически человеческим образованием. Об этом свидетельствует и материал патологии. Опыты на замещающее действие были проведены с умственно отсталыми детьми. Оказалось, что умственно отсталые дети в экспериментах Малер и Лисснер возвращались к незавершенным заданиям, даже если замещающие действия были не аналогичны по содержанию. При этом обнаружились парадоксальные явления. Оказалось, что, с одной стороны, умственно отсталые очень легко удовлетворяются символическим замещением при недостижимой цели деятельности. (Например, если ребенок хочет кинуть мяч далеко, но ему это не удается, он удовлетворяется просто тем, что проделал такое движение). С другой стороны, как мы уже отметили, умственно отсталые гораздо меньше удовлетворяются замещающей деятельностью. Левин предложил следующее объяснение этим противоречивым фактам. С динамической точки зрения личностные особенности основаны на трех основных характеристиках. Во-первых, структура целостности определяется степенью дифференциации в ней систем. Во-вторых, динамический материал систем может варьироваться. Они могут быть более или менее ригидными, наоборот протекающими друг в друга и т. д. Если одна система личности связана с первым заданием, а вторая – со вторым заданием, то эффективность замещения зависит от динамической связи двух данных систем. При эффективном замещении, когда испытуемый получает второе сходное задание, первая система изменяется настолько, что новая система будет динамической частью старой системы. Они не объединяются в индифференцируемое целое, но между ними существует динамическая перегородка, и если одна часть разряжается, тогда в соответствии с прочностью внутренних границ разряжается вся система. В-третьих, системы могут различаться по своему содержанию (это касается, в первую очередь, прошлого опыта личности). По Левину, это означало, что у умственно отсталых детей напряженные системы не коммуницируют между собой. При этом обнаружилось одно парадоксальное явление. У умственно отсталых детей замещения не обнаружилось, если второе задание (замещающее) было различным по содержанию, но идентичным по материалу (например, первое действие – вылепить собаку из пластилина – было прервано также лепкой, но не животного, а дома). Для умственно отсталого ребенка важно было не содержание действия, а только его способ, материал, операция.

Приведем для иллюстрации эксперимент с олигофреном Т., которого мы исследовали еще вместе с Л.С. Выготским. С Т. не удалось ни разу провести эксперимент так, чтобы он не возвращался к незавершенному действию.

Поведение Т. в жизни было аналогичным. В обязанности Т. входило мыть посуду, и он добросовестно выполнял эту обязанность. Однажды оказалось, что бабушка уже вымыла посуду – следствием этого была чрезвычайно аффективная реакция мальчика. Т. возбудился, кричал, пока бабушка не догадалась вынуть из буфета чистую посуду, загрязнить ее и дать Т. ее вымыть. Только тогда Т. успокоился.

Инертность принятого намерения достигла у Т. максимума. Когда Т. вырос, он стал работать курьером в одном институте и отлично справлялся со своими обязанностями. Как-то ему было поручено взять расписку у одного сотрудника, который был докладчиком на собрании, и Т. туда не пустили. Т. возбудился до того, что пришлось прервать собрание. Он разыскал нужного человека, заставил его расписаться и успокоился. К. Левин сказал бы, что у Т. образовалась квазипотребность, заряженная система, которая не могла разрядиться, если не выполнит намерения. А у здорового человека создавшаяся квазипотребность вступила бы в коммуникацию с другими квазипотребностями, намерениями (в данном случае – намерение соблюсти общепринятую норму – не мешать собранию). Потребность же добыть расписку потеряла бы свою функцию побудителя.

Забегая несколько вперед, мы укажем, что именно эти эксперименты послужили поводом к критике Курта Левина Л.С. Выготским, который упрекал Левина за то, что он говорит о потребностях как о чисто динамических системах, отбрасывая со щита проблему сознания. Об этом речь пойдет ниже. Здесь лишь подчеркнем, что К. Левин считал, что способы удовлетворения потребности дифференцированы, и тот факт, что человек удовлетворяет свои потребности не прямолинейно, является важным, специфически человеческим свойством.

В опытах Малер прерывание задания совершалось так, чтобы заканчивалось оно «в уме». Оказалось, что и такой вид завершения мог служить способом, удовлетворяющим квазипотребности. Испытуемые, как правило, не возвращались к прерванному действию (хотя этот феномен выступал не так явно, как в опытах Лисснер). Эти опыты послужили для Левина свидетельством того, что динамические процессы, характеризующие психическую жизнь человека, могли разворачиваться в «нереальном», т. е. в воображаемом плане. Эта мысль, которая уходила своими истоками уже в первоначальный период его исследования, нашла свое дальнейшее выражение к работе К. Левина позднего периода[4].

Значимость воображаемого действия (кстати, в этом отношении положения К. Левина перекликаются со взглядами Л.С. Выготского на роль воображения, как истока деятельности) особенно выступила в исследованиях Слиосберг (1934), направленных на изучение замещающего действия в игровой ситуации. Опыты Слиосберг были проведены с детьми дошкольного и школьного возраста и состояли в следующем: детям предлагалось лакомство, которое они начинали есть. Прежде чем ребенок заканчивал еду, ему предлагалось другое лакомство в виде шоколадки из папье-маше с предложением «поесть». Дети были удивлены, возмущены, и никто из них не «ел» предлагаемый заменитель. Но если ситуация была трансформирована в игровую (ребенок был в «гостях» у экспериментатора), то дети удовлетворялись искусственным шоколадом и не требовали настоящего. В дальнейшем опыты Слиосберг были несколько изменены. Они состояли в том, что дети играли с экспериментатором в «дочки-матери». При этом дети должны были по ходу игры сшить кукле платье. Опыты состояли из двух серий. В первой серии дети действительно должны были скроить для куклы платье, манипулируя при этом настоящими ножницами; в другой серии они разрезали материал «понарошку». В первой серии (где материал резался) ножницы из папье-маше не служили замещением, в то время как во второй серии, где само резание было воображаемым, ножницы, сделанные из папье-маше, вполне заменяли реальные.

Вторая группа фактов, полученных Слиосберг при исследовании замещающего действия, касается роли возрастного фактора: чем старше был ребенок тем скорее наступало замещение в воображаемом плане.

Таким образом, опыты с замещением заставляют сделать несколько выводов:

1) замещение зависит от степени напряженности системы. Именно сила напряженности определяет эффективность замещения;

2) недостижимость цели приводит к символическому замещению (в терминологии Левина, замещение в «ирреальной сфере»).

Курт Левин выделяет разные типы замещения. К первому типу он относит эквивалентные замещения. (Например, вместо того, чтобы опустить письмо в ящик его передают через кого-то). В этом случае в результате осуществленной замещающей деятельности напряжение устраняется, и происходит насыщение мнимой потребности. Ко второму типу относятся замещения, как их называет Левин pars pro toto, когда выполнение деятельности идет в «направлении» первоначальной цели, но останавливается (например, вместо покупки предмета идут по нужной улице и забывают зайти в магазин).

Третьим типом замещения являются нереальные символические решения. В качестве примера можно привести случаи из опытов Т. Дембо, где испытуемый должен был достать предмет с расстояния, с которого практически невозможно это сделать. Этот опыт выглядит следующим образом: испытуемый стоит на полу в меловом квадрате, а перед ним на недосягаемом расстоянии находится цветок; рядом с квадратом стоит стул и разложены разные предметы (палочки, деревянные кружки). Инструкция гласит: «Вы должны достать цветок рукой, не выходя ногами за пределы квадрата».

Практически возможны были два решения: первое – став коленями на стул, поставив его внутри квадрата, достать цветок; второе – выставить стул за пределы квадрата и облокотиться на него; третьего решения нет, и к этому выводу рано или поздно приходили почти все испытуемые. Но экспериментатор продолжал утверждать, что существует третье решение, – и тогда наступала полоса ирреальных решений: так, один из испытуемых предложил наполнить комнату водой и «тогда цветок приплывет». Фактически при таком символическом решении испытуемый не приближался к достижению цели, но он (правда, на короткий период) как бы находил в этом решении удовлетворение. Левин говорил о том, что испытуемый, хотя бы в ирреальном плане, совершает идентичное действие: «цветок попадет в руки испытуемого».

Левин высказывал гипотезу, что, возможно, подобное замещение происходит из расширения (диффузии) первоначальной потребности на действия идентичного типа. Он говорил, что человек может успокоиться на замещающей деятельности, которую можно рассматривать только как символ той первоначальной деятельности, на которую было направлено намерение. Но, видимо, человек довольствуется суррогатными удовлетворениями в случае больших трудностей выполнения реальных намерений. В качестве примера он приводит студента, мечтающего о рояли и коллекционирующего каталоги роялей, так как у него не хватает денег на покупку инструмента. Роль нереальных замещений подчеркивается также на многих страницах художественных произведений.

Особенно очевидным становится значение таких замещений при анализе ряда психопатологических явлений (достаточно напомнить о псевдологии истерических психопатов). Подобную возможность удовлетворения нереальными решениями показывает клиника нервной анорексии. В работе М.А. Каревой (1976) приводятся чрезвычайно любопытные факты. Больные анорексией (в основном это девушки-подростки, голодавшие до изнеможения для того чтобы скоррегировать свою полную фигуру, принимающие касторку, вызывающую рвоту, если их насильно кормят) охотно занимаются всем тем, что имеет отношение к еде: готовят пищу, ходят в гастрономы, на рынки, мечтают стать кондитерами, поварами, с наслаждением кормят (по словам их близких, «закармливают») своих младших братьев, сестер, но сами при этом не едят. Занятия, манипуляции со съедобными продуктами служат как бы «квазиудовлетворением», замещением самой пищевой процедуры. Происходит своего рода символическое удовлетворение пищевой потребности.

Выдвигая положение о символическом замещении, К. Левин подчеркивал, что для замещения играет большую роль уровень реальности второй (т. е. замещающей) деятельности, чем реальнее ее уровень, тем больше при этом эффективность замещения.

Курт Левин всячески подчеркивал, что понятие «уровня реальности» является сложной характеристикой, что оно прямо не определяется параметрами деятельности. Оказалось, что необходимо различать внутреннюю и внешнюю цель деятельности и что эффективность замещения связана с достижением именно внутренней цели деятельности. В заданиях, носящих характер конкретных проблем, испытуемому недостаточно решить задачу в уме; для него важно выразить решение в реальности. Это означает, что социальные факторы необычайно существенны для определения реального или нереального характера события. Только если испытуемый может сообщить экспериментатору о своем решении, возможна адекватная разрядка исходной системы. Следовательно, уровень реальности связан с социальным фактором.

Нередко говорят, что в решении проблемы замещения К. Левин сближается с теорией Зигмунда Фрейда[5]. В обоих случаях речь идет о замещении в символическом плане; в обоих случаях замещение является обходным путем решения действия. И все же замещение в теории Левина приобретает иную функцию, чем в теории Фрейда. У Фрейда замещение означает замещение либидозной, уходящей своими корнями в подсознательное, потребности. С помощью замещающего действия человек защищает себя от антагонистически противостоящего ему мира [4]. Для К. Левина же замещение представляет собой перемещение энергии, переструктурирование энергетической системы. Если для З. Фрейда основное действие, которое должно быть замещено, является проявлением врожденных (либидозных) влечений, то для К. Левина основное действие, которое замещается, отнюдь не является врожденным – оно порождается тем окружением, в котором человек находится. Как основное, так и замещающее действие социально вызвано. В теории К. Левина замещающее действие носит в себе скорее функцию регуляции, а не защиты, как это имеет место в теории З. Фрейда.

Понятие психологического поля

Введение категории психологического поля сыграло большую роль не только в системе самого К. Левина, но и в системе социальной психологии. Уже само порождение намерения, квазипотребности становится возможным, если человек что-то совершает в реальной окружающей его ситуации (испытуемый возвращается к прерванному действию, если он его реально выполнял)[6]; замещающее действие наступает, если выполнение основного тоже реально к удовлетворению потребности. Иными словами, К. Левин подчеркивал связь квазипотребности с предметом. В формулировке Левина это звучало так: вокруг нас существует мир предметов, которые обладают определенной валентностью.

Прежде чем перейти к критическому анализу психологического поля, которое представляет собой не объективную реальность, а феноменологический мир, придавая тем самым субъективный характер объективной реальности, опишем эксперименты, с помощью которых К. Левин доказывал существование психологического поля и валентности вещей.

Именно при объяснении этого понятия психологического поля К. Левин применяет понятие топологии и годологии.

Первые его положения о существовании мира вещей с положительной и отрицательной валентностью были отражены в научном фильме «Ханна садится на камень (1928)». В нем рассказывается о маленькой полуторагодовалой девочке, которая предпринимает тщетные попытки сесть на камень. Девочка кружится вокруг камня, прижимается к нему, хлопает по нему ручками, даже лижет его, но не садится. К. Левин объясняет: камень, на который хочет сесть ребенок, имеет для него положительный характер, т. е. притягивает его, а для того, чтобы сесть на камень, надо совершить действие, обратное этой положительной валентности, т. е. отвернуться от камня. Ребенок не может сесть на камень, потому что не в состоянии преодолеть притягивающую силу. Графически К. Левин изображает ситуацию следующим образом:

Были проведены и другие опыты для доказательства наличия валентности вещей. Заключались они в следующем: испытуемый приглашался в комнату, в которой на столе были разложены различные предметы: колокольчик, книга, карандаш, шкафчик, закрытый занавеской из свисающих гирлянд бисера, распечатанное письмо и другие объекты.

Испытуемого, которого пригласили якобы с целью исследования его «интеллекта» или «памяти», просили минуточку подождать. «Я забыл, что мне необходимо позвонить», – говорил экспериментатор, выходил из комнаты, а сам наблюдал (через стекло Гизела) за тем, что будет делать испытуемый, оставшись один. Все без исключения испытуемые (а это были не только студенты, но и сотрудники берлинского института психологии – профессора, доценты) производили какие-то манипуляции с предметами: некоторые перелистывали книгу, трогали «шкафчик», проводя пальцем по бисерной занавеске; все без исключения позванивали колокольчиком (автор данной книги тоже не составил исключения). Курт Левин задался вопросом, почему же взрослые, серьезные люди совершали подобные манипуляции, и отвечал, что в ситуации, в которой субъект не занят осмысленным действием (а для К. Левина это означало, что в данной ситуации у людей не формировалось дифференцированного намерения), поведение становилось ситуативно обусловленным, «полевым». Это ситуативное, в терминологии Левина «полевое» поведение носило в данном случае мимолетный характер: позвонив в колокольчик, человек занимался своим делом; некоторые вынимали газету и читали, другие просматривали лежащую книгу, третьи предавались ожиданию. Но для К. Левина было важно установить, что окружающее психологическое поле, окружающая ситуация таят в себе возможность вызвать действие в направлении предмета с положительной валентностью или уйти от предмета с отрицательной валентностью. Это означает, что субъект с его внутренними заряженными системами и окружающая ситуация (психологическое окружение) составляют единый континуум.

Вводя понятия «субъект» и «окружение», К. Левин подчеркивал, что здесь нет двух аспектов для рассмотрения: один – внутренняя субъективная система намерений, потребностей; другой – внешняя. Хотя К. Левин писал о двух существующих универсумах – «психологическом» и «физикальном»– он предлагал их рассматривать не изолированно, а как единое целое. Конечно, не раскрывая социально-общественного характера окружения, К. Левин оставался неминуемо на позиции взаимодействия и гомеостаза. Но он хотел показать, что всякая потребность (квазипотребность) связана с окружающим миром. В своих лекциях он часто говорил о том, что нет потребности без предмета, способного ее удовлетворить (в его терминологии, физикальные предметы приобретают валентность благодаря существованию или возможности существования потребности). Поэтому он и предложил говорить не отдельно о действующем субъекте и о психологическом окружении, а о включающем и то, и другое «жизненном пространстве» индивида.

Конкретное поведение человека является реализацией его возможностей в данном жизненном пространстве. Механизм реализации этих возможностей понимается как психологическая причинность. Именно потому, что поведение человека вытекает из жизненного пространства, в котором человек находится, возможна предсказуемость его поведения.

Разработка понятия психологического поля шла в разных руслах. Прежде всего, следовало определить, какова роль полевого момента в функционировании потребности, в разворачивании действия. Ведь если механизмом намерения, деятельности объявляется потребность, а с другой стороны, эта же потребность может функционировать только в связи с особенностями валентности предмета в поле, то следует определить роль и значение этой валентности. Левин считал, что взаимодействие валентных объектов и потребностей должно быть таково, что валентность вещи должна соответствовать смыслу потребности. Если человек подчиняется в основном смыслу потребности, это действие намеренное. Если же человек подчиняется валентности вещей, за которой не стоит потребность, т. е. если происходит как бы «отщепление» валентности вещи от потребности, то такое поведение не намеренное, не волевое, оно «полевое». Курт Левин продемонстрировал это на анализе двух экспериментально созданных ситуаций. Первая из них состояла в следующем. Испытуемый приглашался для «исследования» памяти. Он входил в комнату, в которой помещался стол, накрытый для еды (при этом пища была обильная и изысканная. Сервировка стола была тоже хорошей). Экспериментатор обращался к испытуемому со словами: «Нам придется несколько подождать, а пока я вас попрошу сесть за стол и покушать, а я буду наблюдать за вами и записывать». Как правило, реакция испытуемых была отрицательной: люди стеснялись, отказывались, некоторые возмущенно уходили; лишь некоторые из них садились и ели. Одни после заявляли: «Мне никогда не приходилось так вкусно питаться. Раз уж представилась возможность – воспользуюсь и наемся вдоволь вкусных вещей». Другие говорили: «Я понял, что это какая-то ловушка, ведь, конечно, никого не интересует, как я ем. Ну, что же, воспользуюсь и вдоволь поем того, чего я в своем студенческом рационе никогда не вижу».

В другом эксперименте участвовали девушки-студентки, играл патефон. Инструкция гласила: «Пожалуйста, пригласите даму и потанцуйте – а я буду записывать». Реакция испытуемых была различной: большинство из них смущались, отказывались, некоторые выполняли инструкцию, но танцевали неуклюже, наступали на ноги девушкам. Однако были и такие испытуемые, которые всматривались в «дам», выбирали хорошенькую девушку и с удовольствием пускались в пляс.

Выводы, к которым пришел К. Левин при анализе экспериментов: часть испытуемых могли стать «над полем» и выполняли действие, намеренное, опосредованное. Те же испытуемые, которые испытывали на себе власть «поля», подчинялись ему, были не в состоянии «стать над ним» – не могли совершить намеренного, волевого действия.

Признаки полевого поведения часто выступают и в обыденной жизни: например, если вы заметите у стоящего перед вами человека в троллейбусе белую нитку на темном костюме, вы захотите ее снять – хотя, как правило, вы не выполните этого желания. Чаще всего подобные явления выступают в аффективно окрашенных состояниях, когда случайные вещи «лезут в глаза». Подобные факты описаны и в художественной литературе. Вспоминается рассказ Леонида Андреева «Рассказ о семи повешенных». Народовольцев ведут на казнь, на виселицу, а их руководителя Сашу страшно беспокоит, раздражает закопченный фонарь. Еще один пример из романа Л.Н. Толстого: Анну Каренину стали раздражать уши Каренина. Следовательно, у взрослых людей может наступить ситуация, когда возникает полевое поведение; когда предметы незначимые, не играющие никакой роли, приобретают побудительный характер. Но для этого должна быть ситуация аффективного напряжения. Анну Каренину стали раздражать уши мужа в ситуации отчаяния. До ее драмы с Вронским эти уши ее не раздражали. Вещи начинают «лезть в глаза», привлекать к себе внимание и в иных состояниях, например, при большой усталости. Курт Левин говорит, что окружающий мир, или поле, в котором существуют предметы с положительной или отрицательной валентностью, тесно связан с квазипотребностями, с их формированием. Это чрезвычайно важное положение, о котором Левин много говорил и писал и которому он позже, в американский период, придавал огромное значение. Валентность предметов, взаимодействуя с квазипотребностями, формирует человеческое поведение. Проблема воли, намеренного, волевого действия (для Левина не было понятия осознанного действия) сводится для Левина к проблеме преодоления сил, существующих в поле. Таким образом, волевое действие, по мнению Левина, это такое, которое совершается не под влиянием поля. В возможности «стать над силами поля» К. Левин усматривал волевое поведение. В своем докладе «Развитие экспериментальной психологии воли и психотерапия», сделанном на Конгрессе психотерапевтов в Лейпциге в 1929 г., К. Левин подчеркивал, что ни ассоциативная теория, ни Вюрцбургская школа не смогли разрешить теории воли; что эта проблема может быть разрешена только в категориях динамической теории. Курт Левин высказывает мнение, что надо отказываться от противопоставления воли «разуму», «побуждению» и от них ее отграничивать; что термином «воля» реально обозначаются весьма различные, накопленные в психологии факты и проблемы, например: решение, намерение, самообладание, отграничение от окружающего мира, собранность, выдержка, сложное или дифференцированное строение целей, целостность структуры действий и многое другое. Курт Левин считал, что развитие динамической теории приводит к совершенно другой группировке отнесения тех или иных явлений в единый класс «процессов воли». Для этого необходимо прежде всего экспериментальное исследование волевых процессов как моментов общего вопроса о «душевных» силах и их законах. Для волевого, намеренного действия важно возникновение «душевных сил напряжения», которое в силу их динамического родства с настоящими потребностями К. Левин обозначил как квазипотребности. Левин подчеркивает, что намерение может вызвать в известных обстоятельствах соответствующее действительное перераспределение душевных динамических отношений. Но как раз самые важные реальные переструктруирования душевных систем происходят в основном непосредственно под влиянием внешней и внутренней динамической ситуации. «Внезапно приняв решение», человек часто только по совершении действия понимает, что эти внутренние перераспределения (о которых до того он ничего не знал) действительно имели место.

Роль психологического поля может быть рассмотрена на разных уровнях: на одном уровне валентность вещи, предмета выступает не сама по себе, а в связи с квазипотребностью; на другом уровне валентность вещи проявляется как бы вне этой связи.

Можно говорить о двух типах полевого поведения.

Первый тип. В его основе лежит, потребность: например, хлеб приобретает для нас «побудительный» характер, если мы голодны. Эта корреляция между потребностью и «волевым» действием не всегда так очевидна; она часто выступает в завуалированной, скрытой форме.

Второй тип. Сюда относятся случаи, когда нельзя установить корреляцию между ситуационным поведением субъекта и наличием потребности; в этих случаях случайные моменты становятся источником действия, например, вид колокольчика побуждает желание позвонить, прыгающий мячик – желание поймать его.

В норме мы имеем дело обычно с ситуационным поведением первого типа; в случаях патологии мы встречаемся со вторым типом. Однако решающим является не само наличие того или иного вида ситуационного поведения. Последнее следует трактовать как патологическое, если оно становится доминирующим, определяющим источником поведения субъекта.

Например, в случаях тяжелого поражения лобных долей мозга ситуационный момент является именно решающим, а иногда и единственно определяющим поведение больного. Конкретные, живые отношения отсутствуют, и поведение больного диктуется не структурой человеческих отношений; сам предмет становится источником деятельности. Нередки случаи, когда больной, который сидит без всякого дела, не выполняет просьбы экспериментатора почитать; но, проходя мимо книжной полки, извлекает оттуда книгу и начинает читать. Или больной, которого нельзя было убедить написать несколько слов, при просьбе передать другому врачу карандаш не выполняет этой инструкции, а задерживает карандаш в своей руке и начинает писать.

В основе всех этих проявлений полевого поведения нельзя усмотреть направленности на цель. Определяющим, конституирующим моментом этого поведения является откликаемость на внешний раздражитель. Эта откликаемость на внешний раздражитель принимает часто форму расторможенности, когда больные вмешиваются в разговоры других, становятся бестактными, многоречивыми.

Как было сказано выше, в повседневной жизни с нами тоже случается нечто подобное. Мы входим в магазин и покупаем совсем не нужную вещь, которая привлекла наше внимание. Но потом мы обычно огорчаемся или во всяком случае обнаруживаем какое-то отношение к своему поступку. Короче говоря, мы осознаем полевое действие и стараемся его преодолеть. В этом проявляется опосредованность нашего поведения. В терминах Левина это означает, что мы можем встать над ситуацией.

В дальнейшем К. Левин предпочитал говорить не о психологическом поле, а о жизненном пространстве. Жизненное пространство – более емкое понятие: оно включает в себя психологическое поле, т. е. целостность существующих, зависящих друг от друга психологических фактов и личность в ее динамической структуре (квазипотребность, намерение). Жизненное пространство – это личность и среда в их взаимоотношениях. При этом он подчеркивает, что нельзя говорить о волевом действии, намерении как о «событии», выводимом из «полевых сил», но их нельзя также рассматривать только как системы напряжения. Левин провозгласил тезис, что всякое психическое явление (событие), в том числе и намеренное волевое, должно рассматриваться как единство конкретного субъекта и конкретного окружения. К. Левин вступает в спор как с субъективистскими, так и бихевиористическими доктринами, в которых всегда выступает антитеза: субъект – окружение. «Поведение человека, – говорит К. Левин, – определяется не особенностями среды, которые влияют на личность; оно детерминируется той конкретной целостностью, в состав которой входят и личность, и ее психологическое окружение». Левин выразил это отношение в виде формулы

B=f(P,E)

(В – Behavior, Р – Personality, Е – Еrоutment).

Это означает, что поведение (В) есть функция личности (Р) и окружения (Е); при этом К. Левин подчеркивает, что «среда» в его теории – это «внешнее поле конкретных сил и воздействий», а личность – это «внутреннее поле» систем напряжений. Человек и среда – это два полюса (момента) одной и той же поведенческой целостности («жизненного пространства»).

Надо себе, конечно, отдать отчет в том, что это единство («поле», «ситуация») выступает для Левина в феноменологическом аспекте, и в этом проявляется антиисторический и идеалистический характер его концепции.

Какие же факторы включает Левин в жизненное пространство? Левин не использует сознание как критерий, чтобы определить принадлежность чего-то к жизненному пространству. Он предпочитает включить все реальные факты. «Реальное» означает для Левина то, что имеет последствия, независимо от того, осознанно ли это или нет.

Все физические или социальные факты могут включаться в «жизненное пространство», по мере того как они воздействуют на человека и его состояние в данный момент. Физический материал, не воспринимаемый человеком, не включается в жизненное пространство.

Для лучшего понимания понятия жизненного пространства К. Левин считал нужным обратиться к топологии, т. е. той части геометрии, которая исследует свойства форм и взаимное расположение фигур вне зависимости от их размеров.

Топологический подход позволяет, по его мнению, применить новое средство изображения взаимодействия: индивид – окружение, а именно метод графического наглядно-пространственного изображения личности и ее окружения. «Жизненное пространство», в котором совершается движение жизнедеятельности, делится им на зоны («районы»), соответствующие возникающим полям, пути к ним изображаются в виде векторов.

Построение модели поведения на основе принципа поля нашло свое четкое отражение в книге К. Левина «О поощрении и наказании» (1931). Книга эта мало известна нашему читателю, поэтому остановимся на ней несколько подробнее. По своему содержанию она посвящена проблеме воспитания, однако в действительности это начальная фаза топологической теории К. Левина. В книге описываются ситуации, при которых ребенок должен выполнять нежелаемое задание. Например, ребенку надо решать задачи, а ему хочется вместо этого пойти поиграть в футбол. В тех случаях, когда ребенок не выполняет задания (например, учебного), взрослые (педагоги, родители) прибегают к поощрению, наказанию[7].

Как же выглядит психологическая ситуация? Нежелаемое задание обладает отрицательной валентностью. Она изображается в виде отрицательного знака, т. е. задача «отталкивает» ребенка от себя.

Если прибегнуть к такому изображению, то видно, что ребенок может уйти из поля. Для того чтобы помешать этому уходу, взрослые должны окружить психологическое поле барьером. Схематически это выглядит так:

Самое примитивное наказание – это физический барьер (закрыть комнату), но барьер может быть (и чаще всего так бывает) и психологическим (властные слова, выговор, упрек: «Ты же не девчонка!»). Курт Левин задает вопрос: что означает этот барьер? Ограничение движений ребенка. Это означает не только, что ребенок вынужден выполнить данное задание, но означает и общее ограничение его возможностей.

Ребенок стремится «пробить» барьер. К. Левин изображает это в виде «разбухания поля».

Если барьер достаточно ощутим для ребенка, то создавшаяся ситуация становится напряженной, дискомфортной. Ребенок может разными путями выйти из поля. Он может сдаться и выполнить задание, это будет проще всего. Он может не выполнить задание и получить наказание. Но может быть и третий путь – ребенок как бы покидает реальный план ситуации и уходит в «нереальный» план.

В качестве примера такого ухода Левин использует отрывок из произведения Л.Н. Толстого «Детство, отрочество и юность». Речь идет об описании «несчастного дня» Николеньки, когда он получил двойку и сломал ключ от портфеля отца. Узнав это, гувернер его наказывает: он его ругает и закрывает в комнате. Тогда Николенька начинает мечтать о том, что будет, когда он станет взрослым: он поступает на службу, ему присваивают высокий чин, царь его хвалит, а гувернер приходит и просит прощения. Таким образом, все неприятные переживания разрешаются у Николеньки в его фантазии, ребенок переносится в ситуацию мечты. Левин правильно подмечает, что такой уход свойствен ребенку, у которого границы реальности и фантазии не жестко уточнены. В клинике мы сталкиваемся нередко с таким уходом в фантазию у психопатов, у больных в реактивном состоянии.

Левин показывает, что и ситуация поощрения не лишена барьера. Вот предложенный им пример того, как изображены ситуации поощрения, когда ребенок должен выполнить неприятное задание, которое его отталкивает.

Для того чтобы ребенок выполнил его, взрослый ставит позади неприятности нечто приятное, которое притягивает ребенка (знак + поощрение) («если будет выполнена задача, сможешь пойти играть в футбол»).

Иначе говоря, чтобы войти в зону приятной ситуации, необходимо войти в неприятную. Но тогда ребенок может пойти прямо к приятному заданию, минуя неприятное:

Чтобы этого не случилось, взрослый объединяет барьером приятную и неприятную ситуации. И тогда ситуация выглядит следующим образом:

Ребенок опять стоит перед барьером, но подобная ситуация более приемлема, так как ребенок вне барьера.

В книге К. Левина «О поощрении и наказании» уже намечено расширение его категориального аппарата: психологическое поле уже заменено здесь понятием жизненного пространства, более емким, включающим выделение динамического аспекта событий, анализ собственно психологической, а не физикалистской реальности.

Здесь также введены:

1) выделение воображаемого (в терминологии К. Левина ирреального) плана действий;

2) способы математического изображения жизненного пространства, – вернее, представлены способы отображения психического.

Понятие временной перспективы

Понятие жизненного пространства, которое представляет собой единицу, «клеточку» человеческой личности, структурно объединяющее как внутреннее напряжение системы, так и психологическое поле, дополнено категорией временной перспективы. Введением этого понятия К. Левин всячески подчеркивал тот факт, что психологическое поле, существующее в данный момент, включает в себя представление человека о будущем и прошлом человека. Когда человек воспринимает, переживает свое теперешнее положение, то оно (переживание, восприятие) неминуемо связано с его ожиданиями, желаниями, представлениями о будущем и прошлом.

В своем докладе на VI Международном конгрессе в Чикаго в 1941 г. К. Левин подчеркивал, что «психологическое прошлое, настоящее и будущее» являются частями психологического поля в настоящем. В лекциях по психологии воли, читаемых им на протяжении 1925–1930 гг. в Берлинском университете, К. Левин подчеркивал, что временная перспектива – это и есть включение будущего и прошлого, реального и идеального плана жизни в план данного момента. В качестве примера он приводил случаи с молодыми заключенными, которых должны были досрочно освободить из лагеря за хорошее поведение и которые буквально за несколько дней до освобождения совершали попытку к побегу. Левин задавался вопросом, почему молодые люди, которых досрочно освобождали за хорошее поведение, совершали такой неадекватный, наносивший им вред поступок? Он считал, что маячившая свобода динамически была уже в их «настоящем» жизненном пространстве, а «будущее» было динамически представлено в виде силового вектора «поля в данный момент». «События» будущего действовали в «поле настоящего момента»; стиралась разница между тем, к чему человек стремится, и тем, что реально существует. Курт Левин утверждал в своих лекциях, что «ситуация данного момента» на самом деле является не ситуацией вне протяжения времени, она включает прошлое и будущее.

Впоследствии, в 1941 г. в своем споре с Эгоном Брунсиком, упрекавшим Левина за то, что последний не рассматривает те моменты, которые непосредственно не влияют на поведение человека, К. Левин утверждал, что необходимо учитывать субъективный момент восприятия настоящей и будущей ситуации, что ожидание влияет на поведение[8].

Этот вопрос К. Левин заостряет: он говорит о том, что основной принцип теории поля, гласящий, что поведение или другие изменения в психологическом поле зависят только от структуры поля в данный момент времени, часто интерпретировался как отрицание влияния прошлого опыта, исторической обусловленности. Левин подчеркивает, что такое понимание ошибочно, что сторонники теории поля учитывают прошлый опыт (исторические проблемы) и будущие события, но именно так, как они представлены в настоящем, и что это положение находит свое отражение в категории временнóй перспективы. По мнению К. Левина, именно категория временнóй перспективы включает в себя рассмотрение личности во временнóм контексте. Иными словами, в срез действия и поведения личности включается характеристика ее будущего, «идеального» плана. Это является одной из важных проблем, на которую в свое время указывал еще Л.С. Выготский, говоривший о том, что анализ действия личности и самой личности должен происходить не только в связи с прошлым, но и будущим. Критикуя теорию З. Фрейда за то, что для последнего человек, как каторжник к тачке, прикован к своему прошлому, – он указывал на то, что «учение о „перспективе будущего“ является чрезвычайно важным». Выготский настаивал на том, что нельзя до конца понять человеческую личность, если рассматривать ее вне жизненного плана, превращающего «историю жизни человека из ряда бессвязных и разрозненных эпизодов в связный, единый биографический процесс».

На значение временного плана в строении личности указывал и С.Л. Рубинштейн, который отмечал, что каждый человек имеет как бы историю своего жизненного пути.

О значении фактора времени в жизни человека говорил и Л. Сэв. Правда, он говорит об этом в другом контексте, а именно в контексте того, как человек использует свое время и как он хотел бы использовать его. Сэв подчеркивает, что анализ противоречий между желательным и реальным использованием времени является важнейшим фактором для выявления сущности отдельной личности, так как человек стремится использовать свое время в зависимости от своих потребностей, интересов, идеалов. Сэв настаивал на положении, что подход к использованию времени является критерием широты или узости духовной жизни человека. Таким образом, хотя Сэв говорит о времени в аспекте его использования, он тоже отмечает, что фактор времени должен быть учтен при анализе личности человека.

Понятие временнóй перспективы означает по существу признание значения и влияния более отдаленных потребностей для строения деятельности. В известном смысле проблема временнóй перспективы перекликается с проблемой соотношении дальних и близких целей, о которой писал А.С. Макаренко. Однако это сопоставление можно делать лишь с большой оговоркой. Вопрос о соотношения близких и дальних целей решался в системе А.С. Макаренко прежде всего с учетом их содержания – содержания, построенного на принципах социалистических нравственных норм, в то время как понятие «временнóй перспективы» не включает, так же как и вся концепция К. Левина, проблемы содержания. И здесь в качестве объяснения выступает только модель энергетическая. Вводя понятие временнóй перспективы, К. Левин не раскрывает его общественно-социального характера. Анализ поведения как особого отношения между индивидом и окружением основывается у него на принципе взаимодействия гомеостазиса. Левин не смог выявить объективной природы психического. Психическое остается для него в плане субъективном, феноменальном. Не различая субъективного и объективного, К. Левин приходит к субъективизму, этим самым закрыв себе путь для выявления объективных причин деятельности человека как продукта социально-общественного развития.

Понятие цели в теории К. Левина

Несмотря на то что понятие «временнáя перспектива» не включает в себя содержательного компонента, само рассмотрение человеческого поведения во временнóм контексте эвристично, так как неминуемо ставит проблему цели. Если в большинстве работ, начиная с классических исследований Отто Зельца, проблема цели ставится в контексте исследования мышления, то в школе Курта Левина эта проблема связывается с мотивами, квазипотребностями.

В качестве конкретных исследований выступили исследования ученика К. Левина Фердинанда Хоппе, вошедшие в фонд психологической науки под названием «Исследование уровня притязаний».

Методика состояла в следующем: испытуемым предлагается ряд заданий (от 14 до 18), отличающихся по степени трудности. Все задания нанесены на карточки, которые расположены перед испытуемыми в порядке возрастания их номеров. Степень трудности задания соответствует величине порядкового номера карточки.

Задания, которые предлагаются испытуемому, могут быть по своему содержанию весьма различны в зависимости от образовательного уровня и профессии испытуемых. Например, испытуемым школьникам или студентам технических вузов можно предлагать математические задачи, студентам гуманитарных факультетов – задания, требующие знаний в области литературы, искусства, задания типа головоломок.

Дается следующая инструкция: «Перед вами лежат карточки, на обороте которых написаны задания. Номера на карточках означают степень сложности задания. Задания располагаются по возрастающей сложности. На решение каждой задачи отведено определенное время, которое вам неизвестно. Я слежу за ним с помощью секундомера. Если вы не уложитесь в определенное время, я буду считать, что задание вами не выполнено, и ставлю минус. Если уложитесь в отведенное вам время – ставлю вам плюс. Задания вы должны выбирать сами». Таким образом, испытуемый был поставлен в ситуацию выбора цели.

Экспериментатор может по своему усмотрению увеличивать или уменьшать время, отведенное на выполнение задания, тем самым произвольно вызывать у испытуемого переживание неудачи или удачи; показать, что задание выполнено правильно, либо, ограничивая время, сознательно исказить результаты. Только после оценки экспериментатора испытуемый должен выбрать другое задание. Анализ экспериментальных данных показал, что выбор задания (по степени трудности) зависит от успешного или неуспешного выполнения предыдущего. Однако само переживание успеха и неуспеха зависит от отношения испытуемого к цели. Испытуемые всегда начинают работать с определенными притязаниями и ожиданиями, которые изменяются в ходе эксперимента. Совокупность этих притязаний, которые перемещаются с каждым достижением, Хоппе называл «уровнем притязаний человека». Переживание успеха или неуспеха зависит, таким образом, не только от объективного достижения, но и от уровня притязания, связаного с теми целями, что ставит перед собой человек. У каждого человека существует «идеальная» Цель, к которой он стремится, и конкретная цель, которой соответствует данное действие, переживание.

Была выявлена определенная динамика в поведении испытуемого:

1. Деятельность прекращается после успеха, если нарастание уровня притязаний из-за достигнутой границы возможности или из-за структуры самого задания невозможно.

2. Деятельность прекращается после ряда неудач, если потеряна малейшая возможность прийти к успеху.

3. Единичный успех после многих неудач ведет к прекращению деятельности, если неудачи доказали невозможность успеха при более высоких уровнях притязаний. Таким образом, каждое действие испытуемого получает свой смысл только в свете стремления к более высокой (идеальной) цели.

Хоппе объясняет эти особенности наличием тенденции «поддерживать» уровень «Я» как можно более высоко. Из этой общей тенденции вытекает стремление реализовать успех при решении наиболее трудных задач, и, с другой стороны, – страх перед неудачами, который заставляет понижать уровень притязаний и прекращать действие после единичного успеха, если нет надежды на успех при более высоком уровне притязаний. В целом преобладает тенденция лучше довольствоваться маленьким успехом, чем прекратить действие после неудачи, сохранив уровень притязаний.

Законы перемещения уровня притязания, которые установил Хоппе, были проверены в исследовании Маргарет Юкнат «Достижение, уровень притязания и самосознание» (1937). Вместо отдельных задач, как у Хоппе, она предлагала серию задач-лабиринтов. Первая серия (10 лабиринтных задач) гарантировала успех, т. е. испытуемый мог решить задачи – найти путь от начала до конца лабиринта. Это была «серия успеха». Во второй серии – «серии неуспеха» – все задачи (тоже 10 лабиринтных задач), кроме первой, не имели решения, т. е. путь лабиринта всегда вел в тупик.

Юкнат исследовала две группы испытуемых. Первой группе была предложена серия, которая гарантировала успех, второй группе – серия, которая приводила к неуспеху. Когда испытуемым предлагалось спустя неделю выполнить новое задание, оказалось, что испытуемые первой группы начинали с трудных и, наоборот, испытуемые второй группы начинали с легких задач.

Работы Ф. Хоппе и М. Юкнат исследовали уровень притязаний испытуемых, интересуясь его динамикой лишь в данной ситуации. В них не ставился вопрос о зависимости уровня притязаний от самооценки испытуемых.

В исследованиях советских авторов была сделана попытка показать эту зависимость. К таким исследованиям принадлежат работы Е.А. Серебряковой (1956), проведенные со школьниками. Взяв за основу методику Хоппе, Е.А. Серебрякова исследовала роль успешности выполняемой деятельности в формировании самооценки и уверенности в себе. Если Хоппе в своей методике предельно абстрагировался от реальных жизненных условий, то Серебрякова стремилась максимально приблизиться к ним.

В результате своего исследования Е.А. Серебрякова установила несколько видов самооценки:

1) устойчивую адекватную самооценку;

2) неадекватную пониженную самооценку;

3) неадекватную повышенную самооценку;

4) неустойчивую самооценку.

В этом же исследовании Е.А. Серебрякова (1956) обнаружила у разных групп школьников проявление различного типа аффективных реакций на успех и неуспех. Она показала, что по мере формирования самооценки последняя начинает влиять на повеление школьников и определяет его реакцию на оценку взрослых. Если эта оценка высока и дает ребенку «почетное» место в коллективе, то она становится в конце концов потребностью. Отсюда делается вывод о соотношении самооценки и уровня притязаний. По мнению Е.А. Серебряковой, уровень притязаний есть потребность в определенной удовлетворяющей человека самооценке. Задачей исследования было изучение эмоционального отношения детей к своим успехам и неуспехам. В результате испытуемые разделились на 4 группы: 1-я – учащиеся с адекватной реакцией на успех и неуспех; 2-я – учащиеся с неадекватной реакцией на неуспех: 3-я – учащиеся с неадекватной реакцией на успех: 4-я – учащиеся, уходящие от трудностей.

Таким образом, в этих исследованиях показана пригодность использования методики Хоппе для изучения формирования личности школьника.

Данная методика оказалась пригодной для исследования изменений эмоционального состояния больного и его самооценки. С помощью разных вариантов описанной методики было рассмотрено формирование уровня притязаний у больных различными формами психических заболеваний [9].

Данные этих экспериментов подтвердили результаты исследований Ф. Хоппе и Е.А. Серебряковой. Выбор задания у здоровых испытуемых зависел от успешного или неуспешного выполнения предыдущих заданий. Исходный уровень притязаний был различным: у некоторых испытуемых все поведение было осторожным, «ощупывающим»; у других – более или менее высокий уровень притязаний вырабатывался сразу, как бы «с ходу». Однако зависимость выбора задания от качества выполнения предыдущего была очевидна, ситуация выбора всегда выступала.

Совершенно иные результаты были получены при исследовании этой методикой больных шизофренией (простая форма, с вялым течением процесса). По данным Б.И. Бежанишвили (1967), у них не было обнаружено зависимости выбора задания от успешного или неуспешного предыдущего решения. Уровень притязаний не формировался; не вырабатывалась и адекватная самооценка своих возможностей. Высказывания больных не носили сколько-нибудь эмоциональной окраски: больные не обнаруживали огорчения даже тогда, когда экспериментатор подчеркивал их неудачи.

Совершенно иная картина выявляется при исследовании «уровня притязания» психопатов. Уровень притязаний у них очень быстро формировался и, как правило, был завышен. Однако он отличался хрупкостью, неустойчивостью: при малейшей неудаче он снижался и быстро повышался при удачных решениях. Чрезвычайно интересным оказался тот факт, что неустойчивый характер уровня притязаний у больных психопатией сочетается с их большой истощаемостью к концу эксперимента. Тенденция к повышенной самооценке, которая присуща, как правило, этим людям, не может заменить угасающего мотива к действию.

Данные Б.И. Бежанишвили перекликаются с работами Р.И. Меерович и К.М. Кондратской (1936), исследовавших уровень притязаний у детей-истериков. В этой интересной работе ставился вопрос о соотношении уровня притязаний и характера деятельности. Детям предлагалось решать задачи в экспериментальной ситуации (прохождение через лабиринт) и в игровой ситуации:

1) попадание шариками в отверстие ящика с разной удаленности от него – десять линий исходной позиции;

2) попадание в отверстия различного размера.

В зависимости от того, как проявили себя в эксперименте испытуемые, они были разделены на три основные группы: группа А, группа В и группа С.

Для испытуемых варианта А характерен изначально низкий уровень притязаний, резкое повышение его при успехе, часто неадекватный выбор очередной задачи (после неуспеха выбирают более сложную), стремление к скорому прекращению действий при неуспехе, особенно в глазах окружающих. Наблюдается конфликт между притязаниями больных и невозможностью их реализации.

Такое поведение согласуется с поведением испытуемых в общественно-трудовой ситуации, характерным для которого является стремление к главенствующей роли в коллективе, переход от помощи коллективу к конфликтам с ним из-за повышенной аффективности и резких смен настроений.

Испытуемые варианта В характеризуются более длительной работой над задачами при наличии той же конфликтной ситуации. Испытуемые более осторожно и плавно повышают свои притязания, но этот подъем также не вызван успехом. Эти испытуемые еще менее устойчивы и целенаправленны, более аффективны.

В общественно-трудовой ситуации для них характерна неустойчивость трудовой установки, разбросанность, резкая неуживчивость в коллективе.

У испытуемых варианта С обнаруживается большая устойчивость и целеустремленность, большая подвижность уровня притязаний. Это обусловлено множеством конфликтов, возникающих при решении задач: между желанием оставить игру и оборвать ее на неуспехе, между сомнением в успехе и надеждой на успех, между стремлением бросить с далекой дистанции и необходимостью менять линию из-за постоянного неуспеха.

В общественно-трудовых ситуациях эти подростки более неустойчивы, плохо справляются с нагрузками из-за недостаточного волевого усилия. В коллективе – неадекватные отношения с товарищами из-за большой требовательности к другим при недостаточной самокритике.

Авторы отмечают, что, несмотря на различия, у всех исследованных детей-истериков имеются общие черты. Это завышенный уровень притязаний, наличие которого обусловливает наличие конфликтов в деятельности и делает поведение истериков неадекватным окружению.

В ходе дальнейших исследований (дипломные работы Н.К. Калиты, А.И. Обознова и В.И. Которского) выявлена ограниченность методики «исследования уровня притязаний» в том виде, как она применялась Ф. Хоппе, Б. Бежанишвили и др. В работе Н.К. Калиты показано, что применение вопросов, выявляющих якобы «общеобразовательный уровень», ненадежно, так как эти вопросы объективно не имеют основания, по которому мы могли бы судить о степени их большей или меньшей сложности для испытуемого. Объем знаний испытуемых по тем разделам, которые были затронуты в вопросах, был различным, испытуемые иногда успевали очень быстро решить задачи № 10 или 11, не выполнив при этом более легкие. Поэтому оценка экспериментатора теряла свое значение для испытуемого. На первый план выступала его самооценка.

Н. К. Калита пришла к выводу о необходимости найти более объективные градации сложности заданий. Она внесла следующую вариацию в методику эксперимента. Испытуемым предлагались пары картинок, которые отличались друг от друга количеством элементов (типа «проб на внимание»). Испытуемые должны были найти различия между ними. Было составлено 12 пар заданий, расположенных по возрастающей степени трудности. Критерием сложности служило количество различий между двумя картинками и время, которое было нужно здоровому испытуемому для их нахождения (от 15 с до 3 мин). Испытуемому говорилось, что исследуется его внимание.

Подобная модификация методики позволила Н.К. Калите выявить следующее.

1. Формирование уровня притязаний зависит не только от оценки экспериментатора, но и от отношения испытуемого к экспериментатору и эксперименту в целом.

2. Уровень притязаний не образуется в тех случаях, когда у испытуемого формируется «деловое» отношение к эксперименту, когда мотивом для него становится стремление познакомиться с задачами.

Все эти данные приводят нас к следующему выводу: для того чтобы эксперимент выявил уровень притязаний человека, он должен быть так смоделирован, чтобы не только вызвать направленность на содержание задачи, но и способствовать формированию отношения к экспериментальной ситуации и к экспериментатору.

Вместе с тем в исследованиях Н.К. Калиты была обнаружена связь уровня притязаний с самооценкой. Об этом свидетельствуют и данные дипломных работ А.И. Обознова и В.Н. Которского (эксперименты с учениками средних и старших классов). Выявилась и роль возраста испытуемых.

Опыты Е.И. Савонько (1970) показали зависимость ориентации на оценку или на самооценку от возраста: с возрастом самооценка приобретает все большее значение как регулятор поведения. Наиболее значительный сдвиг от ориентации на оценку к ориентации на самооценку происходит в подростковом возрасте.

Однако само формирование самооценки еще не означает, что ее наличие всегда вызывает адекватную деятельность. Важно, чтобы сама самооценка была адекватной. Наши исследования показали, что у больных психопатией высокая, но неадекватная самооценка может выступать в виде тормоза адекватных действий и поступков; завышенная самооценка у психопатических личностей, сталкиваясь с более низкой оценкой окружающих, приводит к аффективным срывам так же, как и недооценка своих возможностей приводит к снижению уровня притязаний.

Связь уровня притязаний с самооценкой была выявлена в дипломных работах Л.В. Викуловой (1965) и Р.Б. Стеркиной (1970). Было показано, что у детей-олигофренов уровень притязаний либо вырабатывается очень медленно, с трудом, либо вовсе не вырабатывается. Выбор задач у этих детей нередко характеризуется бездумностью, успешное или неуспешное выполнение предыдущего задания не влияет на выбор последующего.

В исследованиях Р.Б. Стеркиной показана связь уровня притязаний с тем местом, которое занимает выполняемое задание. Так, оказалось, что уровень притязаний вырабатывался у детей-олигофренов при выполнении задания «вырезание» и не формировался при выполнении учебного задания (арифметика). Это объясняется тем, что учебная деятельность занимает в структуре личности детей-олигофренов иное место, чем у их здоровых сверстников. Умственно отсталому ребенку трудно дается арифметика, в течение длительного времени он постоянно терпит неудачи именно в данном виде деятельности. Со временем у него вырабатывается своеобразное пассивное отношение к этой деятельности, которая приобретает для него негативно окрашенный характер.

Практическая же деятельность (вырезание) более доступна детям-олигофренам и не является для них деятельностью негативной. Она не вызывает равнодушного отношения к себе, а, наоборот, располагает относиться к ней с интересом, т. е. затрагивает личностные особенности субъекта. Поэтому уровень притязаний в этой деятельности формируется.

Все вышеприведенные факты показывают, что формирование уровня притязаний является сложным процессом. Выбор задания, вернее, выбор цели формировался в зависимости от более широких задач, установок личности. В формулировке Ф. Хоппе звучало, что формирование уровня притязаний в конкретной выполняемой задаче зависит от «идеальных» целей, от уровня «Я».

Таким образом, все названные эксперименты позволили К. Левину сделать следующие выводы:

1. Достижение оценивается как успех или неудача, только если оно приписывается собственной личности. Существуют определенные отношения между уровнем притязаний и «Я». Тенденция к понижению уровня притязаний и страх перед неудачами вытекают из самого источника – тенденции держать уровень «Я» как можно более высоко, которая вытекает из динамических отношений «Я» с окружающим миром, наличия некоторой внутренней цели действия, которая может не совпадать с тем объективным результатом, что определен в задании.

Именно достижение этой внутренней цели, а не объективной цели задания, является решающим для разрядки квазипотребности.

2. Для каждого задания существует иерархия целей, которая определяется отношениями реальной и идеальной цели.

3. Изменения уровня притязаний связаны с конфликтом между тенденцией приближаться к идеальной цели и страхом перед неудачами, а не с фиксацией удачи или неудачи.

Выявлены также условия формирования уровня притязаний.

1. Уровень притязаний формируется только внутри определенной зоны трудности.

2. При слишком трудных и слишком легких заданиях возникает эрзац-цель, т. е. замещение цели.

Изучение организации поведения человека, основанное на анализе целей, на которые направлено его поведение, является одной из наиболее важных проблем, поставленных и исследовавшихся в школе К. Левина. При этом идеальная цель рассматривалась именно с точки зрения ее организующей функции в поведении человека. Хоппе указывал, что «всеохватывающую цель, которая в данную минуту не является актуальной, но стоит „за“ соответствующей отдельной целью и управляет поведением, мы называем идеальной целью». «Идеальные цели – это крупные, всеохватывающие личностные цели», относящиеся к самосознанию личности.

Говоря о целеобразовании, К. Левин указывал на трудности, которые встают при изучении этой проблемы. Хоппе удалось с помощью специальной методики подойти к процессу целеобразования. Но в обычных экспериментальных условиях, когда цель задается в виде сформулированной задачи, процесс целеобразования часто неуловим. Цель выступает как простое усвоение задачи.

Адекватным приемом для исследования целеобразования явились эксперименты ученицы Курта Левина Анитры Карстен. Если в опытах исследования «уровня притязаний» на первый план выступала направленность на осуществление или приближение к более высокой (идеальной) цели, то в опытах А. Карстен [36] цель была чрезвычайно частной: методика направлена прежде всего на выявление возможности удержания и восстановления побуждения. Эти опыты, известные под названием «опыты на пресыщение», заключались в следующем.

Испытуемому предлагается выполнить длительное монотонное задание, как, например, рисовать черточки или кружки (при этом перед испытуемым лежит большая стопка листов). Ему дается инструкция: «Чертите, пожалуйста, черточки (кружочки) вот так» (экспериментатор чертит несколько одинаковых черточек или кружочков). Если испытуемый спрашивает, сколько же ему надо чертить, экспериментатор отвечает абсолютно бесстрастным голосом: «Сколько вам захочется, вот перед вами лежит бумага».

Исследования, проведенные А. Карстен (1927), показали, что вначале испытуемые довольно аккуратно выполняют предложенное им задание; однако спустя короткое время (5–10 мин) они начинают привносить в задание вариации, т. е. незаметно для себя испытуемый несколько меняет задачу. Эти вариации носят характер либо изменения внешней структуры задания (черточки или кружочки становятся меньше или больше), либо темпа работы, ритма и т. д. Иногда испытуемые прибегают к «сопроводительным» действиям: они начинают напевать, посвистывать, постукивать ногами. Эти вариации свидетельствуют о том, что побуждение к выполнению задания начинает иссякать – наступает, как выражается А. Карстен, явление «психического пресыщения».

По мнению Карстен, подобные явления, т. е. появление вариаций в задании, не только свидетельствуют о том, что побуждение к выполнению задания начинает иссякать; вариации носят в известной мере характер «профилактических» действий; изменение в структуре заданного действия дает возможность продолжать его. Вариации представляют собой временный «уход» от работы, которая реализуется в переходах к деятельности, близко лежащей к основной. И.М. Соловьев-Элпидинский назвал, вслед за А. Карстен, появление вариации «эквивалентом ухода от работы». Чем тоньше такие эквиваленты, тем более они свидетельствуют о гибкости поведения испытуемого.

Экспериментатор тщательно записывает спонтанные высказывания испытуемого, характер его реакций, его мимику, выразительные движения. При этом он фиксирует время появления новых вариаций.

Спустя некоторое время (обычно 20–30 мин), когда учащаются вариации и их проявление приобретает выраженный («грубый») характер, дается новая инструкция: «Это монотонное задание вам было предложено для того, чтобы исследовать вашу выдержку. Продолжайте, если хотите, вашу работу».

Реакция испытуемых на новую инструкцию различна. Некоторые испытуемые сердятся: «Что же вы мне раньше не сказали!» – и бросают работу. Других испытуемых новая инструкция приводит к переосмыслению ситуации. «Ну, тогда другое дело», – нередко слышится в ответ. Подобное переосмысление задания часто приводит к тому, что вариации становятся реже, менее выраженными, а иногда и совсем исчезают.

После новой инструкции экспериментатор тщательно записывает реакцию и высказывания испытуемого, отмечает, как и раньше, время наступления и характер вариаций. Время прекращения опыта заранее не установлено. Как правило, испытуемые сами прекращают работу: «Не могу больше». Но иногда некоторые испытуемые не склонны прекращать ее, потому что сами меняют для себя смысл задания. Об этом свидетельствуют как спонтанные высказывания, так и самоотчет испытуемых. «Я хотел посмотреть, кому скорее надоест, Вам (т. е. экспериментатору) или мне» или «Я хотел проверить себя, как долго я могу заниматься этим скучным делом». Следовательно, у здоровых испытуемых образуется новый мотив для выполнения действий; мотив к действию начинает соотноситься с дополнительными мотивами. Побуждение к действию вытекает из более отдаленных мотивов.

Эти исследования были проведены с умственно отсталыми детьми И.М. Соловьевым-Элпидинским (1935). Оказалось, что дети-олигофрены выдерживают задание так же длительно, как и здоровые дети, следовательно, работоспособность у них может оказаться и ненарушенной.

Однако протекание самого процесса пресыщения обнаруживает особенности, которые заключаются в «полярности» их реакций. С одной стороны, у умственно отсталых детей наблюдаются грубые формы вариаций, длинные паузы, временные уходы от работы при длительной выдержке и выносливости (в отношении именно этого монотонного задания); с другой стороны, дети-олигофрены быстро бросают надоевшую работу, не привнося в нее никаких вариаций, не изменяя ее. Эти факторы говорят, по мнению И.М. Соловьева-Элпидинского, о том, что олигофрен лишен возможности находить новые, дополнительные мотивы для продолжения деятельности, что иерархическое построение его мотивационной сферы недостаточно (в терминологии К. Левина и А. Карстен – отсутствие достаточной коммуникации между ними). Особенно отчетливо выступил этот феномен [22, 49, 11а] у детей с выраженной степенью умственной отсталости.

Этот методический прием был очень продуктивным для выявления личностных особенностей больных эпилепсией. Оказалось, что они не только длительное время выдерживают монотонное задание, но и мало варьируют. Мы имели возможность наблюдать больного, который выполнял монотонное задание, чертил черточки в течение 1 ч 20 мин, не обнаруживая тенденции к вариации.

Показательной оказалась также реакция больных эпилепсией на вторую инструкцию. Если у здоровых людей, взрослых и детей вторая инструкция придавала новый смысл всей экспериментальной ситуации, то у больных эпилепсией, так же как и у детей-олигофренов, такого переосмысления не наступало. Таким образом, приведенные данные показали, что исследования процесса пресыщения являются удачным методическим приемом для исследования динамики и изменения процесса смыслообразования. Интересные результаты были получены с помощью этой методики у больных с нарушением работоспособности. В экспериментах с участием больных с травмами головного мозга мы отмечали, что пресыщение наступает у них гораздо быстрее. В то время как у здоровых людей вариации наступают в среднем спустя 10 мин, у травматиков вариации появляются спустя 2–3 мин, характер вариаций грубее. Эксперимент обнаруживает быструю истощаемость мотива деятельности.

Таким образом, если для нормальных испытуемых монотонная работа не представляла никакого самостоятельного интереса и для ее продолжения требовалось привнесение более общего мотива, то для больных эпилепсией само по себе аккуратное и тщательное проведение черточек было достаточно действенным мотивом и имело определенный смысл.

Известно, что чем более опосредствована деятельность, тем более она осознана, тем сложнее и разнообразнее способы удовлетворения человеческих потребностей. Именно ясное осознание цели, всех возможных путей к ней дает возможность человеку по своему произволу пользоваться теми или иными действиями, сознательно управлять своим поведением.

При эпилепсии деятельность, обедненная до уровня того, что в норме служит вспомогательным действием, становится чрезвычайно мало опосредствованной, она лишена гибкости, стереотипна, жестко закреплена на одних и тех же способах удовлетворения. Если учесть, что выполнение такой «редуцированной» деятельности несет для больных определенный личностный смысл, то становятся понятными многие неадекватные поступки больных эпилепсией. Так, например, больные не терпят малейших нарушений заведенного ими порядка. Один из больных, который в общем-то любил своих детей, буквально истязал малолетнюю дочь за пятно на скатерти или измазанное платье. Другой больной бил жену за то, что она изменяла порядок вещей на его столе.

Однако ни в работе А. Карстен, ни в последующих не был поставлен вопрос о роли осознанных мотивов, которые могут предотвратить наступление пресыщения. Этой проблеме посвящена работа Л.С. Славиной (1960), в которой изучалось, при каких условиях сознательно поставленная цель может выступить в качестве мотива, который преодолевает явления пресыщения. Л.С. Славина изменила методику А. Карстен и И.М. Соловьева-Элпидинского следующим образом.

Опыты проводились в течение нескольких дней. В качестве экспериментальной деятельности была выбрана та же однообразная деятельность, выполнение которой создавало у ребенка в относительно короткий срок явление «психического насыщения». Ребенку предлагали ставить точки в кружки (буква «О», напечатанная на машинке через интервал). Опыты состояли из трех частей. Первая (подготовительная) часть эксперимента заканчивалась в тот момент, когда дети проявляли все признаки «психического насыщения»: работали вяло, медленно, с вариациями, с длинными паузами и вздохами.

Во второй части эксперимента (контрольной) проверялось, насколько прочно было стремление детей прекратить работу. После отказа ребенка работать экспериментатор пытался настойчивыми просьбами побудить ребенка продолжить работу. При этом инструкция оставалась прежней: «Сделай, пожалуйста, еще», «Сделай еще сколько можешь» и т. д.

В третьей (критической) части изучалось побудительное влияние сознательно поставленной перед ребенком цели действия и условия, при которых эта цель может выступить как мотив. Опыт проводился на следующий день после контрольной части и выглядел так: в противоположность полусвободной инструкции, которая давалась ребенку все предшествующие дни, при которой работа выступала как «безграничная» и от самого ребенка зависело время ее прекращения, в этом опыте ребенок с самого начала получал точное указание объема работы («Сегодня сделай столько-то кружков, больше не нужно»).

Оказалось, что введение цели, ограничивающей деятельность, изменяло структуру деятельности ребенка. Почти все дети выполнили работу по объему больше, чем в два раза.

Анализируя данные эксперимента, Л.С. Славина указывает, что в первой и второй сериях у ребенка создается конфликтная ситуация: с одной стороны, ребенок «насыщается», ему не хочется работать, но, с другой стороны, его побуждает к деятельности социальный мотив, заключенный в ситуации эксперимента. Предъявление цели позволяет ребенку разрешить имеющийся конфликт, но при этом должно быть соблюдено условие – предъявление цели должно предшествовать актуализации положительной потребности.

Таким образом, опыт на пресыщение оказался адекватным методическим приемом для исследования строения деятельности.

В дипломной работе В.Д. Прошутинской методика «пресыщения» в варианте Л.С. Славиной была использована для исследования детей, перенесших органическое поражение центральной нервной системы, которым ставился диагноз задержки умственного развития, и детей-олигофренов. Состояние этих детей характеризовалось как цереброастеническое. Оказалось, что введение цели, ограничивающей деятельность (третья критическая часть опыта по Л.С. Славиной), хотя и меняла структуру деятельности, но в меньшей степени, чем у здоровых детей. Хотя объем выполняемой работы становился больше, он не достигал объема здоровых детей. У детей-олигофренов увеличение объема не выступало, введение цели не меняло структуру задания.

Данные этих экспериментов, особенно эксперимента по выявлению уровня притязаний, служили для К. Левина обоснованием того, что в своей деятельности человек научается разводить идеальную цель (т. е. перспективную) и реальную. Именно умение разводить идеальную и реальную цели является залогом правильного развития личности. Как правильно указывает Б.С. Братусь [7], неумение разводить эти цели является характерной особенностью психопатических личностей.

Невозможность дифференциации реальных и идеальных целей связана с недостаточной дифференциацией самих заряженных систем, т. е. недостаточной дифференциацией самих квазипотребностей. Вообще следует заметить, что само понятие «дифференцированность» часто фигурировало в теории личности К. Левина. Оно употреблялось им, когда он говорил о возможности коммуникации, т. е. о иерархическом построении потребности; когда он хотел обозначить подконтрольность поведения, оттенить возможность оценки ситуации. Дифференцированность потребности является индикатором зрелости личности, устойчивости самооценки и других личностных образований, индикатором возможности руководить своим поведением, возможности не подчиняться векторам поля.

Фердинанд Хоппе всячески подчеркивал, что изменение уровня притязаний возникает не только под влиянием данной экспериментальной ситуации – оно обусловлено идеальными целями, т. е. целями, которые по его формулировке находятся, как правило, за пределами последней. Оно связано с «временнóй перспективой» человека.

Эксперименты Хоппе и Карстен явились началом дальнейших исследований в этой области. Они показали, что феноменальные поведенческие различия между ситуациями пресыщения и удовлетворения состоят в том, что в первом случае возникает тенденция к прекращению деятельности, а во втором – к ее спонтанному воспроизведению. Хоппе замечает, что в обоих случаях происходит разрядка (удовлетворение) потребности, вызвавшей данную деятельность.

Хоппе отметил, что переживание успеха или неудачи не связано жестко с одним и тем же качеством решения задачи; переживание успеха и неудачи определяется тем, как поступок связан с «конечной целью действия», по отношению к которой он выступает как «достижение», являющееся, как мы говорили выше, «уровнем притязаний». Как было показано выше, Юкнат [35] подтвердила это наблюдение Хоппе, создавая искусственно в своем исследовании успех и неудачу у испытуемых, используя для этого серии разрешимых и неразрешимых лабиринтов. Несколько позже Леон Фестингер [32] тоже показал, что динамика уровня притязаний зависит не только от успешного или неуспешного решения задачи, но также от самого переживания успеха или неуспеха.

Хоппе объяснял этот феномен тем, что отдельные действия зависят от целостных структур личностных целей (следует напомнить, что Фердинанд Хоппе был сторонником гештальтпсихологии и исходил из положения, что психологическая ситуация репрезентируется всегда как целостность, которая не равна сумме своих элементов; что, наоборот, любой компонент должен быть понят только в своей функциональной зависимости до этой целостности).

Хоппе подчеркивал, что в ходе эксперимента меняется реальная, частичная цель, идеальная же цель обычно при этом не изменяется. Она может становиться более или менее реальной в зависимости от того, насколько близка к ней цель действия (реальная цель или уровень притязаний). Идеальная цель становится более реальной после успеха и менее реальной после неудачи. Таким образом, Хоппе подчеркивал иерархию целей, которая обусловливает динамику уровня притязаний. Он указывал, что после достижения идеальной цели часто устанавливается новая идеальная цель, выходящая за пределы данной деятельности. Он писал: «Изменения уровня притязаний становятся полностью понятными, только когда мы обращаемся к крупным всеохватывающим личностным целям, которые выходят за пределы заданий. Они относятся к самосознанию испытуемого, которое, в противоположность уровню притязаний, относящемуся к отдельному действию, называется „уровнем – я“ испытуемого» [34].

Вводимое Хоппе понятие «уровня – я» аналогично появившемуся позднее термину «самооценка». Хоппе подчеркивал, что у человека существует общая тенденция поддерживать «уровень – я» возможно более высоко. Именно поэтому образуются две основные (конфликтные) тенденции в динамике уровня притязаний: достигать успеха на возможно более высоком уровне и избегать неудач.

Хоппе замечает, что изменения уровня притязаний кроме общих закономерностей зависят еще и от индивидуальных особенностей – для разных испытуемых характерны различные исходные уровни притязаний (об этом свидетельствует первый выбор), резкие или постепенные сдвиги уровня притязаний.

Таким образом, было обосновано положение о том, что основная проблема ситуации целеобразования определялась как несоответствие между тенденцией ставить все более высокие цели, т. е. браться за трудные задачи, и желанием избегать неудач.

Для решения этой проблемы следовало проанализировать психологическую ситуацию выбора, когда испытуемый, выполнив задание, должен решить, какого уровня трудности задачи по сравнению с предыдущей ему следует выбрать.

Первой попыткой создания модели такого рода была «результирующая теория валентности», предложенная Эскалоной [31] и разработанная Фестингером [32], который доказал [33], что с возрастанием уровня трудности валентность цели на каждом уровне будет меняться: достижение цели на очень низком уровне не принесет ощутимого чувства успеха, т. е. валентность успеха на этом уровне равна приблизительно нулю. На больших уровнях трудности валентности цели тоже остаются равными нулю до того момента, пока задачи остаются «слишком легкими»; при этом Фестингер отмечает, что при решении задач с большим уровнем трудности испытуемый начинает переживать чувство успеха, т. е. валентность успеха также увеличивается, и, наконец, на уровне трудности, слишком тяжелом для индивида, она становится максимальной. Уровни трудности задачи, представляющиеся «невозможными» для решения, совсем не имеют положительной валентности. Таким образом, чем больше степень трудности задания внутри зоны возможностей испытуемого, тем больше валентность успеха на данном уровне трудности.

Величина переживания неудачи будет изменяться в противоположном направлении. На уровнях самой большой трудности испытуемый не переживает неудачи. Отрицательная валентность достигает максимума в области относительно легких задач и, наконец, перестает приниматься во внимание где-то в области «слишком легких» задач.

Исходя из подобной динамики уровня притязаний, Фестингер сделал вывод о том, что решающим является определенная зона трудности задач, которая обусловливает переживание успеха или неуспеха (положение, высказаное Хоппе еще в 1940 г.). Иными словами, в ситуацию опыта включается не только ожидание успеха или неуспеха, но и его прогнозирование.

Субъект имеет дело с будущими успехом или неудачей; на него влияет не только сложность или привлекательность задачи, но также и субъективная вероятность того, как она будет выполнена. Только тогда, когда речь идет о цели, которая лежит в границах зоны возможностей данного субъекта, могут возникать переживания успеха и неудачи.

В работах Курта Левина и его учеников подчеркивалось, что именно потому, что цель единичного действия соотносится с более общим «уровнем – я» (самооценкой), переживания успеха и неудачи возникают только внутри зоны возможностей субъекта. Человек субъективно отвечает лишь за то, что происходит в этой зоне, что имеет отношение к «уровню – я». Об этом свидетельствуют и результаты дипломных работ Обозного и Которского, выполненных под вашим руководством.

Левин всячески подчеркивал, что любое конкретное действие включено в более общую структуру. Чтобы понять эту структуру, нужно перейти к структуре высшего уровня, которая, в свою очередь, является элементом всеохватывающей целостности (аффективно-потребностной сферы) субъекта.

Таким образом, проблема целеобразования в школе К. Левина рассматривалась в связи со структурой самооценки и уровня притязаний; исследовались особенности динамики уровня притязаний в зависимости от факторов внешней ситуации (успех и неудача) и индивидуальных различий и от «уровня возможностей субъекта». В дальнейших работах, например, П. Сирс было установлено, что структура уровня притязаний является устойчивой мотивационной доминантой, которая определяет характер выбора цели. Испытуемые, у которых преобладало стремление к успеху, ставят себе обычно реалистические цели средней трудности, а испытуемые с доминирующим стремлением избежать неуспеха выбирают либо слишком легкие, либо слишком трудные цели. Зависимость целеобразования от этих личностных установок впоследствии получила свое экспериментальное развитие и теоретическое представление в моделях теории «мотивации достижения», или «потребности достижения» Мак-Клеланда [44]. В этом исследовании, проводившемся с помощью тематического апперцептивного теста (ТАТ), в рассказах испытуемых подсчитывалась частота воображаемых предположений, касающихся выполнения той или иной деятельности в связи с определенной градацией «стандартов качества» этого выполнения. Частота таких ответов считалась характеристикой «достиженческой темы». Оказалось, что при экспериментальном усилении мотивации к достижению (например, при ситуации проверки способностей субъекта или ситуации соревнования) частота и степень выраженности «достиженческих» проективных тем значительно увеличивалась. В нейтральных же (свободных) условиях, в которых не было экспериментального влияния на мотивацию к достижению, частота подобных ответов была наименьшей. Автор пришел к выводу, что в этом тесте выявляется общая диспозиция личности, названная им «потребностью в достижении». Автор считал, что мотив достижения для одного и того же индивида остается одинаковым в разных условиях.

Однако оказалось, что если задание было слишком легким, то диспозиция к достижению не выражалась в поведении, и тематический апперцептивный тест ее тоже не отражал. На основании подобных исследований представление о потребности как об одном из факторов, определяющих поведение, начало постепенно изменяться. Потребности по-прежнему рассматриваются как устойчивые и всем присущие личностные диспозиции. Однако если раньше считалось, что они присущи личности лишь в актуальном плане, теперь они стали пониматься как существующие в латентном плане. Дальнейшие исследования в этом направлении были проведены Аткинсоном [28], который считает, что нужно различать потребность как «стабильный атрибут личности» и ее выражение в конкретной ситуации. По его мнению, потребность всегда существует потенциально (латентно), пока ее не актуализирует воздействие факторов ситуации. Поэтому для того, чтобы проанализировать «потребность в достижении», нужно представить ее актуализацию в конкретной ситуации под воздействием факторов непосредственного окружения («концепции непосредственных детерминант действия» Аткинсона). Согласно этой концепции, сила целенаправленного действия определяется двумя факторами:

а) интенсивностью мотива (личностной диспозиции),

б) ожиданием того, что действие позволит достичь цели этого мотива.

Тенденция к достижению успеха зависит от многих факторов: если у данного субъекта мотив «достижения успеха» выражен, то соответственно интенсивной будет тенденция к достижению успеха в реальной задаче; если положительная валентность достижения данной цели увеличивается, то увеличивается тенденция достижения данной цели.

По мнению Аткинсона, мотив достижения является общей диспозицией личности, латентно присущей каждому субъекту. Он константен для каждого субъекта и не зависит ни от варьирующихся факторов ситуации (например, уровня трудности цели, ни от соотношения – субъективной вероятности и побудительной ценности успеха). Мотив «достижения» оказывает неспецифическое влияние на любые действия человека, которые ведут к какой-нибудь определенной цели. Однако мотив «достижения» оказывает селективное или направляющее влияние в той ситуации, когда субъект должен выбирать между действиями, ведущими к различного рода целям. В этих случаях мотив достижения будет усиливать только те действия, которые релевантны «достиженческому» поведению в целом.

Однако тенденция к достижению является лишь одним составляющим компонентом результирующей тенденции, действующей в поведении. Ее второй частью в данной модели является тенденция избегания неудач.

Таким образом, общей особенностью изученных работ является исследование процесса образования цели на основе выбора заданий в некотором наличном «предметном поле». Это поле представлено набором задач различной трудности, которые предъявляются испытуемому извне. Однако тенденция к решению заданных задач выступает в качестве средств при достижении внутренних целей субъекта, связанных с некоторыми достаточно высокими его притязаниями в отношении результатов деятельности. За выбором заданий стоит особый процесс – образование цели.

В качестве механизма целеобразования рассматривается процесс анализа и оценки заданий в наличном поле выбора по параметрам валентности (ценности) и вероятности успеха. Данный механизм считается единственным механизмом целеобразования. В этих исследованиях (американский период деятельности К. Левина) проявляется известное упрощение проблемы целеобразования, сведение разнообразных форм данного процесса к наиболее простой— образованию конкретных целей.

В действительности же (и сам К. Левин об этом говорил) механизмом целеобразования является иерархия целей. Умение же разводить реальные и идеальные цели является основой адекватного поведения в жизненной ситуации – на это указывали Хоппе [34] и Б.С. Братусь.

Мы подробно остановились на развитии экспериментальных приемов школы К. Левина как в отечественной, так и зарубежной психологии. В работах советских авторов акцент ставится на содержательной характеристике деятельности; тем самым происходит преодоление чисто динамического подхода К. Левина и его сотрудников.

Работы советских ученых показали, что изменение целеобразования происходит лишь с изменением уровня организации и смысла деятельности. Обучение новым приемам деятельности, не сопровождаемое изменением ее смысла, хотя и способствует расширению арсенала используемых приемов, однако не ведет к изменению вида целеобразования. Именно качественные различия видов целеобразования влекут за собой прогноз будущего результата [18, 5 и др.].

Эволюция взглядов К. Левина в американский период его деятельности

Выше мы говорили о том, что в американский период своей деятельности Курт Левин все больше отходит от проблем интрапсихологических к интерпсихологическим. Под влиянием идей бихевиоризма К. Левин оставил в этот период свои прежние интересы и перешел к изучению структуры цели. Анализ же методических приемов его сотрудников, о которых мы говорили выше (Фестингер, Аткинсон), свидетельствует об одностороннем развитии приемов диагностики целей (по количественным параметрам валентности и вероятности успеха). Первоначально такая диагностика осуществлялась на основе выбора испытуемым градуированных по сложности заданий. Позднее стали применяться шкалы субъективной оценки цели (прогноза будущего результата действия) по данным параметрам. Что же касается приемов качественной характеристики, позволяющих выявлять различные виды целей, то они оставались вне поля зрения исследователей. Став руководителем отделения групповой психологии, Левин начал заниматься проблемами социальной психологии, привлекая свою динамическую теорию личности. Он интересуется не столько внутри психическими состояниями, сколько межличностными отношениями. Не случайно американская социальная психология своими корнями уходит в динамическую теорию. К. Левин подчеркивает все больше, что взаимоотношения между потребностями и психологическим полем сложны, что взаимоотношение это динамично и составляет единую структуру – жизненное пространство – индивид.

Человек, выполняющий какие-то действия, находится в некоем жизненном пространстве, ограниченном данным моментом. Жизненное пространство – это не реально существующая объективная структура. Для Левина важно, как человек воспринимает эту ситуацию. Он все больше оперирует теми понятиями, которые у него сложились уже в немецком периоде деятельности: вектор, сила поля, динамическая заряженность поля и т. д. Когда он переходит к социальным проблемам, он прибегает к физикальным определениям. Поведение человека зависит от наличия векторов, которые находятся в данной ситуации. Социальные проблемы Левин пытается разрешить с точки зрения динамической теории.

Мы часто говорим, что в зарубежной психологии имеют место различные виды редукционизма. Есть физиологический редукционизм, который психологические механизмы сводит к физиологическим. Есть и социологический редукционизм, который подменяет психологические закономерности социальными. При этом мы недостаточно учитываем влияния гештальтпсихологии. Мы говорим даже, что она уже вымерла. И это правильно, она не дает себя знать в своем чистом, классическом виде, но идеи гештальтпсихологии проходят через учение Левина. Учение о барьерах, о векторах, которые определяют поведение человека, его действия вне содержания целей, отражается и в современных теориях зарубежной социальной психологии. В проблеме конформизма (как она разрешается в американской психологии) по существу дают себя знать идеи Левина о барьерах, о векторах. И Аш, и Фестингер были учениками Левина и начинали свои работы при его жизни.

Особенно большое внимание Курт Левин уделяет в американский период своей деятельности проблеме «группового стандарта», «групповых структур». Изучались типы лидерства («демократическое», «анархическое» и «авторитарное») и отвечающие им «групповые атмосферы» (Левин, Липпит, Уайт), детское поведение (Липпит), кооперация между детьми (Бевелас).

Левин различает собственно внутригрупповые отношения, понимаемые как неформальные, изначально присущие группе (симпатия, антипатия, покровительство, подчинение и т. д.), и отношения конкретной деятельности, в которую включается группа. Согласно К. Левину, ведущая роль принадлежит внутригрупповым неформальным отношениям. Отношения же конкретной деятельности, не обладающие собственным полем, как бы накладываются на неформальные, не влияя на характеристики поля последних.

Описанные представления, вытекающие из субъективистских позиций Курта Левина, можно охарактеризовать как психологический редукционизм. Не социальным, а межличностным психологическим отношениям приписывается определяющая роль.

Понятие «группа» К. Левин раскрывает как в отношении к индивидуальной, так и социальной деятельности. В первом случае группа выступала как форма конкретизации субъекта, который является частью и средством «жизненного пространства», но анализ социальной деятельности К. Левин ограничивает характеристиками ее групповых носителей.

После соответствующей модификации теория поля была применена К. Левиным в промышленной практике. Запросы промышленной практики состояли прежде всего в необходимости повышения производительности труда. В связи с этим особое внимание уделялось психологическим механизмам, лежащим в основе повышения производительности труда. В частности, исследовалась процедура сознательного принятия рабочими дневной нормы соответственно требованиям администрации. Одним из ключевых понятий при анализе этой процедуры стало понятие группового решения, соотносимое как с индивидуальным психологическим, так и с групповым полем (что является по К. Левину характерной особенностью оперирования понятиями топологии при рассмотрении проблем группового поведения).

Функция принятия решения как индивидуального акта состояла в подключении мотивации рабочего к целостности его действия, как своеобразного проявления волевого акта. Функция принятия решения как группового акта состояла в объективации психологического поля рабочего, создания определенных обязательств каждого по отношению ко всей группе в целом.

Исследование проблемы принятия решения включалось в более широкий контекст проблемы лидерства, разрабатываемой Левиным прежде всего в направлении выделения различных типов лидерства или руководства.

Позднее К. Левин возглавил работу Исследовательского центра групповой динамики. Под его руководством центр занимался разработкой обширной проблематики: производительность труда в группе, коммуникация и распространение влияния, социальная перцепция, взаимоотношение между группами, членство в группе и индивидуальное приспособление, подготовка групповых лидеров и улучшение группового функционирования.

Резюмируя, можно сказать, что в американский период деятельности у Курта Левина произошло заострение его идеалистических и редукционистских положений. В своем анализе социальных проблем Левин использует понятия топологии. Но топология, однако, не включает понятий расстояния и направления, играющих важную роль в психологии К. Левина. Он дополнил топологию годологией (от греч. hodos – путь) или наукой о путях, понимаемых не физически, а психологически.

Личность схематически изображается Левиным в виде круга, включенного в эллипс (психологическое окружение). Внутренность круга состоит из ряда областей или клеток.

Подобным же образом и психологическое окружение, в котором находится личность, имеет более или менее дифференцированную структуру. Оно разделяется на отдельные области, определяющие эмоциональные и познавательные процессы. Однако было бы ошибочно предполагать, что это поле представляет собой отражение свойств предметов объективного мира. Напротив, каждая область психологического окружения изображает лишь возможные действия индивида с вещами, через которые только и могут быть определены эти вещи. «Чтобы представить жизненное пространство, – пишет Левин – чтобы ответить на вопросы динамики, необходимо в качестве крайних элементов конструкции использовать процессы операции».

Некоторые области жизненного пространства могут быть более структурированными для индивида, иметь более четкую структуру, чем другие. Это области хорошо знакомые – области «свободы движения личности». Но в психологическом окружении могут быть области и совершенно неструктурированные – это области, о существовании которых человек знает, но содержание которых ему неизвестно. Например, ребенок может знать, что имеются государственные учреждения, но что они собой представляют, ему неизвестно. Когда человек находится в ситуации трудной задачи, все его психологическое окружение является неструктурированным.

Теорию структурированности психологического окружения Левин применил к анализу так называемой «проблемы юношества». В период юношества, по Левину, субъект совершает «социальную локомоцию» – переходит из одной группы детей в другую группу – взрослых, а это означает переструктурирование окружения: те области, которые раньше были легко доступны юноше, отдаляются от него, а другие приближаются. Но новые области еще неструктурированы; юноша не знает, к чему его могут привести те или иные действия. Эта неизвестность относительно результатов собственных действий вызывает мучительное состояние конфликтных напряжений. Поэтому юноша, по словам Левина, с готовностью следует за теми, кто предлагает ему «определенную систему ценностей», т. е. структурирует его окружение.

Характерный для юноши переход от одной крайности к другой Левин также объясняет слабой структурированностью окружения: те передвижения, которые являются большими, юноша рассматривает как незначительную локомоцию.

Л. И. Анцыферова справедливо доказывает, что в этом анализе поведения юноши, который дает Левин, очень отчетливо дана картина того состояния, в котором оказывается подрастающее поколение в капиталистическом обществе. Несомненно, что трудности, о которых говорит К. Левин в своей теории, существуют для юношества, но одни социальные системы имеют средства для преодоления этих трудностей, другие же или затягивают состояние напряжения, или толкают человека на разрядку во вредном для общества направлении. Этого Левин не видел.

Заключение

Заслуга Курта Левина перед психологией велика. Она, главным образом, относится к первому периоду его научного творчества и прежде всего заключается в том, что он попытался подойти к изучению личности как к некоторому целому. Именно ему принадлежит мысль, что психологическое исследование требует расчленения изучаемого предмета не на элементы, а на «единицы», т. е. на такого рода структурные части, в которых сохраняется специфика целого. При этом ясно, что этот тезис он выдвинул против ассоциативной психологии, стремившейся поместить источник энергии в сам ассоциативный процесс и таким образом изучать отдельные стороны личности и ее функции вне контекста тех побудительных сил, которые в действительности их определяют.

Одним из первых положений, доказанных К. Левиным с помощью тонких экспериментов, было положение о том, что ассоциации как таковые не обладают собственной активностью и не могут служить побудителями человеческого поведения. Напротив, согласно его точке зрения, протекание самих ассоциативных процессов определяется действием тех систем напряжений и тех детерминирующих тенденций, которые возникают в личности в результате взаимодействия потребностей человека с «актуальной ситуацией», в которой он находится. Следовательно, К. Левину удалось при помощи системы конкретных экспериментальных фактов опровергнуть механистическую концепцию ассоцианизма и показать (если пользоваться нашей терминологией), что сама ассоциация образуется лишь в том случае, если она оказывается необходимым звеном деятельности субъекта, направленной на удовлетворение его потребностей.

Левин ввел в психологию новые аспекты изучения человека: он сделал предметом своего исследования потребности и мотивы человеческого поведения, его цели и желания, его аффективную и волевую сферу. При этом не ограничился ни описанием, ни наблюдением. Он первый в психологии нашел экспериментальный путь изучения этих сугубо личностных процессов и изучал их динамическую сторону.

На этом пути ему удалось найти многое: он выявил постоянную связь поведения человека с теми потребностями и мотивами, которые его побуждают; он отчетливо показал, что человек всегда существует в определенной «актуальной ситуации», в некотором силовом психологическом поле, где каждая вещь выступает не сама по себе, а в ее отношении к человеку, точнее к его потребностям и стремлениям. Это требовало постоянного анализа взаимодействия субъекта и его окружения. При этом К. Левин вскрыл динамичность таких отношений: любое действие человека в актуальной ситуации изменяет соотношение сил в этой ситуации и по-новому определяет поведение субъекта.

Исключительно важное значение для психологии имеет и попытка Курта Левина показать, что цели и намерения человека по своим функциональным и динамическим свойствам стоят в одном ряду с его потребностями и выступают в качестве побудителей человеческого поведения. Более того, он считал, что именно та система напряжений, которая происходит в результате принятых намерений («квазипотребностей»), является наиболее типичной для человека.

Сближение целей и намерений человека с его непосредственными потребностями и стремлениями способствовало тому, что потребности, «ценности» и «жизненные цели» человека стали в современной психологии изучаться не сами по себе, не только как факты развития мышления и сознания, а как особая система побудителей человеческого поведения и как механизм формирования личности.

С полным правом Л.И. Божович [6] пишет, что исследования К. Левина открыли для психологов целую систему интереснейших проблем, позволяющих экспериментально раскрывать глубочайшие структурные соотношения, существующие не только между личностью и средой, но и внутри самой личности. Сюда относятся проблемы, связанные с уровнем притязаний, который, согласно пониманию К. Левина, определяется степенью достижения тех целей, которые субъект ставит перед собой и стремится достичь.

Уровень притязаний является важнейшим образованием личности: он побуждает активность субъекта, с ним связана его самооценка и та сложная аффективная жизнь, которая способна определить не только поведение человека, но и формирование многих особенностей его характера.

Однако в целом теория К. Левина является идеалистической, антиисторической. Левин не видел общественно-исторической обусловленности развития личности человека. Проблема строения и формирования потребностей и мотивов как механизмов человеческой деятельности разрешалась им с идеалистических позиций гештальтпсихологии; с позиции изоморфизма потребность означала для него некую динамическую систему, а само окружение понималось как феноменологическое поле, не отражающее реального содержания вещей и мира.

Особенно резко выступает антиисторическое понимание психики при постановке вопроса о соотношении интеллекта и аффекта, т. е. соотношении мотивационной и познавательной сфер.

В предисловии к работе Соловьева-Элпидинского «Умственно отсталый ребенок» Л.С. Выготский указывает, что идея о единстве интеллекта и аффекта является краеугольным камнем в развитии ребенка (нормальном и аномальном). Эта идея содержится в теории Левина. Она пронизывает все его рассуждения о динамическом характере потребности, о возможности замещения (опыты на прерванное действие) в целеобразовании.

Однако, как правильно замечает Л.С. Выготский, проблема соотношения интеллекта и аффекта разрешается у К. Левина вне идеи развития, антиисторически. Л.С. Выготский справедливо замечает, что анализ интеллектуальной деятельности дается К. Левиным абстрактно. «В то время как Левин изучает аффект расчлененно, различая особенности, присущие материалу динамических систем, структуре этих систем, значению этих систем, расчленяя далее эти отличительные особенности аффекта, в свою очередь, на более конкретные и частные разновидности, он берет интеллект суммарно, как единое, однообразное, гомогенное нерасчлененное целое, как нечто преформированное, не только неспособное изменяться в развитии, но и не содержащее в себе никаких внутренних расчленений, проистекающих из сложности построения и функционирования интеллектуальной деятельности».

Другим уязвимым положением К. Левина является то, что мотивационно-потребностные процессы он рассматривает как первичное и не видит роли сознания. Об этом свидетельствуют приведенные выше примеры из его книги «Поощрение и наказание», где поведение ребенка диктуется только динамическими причинами. Об этом свидетельствует и объяснение, почему у слабоумного ребенка не наступает замещения: К. Левин объясняет это тем, что стенки напряженных систем у слабоумного «косны». Интеллектуальная деятельность, ее аномальное развитие зависит от состояния динамики напряжений. Л.С. Выготский замечает, что К. Левин не знал того диалектического положения, «что в ходе развития причины и следствия меняются своими местами, что раз возникшие на основе известных динамических предпосылок высшие психические образования сами по себе оказывают обратное влияние на породившие их процессы, что в развитии низшее сменяется высшим».

Для К. Левина интеллектуальная деятельность была как бы отображением аффективной жизни человека. Л.С. Выготский упрекает К. Левина за то, что он предполагает две динамики: гибкую для аффекта и стабильную для интеллекта. В противовес этому Л.С. Выготский настаивает на том, что динамическая обусловленность присуща и действию, и мышлению. Так же как наши действия все детерминированы потребностями, так и мышление мотивированно; немотивированное мышление так же невозможно, как беспричинное действие.

Напряженные системы, квазипотребности возникают при встрече с реальностью. От того, как человек воспринимает мир и познает себя, будет зависеть и строение квазипотребности. Левин выделил эту связь, сделал ее предметом экспериментального исследования, но в этом единстве он отдает предпочтение эффективности. Между тем (и об этом говорил Л.С. Выготский) все время происходит движение динамики актуальной ситуации к мысли и, наоборот, превращение текущей динамики мышления в прочную динамику реального действия. Без этого движения невозможно было бы сознательное управление своим поведением, невозможна была бы и его регуляция.

Только диалектическая связь между мышлением и аффектом, потребностью и сознанием обеспечивает образ жизни человека. Левин психологизировал социальные явления. Особенно сильно выступила эта тенденция в американский период научной деятельности К. Левина. «Группа» характеризовалась им лишь как некая динамическая целостность. Социальная обусловленнность групп не принималась им во внимание. Происходило типичное для многих психологов капиталистических стран смешение социальных и психологических категорий – смешение, имеющее под собой определенную классовую основу. Сама же заряженная система сводилась в теории Левина к гомеостазису. Реальные взаимоотношения человека с миром заменялись отношениями личности с феноменологическим полем «Стиль лидерства», «Групповая дискуссия», «Групповая сплоченность» – понятия, введенные К. Левиным и его последователями, разрабатывались в понятиях динамических систем их, взаимосвязи, локомоции. Как подчеркивает М.Г. Ярошевский, подобная психологизация социальных явлений носит классовый характер, преобразование общественного строя капитализма подменяется неминуемо реорганизацией поля и психологической среды. Курт Левин не мог понять слов В.И. Ленина о том, что «вывод о зависимости хода идей от хода вещей единственно совместим с научной психологией» [1].

Литература

1. Ленин В.И. Полн. собр. соч., т.1.

2. Асеев В.Г. Мотивация поведения и формирование личности. М., 1976.

3. Анцыферова Л.И. Теория личности в работах Курта Левина. Вопросы психологии, 1960. № 6.

4. Бассин Ф.В. Проблема бессознательного. М., 1968.

5. Бибрих Ф.Ф. Экспериментальное исследование целеобразования. Вестн. Моск., ун-та. Сер. психология, 1978. № 4.

6. Божович Л.И. Личность и ее формирование в детском возрасте. М., 1968.

7. Братусь Б.С. Психологические особенности уровня притязаний в выборе целей при психопатиях. Невропатология и психиатрия им. С.С. Корсакова, 1976. № 12.

8. Викулова Л.В. Вопросы экспериментальной патопсихологии. М., 1965.

9. Бежанишвили Б.И. Исследование уровня притязаний у детей-олигофренов. В кн.: Психологические методы исследования в клинике. М., 1967.

10. Выготский Л.С. Развитие высших психических функций. М., 1960.

11. Зейгарник Б.В. Введение в патопсихологию. М., 1969.

11а. Зейгарник Б.В. Личность и патология деятельности. М., 1971.

12. Гальперин П.Я. Введение в психологию. М., 1976.

13. Карева М.А. Об одном виде формирования патологического мотива в подростковом возрасте. Автореф. канд. дис. М., 1976.

14. Леонтьев А.Н. Деятельность, сознание, личность. М., 1975.

15. Лурия А.Р. Мозг, человек и психические процессы. М., 1970.

16. Макаренко А.С. Соч., т.5.

17. Меерович Р.И. и Кондратская К.М. Уровень притязаний у детей-истериков. В кн.: Психические особенности трудновоспитуемых и умственно отсталых детей. Л., 1936.

18. Психологические механизмы целеобразования/ под ред. О.К. Тихомирова. М., 1977.

19. Рубинштейн С.Л. Основы общей психологии. М., 1946.

20. Серебрякова Е.А. Уверенность в себе и условия ее формирования у школьников. Кандидатская диссертация. М., 1956.

21. Славина Л.С. Ограничение объема работы как условие ее выполнения в соответствии с «пресыщением». Вопросы психологии, 1960. № 2.

22. Соловьев-Элпидинский И.М. О так называемом психическом насыщении у умственно отсталых детей. В кн.: Умственно отсталый ребенок. М., 1935.

23. Соколова Е.Т. Мотивация и восприятие в норме и патологии. М., 1976.

24. Савонько Г.И. Возрастные особенности соотношения ориентации школьников на самооценку и на оценку другими людьми. Автореф. канд. дис. М., 1970.

25. Ярошевский М.Г. Психология в XX столетии. М., 1974.

26. Шерковин Ю.А. Психологические проблемы массовых информационных процессов. М., 1973.

27. Allport J.W. Personality and social encounter. London, 1956.

28. Atkinson T.W. An introduction to motivation. N.Y., 1965.

29. Birenbaum G. Das Vergessen einer Vornahme. Psych. Forschung, 1931.

30. Dembo T. Der Ärger als dynamisches, Problem. Psych. Forschung, 1931. Bd 15.

31. Eskalona S.R. The effect of suceess and aillure upon the level of aspiration and behavior in manic-deppessive psychoses. Joma Cits, 1940.

32. Festinger L. Wish, expectation and group standards as factors influencing level of aspiration. J. Abnorm. Soc. Psychol., 1942a. Vol. 37.

33. Festinger L. A theoretical interpretation of shifts in level of aspiration. Psychol. Rev., 1942b. Vol. 49.

34. Hoppe F. Erflog und Missefolg. Psych. Forschung., 1930. Bd 14.

35. Jucknat M. Leistung, Anspruchsniveau und Selbstbewusstsein. Psych. Forschung., 1937. Bd 22.

36. Karsten A. Psychische Sättigung. Psych. Forschung, 1928. Bd 10.

37. Lewin K. Vorsatz, Wille und Bedürfnis. Berlin, 1926.

38. Lewin K. A dynamic theory of personality. N.Y.; London, 1935.

39. Lewin K. Principles of topological psychology. N.Y., 1936.

40. Lewin K. The conflict between Aristotelian and Galilean modes of thought in contemporary psychology. N.Y., 1927.

41. Lewin K. Die psychologische situation bei Lohn und Strafe. Leipzig, 1931.

42. Lissner K. Die Entspannung von Bedürfnissen durch Ersatzhandlungen. Psych. Forschung., 1933. Bd 18.

43. Mahler W. Ersatzhandlungen verschiedener Realitätsgrades. Psych. Forschung., 1933. Bd 18.

44. McClelland D.C. Risk taking in children with high and low need for achievement. In: Atkinson (ed.) Motives in fantasy, action, and society. N.Y., 1958.

45. Madsen K.B. Modern Theories of Motivation. Copenhagen, 1974.

46. Sliosberg S. Zur Dynamik des Ersatzes in Spiel-und Ernstsituationen. Psych. Forschung., 1934. Bd 19.

47. Owsiankina M. Die Wiederaufnahme unterbrochener Handlungen. Psych. Forschung., 1928. Bd 10.

48. Zeigarnik B. Über das Behalten erledigter von und unerledigten Handlungen. Psych. Forschung., 1927. Bd 9.

49. Zeigarnik B.V. On Finished and Unfinished Tasks. A Source Book of Gestalt Psychology (Ellis W.D., Ed.). 1938.

Теории личности в зарубежной психологии

Предисловие к первому изданию

Данная книга отражает содержание курса лекций, читаемых автором на протяжении многих лет на факультете психологии МГУ им. М.В. Ломоносова, и является в известной степени продолжением опубликованной монографии «Теория личности Курта Левина» [23].

Хотя упомянутая книга была нацелена на критическое осмысление именно теории личности в школе Курта Левина (как отражение школы гештальтпсихологии), но уже в ней было показано, что теория К. Левина выступила как одно из проявлений протеста против традиционной ассоциативной схоластической психологии. Эта теория, как и другие, о которых пойдет речь в предлагаемой книге, была порождена так называемым «открытым кризисом» и не могла, как справедливо указывает А.Н. Ждан, вывести из тупика психологию: «…кризисное состояние характерно для зарубежной психологии практически на всем протяжении ее существования и является следствием недостаточности ее методологических основ» [18]. Об этом же в свое время писал Л.С. Выготский: «Беря все направления в их исторических границах, во всем том, что они были призваны сделать и что они могли завершить, оставаясь сами собою, я хотел указать на их внутреннюю ограниченность и невозможность выйти за пределы кризиса, преодоление которого все эти направления ставят своей задачей. Очевидно, круг этого кризиса очерчен таким образом, что он вытекает из самой природы того методологического основания, на котором развивается психология на Западе; поэтому внутри себя он не имеет разрешения» [14]. О методологическом характере кризиса пишет и П.Я. Гальперин, указывая, что вся история классической буржуазной психологии «свидетельствует о том, что уже вскоре после завершения общей конструкции ее сторонники стали испытывать сомнения в ее научной состоятельности. Сомнения затрагивали разные стороны системы, но в конечном счете роковым для нее оказался вопрос о возможности объективного исследования явлений сознания» [17].

Особенно четко выступает методологический аспект кризисного состояния в психологии личности, и это не случайно, ибо именно в этой области психологической науки с особой остротой встает вопрос о сущности человеческой личности. Это положение нашло свое обоснование в работе французского психолога-марксиста Л. Сэва: «Теория личности, важная до крайней степени, существует согласно мнению специалистов не только на почве и в пределах психологии, она имеет универсальное значение для настоящего и будущего людей» [39].

В рамках зарубежной психологии личность человека выступает не как продукт общественных отношений, а как некоторая самостоятельная субстанция, из себя возникающая. В разных теориях это положение, как мы увидим ниже, по-разному трактуется. Оно связывается с проблемой самосознания, с проблемой самооценки, с проблемой оценки своего внешнего образа и т. п.

По этой проблеме накоплен большой экспериментальный материал, однако, как правильно указывал А.Н. Леонтьев, самосознание не есть лишь знание о себе. Оно является не только системой приобретенных знаний. Леонтьев утверждал: «Ему (осознанию себя. – Б.3.) свойственно внутреннее движение, отражающее движение самой реальной жизни субъекта, которую оно опосредствует» [27]. Леонтьев подчеркивал, что Маркс заканчивает свое знаменитое положение о том, что человек смотрится, как в зеркало, в другого человека, и, лишь относясь к нему как к себе подобному, он начинает относиться и к себе как к человеку, словами: «Вместе с тем и Павел как таковой, во всей его павловской телесности, становится для него формой проявления рода „человек“ [3]. И далее А.Н. Леонтьев отмечал, что „родовое существо означает у Маркса не биологический вид Homo sapiens, а человеческое общество“» [27].

Исходя из этих общих положений марксистско-ленинской философии, советские психологи (несмотря на некоторые нюансы в их положениях), считают, что в качестве стержня личности человека выступают мотивы и цели его деятельности. Леонтьев говорил о том, что основной узловой вопрос о становлении личности превращается в вопрос о том, как мотивы (побуждения), обусловленные теми или иными обстоятельствами, превращаются в то устойчивое, что характеризует данную личность [27]. Он прямо указывал, что основная структура личности «представляет собой относительно устойчивую конфигурацию главных, внутри себя иерархизированных, мотивационных линий». Он полагал, что можно выделить три параметра в строении личности: «широту связей человека с миром, степень их иерархизированности и общую их структуру» [27].

Л. И. Божович выдвигает в качестве центрального ядра личности направленность ее мотивов, которая не определяется врожденными факторами, а формируется на последующих этапах жизнедеятельности ребенка [13].

Таким образом, все представители советской психологии по-разному и с разными нюансами исходят из основного положения марксистской философии о том, что личность человека обусловлена общественными условиями, но при этом личность не является простой проекцией этих условий – она сама их создает и творит.

Протест против функциональной психологии был вызван не только чисто методологическими соображениями. Запросы практики, особенно медицинской, где на первый план выступает забота о человеке, о его здоровье, не только соматическом, но и психическом, способствовали борьбе с функциональной психологией, в которой личность человека оставалась «за бортом». Не случайно среди представителей разбираемых нами ниже теорий было много психиатров, которые «отпочковались» от психиатрии как медицинской науки и стали по существу заниматься вопросами психологии, направили свои усилия на изучение личности человека.

Мы не могли из-за небольшого объема книги осветить все течения и теории личности, существующие в зарубежной психологии, и остановились лишь на некоторых из них.

При выборе материала мы руководствовались следующими соображениями: во-первых, старались осветить те теории, которые оказались наиболее значимыми в развитии психологии личности; во-вторых, теории, данные которых были привлечены и при решении практических задач, критика которых представляется особенно важной; в-третьих, исходя из того, что книга является учебным пособием, мы стремились шире осветить воззрения тех психологов, труды которых не переведены на русский язык. Этим объясняется, в частности, и факт неравномерного изложения содержания той или иной теории и извлечение подробных цитат из трудов некоторых авторов (например, Э. Шпрангера).

Автору хотелось дать биографическую справку о представителе той или иной теории, однако это потребовало бы значительного увеличения объема книги, поэтому пришлось такие биографические справки дать только тогда, когда они либо отражали периодизацию взглядов автора, либо оттеняли его методологические позиции.

Некоторые разделы курса не вошли в книгу.

Теория личности фрейдизма и неофрейдизма

Теория З. Фрейда

Одной из наиболее распространенных теорий, которая до сих пор оказывает влияние на психологию личности, является фрейдизм и его разновидность – неофрейдизм.

Зигмунд Фрейд (1856–1939), австрийский психиатр, занимался психотерапевтической практикой в Вене. После присоединения Австрии к нацистской Германии он вынужден был эмигрировать в Лондон, где и умер.

Фрейд работал в клинике знаменитого французского невролога Шарко в Сальпетриере (Париж) и клинике Бернгейма в Нанси, где познакомился с терапией психозов. С начала 90-х годов З. Фрейд работал вместе с Йозефом Брейером, применяя метод гипнотического катарсиса. В труде «Исследования истерии» (1895) Фрейд и Брейер изложили свои взгляды, которые заключались в том, что невроз представляет собой патологическое функционирование «ущемленных аффектов», задержанных в бессознательной области переживаний. Во время гипноза пациент переживает их вновь и тем самым от них избавляется.

Впоследствии З. Фрейд отошел от практики гипнотического внушения и перешел к исследованию и интерпретации сновидений, свободно возникающих ассоциаций, оговорок, забывания. Толкование этого материала Фрейд назвал методом психоанализа. В нем он усматривал новый метод, «технику» психотерапии. Центральным звеном этой терапии З. Фрейд считал выявление бессознательного. Фрейд отмечал, что существуют силы, которые заставляют действовать человека без того, чтобы они (эти силы) были человеком осознаны; что пациенты зачастую жалуются на то, что в действительности не является причиной заболевания. Более того, он утверждал, что существуют симптомы, в которых болезнь проявляется, но в действительности они не имеют никакой реальной органической основы. В качестве примера он приводил молодую женщину, долго лечившуюся у гинеколога по поводу того, что у нее совершенно не прерывался менструальный период. В процессе психотерапии выяснилось, что она не любит своего мужа и что ей тяжка близость с ним. Она развелась, и болезнь ее прекратилась. Иными словами, Фрейд отметил существование явлений, которые возникают помимо сознания человека. Существует ряд симптомов, которые являются следствием совсем не того, о чем говорит и думает больной.

Метод психоанализа и состоит в том, что путем длительных бесед с больным до его сознания доводится истинная причина его заболевания; он начинает осознавать то, что было вытеснено. Происходит, по выражению З. Фрейда, «катарсис». В дальнейшем Фрейд распространил свою концепцию и на психику здорового человека.

Различные стороны теории З. Фрейда в достаточной мере проанализированы в трудах советских и зарубежных авторов (Ф. В. Бассин, А.Е. Шерозия, Л. Сэв, К.Б. Клеман, В.Е. Рожнов, Ж. Лакан и многие другие), но мы остановились в данной книге лишь на основных ее характеристиках, а именно – механизмах человеческого поведения.

Зигмунд Фрейд выделяет две потребности, которые определяют психическую деятельность человека: либидозную и агрессивную. Но так как удовлетворение этих потребностей наталкивается на препятствия со стороны окружающего мира, они вытесняются, образуя область «бессознательного». Но все же они прорываются, обходя «цензуру» сознания, и проявляются в виде символов. В дальнейшем психоанализ Фрейда не ограничился областью чисто психологической – он распространился и на всю историю человеческой культуры. Все, что человек делает, производит (произведения литературы, искусства), является символизацией вытесненных в «подполье» бессознательных потребностей, они могут проявляться в разных формах «обыденной» жизни – оговорках, сновидениях. В мифах, обычаях Фрейд тоже усматривал символизацию вытесненных биологических потребностей.

В структуре личности, по Фрейду, существуют три основных компонента: Оно (Ид), Я (Эго) и Сверх-я (Супер-эго). Ид, с одной стороны, является именно той ареной, где властвуют вытесненные бессознательные инстинкты, а с другой – подчиняется принципу удовольствия. Я (Эго), с одной стороны, следует бессознательным инстинктам, а с другой – подчиняются нормативам и требованиям реальности. Супер-эго (Сверх-я) – это совокупность моральных устоев общества; она выполняет роль «цензора». Таким образом, Эго находится в конфликте, ибо требования Ид и Супер-эго несовместимы. Поэтому Эго (Я) постоянно прибегает к защитным механизмам: вытеснению, сублимации. Само вытеснение совершается неосознанно. Однако мотивы, переживания, чувства, которые «переселяются» в область бессознательного, продолжают действовать в виде символов, в виде деятельности, приемлемой для «цензора».

Для осуществления разнообразных функций форм деятельности З. Фрейд выделил целую систему специальных механизмов (сублимация, проекция, перенос, вытеснение, регрессия и т. д.). Организм рассматривается как сложная энергетическая система, управляемая законом сохранения энергии. Поэтому если либидо остановлено в одном из своих проявлений, оно должно неизбежно произвести какие-то другие эффекты. Супер-эго обеспечивает социальную приемлемость этих эффектов. Однако если это ему не удается, конфликт между Ид и Супер-эго приобретает обостренный характер – нормальное функционирование системы нарушается; блокированное либидо находит свое выражение в симптомах болезни, невроза.

В этой конструкции личности, созданной Фрейдом, содержится предположение о сложности, многоплановости структур человеческого поведения. Однако все эти компоненты подчинены в основном биологическим аспектам. Ведь реальные действия человека выступают символом потребности, «затравленной» сознанием. Как указывает Ф.В. Бассин, сущность фрейдовского учения состоит в признании фатального антагонизма между вытесненным переживанием (бессознательное) и сознанием, который приводит к антагонизму между человеком (с его вытесненными переживаниями) и социальной средой. В этом и состоит основной порок фрейдовского учения.

Второе положение, методологически для нас неприемлемое, – это биологизаторская тенденция при объяснении мотивов человеческой деятельности, его культурных и общественных ценностей.

Таким образом, Фрейд, начав с анализа единичных случаев невроза, распространил свои положения на психологию и философию. Врожденные инстинкты (либидозный и агрессивный) являются основой индивидуального и исторического развития. Идея антагонизма между человеческим сознанием и обществом приводит в конце концов к неправильным политическим выводам: Зигмунд Фрейд оправдывал войны. «Согласно нашей гипотезе, имеются только два вида человеческих инстинктов: одни стремятся сохранять и объединять… А другие стремятся разрушать и убивать; эти последние мы классифицируем вместе как агрессивный, или разрушительный, инстинкт… В результате некоторых умозрительных построений мы пришли к предположению, что этот последний инстинкт действует в каждом живом существе и старается разрушить его и свести жизнь к ее первоначальному состоянию неодушевленной материи. Этот инстинкт совершенно серьезно заслуживает названия инстинкта смерти» [40].

Фрейд был до конца последователен в своем биологизаторском подходе к объяснению личности человека. Незадолго до смерти он еще раз подтвердил, что «старейшая часть психологического аппарата (Ид) остается наиболее важной в течение всей жизни» и что Ид с его инстинктами выражает «истинную цель жизни организма индивида» [40; 41]. Исходя из таких позиций, Фрейд считал вопрос о цели жизни человека бессмысленным, так как в животном мире этот вопрос никогда не возникает. Биологизируя человеческую сущность, он одновременно психологизирует социальную жизнь общества.

Само общество, по Фрейду, возникло лишь в силу необходимости ограничения и подавления разрушительных по своей природе инстинктов человека, поскольку человек не может справиться с ними в одиночестве. Но это привело, в свою очередь, к неразрешимому противоречию между обществом и человеком, ибо последний стремится к полной свободе в удовлетворении своих желаний, а общество ее ограничивает.

В 1929 г. Фрейд написал книгу «Цивилизация и ее несчастья», в которой он рассматривает чувство вины как наиболее важную проблему эволюции культуры.

Означает ли это, что, критикуя Фрейда, мы отрицаем бессознательное? Многие факты говорят о его существовании. Конечно, существуют переживания, мотивы действий, которые мы не осознаем. Прежде всего, сама возможность гипнотического внушения, возможность совершения действий в постгипнотическом состоянии уже сама по себе является доказательством существования неосознаваемых процессов.

О наличии уровня бессознательного свидетельствует опыт ленинградского психотерапевта А.М. Свядоща [37], показавшего, что во время сна можно обучать человека иностранному языку; об этом говорят интересные опыты Г.В. Гершуни [19] – крупного невропатолога. Он предъявил подпороговые слуховые раздражители: ЭЭГ показывала, что человек слышит, хотя сам испытуемый утверждал обратное. Значит, физиологически тоже можно доказать существование подсознательных процессов в.н. д.

Феномен «запоминание незавершенных действий» [29] тоже свидетельствует об этом: испытуемые лучше помнили незавершенные действия, но сам этот факт они не осознавали.

Исследование установки, которая очень интенсивно развивается в грузинской школе психологов, показывает, что предуготовленность, которая существует в организме и на физиологическом, и на психологическом уровне, неосознаваема. О существовании бессознательного говорили такие факты. Бойцы после тяжелых контузий превращались в глухонемых людей, а между тем неврологи не находили симптомов, которые могли бы объяснить причину этой постконтузионной глухонемоты. Некоторые молодые врачи иногда даже принимали их за симулянтов. В действительности же это была психогенная реакция на контузию, которая не осознавалась больным.

Как теперь известно, многие соматические болезни являются следствием психологической травмы. Эта область медицины, получившая название психосоматики, сейчас успешно развивается.

Проявлением бессознательного являются и некоторые автоматизированные действия. Так, например, нередко у больных, страдающих эпилептической болезнью, выступают нарушения сознания, при которых они совершают действия (иногда даже противоправные), не сознавая, не зная этого и не помня об этом.

Признание наличия неосознаваемой психической деятельности вытекает и из теоретических положений советской психологии. С.Л. Рубинштейн подчеркивал, что вместе с выделением субъекта из окружающего выделяется и рефлексия на себя. А.Н. Леонтьев тоже писал о том, что «мир презентируется человеку», а потом уже происходит выделение Я из этого мира. И происходит это неосознаваемо. Наличие неосознаваемого означает, что существуют разные уровни сознания. Неосознаваемое – это ступень сознания: иногда оно может предшествовать сознанию, а иногда выделяется после того, как человек осознает.

Человек не только познает мир, не только ориентируется в нем, не только слышит, видит – но он на неосознаваемом уровне осознает, что именно он слышит, видит. Нет «ничейных» переживаний и ощущений. Наш советский психопатолог А.А. Меграбян называет эти чувства гностическими [29]. О наличии таких гностических чувств свидетельствует искусство перевоплощения. Это показано Б. Брехтом. В одной из своих книг Б. Брехт пишет о якобы существующей легенде следующего содержания. На сцене ставили «Отелло». Актер так вошел в роль, что стал душить артистку, игравшую Дездемону. Какой-то зритель не выдержал этого зрелища и выстрелил в актера. И будто бы был поставлен памятник с надписью: «Лучшему актеру от лучшего зрителя» Это трактовалось так: актер умел гениально перевоплощаться; он забыл, что играет роль. А зритель обладал умением сопереживать. Б. Брехт же после прочтения сказал: «Плохой актер и плохой зритель». Он считал, что полного перевоплощения в искусстве быть не должно. Как бы человек ни перевоплощался, он всегда «видит себя со стороны»[9]. Чувство принадлежности себе всегда имеет место, и это как раз происходит бессознательно. Этот уровень бессознательного играет роль контроля, управления. Если человек теряет чувство бессознательного переживания, видения себя со стороны, то он перестает управлять собой.

Однако бессознательное в данном случае не антагонистично сознаваемому – наоборот оно помогает ему, может служить средством регуляции.

Таким образом, неприемлемым в учении Фрейда в методологическом отношении является для нас не факт признания бессознательного, а его трактовка как явления, противоречащего сознанию, – это во-первых; а во-вторых – признание того, что основным механизмом развития личности является биологическая потребность, удовлетворение которой не может произойти из-за социальных нормативов, что все атрибуты сознательной жизни человека представляют собой лишь символы вытесненных биологических потребностей.

Учение Фрейда, пытавшегося найти реальные детерминанты формирования и функционирования личности, сыграло определенную роль в борьбе с идеалистическими взглядами в психологии. Однако его материализм оказался грубо механистическим, и поэтому, нанеся удар идеалистической философии в науке, Фрейд по существу оставался на позициях идеализма.

В середине XIX столетия началась реформация учения З. Фрейда: появилось новое понимание в трактовке бессознательного – неофрейдизм.

Конфликт между Фрейдом и неофрейдистами отражал уже влияние на психологическую науку марксистского мировоззрения. Некоторые представители неофрейдизма считали себя социалистами по политическим взглядам, а некоторые даже проявили серьезный интерес к учению Маркса. Однако неспособность понять философию диалектического и исторического материализма не позволила им преодолеть основы фрейдовского учения, отступиться от биологизаторских позиций ортодоксального фрейдизма.

Стремление преодолеть основу учения З. Фрейда прозвучало в аналитической психологии К. Юнга (1875–1961), в индивидуальной психологии А. Адлера (1870–1937), в эпигенетической психологии Э. Эриксона (1902), в теориях К. Хорни, Г. Салливена.

Критика З. Фрейда была в основном направлена на биологизаторские тенденции его концепции; неофрейдисты пытались социологизировать его учение.

Прежде чем перейти к изложению отдельных теорий неофрейдистов, остановимся вкратце на тех причинах, которые привели к появлению неофрейдизма; к неприятию его ортодоксальнопо варианта. Прежде всего, сама психоаналитическая практика, длящаяся иногда годами, показала, что не всегда она помогает. Во-вторых, сами психиатры пришли к выводу, что причиной неврозов далеко не всегда являются конфликты, в основе которых лежит вытесненный инстинкт; причиной невроза часто являются безработица, социальные неурядицы буржуазного мира, недостаточная коммуникация, разобщение людей.

Выявилась потребность социологизировать учение Фрейда.

Теория К. Юнга

Карл Юнг (1875–1961) был одним из первых учеников Фрейда, отмежевавшихся от своего учителя. Основной причиной разногласий между ними была идея пансексуализма Фрейда. Однако борьбу с Фрейдом Юнг осуществлял не с материалистических, а с идеалистических позиций. Свою систему Юнг назвал «аналитической психологией».

По К. Юнгу, психика человека включает три уровня: сознание, личное бессознательное и коллективное бессознательное. Определяющую роль в структуре личности человека играет коллективное бессознательное, образующееся из следов памяти, оставленных всем прошлым человечества. Коллективное бессознательное носит всеобщий характер. Оно оказывает влияние на личность человека и предопределяет его поведение с момента его рождения.

Коллективное бессознательное тоже состоит из разных уровней. Оно определяется национальным, расовым и общечеловеческим наследованием. Самый глубокий уровень складывается из следов дочеловеческого прошлого, т. е. из опыта животных предков человека. Таким образом, по словам Юнга, коллективное бессознательное – это «разум наших древних предков, способ, которым они думали и чувствовали, способ, которым они постигали жизнь и мир, богов и человеческие существа…» [45].

Коллективное бессознательное проявляется у отдельных людей в виде архетипов (доминант, первородных образов). Архетипы обнаруживаются не только в сновидениях, но и в реальном творчестве. Таким образом, архетипы присущи отдельным людям, но в них отражается коллективное бессознательное. Это некие общие формы мысленных представлений, включающие в себя значительный элемент эмоциональности и даже перцептивные образы. Например, архетип матери – это всеобщая идея матери с чувственным и образным содержанием собственной матери. Ребенок получает этот архетип уже в готовом виде по наследству и на его основании создает конкретный образ своей реальной матери.

Кроме коллективного бессознательного существует, по Юнгу, личное бессознательное, но оно не отделено от сознания. Личное бессознательное состоит из переживаний, бывших когда-то осознанными, а затем забытых или вытесненных из сознания. Они при известных условиях становятся осознанными. Структурные единицы личного бессознательного представляют собой констелляции чувств, мыслей и воспоминаний, определенным образом организованных. Юнг называет эту констелляцию «комплексом» (например, стремление человека обладать большой властью у Юнга называется «комплекс власти»).

Юнг ввел понятие «self» – «Я». Это архетип, представляющий стремление человека к целостности и единству и находящий свое выражение в различных символах. Благодаря ему достигается равновесие между сознательным и бессознательным. Наибольшее приближение к идеальному «селф» представляют, по мнению Юнга, религиозные переживания.

Как и все неофрейдисты, Карл Юнг интересовался неврозами, но рассматривал их не как реакцию на «враждебность» мира и не как конфликт между органическими влечениями и требованиями общества. Невроз, по Юнгу, – это регресс на более низкий уровень. Приспособление к жизни, по Юнгу, требует применения различных функций, таких как мышление, чувства, интуиция и т. п. Если организм не справляется с какой-то ситуацией, это означает, что необходимая функция нуждается в помощи из сферы бессознательного. Отсюда, чтобы реализовать адаптацию, индивидуум должен регрессировать, т. е. обращаться к более низкому уровню сознания.

К. Юнг известен как создатель типологии личности. В основу ее классификации он положил направленность человека на себя или на объект. Соответственно он делит людей на экстравертов и интравертов. Эти взгляды изложены им в работе «Психологические типы» [45]. Кроме этих основных типов Юнг говорит и о дополнительных типах (интуитивный, мыслительный, эмоциональный). Таким образом, тип определяется соотношением различных функций. Для Юнга не существует общественных отношений. Это положение Юнга до сих пор играет свою роль в психотерапевтической практике фрейдизма. Деление на экстра- и интравертов также используется в психоаналитической практике.

Типы Юнга определяются не обстоятельствами жизни человека. Они врожденны. Таким образом, ядро истинного фрейдизма остается и у Юнга, только в несколько завуалированной, даже мистифицированной форме.

Индивидуальная психология А. Адлера

Вторым учеником З. Фрейда, отошедшим от своего учителя, был Альфред Адлер (1870–1937) – основатель так называемой индивидуальной психологии. Его основные труды – «О невротическом характере» (1912), «Практика и теория индивидуальной психологии» (1920).

Адлер резко выступил против биологизаторской теории Фрейда. Он подчеркивал, что основное в человеке – не его природные инстинкты, а общественное чувство, которое он называл «чувством общности» (Gemeinschaftsgefiihl). Это чувство является врожденным, но оно должно быть социально развито. Он горячо протестует против мнения Фрейда о том, что человек от рождения агрессивен, что его развитие детерминируется биологическими потребностями.

Прежде всего А. Адлер выступил против расчленения личности на три инстанции, о которых мы говорили выше (Ид, Эго и Супер-эго). Структура личности едина. Можно считать, что так называемая социологизация Фрейда была впервые предпринята Адлером.

Что же является, по А. Адлеру, детерминантой в развитии личности? Это стремление к превосходству. Однако это стремление не всегда может быть осуществлено. Так, из-за дефекта в развитии телесных органов человек начинает переживать чувство своей неполноценности, оно может также возникнуть в детстве из-за неблагоприятных социальных условий. Человек стремится найти способы преодоления чувства неполноценности и прибегает к разным видам компенсации. Так, например, часто очень стеснительные подростки, «стыдясь» своей стеснительности, совершают по их мнению мужественные, но по существу неадекватные действия. Всякий педагог знает, что часто «ершистость» подростка может оказаться проявлением его особой чувствительности и ранимости. Нередко такие попытки к самоутверждению приводят к невротическим реакциям, когда человек хочет доминировать над другими. Адлер разбирает разные формы компенсации (адекватные, неадекватные), останавливается на ее разных уровнях. Он говорит о возможности выработать гиперкомпенсацию. Это особая форма реакции на свою неполноценность. Умение выработать сверхкомпенсацию приводит к тому, что физически слабые и безвольные люди начинают совершать мужественные действия. Более того, в этой гиперкомпенсации А. Адлер усматривает механизм творчества, активности. В качестве примера он любил ссылаться на личность Наполеона: считал, что особые способности Наполеона как полководца объяснялись отчасти тем, что у того было обостренное чувство неполноценности из-за малого роста. Чувство неполноценности вызывает стремление к превосходству. Оно проявляется уже в первые 4–5 лет жизни ребенка в виде «цели победы», которая направляет его помыслы и действия, создает определенный «стиль жизни», обеспечивает равновесие его личности. Понятия «цель победы», «цель превосходства» носят у Адлера хотя и расплывчатый, но все же социальный характер [48]. Адлер ввел понятие «социальное чувство». Это социальное чувство, как и чувство неполноценности, порождается органическим несовершенством человека, его слабостью, не позволяет человеку жить вне общества. С этими чувствами связаны способности любить, жалеть, увлекаться и т. п. От социального чувства зависит и чувство превосходства, и единство личности, и ее душевное здоровье. «Во всех человеческих неудачах, в непослушании детей, в неврозах и невропсихозах, в преступности, самоубийстве, алкоголизме, морфинизме, кокаинизме, в половых извращениях, фактически во всех нервных проявлениях мы можем обнаружить недостаточность должного уровня социального чувства (курсив Адлера)» [48].

Социальное чувство, или социальный интерес, не вырабатывается в процессе социализации. Это, по Адлеру, врожденное свойство. Вместе с тем А. Адлер подчеркивает, что нормальная личность стремится не только к личному могуществу, но и к благу того общества, в котором она живет. Лишь принимая участие в жизни общества, человек проявляет себя. «Социальное чувство есть истинная и неизбежная компенсация всякой естественной слабости индивидуальных человеческих существований» [49].

Особенно важной в его учении является проблема компенсации. Он выделяет разные ее виды, которые создают различные «жизненные стили»:

Успешная компенсация чувства неполноценности в результате совпадения стремления к превосходству с социальным интересом.

Сверхкомпенсация, которая означает одностороннее приспособление к жизни в результате чрезмерного развития какой-то одной черты или способности.

Уход в болезнь. В этом случае человек не может освободиться от чувства неполноценности, не может прийти к компенсации «нормальными» способами: он «вырабатывает» симптомы болезни, чтобы оправдать свою неудачу. Возникает невроз. Таким образом, по Адлеру, сами невротические симптомы следует рассматривать как неудавшиеся способы компенсаций.

Адлер отверг пансексуализм Фрейда, доминирующую роль бессознательного и понятие врожденной агрессивности; хотя он считал, что ведущими в поведении человека являются альтруистические тенденции, стремление к кооперации, творчеству – все же полностью освободиться от влияния Фрейда он не смог. Основные его положения говорят о том, что чувство неполноценности, определяющее формирование личности, носит в конечном счете не социальную и тем более не историческую природу. Оно является врожденным и возникает из органического несовершенства и слабости человека. Социальный интерес является в теории Адлера врожденным свойством, которое нужно лишь направлять в процессе его развития.

Адлер хотел избежать биологизации, но невольно остался на идеалистических позициях, так как был не способен понять общественно-историческую природу формирования человеческого сознания. По существу, хотя Адлер и говорил о социальной природе многих психологических явлений, он не понял подлинного действия общественно-социальных факторов в формировании психики. Он не понял того, что марксистское понимание личности означает прежде всего то, что личность впервые возникает в обществе, что человек вступает в историю (и ребенок вступает в жизнь) как индивид, наделенный определенными природными свойствами и способностями, и что личностью он становится лишь в качестве субъекта общественных отношений.

Понятие «субъект общественных отношений» предполагает, что человек – не просто составная единица общества, а что он общественно активен и лишь как субъект деятельности он становится личностью. Это положение подтверждается самой жизнью. Если взять, к примеру, жизнь таких замечательных людей, как Н. Островский, А. Маресьев, то становится очевидным, что механизмом их поведения является отношение к миру, реализованное в самых различных видах деятельности, а не врожденное стремление к самоутверждению. Без определенного социально-общественного отношения к миру, без могучего жизненного мотива, без сознательной цели не могли бы родиться та воля и сила, которые позволили им совершить свои подвиги.

Альфред Адлер считал себя социалистом, но фактически выступал как апологет капиталистического общества. Подменяя естественную потребность человека в творчестве сначала стремлением к власти, а позже неопределенным стремлением к превосходству, Адлер тем самым психологизировал социальные явления. В частности, «социальный интерес» понимался Адлером не как общественно классовая категория, а как абстрактное понятие, присущее человеку, неотъемлемое от его бытия.

Сознание действительно является существенным свойством личности, но, как указано П.Я. Гальпериным, «…создание характеризует личность не само по себе, а в системе тех общественных отношений, в которые человек объективно включен, и особенно той части этих отношений, в которых он активно действует» [17]. И дальше: «Чтобы быть личностью, нужно быть субъектом, сознательным, общественно-ответственным субъектом» [17].

Кроме понятия «компенсация» Адлер вводит еще одно понятие – «сверхкомпенсация». Сущность сверхкомпенсации состоит в том, что болезненное состояние вызывает столь сильные защитные механизмы, которые, возможно, не возникли бы без наличия «слабого места». Слабость оборачивается силой. Л.С. Выготский высоко оценил это положение Адлера о сверхкомпенсации. В своей статье «Дефект и сверхкомпенсация» [16] он выделяет ряд аспектов этой проблемы. Одна из них касается самого понятия «сверхкомпенсация». Он пишет, что сущность ее сводится к тому, что всякое повреждение или вредоносное воздействие на организм вызывает со стороны последнего защитные реакции, гораздо более энергичные и сильные, чем те, которые потребны для того, чтобы парализовать непосредственную опасность. В этом замечании Л.С. Выготского скрыты, собственно, две мысли, которые очень важны для патопсихологии. Одна мысль о природе сверхкомпенсации, которая вырабатывается спонтанно – мысль о том, что защитные механизмы, которые пускает в ход человек, могут обладать «излишней силой». Поэтому при проведении коррекционных мероприятий следует задумываться о том, в какое русло их направить. Вторая мысль заключается в том, что положение о сверхкомпенсации опровергает биологизаторские тенденции не только Фрейда, но и Э. Кречмера, для которого врожденная конституция определяет характер человека. Адлер в своем учении о сверхкомпенсации показал социальные основы развития личности.

Индивидуальная психология отрицает фатальную связь психического развития личности с органическим субстратом, психическое развитие человека подчинено логике общественной жизни. Адлеру удалось показать, что причины, приведшие к тому или иному социальному приспособлению, действуют не сами по себе, а косвенно, т. е. через чувство неполноценности. Если дефект не вызывает этого социального по своей природе переживания, то не будет никакой оценки социальной позиции. Л.С. Выготский всячески подчеркивает, что надо отличать сверхкомпенсацию как начало новой творческой силы от приспособления к дефекту, от смирения перед ним. Л.С. Выготский усмотрел в положении о сверхкомпенсации еще один важный момент, а именно что сверхкомпенсация должна быть понята в связи не только с прошлым, но и с будущим человека. Представление о психических явлениях как связанных не только с прошлым, но и с будущим позволяет рассмотреть эти явления в их вечном движении и развитии. Именно такой подход к психическим явлениям заложен в идее сверхкомпенсации; последняя и определяет то, что должно возникнуть в будущем. Выготский любил цитировать изречение Адлера о том, что «психическая жизнь человека стремится как действующее лицо, созданное хорошим драматическим поэтом, к своему пятому акту» [16].

И далее Выготский продолжает: «Если у Фрейда человек, как каторжник, прикован к своей тачке, то Адлер говорит о том, что мы не в состоянии думать, чувствовать, хотеть, действовать без того, чтобы перед нами не была какая-нибудь цель» [там же]. Таким образом, перспектива будущего поставлена у Альфреда Адлера так же, как и у Курта Левина.

Следует, однако, отметить, что, показывая положительные моменты учения Адлера о сверхкомпенсации, Л.С. Выготский отмечает и методологическую несостоятельность этого учения. Прежде всего он указывает на то, что сверхкомпенсация – это крайняя точка, один из возможных исходов; существуют и неудачные компенсации, приводящие к «бегству в болезнь», о чем писал и сам Адлер. Однако он не видел, что сверхкомпенсация – это сложный процесс и что жизнь человека располагается часто между двумя полюсами. Антидиалектичность учения Адлера состоит, во-первых, в том, что он фетишировал лишь один из полюсов; во-вторых, в теории Адлера не показано порождение сверхкомпенсации; Адлер не сумел показать, что дефект (зрения, слуха, роста) не существует сам по себе, он влечет радикальную перестройку и других процессов. А самое неправильное у Адлера то, что сверхкомпенсация как бы автоматически порождается чувством неполноценности, – в этом видна его связь с Фрейдом. В действительности же процесс компенсации и сверхкомпенсации надо создавать, формировать. Сверхкомпенсация определяется социальными требованиями, предъявляемыми к развитию и воспитанию, и сохраненными силами психики.

Теория К. Хорни

Основными представителями неофрейдизма являются непосредственные ученики З. Фрейда – К. Хорни и Г. Салливен.

Карен Хорни (1885–1952) была вначале преданной ученицей 3. Фрейда. В 1939 г., будучи уже в США, она издала книгу «Невротическая личность нашего времени», в которой горячо благодарит своего учителя. Однако вскоре она стала резко критиковать З. Фрейда, его попытку свести механизмы поведения человека к двум тенденциям – либидозной и агрессивной и попытку выводить все, что происходит в жизни человека, из пансексуализма.

Что же Хорни выдвигает вместо этого? Основу сущности человека она усматривает во врожденном чувстве беспокойства. Младенец рождается с этим чувством. Выходя из чрева матери, он начинает чувствовать себя неуютно. Ребенок переживает чувство беспокойства с самых первых минут своей жизни на органическом уровне; оно окрашивает всю его дальнейшую жизнь, фиксируется и становится внутренним свойством психической деятельности. С первых секунд существования человек начинает переживать чувство враждебности мира. Беспокойство порождает желание избавиться от него. Все, что человек делает, – это трансформация чувства беспокойства. Оно является основной мотивацией его поступков. Хорни называет его чувством «коренной тревоги», которая детерминирует поступки человека. «Коренная тревога» заставляет человека стремиться к безопасности.

Хорни утверждает, что человеком управляют две тенденции: стремление к безопасности и стремление к удовлетворению своих желаний. Оба этих стремления часто противоречат друг другу, и тогда возникает невротический конфликт, который человек сам стремится подавить, вырабатывая определенные способы («стратегии») поведения. Хорни выделила четыре типа поведения. Первый выражается в «невротическом стремлении к любви» как средству обеспечения безопасности в жизни; второй проявляется в «невротическом стремлении к власти», которое объясняется не какими-то объективными причинами, а страхом и враждебностью к людям; третий тип стратегии поведения выражается в стремлении изолироваться от людей; четвертый тип проявляется в признании своей беспомощности («невротическая покорность»).

Позже Хорни делала попытки увеличить количество стратегий. Однако уже в 1945 г. [74] она останавливается только на трех типах:

1) стремление к людям;

2) стремление отдалиться от людей, стремление к независимости;

3) стремление действовать против людей (агрессия).

Соответственно этим трем типам отношений выделяются три типа невротической личности:

1) устойчивый;

2) устраненный;

3) агрессивный.

Эти типы поведения свойственны здоровым людям.

Разница между здоровым человеком и страдающим неврозом сводится лишь к тому, что «…противоречие между конфликтующими тенденциями у здорового значительно меньше, чем у невротика» [74]. По мысли Хорни, у здорового человека под влиянием временных внешних обстоятельств возникают «ситуационные неврозы». «Неврозы характера» же являются подлинной болезнью, так как в их основе лежит стойкий «изначальный конфликт».

Описанные типы стратегий выступают не только как предпосылки для «изначального конфликта». Они могут выступить также в качестве защитных механизмов, например в виде «идеализации собственного образа». Человек не только не признает свою неспособность разрешить конфликтную ситуацию, но и выдвигает на первый план свои реальные или мнимые положительные качества; защитный механизм может проявиться и в переносе своих конфликтов на внешнюю ситуацию, на других людей, т. е. здесь выступает уже механизм проекции.

Таким образом, в теории Карен Хорни осталось основное положение ортодоксального фрейдизма. Хотя она резко критиковала биологизаторскую сущность учения Фрейда, но в основном своем положении «изначальной тревожности» и «коренной тревоги» она по существу недалеко уходит от Фрейда. Хорни говорит о противоречиях между обществом и человеческими потребностями. Но она рассматривает их не как явление, свойственное капиталистическому обществу, а как врожденное свойство людей. Иными словами, ее попытка социологизировать Фрейда – мнимая, ибо она представляет собой тенденцию к психологизации общественных явлений.

В теории Хорни остаются основные положения фрейдизма: антагонизм природного и социального (принцип стремления к безопасности несовместим с удовлетворением человеческих желаний), фатальность врожденного механизма «коренной тревоги». И, наконец, у Хорни звучит то положение, которое было особенно развито у Фромма, а именно: «коренная тревога» ведет к отчуждению человека от общества. Последнюю свою работу «Невроз и развитие личности» (1950) она посвящает именно проблеме самоотчуждения и самореализации.

Тревожный ребенок не может приспособиться к людям, он нуждается в компенсации своей неуверенности: вследствие этого он чуждается других людей, у него потребность «возвыситься» над ними. Справедливо замечает Т.А. Флоренская [41], что постепенно идеализированный образ становится жизненной перспективой и критерием оценки себя. Человек перестает интересоваться реальностью, возникает пропасть между «идеализированным Я» и реальными возможностями человека.

Эти положения К. Хорни опровергаются данными советской психологии. Так, Л.И. Божович, Д.Б. Эльконин тоже утверждают, что в подростковом возрасте часто возникает стремление к расширению своего «Я», своего жизненного горизонта; в этом стремлении к идеалу они видят залог развития человека, ибо он вырастает из реальных человеческих отношений с другими людьми, с миром. Подобное самовыражение является и механизмом, и фактором развития. У Хорни же это механизм и проявление невроза. Поэтому и выводы разные: если Л.И. Божович видит выход в нахождении подростком своего места в жизни, то для Хорни этот выход заключается в преодолении своего «идеализированного Я», ибо стремление к безграничному идеальному «Я» усиливает «коренную тревогу». Карен Хорни не усмотрела, что именно в умении развести «идеальное Я» и «реальное Я» проявляется регуляция поведения (Хоппе, Братусь).

У К. Хорни избавление от невроза состоит в освобождении от своего «идеализированного Я». Пациент, по Хорни, должен принять себя со всеми недостатками. Она не видела того, что искажение личности происходит в действительности не из-за стремления к идеалу вообще, а из-за неправильного содержания идеала. Идеал – это синтез достижений человеческой культуры, истинный идеал содержит в себе общение и единение с людьми. Именно нарушение этого единения создает невротический эгоцентризм.

Теория Г. Салливена

Другим видным представителем неофрейдизма является Гарри Салливен (1892–1949). Салливен начал свою научную деятельность в качестве психиатра-психотерапевта. Однако в дальнейшем он выступает как психолог. Его основные положения относительно теории личности изложены в книге «Межличностная теория в психиатрии» [98]. Теория Салливена сложилась под влиянием многих психологических школ (Мида, Фрейда, Левина и др.).

Салливен провозгласил, что объектом психологического исследования должен стать не отдельный субъект, а личность как продукт совместной деятельности субъектов. Личность является, по мнению Салливена, относительно устойчивой моделью повторяющихся межличностных ситуаций, характеризующих человеческую жизнь [97].

Ребенок рождается с потребностью общения с людьми, потребностью в нежности и с потребностью избежания тревоги. При рождении мир встречает ребенка не очень «нежно» – ребенку холодно, он переживает дискомфорт, когда выходит из чрева матери. В качестве реакции на этот дискомфорт у ребенка появляется беспокойство. Следовательно, чувство беспокойства появляется вместе с рождением.

Таким образом, основными механизмами развития личности Салливен считает:

1) потребность в нежности, ласке (в разных книгах автор по-разному ее называет);

2) стремление избежать тревогу.

Гарри Салливен считает, что потребность в безопасности, стремлении избежать тревогу является социальной, но эта социальность включена с рождения в органические потребности. Удовлетворение сугубо органических потребностей, таких как потребность в пище, тепле, требует заинтересованного и нежного соучастия, содействия другого человека, если речь идет о ребенке. Социальное выступает у Салливена как система межличностных отношений, но сами межличностные отношения не формируются, а существуют с момента рождения. Формирование личности, по Салливену, происходит так же, как и у Фрейда: фатально, неизбежно.

Оба механизма сосуществуют с момента рождения ребенка, они являются механизмами развития личности. Но человек живет во внешнем мире, который постоянно доставляет ему неудовольствие и поводы для тревоги. И вот в этой борьбе с этим внешним миром, а вернее сказать, в борьбе с беспокойством, формируется его личность, которую Салливен называет «Я-система». Салливен утверждает, что «Я-система», т. е. личность, формируется, во-первых, в борьбе с неизбежным беспокойством на бессознательном уровне и, во-вторых, в нахождении различных средств для избежания этого беспокойства. «Я-система» заставляет ребенка, подростка, а в дальнейшем и взрослого человека прибегать к помощи других людей – вначале матери, а затем и других, например своих коллег по работе, членов того коллектива, в котором находится. Таким образом, в качестве механизма, формирующего личность, у Салливена уже выступают межличностные отношения.

Но ведь дело-то в том, что окружающий мир и люди не всегда поступают так, что «Я-системе» удается избежать беспокойство. И тогда создается особый механизм, который является ведущим в развитии личности человека, а точнее, составляет ядро этой личности – некое «избирательное внимание». Человек как бы перестает замечать то, что ему мешает. Возникает своеобразная психологическая защита. Таким образом, Салливен тоже берет на вооружение понятие «психологическая защита». По Салливену, она заключается в том, что человек не замечает того, что вызывает в нем дискомфорт. Это понятие «избирательного внимания» как бы сродни понятию «смысловой барьер», описанному Л.С. Славиной [38]. На самом же деле не так.

По Славиной, смысловой барьер возникает, когда ребенок находится под влиянием жестокого воспитания, когда повторяются все время одни и те же прописные истины, при которых воспитание, учеба проводятся формально. Тогда у ребенка создается «смысловой барьер»: он слушает, но не слышит того, что ему говорят взрослые. Это тоже можно рассматривать как меру психологической защиты, но, по Славиной, смысловой барьер формируется только при известных условиях, а у Салливена избирательное внимание неизбежно формируется фатально, потому что внешний мир враждебен человеку.

Вот этот момент антагонизма, который присущ всему учению Фрейда, момент, на котором он настойчиво настаивал, присущ и учению Салливена. Антагонизм выступает во всех категориях фрейдизма. Какими бы понятиями неофрейдисты ни пользовались, к каким бы постулатам они ни прибегали, все равно их категориальный аппарат несет в себе эту функцию враждебности к человеку – человек противостоит миру.

Салливен часто подчеркивает, что избирательное внимание, или, вернее сказать, невнимание, эта отгороженность, которая выступает у человека, является мерой защиты. Иногда она может выступить и в виде агрессии, но не обязательно.

При этом следует подчеркнуть, что агрессия у Салливена не первична, как у Фрейда. Салливен, так же как и Хорни, не говорит о первичной агрессии. Она является реакцией, психологической мерой защиты, но защиты от чего? Опять-таки от внешнего мира, который вносит дискомфорт. Следовательно, хотя само чувство агрессии, само проявление агрессии носит, по Салливену, не врожденный, а защитный «реактивный» характер, оно неминуемо должно возникнуть, потому что дискомфорт заключен всегда во внешнем мире, он неминуем для человека. Мир создает беспокойство, и следовательно, всегда будет реакция агрессии. Этот нюанс очень важен, потому что предполагается, что неофрейдисты внесли нечто положительное в теорию личности. И в какой-то мере они это, конечно, сделали, в какой-то мере они социализировали Фрейда, отбросили либидозное начало как единственную первопричину и вместо этого подставили социальные отношения. Но ведь социальные отношения у неофрейдистов тоже врожденные, и в итоге все реакции человека неминуемые, фатальные. Так, что, по существу, теория неофрейдизма— это некая мимикрия так называемого ортодоксального фрейдизма.

Конечно, не надо представлять дело так, что Салливен, как и другие неофрейдисты, прибегает к мимикрии сознательно. Возможно, что субъективно они самым искренним образом хотели противопоставить биологизаторским положениям Фрейда что-то другое, но корнями, из которых вырастало это учение, являлась та же фатальность и врожденность механизмов развития личности. Поэтому по своим философским основам, по своей методологии неофрейдизм нам так же чужд, как и сам классический фрейдизм. Откровенно биологизаторская тенденция учения Фрейда прикрывается красивыми, привлекательными понятиями; происходит некая ее мимикрия.

Любопытно еще одно обстоятельство, на которое обратила внимание М.А. Флоренская [41], а именно: Салливен прибегает к особым понятиям, особым выражениям. Процессы, которые все психологи до него называли процессами мышления, памяти, он называет динамизмами. Но эти динамизмы, по мнению Салливена, тоже несут функцию защиты: они являются проявлением или, вернее, оформлением желания избежать тревоги.

В салливеновском учении чувствуется известное влияние К. Левина. Категории энергетизма, динамизма – это дань левиновскому учению.

Следует остановиться еще на одном моменте в учении Салливена, а именно на понимании функции речи, которой он придает совсем иную функцию, чем это принято вообще в психологии. Мы знаем, что речь служит механизмом и средством развития обобщения и общения (положение, которое высказывал Л.С. Выготский и вслед за ним все наши психологи), что в речи формируется мышление и вместе с тем речь является орудием нашего мышления. По Салливену же, речь является механизмом избежания тревоги, символом, помогающим избежать тревогу.

Проблема социализации в учении Салливена является более интересной и содержательной, чем у Хорни, и все же он не избежал основного порока фрейдизма – фатальности, врожденности тех механизмов, которые приводят к развитию человека.

Есть еще один момент, который сильно заострен у Гарри Салливена: как и все неофрейдисты, Салливен при установлении каких-то закономерностей развития идет от патологии к норме. Ведь все названные механизмы – избежание дискомфорта, наличие психологической защиты, «коренная тревога», «избирательность внимания» – неофрейдисты усмотрели у невротиков, а потом эти механизмы были ими перенесены на психику здорового человека. По существу, весь путь неофрейдизма и теперешней американской психологии – это путь, при котором механизмы развития психики больного человека объявляются механизмами развития и здорового человека. Мы тоже использовали патологический материал для анализа многих закономерностей, существующих в норме. Но мы далеки от мысли (и мы всячески это подчеркиваем), что психика здорового человека не аналогична психике больного. Иными словами, формирование различных форм психической деятельности, формирование мотивов человеческой деятельности при патологических состояниях происходит по тем же механизмам, что и в норме (имеет место иерархизация мотивов, сдвиг мотива на цель действия, выявляется отношение смыслообразующей и побудительной функций мотивов), но условия, в которых развивается и действует больная личность (а в эти условия входит и деятельность измененной нервной деятельности), иные, говоря словами С.Л. Рубинштейна, у человека «внешние причины» действуют через внутренние условия. У заболевшего человека эти условия изменены, поэтому и его поведение – иерархизация мотивов, соотношение смыслообразующей и побудительной функций мотивов – изменено.

Выделение условий, в которых действует здоровый человек, не всегда удается; при болезни человека эти условия большей частью известны, поэтому материал патологии является продуктивным методом для выявления механизмов поведения. Но из этого не следует, что больная личность должна рассматриваться в качестве модели здоровой – наоборот, именно патологический материал показывает, в чем их различие.

Следует еще подчеркнуть, что Салливен отрицает индивидуальность человека: каждый человек содержит в себе, по его мнению, столько личностей, сколько существует в данный момент межличностных ситуаций. Личность выступает как пассивная проекция межличностных отношений.

В своих теоретических установках Салливен непоследователен. Говоря о развитии личности, Салливен, с одной стороны, связывает ее строение со структурой межличностных отношений, с возрастными переходами. Вместе с тем он отмечает, что основным механизмом развития человека является сублимация, которую следует рассматривать как проявление борьбы более слабых и более сильных потребностей, а самой сильной потребностью является потребность избежания тревоги и чувство эмпатии. Салливен считает, что ребенок не рождается ни эгоцентричным, ни агрессивным существом, но чувство эмпатии является, по его мнению, врожденным.

Теорию Г. Салливена, как и теорию К. Хорни, следует рассматривать как неудавшуюся попытку социологизации учения Фрейда.

Непоследовательность положений Салливена обнаруживается и в его трактовке понятия «сублимация». Хотя у Салливена это понятие не связано с пансексуализмом, но она (сублимация) выступает как способ переключения энергии неудовлетворенных низших влечений в социальное русло. Социальное остается у Салливена внешним по отношению к природе. По существу, и у Салливена выступает дуализм природного и социального в человеке. Концепции Салливена и Хорни, в которых тревога рассматривается как основной радикал личности, не случайно приводят их к положению об отчужденности личности. Особенно четко эта позиция выступает у Э. Фромма [70].

Теория отчуждения Э. Фромма

Эрик Фромм[10] (1900) родился в Германии, но жил и работал в США, там прошла вся его творческая жизнь, и поэтому его причисляют к американским психологам.

Фроммовское учение является как бы наиболее «социализированным» учением неофрейдизма. И даже трудно сказать, является ли Фромм «чистым» психологом или он является «социальным» психологом. Фромм часто начинает свои труды с изложения учения К. Маркса. В отличие от многих других неофрейдистов он читал Маркса, знал его положения об отчуждении результатов труда и пользовался этим. Э. Фромм утверждает, что проблема отчуждения, которую Маркс поставил в общественно-экономическом аспекте, должна быть распространена и на психическую деятельность человека. Он говорит о том, что если разобраться в истории человечества, то можно проследить, как это отчуждение происходит.

Фромм отмечает, что отчуждение результатов труда при феодальном строе не приводит еще к отчуждению в человеческих отношениях. Хотя вассал уже не владеет результатами своего труда, а владеет ими феодал, у вассала нет еще полного отчуждения от своего хозяина. Существуют, по мнению Фромма, еще какие-то нити, которые их связывают. А вот при развитом капитализме начинается полное отчуждение, и происходит оно во всех сферах, не только в экономической и социальной, но и в моральной, этической. Причем этому, по мнению Фромма, способствует научно-техническая революция, которая, давая человеку возможность освободиться от многих забот, создавая более благоприятные условия труда, вместе с тем ведет к тому, что люди работают в одиночку. Урбанизация тоже приводит к тому, что люди все более отчуждаются друг от друга. Человек в мире отчужден от всего, он «свободен» от всего. У него нет никаких связей ни с миром, ни с человеком, ни с товарищем по труду, по месту учебы. Возникает отчуждение человека, которое Фромм называет «негативной свободой». Это состояние угнетает человека и порождает неврозы.

Фромм очень любопытно назвал свою книгу: «Бегство от свободы», т. е. «отчуждение». Он говорит, что человек страдает под бременем свободы. Он не хочет быть «свободным», он хочет иметь какие-то отношения, вступать в какое-то общение с людьми, а окружающий мир не предоставляет ему этой возможности, и в результате люди одиноки. Человек отчужден от всего и страдает от «бремени свободы». Это лейтмотив теории Фромма. Интересно, что он, как и Фрейд, начав с анализа невротиков, распространяет этот анализ на общество вообще, на все человечество, считая, что «страдание от бремени свободы» и есть основной показатель нашей современной жизни, и в этом, в частности, виновата научно-техническая революция.

Выше мы говорили о том, что Фромм в своих выводах ссылается на Маркса. В ранних произведениях Маркса понятие «отчуждение» существует. Но следует разобраться в том, что представляет собой это понятие у Маркса и Фромма.

По Марксу, отчуждение выражает собой противоречие, которое существует в антагонистических классовых отношениях при капитализме. Маркс подчеркивает, что при развитом капитализме все больше и больше происходит отчуждение результатов труда от производителя труда.

Приведем несколько цитат Маркса, чтобы было видно, как Фромм, в сущности, исказил положение Маркса. Вот что К. Маркс пишет: «Процесс опредмечивания (овеществления) труда на деле выступает как процесс отчуждения труда со стороны рабочего или присвоение чужого труда со стороны капитала» [3]. Основой отчуждения служит прежде всего отделение большинства членов от средств производства… Рабочий отчуждает от себя труд как производящую богатства силу, и капитал присваивает себе труд как такого рода производительную силу.

Отчуждение производительных сил от средств производства служит основой других форм этого отчуждения. Маркс указывает, что посредством отчуждения труда человек порождает не только свое отношение к предмету или к акту производства как к чуждому и враждебному мотиву, а «он порождает также и то отношение, в котором другие люди находятся к его производству, к его продукту».

Следовательно, когда Маркс говорил об отчуждении, то эта категория отчуждения выступает не как некоторая абстрактная философская категория, а как следствие тех антагонистических отношений, которые существуют при капитализме. А Фромм исказил это понятие. Для него отчуждение является основой отношений людей. Оно становится фатальным.

А как избавиться от этого отчуждения? Мы понимаем, что для этого надо совершить социальную революцию; надо, чтобы рабочий овладел средствами производства, и тогда этого отчуждения не будет. Карл Маркс писал, что «коммунизм уже мыслит себя как реинтеграция или возвращение человека к самому себе, как уничтожение человеческого самоотчуждения…» [2]. Фромм предлагает совершенно другой способ борьбы с отчуждением. Он говорит, что отчуждение присуще всем людям нашего поколения и избавиться от него можно и должно не путем революции, не путем социального переустройства мира (чем дальше, тем больше Фромм на этом настаивает), а путем того, что он называет «гуманистическим отношением», прививанием людям гуманного отношения друг к другу. И вот тогда этого отчуждения не будет. Происходит подмена социальных понятий психологическими. Невыносимость бремени отчуждения перерастает в чувство агрессии: с одной стороны, человек разрушает мир (садизм), а с другой стороны, у него появляется реакция мазохизма; садизм и мазохизм, по Фромму, следует рассматривать как меры защиты.

Отчуждение выражается еще и в другом: оно перерастает в конформизм. Основа конформизма, по Фромму, опять-таки зиждется не в социальных исторических условиях, а в стремлении избежать чувство переживания отчуждения и невыносимое чувство «свободы», как он говорил, «свободы от себя». Люди не могут выносить одиночество: они начинают приспосабливаться к другим людям и другим условиям. Конформизм, по Фромму, в известном смысле является спасением от отчуждения. Явление конформизма носит в себе функцию психологической защиты от тягостного чувства одиночества. Он возникает автоматически (он компульсивен).

Фромм допускает еще одно ложное положение. Он понимает научно-техническую революцию как некую нежелательную, враждебную силу, которая способствует отчуждению. Он не видит того, что научно-техническая революция в условиях социализма несет в себе возможности расцвета человеческих сил, что она является стимулом для человеческой активности. По Фромму, научно-техническая революция приводит только к пассивности и отчуждению.

В своих дальнейших работах Фромм подчеркивает двойственную природу человека. С одной стороны, он стремится к независимости, с другой – хочет избежать этой независимости, так как она приведет к отчуждению; бегство от свободы принимает различный характер.

Вместе с тем Фромм указывает, что в личности сосуществуют осознанные стремления и бессознательные установки в виде асоциальных продуктов психики (миф, сновидение). В своей работе «Бегство от свободы» [70] Фромм пытается показать, что форма социального характера совпадает с различными историческими типами самоотчуждения и принимает разные формы. Так, в эпоху раннего капитализма развивается накопительский тип человека (соединяющий скупость и педантизм) и эксплуататорский тип характера. На другом общественном полюсе формируется рецептивный (пассивный) тип. И, наконец, в эпоху империализма формируется «рыночный тип» как порождение тотального отчуждения.

В дальнейшем Фромм писал, что рыночный тип теряет свою силу с гибелью капиталистического общества. И тогда возникает другой тип характера – духовный, продуктивный тип. Главной чертой продуктивного типа является любовь. Любовь имеет два вида – любовь к другим людям, любовь к себе.

Фромм подчеркивает потребность в любви, которая имеет именно эти два компонента. Без любви к себе нет и общей любви к другим людям. Любовь сближает людей, именно любовь служит залогом того, что человек отвечает и за других людей. Фромм отмечает, что в то время, когда отчуждение губит человека и порождает неврозы, любовь содействует улучшению общества. Больше того, Фромм считает, что именно любовь к людям способствует гибели капитализма.

Дальнейшая психологизация Фроммом общественных отношений и истории проявляется в его понимании социального характера личности. Он считал, что не общество формирует социальный характер, а, наоборот, идеология и культура имеют свои корни в социальном характере. Фромм неизбежно приходит к ошибочному толкованию общественно-исторических явлений.

По существу, Фромм в своем анализе игнорировал общественно-экономические формации, разделение общества на классы.

Хотя Фромм выдвигает понятие «социальный характер», у него он не обусловлен конкретно-историческими условиями жизни человека. Общество определяет только адаптацию уже существующих человеческих потребностей.

Правильно указывая, что причиной патологических состояний личности являются бесчеловечные условия капиталистического общества, анализируя социальные отношения и их историческое развитие, Фромм оказывается бессильным в их объяснении. Наиболее ярко это проявилось при объяснении причин возникновения фашизма. С одной стороны, Фромм признает, что социальным фактором возникновения фашизма был союз финансового капитала и юнкерства, нейтрализация определенной части рабочего класса. С другой стороны, он считал, что основой фашизма явилось действие автоматических бессознательных механизмов конформизма, врожденное стремление к разрушению. Говоря о действиях социальных факторов в возникновении фашизма, Фромм считает, что сами эти социальные факторы в конечном счете порождены действием тех же внутрипсихических механизмов. Так, нейтрализация рабочего класса достигнута, по мнению Фромма, путем развития в нем механизма автоматического комформизма. Классовое же деление общества, а следовательно, и выделение финансовой олигархии, обусловлено в значительной степени действием садистско-мазохистского механизма, при котором одни рвутся к господству, а других неудержимо влечет к подчинению. Общественные изменения, следовательно, имеют причину в психологии людей [6]. Таким образом, отчуждение является, по Фромму, не характеристикой буржуазного общества, а психологическим феноменом.

Совершенно справедливо указывает С.К. Рощин, что «анализ Фроммом личности и общественных отношений, внешне носящих исторический характер, на самом деле основан на подмене факторов, имеющих первостепенное значение в человеческой истории, факторами совсем иного уровня…» [33]. Фромм подменяет, как и другие неофрейдисты, социальные явления психологическими, т. е. становится на путь психологического редукционизма.

Эпигенетическая теория Э. Эриксона

Эрик Эриксон[11] (1902) родился в Германии. С 1927 по 1933 г. работал с З. Фрейдом в Вене, с 1933 г. – в США. Его основные труды: «Детство и общество» [62] и «Проблема новой идентификации» [61].

Теория эпигенеза – биологическая теория, рассматривающая развитие живых существ как процесс новообразования, детерминированного не химическими или биологическими структурами зародыша, а определенными внешними факторами. Эриксон взял эту теорию на вооружение для анализа развития личности. Он провозгласил, что развитие личности определяется социальным миром, и отвергнул тезис Фрейда об антагонистическом отношении личности и общества.

Эриксон – видный представитель неопсихоанализа – пытался соединить его с французской психологической школой. Эриксон выдвинул понятие «идентичность личности», под которым он подразумевает некое центральное качество, которое сигнализирует человеку о его неразрывной связи с окружающим социальным миром.

Оно выражается в следующих параметрах: в центрированности человека на себе; в отождествлении с социальной группой, окружением; в определении ценности человека, его социальной роли.

В аспекте центрированности на себе человек осознает себя, свою психосоциальную организацию и осуществляет контроль за собой. В зависимости от структуры общества меняется и центрированность личности: она всегда идентична окружению, при изменении общества (социального окружения) меняется и личность. Невозможность изменить идентичность личности в соответствии с изменением среды приводит к неврозу. Таким образом, в отличие от Фромма и других неофрейдистов Эриксон говорит уже не только об изменении личности, но и о ее зависимости от изменения общества. Но и тут он остается на ложных методологических позициях. Не всякое изменение общества приводит к неврозу. Действительно, в капиталистическом обществе человек, вырванный из усвоенных эталонов, теряет свою жизненную позицию. Примером может служить так называемое «потерянное поколение» молодых людей (описанных Э. Ремарком) после первой мировой войны, пришедших с фронта, увидевших всю фальшь окружающих их людей и понявших, что их страдания нисколько не улучшили этот мир. Если же человек борется за высокие цели, например за свержение буржуазного строя, это не приводит к неврозу. В этой связи хотелось напомнить, что в суровые годы гражданской войны, в годы Великой Отечественной войны количество неврозов не только не возрастало, а, наоборот, уменьшилось. Даже больные шизофренией с аутистическими или кататоническими симптомами часто вели себя адекватно. Конечно, Эриксон больше, чем другие неофрейдисты, подчеркивал социальную природу невроза, но он абсолютизировал эту обусловленность, а главное, он не усмотрел, что социальное окружение тоже не однотипно. Не при всякой социальной системе можно сформировать однозначную центрированную личность. Личность не означает собой копию своего социального окружения. Формирование высоких идеалов не происходит стихийно.

Эриксон придавал большое значение воспитанию в раннем детстве. Развитие личности проходит разные стадии, которые Эриксон называет кризисами.

Первая стадия (кризис) – «вбирающая», в ней удовлетворяется оральная потребность, формируется доверие через мать. На этой стадии формируется проекция личности.

Вторая стадия – стадия созревания мышечно-двигательного аппарата, которое приводит к чувству уверенности, самостоятельности. Первая стадия разрушается.

Третья стадия – становление юношества: нахождение целей, умение планировать. На этой стадии происходит выбор друзей.

Четвертая стадия – это установление рефлексии, сомнения относительно своего места в жизни.

Пятая и шестая стадии – это зрелость личности, устойчивость ее интересов. На этой стадии личность начинает руководствоваться нормами общества.

И наконец, седьмая стадия – это либо достижение неповторимости личности, либо обречение на безысходность.

По существу, Эриксон выступает как представитель «психологии Эго», которое выступает у него как субъект деятельности, направленной на себя.

Вместе с тем, говоря о функции «Эго» в формировании идентичности, Эриксон подчеркивает его социальную природу. Общество придает человеку особый стиль синтеза своих желаний, ценностей, способ общения с другими и самим собой.

Однако Эриксон подчеркивает, что, хотя ценности общества включены в структуру личности, это не означает, что личность является копией общества. Он пишет, что «каждая система имеет тенденцию делать сходными всех своих членов, но каждая из них позволяет специфическим путем в некоторой мере освобождаться от требований, которыми она облачает индивидуальность индивидуального Эго» [8]. Такое положение Эриксона, казалось бы, созвучно нашим положениям об общественно-исторической обусловленности личности. Но это не так: личностные преобразования приурочиваются им к биологически обусловленным стадиям (вбираемая, оральная, анальная). Таким образом, Эриксон, по существу, сохраняет психоаналитическую ориентацию.

Концепция Эриксона антидиалектична. Каждая новая фаза, стадия прибавляется к предыдущей. Хотя Эриксон говорит о целостности личности, он игнорирует качественное преобразование предыдущей стадии. Он даже прямо указывает, что «мы оставляем открытым вопрос о том, что же происходит с качествами низших стадий на высших стадиях, чем может стать доверие на стадии, на которой господствует потребность в интегральности или в стремлении к автономии» [62].

Таким образом, эпигенетическая теория является антидиалектичной.

Из положений советской психологии известно, что развитие личности ребенка характеризуется иерархизацией мотивов. В каждой стадии (ведущей деятельности) уже заложены зачатки будущей, формируется новое качество. Эриксон же, по существу, не преодолел механистического взгляда на развитие личности. Как и другие неофрейдисты, Эриксон не преодолел ни психологического, ни биологического редукционизма. Зрелая личность для него – это синхронная организация всех прошлых стадий становления личности. При этом он высказывает мысль, что человеческий жизненный цикл и социальные институты развиваются вместе. Так, например, социальный институт, который поддерживает первую стадию, – это религия. Социальный институт, поддерживающий вторую стадию, – это закон. Социальные стадии являются в известной мере производными от стадии индивидуального развития личности.

Анализ теорий представителей неофрейдизма убедительно доказывает неудавшуюся попытку социологизировать учение З. Фрейда. В их положениях остались основные методологические пороки фрейдовского учения: во-первых, врожденность, фатальность механизмов развития личности и, во-вторых, антагонизм между желаниями, потребностями человека и требованиями окружающего его мира. Остается дуалистическое противопоставление природного и социального. «Коренная тревога» у Хорни, «стремление к нежности» у Салливена, «отчуждение» у Фромма – эти, по существу, временные, преходящие характеристики возведены неофрейдизмом в сущность человека, при этом врожденную, фатальную, существующую. Невротическая личность объявляется моделью здоровой. У неофрейдистов личность остается пассивной, обреченной: она либо противостоит обществу, либо является продуктом «больного общества». Неофрейдисты не смогли усвоить общественной обусловленности сущности личности; не смогли так же, как и Фрейд, понять, что «обстоятельства в такой же мере творят людей, в какой люди творят обстоятельства» [3]. Ответственность человека за свои поступки и действия, стремление человека к общественно полезному труду сбрасывались со счетов.

Неофрейдисты так же, как и Фрейд, стремились выявить внутренние структуры личности, подойти к механизмам ее формирования и функционирования. Этим стремлением они нанесли удар по идеалистическим философским положениям в психологии, но при этом они только подменили идею конвергенции социального и биологического факторов идеей их конфронтации. Иными словами, их учения оставались в рамках идеалистического понимания психического.

Если у Фрейда в центре внимания положение о бессознательном, то у неофрейдистов основой становится «Я». Процессы «вытеснения», сублимации характерные для ортодоксального фрейдизма, заменяются процессами «защитных» механизмов, изучение которых становится генеральным путем анализа личности. Центр тяжести переносится с неосознаваемых влечений на анализ примитивных переживаний (страх, тревога). «Социологизация» неофрейдистов состоит не в анализе человеческих отношений, а в анализе субъективных отношений. Познание объективно существующих отношений подменяется анализом субъективно существующих явлений, в итоге которых каждый человек по-своему познает мир.

Проблема «защитных механизмов», которые, безусловно, играют большую роль в жизни не только невротика, но и здорового человека, решается у неофрейдистов односторонне. Регуляция поведения, которая осуществляется с помощью защитных механизмов, как они выступают у неофрейдистов, неполноценна, так как сама система этих защитных механизмов начинает помимо сознания человека предопределять способ его поведения. Человек становится рабом сформировавшихся защитных механизмов. Если такая система обладает еще известной жесткостью, это приводит к трансформации, к переструктурированию самой личности, ее целей и мотивов.

Выступая на неосознаваемом уровне, защитные механизмы нередко приводят к искажению реальных поступков человека; поведение его лишается характера регуляции. Поэтому не случайно, что содержание психотерапевтических и психокоррекционных мероприятий состоит в том, чтобы пациент осознал истинный смысл своих действий, чтобы он смог увидеть себя со стороны. Только при осознании истинного «лика» своих действий и переживаний может выявиться регуляция поведения. Следует отметить, что подобное осознание и регуляция могут произойти и без вмешательства других людей, оно может выступить и спонтанно. Однако в научной психологии мало занимаются этими проблемами. Они являются скорее уделом художественных произведений.

Но бывает и так, что «меры защиты» и компенсаторные действия принимаются сознательно. Выполняя функцию регуляции, смысловые образования меняют содержание и характер мотивов, придают поступкам и действиям человека произвольный характер. Регуляция поведения осуществляется путем управления собственными потребностями, желаниями, побуждениями. Сознательно поставленная цель и контроль за своими действиями на пути к достижению этой цели являются основными звеньями опосредованного поведения.

Происходит восстановление реальных форм жизнедеятельности человека. Исчезает необходимость сублимации, замещающих действий. Его поступки начинают детерминироваться реальными мотивами, его действия становятся целенаправленными, происходит восстановление нарушенного общения. Иными словами, опосредование как устойчивое личностное свойство начинает определять образ жизни («стиль») человека, его самооценку и видение мира.

Теория фрустрации

Разновидностью неофрейдизма является также теория фрустрации (препятствия). Представители этого направления (Доллард, Миллер и др.) считают, что движущей силой развития человеческой личности является наличие фрустрации, которая всегда существует, потому что внешний мир враждебен человеку. Развитие человека должно пойти, по мнению представителей этой теории, как бы вопреки действию внешнего мира, который «на каждом шагу» выдвигает эти препятствия. Они могут носить разный характер, они могут выступить в виде физических, моральных, духовных фрустраций. Вся наша жизнь заключается, по мнению этих ученых, в борьбе с ними.

Человек рождается, по их мнению, спокойным, но вот он вступает в жизнь, и тут начинают появляться препятствия, на которые человек все время реагирует. Реакции могут быть разными. Прежде всего, борьба с фрустрацией выступает в виде агрессии, которая может быть разной модальности, различной формы: это может быть агрессия поведения (что часто представлено в американских фильмах); она может выступить в виде негативизма (у подростка), в вербальном плане, в виде проявлений садизма, мазохизма; фрустрация иногда выступает в виде депрессии, гнева – Доллард перечисляет большое количество форм фрустрации, другие исследователи перечисляют немногим меньше.

Советский психолог Н.Д. Левитов [26] справедливо указывает, что агрессию следует изучать не только как поведение, но и как состояние, что чрезвычайно важно оценить и эмоциональный компонент этого состояния. Н.Д. Левитов указывает, что известный американский психиатр Наулис, выступая на III Международном симпозиуме по эмоциям в 1968 г. (США), говорил также о том, что в эмоциях, прежде всего выделяют гнев. Действительно, очень часто человек на всех этапах агрессивного состояния – при подготовке агрессии, в процессе ее осуществления и при оценке результатов – переживает сильную эмоцию гнева, иногда принимающую форму ярости. Но не всегда агрессия сопровождается гневом, и не всякий гнев приводит к агрессии. Неверно считать, что каждый гнев провоцирует агрессию. Существует «бессильный гнев» при фрустрации, когда нет никакой возможности снять барьер, стоящий на пути к цели. Иногда дети переживают гнев по отношению к старшим, но этот гнев обычно не сопровождается агрессией, даже в словесной форме.

Есть также «благородный гнев», обычно связанный с негодованием по поводу какого-либо дурного поступка. Такой гнев может побуждать не к агрессии, а к творчеству. Когда Ювенал говорил: «Негодованием порождается стих», то имел в виду, несомненно, гнев.

Идея о том, что фрустрация может служить механизмом развития личности, легла в основу многих методик, в частности известной и популярной методики Розенцвейга.

Как известно, методика эта состоит в следующем: испытуемому предлагают небольшую карточку четырехугольной формы, которая разделена на две половины. В одной половине изображено какое-то событие, на второй – человек. Содержание события фрустрационное. Испытуемый должен в письменном виде дать ответ человека, подвергаемого фрустрации.

Например, изображены 2 молодых человека. Один из них говорит: «Я вчера пошел в кафе с твоей девушкой. Она мне сказала, что ты занят». Испытуемый должен написать ответ другого человека.

Или изображена другая ситуация: стоит человек, пальто которого забрызгал проезжающий автомобиль. Испытуемый должен написать, какова будет реакция человека.

Детский вариант. Изображена ситуация, где ребенок тянется к конфете; а мать ему говорит: «Извини меня, пожалуйста, но эта конфета предназначена для твоей маленькой сестренки». Или маленький мальчик играет на барабане. Отец говорит ему: «Ты не шуми, мама спит». Необходимо записать ответ ребенка.

На основании статистической обработки большого количества ответов Розенцвейг разделил испытуемых на две группы: тех, которые берут вину на себя («интрапунтивный тип»), и тех, которые перекладывают вину на других («экстрапунтивный тип»).

Иными словами, фрустрация действует по-разному: одни люди направляют агрессию непосредственно на других, а другие – на самих себя: я неловок, я неуклюж, я неправ и т. д. Эти эксперименты были проведены в нашей лаборатории с подростками-психопатами. Это были взрывчатые психопаты, которые были настолько тяжелы дома и в школе, поведение которых было настолько асоциальным, что их пришлось поместить в психоневрологическую больницу (исследования нашей дипломницы И. Кантор). И вот оказалось, что данные истории болезни, характеристика учителей, медицинских сестер и всех тех людей, которые наблюдали этих подростков, свидетельствовали об их агрессивности, а результаты, которые были получены с помощью теста Розенцвейга, свидетельствовали о другом. Эти ребята отвечали соответственно нормам общества. Ребенок, который терроризировал всю свою семью, который сильно обижал свою мать или старую бабушку, выступал в этом эксперименте как «пай-мальчик»: «Пожалуйста, мамочка, отдай конфету моей сестричке, ведь она меньше меня» или «Не волнуйтесь! Я отдал свое пальто в химчистку».

Почему появилось это несоответствие? Потому что ребята опосредовали свое поведение. Когда мы говорим об опосредованности, то мы должны думать не только о познавательных процессах, но и о том, что наши действия, мотивы, интересы опосредованы. Чем сознательнее человек, чем адекватней у него позиция во время эксперимента, тем больше выступает опосредованность поведения.

Мы привели эти данные для того, чтобы показать, что в основе теории фрустрации лежат те же ложные представления, которые свойственны фрейдизму – о врожденной агрессивности человеческой природы, выступающей здесь в своей утрированной форме. В этой теории особенно четко выступает непонимание того, что агрессивность как основная черта личности зависит прежде всего от тех условий, в которых развивается человек.

Гуманистические теории личности

Среди психологических направлений, резко выступавших против атомистической психологии, выделяются так называемые гуманистические. Сущность этих теорий состоит в том, что личность рассматривается как некое психологическое образование, возникающее в процессе жизнедеятельности в обществе, как продукт развития человеческого опыта, усвоения общественных форм поведения. Личность является для психологов гуманистического направления неким психологическим образованием, которое относится не только к окружающей действительности, но и к самому себе.

В работах представителей этого направления все чаще выдвигается мысль о том, что у человека изначально существуют гуманоидные, альтруистические потребности, что именно они являются источниками поведения человека.

Это течение начало развиваться в 30-е годы и получило свое развитие в 50–60-е годы. Оно оказало большое влияние на развитие социальной психологии. Психологи стали все больше интересоваться личностью как «эмпирическим Я», их внимание все больше направляется на внутреннюю структуру личности.

Положения гуманистической психологии противопоставлялись и неофрейдистским концепциям. Представители этой теории резко протестовали, как мы увидим ниже, против положения о том, что человеческое поведение обусловлено либо стремлением к удовольствию, либо тенденцией к агрессии, либо к защите от общества. Они отвергают положение, что природные импульсы обязательно враждебны обществу. Наоборот, гуманистическая психология объявляет в качестве механизма врожденные альтруистические мотивы. Иными словами, представители гуманистической психологии стояли на антропологической точке зрения. В этом отношении они противостоят положениям марксистского учения об обществе и человеке, рассматривающего природу человека как продукт ее общественно-исторической обусловленности, как следствие влияния совместной трудовой деятельности. Именно общественно-исторические условия формируют и аффективно-мотивационную сферу человека, его специфически-человеческие потребности. Для представителей гуманистического направления центральным ядром человека является представление человека о себе, его самооценка, именуемая по-разному: «Я-система», «Я-образ».

Теория К. Роджерса

Одним из ведущих представителей этого направления является Карл Роджерс[12] (1902). Он начал свою деятельность как психиатр-терапевт, но потом перешел к проблемам психологии и занимал в 1946–1947 гг. даже пост президента американской ассоциации психологов.

Свой метод терапии К. Роджерс назвал «индирективным» (сlient-сentered therapy), т. е. сосредоточенным на пациенте. Согласно методу Роджерса врач не должен оказывать внушение на пациента (он даже называет последнего клиентом). Контакт между врачом и пациентом должен основываться на уважении друг к другу; оба являются полноправными участниками беседы, контакта. Функция терапевта состоит в создании такой ситуации, где врач выступает как второе «Я» клиента и с пониманием относится к его внутреннему миру. Глубокое уважение к индивидуальной позиции личности— единственное правило терапии. Клиент в такой ситуации чувствует, что все внутренние переживания, ощущения воспринимаются с интересом и одобрением, это помогает открыть новые аспекты его опыта, иногда впервые осознать значение тех или иных его переживаний.

Разработанный К. Роджерсом метод терапии соответствует его представлениям о формировании личности и механизмах ее развития. В дальнейшем идея Роджерса об индирективной терапии переросла в психологическую теорию индирективного поведения. Общение и здоровых людей между собой должно быть индирективным. Такое индирективное поведение, конечно, осложняется многими факторами. Оно требует большого уважения к человеку. Конечно, в жизни, особенно в условиях капиталистического мира, многое мешает индирективному общению людей друг с другом.

Поэтому эта теория оставила свой след главным образом в области детской психологии, в области детской психопатологии и, главное, в области терапии неврозов, где действительно есть широкое поле для индирективного общения.

Центральным звеном в теории личности Карла Роджерса является категория самооценки. В результате взаимодействия ребенка со взрослыми и другими детьми у него создается представление о себе.

Однако формирование самооценок не проходит без конфликта. Очень часто оценка окружающих не соответствует самооценке. Человек стоит перед дилеммой, принять ли оценку других либо остаться при своей. Иными словами, обесценить либо себя, либо других. Происходит сложный процесс «взвешивания», который Роджерс называет «органическим оценочным процессом». В начале источник оценок лежит как бы внутри организма ребенка. В качестве иллюстрации К. Роджерс приводит следующий простой пример: одну и ту же пищу ребенок принимает или отвергает в зависимости от своего внутреннего состояния. Выбор пока определяется собственными ощущениями ребенка, а не мнением родителей, наставников, церкви, рекламирующих фирм. Но впоследствии ребенок «предает мудрость своего организма», отказывается от индивидуального оценочного механизма, подчиняет свое поведение системе оценок окружающих, чтобы не потерять их любовь. Ребенок учится недоверчиво относиться к собственным ощущениям, желаниям, перенося источник оценок на других людей. По мнению Роджерса, таким путем многие люди получают ценностные образы, зачастую крайне противоречивые, так как порождаются они огромным количеством источников. Присваивая эти ценности, не вникая в свои внутренние ощущения и реакции на эти образы, человек уходит все дальше от истинной самооценки. Именно это противоречие между осознанными, но ложными оценками и оценочным механизмом на неосознанном внутреннем уровне характеризует незрелую личность, страдающую от невозможности самоактуализации (Роджерс избегает клинического термина «невроз»). Стремясь сохранить «свои» ценности и основанное на них представление о себе (self-concept), человек строит систему защиты против опасного, несовместимого с «Я-концепцией» опыта. Представление личности о себе в окружающем становится все менее соответствующим реальности, и требуется все большее число защитных реакций, чтобы сохранить неправильное представление о себе. Ликвидировать эту пропасть между сознательной «Я-концепцией» и отвергаемым реальным опытом, приблизить человека к собственному внутреннему опыту можно лишь в ситуации, не несущей угрозы личности, в ситуации полного принятия клиентом врача, к чему и призвана разработанная Роджерсом индирективная терапия. В результате формируется новая, гибкая «Я-концепция», не противостоящая реальному опыту и ориентированная на внутренние оценочные процессы. Изменение поведения происходит автоматически, как результат перестройки представлений о себе.

Таким образом, и у Роджерса, как и в неопсихоанализе, развитие личности определяется врожденной тенденцией; социальная среда играет лишь роль внешнего, чуждого природе человека фактора давления. Внутренние конфликты невротика никак не отражают объективных трудностей, с которыми он сталкивается, реально действуя в своей социальной среде.

Как и у Фрейда, психическое детерминирует себя, его отношение с внешним миром носит форму конфликта принципиально. Конечно, нельзя игнорировать важный в практическом отношении обобщенный опыт Роджерса как практикующего психотерапевта в смысле выделения основных качеств взаимоотношений с клиентом, игнорировать эффективность постоянного дружелюбного совместного контакта н размышления с больным. Актуально звучат требования Роджерса к психотерапевту: никогда не подходить к пациенту с готовой схемой, учитывать то, что думает по поводу своих трудностей сам больной. Практически важно и основное положение Роджерса о влиянии самооценки человека – таких ее свойств, как гибкость, как соответствие ее поведению человека, – на психическое здоровье человека в целом.

Карл Роджерс подчеркивает, что часто люди имеют о себе неправильное представление, и во избежание необходимости перестройки своего представления они искажают ту реальность, в которой живут. Но бывает и так, что они искажают не реальность, не оценку других людей, а собственную самооценку: «Я плохой». Роджерс подчеркивает, что человек не всегда поддерживает свою высокую самооценку, он игнорирует свой жизненный опыт. Такое явление искажения реальности является неосознаваемой мерой защиты и приводит к невротическому конфликту, поэтому цель психотерапевта, и не только психотерапевта, а окружающих человека людей, – помочь созданию гибкой самооценки.

Такое понимание факторов, определяющих поведение и самочувствие индивида, диктует и терапевтический метод Роджерса как психиатра. Для того чтобы вылечить человека, психиатру надо внести изменения в его представление о себе, согласовать его опыт с этим представлением (добиться согласия пациента с самим собой; «Я» – с организмом) и таким образом открыть ему путь для правильного накопления опыта и дальнейшего развития.

Одним из условий психической цельности индивида и его психического здоровья является гибкость в оценке самого себя, в умении под напором опыта переоценивать ранее возникшую систему ценностей. Гибкость, согласно мысли Роджерса, есть необходимейшее условие безболезненного приспособления индивида к постоянно меняющимся условиям жизни.

В отличие от психоаналитиков он утверждает, что даже самые первичные, исходные потребности и стремления могут действовать у человека лишь при том условии, если они поддержаны соответствующими нормативами. Так вырастает тезис Роджерса о значении для человека положительной оценки со стороны общества и принятой им морали. Потребность в положительной оценке, говорит он, вместе с развитием личности становится все более и более настоятельной, и в конечном счете человек начинает нуждаться в одобрении и уважении других людей даже больше, чем в удовлетворении потребностей своего организма. На почве уважения возникает и самоуважение, которое тоже становится важнейшей потребностью индивида. Причем свою функцию регуляции поведения и опыта она может выполнять и вне ситуации взаимоотношений человека с другими людьми.

Главная заслуга Роджерса, как нам думается, заключается в том, что он сделал предметом своего эмпирического исследования и анализа внутреннюю психологическую структуру личности. Он сосредоточил внимание на таких существенных для формирования человеческой психологии явлениях, как явления самосознания и самооценки; на их функциях в поведении и развитии субъекта. Он пытался понять эмоциональное состояние пациентов, причину и характер их заболеваний из того соотношения, в котором находятся между собой их самооценка и оценка их другими людьми, самооценка и опыт. Он тщательно изучал различные виды этих соотношений, пытался до тонкости проанализировать, как возникает и формируется то или иное отношение человека к самому себе, как оно изменяется и приспосабливается к обстоятельствам или, напротив, как оно препятствует правильному накоплению и использованию опыта.

Такого рода анализ позволил ему многое понять в поведении и деятельности больных и здоровых людей, в их взаимоотношениях с окружающими, позволил глубже проникнуть в причины их аффективных переживаний и даже в их общее мироощущение. Неудивительно поэтому, что система взглядов Роджерса имела, очень большой резонанс как в психологии, так и в психиатрии и вызвала к жизни много конкретных исследований внутренней структуры личности человека.

Теория Г. Олпорта

Гордон Олпорт (1897–1967) тоже был психотерапевтом, но вскоре отошел от медицинской практики и стал заниматься психологией.

Олпорт отличается от всех других представителей зарубежной психологии тем, что шел не от клиники к здоровому человеку, не от психически больного к здоровому, а наоборот. Он даже высказал тезис о том, что психологи должны перейти от исследования больных людей к исследованию здоровых. Этим он отличается от неофрейдистов и К. Роджерса, которые переносили закономерности развития психики невротика на здоровую личность.

Следующее положение Г. Олпорта гласит: человек представляет собой «открытую систему». Это означает, что развитие человека происходит всегда во взаимосвязи, во взаимоотношениях с другими людьми. Человек не только дает что-то окружению, но и сам получает от него.

В этом кроется первая попытка представить окружающий мир как неантагонистический. «Человек – открытая система», по Олпорту, не означает антагонистического отношения между субъектом и окружающим миром. Наоборот, это отношение развивает человека как личность и дает возможность развитию микросоциального и макросоциального мира. В этом положении кроется также мысль о том, что не существует равновесия между окружающим миром и человеком. Поэтому человек должен все время устанавливать новые отношения и развивать отношения существующие, т. е. «разрывать» гомеостаз. Олпорт очень отчетливо подчеркивает это. Важным представляется нам еще одно положение Г. Олпорта: трактовка личности как открытой системы не означает признания ее устойчивых параметров. Именно их непрерывное становление является основной формой существования личности.

В одном из своих трудов Г. Олпорт пишет: «Чтобы понять, что представляет собой личность, необходимо всегда адресоваться к тому, чем она может быть в будущем, так как каждое состояние ориентировано в направлении будущих возможностей» [58]. Гордона Олпорта часто причисляют к персонализму. Но это не совсем так, как отмечает Л.И. Анцыферова. Понимание Олпортом личности «человек – открытая система» отличается от понимания личности в школе персонализма. Персонализм считает личность первичной и высшей творческой духовной реальностью, которая по своей воле создает общество, социальные институты. Олпорт же, наоборот, рассматривает личность как явление производное от системы широких связей между людьми. Именно социальные отношения конституируют личность. Личность, по Олпорту, – это модель категоризации отношений. Конечно, Олпорт не видел, что эти отношения носят классовый характер, что личность является продуктом общественно-исторических отношений, но все же развитие личности, по мнению Олпорта, определяется степенью автономности ее мотивов, ее отвязывания от биологических потребностей. В этом отношении положение Г. Олпорта противостоит фрейдизму.

В качестве механизма развития личности Г. Олпортом объявляются черты (trait).

Понятие «черта» – это не черта характера, это «черта-мотив» или «черта-интерес».

Что же представляют собой черты по Олпорту? В нашей терминологии это мотивы, которые действуют в данный момент. Олпорт подчеркивает в отличие от Фрейда, что черты (мотивы) взрослого зрелого человека радикально отличаются от черт ребенка. Черты не являются биологическим явлением, но они и не сводятся к духовному началу. Олпорт высмеивает тех психологов, которые считают, что нашей деятельностью, нашими действиями владеет некое духовное начало. Приведем одну маленькую цитату. Она гласит: «Если мы будем считать, что природа этих черт (мотивов) коренится в духовном начале, то мы должны признать доктрину маленьких человечков в груди, захватывающих с помощью гипофиза исключительно контроль над всякой общей и отдельной активностью. Один маленький человечек будет сделан ответственным за побуждение актов добра, а другой гомункулус будет описан в виде агрессивного, жадного, вульгарного маленького человечка» [53]. Это, по мнению Олпорта, ошибка всей прежней психологии способностей с ее списком активных сил души.

«Черта» (trait), по мнению Олпорта, представляется мотивом человеческого поведения. Но откуда он берется? И вот тут начинается непоследовательность Олпорта.

С одной стороны, он считает, что черта-мотив – не биологический фактор. Но, с другой стороны, он утверждает; что каждый человек рождается с каким-то «набором черт» (мотивов). Правда, мотивы трансформируются, подвергаются изменению в течение деятельности человека, но все же они врожденные.

У человека существуют два класса черт: основные и инструментальные. Основные черты – это те, которые стимулируют наше поведение. Инструментальные черты как бы оформляют поведение человека. Например, такие черты, как вежливость, сдержанность, являются инструментальными. Они не побуждают, они только формируют наше поведение. Но Олпорт придает большое значение этим инструментальным чертам, так как они всегда переплетаются с основными и оформляют поведение человека, и это, вероятно, важное положение.

Действительно, мы воспитываем в детях некоторые черты, некоторые формы поведения, которые являются как бы внешними, такие как вежливость, как необходимость считаться с другим человеком. Но, по Олпорту, все эти инструментальные черты, переплетаясь с основными, влияют на формирование личности. И это, вероятно, глубоко правильная мысль. Если внешние черты поведения, инструментальные, существуют изолированно, то это плохо, но, если они входят в иерархию всех остальных черт, они начинают играть роль побудительного, смыслообразующего мотива. В сущности это то, что Л.И. Божович называет «дополнительными» мотивами [13].

Олпорт говорит еще о том, что переплетение инструментальных и основных черт, возможность самого факта переплетения является источником формирования новых мотивов. Мотивы все время формируются, трансформируются. И в этом своем положении он спорит с неофрейдистами, которые считают, что новые мотивы являются всегда ошибками «врожденного, основного, биологического инстинкта». Новые мотивы формируются, по Олпорту, не в качестве трансформации этих биологических мотивов: это новые мотивы, сформировавшиеся в условиях жизнедеятельности человека и под влиянием все время переплетающейся ситуации основных и инструментальных черт. А инструментальные черты вызываются в сфере общения с другими людьми. Ведь человек не может, допустим, быть вежлив, если нет еще кого-то. Человек не может быть вежливым по отношению к предмету, например по отношению к столу, – можно быть вежливым, если существуют другие люди. Инструментальные черты порождаются в общении с другими людьми. Не случайно социальные психологи считают Олпорта в какой-то мере своим, т. е. социальным психологом.

Гордон Олпорт говорит, что постоянство черт – это вопрос зрелости личности. У каждой личности существуют черты, имеющие главное значение, и трайты, имеющие второстепенное значение. Иногда черта (трайт) становится ведущим фактором в жизни человека; она заслуживает того, чтобы называться кардинальной чертой. Черта является доминирующей; только малое число действий не может быть подвергнуто прямо или косвенно ее влиянию. Ни одна такая черта не остается долгое время скрытой. Человека узнают по этой черте. Такое ведущее положение черты объявляется как ведущее чувство, или «корень» жизни.

Только необычная личность обладает одним и только одним выдающимся трайтом. Обычно их много, и они не отделены друг от друга. Центральные трайты – это те, которые обычно упоминаются в точных рекомендательных письмах, в оценочных шкалах, где экспериментатор отмечает звездочкой выдающиеся личности, или в кратких вербальных описаниях личности.

Можно также говорить о вторичных трайтах, менее заметных, менее генерализованных, менее константных, менее вовлекаемых в игру, чем центральные трайты. Они возбуждаются узкой областью эквивалентных стимулов, имеют результатом более узкую область эквивалентных ответов. Будучи таким образом ограниченными, они могут остаться незамеченными всеми, кроме близких знакомых.

Само собой разумеется, что эти градации являются произвольными и выделены только для удобства рассуждения. Не существует статистического критерия или какого-либо другого, которым отличается одна градация от другой. В действительности существуют разно организованные трайты – от ограниченных и непостоянных до более распространенных и наиболее устойчивых.

Исходя из своих представлений, Олпорт выделяет следующие черты, свойственные здоровой личности:

1) активная позиция по отношению к действительности;

2) доступность опыта сознанию (т. е. способность видеть события собственной жизни такими, каковы они есть, не прибегая к «психологической защите»;

3) самопознание;

4) способность к абстракции;

5) постоянный процесс индивидуализации;

6) функциональная автономность черт;

7) устойчивость к фрустрациям.

В качестве важнейшего условия развития личности Олпорт считает возможность к «сопротивлению равновесию». Напряжение должно поддерживаться, а не устраняться (в противоположность Левину).

Для доказательства Олпорт обращается к описанию жизни выдающихся людей, в частности Амундсена, доказывая, что их жизнь – это непрерывное преодоление трудностей: более того, эти замечательные люди сами постоянно к этому стремятся.

Олпорт восстает против бихевиористского «закона эффекта», согласно которому действие, награждаемое в детстве, закрепляется и повторяется. Олпорт соглашается, что этот закон действует для врожденного инстинкта, но не для черт, не для духовных человеческих интересов. Удовлетворение интересов не ведет к их исчезновению, а, наоборот, часто усиливает их.

В качестве черт, характеризующих невротическую личность, он приводит следующие черты:

1) пассивная позиция по отношению к миру;

2) всякого рода «меры защиты» (вытеснение, сублимация, проекция, замещение);

3) искажение истинного положения вещей;

4) ограниченность мышления;

5) «закоснение» развития.

В приведенных положениях Олпорта сквозит правильное указание на то, что структура деятельности обладает характеристикой саморазвития – это диалектический подход к проблеме формирования личности.

Но надо понимать (и это основа подхода советской психологии), что главной предпосылкой развития личности, ее мотивационной сферы является включение субъекта в общественно значимую, практическую деятельность. Мысль Олпорта не доводится до этого положения. Набор черт, по Олпорту, врожденный. Следовательно, Олпорт также не избежал признания о врожденной природе личности. Метод, которым Олпорт имплицитно руководствуется для построения своей теории, – это метод обобщения личностных качеств выдающихся творческих представителей человечества.

Характеризуя черты, Гордон Олпорт пришел к мнению, что важна не их энергетическая характеристика. Они всегда свидетельствуют об объекте действий человека. При этом Олпорт выделяет одно очень интересное положение, а именно: в качестве объектов, побуждающих деятельность человека, могут выступить отсутствующие и даже воображаемые объекты. О человеке можно, по Олпорту, судить по тому, как он прогнозирует свое будущее. Перефразируя поговорку «Скажи, кто твой друг, и я скажу, кто ты», по Олпорту можно сказать: «Скажи, как представляешь свое будущее поведение, и я скажу, кто ты». В этом смысле положение Олпорта перекликается с понятием «временной перспективы» Курта Левина. Как известно, говоря о временной перспективе, К. Левин подчеркивал, что в нее включены мотивы и намерения, которые могут быть осуществлены в будущем. Левин любил в своих лекциях ссылаться на феномен, который наблюдался у молодых правонарушителей, отбывающих наказание в трудовых лагерях. Некоторые юноши вели себя хорошо, им сокращали срок пребывания, но буквально за день-два до освобождения они совершали попытки к побегу. По мнению К. Левина, ожидаемая свобода была уже включена в «жизненное пространство» юношей; обладая побудительной валентностью, она становилась энергетической системой, которая действовала в данный момент. Будущее было представлено в виде «вектора к свободе» в данный момент. Олпорт тоже говорил, что возможность прогнозировать будущее играет большую роль в мотивационной сфере человека, в его деятельности.

Таким образом, мотивом человеческого поведения, по Олпорту, может быть не только объект, существующий вне нас, реальный объект, но и представление, воображение о том, что должно случиться. И хотя Г. Олпорт подвергал критике энергетическую систему взглядов К. Левина, он сам был частично подвержен этим энергетическим представлениям. Представление о будущем было необязательно осознанным, оно было чаще всего неосознаваемым. Олпорт тоже, как и Левин, придавал значение мысленным нереальным целям. Воображаемые цели тоже могут выступать в качестве механизмов человеческого поведения. В патопсихологических исследованиях это особенно раскрывается при анализе многих психопатических поступков, когда воображаемая цель имеет ту же побудительную функцию, что и реальная.

Перед Г. Олпортом стал вопрос, как раскрыть черты. Олпорт не прибегал ни к опросникам, ни к жестким экспериментам. Он считал, что черты создаются в общении с другими людьми, но благодаря тому, что существует некий набор врожденных черт, все черты (и обрамляющие их) становятся автономными. Иначе говоря в течение жизни человека эти черты получают характер самостоятельности. У ребенка нет еще автономности черт. Они формируются в течение жизни, но сформировавшись, становятся устойчивыми, определяющими поведение человека.

В качестве примера он приводит пример человека, у которого доминирует черта щедрости [53]. Речь шла об одном фермере, который участвовал в каком-то пикнике. Понадобилось купить пиво. К нему обратились с просьбой дать немного денег. И вот этот фермер импульсивно, как выражается Олпорт, вынул монету, значительно превышающую стоимость пива. Олпорт спрашивает: зачем же человек дал столько, если бутылка пива стоит значительно меньше? И сам дает ответ: в непринужденной ситуации выявилась основная черта фермера – щедрость.

Другой человек, нещедрый, тоже дал бы деньги, но он дал бы ровно столько, сколько полагается, а этот человек дал безрассудно много, потому эта черта – щедрость – была для него настолько автоматизированной, что действовала вопреки сложившимся условиям. Этот пример довольно наивный, можно даже сказать, обывательский, но он отражает мысль Олпорта об автономности черт.

Это очень похоже на взгляды Курта Левина. Ведь Левин тоже говорил, что произвольное, намеренное поведение проявляется у человека, который «стоит над полем». И у Левина подчиняемость и неподчиняемость зависели не только от вектора данного поля, но также от динамического построения всей структуры потребностей человека. И в этом смысле Олпорт отдает дань энергетической теории Левина. Поэтому в качестве метода Олпорт считает нужным употребить интервью, т. е. беседу с человеком и наблюдение за его поведением, причем он предлагает наблюдение, которое называет «временным срезом», когда два или три человека наблюдают за одним испытуемым в равных и в разных условиях. Потом эти экспериментаторы делятся своими впечатлениями о поведении данного человека. И чем больше людей сходятся в своей интерпретации поведения (а иначе это нельзя назвать), тем большей достоверностью обладают полученные наблюдения. Таким образом, Олпорт призывает к методу наблюдения, но в разных условиях. Он дает некоторые очень интересные примеры, которые хотелось бы привести здесь.

Для иллюстрации Олпорт описал поведение человека, доктора Д., который был всегда аккуратен, безупречен в соблюдении порядка в доме, в отношении своих деловых бумаг. Но однажды, уходя из своего института, он забыл закрыть дверь. И вот по его вине были украдены какие-то ценности, бумаги, акты и др. Олпорт спрашивает, как же это получилось. Что же мы можем сказать по этому поводу? Мы можем, конечно, сказать, что данный человек, доктор Д., просто забыл закрыть дверь. И вот ряд экспериментаторов стали наблюдать за поведением этого человека. И оказалось, что этот доктор был педантичен и аккуратен только тогда, когда дело касалось его собственных дел, его личности, а когда это касалось других людей, педантичность исчезала. И это не была невротическая черта, как подчеркивает сам Олпорт, это не была, скажем, педантичность эпилептоида. Этот здоровый человек был педантичен только в отношении своих собственных интересов. И вот, сопоставляя такие данные, Олпорт, приходит к утверждению, что основной чертой, именно генотипической чертой этого доктора Д., был эгоизм, эгоцентризм, а его аккуратность, его педантичность была только инструментальной чертой, которая оформляла его поведение, и если условия сложились так, что должны были выступить его основные черты, то выявилось, что он совсем неаккуратный, непедантичный; в других условиях эти его инструментальные черты как бы прикрывали истинные.

Таким образом, Олпорт приходит к мнению, что «черты» можно обнаружить у человека, только наблюдая за ним.

Черты (трайты) обнаруживаются не с помощью дедуктивного рассуждения. Они обнаруживаются в индивидуальной жизни в наблюдаемых актах поведения. Олпорт говорит о том, что существует много технических вспомогательных средств, которые могут быть использованы для обнаружения трайтов, но каждое является не более усовершенствованным, чем наблюдения в ежедневной жизни. Усовершенствование снимает вероятность ошибки, но не раскрывает черты. В обычной жизни доказательство того, что определенный человек является «фанатичным борцом за справедливость», основывается на наблюдении за его поведением в ситуациях, где его видят активным и агрессивным в требовании справедливости или при защите побежденного. Доказательство, конечно, может быть ошибочным, оно может быть основано на каком-либо впечатляющем отдельном случае, который, отделенный от обычных условий, не является типичным для обычного поведения человека. Так как здравый смысл не имеет общепринятого критерия для заключения о трайте, первые впечатления, часто ошибочные, становятся выводом. Хотя психолог также полагается на наблюдение и заключение, он никогда не удовлетворяется непроверенными первыми впечатлениями. Это его долг – требовать более точного доказательства.

Методы установления трайтов зависят от вида трайта, который является объектом исследования. Для исследования основной индивидуальной черты обычно применяется так называемый клинический метод, особенно психиатрами, консультирующими психологами и писателями. Исследователь проводит длительное изучение отдельного индивидуума и на основе личного знакомства с данным случаем заявляет, что такие-то и такие-то трайты являются выделяющимися. Возражение против этого метода состоит в том, что он основывается в конечном счете на «интуиции» исследователя без объективной проверки. Клинический метод недалеко ушел от простого здравого смысла в своей опоре на субъективные решения. Но в защиту клинического метода можно настаивать на том, что продолжительное критическое исследование многостороннего материала, даже хотя бы выполненное отдельным лицом без внешних проверок, имеет тенденцию к тому, чтобы быть действительным, ценным. Переступаются пределы ошибочных первых впечатлений и выясняется истинный смысл поведения.

Экспериментирование также обеспечивает доказательство в пользу существования индивидуальных трайтов. Всякий раз, когда на разнообразные задания, данные в лаборатории, отвечают постоянным образом, всякий раз, когда многие ответы находят эквивалентными, можно без опасения сделать заключение о трайте. Оценка черты является особенно убедительной, если используются данные нескольких экспертов.

Особенно полезным в исследовании трайтов маленьких детей является метод временного их сравнивания (временных проб). Два или более независимых наблюдателя в течение коротких периодов следят за естественной и несдерживаемой активностью детей. Каждое наблюдение может длиться не более одной минуты. Благодаря повторению, скажем, с интервалами в один час на протяжении нескольких дней, накопление таких наблюдений дает правильное определение поведения. Когда различные наблюдатели приходят к соглашению о наличии частого повторения определенных форм поведения, имеется основа для заключения в пользу трайта.

В целях лучшего обнаружения общих трайтов могут быть использованы разнообразные статистические средства. Однако для характеристики основных черт, составляющих структуру человека, статистические данные ничего не объясняют.

Учение о трайтах отличается также от теории факторов или любой другой системы общих измерений, к которой каждый человек категорично относится. Концептуализированные номотические единицы (факторы, инстинкты, потребности и тому подобное) подчеркивают то, что является универсальным в людях, а не то, что организовано в интегративные, личностные системы. Система трайтов делает акцент на конкретной личности.

Трайты наблюдаемы не непосредственно, о них делается заключение. Без такого заключения стабильность и постоянство поведения личности не могут быть объяснены. Любое специфическое действие является продуктом бесчисленных детерминант, не только трайтов, но и давлений момента и специализированных влияний. Но именно повторяющиеся случаи действий, имеющих одинаковое значение, есть то, что делает постулирование трайтов как состояний реальности. Трайты не являются активными во все моменты, но они постоянны, даже когда находятся в латентном состоянии.

Одно дело – признать трайты как наиболее приемлемую единицу для исследования психологии личности, другое дело – определить точный характер этих трайтов в данной ситуации. Для того чтобы избежать проекции своей собственной личности и многих других источников ошибок, чтобы сделать свои заключения обоснованными, исследователь-психолог должен использовать все эмпирические средства науки. Трайты не могут быть вызваны экспериментально, они должны быть обнаружены. Для этого надо наблюдать, беседовать, исследовать каждого отдельного человека. Важны условия, среда, но все же каждый человек по-своему формируется в одних и тех же условиях и по-своему развивается. Эта мысль, может быть, не столь ярко выраженная, сквозила у Карла Роджерса. На этом основано учение индирективной терапии.

Кроме редких случаев, вежливость, по Олпорту, не является мотивационным трайтом. Человек не покидает дом и не разыскивает других людей, чтобы быть вежливым с ними. Один может домогаться других, потому что он общителен и испытывает беспокойство без их общества; разыскав их, находясь в их компании, он может вести себя по отношению к ним вежливым образом. Так же и с человеком, который часто проявляет себя сильным не ради того, чтобы быть сильным: скорее, он использует стиль поведения «сильного», где бы он ни находился, по другим причинам, побуждающим к действию. Двое юношей, испытывающих переживания горя и мучительного разочарования, объективно похожие, могут проявлять аффекты очень по-разному: один из них становится угрюмым, замкнутым, погруженным в свое страдание; другой не сгибается и становится более реалистичным и агрессивным. Ссылаясь на Левина, Олпорт говорит, что эта проблема внешней и глубоко лежащей причины является проблемой значительной важности в исследовании личности. Описания с точки зрения свойств, которые существуют «здесь и сейчас», являются фенотипическими; объяснения же, в которых ищут лежащие в основе поведения мотивы и стрессы, являются генотипическими.

С одной стороны, общие трайты ясно понимаются в фенотипических терминах. Когда стойкость, настойчивость, общительность, радикализм, пунктуальность или невротизм измеряются целой популяцией с целью сравнения всех субъектов по отношению к одному и тому же трайту, то, очевидно, нельзя понять, почему люди по-разному действуют. Статистические исследования трайта наводят на мысль об их поверхностной фенотипической классификации, так как они являются более тесно связанными с внешним поведением, нежели с основными мотивами. Напротив, движущие трайты должны, конечно, быть присоединены к левиновской концепции генотипических трайтов, так как они являются истинными побудительными причинами поведения. Психология личности должна иметь дело с трайтами обоих порядков, и именно по той причине, что в ходе развития генотипы часто трансформируются в фенотипы, а фенотипы – в генотипы.

Гордон Олпорт говорит о том, что ни для большой популяции, ни для отдельной личности невозможно, строго говоря, классифицировать трайты, так как важнейшие черты любых двух жизней никогда не бывают совершенно одинаковыми. Наибольшее, на что можно надеяться при анализе общей популяции, – это получение описания некоторых общих трайтов, по которым люди могут быть грубо сравнимы. Для индивидуального человека (так как его трайты никогда не бывают полностью независимыми друг от друга) перечисление в терминах статистических единиц невозможно.

Олпорт высказывал свои мнения по поводу тестовых исследований; он считал, что вопрос о независимости трайтов имеет важное значение для конструирования и интерпретации тестов. Так как тесты изобретены для измерения общих трайтов, то интерпретация счета очков у любого индивидуального субъекта является трудновыполнимой задачей. Когда человек отвечает на вопросы или выполняет действия, продиктованные тестом, он ведет себя специфически адаптивным образом. Маловероятно, что такое адаптивное поведение является продуктом одного и только одного детерминирующего распределения. Тест может измерять один и только один трайт. Это достаточно грубое и приблизительное изобретение, посредством которого исследователь выявляет что-то о черте, не зная о личности в целом.

Теория самоактуализации А. Маслоу

Абрагам Маслоу (1907–1970) был одним из наиболее ярких представителей гуманистического направления.

Хотелось бы напомнить, что в качестве одного из рабочих параметров для классификации теории личности можно было бы назвать отношение к установлению равновесия. Одни из психологов видят источник человеческого поведения в установлении гомеостаза, равновесия, а другие, наоборот, видят его в разрушении гомеостаза. И, по существу, говоря, уже Олпорта можно причислить к тем ученым, которые возражают против этой теории гомеостаза. Особенно ярким представителем группы психологов, которая взрывает эту теорию гомеостаза, является А. Маслоу.

Кроме того, Маслоу еще больше, чем Олпорт, подчеркивает то положение, что не следует изучать психологию личности человека на основе изучения невротиков.

Основным источником человеческой деятельности, человеческого поведения, поступков Маслоу считает непрерывное стремление человека к самоактуализации, стремление к самовыражению. Потребность в самоактуализации несет в себе ряд функций. Во-первых, это по своей сущности гуманистическая потребность, т. е. потребность приносить людям добро. По своей сущности человек добр. Маслоу по-своему интерпретирует теорию Дарвина. По его мнению, последний упростил проблему приспособления животного к окружающей среде.

Маслоу говорит, что, по Дарвину, выживают агрессивные и сильные животные. Но Маслоу с этим не согласен. Он считает, что, жестокость и агрессия не являются основным инстинктом животных. Так, животное не будет агрессивно, если оно сыто: сытый лев или сытый тигр не набрасывается на жертву, агрессия животного служит лишь вынужденным средством приспособления. Таким образом, во-первых, Маслоу отрицает врожденную агрессивность у животного. Во-вторых, Маслоу подчеркивает, что у животных не менее выражен инстинкт сохранения своей популяции, т. е. инстинкт, который заставляет их помогать друг другу. И вот развитие этого гуманоидного инстинкта он экстраполирует и на развитие человека. Это дань антропологизму.

Второе важное положение, заключающееся в понятии «самоактуализация» – это то, что человек обязан быть тем, чем он может стать, человек обязан выполнить свою миссию, используя все свои возможности и способности.

Есть еще один нюанс в теории Маслоу, который тоже очень важен. Как Маслоу шел к своим положениям? Ведь Маслоу не был экспериментатором. Маслоу не прибегал ни к интервью, ни к вопросникам. У него был собственный своеобразный метод – метод биографический: он изучал истории жизни, биографии великих людей.

Маслоу считал, что потребность в самоактуализации, эта высокая гуманоидная потребность, возникает всегда у здоровых людей. У невротиков она не возникает. Невротики лишены этой потребности, и, собственно, сам невроз, по мнению Маслоу (хотя он и не был психиатром, но говорил об этом), возникает именно у тех людей, у которых нет по тем или другим причинам этой потребности в самоактуализации. А потребность в самоактуализации возможна у здоровых, умственно полноценных людей. Разбирая биографии крупных ученых, путешественников, первооткрывателей, биологов, географов, он пришел именно к этому утверждению.

Иными словами, человек должен реализовать то, что в нем заложено, то, что он может. Если в нем заложены актерские способности, то он стремится стать актером. Если в нем заложены способности мыслителя, ученого, он обязан это реализовать. И если он этого не делает, если условия жизни мешают этой реализации, то начинается конфликт, который состоит в том, что человеку не дано возможности самоактуализации, т. е. быть тем, кем он может быть. Именно такая неудовлетворенность порождает неврозы.

Перестройка общества должна происходить посредством нахождения методов и путей для развития здоровых, сильных личностей. Оздоровление общества, по мнению Маслоу (в своих работах он подчеркивал это), идет не по пути социальной революции, а по пути оздоровления общества. Как и другие представители гуманистического направления (Роджерс, Олпорт), Маслоу считает, что общество может излечиться от всех своих бед. Все эти исследователи видели социальные неурядицы, безработицу, неустроенность рабочего класса, но считали, что улучшение социального общества должно происходить не революционным путем, не путем социальных преобразований, а путем проявления гуманистических потребностей.

Так чем же является личность, по мнению Маслоу? В чем же смысл самоактуализации?

По мнению Маслоу, самоактуализация – явление врожденное, она входит в природу человека. Человек рождается с гуманоидными потребностями в добре, нравственности, доброжелательности. Они составляют ядро человека. И человек должен уметь только эти гуманистические потребности реализовать (и условия должны это позволять). Он даже говорит, что гуманистические потребности являются врожденными, инстинктоподобными. В этом отношении Маслоу, как и другие гуманистические психологи, нанес удар фрейдистам.

Для Фрейда социализация означала укрощение основных инстинктов – агрессии и либидозного фактора, т. е. сам процесс социализации он рассматривал как нечто вторичное.

Маслоу же утверждает, что в самом понятии «самоактуализация» уже заложено нечто социальное. Это не укрощение инстинктов, это не усмирение агрессии человека, а природа человека, в чем состоит, по мнению Маслоу, гуманоидность человеческой природы. И это явление положительное.

Но, с другой стороны, самоактуализация является враждебным стремлением к гуманоидности и носит по существу антропологический характер. Ведь антропологизм заключается в том, что законы развития животного экстраполируются на развитие человека. И вот у Маслоу, по существу, эта линия проводится. По Маслоу, потребность в самоактуализации выступает как изначально данная, она была присуща человеку как таковому.

Выготский любил повторять, что положительное и отрицательное в характере человека исходят из одной точки. И если перефразировать эти слова Выготского в отношении теории Маслоу, то можно сказать, что положительное и отрицательное в категории самоактуализации тоже исходят из одной точки.

Что является положительным в этом постулате, в этом положении? Положительным является то, что это явилось одним из главных средств в борьбе с фрейдизмом. Если фрейдисты и неофрейдисты утверждали, что первичными являются инстинкты, то Маслоу, как никто другой из буржуазных ученых, выступил против этого положения. С другой стороны, Маслоу настаивал, что природа гуманоидных потребностей не является продуктом общественного развития, а имеет врожденную природу. Об антропологическом характере теории Маслоу свидетельствует и его положение о том, как формируется гуманоидная потребность. Прежде всего, Маслоу перечисляет кроме потребности в самоактуализации различные потребности, которые существуют у человека.

Он называет такие четыре потребности:

1) физиологические потребности продолжения рода, потребности в пище, т. е. то, что действительно природно у человека;

2) потребность в безопасности (здесь заметно влияние неофрейдистов);

3) потребность в защите.

Иными словами, корни его учения уходят к Хорни, Салливену и т. д. И лишь над этими тремя группами потребностей как бы выстраивается четвертая группа гуманоидных потребностей – потребность в истине, в добре и справедливости. И вот эта четвертая потребность является содержанием этой обобщающей потребности в самоактуализации. Причем, есть здесь один очень интересный нюанс: самоактуализация, хотя она врожденная, получает свое истинное широкое выражение тогда, когда удовлетворяются первые три группы потребностей. Л.И. Анцыферова [7] правильно замечает, что тогда непонятно, как же эти гуманистические потребности в справедливости, самоуважении, уважении других, истине формируются у людей, у которых первые три группы потребностей не удовлетворены. Если подойти к этому с социальной точки зрения, то мы увидим, что у революционеров, борцов за свободу, т. е. людей, у которых не удовлетворены потребности в безопасности, в защите, гуманоидная, высшая потребность, особенно развита. Это очень правильное замечание Анцыферовой, которое в корне подрывает учение Маслоу.

Маслоу хотел проанализировать содержание потребности, чего, скажем, не делал Левин, который останавливался только на ее динамическом аспекте. И Маслоу всегда спорил с Левиным, указывая на этот недостаток в его теории. Но Маслоу не смог, оставаясь на антропологической позиции, раскрыть социальную сторону потребности.

Как всегда, порочная теория приводит к порочной практике. На основе гуманистического течения в США развивается особое течение – антипсихиатрия. Причем интересно, что эта антипсихиатрия провозглашена самими американскими психиатрами. В чем смысл антипсихиатрии?

Не надо, конечно, считать, что американские психиатры отрицают душевные болезни. Это не так. У них тоже есть больницы и хорошие психиатры, лечащие своих больных. Но некоторые психиатры, так называемые представители антипсихиатрии, считают, что причиной душевной болезни является не заболевание мозга, не разрушение нервной системы, а какое-либо социальное или личное неблагополучие. Для этих психиатров, по существу, стирается грань между тем, что является неврозом и душевным заболеванием. Душевная болезнь является якобы продолжением невроза. И лечить людей надо не путем сочетания медикаментозных средств с психотерапией, а психоаналитической терапией. Это приводит, конечно, к тому, что ряд больных, страдающих душевным заболеванием, не излечивается. Это течение имеет идеологические корни, уходящие в реакционную философию, и большинство прогрессивных психиатров капиталистических стран от него отказываются.

Например, если взять теорию Роджерса, то у него основной движущей силой было развитие самооценки. Но как развивалась эта самооценка? Как она искажалась, как формировалась? Она искажалась, формировалась и строилась определенным путем – сопоставлением с оценкой окружающего мира: если оценка окружающих не соответствовала самооценке человека, то он ее искажал, или, наоборот, искажал реальную действительность.

Или рассмотрим положение Олпорта – «человек как открытая система». Что это обозначает? Это тоже значит, что человек является как бы преобразователем общества – и, с другой стороны, поскольку это «открытая система», общество действует и на его потребности.

И у Левина, который является одним из таких ярких представителей интрапсихологической концепции (во всяком случае в свой берлинский период), было понятие самооценки, которое включено в «психологическое пространство» и «временную перспективу».

Следовательно, уже у этих представителей, которых мы отнесли к группе интрапсихологических теорий, есть категория социального взаимоотношения. Чем дальше мы поднимаемся по ступенькам развития теорий личности в зарубежной психологии, тем больше акцентируется социальный момент.

Так чем же является личность, по Маслоу? В чем же смысл самоактуализации? И вот тут надо очень внимательно следить за тем, что он пишет. Сам процесс самоактуализации – врожденный, он входит в природу человека. Человек рождается с гуманоидными потребностями, потребностями в добре, нравственности, доброжелательности. Они составляют ядро человека.

Теория Маслоу перекликается с некоторыми положениями, разрабатываемыми в современной генетике, особенно в медицинской. Так, среди советских генетиков тоже существует такая точка зрения, которая соответствует точке зрения Маслоу. К числу таких генетиков можно причислить нашего уважаемого и очень много сделавшего для медицинской генетики ученого-генетика В. Эфроимсона. Это очень крупный генетик. Но этот глубокоуважаемый ученый говорит, что человеку присуща гуманоидная потребность. Как же он это доказывает? Доказывает очень простым образом и вначале как бы убедительно. По его мнению, у животных существует естественный отбор – об этом говорил Дарвин, и мы все об этом знаем. Но вот он внес как бы некую поправку в учение Дарвина, если хотите. Он считает, что выжили те животные особи, вид животных, у которых был выражен инстинкт защиты представителей своего вида. Он говорит о каком-то виде птиц, типа лебедей. Оказалось, что у этого вида птиц, в частности у самцов, был ярко выражен инстинкт охраны самок и детенышей. И вот эти птицы, у которых самцы были такие «благородные», выжили лучше, чем другая стая птиц, самцы которых не обладали таким «благородным» инстинктом. Трудно с этим спорить – вероятно, так оно и было. А дальше делается вывод, что вообще всякому живому существу, в том числе и человеку, присуща эта гуманоидная потребность, но окружающий мир часто мешает ее проявлению. Конечно, это звучит очень заманчиво, и, вероятно, приятнее сознавать, что мы рождаемся добрыми, благородными и становимся плохими не по своей воле, чем считать, что мы рождаемся агрессивными, плохими, жестокими. Но если разобраться, по существу, то это разновидность той же биологизаторской тенденции. Не играет никакой роли, рождается человек благородным или жестоким. Гуманоидность, с точки зрения марксистской методологии, – это нравственная черта, а нравственная черта не является врожденной. Нет людей, которые рождаются добрыми, и нет людей, которые рождаются злыми. Они формируются таковыми. Думается, это положение не надо доказывать. Само признание, что этическая черта может быть врожденной, ведет к биологизации.

Теория ролей

Представителей гуманистической психологии можно частично отнести к интерперсональным теориям, которые усматривают механизмы развития личности в межперсональных отношениях. Например, Г. Олпорт заявляет, что личность – это модель интерперсональных отношений. Однако истинными представителями таких взглядов являются представители так называемой теории ролей (Дж. Мид, М. Кун, И. Блумер). Это, собственно, те психологи, которые являются по существу представителями американской социальной психологии [88].

Г. М. Андреева, Н.Н. Богомолова и Л.А. Петровская [4] правильно указывают, что эту теорию следует скорее назвать интеракционистской, так как ее понятийный аппарат взят из социально-психологических концепций. Здесь важен не разбор социально-психологических взглядов Дж. Мида и не акцент на том, чем они отличаются от взглядов других представителей социальных школ США, а его понимание механизмов развития личности.

Джордж Мид считает, что человек находится в постоянном взаимоотношении с обществом, поэтому нельзя предсказать поведение личности. Мид и его последователь Кун считают, что основным механизмом и структурой личности является ее ролевая сущность. Четко это выступает в теории М. Куна (ученика Мида), который придает особенное значение ролевым факторам.

Кун утверждает, что индивид формирует свои планы поведения в соответствии с исполняемыми ролями и занимаемыми статусами в группах, с которыми он себя идентифицирует, т. е. в его референтных группах. Его отношение к себе как к объекту является лучшим индикатором этих планов поведения. Они являются определяющими для самооценки и для оценки других.

Подобных взглядов придерживается и Ч. Кули. «Подобно тому, как мы видим в зеркале свое лицо, фигуру и одежду, – пишет Кули, – и они представляют для нас интерес, потому что принадлежат нам…, так и в своем воображении мы пытаемся представить, как в мыслях других людей отражается наша внешность, манеры, цели, поступки, характер, друзья и т. д., и это определенным образом действует на нас». Как известно, К. Маркс отмечал этот феномен задолго до Ч. Кули. «В некоторых отношениях, – писал он, – человек напоминает товар. Так как он родился без зеркала в руках и не фихтианским философом: „Я есмь я“, то человек сначала смотрится, как в зеркало, в другого человека. Лишь отнесясь к человеку Павлу как к себе подобному, человек Петр начинает относиться к самому себе как к человеку» [3].

Происхождение теории ролей связано с борьбой против бихевиоризма. Дело в том, что если гештальтпсихология пользовалась категориями образа, если Левин, Фрейд, Олпорт, Роджерс исходили из категории мотива, то бихевиористы – из теории действия, причем это действие было понято очень примитивно – как «стимул-лекция».

И Мид, и его последователи (Кун и др.) начали свою деятельность с того, что восстали против бихевиоризма, провозгласив, что категория действия включает в себя, в само свое строение социологический момент.

Человек действует определенным образом не только потому, что он отвечает на какой-то стимул, а потому, что он является членом какой-то социальной группы. Поведение человека в жизни и эксперименте является производным не только от его интрапсихологических и динамических состояний, но и от его отношения к эксперименту, к полю, группе; оно – производное от валентности вещей, в которые включается сам экспериментатор и его действия. В этом положении чувствуется влияние Левина, который говорил о единстве субъекта и объекта в жизненном пространстве.

Представители теорий ролей представляют себе дело так, что человек выступает в жизни как «кто-то», или как «член коллектива», или как «сын», как «отец», как «лектор», как «студент», т. е. человек не выступает как некая абстрактная личность, он всегда носитель каких-то нормативов, каких-то прав и обязанностей. Это послужило причиной того, что они стали называть свою теорию «теорией ролей».

Но не надо думать, что представители теории ролей полагают, что человек сознательно разыгрывает что-то, что он выступает в роли актера. Это не так. Хотя иногда они употребляют и это выражение. Они очень любят ссылаться и на Шекспира, который говорил, что вся жизнь – это арена, что женщины и мужчины – актеры, которые разыгрывают разные роли на ней. Роль не означает сознательно принятое на себя актерство. В нем есть сущность человека, человеческой личности. Нет человека внеролевого поведения. Человек не выступает вообще, а он всегда выступает в качестве кого-то.

Что же представляет собой, как они говорят, «разыгрывание» этих ролей? Это означает следующее: развитие человеческой психики, психической деятельности происходит только в процессе разыгрывания какой-то роли. Речь идет уже не о том, что у человека существуют потребности – скажем, потребность в самоактуализации, потребность в удержании своей самооценки и т. д. – речь идет о том, что сами эти потребности могут формироваться только в процессе разыгрывания какой-то роли (скорее, в процессе выполнения какой-то социальной роли). Следовательно, это уже социально-психологическая теория, но нас интересует только проблема личности, развитие человеческой личности, поскольку ее возможности выступают только в исполнении этой роли.

Что означает принятие этой роли?

Нельзя упрекать ни Мида, ни его учеников в том, что они считают, что человек рождается «сыном», или «студентом», лектором, или кем-то еще. Конечно, они так не думали и не могли думать. Роль формируется в процессе жизнедеятельности, но какой?

Опять-таки они сбрасывают со счетов социальное значение формирования этих ролей. В процессе своей деятельности, взаимоотношений с окружающим миром человек разыгрывает роль «сына», «подчиненного», «начальника», и в этом есть правда, потому что каждый из нас выступает в каком-то облике. Но дело в том, что происхождение, формирование этих ролей вытекает не из чисто психологических отношений, а из общественных, исторических. Например, что значит роль «сына»? В качестве примера возьмем роман Дю Гара «Семья Тибо». Там два сына. Поведение этих двух сыновей совершенно различно. Или роль «сына» Павлика Морозова – опять другая роль. Павлик Морозов «разыгрывал», если выражаться языком Мида, свою роль «сына», но определялась она не психологическими, а общественно-историческими отношениями, которые сложились в тот момент. Если Фрейд биологизировал отношения человека, то Мид и его последователи, да и вообще все представители теории ролей, как бы интересна она ни была, по существу говоря, психологизируют социальные отношения. То, что должно быть выражено в понятиях общественно-исторических, они выражают в понятиях психологических. Таким образом, возникает как бы известный редукционизм, но только вверх. Эта опасность, в сущности, несколько другая, но и здесь наблюдается подмена объекта науки. И в этом порок учения теории ролей, хотя она и кажется весьма интересной.

В этой теории есть еще один спорный момент, который очень интересен. Дело в том, что и по Миду, и по Куну, «роль» – это функция общения между людьми. И это правильно. Но ведь само-то общение выступает у них только в чисто психологическом плане. Исторический подход к проблеме общения у них отсутствует.

Происходит психологизация социальных явлений, и поэтому эта теория тоже приводит к тому же, к чему приводили теории Маслоу, Олпорта и все те теории, которые рассматривались выше. Надо изменить отношения между людьми. Но не надо менять коренным образом социальные отношения, полагает Мид. Вспоминается старый тезис о том, что порочная теория ведет к порочной практике.

И проблема конформизма, и проблема авторитарности (не будем вдаваться в проблемы социальной психологии), и проблема лидерства – все это решается только в чисто психологическом аспекте; в этом, собственно, и есть основной порок данной теории, которая пользуется в США широким распространением.

В теории ролей есть еще один момент, на котором надо остановиться. Очень часто теория ролей называется теорией ожиданий. Дело в том, что нельзя выполнять роль, если не знаешь, как ее выполнять, какую позицию принять в жизни. Исходя из положений Л.И. Божович можно сказать, что нельзя формировать направленность личности, если ты не знаешь, что тебя ожидает, что от тебя требует группа или твой партнер. И вот представители теории ролей всячески подчеркивают проблему ожидания. Как формируется роль, скажем, «сына»? Она формируется так, что с самого раннего детства ребенок ожидает от матери ухода, ласки, нежности и т. д.

А как формируется роль студента? Тоже так же. Он ожидает, что должен получить от лектора какую-то информацию, что его будут спрашивать о том-то и о том-то, т. е. у него тоже есть ситуация ожидания.

Проблема ожидания играет очень большую роль в этой теории. В теории ролей даже специально выделен раздел, который называется «Проблема ожидания». Роль не может быть сформирована, если нет ожидания. В этом проявляется влияние позднего Левина. В его проблеме временной перспективы уже скрыто это понятие. Ведь что значит временная перспектива? Это есть тоже представление, прогнозирование того, что будет.

Интересен еще один момент в теории ролей. Представители этого направления говорят, что роль может иногда разыгрываться в плане чисто нереальном, в плане воображения, в вербальном плане. Поэтому теория ролей тесно связана с проблемой психолингвистики. Сейчас все больше и больше психолингвистика проникает в теорию ролей. И, наоборот, теория ролей все больше и больше пользуется проблемами психолингвистики, т. е. речью как средством коммуникации, потому что если роль представлена в виде функции общения, то, следовательно, общение человека происходит на вербальном уровне, и, конечно, эти ученые не могут обойтись и без теории психолингвистики.

Следует остановиться еще на одном положении, которое для психологов имеет гораздо большее значение. Это проблема роли в воображаемом плане.

Дело в том, что человек может иногда в обычном плане не выполнять ту или другую роль, но в воображаемом плане, для себя, он ее выполняет, и все его действия диктуются вот этой воображаемой, т. е. ставшей для него истинной, ролью. Но это очень часто мы видим в психопатологии. То, что психиатры называют «грезами», «конфабуляциями», есть, собственно говоря, жизнь в «воображаемом плане», разыгрывание воображаемой роли. Существует определенная группа психопатов, т. е. не душевнобольных, а людей с неким «искривленным» развитием личности (которое нередко имеет какую-то органическую основу), которые предпочитают жить в некоем воображаемом плане. Они как бы грезят наяву и ведут себя согласно этой воображаемой роли. Такие типы описаны как в психиатрической, так и в художественной литературе.

Представители теории ролей отмечают это и очень большое внимание уделяют проблеме воображаемой роли, но опять-таки не изучая причин возникновения подобного поведения вследствие воображаемой роли. Является это проявлением каких-то психопатологических симптомов личности или следствием развитого воображения – их мало интересует.

Представители теории ролей придают большое значение игровым ситуациям у детей, когда они в игре разыгрывают роли. И в этом смысле их утверждения очень интересны. Они близки к тем положениям, которые развиваются в советской психологии: принимая на себя в игре роль, ребенок развивается, учится познавать мир, человеческие отношения. Формирование личности ребенка происходит в ситуации игры. Неслучайно в работах социальных психологов очень много внимания уделяется этим ролевым установкам в игре. Существуют данные, что психотерапия игрой, которая широко сейчас проводится (особенно в США), имеет свое научное обоснование, потому что в терапии игрой больной ребенок научается получать правильную информацию, научается регулировать свои действия в соответствии с нормативами общества. Таким образом, в этой терапии есть довольно интересные и рациональные зерна, которые, конечно, не надо забывать при критике этой, по существу, антиисторической теории.

Выше мы говорили о том, что проблема, разрешаемая гуманистической психологией, заключается в последовательной критике атомистической, или, как ее иногда называют, функциональной психологии.

Заслугой этого направления является, безусловно, тот факт, что его представители сделали предметом своего исследования личность человека, его мотивационную сферу; что они выдвинули на первый план проблему самооценки человека, его цели, его взаимоотношения с миром, другими людьми. Лейтмотивом исследований Олпорта, Маслоу, Роджерса стали проблемы самоактуализации, ценностные ориентации; гуманистическая психология показала ложность положений неофрейдистски ориентированной психологии – она была, по существу, протестом против их стремления свести сущность человеческой личности к проявлению агрессии и либидозной потребности. Гуманистическая психология показала также несостоятельность изучения здоровой личности, основываясь на анализе невротических реакций. Ее лучшие представители (Олпорт, Маслоу) показали, что исследование здорового человека не должно базироваться на изучении «искалеченных, незрелых и нездоровых субъектов», что это может породить «искалеченную психологию и философию» [57]. И это глубоко правильно, потому что больная личность – это не просто «испорченная здоровая», это новое качество.

Представители гуманистической психологии протестовали также против психоаналитического тезиса (скрытого и явного), что врожденное, природное в человеке противостоит обществу. Вместе с тем, утверждая социальность природы человека, альтруистический характер его влечений и потребностей, представители гуманистической психологии отстаивают тезис об их врожденности. Этим самым они не порывают с антропологическими взглядами на человека.

Хотя представители гуманистической теории (особенно Маслоу) говорят о совершенствовании личности, однако ее природу они видят в динамически-энергетической характеристике. Социальная обусловленность природы личности ими игнорируется.

Привлекая внимание к необходимости целостного анализа личности, но совершая этот анализ вне рамок общественного развития, психологи гуманистического направления подготовили тем самым почву для расцвета сугубо идеалистических теорий, таких как «понимающая психология» и «психология экзистенциализма».

Теория личности в экзистенциальной психологии

Одним из виднейших течений современной психологии в зарубежных странах является экзистенциализм. Экзистенциализм (от лат. existentio – существование) – наука о существовании.

Экзистенциализм – философское течение, враждебное материализму, направляющее на борьбу с принципом декартова дуализма, на борьбу с механистическим представлением о машинообразии живого организма и об атомистическом строении психики.

Впервые термин «экзистенция» был употреблен Сёреном Кьеркегором. Объектом науки (философии, психологии), по мнению экзистенциалистов, должен стать субъект, который выступает не как продукт социальных отношений или биологического развития, а как неповторимая личность, познание которой достигается только через интуитивное переживание. Идейные истоки экзистенциализма – это феноменология Эдмунда Гуссерля, основным радикалом развития личности является потребность к саморазвитию и созданию своего «феноменального мира». Предметом философии и психологии должен стать не объективный мир, а «бытие» (экзистенция), которое не может быть достигнуто рассудочным – научным мышлением; оно познается лишь непосредственно. Бойтендейк [59] и Штраус [99] всячески подчеркивают, что, только познавая себя как «существующее», независимое от социальных или естественных условий, человек обретает свободу. Экзистенциализм является ярким образцом протеста против бихевиоризма, с одной стороны, и против кантовской позитивистской философии – с другой. Он противостоит и динамической теории К. Левина. М.Г. Ярошевский правильно указывает, что экзистенциализм обнажает «слабость психологических течений капиталистического Запада, и прежде всего бихевиоризма (который трактует человека либо как „большую крысу“, либо как „маленький компьютер“) и фрейдизма (поставившего сознательное человеческое „Я“ в рабскую зависимость от безличностного, безымянного „Оно“» [47]).

Существует ли экзистенциальная психология? Один из ведущих психологов Западной Германии Альберт Беллак отвечает на этот вопрос отрицательно. В известной мере он прав. Не только потому, что в трудах представителей этого направления трудно отделить чисто психологические понятия от общефилософских концепций; не только потому, что большинство авторов, пишущих по этим вопросам – не психологи, а философы (Хайдеггер, Сартр, Камю и др.), физиологи (Бойтендейк), психиатры-психопатологи (Бинсвангер, Штраус и др.), но потому, что экзистенциалисты видят свою цель не столько в перестройке психологии, сколько в построении новой синтетической науки – антропологии, предметом которой явилось бы «специфически человеческое» в человеке.

Вопреки этой декларации, как мы увидим в последующем, основной методологический аспект рассмотрения предмета антропологии у экзистенциалистов остается принципиально психологическим.

Хотя, действительно, самым ярким представителем экзистенциализма является Карл Ясперс, но не он создал теорию. Еще до него был такой психолог Химан, который предвосхитил то, о чем говорил Ясперс. В 1935 г. он написал книгу о смысле ощущения. У нас она не переведена, но она издана и переиздана в 60-е годы в США.

Как было указано выше, экзистенциализм – воинствующее учение, которое резко, не скрывая этого, противостоит марксистскому учению в философии и психологии; учение, которое провозглашает, что существование человека исходит только из психического. Экзистенциалисты утверждают, что психическое не сводимо только к каким-либо физиологическим механизмам; что психика не является ни функцией мозга, ни отражением реального, вне нас существующего мира.

Тезисы экзистенциализма изложены в книге Бойтендейка «Общая теория человеческого поведения и движения» [59], опубликованной в 1948 г. в Голландии и в 1956 г. переведенной на немецкий язык; в ней автор пытается преодолеть разрыв между физиологическим и психологическим подходами к изучению человека. Антропологический подход к анализу ряда патологических состояний при нервных и психических заболеваниях находит также свое отражение в статьях психопатологов, например, у Цутта в журнале «Der Nervenartzt». Та же «антропологическая» тенденция пронизывает и книгу Э. Штрауса «О смысле ощущений», впервые вышедшую в 1935 г. и переизданную спустя более 20 лет с обширными дополнениями [99].

Основные утверждения экзистенциальной теории в обобщенной форме следующие:

1. Человеческая психика, сознание не могут быть сведены к физиологическим механизмам.

2. Человеческое действие всегда обладает значимостью (или стимулом), в которой находит свое отражение отношение человека к окружающему.

3. Специфически человеческим является «рефлектирующее» сознание, посредством которого человек высвобождается из ситуации и противостоит ей.

4. Человек не может рассматриваться изолированно от окружающего мира, с которым он находится в постоянном взаимодействии.

Все это, казалось бы, созвучно представлениям современной советской психологии о подходе к изучению человека. Эти утверждения бьют по механистическим концепциям бихевиоризма, вырывают человека из бездны бессознательных тенденций и влечений, в которую он был ввергнут фрейдовским учением, высвобождают его из-под власти ситуационного поля, которому его подчинил гештальтизм.

Но одно дело – утверждения, взятые изолированно от исходных принципов и последующих выводов, и другое – вся система взглядов в целом, которая в конечном итоге сводит на нет многое из того, что само по себе представляет шаг вперед в области изучения «специфически человеческого».

Обратимся к анализу изложенных положений экзистенциализма.

Первое положение изложено в главе «Думает человек, а не мозг», вошедшей в качестве одного из дополнений во второе издание упомянутой книги Штрауса; автор отмечает, что многие исследователи испытывают непреодолимое отвращение к тому, что они называют «анимизмом» и «ментализмом»; зачарованные идеей физиологического механизма, они рассматривают его как единственно реальный предмет науки. Все остальное для них – марево, выдумка, метафизическое пугало. Кто строго придерживается механистической схемы «раздражение – реакция» и пытается уложить в нее всю человеческую деятельность, тот вступает в неразрешимое противоречие со своими собственными действиями, говорит Штраус. Он. иллюстрирует эту мысль в форме воображаемого внутреннего диалога автора строго бихевиористического исследования с самим собой. Автор говорит: «Я написал книгу, в которой изложил систему своих воззрений; я долго работал над ней, планировал, делал черновые наброски, много раз исправлял написанное, пока, наконец, она приняла форму, отвечающую моим требованиям». В ответ на это раздается голос его второго «Я»: «Что я слышу! Во всем, сказанном тобой, нет ни слова правды! Кому как не тебе следовало бы знать, что существуют не мысли, а передача возбуждений в твоем мозгу. Что эти возбудительные процессы обусловливают твое двигательное поведение! В просторечии это называется „письмом“, а с научной точки зрения это укладывается в понятие „мышечные сокращения“. Ты говоришь о какой-то работе над рукописью, но в чем же она выразилась, как не в длинной цепи последовательных раздражений мышечных реакций?» [99]. Здесь приведен интересный спор как бы механистического физиолога и психолога. Мы знаем, что психическое имеет свои закономерности, что наши мотивы потребности «отвязаны» от органических (А. Н. Леонтьев). Кстати, эту мысль поддерживает и генетик Н.П. Дубинин [21], говоря, что человеческие мотивы – это надбиологические мотивы, но мы не отрицаем существования мозга не отрицаем биологического как условия работы психики Экзистенциалисты, конечно, тоже понимают, что существует мозг, биологическое, но его работа, по их мнению, не имеет никакого отношения к психике. Это их положение. В этом их воинствующий идеализм. Для них существует расщепление понятий природного и психического.

Второе положение касается природы биологического. Природное, биологическое они делят на две части: с одной стороны, это телесное, а с другой – это естество, которое является неразделимым, нерасчленимым. Телесное можно расчленить: руки, ноги, сердце, легкие и т. д. Природное, биологическое естество нерасчленимо. И вот представим себе: я поднимаю руку – это одно состояние; когда я выступаю как человек с поднятой рукой – это другое состояние (для экзистенциалиста-психолога). И экзистенциалисты говорят так: «Hand haben» – иметь руку; «Hand sein» – быть рукой. Так вот, если я выступаю в виде такого телесного разлагаемого, то я выступаю как человек, который имеет руку («Hand haben»). А вот когда я выступаю не как телесное, а как естество цельное, то я уже – существующий с рукой. У них очень громоздкая терминология, иногда ее трудно понять, но смысл в том, что само это органическое в человеке тоже расщеплено как бы на два вида; одно органическое может быть разложено, а другое – нет; оно уже не природное, оно важно.

О несостоятельности этого тезиса экзистенциалистов хорошо написано у Э.А. Коробковой (1976). Она пишет, что в этом отрицании познавательной роли ощущения окончательно выявляется идеалистическая сущность экзистенциализма, который не может правильно определить взаимоотношения между объективно существующей действительностью и активным отражением ее в сознании человека. Несмотря на резкую критику гештальтистов, экзистенциалисты, подобно им, сами наделяют познавательной функцией лишь восприятие, игнорируя роль ощущения. Так, в конечном итоге это «новое» толкование ощущений приводит к разрыву субъективного и объективного с явной тенденцией к признанию примата субъективного над объективным, т. е. к далеко не новым идеалистическим позициям.

Третье (основное) положение экзистенциализма – это положение К. Ясперса о сознании. Карл Ясперс выступает как воинствующий представитель экзистенциализма именно в понимании сознания. Он различает два вида сознания: бодрственное и рефлектирующее. Бодрственное сознание – это то сознание, которое отражает окружающий мир: оно отражает предмет, людей. Но есть еще другое сознание у того же человека – рефлектирующее. Оно заключается не в том, что отражает объективно существующий мир, а в том, что отражает восприятие этого мира человеком. Понимание рефлектирующего сознания сближается с понятием, которое выдвинул и Э. Шпрангер. Это понятие рефлектирующего и бодрственного сознания оказало большое влияние прежде всего на философию и на психиатрию, в частности. Ясперс сам был хорошим психопатологом, он прекрасно описывал психопатологию, состояние деперсонализации, когда человеку становится все чуждо, когда ему кажется, что мир совсем иной, и он воспринимает его каким-то внутренним, «духовным оком»; это как бы не тот мир, который он обычно видит. Так бывает при так называемом синдроме деперсонализации, это патопсихологический синдром, а для К. Ясперса это не патопсихологический синдром, а проявление рефлектирующего сознания. Поэтому те психиатры, философы, литераторы, которые стоят на позиции Карла Ясперса, не делают различия между психикой душевнобольного человека и психикой здорового. Это положение основано на антипсихиатрии, о которой мы выше писали, причем антипсихиатрия создана в недрах самой психиатрии, и это самое интересное.

Рефлектирующее сознание для К. Ясперса не парадоксальное явление. Это сознание, которое выражается в известной деперсонализации, считаемой психиатрами симптомом болезни. Но для антипсихиатров, для философов-экзистенииалистов (Хайдеггера, Сартра, особенно для Ясперса) оно не является признаком душевного заболевания. По их мнению, это особый вид сознания – если хотите, даже высший уровень сознания. Это то сознание, которое определяется духовным миром человека. Вот в этом положении, собственно, и кроется, если коротко говорить об этом, сущность учения, которое сейчас называется антипсихиатрией.

Вернемся к примеру с поднятой рукой. «Я поднял руку и сознаю, для чего это сделал» – это ясное сознание. Но формула «человек с поднятой рукой» («Hand sein») представляет собой неосознаваемое состояние – это состояние рефлектирующего сознания, и оно представляет высший его уровень.

Четвертое положение экзистенциалистов гласит, что при направленности на внутренний мир внешний мир исключается из отношения «Я – мир». Положение о связи человека с миром разрешается с философских позиций Анри Бергсона. Но если для Бергсона эта связь осуществляется через интуицию, то для экзистенциалистов она идет через переживание. Провозглашается индетерминированность человеческого сознания. Нет взаимосвязи «Я» с миром объектов. У Сартра это звучит так, что человеку присуща «тенденция к свободе», человеческая личность самосоздается; она лишь проявление духовного начала.

Как указывает М.Г. Ярошевский [47], концепция экзистенциализма оказала существенное влияние на американскую психологию, особенно социальную психологию. На это указывает и М.Г. Ярошевский, когда он пишет, что исходя из теории Джеймса в американской психологии было выдвинуто понятие «зеркального Я», которое создается в сознании других и в которое мы как бы «смотримся». Эмпирическому «социальному Я» противостоит некое «идеальное Я». «Именно Джеймс был тот, кого мы сегодня могли бы назвать экзистенциалистом. Он как бы предвосхитил сформулированное Ж.-П. Сартром кредо экзистенциализма: „существование“ (экзистенция) предшествует сущности (эссенция)». Другой основой, питающей экзистенциализм, является персонализм В. Штерна (1871–1938). Персоналисты считали, что личность (персона), нечто само по себе существующее, возрастает не из общественных отношений, а, наоборот, общество складывается из этих персон. Персона (личность) сама создает общественно-историческую обусловленность явлений – иными словами, персонализм тоже выдвигал первоначальность экзистенции «Я». Таким образом, экзистенциалистская психология выросла не на голом месте. И это очень важно осознать. Разбирая ту или иную психологическую концепцию, необходимо знать ее методологическую преемственность. Методологическая сторона нашей науки никогда не должна быть забыта или опущена. И, собственно говоря, тот спор, который вел Л.С. Выготский с К. Левиным, должен быть экстраполирован при анализе любой психологической теории, особенно психологии личности. Разбирая ту или иную психологическую теорию, следует проанализировать, есть ли там элементы метафизичности и антиисторизма? Если они существуют, то послужат теми корнями, которые дадут «цветок» идеализма. Вот так случилось и с персонологией, так случилось и с учением Э. Шпрангера. Именно на этой основе могло вырасти такое антимарксистское, антинаучное и воинствующее направление, как экзистенциализм.

Персонализм стремится охватить не только духовное, но и биологическое. Он объявляет себя основой всех наук. Психическое и органическое объявляются не разными сущностями, а лишь различными сторонами одного и того же. Персоне свойственна «психофизическая нейтральность», говорит В. Штерн. Этим он хотел разрубить «гордиев узел» психофизической проблемы дуализма: он говорил, что психологи вслед за Декартом разъединили телесное и психическое (характер, способности), а затем пытались соединить их в формулах типологии. В действительности эта декларация В. Штерна означала идеалистическое разрешение проблемы личности, которая выводится из более широкого абстрактного понятия – «персона».

Персона – это особая уникальная сущность; она не зависит от объективных условий, не выводится из них. Личность неповторима: люди различаются не только объемом внимания, скоростью реакции, объективным параметром, но и различиями, обусловленными целостностью системы, но главное, что составляет идеализм персонализма, – это положение, что целостность персоны действует на объективный мир, создает его. Постулат экзистенциализма – «у человека нет связи с внешним миром» – особенно ярко выступает, когда экзистенциалисты обращаются к понятию движения. Казалось бы, что в этом акте (движении) наиболее четко выступает аспект реальности и объективности мира. Начиная с работ И.М. Сеченова показана роль внешней афферентации движения. В дальнейшем исследованиями А.В. Запорожца и А.Н. Бернштейна показана взаимосвязанность рецепции и движения, выявлен сенсорный контроль движения.

У экзистенциалистов объяснение иное: для них не существует сенсорного контроля движения. Движение тоже является свободным актом духа. Движение – тоже проявление индуктивной коммуникации (например, у Штрауса [99]).

Появлению философии и психологии экзистенциализма способствовала и «понимающая психология» Дильтея и Шпрангера, о которой рассказываться будет ниже, утверждавшая, что основное в человеке – это именно его духовная ориентация, которая является частью общего духовного начала человечества. Перестроить человечество можно только таким духовным образом. Учение Шпрангера – яркий образец идеалистического течения в психологии, который оказал очень большое влияние на многих психологов и частично на психологов-экзистенциалистов, хотя экзистенциализм выходит далеко за пределы психологии, охватывая философскую литературу и искусство. Но, говоря по существу, собственно экзистенциализм – это и есть психология личности, и больше здесь ничего нет, хотя сами экзистенциалисты себя называют философами. И действительно, некоторые, например Ж.-П. Сартр, – философы, многие из них физиологи (В. Бойтендейк), многие – писатели, но в конце концов они хотели создать науку о человеческой личности, «о человеке». Еще раз подчеркиваю, экзистенциализм не возник на голой почве: этому способствовал ряд идеалистических психологических теорий: теория Джемса, персонализм, «понимающая психология».

Как говорилось выше, экзистенциальная психология была реакцией на существующие теории. Она выступила с критикой бихевиоризма, который свел поведение человека к набору реакций; с критикой фрейдизма, сводившего личность к арене, на которой бушуют биологические инстинкты; с критикой К. Левина, сводившего мотивацию личности к заряженным системам; с критикой так называемой гуманистической психологии, сводившей личность к субъективным переживаниям. Экзистенциалисты призывали понять человеческое существование, признать ценность человеческой личности.

Однако несмотря на то, что экзистенциализм обнажил в своей критике слабость зарубежных теорий личности, он не мог в силу своих идеалистических установок построить теорию личности.

Экзистенциалисты отвергают объективную причинность развития личности; утверждая, что психическое развивается из психического, они отрицают, что личность является продуктом общественных отношений.

Экзистенциалисты прокламируют, по существу, невозможность познания человека, они отклоняют возможность причинного объяснения развития человека и приходят к иррационализму. Обнажая непродуктивность и ложность позиции бихевиоризма, фрейдизма и неофрейдизма, сами экзистенциалисты остались на идеалистических позициях.

Высказав положение о нерасчлененности «Я», которое поддается лишь сопереживанию, экзистенциалисты, по существу, нивелируют возможность специального психологического анализа.

Говоря, что категориальный аппарат экзистенциалистов является субъективно идеалистическим, С.Л. Рубинштейн [34] справедливо отмечает, что «сказать про человеческую жизнь, что она существование, – это самое опустошительное и уничтожающее, что можно про нее рассказать». Личность истолковывалась как проекция существования, а не продукт деятельности и общественно-социальных отношений. Под лозунгом борьбы с «дегуманизацией» личности представители экзистенциализма приходят к иррационализму, к трактовке личности как некой глобальной иррациональной сущности. Призыв экзистенциалистов «найти человеческое в человеке» оборачивается своей обратной стороной. В рамках самой экзистенциалистской психологии развиваются различные мистические направления (например, дзен-буддизм, экзистенциальная психотерапия Франкла и др.)

Понимающая психология Э. Шпрангера

Борьба с атомистической, «безличностной» психологией привела к возникновению сугубо идеалистического взгляда на психологию как науку о духе, что нашло свое отражение в так называемой понимающей психологии. Представитель этого направления Вильгельм Дильтей (1833–1911) выступил против экспериментальных методов В. Вундта, высказав мысль, что психику человека можно только понять, но нельзя исследовать естественнонаучным методом. Задача психологии состоит, по мнению Дильтея, в раскрытии смысловой, душевной жизни личности, ценностных ориентаций человека, а этого можно достичь не путем объяснения, а только методом понимания. Понимающая психология должна стать, по мнению Дильтея, основой для всех наук о духе: истории, искусства, этики, литературы и т. д. Таким образом, в понимающей психологии Дильтея особенно четко представлен дуализм, тенденция к разделению психологии на две науки: физиологическую, естественнонаучную, с одной стороны, и описательную, понимающую или теологическую психологию духа как основу всех гуманитарных наук – с другой. Психика объявлялась проявлением самодвижения духа.

Дальнейшее развитие понимающая психология получила у немецкого психолога Эдуарда Шпрангера (1882–1963) [96].

Основными положениями понимающей психологии Шпрангера явились следующие:

1) психическое развивается из психического;

2) психическое сводится к интуитивному пониманию «модулей действительности жизни», при этом Э. Шпрангер подчеркивал, что речь идет не о сопереживании, а о понимании;

3) не следует искать каких-нибудь объективных причин развития человеческой личности, необходимо лишь соотнесение структуры отдельной личности с духовными ценностями, с культурой общества. Духовную же ценность Шпрангер понимал как свойство духа.

Встает вопрос, как, собственно, могло случиться, что рядом с такой школой, как гештальтпсихология, которая главенствовала в психологии, рядом с расцветом естественных наук так пышно произрастало столь идеалистическое учение. Это неслучайно. Дело в том, что учение К. Левина (который в каком-то плане подошел вплотную к проблемам жизни, к проблемам личности), по существу говоря, интересовалось только феноменологической стороной. Ведь понятия «поле» и «жизненное пространство» надо понимать тоже в чисто феноменологическом плане.

Ортодоксальная гештальтпсихология, которая избрала естественнонаучный анализ (В. Кёлер в конце своей жизни обратился к проблемам психофизиологии), подготовила почву для расцвета столь идеалистического учения, каковым было учение Э. Шпрангера. Шпрангер считал, что главное в личности— это ценностная ориентация, посредством которой она познает мир. Включение субъекта в познание и означает эту ценностную ориентацию. Исходя из этого Шпрангер выделил шесть форм (типов) познания мира. Он называл их «формами жизни» (Lebensformen). Его основной труд носит это название. В предисловии к третьему изданию он благодарит учителей Дильтея и Рикерта и говорит, что согласен с Рикертом в том, что ценностная ориентация, которая существует у каждого человека, является продуктом общей ценностной ориентации человечества, «культурного состояния человечества».

Для Э. Шпрангера ценностная ориентация человечества не означает той ценностной ориентации, о которой говорят наши социальные психологи. Это чисто духовное начало, которое определяет у каждого человека понятие мира и является производной частью общего человеческого духа. В этом положении заключается проявление субъективного идеализма Э. Шпрангера. Он предпочитает говорить не столько о понимающей психологии, сколько о «духовной психологии».

Шпрангер настаивал еще на одном положении, а именно на различии понятий «переживание» и «понимание». «Понимание» – это понятие, которое сродни познанию, это вневременное, извечное. Он ссылается при этом в предисловии на Рикерта, утверждавшего, что индивидуальное понимание есть часть общего духовного понимания человечества, а вот «переживание» – это нечто временное. Поэтому он подчеркивает, что нужно говорить не о переживании, а о понимании как о познании.

Эдуард Шпрангер выделяет шесть типов понимания жизни, или, как он говорит, шесть типов человека.

1. Теоретический человек – это тот, который стремится к познанию. Познание закономерностей, познание сущности мира, познание отношений людей является для него ведущим. При этом Шпрангер подчеркивает, что, говоря о «теоретическом типе», который стремится к познанию, он отнюдь не подразумевает только ученого. Таким теоретическим типом может быть любой человек: ремесленник, врач, бухгалтер. Речь идет не о профессиональном познании. Это человек, для которого самая главная ориентация в жизни – осмысление в теоретическом плане того, что происходит, установление каких-то закономерностей.

Нужно сказать, что Шпрангер очень симпатизировал именно этому типу людей, и себя он тоже относил к этому типу. Если встать на его точку зрения, то, вероятно, так и было. Шпрангер был интеллектуалом, но не в смысле какой-то общественной прослойки. Жизнь для «теоретического человека», как образно выражается Шпрангер, представлена в виде «веера проблем», она презентируется для него в виде «веера» ценностных ориентаций. Для более четкого понимания приведем несколько отрывков из книги Э. Шпрангера «Формы жизни» [ «Lebensformen»], где он дает характеристику теоретического типа [96].

«Теоретический человек, в чистом виде, знает лишь одну страсть – страсть к проблеме, к вопросу, которая ведет к объяснению, установлению связей, теоретизированию. Его переживания оторваны от реальной жизни: он может отчаяться от невозможности познать, ликовать из-за чисто теоретического открытия, будь это даже то открытие, которое убивает его. Он изнуряет себя как психическое существо ради порождения чисто идеального мира закономерных связей. Для него имеет ценность лишь чистота методов познания – истина любой ценой. Мир для него – бесконечное производство сущностей и система отношений зависимости. С помощью этого представления он преодолевает зависимость от момента. Он живет в мире без времени, его взгляд проникает в далекое будущее, иногда охватывает целые эпохи; погружаясь в них, он связывает прошедшее и будущее в закономерный порядок, создаваемый его духом. Его „Я“ причастно к вечности, светящейся в непроходящей ценности его истин. В практическое поведение он также вносит систему, которая отсутствует у существ, живущих моментом, руководимых инстинктами. В равной мере он соединяет в себе предметность необходимости, всеобщую закономерность и логику. В наиболее естественном и чистом виде эта форма жизни воплощается в профессиональных ученых, которые, как правило, приходят к постановке своих жизненных задач в результате свободного интереса. Но предварительные ступени такого рода духовной организации встречаются и независимо от профессиональной принадлежности и, возможно, на них гораздо отчетливее выступают структурные особенности типа, чем у больших ученых, которые часто являются очень сложными натурами. „…“

Он легко приходит к системе понятий, ничем нe связанных с миром фактов. Когда Гегелю указывали на несоответствие его спекуляций действительности, он возражал: „Тем хуже для действительности“. Как форма жизни этот тип спекулятивного теоретика особенно интересен: он как бы замурован в свой мир понятий и не может найти непосредственной связи ни с одним конкретным явлением. Настоящему исследованию также грозит такая опасность простой схематизации, которая продолжается только путем постоянного наблюдения реальной жизни. Продуктивная познавательная установка заключается в соединении эмпирии и концептуальной работы. Реализующего ее можно было бы вместе с Кантом назвать критическим типом. Главной задачей такого типа является разработка категорий, на которых основана интеллектуальная обработка наблюдаемого».

В качестве ярких, типичных представителей теоретического человека Шпрангер называл Платона, Канта.

2. Экономический человек (экономический тип) характеризуется как человек, который ищет пользу в познании. При этом Э. Шпрангер не отождествляет этот тип с человеком эгоцентрнчным, думающим только о собственном благе. Речь идет о том, что для такого человека познание должно привести к пользе. Ценность познания для экономического человека – это направленность на познание того, что приносит пользу: самому себе, семье, коллективу, человечеству. В качестве прототипа он называл Ж. Ламетри. По его мнению, мышление такого человека, как Ламетри, направлено на то, чтобы что-то создать, но создать нечто прагматическое. Шпрангер прибегал к такой метафоре: «Если Кант – это весь голова, то Ламетри – это весь рука». Техника и естественнонаучные знания – удел экономического типа. В природе экономического типа (в этом его ценность, и Шпрангер это тоже признавал) как бы две возможности: возможность познания и возможность созидания, в то время как теоретический тип не стремится к созиданию. Шпрангер очень часто говорил, что второй тип стремится к эмпиризму, к «аппаратурному» познанию мира. Под «аппаратурным» он понимал все естественные науки, ценность которых признавал и все же относился к ним с некоторым пренебрежением.

Приведем несколько высказываний Шпрангера относительно «экономического человека» из той же книги [96].

«…Итак, в самом общем плане экономическим человеком является тот, кто во всех жизненных связях на первое место ставит полезность. Все для него становится средством поддержания жизни, борьбы за существование и наилучшего устройства своей жизни. Он экономит материал, силы, время – только бы извлечь из этого максимальную пользу. Вернее было бы назвать его практичным человеком, так как с понятием экономики связана и вся область техники. Смысл же его действий не в самой деятельности, а в ее полезном аффекте. Греки назвали бы его „делающим“, но не „деятельным“».

И далее Э. Шпрангер пишет:

«…Среди различных форм экономического типа прежде всего отметим позицию, уже рассмотренную в начале главы. Существует принципиальная разница между человеком, производящим материальные блага и только лишь потребляющим их. Но и потребитель ведет себя очень практично в самых различных отношениях. Если же все материальные блага представлены ему в неограниченном количестве, то он находится уже на границе экономического типа: в лучшем случае вследствие того, что в жизни, полной удовольствий он находит эстетические черты, в худшем – вследствие полного отсутствия всякой духовности, говоря словами Лютера: „Их живот – их бог“. Если же количество материальных благ ограничено, то принцип экономики совершенно однозначно ведет к уменьшению ежедневного потребления. Возникает форма бережливости, когда смысл жизни заключается в сведении потребления до мыслимого минимума. Многие одинокие образованные женщины (а сейчас также и мужчины) в наши дни изнуряют себя этим мучительным, лишенным всего приятного, существованием. Если продуктивная бережливость привлекательна, то непродуктивная ведет к печальному аскетизму, если она не облагораживается какой-то более высокой целью».

Следующие особые формы экономического типа выделяются на основании объекта, на который направлена деятельность.

«…Профессия формирует человека, как никакая другая сила периода зрелости. Земледелец и скотовод, рабочий и писарь, рыбак и горнорабочий резко различны по своей духовной организации. Условия жизни накладывают неизбежный отпечаток на душу человека. Особое место в экономической жизни занимают торговцы, отчасти по причине многосторонности решаемых задач, отчасти из-за того момента непродуктивности, который всегда присутствует в деятельности торговца, если даже он очень предприимчив и деловит. Книжный издатель, обеспечивающий связь искусства и науки с экономической жизнью, представляет собой интересную смесь самых разных мотивов, но и для него самой важной является область экономики. Порождаемые экономикой типы людей, обусловленные их профессиональной принадлежностью, давно стали предметом изображения в искусстве. Сейчас психологический характеристикой профессий занимается вырастающая из национальной экономики социология.

…Между человеком и его делом возникают совершенно разные отношения, в случае, когда он создает осмысленное целое, или же механически производит лишь отдельные части, не позволяющие представить конечный продукт работы. В этом экономическом различии повторяется противоположность между структурной психологией и психологией элементов. Психология элементов, оставляющая без внимания смысловые жизненные связи, вероятно, и могла возникнуть лишь в то время, когда разделение труда эти связи разрушило. Уже во времена Руссо лишь крестьянин является целостным человеком, так как он противостоит миру экономики и другим сторонам жизни в своей душевной тотальности. Он, так же как и ремесленник, вкладывает еще душу в свою работу, он непосредственно связан с потребителем. Все остальные втягиваются в процесс овладения природой, который начинает господствовать и над человеком. И эта власть еще страшнее, чем власть природы, которая все же остается матерью человека».

Экономический тип может быть истинно творческим мыслителем, хотя и не развил таких идей, которые можно было бы назвать открытием. Но ни в ком не было так сильно развито чувство активности мышления. Он наверняка перевел бы слова «вначале было слово» как «вначале было действие».

3. Эстетический человек – это человек, который познает мир и стремится познать его через оформленное впечатление, через самовыражение. Все воспринимается эстетическим человеком как нечто гармоническое или негармоническое. Если человек воспринимает мир как нечто гармоническое, то он чувствует себя хорошо: если он воспринимает его как негармоническое, то рождается чувство дискомфорта, человек страдает. Объективность мира всегда выступает для эстетического человека в виде восприятия формы, цвета, ритма. При этом Шпрангер подчеркивает, что речь идет не о профессиональных художниках. Конечно, эстетический тип наиболее ярко выражен в художнике, композиторе, скульпторе и т. д., но это может быть и обыкновенный человек. У эстетического типа есть стремление к самовыражению, но только в эстетической форме.

Существует особая разновидность эстетического типа. Это люди, которые быстро переходят от одного впечатления к другому, т. е. люди, у которых есть жажда впечатлений. К ним Шпрангер относил импрессионистов (он их не любил), о которых говорил, что они схватывают от жизни только «запах», т. е. нечто внешнее, а для него настоящим эстетическим типом были художники-классики, например Рафаэль. Говоря о Рафаэле на лекциях, Э. Шпрангер высказывал мысль: для человечества счастье, что у Рафаэля были руки, но, если бы он был безруким, все равно он был бы в совершенстве «эстетическим человеком».

Эстетический тип стремится часто к общению с людьми, к общению стремится и экономический тип, и меньше всего стремится к общению теоретический тип. Ему люди не очень нужны. Он старается сам познать, что необходимо. А вот эстетический тип стремится к самовыражению, к общению, но через ориентацию на форму, цвет, ритм жизни, т. е. через гармонию жизни.

Очень любопытное положение высказывается Шпрангером в отношении понимания эротики эстетическим типом (это, пожалуй, единственный раз, когда он обращается к этому понятию). Он признает, что человеку свойственна эротика, что существуют эротические переживания. Но для него эротика – это эстетическая форма общения. Эротика в собственном смысле этого слова, т. е. в телесном, в природном, биологическом смысле, для него лишь символ духовного общения. Его высказывания противоречат фрейдовским. Фрейд считал все наши духовные ценности символом биологического, а Шпрангер утверждает обратное: природное, эротическое в узком смысле слова – это только символ духовного общения между людьми. Особенно ярко это проявляется в юности. Шпрангер вообще хорошо относился к юношеству, так как, по его мнению, юные – романтики и у них особенно развито эстетическое понимание мира.

В качестве иллюстрации приведем отрывки из упомянутой выше книги «Формы жизни», касающейся эстетического типа.

«…Эстетический человек обладает собственным органом миропонимания: особой способностью предвидения или проникающей интуицией. Для теоретика люди подобного сорта – мечтатели, романтики. Для последнего природа представляет собой систему функциональных уравнений или комплекс понятийно определяемых энергий. Что касается экономических ценностей, то принцип полезности и эстетический взгляд противостоят друг другу. Приписывание полезности эстетическому разрушает его сущность. Эстетический человек, так же как и теоретический, беспомощен перед лицом экономических условий жизни.

Эстетический человек ни в коем случае не человек без души. Однако одним из моментов его сущности является индивидуализм, склонность к обособлению и выделению себя. Другими словами, индивидуализм, а не самоотречение характерно для эстетического типа в плане социальном… <…>

…Из всех характерных для эстетического человека черт следует специфическая форма его мотивации. Ее определяет не поиск общих принципов или полезности, а стремление к форме. С ценностью индивидуальности тесно связано стремление к образованию как осознанному средству самоорганизации в целях создания внутренней формы. В этой же связи можно говорить о мотиве самообразования, внутреннего обогащения. <…>

…При рассмотрении эстетического типа мы имеем в виду не столько деятелей искусства, создающих материальные произведения, сколько людей, творящих самих себя, обладающих внутренней структурой эстетического типа.

Людей, относящихся к эстетическому типу, можно рассмотреть с точки зрения того, является ли для них наиболее важной красота души, или же их внутренняя жизнь сосредоточена на природе, или же, наконец, они чувствуют красоту только в завершенных формах конкретных произведений искусства.

Важным является различие между творящей эстетической натурой и натурой наслаждающейся. Есть люди, с женской пассивностью предающиеся впечатлениям жизни и лишь прислушивающиеся к их гармоничному звучанию в себе. Им противостоят натуры, мужественно активные, которые в процессе своей духовной работы накладывают внутренние формы на все жизненные сферы.

Другое различие касается отношения эстетического человека к действительности. Эстету может быть присущ реалистический или же идеалистический стиль, отличающийся по степени субъективности переработки впечатлений при прохождении их через духовные структуры. Мы говорим о реалистах в случае предметной установки, когда приток впечатлений воспринимается просто в их исходной данности, без попыток глубокого осмысления и эстетической переработки. Если преобладает непосредственное переживание впечатлений, то мы имеем импрессионистов бытия, о которых уже была речь. Идеалистами, напротив, мы называем тех, которые осмысленно и сообразно эстетическим ценностям перерабатывают свои переживания и лишь продукт такой переработки рассматривают как – свой внутренний мир. Но если субъективный мир чрезмерно преобладает над объективностью, то мы имеем экспрессионистов. Последние находят во всем лишь отзвуки своих душевных состояний, часто совершенно игнорируют объективные данные. Реалист с его наивностью и экспрессионист с его сентиментальностью образуют крайние полюсы ряда, внутри которого можно найти другие многочисленные промежуточные ступени. Как мы видим, они обусловлены не только эстетически, но и теоретически. Но теоретические акты играют здесь подчиненную роль, и их предметы в конечном счете обусловлены стремлением к наложению формы. В этом случае мы имеем выраженный эстетический жизненный стиль.

С различием по степени близости типа к действительности тесно связаны другие различия, обусловленные степенью выраженности тенденции к наложению формы или, говоря другими словами, со степенью развития эстетического органа. Лирические натуры останавливаются на мелких деталях и их эстетическом моментальном воздействии. Эпические натуры в своем осмыслении обращены к жизни во всей ее полноте. Между ними располагаются драматические натуры…».

4. Социальный человек. Когда Шпрангер говорил об этом типе, он отнюдь не думал о том, что личность человека является продуктом социально-общественных отношений.

Социальный человек – это человек, который хочет найти себя в другом. Шпрангер говорит, что существует особая деятельность. Эта деятельность – найти себя в другом, жить ради другого, стремление к всеобщей любви, любви к человечеству. Социальный тип действует, живет ради любви к другим людям. Причем Шпрангер подчеркивает, что эта любовь – отражение высшей любви, это общечеловеческая любовь. Она не имеет ничего общего с состраданием, с жалостью, с благотворительностью. Такая любовь распространяется на близких, на коллектив и на все человечество. У этого типа непосредственное действие происходит под влиянием чувства любви. Это и есть форма жизни социального человека. Прообразом такого типа (он очень любил давать прообразы) для Шпрангера был Песталоцци, который жил только ради блага детей.

У Шпрангера есть много нечеткого, когда он описывает социальный тип. С одной стороны, он говорит, что из-за любви к человечеству социальный тип стремится к патриархальным формам жизни. С другой стороны, он говорит, что социальный тип – это тип, который считает, что только через любовь к ближнему и может быть самоутверждение человека. Шпрангер много читал, он был очень образован и прекрасно знал литературу, в том числе и русскую. Так, прообразом социального типа для него являлся Л.Н. Толстой.

Но жизнь, как он говорит, противоречива, и сам социальный тип противоречив. Человек сталкивается с различными проявлениями жизни, которые мешают выражению этой всеобщей любви. И тогда наступает большое страдание, скорбь в душе такого человека.

Дело в том, что социальный тип, по мнению Шпрангера, не терпит никаких регламентов, никаких нормативов, и поэтому именно этот тип часто склонен к анархическому образу жизни, с одной стороны, и к патриархальному – с другой. Такой тип склонен к социалистическим мыслям и поведению. Понятие социального типа у Шпрангера наименее выдержанно. И вот в тех случаях, когда этот социальный тип вступает в противоречие, он страдает, скорбит. И прообразом такого типа у Шпрангера является Великий инквизитор у Ф. Достоевского. Кстати, Шпрангер очень ценил Достоевского и говорил, что это один из самых поэтических писателей мира.

Если такой человек авторитетен, имеет какую-то власть (необязательно административную, а это может быть даже в близком кругу), то он всегда выполняет роль человека, который заботится о других.

Эдуард Шпрангер говорит о том, что частные формы социального типа бесчисленны, они могут, например, проявиться в верности, активности или пассивности социального поведения.

«Можно выделить любящие натуры и натуры, ощущающие потребность быть любимыми. Однако последние только тогда являются духовным типом, когда у них доведена до осознания способность любить. Он говорит о том, что „среди условий возникновения социального типа важно различать любовь, основанную на кровном родстве, и любовь, основанную на родстве чисто духовном. Нельзя отрицать, что кровное родство связывает сильнее, чем всечеловеческая общность. Но в отношениях кровного родства как высшей форме социального типа выделяется мать. Мы рассматриваем ее не как существо, руководимое инстинктами, а как духовную форму жизни, у которой инстинкт любви организует всю личность. Но не меньшая тайна, когда человек отдает другому всего себя, не будучи связанным с ним родственными узами… Наиболее глубокая дружба – дружба между противоположными полами. При этом женщина живет любовью, мужчина же больше всего любит свое произведение. В этом различии типичных жизненных форм выражена вечная трагедия любви, заложенная в самой структуре мира“».

Шпрангер настаивает на том, что все эти формы можно рассматривать как «социальные» лишь в том случае, если они возникают из внутренней «духовной структуры» и не являются результатом судьбы человека или внешней необходимости.

Социальные формы жизни зависят от того, какие содержательные ценности они несут в себе. Это может быть любовь к человеку, к просвещению, к правде; это может быть возвеличение в человеке красоты и формы. Во всепоглощающей любви растворяются границы индивидуальности. Любящие «Я» отличны от вожделяющих и эгоистичных. Это «над-Я», находящее себя в другом…

5. Политический человек. Шпрангер подчеркивает, что для него политический тип – это не человек, который стремится к административной власти. В понимании Шпрангера власть заключается в том, чтобы иметь силу следовать высшим требованиям. Реальная власть – это власть, которая зиждется на истинных духовных ценностях. Он пишет, что среди этих властных типов часто находятся политики и крупные политики, но не в этом дело. А в основном для него власть определяется в чисто психологическом плане, она детерминирует действия и мотивы других людей. И вот этот властный тип жаждет власти из-за того, что он стремится детерминировать действия и мотивы других людей, но это необязательно должно быть в политическом смысле. Власть можно достигнуть необязательно посредством физического принуждения, каких-то юридических нормативов. По Шпрангеру, ее можно достигнуть и чисто духовным путем. Он очень любил приводить пример Клаузевица, который говорил, что война – это продолжение политики, но только другими средствами. И Шпрангер присоединяется к этому мнению: власти можно достигнуть необязательно посредством того, что вы являетесь начальником, директором предприятия и т. д. Нет, отнюдь нет. Дело в том, что властный человек определен духовным образом. И вот человек, который стремится к этому, и есть, по Шпрангеру, тип властного человека.

Приведем небольшой отрывок из его труда [96].

«…Кто хочет господствовать в широких кругах, не может обойтись своей силой, он должен воплощать в себе коллективную власть: действовать от имени многих. И только в этом случае, когда вождь имеет за собой мощную группировку, которую он представляет, мы встречаем высшие политические натуры, людей императивного характера, в которых сконцентрирована надындивидуальная сила. Это могущество содержит в себе что-то мистическое, психология власти будет завершена лишь тогда, когда будет разработана теория надындивидуального субъекта. На этой основе выделяются различные политические типы в соответствии с формой законодательства. Уже Платон перечислил эти типы: аристократический, тимократический, олигархический, демократический и титанический…

Наконец, последнее различие касается методов и сфер власти. Одни натуры пытаются оказать влияние во всех случаях жизни. Другие ограничивают свое влияние определенной сферой, но с таким выраженным стремлением к власти, что их нельзя причислить к соответствующему этой сфере типу. Стремящийся господствовать посредством знания – авторитет. Возвышающийся благодаря своей интересной личности – эстетический аристократ или аристократ образования. Идущий признания посредством богатства – плутократ. И наконец, устанавливающий господство религиозными средствами относится к типу теократа.

Различие в методах господства заключается в том, что одни действительно опираются на содержание своих ценностей, другие же пытаются воздействовать посредством внушения».

6. Религиозный человек – это тип человека, у которого ценностная ориентация состоит в том, что он ищет смысл жизни. И первый тип, теоретический, тоже, по существу, ищет смысл жизни. Но если теоретический тип считает, что самое главное (не только считает, но иначе жить не может) у него в жизни – стремление к познанию, то он стремится к поиску закономерности смысла жизни.

Религиозный же тип ищет доказательство, что есть какая-то высшая духовная сила – божество; этот тип ищет начало всех начал. Он считает, что есть извечное, и оно является, оно детерминирует жизнь человека. Причем можно понять, что Шпрангер, говоря о религиозном типе, и не думал о религиозном человеке в житейском смысле слова, т. е. о человеке, который ходит в церковь, совершает религиозные обряды. Шпрангер подчеркивает, что это может быть человек, который не принадлежит ни к одной вере, никаких обрядов не выполняет, а это именно человек, ищущий высший смысл, высшую правду, первопричину. И к этому типу он причислял Спинозу и Джордано Бруно, которые погибли по вине церкви.

Приведем отрывок из того же труда.

«Сам по себе мир как целостность воздействующих на отдельную душу бытийных и смысловых связей – религиозное понятие. Наука пытается теоретически познать сущность этой целостности. Путем простого познания существующего нельзя проникнуть в сущность мира. Смысл мира или целостности может переживаться только при религиозной установке. Того последнего, кто сообщает смысл этому миру, на религиозном языке называют богом. Уже Кант в своем учении пришел к тому, что бог не есть чисто теоретическое понятие, а является объективным коррелятом религиозно чувствующей души. Исходя из этого, можно оставаться в границах психологических утверждений, выдвинуть положение; богом называют объективный принцип, мыслящийся как предмет познания самых высших субъективных ценностей…

Суть религиозности заключается в поиске высшего смысла бытия. Состояние этого поиска характеризуется беспокойством и недовольством.

Тот, кто в своих переживаниях еще колеблется в выборе высших ценностей, лишен родины, нецелостен, полон сомнений; тот, кто нашел это высшее, чувствует себя свободным и счастливым.

…Сущность мира не познается и доказывается, ее видение приходит к нам во время особого состояния, которое на религиозном языке называется откровением. Достижение этого своеобразного состояния, при котором возникает чувство освобождения и приходит откровение, достигается путем особого воспитания души, основанного на характерной методике…

…Религиозный человек – это тот, чья духовная структура постоянно, и вся целиком направлена на достижение высшего переживания ценностей. Из нашего определения сути религиозности следует, что имеется три основные формы религиозного типа…

…Различение проводится на основании того, в каком отношении находятся ценности, о которых мы уже говорили, к общему смыслу жизни: позитивном, негативном или смешанном (как позитивном, так и негативном). Если все жизненные ценности переживаются как стоящие в позитивном отношении к высшему смыслу жизни, мы имеем тип имманентного мистика; если же они ставятся в негативное отношение, то возникает тип трансцендентного мистика. Если же они оцениваются частью позитивно, частью негативно, то возникает дуалистическая религиозная натура…

Религию абсолютного жизнеутверждения мы называем имманентной мистикой, так как во всех позитивных ценностях жизни она находит ростки божьи. Она поднимается к высшим ценностям, пытаясь развить каждую сферу к бесконечному. Человек подобной духовной организации – универсал, фаустовская натура, он неустанно ищет и находит во всем положительный знак. Для него характерно постоянное воодушевление и комический энтузиазм. Для него нет таких сторон жизни, где бы не было ничего от бога…В то же время он хочет покорить природу, получить ее богатства. Он живет среди бесконечной божественной красоты универсума и, как отражающая этот универсум монада, чувствует себя богоподобным…»

Выделенные Шпрангером типы не представляют собой, как он сам часто говорил, некую классификацию людей; он хотел этим выделением показать, что люди отличаются друг от друга не темпераментом, не конституцией и не поведением, а ценностями духовной ориентации человека. Эти ценностные ориентировки не вытекают ни из общественно-социальных отношений, ни из условий жизни человека, они создают лишь духовную индивидуальность личности.

Согласно идеалистическим взглядам Э. Шпрангера в этих духовных ценностях и выражается сущность человека. От них и зависит социальная формация общества.

Мы подробно остановились на положениях понимающей психологии не только потому, что книги, в которых изложены основные ее тезисы, являются библиографической редкостью и не переведены на русский язык, но и потому, что понимающая психология, хотя и выдвинула сугубо идеалистическую идею, что «психическое возникает из психического», сделала попытку провести анализ личности не через перечисление ее способностей, не через корреляции ее черт, а через интегральный анализ ее ценностей, нравственных, эстетических устоев. Личность выступает у Шпрангера как некое единое, целостно неразделимое образование, имеющее, однако, свою специфическую характеристику.

Психическое развитие человека определяется как качественно изменяющаяся структура духовных ценностей.

Вместе с тем в понимающей психологии не найдена возможность адекватного пути для изучения психики человека, так как само развитие личности представлено как чисто духовный процесс, а культура и история, от которых это развитие зависит, тоже представляют собой самодвижение духа.

Положения понимающей психологии так же, как и положения экзистенциальной психологии, являются сугубо идеалистическими, они не нашли никакого применения на практике, а лишь подготовили почву для процветания многих идеалистических теорий личности, для проявления различных мистических направлений.

Теория личности во французской социологической школе

Теория П. Жане

В данном разделе будет рассмотрено направление, представители которого считают, что личность следует рассматривать как продукт социального развития. Хотя положения этих психологов страдают эклектичностью, они ввели проблему личности в иное русло.

Последнее направление неоднозначно, в нем выделились во второй половине XIX и первой половине XX века два подхода: один – эволюционно-биологический, в основу которого легли идеи Канта и Спенсера; второй – социологический, провозгласивший социальную обусловленность психики человека.

Основоположником этого направления является Эмиль Дюркгейм (1858–1917). Хотя основные труды Дюркгейма относятся к философии и социологии, они все оказали большое влияние и на психологию. Борясь с бихевиоризмом, с атомистической психологией Тарда и ассоциативной психологией, он выдвинул положение о биосоциальной природе человека. Дюркгейм подчеркивал, что высшие психические процессы определяются обществом. Вместе с тем он признавал, что ряд явлений сознания развиваются как биологически обусловленные.

Следует, однако, отметить, что само общество Дюркгейм понимал идеалистически, как нечто изначально данное; оно сводилось к совокупности мнений, знаний и других явлений духовной жизни, названных им «коллективными представлениями». Именно коллективные представления (или коллективное сознание) формируют психику человека. Коллективные представления, по Дюркгейму, обладают самостоятельным бытием. Подобное идеалистическое понимание социальной обусловленности вне учета действующих общественных отношений не дало возможности Дюркгейму и его последователям подойти конструктивно к проблеме развития психики. К этому социологическому направлению примыкает и теория Пьера Жане, которая вошла в историю психологии как «психология образа действия».

Пьер Жане (1859–1947) по образованию врач, преподаватель философии в Гаврском лицее. Знакомство с известными психиатрами Шарко и Дюркгеймом направило интересы П. Жане к психиатрии, особенно к истерическим неврозам и психостении. В 1890 г. П. Жане становится заведующим психологической лабораторией в Сальпетриере – одной из крупнейших психиатрических больниц Франции. Диапазон научных интересов П. Жане чрезвычайно широк (философия, психиатрия, языкознание, проблема бессознательного и т. п.).

Мы остановимся лишь на его воззрениях, касающихся области психологии личности. Основные работы П. Жане – «Эволюция личности» [79] и «Эволюция памяти в соотношении со временем» [77].

Жане высказал положение, что различные психические процессы представляют собой явления, подготавливающие действия. Чувства, мышление являются процессами, осуществляющими регуляцию действия. В основу развития личности им положено учение о поведении. Но поведение выступает у П. Жане не в бихевиористском смысле – наоборот, оно противопоставляется этому пониманию. Поведение человека рассматривается как «включающее не только извне наблюдаемую активность индивида, но и внутреннее психическое содержание, которое становится неотъемлемой частью поведения, его регулирующим звеном» [79]. Жане многократно указывал, что психология (он подразумевал ассоциативную психологию) рассматривала каждый психический процесс как отражение свойств предметов, но не указывала то место, которое занимает процесс в реальном поведении человека. Пьер Жане указал на это место – это специфика поведения, разные уровни регуляции поведения. Он говорит о том, что мышление является способом подготовки действия. Это «не действие, но проба действия, совершаемая специфическим образом». Такую же функцию регуляции П. Жане придает и чувствам. Он настаивает на том, что в само желание, чувство уже включена регуляция будущего поведения [77].

Положение П. Жане о том, что в структуру психических процессов включен процесс регуляции, является чрезвычайно важным и эвристичным. По существу, здесь уже предвосхищена мысль, которая нашла свое дальнейшее развитие в трудах советских психологов Л.С. Выготского, С.Л. Рубинштейна, А.Н. Леонтьева и Л.И. Божович и других, а именно: превращение индивида в человека определяется тем, что появляется возможность регуляции и саморегуляции. В известном смысле П. Жане противостоял взглядам Дюркгейма. Если для последнего «коллективные представления» обладают самостоятельным бытием, то П. Жане говорит о том, что психика человека развивается в сотрудничестве с другими людьми. Он говорит о том, что человек раньше сотрудничает с другими, а потом с собой.

Введение фактора сотрудничества представляет собой сдвиг в системе психологических категорий, так как оно означало, что сотрудничество является основой не только социологических, но и психологических явлений.

По мнению П. Жане, развитие человеческой личности строится не только на основе образа (гештальтпсихология), не только на основе мотива (Курт Левин), но и на основе общения. Для доказательства того, что психика социально обусловлена, П. Жане прибегает к рассмотрению процесса памяти. Он говорит о том, что если на ранних этапах развития ребенка выступает ассоциативная память, то у зрелого человека память включает все, что он видит в русле бывших эпизодов своей жизни; иными словами, Жане предвосхищает опосредствованный характер мнестической деятельности.

Интересной представляется структура поведенческого акта, выделенная П. Жане. Она состоит из трех этапов:

первый этап касается внутренней подготовки к действию,

второй этап– возникновение усилия к выполнению действия

третий этап – это этап завершения.

В это описание поведенческого акта включено уже представление о цели действия и его динамической характеристике. Однако, как правильно отмечает Л.И. Анцыферова [6], в этом анализе отмечаются существенные пробелы: в него не включены ни мотивы действия, ни условия, в которых акт действия происходит; отсутствует и анализ роли познавательных процессов в осуществлении действия. Это неслучайно: хотя П. Жане выдвинул проблему регуляции в анализе строения психики, однако образ действия не рассматривается им как продукт процесса созидания общественных, социально значимых предметов; само понятие «образ действия» не является понятием деятельности, порожденной социально-общественной практикой. Однако несмотря на эти методологические ошибки, положение Жане о связи психики и поведения, его положение о том, что разные психические процессы осуществляют функцию регуляции, значительно обогатило теорию психологии и, в частности, психологию личности.

Анализ психики через динамику поведения позволил П. Жане подойти к объяснению многих невротических состояний, например утери целенаправленного поведения. Жане описывает случаи, когда пациенты, которые не могут по просьбе врача выполнить движение (поднять руку, произнести фразу), выполняют эти действия, если они включены в другую деятельность (тот же пациент сам одевается, сам причесывается, жалуется на свои болезненные ощущения). Подобные факты, описанные Жане, отмечались многими нашими психологами (А. В. Запорожец, А.Н. Леонтьев, С.Я. Рубинштейн), работавшими с больными, получившими контузии головного мозга или тяжелые ранения в годы Великой Отечественной войны.

Разрабатывая свою теорию образа действия, П. Жане выдвинул положение о психологическом напряжении как доминанте действия. Более того, П. Жане считает, что способность к усилию (он часто даже говорит «трудовому усилию») является основным критерием оценки человека. «Ценность человека измеряется его способностью выполнить работу, требующую усилия».

Развивая свою мысль, он утверждает, что различные виды профессиональной деятельности – основа развития основных психических функций; не в использовании вещей, не в употреблении вещей, а в изготовлении он усматривает основу интеллектуальной деятельности [79]. Можно сказать, что П. Жане как бы предвосхищает значение прикладной психологии.

Пьер Жане выделяет разные уровни поведения человека (семь уровней).

К первому уровню он относит рефлекторные акты. Это самый низкий уровень поведения.

Ко второму уровню он относит отсроченные перцептивные действия. На этом уровне поведение приобретает опосредованное строение (двухфазное строение: подготовку и завершение действия).

Третий уровень поведения включает в себя элементарные социальные акты (например, акты подражания).

К четвертому уровню П. Жане относит элементарные интеллектуальные акты.

На пятом уровне манипуляция с реальными объектами приводит, по мысли П. Жане, к формированию так называемых интеллектуальных объектов [77]. Особенно интересно его описание, как человек рассматривает фотографию своего друга. Он берет в руки портрет, улыбается ему, мысленно беседует с ним, переживает теплые чувства к нему и вместе с тем обращается с ним как с вещью, кладет в ящик стола. Этой иллюстрацией П. Жане хотел показать, что реальный предмет, которым человек манипулирует, может выступить в виде символа интеллектуального акта. Хотя П. Жане не употребляет термин «замещение», но данной иллюстрацией он подводит к этой проблеме. Человек обращается с портретом как с картоном, но этот картон вызывает «интеллектуальный акт», переживание.

Шестой уровень поведения – это уровень умственной деятельности, мышления, которое П. Жане считал производным от практического действия. Таким образом, Жане уже поднимал вопрос об интериоризации действия, вопрос о генетической связи мышления и действия, вопрос, который нашел свою разработку в нашей психологии (Л. С. Выготский, А.Н. Леонтьев, П.Я. Гальперин, С.Л. Рубинштейн и др.).

В качестве высшего, седьмого, уровня поведения Жане называет созидательную, трудовую деятельность человека. Жане настаивает на том, что именно трудовая деятельность формирует произвольность внимания, волевое усилие. Тезис П. Жане о том, что трудовая деятельность характеризует высший уровень поведения, сыграл большую роль в борьбе с бихевиоризмом.

Проблема различных уровней поведения была применена Пьером Жане также при анализе психопатологических явлений. Так, анализируя истерические неврозы навязчивости, он указывает, что поведение подобных больных представляет собой регресс на более низкий уровень развития, вследствие чего больные утрачивают возможность саморегуляции.

Таким образом, способность к саморегуляции, к опосредованию своего поведения П. Жане считал наивысшим критерием развития личности.

Положение о саморегуляции, ставшее краеугольным камнем анализа личности и у других представителей французской социологической школы, перекликается у П. Жане с положением о наличии психологического напряжения и психологической силы. Психологическая сила означает определенное свойство личности, проявляющееся в скорости и длительности его отдельных действий. Психологическое напряжение означает способность концентрации и распределения силы. Таким образом, обе эти характеристики взаимосвязаны и представляют собой энергетическую, динамическую сторону регулируемого поведения. Именно состояние психологического напряжения, которое можно было бы обозначить как сознательную психическую активность, если говорить терминами современной психологии, дает возможность человеку регулировать свое поведение. Сам П. Жане определяет это состояние как активацию высших потребностей.

П. Жане часто подчеркивал, что эту активацию следует отграничивать от той напряженности, которая имеет место при неврозах навязчивости; последняя является, по мнению П. Жане, слабостью «психологического напряжения», т. е. пониженной активностью.

О том, что «психологическое напряжение» связано с саморегуляцией, свидетельствуют, по мнению П. Жане, факты из клиники неврозов. Чувство сомнения, нерешительности, притупление эмоций, учащение автоматических действий, так называемое «расщепление» личности, появление навязчивых идей являются именно следствием падения психологического напряжения, исключающего возможность регуляции поведения [79].

Следует отметить, что в регуляции поведения Пьер Жане отводит большую роль речи. Как было указано выше, разные уровни поведения он рассматривает на речевом поведении, которое является для него неким синтезом элементарных интеллектуальных действий. Жане считает, что процесс перехода от низшего уровня к высшему совершается при помощи речи.

Не случайно Л.И. Анциферова, говоря о материалистических тенденциях в зарубежной психологии, обращает особое внимание на положения П. Жане, отмечая, что он увидел связь умственных действий с речью; она правильно указывает, что основным условием и способом превращения практических действий в умственные Жане считает речь, вербальное поведение человека. Действия, проговариваясь человеком, начинают функционировать в речевой форме, а затем, по мере того как речь становится все более неслышной, действия превращаются в умственные процессы и становятся идеями. Таким образом, П. Жане в известной мере ставил вопрос об интериоризации практического действия. На значение этого положения П. Жане указывает и Л.С. Выготский: «По словам Жане, оно (слово – Б.3.) всегда есть команда, потому-то оно и является основным средством овладения поведением»… И дальше: «Регулирование посредством слова чужого поведения постепенно приводит к выработке вербализованного поведения самой личности» [8]. Таким образом, Л.С. Выготский показывает, что положение Жане о языке связано с его представлением о личности как субъекте действия. Об этом пишут и С.П. Пирковский и М.С. Роговин, когда анализируют положение П. Жане о языке: «Если язык позволяет переводить действие в интеллектуальный план и представляет структуру личности в отношении прошедшего (память), то это же оказывается возможным и в отношении будущего» [31].

Таким образом, Пьер Жане пытался преодолеть разрыв психики и поведения; его работы направлены, как мы говорили, в основном против ассоциативной психологии и бихевиоризма. Однако он не смог дать цельной теории развития личности. Декларируя обусловленность психики социальной средой, он не смог понять, что среда – это не просто синтез индивидуумов, а продукт социально-общественных отношений. Поэтому, описывая переходы уровней поведения, Жане не раскрыл их внутренних механизмов. Из его концепции выпадает, по существу, категория деятельности, мотивов, осознанно поставленных целей, без которых истинной регуляции поведения быть не может.

Само понятие «коллективно-социальное» у Жане психологически обусловлено, но он не сумел показать его социально-общественной обусловленности.

Методологически неправильным является и утверждение П. Жане о том, что при патологических состояниях происходит регресс на более низкий уровень поведения. Работами советских патопсихологов (Б. В. Зейгарник, С.Я. Рубинштейн, Б.С. Братуся и др.) показано, что нарушение психической деятельности не является негативом развития, оно представляет собой новое качество.

Теория Ж. Ньюттена

Теория личности современного бельгийского психолога Жозефа Ньюттена известна как концепция «духовного человека». Это название связано с его философским пониманием сознания, сложившимся под влиянием субъективно-идеалистической философии. Вслед за Э. Гуссерлем он считает, что мир объектов, людей и ситуаций не существует вне воспринимающего субъекта: «…это наличие мира вне нас не должно быть понято как физический факт… наличие значительного мира перед нами – это психологический или поведенческий факт». И далее «…мир вещей и значимых ситуаций – это кристаллизация или конденсация поступков. Физический объект или часть окружающего пространства превращается в письменный стол, телефон, канцелярию, поскольку в нем синтезирована система поведенческих отношений и возможностей отношения. Таким образом, сознание представляемого нами мира в объективном смысле – это кристаллизованное поведение» [91].

Ньюттен занимается поведенческим миром, который существует для личности, т. е. возникает в результате взаимодействия с миром.

В теории Жозефа Нюттена следует выделить два положения:

1. Взаимодействие «индивид – среда» и доминирование индивида в этом взаимодействии;

2. Личность является некой интегральной системой.

Подчеркивая взаимодействие «индивид – среда», Ньюттен ставит акцент не на процессе приспособления, а на процессе реализации действия. Приспособление является вторичным механизмом. Только реализация намерения является источником социального и культурного развития. Природа человека приобретает свое выражение в возможностях индивидуальной личности, в контакте с другими людьми. Что касается природы человеческих возможностей, то они являются врожденными, обучение только создает формы их выражения. Индивид есть важнейший компонент в этом взаимодействии.

Человек – психофизиологическое единство, в котором психика и сознание не сводимы к элементарному: нельзя сводить это единство ни к связям S – R (стимул – ответ), ни к механизмам биологического гомеостаза.

Основным механизмом развития личности является познавательная сторона потребности – возможность разработки планов действия (проектов). Под проектом Ньюттен понимает специфическую особенность человеческого обучения. Проект создал открытую задачу (незаконченную) и постоянную напряженную систему (динамическую ориентацию). Ньюттен выступает против объяснения поведения как редукции потребности и также против бихевиористских теорий Уотсона, Торндайка и других, которые игнорируют познавательное содержание психического.

Жозеф Ньюттен считает, что личность – это способ функционирования, который охватывает два полюса: «Я» и «мир». «Я» – это совокупность психических функций и возможностей индивида, «мир» – это ваш объект. Этот мир объектов и людей не только не противопоставлен «Я», как это представлено во фрейдизме, но и определяет содержание психической жизни человека. Мир является составным элементом самой личности. Так, наши родители, наша фабрика, весь мир нашей деятельности и наших аффектов входит в состав личности, поскольку он составляет ее содержание. Личность функционально существует только в рамках структуры «Я-мир», в активном взаимодействии и общении с миром объектов [91].

Наибольшее внимание Ньюттен уделяет проблеме мотивации. Мотивация, по его мнению, – это непрерывная, активная селективность, которая определяет устойчивость и направленность поведения и обеспечивает достижение цели.

Равновесие понимается как оптимальное состояние взаимодействия со средой. Именно мотивация побуждает человека стремиться к еще более сложным уровням равновесия. В этом положении проявляется непоследовательность Ньюттена. Человеческие потребности не сводимы к биологическим тенденциям, определяющим равновесие. Согласно его теории, психофизиологические потребности (такие как голод, жажда, сон, сексуальность и т. д.) определяются отсутствием биологического равновесия, но не сводимы к нему. Потребность является скорее требованием некоторых форм поведенческого контакта со средой, чем органическим состоянием. Изначально потребность не имеет конкретного объекта, существует лишь тенденция к поиску поведенческого контакта с объектом, который составляет нужное отношение и помогает нормальному функционированию психики. В этом отношении позиции Ньюттена перекликаются с идеей А.Н. Леонтьева о предметном характере потребностей как объекте психологического изучения. Однако их точки зрения на развитие потребностей расходятся. А.Н. Леонтьев [27] считает, что потребности определяются развитием предметной деятельности в рамках схемы «деятельность – потребность – деятельность», где формируются новые формы потребностей, обслуживающие социально более высокоорганизованные деятельности, принципиально не насыщаемые (потребность творчества); Ньюттен же считает, что обучение является процессом, благодаря которому мотивация приобретает конкретную форму. В зависимости от условий и культуры усваиваются новые объекты уже существующих потребностей. По мнению Ньюттена, возникают не новые потребности, а только обученные формы их удовлетворения.

Следует отметить, что Ньюттен выступает против биологизаторского редукционизма. Он говорит, что высшие духовные потребности (философские, нравственные, религиозные) не сводимы к биологическим тенденциям. Ньюттен критикует фрейдистскую концепцию сублимации, которая объясняет процесс преобразования сексуальной энергии в высшие формы деятельности. По его мнению, высшие формы деятельности человека имеют специфический источник, отличающийся от физиологических или сексуальных импульсов. Этот источник заключается в потребностях познавательного и социального характера, которые являются врожденными, но имеют специфическую «познавательную разработку». Эта специфическая познавательная разработка представляет собой развернутую тенденцию к реализации того, кем хочет стать человек (проект). Ньюттен пытается объяснить отличие поведения человека от поведения животных. Человеческая деятельность, говорит он, характеризуется прогрессивным развитием, не существующим у животных. Порождающая внутренняя сила прогресса и представляет собой тенденцию к реализации всегда новых возможностей человека (проектов).

Ньюттен признает, что существует взаимодействие между физиологическими и высшими потребностями. Сексуальность или другие физиологические потребности проявляются в многочисленных высших формах человеческой деятельности в замаскированной форме. Но это не процесс сублимации. Это осуществляется через:

а) аффективный перенос как широкую генерализацию и переключение эмоционального отношения;

б) разряд или удовлетворение рассеянного напряжения, названного одной определенной потребностью;

в) атрофию некоторых форм биологических потребностей.

Жозеф Ньюттен критикует психологические тенденции поиска мотивов действий в динамических содержаниях прошлого индивида. Он отмечает, что актуальный мотив не что иное, как конкретная форма, которой обладает потребность в данных условиях как результат процесса обучения. В результате обучения человеческая психика приобретает качественно новое содержание.

Чтобы понять классификацию потребностей Ньюттена, необходимо уяснить критерии этой классификации. Он постулирует три уровня психической жизни: психофизический, психосоциальный, душевный или экзистенциальный. В конкретном человеческом акте эти три уровня тесно взаимодействуют.

Он вводит также три основные потребности:

1. Побуждение жизненного развертывания и потребность биологического контакта;

2. Развертывание личности и потребность психосоциального контакта;

3. Потребность экзистенциального поддержания и универсальной интеграции, что проявляется в тенденции к самореализации.

Одно из центральных мест в исследованиях Ж. Ньюттена занимает проблема специфики человеческих потребностей. Разрабатывая эту проблему, он выдвигает «относительную теорию потребности». Эта теория направлена против попыток локализации потребностей в организме. Потребности – это не состояние организма, а «паттерны» связей субъекта с окружающим миром [91]. Тем самым потребности перестают быть источниками человеческой деятельности, они выступают как динамический аспект личностного способа существования и поведения в мире. Таким образом, сущность или природа специфически человеческих потребностей обнаруживает себя, по мнению Ж. Ньюттена, не в биологических глубинах организма, а возникает и строится в процессе активной связи человека с миром.

Другим весьма интересным аспектом в разработке категории потребности Ж. Ньюттеном является выделение ее временного измерения. «Всякий объект потребности, – пишет Ж. Ньюттен, – является чем-то, что будет, чего нужно, достичь, и это образует поведенческое будущее. Таким образом, будущее является временным качеством мотивационного объекта» [91]. Иными словами, потребность, по мнению Ньюттена, предполагает осуществление будущего. Однако это временное качество потребности только намечает будущее, как бы видит его. Его созидательной когнитивной разработкой является действие настоящих механизмов, разработка проекта.

Ньюттен утверждает, что процесс развития культуры, который является социальным фактором, находит свой источник и конкретное выражение в деятельности отдельного человека. Стремление к реализации постулируется в качестве источника социального и культурного развития и в качестве основного фактора, объясняющего динамичность и развитие личности.

Проблему реализации самого себя автор рассматривает в связи с проблемой осознания себя, своего «Я». Он спорит с теми, кто отрицает существование единой концепции «Я» в нормальной личности. «Я» – это единство того, кем я хочу быть и каковым я являюсь в действительности. Противопоставление этих двух полюсов мы встречаем у невротиков, особенно в состояниях распада и раздвоения личности. У нормального человека тоже существует внутреннее напряжение, но оно выступает как побуждающее к преодолению того, что он уже достиг.

В структуре личности Ньюттен выделяет два аспекта: интимный и социальный. Хотя они тесно связаны, тем не менее можно выделить их разные содержания, которые иногда могут противопоставляться друг другу. Личность, воспринимаемая на самом интимном уровне индивидуального сознания, необязательно совпадает с личностью в социальном контексте. С первых лет существования человек переживает побуждения, которые входят в конфликт с другими социально приемлемыми тенденциями или с образом нравственного облика человека, кристаллизованного культурой в виде привычек и норм. У ребенка формируются более или менее частные, более или менее общепринятые зоны или формы психической жизни и поведения.

Развитие нормальной личности заключается в прогрессивной интеграции, преодолевающей конфликты. Ньюттен считает, что конфликт – это состояние конструктивного напряжения у нормального человека. В этом процессе интеграции внутреннее напряжение постепенно уменьшается (некоторые интимные содержания могут подвергаться регрессу).

Гармоничность «Я» определяется процессом интеграции интимной и социальной структур личности. Динамическим источником тождественности является потребность внутренней стабильности. Потребность в стабильности – это склонность оставаться идентичным самому себе. Эта потребность действует на человека через «Я-образ» или через социальную роль, которую он принимает в отношениях с другими людьми.

Источник потребности уходит своими корнями в природу человека и в его отношения с окружающей средой. Ньюттен выделяет следующие виды потребностей:

1. Потребность жизненного развертывания и биологического контакта по удовлетворению голода, жажды, сексуальности, направленная на поддержание гомеостазиса. Она является выражением поддержания органического развертывания.

2. Потребность развертывания личности и психосоциального контакта. Она заключается в потребности социального статуса, создания и поддержания «Я-образа» или «Я-идеала», уверенности в себе, развития своих функций в социальной группе.

3. Потребность экзистенциального поддержания и универсальной интеграции.

Жозеф Ньюттен считает, что человек ставит перед собой вопросы о своем существовании. Он воспринимает себя существующим и чувствует потребность в поддержании «Я-образа» в развертывании личности. Эта потребность приобретает различные формы. Для некоторых людей она выражается в разработке философских концепций. Потребность контакта на духовном уровне выражается в потребности общения, потребности нахождения смысла жизни.

Ньюттен включает в систему потребностей также тенденцию к реализации своих мотивов, которая связана с познавательной функцией. Благодаря ей человек может преодолевать то, что препятствует ему в настоящее время. Этот специфически человеческий характер психических динамических тенденций проникает во все потребности.

Ньюттен ставит также вопрос о задачах экспериментального исследования. Главные направления экспериментального исследования он видит в:

а) разработке нового экспериментального подхода к изучению выражения личности;

б) выделении факторов оценки п запоминания результатов деятельности.

Теория личности Ж. Ньюттена является попыткой анализа строения личности. Он подвергает критике редукционистские концепции бихевиоризма и фрейдизма, но в то же время создает эклектическую концепцию человека, где сосуществуют постулаты и принципы этих же самых и некоторых других теорий (гедонизм, позитивизм, экзистенциализм и т. д.).

Позитивным моментом в теории Ж. Ньюттена является системное представление о личности, в которой выделяются социальные и духовные потребности человека, не сводимые к биологическим тенденциям. Положительным в его системном описании является понятие «познавательная разработка», которое обогащает содержание мотивации. Он подчеркивает познавательный характер мотива, без которого не может проявиться процесс целеобразования (в терминологии Ньюттена – «проект»).

Эклектическое построение теории Ж. Ньюттена не имеет согласованного и целостного категориального аппарата, объясняющего богатую и сложную психологическую реальность, поскольку она основывается на соединении разных философских направлений, главное из которых – субъективный идеализм, выражающийся в понимании сознания. По Ньюттену, сознание – это факт открытости человека, или экспозиция внешним вещам. Цитируя Гуссерля, он отрицает, что сознание есть образ или отражение внешнего мира, который существует независимо от человека, от самого сознания, от личности. Центральное понятие феноменологии – «интенциональность» сознания (его направленность на объект) – он выражает через определение сознания как факта непосредственной презентации субъекту внешнего мира.

Автор далек от исторического аспекта формирования сознания; его метафизические представления изолируют сознание от реальной жизни, не позволяя исследовать зависимость сознания человека от образа его жизни, от его бытия. «В этом и заключается смысл ленинского требования идти не от ощущения к внешнему миру, а от внешнего мира к ощущению, от внешнего мира как первичного к субъективным психическим явлениям как вторичным» [27].

Для его теории характерно значительное противоречие между нередукционистской концепцией и врожденным характером всех потребностей. Концепция, которая принимает такие психосоциальные потребности, как независимость, любовь, дружба, уважение и т. д., и духовные потребности, например философские и т. д., являются врожденными и ненамного отличаются от редукционистских концепций, которые объясняют человеческое поведение с помощью врожденных сил, таких как либидо, стремление к власти, врожденный страх и т. д. Критика концепции сублимации Фрейда превращается у Ньюттена в своеобразную ее модификацию, где вместо сексуальности постулируется врожденный механизм динамики познавательного любопытства, в котором, однако, допускаются частные принципы, аналогичные фрейдовским (сублимация). Можно сказать, что биологический гомеостазис Фрейда превращается в социальный гомеостазис у Ньюттена. Таким образом, он в своей концепции сохраняет недостатки, которые в этом смысле характерны для психоанализа.

В структуре «Я-мир» Ньюттен растворяет объективный мир в субъективном его образе человека, отождествляя субъект и объект. Он опускает центральный процесс, посредством которого реализуется главное отношение человека к окружающему его миру – деятельность. Главное отношение «субъект – объект» в его теории теряется. Ньюттен воспроизводит поляризованность всякого жизненного процесса, на одном полюсе которого стоит активный («пристрастный») субъект, на другом – «равнодушный» к субъекту объект [27]. В понимании Ньюттена опускается объяснение психического образа (сознания) как продукта жизненных и практических связей и отношений субъекта с предметным миром [27], которое признает деятельность субъекта в мире как предпосылку всякого субъективного образа. Именно отсутствие понятия деятельности, одного из главных понятий, включающихся в категориальный аппарат научной психологии, предопределяет эклектический подход в его теории.

Выделение структуры личности в двух противоположных частях (интимное и социальное) носит редукционистский характер, так как это предполагает процесс социализации как наложение культурной среды, в которой «вынужден жить человек». В человеке существует противоречие (конфликт), которое есть конструктивное напряжение у нормального человека. В этом смысле Ньюттен приближается к высказываниям буржуазных философов и социологов, стоящих на социально-антропологических позициях и показывающих разрыв между миром индивидуума и внешним миром.

В теории личности Ж. Ньюттена мы встречаем большое количество общих категорий, которые служат качественному объяснению содержания человеческой личности (тенденция реализации, тождественность личности, потребность в стабильности, уравновешенность, познавательная разработка, универсальная интеграция и т. д.), но которые, наоборот, делают его теорию более сложной и абстрактной, учитывая ее идеалистический характер. Например, явление мотивации он описывает общими и описательными терминами (активная, длительная, избирательная направленность; объект – цель и т. д.), используемыми как на уровне человека, так и на уровне животных. Так, не дифференцируются понятия мотивации и понятия потребности, влечения.

Жозеф Ньюттен является наиболее ярким и в то же время типичным представителем современных тенденций, господствующих в зарубежной психологии, которые свидетельствуют о ее значительном теоретическом кризисе. Его теория, как «духовная концепция человека», дает изолированный от системы общественных отношений образ человека, лишает среду ее объективного исторического значения в формировании сознания и личности, отказывается от материалистического понимания движущих сил развития личности. Эта гносеологическая позиция автора препятствует интеграции многих психологически содержательных и важных положений, выдвинутых и экспериментально разработанных Ньюттеном, в связанную и непротиворечивую систему.

Положительным в теории Ньюттена является то, что он подчеркнул взаимоотношение психики и поведения, обратился к психологическому содержанию действия. Он писал о том, что следует проанализировать, «каким образом нужно понимать мотивацию, познание „мира“ и собственное действие как составные части поведения».

Ньюттен всячески подчеркивал, что это соотношение создается путем научения; последнее же осуществляется во взаимодействии человека со средой.

Ньюттен очень интересно аргументирует свое положение о том, что человек в своем поведении всегда находится в мире объектов и людей; именно между миром и личностью осуществляются разные формы отношения, которые носят поведенческий характер. Эти поведенческие отношения проявляются в виде осуществления проектов как этапов выполнения задач. Они выступают как средства удовлетворения потребностей.

Ньюттен настаивает на том, что духовные потребности не сводимы к биологическим. Он говорит о том, что когнитивная форма, в которую облекаются у человека биологические потребности, направлена на то, чтобы их действие в поведении проявлялось не столько в форме периодического импульса, сколько в форме более или менее продолжительных и стабильных деятельностей и направленностей. В человеке, по мнению Ньюттена, развиваются непрерывные динамические направленности, поэтому вещи, относящиеся к этой области, продолжают его интересовать даже после удовлетворения потребности.

Эти положения Ньюттена перекликаются со взглядом А.Н. Леонтьева на природу мотивов и с тезисом Л.И. Божович о ненасыщаемости духовных потребностей.

Однако следует отметить, что теория личности Ж. Ньюттена в целом страдает эклектичностью. Хотя Ньюттен, как мы видели выше, спорит с биологизаторским редукционизмом, он противоречит себе, говоря о том, что потребности человека врожденные. Он говорит о направленной активности человека, о том, что мотивация человека содержит в себе познавательный компонент, что она формируется путем научения («познавательная разработка» мотива), и вместе с тем считает, что природа человека присуща ему от рождения. Эта врожденная природа должна якобы объяснить сложные механизмы человеческого поведения. Хотя Ньюттен говорит о взаимодействии человека и среды и подчеркивает, что в этом взаимодействии активная роль принадлежит субъекту, однако самого человека он наделяет врожденными потребностями. Этим самым Ньюттен, по существу, не раскрывает социально-общественной роли среды.

Противоречивость Жоржа Ньюттена вытекает из его философской ориентации, которая не признает активной функции сознания как отражения объективного мира.

Теория личности в марксистски ориентированной зарубежной психологии

Мы подробно останавливались на теориях личности психологов, методология которых несла явно или скрыто либо идеалистический, либо эклектический характер, главным образом редукционистский. Было показано, что редукционизм может носить самый разнообразный характер: иногда он проявляется в том, что высшие уровни развития сводятся к низшим (так называемый физиологический биологический редукционизм); иногда же низшие уровни развития сводятся к высшим (антропологизм). За последние годы получил развитие и «психологический редукционизм», сводящий социально обусловленные явления к психологическим закономерностям (например, у некоторых представителей гуманистической психологии). Однако чертой редукционизма по существу является отрицание развития мира, отрицание самого процесса возникновения качественно новых свойств.

Диалектический материализм признает существование качественно различных уровней бытия, являющихся разными этапами развития материального мира.

Основываясь на диалектически материалистических принципах, советская психология раскрывает общественно-историческую обусловленность личности и тем самым преодолевает все виды редукционизма и эклектизма.

Однако за последнее время ряд зарубежных психологов проявляет интерес к марксистски ориентированной психологии. И это неслучайно. Напомним, что В.И. Ленин уже в свое время писал, что для развития естествознания характерно обращение к материалистической методологии: «На стороне материализма неизменно стоит подавляющее большинство естествоиспытателей как вообще, так и в данной специальной отрасли, именно: в физике» [1]. Это замечание Ленина касается и общественных наук, особенно психологии. Многие зарубежные психологи стали интересоваться методологией марксистской психологии. Характеристика тех или иных материалистических идей зарубежных психологов приводится в трудах многих авторов (М. Г. Ярошевский, О.М. Тутунджян, А.Н. Леонтьев, Л.И. Божович и др.). Л.И. Анцыферова посвятила этой проблеме специальную монографию «Материалистические идеи в зарубежной психологии» [6]. Из-за недостаточного объема книги мы не можем осветить, в каких трудах эти идеи преломляются, дать критический анализ, тем более что читатель найдет его в упомянутой работе Л.И. Анцыферовой.

Хочется лишь отметить, что уже психолог-позитивист XIX века Роберто Ардига указывал на то, что «у нормального человека, находящегося в состоянии бодрствования, одновременное и непрерывное действие на все его органы чувств объективных реальностей ориентирует ход мыслей в соответствии с обстоятельствами, так что имеющиеся в каждый данный момент представления соответствуют внешней реальности». Таким образом, идеи материализма проникали в психологию.

Идеи материализма мы могли проследить, как указано выше, у Жане и Ньюттена. Но следует отметить, что в зарубежной психологии представлены идеи подлинной марксистской психологии. К ним следует отнести теории Ж. Политцера, Л. Сэва, на которых мы и остановимся.

Теория Ж. Политцера

Одним из первых встал на марксистские позиции Жорж Политцер (1903–1942) – французский философ, психолог, участник движения Сопротивления, член Французской коммунистической партии, погиб от рук фашистов. Его основные психологические труды – «Обзор конкретной психологии» (1929) и «Кризис современной психологии» (1947).

Политцер показал несостоятельность так называемой классической психологии. В своей книге «Кризис современной психологии» он не только критиковал ее бессилие, но пытался создать «конкретную психологию», фундаментом которой должна была стать материалистическая философия. Личность должна рассматриваться в системе социально-общественных отношений. Политцер всякий раз подчеркивал, что личность является историческим явлением.

Исходя из принципа исторического материализма Политцер указывает, что отношения между людьми, эмоции, переживания включены в широкую систему социальных отношений. Совокупность реализуемых в социальной деятельности отношений Политцер называет драмой.

Политцер писал: «Но для того чтобы психологическое утверждение можно было рассматривать как психологическое знание, необходимо, чтобы оно могло постигать драматические факты в их индивидуальном своеобразии. Утверждение, согласно которому сновидения являются результатом искажения реального, нельзя рассматривать как психологическое знание, потому что оно не схватывает драматического факта во всем его своеобразии. В самом деле каждое сновидение имеет конкретное содержание, но упомянутый тезис не дает никакого средства его постижения. Он позволяет сказать чисто априорно одно и то же обо всех сновидениях. Это относится ко всем утверждениям и ко всем психологическим теориям, которые предполагают формализм. Формализм, в сущности, начинается именно с устранения индивидуальной детерминации драматических фактов. Он элиминирует специфическое содержание сновидения, если речь идет о сновидении, конкретное содержание мышления, если речь идет о мышлении, и драматическое значение действия, если речь идет о действии. В таком случае естественно, что все формальные утверждения не способны постигнуть драму во всей присущей ей конкретности» [32].

Таким образом, Политцер критиковал старую психологию за формализм и предлагал создать новую «конкретную психологию».

Поворот на этот новый путь, по мнению Политцера, уже начал осуществляться. Он называл три направления, которые, по его мнению, предвещают развитие новой психологии: 1) гештальтпсихология; 2) бихевиоризм; 3) психоанализ.

Хотя Политцер указывал на принципиальную недостаточность этих подходов, но называет и их достоинства. У гештальтпсихологии это то, что человеческое действие берется в целом, а это сохраняет его смысл и форму; бихевиористы ввели термин «поведение». Но наиболее существенно конкретно-психологический подход, по мнению Политцера, осуществляется в психоанализе, который дает ясное представление об ошибках классической психологии и показывает новую психологию в жизни и действии. Это выразилось в методе, но не в теории, которую строил Фрейд для объяснения добытых им с помощью конкретно-психологического подхода фактов.

Политцер собирался построить цикл своих работ следующим образом: первые 3 тома должны были быть посвящены анализу названных выше трех течений с точки зрения того нового, конкретно-психологического, что в них есть, и завершить серию должно было систематическое изложение взглядов самого Политцера. Но Политцер не успел осуществить всю задуманную работу: он был участником движения Сопротивления и погиб в фашистском застенке. Посмертно вышла лишь первая книга серии – «Психология и психоанализ».

В книге «Психология и психоанализ» Политцер касается трех вопросов:

1) понятия психологического факта в конкретной психологии;

2) метода анализа фактов;

3) примеров реализации «конкретного» подхода.

Жорж Политцер писал о том, что термин «жизнь» обозначает в такой же мере факт собственно человеческой жизни, как и биологической. Психологический факт – это элемент жизни человека. Драматическая жизнь человека обладает всеми свойствами, которые делают возможным ее научный анализ. Политцер говорил, что даже если бы психологии не существовало, ее следовало бы изобрести для этой возможности. Политцер с горечью пишет о том, что анализ этой драматической жизни человека нашел себе место лишь в литературе, в театре, и хотя классическая психология утверждала необходимость изучать «литературные документы» на деле (исключая психоанализ), они никогда по-настоящему не использовались. Под драматической жизнью человека Ж. Политцер понимает реальную жизнь отдельного конкретного человека. Изучая человека, следует в нем видеть не «абстрактного человека вообще», а «героя» некоторой исключительной, единственной в своем роде «драмы». Психология имеет право на существование, по мнению Политцера, лишь в качестве эмпирической науки. Акт конкретного индивида – это особенная жизнь единственного, особенного индивида, короче говоря, жизнь в драматическом смысле слова.

Политцер ставит вопрос о том, что взять в качестве единицы анализа, иными словами, что считать психологическим фактом. В качестве такой единицы должно выступать требование первого лица, т. е. действия конкретного человека.

В классической психологии все иначе: в качестве единицы выступал функциональный центр, с одной стороны, или некий глаз – с другой стороны (интроспекционисты). Психологические же факты использовались сами по себе, независимо от этого «центра» или «глаза». Синтез их в единое целое, раскрытие сущности этого целого, знание человека – все это отбрасывается. Психологические факты используются в абстракции от этого «Я». Здесь Политцер проводит аналогию между методами физики, например, и методами такой психологии. Политцер говорит, что сущность абстракции состоит в том, что при объяснении психологических фактов психолог становится в ту же позицию, что и при объяснении объективных фактов, т. е. пользуется «методом 3-го лица». Это означает, что психологические факты берутся сами в себе, автономно, и описываются не в терминах действий субъекта (1-го лица), а в терминах механизма (например, в теории духовных способностей). Аналогичное происходит в физике, где наблюдается некоторый процесс, который развивается сам по себе: здесь нет субъекта, который бы осуществлял этот процесс. Такой абстрагирующийся от субъекта подход неминуемо предполагает и формальную точку зрения. Так, например, при анализе механизма забывания не обращается внимание на своеобразие каждого конкретного забывания. Политцер отмечает, что при подобном подходе выводы будут носить безличный характер: по поводу каждого конкретного случая повторяется одно и то же общее положение, например, что имена собственные забываются легче, чем имена нарицательные. Таким образом, выводы, которые можно получить в рамках описанного подхода, не позволяют понять конкретного индивида и главное – не позволяют никогда этого сделать, потому что «из неличных (inpersonnels) элементов нельзя реконструировать личный акт».

Политцер настаивает на том, что психологический факт может считаться «психологическим» лишь тогда, когда в нем отражен субъект, действие субъекта. Основным понятием конкретной психологии должно быть понятие акта (поступка). Акт не может быть отделен от «Я», его можно понять лишь в качестве выражения «Я». Именно акт выступает как сегмент жизни «Я». Поэтому конкретная психология может признать в качестве действительного психологического факта лишь акт.

Таким образом, конкретная психология является не какой-то психологией, а психологией в полном смысле слова со всей непримиримостью и нетерпимостью, которые предполагает подобное утверждение. Политцер настаивает на том, что:

«1. Психология – это наука, предметом которой является та совокупность оригинальных фактов, которую мы называем драмой. Психологические факты суть фрагменты драмы; самый элементарный психологический факт должен быть также фрагментом драмы.

2. Мы называем мифологической такую форму психологии, которая превращает драму в психические процессы с помощью реализма, абстракции и формализма, и вообще любую психологию, в которой эти действия представлены в какой бы то ни было форме.

3. Мы называем донаучной всякую форму психологии, которая не выводит своих исследований и совокупность своих проблем из действительного анализа драмы и утверждения которой не отражают драматических фактов во всей их полноте.

4. Мы называем метапсихологией совокупность исследований и теорий, подпадающих под определения п. 2 и 3» [32].

Политцер считает, что только сегменты драматической жизни, требования первого лица могут стать объектом психологического анализа.

«…Чтобы проанализировать сегмент, надо найти детерминацию его смысла в развитии, в развертывании всей совокупности событий, которые мы называем целостной жизнью конкретного индивида (totalite de la vie). У психологии будет тогда нечто вроде драматической критики: отдельный акт будет восприниматься как сегмент драмы, который существует лишь в драме и посредством этой драмы. Ее метод, следовательно, будет не простым и чистым наблюдением (observation), а методом интерпретации. Проинтерпретировать – значит лишь связать психологический факт с конкретной жизнью индивида. Политцер говорит, что „в психологическом факте интересны не предмет его и не форма, а смысл его“.

Политцер вводит различие конвенциональных (signification conventional) и индивидуальных (signification individuelle) значений. Конвенциональные значения „взяты из области социальных взаимодействий“, это нечто общезначимое, аналогичное понятию „явное содержание“ (contenu manifeste) у Фрейда. Индивидуальные же значения „вскрывают“ индивидуальную психологию, они определяются опытом человека, здесь есть аналогия с понятием „скрытое содержание“ (contenu latent) у Фрейда.

Различие значений конвенциональных и индивидуальных важно Политцеру для основной задачи – найти смысл акта. Этот смысл „может быть освещен лишь в рассказе самого субъекта“ (под понятием „рассказ“ Политцер понимает „выражение чего-либо с помощью слов“). При анализе рассказа необходимо за его конвенциональным (явным) содержанием увидеть другой рассказ – индивидуальное (скрытое) содержание. Следует рассматривать акт как сегмент конкретной индивидуальной жизни. Необходимо подняться над конвенциональными значениями формул, чтобы найти индивидуальную, конкретную жизнь. Политцер прибегает к такому сравнению: явное содержание подобно непосредственному, внешнему содержанию театральной пьесы; скрытое соответствует замыслу автора, основной теме, идее пьесы. Итак, надо выявить индивидуальное, скрытое содержание рассказа.

Политцер пишет, что психоанализ ищет в своих интерпретациях индивидуальные значения. В сущности, его метод лишь продолжает те интерпретации, которые мы производим каждый день (иначе взаимное приспособление, предполагаемое человеческими отношениями, было бы невозможным).

Для того чтобы выявить скрытое содержание рассказа, надо использовать все возможные материалы о человеке, которые получаются двумя способами:

1. методом свободных ассоциаций;

2. высказываниями, полученными в результате целенаправленных расспросов.

Для обозначения основных „сегментов драмы“ Политцер вводит понятие „акт“, которое обозначает законченное действие, событие, включающее активность личности, его устремление к цели. Для конкретной психологии при этом важно не только объективное значение акта, но и то значение, которое оно имеет для самого человека. Именно актами, а не процессами должна заниматься психология.

Л. С. Выготский высоко оценил это положение Политцера. Отстаивая свою мысль о том, что личность человека следует исследовать через всю совокупность обусловливающих ее общественно-социальных и культурно-исторических условий, Л.С. Выготский писал: „Суть этого изменения, которое вносит подобная точка зрения в психологию, заключается, по верному определению Политцера, в противопоставлении человека процессам; в умении видеть человека, который работает, а не мускул, который сокращается; в переходе натурального плана в план человеческий… В несколько ином смысле можно было бы сказать вместе с Политцером, что концепция детерминизма гуманизируется“ [15].

Итак, в качестве единицы анализа берется акт, сегмент конкретной жизни индивида. Его интерпретация состоит в раскрытии его латентного содержания, содержания в индивидуальных значениях. Материалы для этого дают, например, рассказ, свободные ассоциации.

Жорж Политцер не успел дать систему понятий, с помощью которых можно было бы производить анализ человеческой драмы. Для него важно лишь показать, что существует возможность выработать понятия, отвечающие требованиям конкретной психологии. Поэтому он ограничивается лишь рассмотрением некоторых примеров, например понятия идентификации у Фрейда. Политцер сравнивает его с понятием имитации в классической психологии. Имитация – это „немедленный переход от некоторого восприятия, зрительного большей частью, к движению, воспроизводящему то, что воспринималось“. Подобное определение абстрагируется от смысла рассматриваемого акта, оно чисто формально описывает его общее развитие. Напротив, идентификация по сути дела является актом, который обладает некоторым смыслом: речь идет именно о том, чтобы субъект уподобился кому-то или чему-то отличному от него. Здесь субъект не элиминирован, он неразрывно включен в понятие идентификации, которое становится не только действительной частью его жизни, но и ключом к целой серии способов поведения, которые можно понять лишь с ее помощью. Следовательно, идентификация является конкретным понятием: она взята из самой человеческой драмы; другими словами, она является сегментом жизни конкретного индивида.

Однако впоследствии Политцер резко критикует Фрейда: „Если инстинкты имеют органический, то есть материальный, источник, то из этого вовсе не следует, что всякое объяснение с помощью инстинктов является материалистическим в научном смысле этого слова“. В самом деле, инстинкты имеют в качестве прямого органического источника индивидуальное тело, а объяснение исторических фактов с помощью инстинктов практически приводит нас к объяснению истории индивидуальной психологии, но не для того, чтобы отдать ей ее законную часть, а для того, чтобы превратить ее в определяющий фактор. Известно же, что механизм психоаналитических „комплексов“ был использован Фрейдом также и для объяснения социальных и исторических фактов. Одной из теоретических заслуг психоанализа было, согласно Фрейду и его ученикам, именно то, что он „революционизировал“ общественные науки. Таким образом психоанализ был противопоставлен историческому материализму. Он выступил против него сначала „бессознательно“. Это было следствием его путаницы. Но тем самым он снова сомкнулся с реакционным идеологическим течением, и с тех пор этот аспект психоанализа систематически развивался. „Психоаналитическая социология“ выступила против марксистской социологии.

Достаточно перелистать любую психоаналитическую работу, чтобы увидеть, к каким наивностям может привести „фрейдовская социология“. Отметим только, что фактически Фрейд и его ученики на место реальных движущих сил истории поставили „комплексы“. „Социология“, к которой они пришли таким образом, обнаруживает идеализм, лежащий в основе этой доктрины.

Благодаря данному аспекту психоаналитических теорий, движение, связанное с Фрейдом, пришло не только к философской реакции, но и к реакции общественно-политической.

Как известно, Фрейд ввел в свою теорию сновидений различие между „открытым содержанием“ и „скрытым содержанием“. Метод толкования состоит в том, чтобы извлечь, исходя из сведений, данных субъектом, скрытое содержание из открытого содержания. Это выведение представляется как проникновение в глубины души субъекта, и именно из-за этого приема психоанализ рассматривается как „глубинная психология“.

Различие между открытым и скрытым содержанием позднее было распространено Фрейдом не только на толкование невротических симптомов, но и на социологические и исторические темы. Таким образом, оно было применено также и к истории идей.

Но здесь психоанализ не способен постичь, каким образом фантастическое вначале отражение реального мира в человеческом сознании становится отражением все более и более верным. Он ищет в идеях не отражение реального мира, а отражение комплексов, понимаемых фактически, неисторически. Именно поэтому психоаналитики были вынуждены связывать общественные движения с „комплексами“. Естественно, теория, претендующая на объяснение реальности, иллюзорна в той самой мере, в какой она зависит от психологического символизма. Применяя „психоаналитический метод“ к общественным движениям, ученики Фрейда заменили реальное своими фантастическими объяснениями и воображаемыми причинами. Но этот аспект их теории пришелся и приходится по вкусу, в частности, всем тем, кто хочет „опровергнуть“ научную социологию и бороться с социальным движением, на котором базируется эта социология. Именно в этом причина того успеха, которым пользуются в определенных кругах разного рода „психоаналитики“ марксизма или социализма.

Именно здесь может быть вскрыта непоследовательность психоанализа, а также его антинаучность и тривиальность» [32].

Теория Л. Сэва

Люсьен Сэв, французский философ и психолог, является представителем марксистской психологии за рубежом. Основные интересы Л. Сэва направлены на анализ личности; он является продолжателем идей Политцера. Сам Сэв говорит о том, что книга Политцера «Кризис современной психологии» была толчком к тому, чтобы он направил свои положения в русло марксизма. Однако окончательно он стал на этот путь после чтения трудов К. Маркса. Вот как пишет сам Л. Сэв об этом: «Но за то время в моих взглядах произошел еще один замечательный поворот, который не нашел еще своего отражения в указанных выше публикациях. Он был связан с чтением и внимательным изучением „Капитала“ в 1953 г., в процессе которого я пытался, исходя из идей Маркса, ответить на сугубо психологические вопросы. В многочисленных черновых набросках я пытался определить специфическую область психологии личности, связанной с историческим материализмом, и, исходя из „Капитала“, пришел к выработке некоторых существенных понятий» [39].

Одним из основных положений Л. Сэва является разграничение понятий индивида и личности. Это положение совпадает со взглядами Политцера, который отмечал, что теория личности не может опираться на тезис о психологизации индивида.

Сэв говорит о том, что индивид является генотипическим образованием, продуктом биологической эволюции: формирование индивида состоит в соотношении врожденных и приобретенных свойств, но это не личность. Личность является продуктом социально-общественного развития. Это положение Л. Сэва тесно перекликается со взглядами советских психологов (С. Л. Рубинштейн, А.Н. Леонтьев, П.Я. Гальперин).

Индивиды имеют врожденные особенности конкретного субъекта. Каждый человек является продуктом биологической эволюции, и, конечно, компоненты биологической эволюции переформируются в индивид, но не личность. Личность, по мнению А.Н. Леонтьева, представляет собой продукт общественно-исторического и онтогенетического развития. С.Л. Рубинштейн подчеркивал, что «личность не изначальная данность. Она формируется действуя, в ходе своей деятельности» [34].

Второе важное положение Л. Сэва заключается в его постулате, что личность не надстройка над индивидуумом. Сэв отмечает, что если, «как пишет Маркс во „II тезисе о Фейербахе“, человеческая сущность „не есть абстракт, присущий отдельному индивиду“, а в своей действительности она есть „совокупность всех общественных отношений“, то всякая психология, в обычном смысле слова пытающаяся найти секрет психики человека там, где его не может быть, а именно в индивидах, и объясняющая себя самой конкретной, не пропитана ли по существу спекулятивным гуманизмом и не остается ли неизбежно по эту сторону марксистской науки и истины?» [39].

В этой сжатой характеристике показано, что личность – продукт не биологической эволюции, а обществеино-социальных отношений, продукт исторического развития. Сэв признает, что человек есть биологический индивид, но весь пафос его учения состоит в том, что в процессе своего развития личность человека освобождается от форм биологического индивида. Эти взгляды перекликаются с положениями: А.Н. Леонтьева о том, что социальные потребности «отвязываются» от природных.

Личность, по Сэву – это общественный продукт. И он прибегает к двум родам доказательств. Он обращается к специфике истории человека и к отграничению развития жизни ребенка от жизни взрослого человека.

Люсьен Сэв говорит о специфике истории человека, ее развитии на базе социальных отношений, но она не является надстройкой. Сэв доказывает это на примере государства, которое является типичным надстроечным явлением. Что это означает? Государство является надстройкой, потому что оно обязано своим существованием социальным и классовым отношениям, от которых оно происходит. Человек развивается на основе биологической индивидуальности, которая является природной данностью, но процесс становления человека как личности, процесс его гомонизации является общественно обусловленным.

Сэв подчеркивает, что тезис Маркса о том, что «совокупность общественных отношений является реальной основой человеческой сущности», относится именно к сущности, которая в известной мере освобождается от биологической индивидуальности, и этому освобождению она обязана своим всесторонним развитием.

Каждый ребенок может стать личностью, лишь воспроизведя внутри собственного существования означенный переворот, т. е. переворот от биологического к социальному развитию. Иными словами, в человеке производится тот же переворот, что и во всем человечестве, т. е. переход к гомонизации.

Самое главное в учении Л. Сэва – это то, что сама необходимость переворота лежит вне индивида: она эксцентрирована и лишь затем интериоризируется.

Таким образом, взгляды Сэва на личность перекликаются со взглядами советских психологов. Отсюда сложное взаимоотношение социального и биологического в развитии человека. Задача психологии, по Сэву – разобраться в этой проблеме.

Следовательно, речь идет не о том, чтобы пренебречь ролью биологического. Речь идет о том, что психологические данности являются продуктом предшествующего развития, что они преобразованы общественно. «Надо выработать иммунитет против самой губительной детской болезни – натурализма, что личность можно найти в индивидууме». И далее, «по той же причине, что ни один физиолог никогда не обнаружит стоимости рабочей силы в нервной клетке и ни один генетик никогда не найдет ее в хромосомах – психолог не найдет секрет человеческой личности в индивидууме» [39]. Для доказательства своего положения он приводит слова Маркса о том, что «так как меновая стоимость – лишь определенный общественный способ выражать труд, затраченный на производство вещи, то, само собою разумеется, в меновой стоимости содержится не больше вещества, данного природой, чем, например, в вексельном курсе… До сих пор еще ни один химик не открыл в жемчуге и алмазе меновой стоимости» [3].

Остановимся на втором положении Л. Сэва о том, что личность является продуктом исторического развития – на его тезисе о разграничении развития жизни ребенка и взрослого человека. Сэв подчеркивает, что, в то время как психика взрослого диктуется производственными, базисными отношениями, психика ребенка структурируется хотя и общественными, но не существенными, не базисными отношениями; при этом Сэв подчеркивает, что несущественное не значит неважное; для ребенка они могут быть очень важны, но это не те отношения, которые играют базисную роль для развития взрослой личности, – они не базисные.

Эти взгляды Л. Сэва совпадают с положениями П.Я. Гальперина, утверждающего, что «ребенок до определенного возраста вообще считается не ответственным за свои поступки, за него отвечают его воспитатели, а он рассматривается как растущая, но еще не сложившаяся личность. И это очень хороший показатель того, что мы считаем личность не прирожденным, а формирующимся общественно-историческим образованием и отводим значительное время на процесс ее формирования» [17].

Таким образом, мы видим, что идея развития личности, являющаяся ключевым положением советской психологии, полностью принимается Л. Сэвом.

Далее Л. Сэв настаивает на том, что структурирование психики ребенка связано со структурой развития личности его. Однако их основа не совпадает: для воспитания ребенка отправная точка – его индивидуальная биография, но не она сама является реальной основой развития личности. Сэв считает так же, как А.С. Макаренко, что воспитание должно быть включено в общественные отношения.

Сэв замечает, что пора инфантильности является опорой, но не она определяет личность. Жизнь человека следует мыслить не в категориях плоской генетики, когда предшествующее принимается непосредственно за базу будущего. Г.М. Андреева тоже пишет, что «понятие содержания и механизмов действия законов развития осуществляется только через деятельность людей» и что «конкретные люди, личности являются носителями общественных отношений» [5].

Интересно отметить мнение Л. Сэва о путях развития психологии: он считает, что этот путь должен проходить не от исследования отдельных способностей к анализу целостной личности, а наоборот. Иными словами, путь развития общей психологии идет не от дифференциальной психологии к общетеоретической, а наоборот, развитие дифференциальной психологии зависит от развития основных положений общей психологии. В этом отношении его взгляды перекликаются с положениями Л.И. Анцыферовой, которая пишет: «Точно так же, как психология выделяет определенные психологические феномены и ставит перед физиологией задачу раскрыть механизмы этих явлений, так и учение об обществе – марксистская социология, – раскрывая закономерности общественного развития, указывает на специфику деятельности индивида в конкретно-исторических условиях общественно экономической формации, класса, социальной группы и позволяет вычленить те совокупности психических процессов, которые являются продуктом общественного существования человека и необходимы для регулирования его социально обусловленной деятельности» [6].

Люсьен Сэв был противником редукционизма всех видов и мастей. По его мнению, психология экзистенциализма, которую ее приверженцы пытаются выдать за «новый гуманизм», оказывается далеко не такой. Сэв отмечает, что атеистический экзистенциализм сыграл во время движения Сопротивления определенную роль, показав, что нет свободы в капиталистическом мире. Но экзистенциализм несостоятелен, когда он проповедует значение изолированного человека с его мнимой личностной свободой. Он выступает и против структурализма (Леви-Стросс), сводившего человеческое существование к «безличностным», «неосознаваемым» структурам. В этом Л. Сэв усматривает влияние антропологизма.

Сэв выступает и против волны эмпиризма, которая захлестнула западную психологию, и в этом отношении он солидаризируется с Г. Олпортом, не принимая, однако, его методологическую позицию. Сэв четко и много раз об этом пишет.

Он утверждает, что нельзя прагматически, равнодушно отнестись к эмпирическому исследованию; нельзя равнодушно отнестись к принципам теории личности. Надо судить об объективной значимости теории по политическому проекту, ибо «каждый политический проект имеет ту концепцию личности, какую он заслуживает». Подчеркивая, что эффективная разработка проблем психологии личности возможна только на основе научного анализа социально-экономической сущности человеческих отношений, Сэв указывает, что марксизм не сводит человеческую личность к самим социально-производственным отношениям, а рассматривает ее как живую систему, обладающую определенной социально-исторической структурой в ее индивидуальной жизни и действии, в ее драме, по выражению Ж. Политцера.

У Сэва это положение звучит так: «…базис развитой личности, такой, какой она становится к концу детства, в момент ее перехода к зрелому возрасту и в самом зрелом возрасте, неизбежно является структурой деятельности» [39].

В теории Люсьена Сэва есть еще одно положение, на котором следует остановиться: рассмотрение в качестве базиса личности структуры деятельности предполагает включение понятия времени. «Однако рассматривать базис личности как структуру деятельности – значит неизбежно рассматривать его как структуру, субстанцией которой является время, то есть как временнýю структуру, ибо только временная структура может соответствовать внутренней логике деятельности индивида, его воспроизводства и его развития. Различные типологии или характерологии, теории культурных моделей, динамика поля или психоанализ, несмотря на глубокие различия между ними, имеют тот общий момент, что рассматриваемые ими структуры являются вневременными структурами. Одни из них заключают в себе ту, в общем довольно наивную, ошибку, что считают, будто устойчивость психологических характеристик личности во времени может быть объяснена только на основе инвариантной природы, которая предполагается как биологическая, словно структурная идентичность во времени и невременный характер – это одно и то же. Если исходить из этого, то даже биологические процессы оказываются непостижимыми. Другие, имеющие более генетическую тенденцию, развивают идею формирования, даже эволюции структур личности, однако подобная историзация остается чисто внешней и относится к структурам, неисторическим по своей сущности – структурам, для которых время есть только место синхронного функционирования, но не поле диалектического развития. Так, например, основная личность в культурной антропологии или даже триединство „этого“, „Я“ и „сверх-Я“ у Фрейда, которые считаются функциональными и созданными генетическим путем, сами по себе рассматриваются тем не менее как невременные. Мы же, напротив, пытаемся найти структуру самой деятельности, другими словами, диалектику ее развития во времени, представляющую собой единство ее структуры функционирования и ее закона исторического движения. Больше того, если диалектическая структура именно та, которую мы ищем, то есть структура реальной деятельности конкретного индивида, то она неизбежно является реальностью, с которой люди без конца имеют дело в своем существовании, а следовательно, практической реальностью, эмпирические аспекты которой хорошо видны, даже если выработка ее теории, построение ее топологии готовят нам большие трудности. Я выдвигаю гипотезу, что эта абсолютно фундаментальная и в определенном смысле всегда известная реальность есть использование времени» [39].

Так как всякая развитая личность предстает перед нами с самого начала как нагромождение самых разнообразных актов, расположенных во времени, Л. Сэв предлагает рассматривать использование времени как реальный базис развитой личности, причем это время должно быть реальным временем.

По использованию реального времени (это использование может быть и осознанным, и неосознанным) можно проследить эмпирические формы жизни индивида. Сэв подчеркивает, что рассмотрение понятия «использование времени» позволяет увидеть природу и значение потребности во времени. Потребность во времени – это обнажение противоречий между потребностями и условиями деятельности, общий фон которых составляет противоречие между ограничениями индивидуальности и характером сферы социального.

Индивид, как правило, не в состоянии свободно преобразовывать использование своего времени, как того требует рост его способностей, поскольку существующие общественные отношения навязывают ему извне объективную логику использования времени, против чего воля индивида совершенно беспомощна. Однако это не мешает рассматривать отношение ко времени и его конкретному использованию как один из важных показателей характеристики личности.

Рассмотреть кругооборот использования времени – значит проанализировать психологические проблемы равновесия дня, недели, года. Эта мысль Сэва перекликается с высказыванием С.Л. Рубинштейна о том, что для человека не является случайным, внешним и психологически безразличным обстоятельством то, что всякий человек имеет своего рода историю своего «жизненного пути». Недаром также в биографию человека включают прежде всего, где и чему учился, где и как работал, его труды. Это значит, что в историю человека, которая должна охарактеризовать его, включают прежде всего то, что он пережил. В ходе этой индивидуальной истории бывают и свои «события», узловые моменты, поворотные этапы, когда с принятием того или иного решения на более или менее длительный период определяется дальнейший жизненный путь человека.

Люсьен Сэв гипотетически предлагает также набросок использования времени в зависимости от отношения человека к социальной группе при капитализме. Так, у ребенка школьного возраста преобладает деятельность обучения. Это в основном конкретная деятельность с косвенной подготовкой к общественному труду. У студента преобладает обучение для будущей абстрактной деятельности (если ему не нужно работать, чтобы платить за обучение). У рабочего преобладает абстрактная деятельность. Четвертый пример – человек пожилого возраста, уже не работающий; наблюдается абсолютное преобладание деятельности потребления. Таким образом, Л. Сэв затрагивает проблемы этапов человеческой жизни и законов психологического роста человека, подчеркивая зависимость затрат времени от отношения человека к социальной группе.

Сэв придает большое значение переходу от одной формы использования времени к другой. Он отмечает, что часто наблюдаются случаи, при которых человек может иметь в некоторый период времени на выбор несколько важных и неотложных актов. Такое их скопление само по себе говорит о противоречии в возможном использовании времени. Но при этом часто человек тратит время вовсе не на то, что необходимо и неотложно. Этот выбор, по Л. Сэву, является переходом к иной форме использования времени.

Поэтому Л. Сэв придает большое значение такому явлению, как паузы в использовании времени. Исследование пауз было бы полезно, как он считает, для рассмотрения самой сути личности. Он прямо указывает: «В концепции, предложенной нами, использование времени – базис личности – является, следовательно, системой временных отношений между двумя большими категориями деятельности, то есть главным образом конкретной личной деятельности и абстрактной социальной деятельности. Только глобально рассматривая использование реального времени, можно полностью понять проблемы, поднятые нами выше в связи с анализом основных элементов, и увидеть возникновение новых проблем, которые невозможно обнаружить при помощи обособленного анализа начальных понятий. Так, рассмотрение понятия использования времени позволяет понять природу и значение абсолютно специфической потребности, которую невозможно постичь на другой основе, а именно потребности во времени. Здесь весьма типичным образом предстает одна из потребностей, целиком возникших в результате развития личности и являющихся структурным следствием использования времени, то есть потребностей, созданных в конечном счете объективным положением индивида в определенной системе общественных отношений» [39].

Говоря о том, что базис личности коренится в общественно-социальных отношениях, Л. Сэв употребляет выражение «психологические надстройки», под которыми он понимает совокупность всех видов деятельности. Он указывает на то, что эти надстройки не являются механизмами, непосредственно способствующими производству и воспроизводству личности, а выступают в роли регулятора поведения. В связи с этим Л. Сэв поднимает вопрос о понятии регуляции. Он говорит о том, что существуют разнообразные уровни регуляции, прежде всего спонтанные регуляции. Сэв упоминает об уровне регуляции в виде чувств и переживаний, о котором пишет П. Жане.

Другой уровень (более высокий) регуляции Л. Сэв связывает с желательным использованием времени (курсив Л. Сэва). Сэв подчеркивает, что «анализ расхождений, напряженности, противоречий между желательным использованием времени и реальным использованием времени может быть одним из психологических исследований, наиболее способных показать саму сущность отдельной личности» [39].

Он высказывает мысль, что помимо спонтанной регуляции деятельности следует рассмотреть уровень произвольной (в терминологии Л. Сэва – «добровольной») регуляции, которую он тоже связывает с использованием времени.

Сэв останавливается на необходимости различать спонтанную регуляцию и произвольную. Последняя формируется под влиянием общественных отношений. Они могут вступить в противоречие, но это противоречие не врожденное. «Надстроечные психологические противоречия между спонтанными регуляциями и добровольными регуляциями, между актом привлекательным и актом желательным не являются врожденными противоречиями, как это считает мистификаторская идеология метафизического противоречия между „природой“ и „культурой“, „индивидом“ и „обществом“; они суть, несмотря на свою относительную специфику, отражение базисных противоречий между конкретной личностью и абстрактной личностью, между самовыражением и отчужденным трудом, то есть в конечном счете они также являются классовыми противоречиями» [39].

Таким образом, основные положения Сэва перекликаются с положением Л.С. Выготского и А.Н. Леонтьева, что психология имеет свой предмет – предметную деятельность. Социально-общественные отношения являются механизмом, порождающим личность. Ее особенности являются результатом присвоения, приобретения жизнедеятельности. Об этом говорит и А.Н. Леонтьев: «Основу личности составляет то особое строение целокупных деятельностей субъекта, которое возникает на определенном этапе развития его человеческих связей с миром» [27].

Заключение

Мы остановились на некоторых, на наш взгляд, важнейших направлениях теорий личности в зарубежной психологии. Как мы уже указывали выше, в качестве одного из критериев выбора той или иной теории являлась ее значимость для практики. Однако не менее значимым был и другой критерий – критерий методологического характера: учет влияния анализируемой теории на развитие психологической науки. Остановимся на первом критерии. Наибольшее применение в практике получила теория психоанализа З. Фрейда. Множество психотерапевтических направлений, техника классического психоанализа, направленная на выявление катарсиса у невротиков, различные виды психотерапевтических приемов, как индивидуальных, так и групповых, основывались на теории З. Фрейда и неофрейдистов.

В основе этой психотерапии лежит идея о том, что психологическая мера защиты (проявляющаяся в виде «вытеснения», «выпадения», «проекции», «сублимации» и т. п.) является средством избавления от тех фрустрирующих конфликтных ситуаций, которые возникают у человека как следствие борьбы сознания с враждебными ему «бессознательными» влечениями. Теории личности, отколовшиеся от учения Фрейда (теория Адлера), тоже нашли выход в практику психотерапии, заключающийся в выявлении спонтанной компенсации и сверхкомпенсации.

По существу, на теории З. Фрейда строится и психотерапия Э. Фромма. По его мнению, причиной возникновения невроза является наличие тяжелого невыносимого чувства отчуждения. Последнее приводит к мазохистскому характеру, агрессивным тенденциям. При конформистском характере поведения и невротика появляются навязчивые желания, которые тоже являются симптомами отчуждения человека.

Предлагаемая Фроммом терапия заключается в том, чтобы человек осознал свойственное ему неодолимое желание бежать от «негативной свободы», осознавал свое подавленное стремление к продуктивному способу бытия. Это может быть достигнуто, по мнению Фромма, с помощью метода толкования свободных ассоциаций, применяемого Фрейдом для анализа и исследования сновидений, остроумия, очиток, описок, забывания.

Как мы говорили выше, Фромм считал, что общество есть сумма индивидов, поэтому излечение неврозов означает и лечение больного общества. Свою терапию он и называл социальной терапией общества. Иными словами, идеи Фромма приводят к подмене революционной борьбы психоаналитическим методом терапии.

Для своей концепции неврозов Фромм заимствует из психоанализа Фрейда схему вытеснения, понятие «защитные механизмы», понятие «бессознательное». Вместе с тем в предлагаемой терапии неврозов он также использует категории экзистенциализма: категорию отчуждения, противопоставление подлинного и неподлинного бытия.

Психотерапия, проводимая советскими психотерапевтами (С. И. Консторумом, М.Е. Бурно, В.Е. Рожновым и др.), основывается на иных принципах. Признавая существование бессознательного, защитных механизмов, они не сводят их к проявлению антагонизма между сознанием и бессознательным [36]; они стремятся противопоставить нарушенной системе мотивов, желаний другие, более высокие, обладающие иной эмоциональной напряженностью мотивы и желания.

Вышеописанные взгляды З. Фрейда привели к неправильному толкованию наблюдаемых явлений. Фрейд правильно подметил важный факт, что пациенты часто сопротивляются психотерапевтическим приемам. Это глубоко верное наблюдение, однако неправильно интерпретируемое. Исходя из своей теории, он говорит о «переносе», «идентификации» как средстве избавления от конфликтной ситуации. Как верно указывают В.Е. Рожнов, М.Е. Бурно, действительно, такое сопротивление имеет место, однако в механизмах контакта переплетаются сознательное и неосознаваемое переживания, связанные со всем жизненным путем больного. «Механизмы контакта возникают из реальных, существующих или существовавших в прошлом потребностей» [36].

Психотерапевтические приемы должны основываться на реально существующем содержании конфликта, а не на поисках «глубинных», уходящих в прошлое не только самого человека, но и человечества механизмов.

Не меньшее значение оказали на практику психотерапии идеи гуманистической психологии, особенно идеи К. Роджерса [92], состоявшие в декларации о необходимости повышения самооценки человека, его самоуважения. Можно сказать, что идея об индирективной психотерапии К. Роджерса представляла собой центральное ядро его общего учения о личности; именно его понимание психотерапии представляет собой частный случай более общего мировоззренческого понимания отношений людей, его положения, что личность может развиваться только в условиях гибкой самооценки, строящейся на самоуважении.

Для большего уточнения вспомним еще раз, что, по мнению К. Роджерса, «Я-концепцию» составляют такие элементы, как представление о своих характеристиках и способностях; представление о себе в отношении с другими людьми и окружающей средой; ценности, которые приписываются тем или иным предметам и опыту; цели и идеалы, которые имеют позитивную или негативную валентность [94].

Роджерс указывает на то, что большое влияние имеет и эмоциональная оценка личности на формирование самооценки.

Вместе с тем К. Роджерс указывает, что представление о себе может быть дано как в виде системы самовосприятий, допущенных в сознание, так и в виде бессознательных представлений, которые тем не менее оказывают влияние на поведение личности.

Таким образом, К. Роджерс выделяет как бы два уровня самооценки – осознанный и бессознательный. О разграничении самооценок на осознанном и бессознательном уровнях говорит и Г. Олпорт, когда пишет о существовании «чувства телесного Я» и подчеркивает его значение для общего образа «Я», т. е. самооценки.

Большое влияние оказали на практику психотерапии и взгляды А. Маслоу [85] – его положение о том, что потребность к самоактуализации приводит к тому, что человек не должен вырабатывать способы защиты от окружающего мира, а что у него должно актуализироваться адекватное восприятие мира и других людей. Только при актуализации потребностей общения с другими людьми актуализируется и творческая способность человека. Только правильно воспринимая окружающий мир, человек осознает и себя. Характерной особенностью невротика является именно то, что регуляция поведения у него слабо выражена, его требования к миру неадекватны: в то время как сам он миру ничего не дает, он требует от других людей одобрения. Цель психотерапии и состоит в том, чтобы помочь человеку в невротическом состоянии проявить свои возможности, помочь ему регулировать свое поведение; фиксация своих переживаний должна уступить место направленности на более широкие цели. Таким образом, психотерапия должна быть направлена не на выработку мер защиты себя от окружающего мира, а на то, чтобы человек был готов «к полному использованию и развитию своих талантов, способностей, потенциальностей» [85].

Психотерапия должна вызывать у человека потребность к созидательному труду; труд обеспечивает, по мнению Маслоу, психическое здоровье человека. Однако, говоря о роли труда в оздоровлении личности, Маслоу, как мы уже указывали выше, абстрагируется от классовой обусловленности ценностей, ради которых человек трудится; он не мог усмотреть того, что труд только в условиях социалистического общества становится источником развития личности и ее психического здоровья.

Для психотерапевтической практики имела большое значение «теория ролей». Основное ядро этого учения состоит, как говорилось выше, в том, что развитие личности происходит в общении с другими людьми, в принятии некоего ролевого поведения. Человек, согласно представлениям этой теории, выступает в виде какого-то «носителя» определенной социальной роли. Способ поведения как носителя нормативов общества определяется ролевой позицией человека. Положения этого направления тоже проникли в практику психотерапии. В настоящее время существует много психотерапевтических групп: Т-группы (группы поведения), игровые группы для взрослых и детей. Не останавливаясь на конкретном содержании этих групп (они описаны во многих учебниках и монографиях по социальной психологии), мы хотим лишь еще раз указать на аморфность теоретических позиций, лежащих в основе теории ролей. Поэтому и установка терапии, основанной на теории ролей, носит прагматический характер. Совершенно правильно указывает М.Г. Ярошевский, говоря, что «из поля категориального зрения Мида выпала личность как особая психическая реальность. Она исчезла в пестром мелькании формул ролевого поведения, переходящих на социальном форуме от одного индивида к другому» [47]. Однако вопрос о возможности коррекции неправильного представления себя, о неадекватной позиции личности и вопрос о том, что возможна коррекция на уровне социального общения и поведения, был поставлен представителями теории ролей. Вопрос о границах такой терапии должен стать предметом особого обсуждения.

Как было сказано выше, мы руководствовались при выборе изложенных теорий и тем влиянием, которое они оказали на психологию в методологическом аспекте. Нам хотелось показать, что теории, базирующиеся на фрейдистских положениях (теории Хорни, Фромма, Салливена), продолжали, по существу, биологизаторскую концепцию Фрейда, несмотря на их декларацию о социологизации его учения. По существу, эта линия не могла (несмотря на возможно субъективное желание самих ученых) преодолеть сущность ортодоксального Фрейда об антагонистическом противопоставлении личности и общества. Более того, эти теории, являясь мимикрией фрейдизма, оказали большее влияние на умы психологов, чем само его ортодоксальное учение. Не обладая методологией диалектического материализма, зарубежные психологи часто не могли усмотреть, что в основе неофрейдизма лежит та же биологизаторская детерминация личности.

Особенно четко это проявилось в их понятии самооценки или «Я-концепции», которую они рассматривают как некую саму по себе изначальную структуру. Взяв за основу положение о наличии бессознательного восприятия мира, они полагают, что представление о себе, самооценка могут адекватно быть проявлены только в результате психотерапии (идеальное «Я» у Адлера, «представление о себе», у Роджерса, Хорни). Они не смогли понять того, что отдельные эмпирические данные, полученные ими путем опроса, не могут служить основанием для определения сложной структуры самооценки.

Советские ученые доказывают, что самооценка является итогом развития самосознания, эмоционально-ценностного отношения к себе и миру (С. Л. Рубинштейн, Б.Г. Ананьев). А.Н. Леонтьев указывал, что осознание своего «Я» является не знанием своих свойств, а осознанием себя в системе общественных отношений [27]. А.А. Бодалев [12], И.С. Кон [25] говорят, что «Я-образ» – это определенное отношение к себе, что оно носит характер социальной установки. Об этом говорит и Ф.В. Бассин [10], когда он указывает, что переживание, возникнув, перестраивает наше поведение: оно продолжает жить, даже когда мы перестаем фиксировать на нем свое внимание.

Методологический аспект теории неофрейдизма особенно четко выявляет свою ложную позицию, сводящую всю сложность формирования какого-нибудь явления к постулированию ее врожденной имманентности. В анализе категории самооценки проявляется отсутствие диалектического социально-исторического подхода этой концепции. Психическое явление анализируется вне идеи развития.

Методологическая несостоятельность при анализе самооценки или «Я-образа» выявляется также у представителей гуманистической теории. Например, теория самоактуализации А. Маслоу, отрицание им положения Фрейда о том, что агрессивные тенденции являются фактором развития личности, положения о социальной природе, человеческих потребностях, призыв К. Роджерса к необходимости индирективного отношения между людьми, положение Г. Олпорта о «человеке, как открытой системе», т. е. положение о неразрывной социальной связи человека и общества, на первый взгляд действительно импонируют как созвучные положениям советской психологии. Следует также отметить, что при анализе движущих сил человеческой деятельности представители этого направления не придерживаются взглядов гомеостазиса. Они не считают, что венцом развития личности является установление равновесия внутренних борющихся сил, а, наоборот, они считают, что становление, развитие личности носит непрерывный характер. В этом заключается «рациональное зерно» их положений. Однако в целом позиция «гуманистической психологии» носит антиисторический и антидиалектический характер. Личность как бы сосуществует для них наряду с обществом. Изменяя личность, мы, по их мнению, меняем и общество. Исходя из положений марксистской философии, советские психологи считают, что личность не является самостоятельно существующим наряду с обществом явлением, как это представлено в исследованиях Маслоу и других представителей гуманистического направления. Хотя последние выдвигают идею социального чувства самоактуализации в качестве основного ядра личности, но саму тенденцию к самоактуализации они по существу антропологизируют, признавая ее как врожденное свойство человека.

Неприемлемым является и объяснение механизмов и причин, приводящих к самоактуализации. По мнению Маслоу, такой причиной является отчужденность человека от людей, невозможность самореализации. (В этом отношении взгляды Маслоу перекликаются со взглядами Фромма.) Таким образом, причины, характерные для структуры классового капиталистического общества, принимаются за общую причину развития или искажения личности.

Большое значение приобрели в становлении психологии взгляды «понимающей» и «экзистенциалистской» психологии. Представители этого течения внесли свою лепту в борьбу с явлениями позитивизма в психологии. Как известно, показания представителей позитивистов (Конт, Спенсер) сводились к тому, что они противопоставляли себя как идеализму, так и материализму, утверждая, что их учение «возвышается» над ними. Роль науки сводилась к описанию и систематизации эмпирических фактов. Как известно из истории психологии, позитивизм приводит к голому прагматизму. Представители прагматической тенденции (Джемс, Дьюи) отрицают познание объективной истины. Истина, по мнению прагматиков, – это то, что приводит к успеху в индивидуальной жизни человека.

Критерием истинной природы вещей является их полезность для человека, причем к истинной природе могут относиться и фантазия, и суеверие. По их мнению, наука не раскрывает свойств явлений. Метод науки подменяется методами выгодности средств и цели. По мнению представителей прагматизма, интеллект является лишь средством адаптации, а не познания. Если раньше в эпоху Декарта, Спинозы, Дидро буржуазия прославляла разум, то сейчас разум принижается. Роль идеи в сознании отрицается. Прагматизм является проявлением иррационализма, этим самым он направлен на подрыв революционной теории марксизма.

Согласно учению прагматизма, задача науки состоит не в том, чтобы познать мир; важным являются, как мы говорили выше, эмпирические данные опыта, практики. Однако практика понимается ими не в марксистском смысле. В марксистском понимании практика носит общественный характер, это процесс воздействия на объективный мир. Понятие практики связано у марксиста с признанием существования внешнего мира, объективных законов о природе и обществе, в соответствии с которыми и развивается общественная человеческая деятельность. Для прагматиков же практика равнозначна успеху.

Встает вопрос: как же философия прагматизма влияет на судьбу отдельных наук? Какой дисциплине они навязывают свои закономерности? В каких научных областях наиболее сильно их влияние? Если раньше прагматизм в основном пытался опираться на законы физики (механицизм), то современный неопозитивизм широко использует данные таких наук, как лингвистика, логика.

Философия прагматизма нашла свое отражение в бихевиоризме и необихевиоризме. Представители этого направления считают, что развитие всех наук должно идти по пути естественных. При этом наука должна базироваться не на теории, а на эмпирических фактах, а главное, специфика поведения человека должна учитываться в понятиях «стимул – реакция». Последнее положение вызвало негативную реакцию со стороны многих психологических школ, особенно понимающей психологии и психологии экзистенциализма, которые восстали против того, что из научной психологии выпадают исследования таких разделов, как человеческое мышление, сознание, а главное – личность; что психологи позитивистского и неопозитивистского направления перестали изучать «человеческое в человеке».

Представители «понимающей психологии» (В. Дильтей, Э. Шпрангер) стремились, как описано выше, показать, что человека можно понять только из истории, но дело-то в том, что саму историю они рассматривают идеалистически – как историю духа; иными словами, в истории люди являются, по их мнению, носителями духовных ценностей.

Правильно выступая против позитивизма в психологии, вскрывая его беспомощность в преодолении того тупика, в который вошла атомистическая психология, представители понимающей психологии не смогли раскрыть истинного содержания духовной жизни человека; они не смогли также раскрыть качественного изменения ценностей, присущих психическому развитию человека, так как сами стояли на субъективно-идеалистической позиции. Они не видели того, что основным механизмом развития психики является усвоение и присвоение социально-общественных форм деятельности.

В хрестоматии по истории психологии П.Я. Гальперин и А.Н. Ждан правильно указывают, что у представителей понимающей психологии звучала мысль о недостаточности механистического подхода к психологии человека, однако их попытка «пойти в психологии по линии соотнесения структуры отдельной личности с духовными ценностями общества» не открывала адекватного пути для изучения психики человека, так как развитие высших психических функций представлено в ней как чисто духовный процесс, а «сами сферы культуры возникают в силу чисто духовного процесса, внутреннего самодвижения духа» [18].

Не менее резко выступала против неопозитивизма экзистенциалистская психология. Представители этого направления заострили внимание на том, что основным в развитии личности является собственное «видение мира». Поэтому и воздействовать на поведение человека, на его поступки можно, только учитывая это основное видение, учитывая его отрефлексированные переживания. Этим самым экзистенциалистская психология противопоставила себя неофрейдистскому учению о преимущественном значении бессознательного.

Однако под видом борьбы с позитивизмом, неофрейдизмом экзистенциалистская психология уводит от поисков причины и детерминации человеческого поведения. Указывая на это, М.Г. Ярошевский правильно утверждает, что экзистенциализм обрывает «связь со всей могучей традицией изучения человека, которой психология обязана своими лучшими достижениями. Утверждается связь с другой традицией – религиозной» [47].

Экзистенциализм оказал большое влияние на искусство, литературу капиталистического мира, в которых звучат отголоски признания личности как некой иррациональной сущности. Против всех приведенных идеалистических направлений психологии выступили представители французской социологической школы (П. Жане, Ж. Ньюттен). Мы показали, что основным положением этого направления является мысль о связи психики и поведения человека, что именно психическое является регулирующим звеном в деятельности человека. Жане настаивает на том, что отдельные психические процессы, такие как память, мышление, являются различными формами регуляции человека. Жане подчеркивает, что поведение человека всегда детерминированно внешним миром. Жане поднял даже вопрос о том, что психические процессы являются интериоризацией практического действия [79].

Таким образом, Жане поставил проблему о необходимости преодоления разрыва психики и поведения, необходимости преодоления функционального подхода к психике человека.

Продолжателем прогрессивной линии исследований П. Жане был, как мы показали, Ж. Ньюттен. Заслугой концепции Ж. Ньюттена является то, что он пытался объяснить поведение человека исходя из категории мотивации. Своими исследованиями он наносит удар по разным видам редукционизма. Ньюттен и Жане утверждали, что объективный мир не только не противостоит «Я», но именно объективный мир формирует и определяет содержание поступков человека.

Заслугой Ж. Ньюттена является и то, что он настаивал на необходимости экспериментального метода при исследовании поведения человека. Отдавая долг клиническому методу, Ньюттен подчеркивает, что поведение, поступки человека не могут изучаться в том же аспекте, как физиологические реакции, т. е. использованием наблюдения; необходимо усмотреть, как меняется поведение человека при изменившихся условиях. Далее он утверждает, что именно экспериментальный метод показывает невозможность использования данных патологических отклонений для изучения психики здорового человека.

Ньюттен говорит о том, что методологическая проблема психологии связана с вопросом о природе и причинах поведения человека. Экспериментальный метод способен осуществить этот контроль.

Вместе с тем Ньюттен придерживается того мнения, что основные потребности являются врожденными. Точно так же он отрицает тот факт, что сознание является образом объективного мира. Сознание он определяет как факт непосредственной презентации субъекту внешнего мира.

Концепция, которая принимает социальные потребности (независимость, любовь, дружбу, уважение и т. д.) и духовные потребности (философские, нравственные) как врожденные, ненамного отличается от редукционистских концепций.

Таким образом, все рассмотренные нами теории личности либо основываются на неправильной методологической основе, либо отличаются непоследовательностью своих позиций.

Мы остановились также на марксистски ориентированных теориях Ж. Политцера и Л. Сэва, которые исходят из положений марксистско-ленинской философии. Влияние этих теорий значительно возрастает; они находят свое отражение во многих публикациях, показывающих, что личность развивается в социальном сообщничестве людей и трудовой деятельности. Советские психологи, заложившие основу учения о личности, исходят из положения марксистско-ленинской философии о том, что «сущность человека не есть абстракт, присущий отдельному индивиду. В своей действительности она есть совокупность всех общественных отношений» [3]. Вместе с тем следует согласиться с замечанием М.Г. Ярошевского, что «из марксистского учения о социальной сущности личности отнюдь не следует отрицание значимости ее интимно-психологических структур… Поэтому, придавая решающее значение включениям личности в общественно-экономический контекст, марксистская философия утверждает значимость ее психологического аспекта» [47].

Литература

1. Ленин. В.И. Полн. собр. соч., т. 18

2. Маркс К., Энгельс Ф. Из ранних произведений. М., 1956.

3. Маркс К., Энгельс Ф. Соч.

4. Андреева Г.М., Богомолова Н.Н., Петровская Л.А. Современная социальная психология на Западе. М., 1978.

5. Андреева Г.М. Социальная психология. М., 1980.

6. Анциферова Л.И. Материалистические идеи в зарубежной психологии. М., 1974.

7. Анциферова Л.И. Некоторые вопросы исследования личности в современной психологии капиталистических стран. В кн.: Теоретические проблемы психологии личности. М., 1974.

8. Анциферова Л.И. (ред.) Принцип развития психологии. М., 1978.

9. Асеев В.Г. Мотивация поведения и формирование личности. М., 1976.

10. Бассин Ф.В. Проблема бессознательного. М., 1968.

11. Бассин Ф.В. Фрейдизм в свете современных научных дискуссий. Вопросы психологии. 1958, № 5, 6.

12. Бодалев А.А. Восприятие человека человеком. Л., 1965.

13. Божович Л.И. Личность и ее формирование в детском возрасте. М., 1968.

14. Выготский Л.С. Избранные психологические исследования. М., 1956.

15. Выготский Л.С. Развитие высших психических функций. М., 1960.

16. Выготский Л.С. Дефект и сверхкомпенсация. В кн.: Умственная отсталость, слепота и глухонемота. М., 1927.

17. Гальперин П.Я. Введение в психологию. М., 1976.

18. Гальперин П.Я., Ждан А.Н. (ред.) Хрестоматия по истории психологии. М., 1960.

19. Гершуни Г.В. Общие результаты исследования деятельности звукового анализатора при помощи разных реакций. Журнал высшей нервной деятельности, 1957. Вып. 1.

20. Дильтей В. Описательная психология. М., 1924.

21. Дубинин Н.П. Популяционная концепция и типологическое мышление в проблеме человека. Вопросы философии, 1975. № 10.

22. Жане П. Некрозы и фиксированные идеи. Спб., 1903.

23. Зейгарник Б.В. Теория личности Курта Левина. М., 1981.

24. Клеман К.Б., Брюно П., Сэв Л. Марксистская критика психоанализа. М., 1976.

25. Кон И.С. Открытие «Я». М., 1938.

26. Левитов Н.Д. Психическое состояние агрессии. Вопросы психологии, 1972. № 6.

27. Леонтьев А.Н. Деятельность. Сознание. Личность. М., 1975.

28. Леонтьев А.Н. Проблемы развития психики. М., 1965.

29. Меграбян А.А. Общая психопатология. М., 1972.

30. Новое учение об апраксии, афазии и агнозии / под ред. С.Л. Рубинштейна. М.; Л., 1934.

31. Пирковский Р.П., Роговин М.Р. Пьер Жане (к 100-летию со дня рождения). Журнал невропатологии и психиатрии им. С.С. Корсакова, 1961. Т. 61. Вып. 3.

32. Политцер Ж. Избранные философские и психологические труды. М., 1980.

33. Рощин С.К. Западная психология как инструмент идеологии и политики. М., 1980.

34. Рубинштейн С.Л. Основы общей психологии. М., 1946.

35. Рубинштейн С.Я. Использование времени как показатель осознаваемых и неосознаваемых мотивов личности. В кн.: Бессознательное, т. III. Тбилиси, 1980.

36. Руководство по психотерапии / под ред. В.Е. Рожнова. Ташкент, 1979.

37. Свядощ А.М. Неврозы и их лечение. М., 1971.

38. Славина Л.С. Дети с аффективным поведением. М., 1966.

39. Сэв Л. Марксизм и теория личности. М., 1972.

40. Фрейд З. Лекции по введению в психоанализ. СПб., 1903.

41. Флоренская М.А. Социологизация фрейдизма в теории развития личности К. Хорни и Г. Салливена: автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата психологических наук / М.А. Флоренская. М., 1975.

42. Шорохова Е.В. (ред.). Теоретические проблемы психологии личности. М., 1974.

43. Шорохова Е.В. Психологический аспект проблемы личности. В кн.: Современная психология в капиталистических странах. М., 1963.

44. Эфроимсон В. Родословная альтруизма. Новый мир. 1971. № 10.

45. Юнг К.Г. Психологические типы. М., 1967.

46. Ярошевский М.Г. История психологии. М., 1976.

47. Ярошевский М.Г. Психология в XX столетии. М., 1974.

48. Adler A. Individual psychology. In: Lindzey G., Holl C. (Eds.) Theories of Personality. N.Y., 1965.

49. Adler A. Über den nervosen Charakter, 3-te Aufl. München, 1919.

50. Adler A. Praxis und Theorie der Individual-Psychologie. München, 1927.

51. Adler A. Individual-psychologie. – In: Saupe E. (Ed.) Einfiihrung in die neure Psychologic. 4-te, 5-te Aufl. Miinchen, 1931.

52. Allpоrt G.W. Personality and social encounter. N.Y., 1960.

53. Allport G.W. The open system in personality theory. Journal of Abnormal and Social Psychology, 1960. Vol. 61, № 3.

54. Allpоrt G.W. The general and unique in psychological science. Journal of Personality., 1962. Vol. 30, № 3.

55. Allport G.W. Traits revisted. American Psychologist., 1968. Vol. 21, № 1.

56. Allport G.W. Motivation in personality: reply to Mr. Bertocci. Psychological Review., 1940. Vol. 47.

57. Allpоrt G.W. Personality: normal and abnormal. In: Personality and social encounter. Boston, 1960.

58. Allpоrt G.W. Becoming. Basic considerations for a psychology of personality. New Haven. 1955.

59. Вuуtendijk J.J. Allgemeine Theorie der menschlichen Haltung und Bewegung. Berlin, 1956.

60. Booty S.H. The roots social knowledge.American Journal of Sociology. 1926. Vol. 33.

61. Erikson E. Dimensions of new identity. N.Y., 1974.

62. Erikson E. Childhood and society. N.Y., 1967.

63. Erik Erikson. The Quest for identity. Newsweek, 1970.

64. Freud S. Collected papers. N.Y., 1939.

65. Freud S. Group psychology and the analysis of the ego. Standard Edition. London, 1955. Vol. XVIII.

66. Freud S. Zur Psychoteraphie der Hysterie. Gesammelte Werke. London, 1952.

67. Freud S. Das Unbewusste. Gesammelte Werke, Bd. X. London, 1948.

68. Freud S. Die Traumdeutung, Bd. II–III. London, 1948.

69. Fromm E. The Anatomy of human destructiveness. London, 1974.

70. Fromm E. Escape from freedom. N.Y., 1964.

71. Fromm E. The Save Society. New York; Toronto, 1955.

72. Fromm E. Men for himself. N.Y., 1947.

73. Hickman C.A., Kuhn M. Individuals and economic behavior. N.Y., 1956.

74. Horney K. The Neurotic personality of our time. N.Y., 1937.

75. Horney K. Our inner conflict. N.Y., 1946.

76. Janet P. De l’angoisse a l’extase. Paris, 1928.

77. Janet P. L’évolution de la jnemoire et de la notion du temps. Paris, 1928.

78. Janet P. Les obsessions et la psychasthénie. Paris, 1919.

79. Janet P. L’évolution psychologique de la personalité. Paris, 1929.

80. Jaspers K. Allgemeine Psychopathologie. Berlin, 1923.

81. Jung C. Bewusstes und Unbewusstes. Frankfurt; Hamburg, 1957.

82. Jung C. Psychologische Typen. Zürich, 1921.

83. Jung C. Seelenprobleme der Gegenwart. Leipzig; Stuttgart, 1931.

84. Maslow A.H. A theory of human motivation. Psychological Review., 1943, Vol. 50, № 4.

85. Maslow A.H. Motivation and Personality. N.Y., 1954.

86. Maslow A.H. Toward a humanistic biology. American Psychologist., 1969. Vol. 24, № 8.

87. Maslow A.H. Some basic propositions of a growth and self-actualization psychology. In: Gall C., Lindzeу G. (Ed.) Theories of Personality. N.Y., 1965.

88. Mead G.H. Mind, self, society. Chicago, 1934.

89. Mead G.H. On social psychology. Chicago; London, 1965.

90. Miller N., Dollard J. Social learning and imitation. New Haven, 1941.

91. Nuttin J. Tâche réussite et échec. Théorie de la conduite humaine. Paris; Amsterdam, 1953.

92. Rogers C.R. Client-centered therapy. Boston, 1951.

93. Rоgers C.R. Client-centered therapy: the current practice, implications and the theory. Boston, 1951.

94. Rogers K.R. A theory of therapy, personality and interpersonal relationships as developed in the client-centered framework. In: Lindzey G., Hall C. (Ed.) Theories of personality. N.Y., 1965.

95. Rogers C.R. Some observations on the organization of personality. American Psychologist., Vol. 2, 1947.

96. Spranger E. Lebensformen. Halle, 1922.

97. Sullivan H.S. The collected works of Harry Stack Sullivan. N.Y., 1965.

98. Sullivan H.S. The interpersonal theory of psychiatrie. N.Y., 1963.

99. Strauss E. Über den Sinn der Sinne. Berlin, 1950.

Сноски

1

Текст публикуется в соответствии с оригиналом: сохранено авторское написание имен и названий. – Примеч. издателя.

2

В этой связи хочется напомнить высказывания П.Л. Капицы: «…изучение ядерных процессов при столкновении таит в себе по сей день одну большую слабость – это необходимость статистического метода обработки результатов». (Капица П.Л. Эксперимент, теория, практика. М., 1977, с. 232). В этом же труде П.Л. Капица ссылается на то, что и Розерфорд «хорошо знал, какая опасность таится в необъективности интерпретации экспериментальных данных, имеющих статистический характер…» (там же, с. 233).

3

Если «перевести» терминологию Левина на современный язык, то с некоторой натяжкой можно сказать, что Левин предвосхитил идею об иерархическом построении квазипотребностей.

4

В этой связи хотелось бы отметить одну отличительную черту теоретической мысли К. Левина – особую последовательность ее развития: то, что ярко было выражено в последующий период, всегда проглядывало в зачаточном состоянии в его ранних работах. Так обстояло с его положением о том, что деятельность разворачивается в нереальном (вербальном) плане. Так было, как мы увидим ниже, с его идеей о «временнóй перспективе».

5

Сам Левин считал, что хотя эти результаты соответствуют основным положениям теории Фрейда – по существу (и он это подчеркивал), они доказывают решающую роль напряжений, связанных с незаконченностью действия, а не ассоциативно связанных чувственных переживаний.

6

У испытуемых, только следивших за ходом эксперимента на прерванное задание, но не выполнявших задание, не наблюдался феномен лучшего воспроизведения незавершенных действий. (Неопубликованное исследование Н.И. Каулиной).

7

Курт Левин не случайно выбрал эту проблему. В 20-е годы в Германии дебатировался вопрос о том, должна ли быть педагогика построена на системе поощрения и наказания (отметки, награды), или на интересе. Сам К. Левин считал, что сам интерес является опосредованным следствием потребности.

8

Lewin К. Defining the Field at a given time. Psychol. Rev., 1943. Vol. 50.

9

Написано на основании ненапечатанной лекции Курта Левина.

10

Эрик Фромм (1900–1980). – Примеч. изд.

11

Эрик Эриксон (1902–1994). – Примеч. изд.

12

Карл Роджерс (1902–1987). – Примеч. изд.

Content

Б. В. Зейгарник
Теория личности Курта Левина
Теории личности в зарубежной психологии

Об авторе

Теория личности Курта Левина

Введение

Положения К. Левина о потребности

Проблема замещающего действия в теории К. Левина

Понятие психологического поля

Понятие временной перспективы

Понятие цели в теории К. Левина

Эволюция взглядов К. Левина в американский период его деятельности

Заключение

Литература

Теории личности в зарубежной психологии

Предисловие к первому изданию

Теория личности фрейдизма и неофрейдизма

Теория З. Фрейда

Теория К. Юнга

Индивидуальная психология А. Адлера

Теория К. Хорни

Теория Г. Салливена

Теория отчуждения Э. Фромма

Эпигенетическая теория Э. Эриксона

Теория фрустрации

Гуманистические теории личности

Теория К. Роджерса

Теория Г. Олпорта

Теория самоактуализации А. Маслоу

Теория ролей

Теория личности в экзистенциальной психологии

Понимающая психология Э. Шпрангера

Теория личности во французской социологической школе

Теория П. Жане

Теория Ж. Ньюттена

Теория личности в марксистски ориентированной зарубежной психологии

Теория Ж. Политцера

Теория Л. Сэва

Заключение

Литература

Сноски