Екатерина Манойло

Золотой мальчик

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Литературно-художественное издание

Редактор: Татьяна Соловьёва

Художник: Таня Ахметгалиева

Издатель: Павел Подкосов

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Арт-директор: Юрий Буга

Корректоры: Елена Воеводина, Татьяна Мёдингер

Верстка: Андрей Фоминов

Дизайн обложки и иллюстрации: Таня Ахметгалиева

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Е. Манойло, 2025

© Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2025

⁂

Великий Новгород,

1999 год

Ржавая карусель со скрипом сдвинулась. Двор с пышными лиственными кронами, все еще непривычными, неохотно поехал вправо. Витя слабо улыбнулся. Еще раз оттолкнулся худющей ногой и подтянул ее на шаткое сиденье. К Вите редко обращаются по имени. Папа зовет его Котом, потому что сын любит гулять сам по себе. Для мамы Витя – золотой мальчик. Она так и говорит: «Ты мое золотко! Других таких нет». Витя запрокинул блондинистую голову и сощурился. Какие высокие деревья! Листья клена, тополя и дуба, пропуская солнечные лучи, складываются в узор, будто в калейдоскопе. Сонливо. Витя закрыл глаза, а калейдоскоп никуда не делся: помутнел, потемнел, но Витя все еще видит расплывчатые пятна.

Не разлепляя век, он ощутил чье-то присутствие. Что-то неуловимое, может, тень проползла по лицу. Наконец раздался гнусавый голосишко. Это соседский пацан Игнатик: на шее шнурок, на шнурке – малюсенькое оловянное распятие. Витя мельком взглянул на крест, кивнул, будто поздоровался не с Игнатом, но с Иисусом. Нащупал на собственной впалой груди неправильную горошину. Золотая цепочка приятно липла к влажной коже. Горошина, если смотреть на нее долго, становится похожа на маленькую голову медведя, и это лучше, чем крест. Витя снова закрыл глаза. Еще не хватало дружить с малышней.

Раньше они жили далеко отсюда, в поселке Штормовой, что в шестистах километрах от Магадана, а по ощущению – в другой стране. Там не было ни одной церкви. Витя только представлял себе по рассказам взрослых, как выглядит этот чуть ли не диснеевский замок, где внутри все в золоте. Потом, конечно, он увидел церковь по телевизору, в программе, которую вел митрополит. Но она шла в выходной день вместо мультиков, поэтому Витя ополчился на все церкви, вместе взятые, и, хоть на обряд крещения все-таки согласился, крестик принципиально не носил.

В Штормовом березы были жиденькими и низкими, камни пестрели мхами и лишайниками. Зато на горизонте голубели сопки, словно сделанные из полупрозрачного стекла. Там Витя рос крепким и здоровым мальчишкой. У него были настоящие друзья. С ними он носился целыми днями, играл в лапту, футбол или в слона. А иногда бродил один и подчинялся не направлениям улиц, а разветвлениям теплых подземных жил, которые чуял сквозь сырые почвы. Его блуждания были как будто бесцельны и выглядели, конечно, странно. Особенно когда он натыкался на какой-нибудь забор или едва не попадал под рыбацкие мотоциклы. Но никто не смел посмеяться над ним, все как будто знали: подземное жильное тепло отдает ему столько сил, что он, например, может забить в чужие ворота по десять мячей за игру.

А здесь, среди пятиэтажек, пусть не тесно, но все же рядом стоявших на черной земле, Витя стал стремительно терять энергию. Теперь он тощий и бледный, не может сделать хорошую передачу, отбить на воротах мяч или удержать на своей спине приятеля, когда вся компания бесится, выиграв у соседнего микрорайона. В новом городе и в новом дворе Витя сразу стал изгоем. От таких все, кроме тщедушных Игнатиков, предпочитают держаться подальше. Мысленно Витя продолжал бродить по Штормовому. Он знал, что мама так уже не может, несмотря на то, что взрослая. Всего полгода прошло, а некоторые дома, как она говорит, заволакиваются в памяти туманом. У Вити же все отчетливо. Вот он закрывает глаза и оказывается на ступеньках клуба, где когда-то выступал учитель географии, оказавшийся фокусником. Вот он идет из дома к школе. В реальности путь занимал десять минут, но в воображении Витя, легконогий, как античный бог Меркурий, оказывается перед школьным крыльцом за половину секунды. Но в класс не поднимается, сворачивает к столовой, откуда вкусно пахнет куриными котлетами, а в окне узорный витраж, его из осколков пивных бутылок собрал учитель рисования. От столовой мимо густых палисадников, мимо одноэтажного магазинчика с вывеской больше его самого «Товары повседневного спроса». Мимо полуразрушенных двухэтажек, мимо сгоревшей пожарной части, у которой нехорошая слава, мимо крашеного стенда с объявлениями Витя поднимается на сопку, усыпанную голубикой, брусникой и шиповником.

Здесь кладбище. Перед входом скамейка и старая школьная парта. На ней остатки яичной скорлупы. Две коренастые сосны давно выросли из чьих-то старых могил. Ржавые оградки частично затянуты сосновой плотью. Дальше неинтересно: маленькие трухлявые кресты со следами от гвоздей. Витя идет в мертвый детский сад. Так взрослые называли правую сторону кладбища, где хоронят детей. Маленькие металлические памятники, словно весы в продуктовом магазине. На них похожие друг на друга портреты и примеры по математике на вычитание – так Витя называл годы рождения и смерти. Ответ там всегда получался от одного до пяти. Как будто был какой-то определенный порог: если перешагнул за пять лет, все, можно не бояться, детопожиратель прошел мимо.

Если смотреть на поселок сверху, он, окруженный сопками, будто лежит в чьей-то большой ладони. Даже ветра здесь никогда не бывает.

…Карусель качнулась. Витя не сразу понял, что произошло. Ему на грудь будто поставили приятный горчичник. С раннего детства знакомое, но позабытое чувство. Под ребрами растет и чешется, будто подсолнух поворачивается к солнцу – к источнику энергии. Витя спрыгнул с простонавшей карусели и быстро зашагал со двора. Под ногами хрустели, как попкорн, сухие веточки с тополиным пухом.

В Штормовом, где Витя родился и жил двенадцать лет, этот зуд в груди случался часто. Особенно после того, как о нем узнали взрослые. Папа смотрел голубыми своими пластмассками и спрашивал ласково: «Где тебе хорошо?» – а потом добавлял: «Туда и иди». И сын шел в такт биению сердца и неизбежно приводил отца к ручью, на дне которого было полно золотых крупинок, оседавших в лотке.

Сопливый Игнат с его оловянным Иисусом остались позади. Впереди светилась на солнце желтая пятиэтажка. У крайнего подъезда нутро Вити совсем затомилось, и он встал, загипнотизированный. Горошина на золотой цепочке разгоралась лампадкой. Витя задрал голову и сощурился на железную бордовую лестницу, приваренную к стене. Откуда-то взялись силы. Он подпрыгнул на тоненьких ножках и ухватился за нижнюю перекладину, неожиданно легко подтянул тело. Левая рука, правая рука, левая нога, правая нога. К ладоням липли злые крошки облупившейся краски. Лестницу немного вело, порывами налетал ветер, надувая парусом футболку на спине. Но из-за прилива радости Витя ни на что не обращал внимания. Источник теплой тяги становился все ближе. Наконец разогретое нутро заклокотало, и мальчик замер на высоте пятого этажа между большим окном и незастекленной лоджией. Он не успел подумать, что дальше, его потянуло направо, кольнуло страхом внизу живота, когда он переступил с перекладины на перила, и ровно в этот момент далеко внизу проехал автомобиль. В следующую секунду Витя уже сидел на цементном полу узкого балкончика рядом с пластмассовым столиком, на котором веяло пеплом блюдце, переполненное окурками. Теперь страх отпустил.

Витя поднялся на ноги и, составив ладони ковшиком, заглянул в квартиру. Большущая гостиная, совсем не похожая ни на одну комнату, где бывал Витя. Розовые стены, кое-где расписанные иероглифами, местами увешанные изображениями луноликих девиц с запятыми на месте глаз. На полу белоснежный ковер с кудряшками. Прямо на нем стоит плоский телевизор раз в пять больше, чем у них дома, отражающий косую штору и физиономию Вити, прилипшего к оконному стеклу. Рядом навороченный магнитофон, на нем видеокамера. Тут же высокие, наверное, с Витю ростом, серебристые колонки с черными сетчатыми блюдцами, на каждой по норковой шапке, будто свернувшиеся калачиком кошки. Послышались шаги, и Витя поспешно присел. Суетливые, приглушенные, кишащие матом голоса. В гостиной ухнули, как бывает, когда поднимаешь тяжелое. И голоса стали удаляться, будто их поглотил ворс ковра.

Витя выглянул и тут же понял, зачем он здесь. Балконная дверь была приоткрыта.

Бесшумно вошел, стараясь не наступать на ковер. Хозяева, наверное, и сами не позволяют себе ходить по нему даже в тапках, что уж говорить про уличную обувь. За вмятиной, которую оставила модная плазма, переливалась приятными желтыми бликами хрустальная чаша. Едва не запнувшись о резные красные кувшинчики, Витя быстро заправил футболку в шорты и до боли затянул пояс шнурком. Оттопырил трикотажное горло, подцепил золотую горсть. Цепочки, перстни, браслеты. Все полетело за пазуху, обдавая кожу холодными поцелуями. Подальше от грабителей! Снова голоса. Кажется, их двое. Видимо, соседи по лестничной клетке решили поживиться за счет богатеньких простофиль. Ну ничего, если повезет, воришки подумают друг на друга.

Сокровища под футболкой придавали сил. Витя чувствовал себя так, будто он проспал сутки, проснулся от голода, позавтракал не слишком плотно, но достаточно, чтобы двигаться легко и не ощущать во рту привкус еды. Юркнул на балкон, дотянулся до лестницы. Правая нога, левая нога, правая рука, левая рука. Ветер был ласковым и поощрительно трепал Витю за волосы, воздух казался таким густым, что, разомкни он пальцы, оттолкнись от шершавых перекладин, ничего страшного не случилось бы. Левая, правая, левая, правая…

Витин отец держал ларек. Пиво, сигареты, чипсы, жвачка, мороженое и китайские безделушки. Он как раз проводил ревизию, когда сын ворвался в раскаленную металлическую будку и всем своим сияющим видом дал знать, что им надо поговорить наедине. Витя не боялся быть пойманным, просто понимал, что оставить сокровища дома он не сможет, вот бы их спрятать куда-нибудь, а в этом деле лучше отца помощника нет. Папа смерил Витю взглядом, впрочем, не задерживаясь на собравшейся буграми у пояса футболке.

– Таня, иди погуляй, мне Кота повоспитывать надо, – деловито сказал отец молодой пухлой продавщице.

– Я сбегаю домой пообедать тогда, Анатолий Григорьевич, – кивнула с явным облегчением и выскочила за грязноватый тюль прочь от ревизии.

– Хорошая девчонка, но задрала уже кассу таскать. – Отец еще раз посмотрел на таблицу в тетрадке, вздохнул и поместил ее на небольшой самодельный столик. – Рассказывай!

Витя нагнулся над столиком, с ликованием отличника или победителя соревнования дернул футболку вверх. На тетрадку стекли, как змеи, золотые цепи, в них запутались перстни, сережки, массивный браслет. Отец присвистнул, подскочил к выходу, закрыл распахнутую настежь фанерную дверь, прищемив тюль. Мгновенно стало нечем дышать.

– Откуда? – просто спросил отец.

– Я стянул у грабителей, которые выносили вещи из чужой квартиры.

– Кот, едрить твою налево! – Отец схватил самый крупный перстень, повертел его в пальцах. – Тебя видели?

Витя пожал плечами, не отводя глаз от добычи. В тусклом свете из заставленного товарами окна золото выглядело сказочным сокровищем. Вернись сейчас продавщица в киоск, она бы обалдела. Отец выудил из-под столика тряпку и принялся пеленать украшения так, чтобы они не соприкасались. Витя с досадой подумал, что они уже могли поцарапаться у него за пазухой. От этой мысли приуныл и ссутулился.

– Что за квартира? – спросил отец, не глядя на сына.

– Не знаю, но богатая. Там техника всякая…

Отец то ли вздохнул, то ли застонал.

– Пап, это торчки обнесли соседей наверняка. Они бы толкнули за бесценок, спустили бы все на…

– Как ты проник в эту квартиру? – перебил отец, убирая сверток в пустой блок от сигарет.

– По пожарной лестнице. – Витя опустил взгляд на тетрадку, где только что лежало золото. – Хотел как лучше. Мы же можем вернуть хозяевам?

– Да кто нам теперь поверит? Остальное тоже с нас спросят.

Отец осторожно прошел между коробками и распахнул дверь. В будку ворвались тюлевая шторка и свежий ветер. Жара спала.

Золото исполняет желания! Вот Витя мечтал о приключениях на каникулах, и теперь они начались. Мама уже собирает их с отцом в большое путешествие. Скручивает глаженые футболки, заправляет друг в друга носки, в отдельный пакет укладывает трусы. Папа ходит по квартире с кипой бумаг и все бубнит себе под нос, точно актер, повторяющий роль. Витю от сборов отстранили, поэтому он сам похозяйничал на кухне: высыпал остатки «Несквика» в тарелку, залил молоком; затем устроился в спальне прямо на родительской кровати. Такие завтраки ему выпадали разве что первого января, когда можно делать примерно все, потому что родителям не до Вити. А сейчас они о чем-то спорили. Возможно, даже ругались, потому что папа обращался к маме по имени: «Сильва, ты не понимаешь!» Ну и дальше что-то шипящее. Хуже могло быть только, если бы он перешел на имя-отчество. Если в доме раздается «Сильва Александровна», значит, сейчас кто-то из родителей попросит Витю погулять или хотя бы сделать погромче телевизор.

Витя догадался, что лучше не ждать распоряжения, и сам прибавил звук. По телевизору показывали российского президента с американским. Российский приплясывал, выглядел счастливее нероссийского и внушал Вите доверие. Витя улыбнулся, мол, танцуй-танцуй, и отправил в рот ложку американского сухого завтрака. Скоро в спальню вошли родители и объявили, что пора ехать.

Витя, конечно, хотел спросить про золото, берут ли они его с собой или вернут ограбленным соседям. Но мама выглядела такой расстроенной, что мальчик решил не лезть. Она поцеловала его мокрым ртом в глаза и лоб, улыбнулась половиной лица и переключилась на отца. Тот, кажется, успокоился, глаза его были как ровное море.

– Пацана не будут шмонать, милая. – Он заключил маму в объятия.

Вите тоже захотелось в эти объятия, но он посчитал себя взрослым для таких нежностей.

В отцовской серебристо-серой тойоте, похожей на небольшого кита, пахло едой. У мальчика в ногах стояла хозяйственная сумка, собранная мамой. Внутри ароматный сервелат, четыре маленьких, но приятно увесистых кирпичика ржаного хлеба, еще теплые пирожки с ливером, упаковка приторного маслянистого печенья, коробка яблочного сока, две железные кружки и термос с чаем. Еще не выехали со своей улицы, а уже захотелось слопать пирожок. Холодные с застывшим жирком есть невозможно.

Витя смотрел в окно. Встает и щурится солнце, облака похожи на персиковый сок с мякотью. Все крыши яркие, поперек асфальта ложатся длинные синие тени. Незолотые купола в этом свете как будто золотые. Так и не полюбившийся город впервые показался Вите красивым, будто специально нарядился проводить.

Надо сказать, что и Витя выглядел не обычно. Конечно, причиной были новые ботинки на высокой рубчатой подошве. Стоили они целое состояние. Не потому, что папа много заплатил за них то ли в рокерском, то ли панковском московском магазинчике, а потому, что ночью спилил мощные платформы и набил их нутро расфасованным в пакетики золотым песком, зашил капроновой нитью и прошелся контрольно щеткой с обувным кремом в цвет ботинок – темный шоколад. В общем, с такой обувью не надеть спортивки или шорты. Хотя в джинсах жарковато.

– Ну что, Кот, по пирожку? – Папа заговорщически покосился на Витю.

– Давай! – радостно согласился Витя и полез в теплынь сумки.

– Холодные они невкусные, – со знанием дела заявил отец и требовательно протянул руку, оторвав от руля.

Витя вложил в раскрытую ладонь сначала салфетку в красный горошек, а уже сверху, точно в колыбельку, румяный пирожок. Папа ел быстро, набивая рот и причмокивая, Витя растягивал удовольствие, посасывая маленькие кусочки, как ириски. К тому же он очень не любил, когда после сухомятки на него нападает икота. Вот начни он сейчас икать, отец сначала бы молчал долго-долго, будто ему нет дела до сына, а потом крикнул бы что-то резкое и схватил Витю за плечо, мог даже внезапно притормозить, если сзади нет машин. Витя, конечно, испугался бы и перестал икать. Или другой способ: набрать побольше воздуха в легкие и не дышать. Витя так ярко это себе представил, что машинально сделал глубокий вдох и задержал дыхание. Пространство вокруг как будто изменилось. Машина теперь ехала медленнее, облака на небе шевелились и превращались в разных животных. Витя даже приник к окну, чтобы рассмотреть горбатого воздушного мамонта.

– Не укачало тебя? – Папа прошелся салфеткой по рулю и затолкнул комок в карман двери.

– Нет! – на выдохе ответил Витя. – Да вон облако на мамонта похоже.

– А где бивни? – Папа, немного пригнувшись, исподлобья вгляделся в небо и заулыбался каким-то своим мыслям. – Контрабандисты спилили и продали, наверное.

Поскольку Витя уже не боялся икоты и спокойно дышал, машина снова набрала скорость, и белоснежный мамонт снова стал облаком.

– А чем его пилить?

– Да ножовкой по металлу. Ты не помнишь?

– Что?

– Ну, бивень! – Папа приставил кулак к носу и оттопырил указательный палец. – Ты мелкий был, парни-горняки нашли, сначала подумали, что бревно разливом воды вынесло. А когда поняли, решили никуда не заявлять, а то найдутся сразу желающие или на лапу получить, или прииск закрыть на полгода. Потом мы эту древность приволокли домой, стали пилить, вонища была страшная. Одного из парней, кстати, чуть не посадили за… – папа выдержал паузу и повысил тон: – контрабанду исторического наследия.

Тут Витя вспомнил своего друга из Штормового – якута Ухханчика. При первой встрече, это было еще до школы, Витя не сразу понял, что это мальчик. В кухлянке, отделанной яркой тесьмой, в платке, повязанном на голове в несколько слоев, со щеками цвета брусники, он был похож на якутскую версию матрешки. Скинешь с него мех, а там еще один такой пупс. Родители Уххана приезжали в Штормовой каждую осень навестить бабушку Феодору, бывшую библиотекаршу, и заработать на мужиках, что возвращаются с вахты по домам. Мама ворчала, бабушка этим торговцам нужна, только чтобы у них ночевать, мол, тоже мне родственники, не могут приехать летом и построить теплицу. Работа их была такая: папа Уххана выносил на улицу стол из поселковой библиотеки, мама Уххана стелила на него покрывало и раскладывала кольца, серьги, цепи, браслеты, подвески. Все из теплого, приятного для Вити золота. А самого Ухханчика отправляли к общежитию крикнуть вахтовикам, что приехали якуты с ювелиркой. Все работяги без исключения подтягивались к столу и обменивали часть зарплаты на подарки женам, невестам, дочерям.

Мама Ухханчика ловко пересчитывала коричневыми пальцами деньги вахтовиков и вручала им подарочные мешочки, широко улыбалась ярким ягодным ртом. Если покупатель был щедрым, он получал еще и подарок: собачек или олешек, вырезанных из кости. Папа Ухханчика был умелый резчик, про него поговаривали, что он незаконно скупает мамонтовые бивни. Когда подваливали оптовики, папа Ухханчика сидел рядом с товаром и выглядел грозно, наверное, чтобы никто из мужиков не вздумал любезничать с его ягодкой-женой. Для устрашения или от нечего делать он возился с волчьими шкурами или точил нож, ручка которого, пожелтелая, украшенная жутковатыми рожами, наверняка была сделана из бивня мамонта. Ухханчик тоже учился резьбе, правда, отец из материала доверял ему пока только коровьи кости. Витю Ухханчик прозвал Алтын. Сначала Витя противился, но потом узнал, что это слово значит «золотой». И в благодарность подарил Ухханчику небольшой самородок, напоминающий спящего щенка.

Интересно, похож ли тот мамонт, бивень которого пилил отец, на мамонтенка Диму – все дети Штормового знали, что мультик придумали как раз после того, как старатели нашли хорошо сохранившуюся мумию мамонта близ ручья Дима, – а вдруг это вообще была его мама, – и что стало с мужиками, и где папина часть бивня… а может, он ее отцу Ухханчика продал? Хотелось расспросить папу, но он вдруг посерьезнел, будто капитан пиратов, погруженный в планы будущих приключений.

Под вечер они оказались в какой-то деревне. Проехали по разбитому асфальту мимо странной церквушки: от обычного коровника ее отличал только куполок на ножке, торчавший из крыши точно опенок. Миновали ряд аккуратных бело-красных кирпичных домиков. Папа сказал, что они переночуют у дяди Леши: «Помнишь, брат мой двоюродный?» А утром пройдут границу, встретятся с литовцами, старыми папиными друзьями, вместе отправятся в институт сплавов… Там надо будет подождать экспертизу. А уже потом им дадут доллары за сокровища, которые хранятся у Вити в ботинках. Витя проговаривал этот план у себя в голове так, как если бы он сам его и придумал.

Дом дяди Леши тоже был кирпичный. Только не нарядный, а серо-бежевого застиранного цвета. Над деревянным низким забором, покосившимся вправо, тускло желтели маленькие окна, в одном была видна трехрогая люстра с мутными плафонами. Должно быть, дядя увидел машину и потому так быстро выскочил. Гостям он обрадовался. Раскинул длинные руки для объятий и стал один в один огородное пугало за его спиной. Витя засмеялся от такого сходства и ускользнул от дядькиной ласки. Мужики орали и хлопали друг друга по плечам. Дядькина шевелюра казалась париком, сделанным из папиных волос.

– Платошины! – Папин брат переключился на Витю. – Здорово, бандит!

– Какой же это бандит? Здравствуйте, молодой человек! – Откуда-то появилась – или она давно тут стояла? – женщина в огромной фуфайке и калошах на босу ногу.

– Здравствуйте, – Витя кивнул незнакомке и подал руку дяде для пожатия.

– О, крепкая рука, мужи-ы-ык! – Дядька осклабился, обнажив во рту золотую коронку. – Ну, проходите.

Хозяин затопал первым, Витя с папой за ним, а женщина замешкалась, закрыла калитку за гостями. Пугало вблизи оказалось не таким уж похожим на дядю Лешу. На нем был женский наряд. Блестящая сиреневая кофта, синяя плиссированная юбка, шляпа натянута на изображающий голову мешок и полями касается места, которое у человека считалось бы грудью. Там, словно гирлянда, болтались разноцветные бусы.

На участке перед домом в косо сколоченном вольере томились три жирные свиньи, похожие на бегемотов. Рядом с их тушами валялись опрокинутые кастрюли и ведра.

– У тебя тут свиноферма! – удивился отец.

– Поневоле, – устало вздохнула женщина.

– Ха, ты не поверишь! – дядя Леша сделался еще более радостным, чем когда приветствовал гостей. – Здесь неподалеку перевернулась фура со свиньями. Этих красоток удалось во двор загнать. Пока еще ничего не приспособили для них. Ну да дело наживное.

– На охоту ходишь? – поинтересовался отец, не сводя глаз с бегемотиц.

– Нет, – отрезал дядя Леша, посерьезнел и поспешил к крыльцу.

Тут Витя кое-что припомнил про своего родственника. Какие-то обрывки взрослых разговоров. Почему дядя Леша живет в такой глухомани? В Штормовом говорили про него: изгой, в семье не без урода, натворил дел и прятался в разрушенной пожарке. А отец его как бы защищал: охотился, сидел в засаде долго, наверное, выпил, что угодно могло померещиться, Колыма – место мистическое, с кем не бывает, несчастный случай. Больше вспомнить не удалось, но на всякий случай Витя решил быть с дядькой настороже.

Обстановка дома оказалась непривычно бедной: на стенах неровная побелка, на потолке, как водоросли, шевелится паутина, на окнах серо-желтые занавески, на полу поперек черных щелей кое-где расстелены худые дорожки. Старый телевизор, старая мебель. Вите захотелось домой в свою комнату.

– Можете не разуваться, – на радость Вите буркнул дядя.

Женщина покосилась укоризненно, отец и дядя Леша сразу скинули обувь. Витя решил не рисковать сокровищами и остался в ботинках.

– А я ж вас не познакомил! – крикнул дядя Леша, будто только что вспомнил о правилах этикета. – Жинка моя, Соня! Соня, а это брат мой Толян, малой – Витек!

– Очень приятно, – вежливо, как учила мама, сказал Витя, стараясь компенсировать этой вежливостью то, что не снял обувь.

Соня улыбнулась, показав ровные зубы цвета магазинного сливочного масла. Все прошли на кухню. В углу висела прокопченная икона, на которой проступал покатый контур Богоматери с едва различимым младенцем. Полки на стене заставлены цветастой посудой и жестяными банками из-под кофе. В центре круглый стол, застеленный потертой клеенкой.

– Жинка, а сваргань нам к столу чего-нибудь вкусного! – Дядя Леша уже кланялся открытому холодильнику, обклеенному мраморной пленкой. – А мы пока крамбамбули дерябнем с какой-нибудь закусью.

Витя задумался, как обращаться к дядькиной жинке – Соня или тетя Соня. Решил пока, как говорит отец, не отсвечивать. Уселся на скамью, похожую на те, что стоят в парках. Посмотрел наверх. Потолок деревянный, будто ворсистый, из-под разводов белой краски в один слой проглядывало коричневое. На толстой пружине качался цветастый плафон, похожий на подол сарафана. Дядя Леша потянул его вниз, и стол залило, словно лучом прожектора.

– Жинка меня балует. – Дядя Леша развернул газетный сверток, достал две пухлые колбаски: темно-красную и серую. – Все свое, домашнее, пацан-то и не пробовал, наверное, вантрабянку нашу и пальцем пханку.

– Да это та же ливерка, – папа ухмылялся, задирая брата.

– Ну, не скажи, – неожиданно вставила Соня, снимая фуфайку и вешая ее на крючок в стене.

– О, мои поздравления молодым! – воскликнул папа, пялясь на обтянутый халатом на молнии живот, в котором будто прятался футбольный мяч.

– Спасибо. – Соня подставила щеку для поцелуя просиявшему мужу и положила руку под живот.

А может, баскетбольный…

Дядя Леша клюнул жену в подбородок и разлил напиток с веселым названием в две рюмки.

– Жахнем!

– За вас! – папа выдохнул, сделал губы квадратными и опрокинул рюмку в себя.

Оба зарычали, будто обожглись, зачавкали красными и серыми ломтиками. Папа крутанул на столе недорезанную баранку ливерки, посмотрел на Витю: будешь? Витя состроил гримасу: не буду.

– Леша, пойдем, поможешь мне из подпола достать кастрюлю!

Соня встала руки в боки, как пузатая сахарница. Дядя Леша жену не слушал и уже разливал новую порцию медной жидкости. Соня громыхнула ящиком с приборами, выудила оттуда половник и ткнула им дядю, как указкой.

– Леш, мне нельзя тяжелое поднимать.

– Ща, – дядя Леша повел плечом, точно отгонял назойливую муху.

Соня медленно вышла из кухни и крикнула уже из другой комнаты, мол, сколько можно ждать. Витя привык помогать маме, поэтому, не дожидаясь нового крика, молча прошел в спальню или гостевую – непонятно. Перешагнул через свернутый половик, ухватился за черное металлическое кольцо и с дощатым скрипом открыл люк. Подпол в половину Витиного роста был заполнен пыльными банками, в которых кое-где просматривались не то помидоры, не то моченые яблоки. Он сел на корточки и потянул двумя руками чугунную кастрюлю, на которую указала хозяйка. Воздух в погребе был густой и прохладный. Витя расшатал кастрюлю, выволок и, выжав вес, поставил ее в ноги Соне.

– Я теперь сама, спасибо, – сказала дядь-Лешина жена тоном, будто это Витя отказался дальше ей помогать.

– Если что, мне не сложно…

Соня уже не слушала, наклонилась (камушки на золотых висюльках в ушах нервно качнулись), охнула, выпрямилась, развернулась. Витя опустил люк на место, расправил половик. Он почти нагнал Соню, и вдруг она завизжала и уронила кастрюлю. Содержимое – густой мясной холодец – шмякнулось на пол. Аккурат рядом с ухом хозяйки пролетел ножик, ударился в стену и упал вместе с сухой чешуей отбившейся штукатурки.

Тетя Соня продолжала голосить, свиньи во дворе завизжали группой поддержки. Дядя Леша снова был сосредоточен: разливал из бутылки. А папка подскочил к Соне, чудом не пострадавшей, быстро заглянул ей в глаза, накрыл лапой плечо, сразу ставшее каким-то детским, легонько потряс.

– Сонька, прости нас, дураков, это я виноват.

Витя подумал, что это чистая правда. Это папина игра, он любит метать ножи, а еще больше дразнить других, чтобы тоже попробовали. Конечно, никто и близко не подходил к папиному результату. Внезапно Соня разревелась.

– Я к маме! – сквозь слезы крикнула она и выскочила из кухни, перешагнув через бурую мазню на полу.

Папа стянул с крючка фуфайку и побежал за Соней. Витя, чтобы не оставаться наедине с дядей, тоже рванул из дома. Сел на крыльце и стал рассматривать двор. Между двумя вишнями натянута веревка, на ней, как флажки, цветастые трусы и полотенца, каждую придерживает блеклая прищепка. Если сощуриться, кажется, маленькие птички доставляют семейники, а над ними кружат вороны, но не осмеливаются напасть из-за разряженного пугала. Недалеко от забора темнел водяной насос, похожий на чугунный заварочный чайник. Рядом собачья будка. Витя насторожился, вгляделся, возле будки серебристой змеей лежит крупная цепь. А пес неизвестно где.

– Ты чего здесь? Пошли в дом, – весело сказал отец, вернувшийся без Сони.

– Сейчас, – ответил Витя, хотя приходить ему совсем не хотелось.

– Куда она ускакала? – послышался голос дяди за спиной.

Витя вскочил на ноги. Дядя Леша зыркал на папу как-то зло, нехорошо.

– Она же сказала, к матери, ну я и проводил, – просто ответил папа.

– Ну да, ты у нас как всегда, – дядя Леша скривился и посмотрел на свиней. – Жрать охота!

Витя думал о том же. А мама наверняка сейчас готовит что-то пахучее, щекочущее ноздри, обдающее теплом и удовольствием.

– Есть тут семейка одна – Идиоткиных, – дядя Леша скорчил гримасу. – Собаку еще не завели, а сами вечно шастают по гостям. Погнали выкопаем у них картофан?

– Да ладно, что мы, малолетки какие – через забор лазать, – воспротивился отец, но по тону его Витя понял, что они все-таки пойдут к соседям.

– Ну или к Идиоткиным, – снова сморщился дядя Леша, – или давай свинью резать.

Папа засмеялся, и дядя Леша тоже. И вот эту его улыбку, как будто все еще злую, Витя вдруг вспомнил. Его, папиного брата, школьного физрука, хотели посадить за убийство, а он точно так же щерился и говорил, что не виноват. На охоте пристрелил подростка, своего ученика, потому что принял того за дикого козла.

Хозяин дома подхватил опрокинутое свиньями ведро и важно пошел со двора. Папа положил на Витины плечи свою ручищу, типа обнял, и вместе они последовали за дядей Лешей на «дело». Семья Идиоткиных, как понял Витя из дядь-Лешиной пьяной характеристики, с таким же успехом могла быть семьей Болвановых, Дураковых или Никчемкиных.

Уже стемнело. Безлюдная улица зудела сверчками. Кое-где тускло светили синеватые фонари и делали листву слоистой, то прозрачно-черной, то серебряной. Три тени из-под ног шагающих скользили в сторону бревенчатого терема, обнесенного высоким забором из могучей плахи.

Дядя Леша отступил, с вызовом глянул на препятствие и, к удивлению Вити, с легкостью пацана рванул, напрыгнул на забор. Ногой оттолкнулся от почтового ящика и исчез в темноте. Собаку беспечные соседи и правда не завели. Папа заозирался по сторонам, Витя подумал, что надо попробовать тоже прыгнуть. Приятная теплота вдруг проснулась в груди и потянула к терему вслед за дядькой. С той стороны забора послышалась возня, лязгнула щеколда и калитка отворилась. Витя скользнул во двор и устремился к окнам, от которых исходил тыквенный свет. Так Идиоткины дома! Отец как будто почувствовал, что с Витей неладно.

– Кот! – отец голосом, будто назвал кодовое слово, одернул сына.

Витя предусмотрительно решил держаться от окон подальше. В конце концов, он может контролировать этот зов, да здесь и не такая сильная тяга, как в той квартире на пятом этаже. К тому же приятная тяжесть в подошвах его успокаивала.

– Пс-с, Толян! – прозвучало из-за папиной спины. – Держи лопату.

Папа схватил черенок и направился к молодым кустам картошки. Лопата с шорохом вошла в мягкую землю, потом еще раз – и по дну ведра застучали клубни. Дядя постоял с минуту и шагнул навстречу племяннику. В тусклом свете от зашторенного окна его лицо напоминало шаманскую маску, какая висела у старухи-библиотекарши в Штормовом. Деревянный острый нос и две черных прорези на месте глаз.

– За мной, пацан, – приказал шаман.

Он откуда-то раздобыл смешной фонарь, похожий не то на старинную кинокамеру, не то на утюг. Щелкнул переключателем, и постройку обдало слабым белесым светом. У сарайки, больше похожей на строительную будку, стоял велосипед. Витя распознал его по слабому отблеску на руле.

– Держи фонарь, но не поднимай высоко, пусть в землю бьет, – дал указания дядя Леша и распахнул сарайку.

На перекладине, которую соседи соорудили из сучковатой ветки, спали курицы. Витя направил луч в пол, усыпанный опилками. Дядя Леша действовал быстро, схватил сонную птицу за шею, выскочил с ней из курятника и принялся ее скручивать, точно мокрое полотенце. Витя подумал было, что это какой-то прикол, сейчас отпустит курицу, и она пойдет как пьяная, а дядя пошутит, что вот, мол, у Идиоткиных и курица идиотка. Но дядя Леша не планировал розыгрыша, он посуровел весь, ну точно шаман, и рванул руки в стороны. В одной осталась голова, в другой перебирающая лапами тушка. Вите мгновенно стало плохо.

– Ты как, нормально? – спросил дядя Леша, уже не так зло, будто курица приняла на себя весь его гнев.

Витя кивнул. Соврал. Ему было нехорошо. Невыносимо тянуло к терему. Горошина на груди жгла кожу.

– Надо было быстро что-то делать, иначе весь курятник раскудахтался бы и поднял на уши хозяев, – как ни в чем не бывало объяснил дядя Леша. – А так я бы, конечно, был ласков с курицей: последнее желание перед смертью, все дела.

Витя развернулся и с силой стукнул кулаком по стенке курятника – неожиданно для себя самого. Внутри захлопало-заквохтало. Видно, зря курицу убили таким негуманным способом – все равно всех перебудили.

Отец со скрежетом воткнул лопату в землю – точно поставил восклицательный знак. Дядя Леша чертыхнулся, матюкнулся и поволок Витю к калитке. Затанцевали шторы, свет из окон стал ярче, а зов слабее, и чем дальше они втроем убегали от терема Идиоткиных, тем спокойнее становилась горошина на Витиной груди.

Дядю Лешу у ворот его дома встречала овчарка в ошейнике, но без поводка. Она наклонила голову вправо, как бы оценивая, можно ли гостям войти, не станут ли они претендовать на имущество, на свиней например, которые в темноте выглядели как три большие кучи. Витя потянулся погладить пса, тот угрожающе заворчал.

– Это Ара! – дядя Леша махнул перед собачьей мордой куриной головой. – Свои все!

– Ара, как попугай? – спросил папа.

– Ну ты даешь, сокращенно от «аурум».

Ара, загипнотизированный деликатесом, уже не выглядел грозным. Дядя Леша кинул псу куриную голову. Пес заурчал и зачавкал в темноте.

Мужики суетились во дворе. Папа развел костер и пристраивал над ним котелок. Дядя Леша занимался курицей: обдал тушку кипятком, ощипал и устроился у костра с небольшим раскладным столиком. Ара не сводил глаз с хозяина. Витя тоже. Ему казалось, что дядя зол на него из-за переполоха в курятнике и ничего хорошего от него ждать не приходится. Ара заскулил.

– Проголодался, зверюга, – ласково сказал дядя Леша и подмигнул псу. – Ща все будет.

Распластал тушку, выскреб внутренности и пригоршней отправил в собачью металлическую миску. Ара все проглотил за пару секунд. Витя отвернулся.

– А ты чего нос воротишь? – отец неожиданно встал на сторону брата.

– Да нежный он у тебя, – хмыкнул дядя Леша.

Витя не ответил, завороженный золотыми искрами от костра. В животе вскипал стыдный голод. Сначала он хотел отказаться от ужина и доесть мамины припасы из машины, но поход к Идиоткиным высосал из него столько энергии, что дать ему сейчас эту несчастную курицу, он бы набросился на нее не хуже Ары.

Дядя Леша отбил кулаками тушку, обмыл водой из ведра и отправил вместе с украденным урожаем Идиоткиных в бурлящий на костре котелок. Со столика смахнул обрезки на радость Аре и поспешил в дом, будто что-то вспомнил.

– Что это было – там, в курятнике? – спросил отец.

– Да ничего, – Витя нахмурился.

– Это из-за курицы или в дом тянуло?

– Из-за курицы, – быстро соврал Витя.

– И что тебе, птичку жалко? Я вот этими руками, – отец подставил лапищи к костру, – шеи ломал кутятам. И ничего.

– А мне сказал, что в питомник их отвез. – Витя чуть не плакал от жалости к ласковым щенкам и от осознания собственной наивности. Ну, правда, какой питомник мог быть в Штормовом. Откуда.

– Ты сам был кутенком, а теперь уже парень взрослый. Сходил со старшими на дело, так веди себя тихо, не высовывайся. Хочешь поплакать – потом в подушку поплачешь, а подельников подставлять нельзя.

Витя пожал плечами, насупился. Тут из дома вышел дядя Леша с бутылкой и ведром. Вытряхнул перед свиньями какое-то месиво, Витя подумал, что, наверное, туда пошел сошкрябанный с пола холодец. Потом дядя выудил из кармана брюк рюмки. Братья чокнулись. Дядя Леша покосился на Витю и что-то сказал отцу. В похрюкивании свиней, треске горящих веток Витя расслышал только отдельные слова: «все еще», «золото» и «нюхач». Папа кивнул, а дядя Леша подмигнул Вите и посмотрел почти так же, как на Ару, взглядом доброго хозяина. Мужики выпили. Не закусили. Одинаково сгримасничали. В оранжевом свете костра их лица сделались похожи.

Вите здесь не нравилось. Он злился на отца за кутят и еще расстраивался, ведь того, кто причиняет зло животным, непременно ждет расплата. Так говорила старуха-нянька в Штормовом, которую все называли Бабо. Ходили слухи, что Бабо стерилизует на дому кошек, потому что иначе хозяйки станут топить котят. Это интересно, учитывая, что Бабо не ветеринар, а какой-то человеческий врач в прошлой жизни. Витя помнил ее скрипучий голосок: «Чтобы я грех на душу взяла? Да ни за что на свете! Моя тетка издевалась над живностью, а как помирать – только соберется, лежит уже одной ногой в аду и кричит, чтобы простыни меняли, мол, ее кошки обоссали. Просто так, что ль, это все? Ну, нет».

На улице стало совсем темно и прохладно. Витя нашел в черном небе маленький ковш, только теперь он ему напоминал лоток для промывки золота. Спросить бы у отца, во сколько они уедут отсюда, но Витя не хотел показывать, как ему здесь неприятно и страшно.

Дядя Леша вынес из дома посуду: тарелки, половник, большую вилку и несколько ложек. Выцепил из кармана олимпийки и выставил на раскладной столик солонку с перечницей, добавил почищенную луковицу. В его движениях чувствовалось возбуждение, какое бывает перед радостным волнующим событием. Аромат стоял что надо, Витя сглотнул слюну, вспомнил куриную казнь и устыдился. Дядя Леша навис над котелком, проткнул курицу вилкой, вытащил на столик и быстро раскромсал ножом, в тарелки полетели бедра, крылья и голени, сверху полился бульон с кружочками картофеля. Воздух над столиком становился густым и тоже наваристым.

Витя ел быстро и жадно, обжигаясь и глотая вместе с мясом чувство вины. Прикусывал пирожками, которые, видимо, утром испекла Соня. Он сосредоточился было на разговоре мужиков. Те, прикончив одну бутылку и приступив уже к другой, с другим словом на этикетке, перешли на странный, какой-то мужицкий язык: в словах много гласных, интонация качается и прыгает, будто пятно масла на волнах.

– Иди в дом, малой, – сказал папин брат медленно, но по-человечески. – Сидишь спишь с открытыми глазами.

Витя любил ночевать вне дома. Это бывало не так уж часто, но иногда отец брал его с собой на рыбалку или в поездки к каким-нибудь родственникам, особенно когда мама уезжала по делам в Москву. Ему нравилось сравнивать мягкость матрасов, свет из окон, качество картинки в телевизорах и, самое главное, свои ощущения от присутствия поблизости золота. Но единственное золото этих родственников болталось в ушах Сони, которая, очевидно, не вернется до утра. Поэтому Витя без особого удовольствия встал, почесал за ухом золотоглазого мокроносого Ару и направился к дому. Свернул от крыльца в сторону вишни. Облегчил мочевой пузырь. Трава заблестела сталью. Надо бы спросить, где можно умыться и почистить зубы, но, видимо, сегодня придется лечь так.

Вите снилась бесконечная пожарная лестница, похожая на бобовый стебель из сказки про Джека. Чем выше он поднимается, тем гуще становятся облака в форме куриц и мамонтов, кирпичи перед глазами падают тетрисом. Он карабкается и карабкается за золотом, ветер щекочет ему пятки. Он знает, что наверху его ждет семья великанов, но Витя их не боится. Золото его защитит.

Проснулся, когда было светло, не сразу понял, где находится. Шторина на окне была замотана наподобие русалочьего хвоста. Сморгнул: и не штора даже, просто цветастая ткань. Слабость и ощущение, какое бывает после кошмара: надо еще полежать, освоиться с реальностью, убедить себя, что сон остался в прошлом. Вот только холодок по пяткам, как во сне, беспокоит. Витя приподнялся на локтях и оторопел: случилось худшее – ботинок, а значит, и золота на ногах нет.

Осмотрел продавленный диван, на всякий случай пошарил в пазухах, заглянул под. Пошуровал найденным рядом веником. Вытащил набравший пыли шелковый платочек, семечную шелуху. Убирать не стал. Медленно прокрался в сени. В доме как будто никого. Сунул ноги в калоши, что стояли у двери. Скрипнули ржавые петли. Впустил немного солнца через щель, подождал, когда глаза освоятся, шагнул наружу. Во дворе ни одного признака вчерашних посиделок. На веревке между вишнями болтались прищепки-птенцы. Свиньи жались к забору, где еще оставалось немного тени. Соня суетилась вокруг пугала, вырвала «руки-палки», натянула на канистру, изображающую туловище, зеленое платье с воздушными воланами, одернула подол, отступила, осмотрела оценивающе, повязала пояс. Воткнула палки в рукава. Может, она точно так, как с пугала, стянула ботинки с Вити? Не чтобы украсть – про золото она знать не могла, – а дать ногам отдохнуть. Но тогда оставила бы их рядом с диваном, а не прятала.

– Доброе утро! – Соня заметила Витю и улыбнулась ему так, что сделалось приятно, несмотря на пропажу.

– Доброе, – ответил Витя, думая, что надо сказать что-то еще хорошее. – Красивое пугало у вас.

– Правда? Спасибо! – Соня как-то слишком радостно отреагировала на вежливость и просияла. – Я ее каждый день наряжаю.

– Ого, это ж сколько одежды надо. – Витя подошел ближе рассмотреть, убедиться, не приспособила ли Соня его ботинки для своего одноногого сторожа.

– Да старые все шмотки, мне-то теперь куда эти наряды? – Соня погладила себя по животу и вздохнула как совсем молодая, как могла вздыхать студентка на подработках у папы в ларьке.

– Мне кажется, вы еще сможете сами носить свои платья.

Витя почувствовал, что хочет услышать Соня, и просто это и сказал. Соня улыбнулась, а Витя заторопился в обход дома: с торца доносился частый размеренный стук.

На штабеле занозистых досок сидел вразвалку дядя Леша. И сколачивал из деревяшек что-то вроде ящика, наверное кормушку свиньям. У колодца умывался отец. Лицо его было похоже на кожаную потертую сумку, мятое, припухшее, над бровью ссадина. Видно, была драка. Неужели из-за золота? Витя сжал кулаки. Да как смеет этот дядя Леша, этот убийца! Гнев вскипал в нем, как куриный бульон вчера. Пусть никакой энергетической подпитки под ступнями Витя не чувствовал, но горошина на груди давала достаточно сил, чтобы он свершил правосудие. Если быстро подойти к крыльцу и выхватить из ящика с инструментами молоток, можно взять внезапностью. Задумавшись, он споткнулся о гвоздодер, а был бы в своих ботинках, не заныли бы пальцы от удара. Но он почти не подал виду. Гвоздодер тяжеленный, даже круче молотка, хорошо лежит в руке. Терминатором Витя пошел на дядьку решать вопрос по-мужски.

До дядьки остался шаг. Витя приготовился занести руку для удара. Дядя заметил – смотрит на него с интересом: неужели пацан совсем его не боится? Вдруг – знакомый свист в четыре пальца! Лапа отца выхватила гвоздодер, и Витя тут же стал покладистым, будто его выключили. Папа говорил резко, будто вчерашний напиток выскоблил ему рот и теперь он был способен только гаркать.

– Ты что, Котяра, задумал, гвозди из хибары повыдергать? Так она и без тебя не сегодня-завтра грохнется.

– Посмотрел бы я на твою хибару, – сквозь зубы пробормотал дядя Леша, глядя на Витю уже без всякого интереса. – Катись отсюда, свинья неблагодарная.

– Поехали из этого свинарника, – сказал папа и окинул взглядом двор, точно хотел запомнить все в подробностях, чтобы потом пересказать маме.

Свиньи захрюкали как будто недовольно: сам ты свинья. Из-за угла выглянула Соня – опять с какой-то охапкой разноцветного тряпья. Эх, даже не попрощались, подумал Витя и замер на месте. Надо все-таки сказать отцу, что недоглядел за золотом. Да и как он поедет в чужих калошах, наверное Сониных?

– Чего встал? – папа распахнул дверь тойоты. – Ботинки твои в машине. Я их ночью спрятал от греха подальше.

Витя разозлился, но вслух возмущаться не стал. Плюхнулся в кресло, галоши аккуратно выставил наружу и тут же полез обуваться. По ступням прошла жаркая щекотка, мышцы налились силой. Не успели отъехать, как через калитку проскочил Ара, опять сорвавшийся с цепи, и облаял дорогих отъезжающих гостей от души.

Поселок Штормовой,

1985 год

Сильва добиралась до Штормового самолетом, автобусом, еще раз самолетом и снова автобусом. Выглядывала в иллюминатор, прислушиваясь к себе, откликнется ли что-то в душе на эти суровые виды. Охотское море с высоты напоминало болотистую лужицу. Ровный Магадан – микросхему, по впечатлению, неработающую. Бортпроводница в костюме, будто замоченном в синьке и ладненько высушенном, раздавала каждому пассажиру по улыбке. Всем одинаковые, как самолетный завтрак. Сопки из окна горбатенького автобуса выглядели как те же сизые облака над ними, только плотнее. Водитель, пропитанный соляркой и табаком, лениво следил за дорогой, будто не он ехал по ней, а она подскакивала и падала под колеса.

Теперь Сильва стояла на выходе из крошечного автовокзала на краю поселка, утопленного в распадке между пологих сопок. И высматривала такси, которых здесь, очевидно, отродясь не бывало. Она помедлила какое-то время, соображая, достать ли из чемодана куртку или тонкий свитер все же не даст ей замерзнуть. Замерзнуть! И это в августе. Сильва решила не рисковать, завалила чемодан на бок, корябнула застежку и вытащила ветровку болезненного зеленого цвета. Посмотрела на свое отражение в стене автовокзала, похожего на магазинчик-стекляшку. Челка прятала не только лоб, но и брови-ниточки и глаза. Сильва попятилась. Поймала себя в полный рост: про таких говорят «метр с кепкой», «метр в полете», «метр с вытянутой рукой». Сильва предпочитает другую поговорку: «Маленькая собачка до старости щенок». Она застегнула молнию на ветровке, проверила мелкие деньги в кармане джинсов, заправила шнурки под язычки кроссовок. Конечно, зря она надела белые. Ловко застегнула чемодан, взяла его за ручку и зашагала так, будто знала дорогу.

Мама говорила, что тут люди добрые, помогут обязательно. А если рассказать, что родители здесь жили, так встретят как родную. Но пока Сильва в туалете автовокзала взбивала челку, все потенциальные помогатели разъехались. Здание опустело, точно и не было никого. Сегодня нужно найти место для ночлега, а вот завтра – уже переговорный пункт, чтобы позвонить маме. Не забыть только про разницу часовых поясов: здесь плюс восемь, сейчас мама, наверное, спит.

Месяца за три до отпуска мать усадила Сильву на кухне для серьезного разговора. Она явно волновалась, нервно протирала одну и ту же ложечку, прятала глаза. Сильва испугалась, почему-то решила, что мама сейчас сообщит про какую-то страшную болезнь.

– Сильва, а ведь я детдомовская, – наконец сказала мать голоском тоненьким, как у ребенка. – В пять лет меня увезли с Колымы приемные родители.

Сильву отпустило: слава Богу, не диабет и не сердечная недостаточность. Она знала за мамой небольшую, в общем-то, невинную слабость. Работая секретарем-машинисткой в Союзе писателей, она любила потолковать с товарками про недуги, про народную медицину, перемыть кости врачам из литфондовской поликлиники. Но сегодня мама завела речь о другом.

– Настоящая моя фамилия Поляева, – смущенно проговорила она, покачивая длинными серьгами с мутными зелеными камушками. – Помню немного: фамилию, название поселка и, кажется, речку, как же ее, Чоп-чик или Чек-чик… Поселок в окружении сопок, точно в ладошке у Господа.

Сильва не смела перебивать. Фамилию мать назвала простецкую, и это никак не вязалось с ее величавой статью, интеллигентной сединой, напоминающей нити люрекса. С ее холеными пальцами, на которых Сильва ни разу в жизни не видела облезлого лака.

– А еще лес! – мечтательно вздохнула мама. – Какой там лес! Лиственницы пушистые, как цыплята, мхи… куда там персидским коврам! И тебя назвали в честь этого леса. Ты ведь знаешь, что означает твое имя? «Лесная». Что за места! Таких ягодных сборов нет больше нигде на земле. Только ступишь с дороги, тут тебе и россыпи… и ты, моя ягодка. – Мама вдруг посмотрела ласково-ласково, и глаза у нее стали будто две большие голубики.

– Мам, наш разговор… ты ничего от меня не скрываешь? Может быть, проблемы со здоровьем? – обеспокоенно спросила Сильва.

– Нет! – Мама замотала головой так, что зеленые гранаты на цепочках мягко стукнули ее по щекам.

Сильва покосилась на фотографию в рамке, с которой улыбался дед, орденоносец, знаменитый конструктор.

– Мама, – Сильва положила свои ладони поверх материнских, всегда холодноватых. – Скажи, раз ты детдомовская, твои мать и отец были алкоголики? Их лишили родительских прав?

Мать отшатнулась, посмотрела на Сильву как на сумасшедшую.

– Матушка моя бедная родами умерла, – медленно проговорила она. – Папа один растил меня, оберегал… он был хороший человек.

Сильва поправила криво стоявшую салфетницу только потому, что надо было занять руки, и посмотрела на портрет маминых родителей, написанный со старого снимка. Подарок маме, с которого началось увлечение Сильвы генеалогией. Неужели это всё не родные люди? Теперь понятно, почему мама так неохотно делилась воспоминаниями о своем детстве и родственниках. А ведь Сильве казалось, что ее нос, узкий с небольшой горбинкой, достался ей как раз от дедушки.

– Когда наш поселок признали неперспективным, мигом закрыли котельную – считай, отключили от жизни. – Мама выудила из кармана тоненькую расческу и провела ей по редеющим волосам. – Нам раньше времени отрезали батареи, отец тогда и заболел. Даже буржуйку не успел поставить. С температурой слег и сгорел от пневмонии.

– Ты только сейчас это вспомнила, мам? – Сильва поерзала на краешке табурета.

– Помнила всегда, хоть и ребенком была тогда. Всю жизнь я собиралась поехать к своим на Колыму, особенно когда узнала, что после развала Союза там организовали новую артель, значит, в поселок вернули жизнь… но то учеба, то работа, потом вас растила…

Сильва мысленно занесла себе в список дел: завтра позвонить брату.

– Настоящие мои родители лежат там… в мерзлой этой земле, и я ни разу их не навестила. – Мама всхлипнула, промокнула покрасневшие веки льняной салфеткой. – Ты бы съездила…

Мама быстро поднялась, взяла с холодильника и протянула Сильве потрепанный, будто много раз стиранный и сушенный документ. Сильва вчиталась: справка о реабилитации Поляева В. В. Значит, это ее настоящий дед. Похожа ли мама на него? А сама Сильва? Настоящего деда сложно представить по фамилии и инициалам.

– Фотографий родителей не сохранилось? – осторожно спросила она.

– Какие-то альбомы были, я их смутно помню. – Мама потерла тонкими пальцами висок. – Но ты представь, квартира вымерзла, меня добрые люди нашли возле мертвого отца, закутали во что придется и сразу увезли.

Лететь Сильве, конечно, было страшно. Иголкой колола мысль, что мать все же могла вырваться на Колыму, если бы захотела. Летала же она в Болгарию, Чехословакию, Венгрию. Наверное, в этом и причина: из-за ссыльного прошлого родителей ее могли не утвердить в состав писательской делегации.

После филфака мама устроила Сильву в Библиотеку иностранной литературы. Поэтому лучшее, что могла сделать Сильва, – вступить в переписку с коллегой из библиотеки при Доме пионеров в Штормовом. Очень быстро на ее запрос прилетело авиаписьмо, Феодора Петровна написала, что сама она, конечно, Поляевых не помнит – еще не родилась тогда, – но обязательно поможет, поспрашивает всех поселковых, доберется до архива в райцентре, может, там чего найдет. И пусть Сильва Александровна даже не сомневается, примут хорошо, гостиницы в поселке нет, но сдаются комнаты, не все вахтовики разобрали. А если будет желание, так и у самой Феодоры Петровны можно остановиться. Правда, удобства на улице под окнами и попахивает, зато комната большая, уютная. Будет время – и по грибы сбегать можно. Только телеграмму надо бы дать, как билет в Магадан будет куплен. Судя по письму, библиотекарша в Штормовом радушная, неглупая. Сильве понравилось, что на двух страничках школьной тетрадки не оказалось ни одной ошибки.

Не успела Сильва выйти с территории автовокзала, как ее догнал хрипловатый голос.

– Девушка, вам помочь?

Высокий и плотный мужчина сделал несколько торопливых шагов, словно хотел догнать Сильву и выхватить у нее чемодан. Смутился, затормозил.

– Мне бы в Дом пионеров… – нерешительно произнесла Сильва.

– К Феодоре Петровне? – разулыбался преследователь, и стало видно, что это не мужик, а парень лет двадцати пяти.

– Да! – обрадовалась Сильва и опустила чемодан на землю, уступая право его нести этому добродушному силачу.

– Я вас подвезу. – Парень подхватил чемодан, и Сильве показалось, что он легко мог другой рукой подхватить и ее тоже. – Надо же, как чудно вышло, я на автовокзале ждал возвращения нашего почетного горняка, он в администрации всё телефонную станцию для поселка выпрашивает, а встретил вас!

– Меня Сильва зовут. – Вообще-то она стеснялась знакомиться первой, но, с другой стороны, здесь никого и нет, кто мог бы за это осудить.

– Анатолий. Платошин Анатолий Григорьевич, – представился парень солидным голосом, и лицо его сделалось таким, будто он хочет сказать что-то еще. – А у вас красивое имя! Иностранное…

– Приятно познакомиться. – Сильве и правда был симпатичен этот стеснительный абориген.

– О-о-очень! – Анатолий расплылся в улыбке и тут же покраснел.

Новый знакомый быстро зашагал к оранжевому москвичу, припаркованному у бетонной стены, на которой сочилась красным надпись: «Активный отдых – залог здоровья и работоспособности». На один шаг Анатолия приходилось два шага Сильвы. Она семенила за ним, запоминая все вокруг, точно фотографируя. В отличие от мамы, Сильва пока мало где бывала. Незнакомый ландшафт ей казался чудаковатым, почти инопланетным, и непригодным для жизни. Вспомнила, как в детстве строила в песочнице замки, дырявила их проволокой и удивлялась, что муравьи туда не заселяются. Штормовой напомнил ей этот «муравейник».

– А вы чего в наши края? – осторожно спросил Анатолий, укладывая чемодан в багажник рядом с запаской.

– Ищу родственников!

– О, а какая фамилия?! – Анатолий обрадовался, как студент, вытянувший на экзамене единственный выученный билет. – Я всех знаю в Штормовом.

– Поляевы. Их уже нет в живых. Где-то здесь похоронены мои бабушка и дедушка.

– На Сахарной сопке, значит, лежат, у нас одно-единственное кладбище. Это по дороге. – Анатолий распахнул оранжевую дверцу перед приезжей. – Свозить вас туда?

Сильва должна была отказаться. Понятно, что бояться следует живых, а не мертвых. Но вот с кладбищами вечно какая-то нехорошая история. По Москве ходили слухи про убийцу, который расправлялся со своими жертвами именно близ захоронений. А еще недавно Сильва прочитала психологический роман, где брат вез сестру на могилу отца, но надругался над ней по дороге, а потом запер в склепе. И это брат… Чего ждать от чужого человека?

– Да, – неожиданно для себя Сильва кивнула, сначала неуверенно, а потом дважды – энергично, будто под музыку.

Сильва наблюдала, как новый знакомый радостно устраивается в водительском кресле, которое казалось под таким седоком детским стульчиком. Она подержала новую фамилию во рту, точно пробовала на вкус, и наконец произнесла.

– Поляевы, Поляевы… – теперь Анатолий вслушивался в звучание фамилии.

Мимо, как мрачные корабли, проплыли темные бревенчатые бараки и разрушенные кирпичные здания в два и три этажа. Редкие палисадники успели окраситься в золотой и бордовый. Сильва усмехнулась, подумав: может, и машина Анатолия тоже сменила окрас к осени. Дорогой он несколько раз пытался заговорить, поворачивался к Сильве и тут же переводил ярко-голубые глаза на дорогу. Сочетание курносого детского носика и массивной бойцовской челюсти показалось Сильве чрезвычайно трогательным. Она гнала от себя неуместные мысли.

– Машин у нас немного, как вы можете заметить, – сообщил Анатолий, старательно глядя перед собой.

– И правда…

– Вместе с моей пять штук на весь поселок.

Пять штук. Кажется, в старом московском дворике, где Сильва живет с мамой, машин и то больше. Она покосилась на водителя. Тот заметил и тут же среагировал распахнутым навстречу взглядом.

– Я знаю, кто нам поможет, – Анатолий притормозил у двухэтажного барака.

– Но мне нужна именно Феодора Петровна, – Сильва сказала это резче, чем планировала. – Она ждет меня.

– Это быстро, я сам все спрошу. – Голубые бусины на лице стали еще ярче. – Борисыч тут живет с ледникового периода, он реально все знает.

Тут же перед машиной выросла кривая коренастая фигура, очевидно, Борисыча. В коричневом то ли костюме, то ли комбинезоне дед был похож на корягу. Анатолий выскочил из машины, обогнул ее и открыл дверь перед Сильвой. Наверное, не бывает таких обходительных маньяков. Снова стало стыдно, что плохо подумала про незнакомого человека, который вдобавок ко всему пытается помочь.

– Здорово, Викентий Борисыч! Тут Поляевыми интересуются, – Анатолий скосился на Сильву.

Борисыч и правда выглядел человеком, повидавшим всякое, но голос его, бодрый и неожиданно высокий, зазвучал, как будто ему было не больше сорока.

– А як же! Знал таких.

И полились слова. Борисыч говорил монотонно, будто читал с листа, и смотрел в одну точку, как бы сквозь Сильву. Казалось, он обращался сейчас к ее маме или даже матери мамы. Анатолий кивал, как прилежный ученик. Выудил из кармана штормовки блокнот и стал записывать за стариком. Движения карандаша короткие и резкие, не записал – начертил, очевидно, маршрут. Показал страничку старику и всучил мятую купюру. Тот кивнул, точно поставил подпись за полученную пенсию. Напоследок встретился взглядом с Сильвой и вздрогнул.

– Ба! Как похожа! – выкрикнул, как проклятие, и поковылял восвояси.

Кладбище было километрах в пяти от жилища Борисыча, на вершине сопки, маленькое, затянутое стлаником и в невыросших деревьях, будто захороненных подростками-саженцами. Перед старыми оплывшими могилами вместо привычного забора темнел ров. Сильва растерялась:

– Это от коров?

– У нас тут коров отродясь не бывало, это хозяин прииска пригнал сюда трактор, заранее вырыл ямы, пока тепло, зимой-то ой как непросто с вечной мерзлотой бороться. – Анатолий перевел взгляд с блокнота на белые кроссы Сильвы. – Погубите обувку.

– Да ладно! – Сильва на самом деле жалела кроссовки, но виду не подала.

Вынула руки из карманов, попятилась, разбежалась и прыгнула через ров, кошкой приземлилась на каменистую землю. Анатолий рванул следом, поскользнулся на траве и чуть не сшиб Сильву. Заключил в нечаянные объятия, но тут же отстранился. Обстоятельно отряхнул ветровку Сильвы, точно пропитывая хлипкую ткань теплом своих рук.

Кладбище выглядело неухоженным. Многие оградки покосились. Пробираться между ними можно было только бочком. Дверцы распахнуты. На позеленевшем кованом кресте хохлилась ворона. Надписи на старых могильных камнях скрылись под лишайниками, похожими на кляксы масляной краски. Дальше основательные плиты закончились, пошли дощечки, приколоченные к жердям.

– В голодные годы здесь закапывали неглубоко, не ставили памятников, – оправдывался Анатолий, как будто стесняясь запущенного вида кладбища. – Теперь, в годы сытые, нет-нет да и стучит лопата о чужие кости.

– Ой, и что делать в таких случаях? – Сильва покосилась на недавнюю могилу, заваленную мелкими увядшими цветочками.

– Ну, не рыть же яму заново. Хоронят поверх.

Сильва поморщилась. Об этом она не расскажет маме. Лучше описать спускающиеся к кладбищу золотые и лиловые склоны сопок, два небольших озерца, ярко-синие, как небо (и глаза Анатолия) над ними, словно это окошки в другое небо, подземное.

Могилу Поляевых искали около часа. В какой-то момент Сильва оступилась, подошва скользнула на чем-то неживом. Сильва, чтобы не испугаться, специально не смотрела вниз, наоборот, задрала подбородок повыше и поспешила прочь. Может быть, это была детская игрушка? Наверное, дохлая кошка. В таком холоде живут кошки? Какая у них шерсть? Кошка, зачем ты прыгала через ров? На чью могилу ты приходила?

Сильва вчитывалась в полустертые имена и фамилии на покривившихся дощечках. Разбирала годы смерти. Мама по документам с тридцать восьмого, бабушка умерла родами. Значит, надо искать этот год. Внезапно Сильва споткнулась о шершавый ноздреватый камень, до половины ушедший в землю. Тридцать восьмой! Поляева Мария… дальше неразборчиво. Тут же ничком валялась дощечка с обломком жерди. Сильва подскочила, подняла, оттерла комком травы. Вот они, ее родные бабушка и дедушка.

Анатолий хлопнул себя по лицу, на щеке осталась кровавая клякса от пообедавшего комара. Сильва, не зная, куда теперь пристроить дощечку, просто положила ее на камень. Комары гудели вокруг, будто электрические провода.

– Ох, мне жаль, – потрясенно вздохнул Анатолий.

Запястье Сильвы обожгло. Она машинально прихлопнула какую-то крупную полосатую муху, подумала, не впрыснуло ли это местное насекомое ей опасный яд? Запястье распухало на глазах. Сильва проследила за взглядом Анатолия. Бабушкин камень едва удерживался на краю глубокой рваной ямы. Закусила запястье, присела на корточки.

От оградки почти ничего не осталось. Могилы были разрыты, кое-как присыпаны. В яме темнели заскорузлые обрывки ткани, щепки от гробов. Все, что осталось после вандалов.

– Вот сволочи, – неожиданно для себя Сильва заплакала. – Что они за люди, раз на такое способны?

Анатолий присел рядом, потрогал землю, точно был следопытом.

– Почему люди? Это медведь твою родню пожрал.

– Чего-о? – Сильва ошарашенно уставилась на Анатолия.

– Я сам его, конечно, не видел, но у нас каждый знает про это страшное существо. Да, медведь. Огромный. Людоед.

Сильва недоверчиво улыбнулась. Анатолий не сводил с нее серьезных глаз.

– Да многие видели, как это чудище раскапывало могилы. Знает, где человечина неглубоко лежит. Тела-то у нас долго сохраняются в холоде, медведь все чует.

– Господи. – Сильва покачнулась, села в грязь, запачкала джинсы.

– Мертвые – это еще полбеды, тому медведю приписывают пропажу пятерых бывших уголовников. – Анатолий спрятал руки в карманы. – Зверюге лет пятьдесят уже или больше.

– Медведи столько не живут! – Сильва тряхнула головой – хватит с нее страшилок.

– Поедем? – Анатолий посмотрел вдаль на темнеющие сопки. – Чтобы до ночи не застрять.

Сильва только сейчас обратила внимание на закат. На хребте ближайшей сопки редкие деревья напоминали людей, будто жители поселка вышли поглазеть на приезжую. А может, на медведя, которому якобы больше пятидесяти лет – это по человеческим меркам сколько, интересно? Надо бы привести в порядок могилы, поставить общий памятник, оградку.

– Да, поедем, Феодора Петровна, наверное, заждалась. – Напоследок Сильва попыталась воткнуть дедову дощечку в каменистую почву, чуть не сломала огрызок колышка. Положила на могилу поверх брусники, ягоды которой были размером со спелую вишню.

На этот раз Анатолий прыгнул через ров первым и протянул руку Сильве. Плечи его были широкими, а ладонь горячей. Казалось, на всей промерзлой земле тепло исходит только от этого человека. Они заторопились прочь от сумрачного кладбища, один шаг Анатолия против двух Сильвы.

Плюхнувшись боком на пассажирское сиденье, Сильва постучала кроссовками друг о друга, стряхивая землю и желтую траву, как зимой сбивают снег с сапог. Если бы не это желание Сильвы сбить с измазанной обуви прах кладбища, если бы не эта возня, они бы проскочили, они бы успели.

Когда Сильва устроилась, пристегнулась, Анатолий вырулил обратно на узкую проселочную дорогу. Ехали в напряженном молчании. С каждой минутой темнота становилась гуще. Сильва надеялась, что Феодора Петровна не закроет библиотеку, дождется. Дорога шла в гору между пожелтелых лиственниц, действительно похожих на цыплят. Наконец москвич перевалил через холм и набрал скорость. Поворот. Резкий тормоз.

Перед москвичом, сам размером с автомобиль, стоял на задних лапах страшенный медведь.

– Спокойно, – ртом, красным, как ягода или сырое мясо, приказал Анатолий.

Сначала Сильва решила, что это розыгрыш. Может, здесь вообще так шутят, посвящают в местный фольклор. А медведь и не медведь вовсе, а тот же Борисыч, но в костюме. Хотя сколько таких хилых Борисычей надо, чтобы набить косматую жесткую шкуру… три?

Анатолий вдавил до упора кнопку на руле, просигналил, в ответ медведь рыкнул так громко и свирепо, что заглушил клаксон. Рев этот исходил будто не из пасти, а из всего звериного тела, отчего по шкуре проходили волны и клоки бурой шерсти искрили электричеством. Анатолий, оскалившись, врубил заднюю передачу, рванул и надсадно забуксовал в зацветшей луже. Медведь, всколыхнувшись, опустился на четыре лапы, моментально оказался перед лобовым стеклом и посмотрел на Сильву с каким-то немым, совершенно человеческим вопросом. Круглые глаза зверюги отливали ртутью. Сильва вся обмякла.

Никаких сомнений – это он. Медведь-людоед. Ростом под три метра, над башкой облако из мелких насекомых. И это он сожрал ее мертвых бабушку и дедушку. Но сейчас смотрел не с угрозой – скорее, изучающе. Подергал черным кожаным носом, точно принюхался. Хочет знать, какая Сильва на вкус? Что-то вроде глумливой ухмылки обнажило желтый, словно покрытый налетом ржавчины, первобытный клык. Сильва сжалась и всеми костями почувствовала, какое жесткое под ней кресло.

Медведь задрал лапу с большими черными когтями, похожими на полированные камни. Анатолий и Сильва зажмурились.

Минуту ничего не происходило. Сильва приоткрыла глаза. Медведь глухо заворчал, попятился и, развернувшись широченным задом, мягко потрусил в реденький лесок. Анатолий, стряхнув с себя страх, с третьей попытки завел заглохший мотор, переключился сразу на третью и буквально прыгнул на дорогу. Москвич мотало, кажется, горела только одна фара, освещая вертлявые колеи, сорняки, щелястые заборы, ходившие ходуном, точно меха пьяной гармошки. Сильва положила вспотевшую ладонь на кулак Анатолия, сжимавший руль, но тут же убрала. Это было похоже на неуклюжий поцелуй.

Когда Сильва летела домой, она вспоминала это влажное прикосновение. Фантазировала, как сразу после этого переходит с Анатолием на «ты» и он, оставив левую руку на руле, правой обнимает Сильву и близко смотрит на нее своими синими-синими глазами. И зачем только она взяла обратный билет еще в Москве? Могла бы сейчас и по грибы сходить, и нового знакомого узнать поближе.

Феодора Петровна дождалась. Библиотека, в которой она работала и ждала гостью из Москвы, занимала весь первый этаж клуба. Пузыри линолеума на полах, отсыревшие обои на стенах, потолок в трещинах, опухшие книги на стеллажах – комнаты будто побывали в открытом море, и теперь их прибило к этому бревенчатому поселку. Сама библиотекарша оказалась сухонькой старушкой, ее тяжелые очки не держались за ушами – оправа стояла на скулах, похожих на печеные яблочки. Завидев московскую гостью в сопровождении Анатолия, она зашаркала навстречу калошами, надетыми поверх шерстяных носков. Ступни ее казались непропорционально огромными, как у гномов на иллюстрациях к сказкам. Усаживая гостей за низкий столик в подсобке, Феодора Петровна то и дело поправляла кружевной воротник, заколотый брошкой. Ее натруженные мужские руки, пальцы с артритными костяшками контрастировали с нежным кружевцом и наивным блеском граненых розовых стекляшек в ушах.

Кастрюлька, вскипев, заполнила душным паром всю тесную каморку. Феодора Петровна отправила в кипяток вареники с голубикой, несколько раз подчеркнув, что в Москве такого не отведать. Заварила в грубом чайнике черные крученые листья. Выставила угощения: бледное сливочное масло, закаменевшие, когда-то шоколадные, конфетки, трухлявенькие сушки, крупные ванильные сухари.

– Как хорошо, милая, что ты прилетела. – Феодора Петровна разлила терпко пахнущий чай и нависла над кастрюлей с шумовкой. – Небось у вас в больших московских библиотеках и народу работает много, а я тут одна и уже еле живая. На место мое никто не хочет идти, вот и уговаривают поселковые: ну, еще полгода, еще годик.

Сильва выбрала стратегию, которая всегда работала с мамой и ее подругами: молча слушать и кивать.

– Последние годы откладывала на теплицу, а заняться ею нет времени. – Библиотекарша расставила перед гостями неглубокие тарелки с синюшными варениками, глянула в угол, заваленный руинами книг. – Вот бы девочку какую с библиотечным техникумом на мое место прислали, да, видно, не дождусь. Оклад у меня хороший, сто рублей, есть и надбавка за север, но не такая, чтобы в этой глуши прозябать.

Сильва искоса наблюдала за Анатолием. Тот глядел на Феодору Петровну со скучающим видом – так школьники смотрят на нелюбимых учителей. Мол, что ты можешь знать о настоящей жизни, книжная моль? Сильву неприятно кольнул этот взгляд, ведь и она просиживает целые дни над книгами и каталогами. Значит, и она скучная зануда. Вдруг Сильве стало важно понравиться Анатолию. И от этого еще один неприятный укол. Как-то же она жила раньше без особого внимания мужчин. Захотелось домой, подальше от синеглазого.

Когда выходили из библиотеки, уже стемнело. В Москве ночные огни разноцветные, а здесь редкие, желтые, будто промасленные. Сильва подняла голову к небу. Там горели колкие, острые, ледяные звезды.

– Гостиниц, я про это писала, у нас нет. Общежитие одно, но оно мужское для вахтовиков. Ты можешь заночевать у меня, – предложила Феодора Петровна, когда они втроем усаживались в москвич.

– Можно и у меня, – тихо сказал Анатолий.

– Потому что на десять девчонок у нас по статистике сотня ребят, – засмеялась Феодора Петровна. – Вот уже песня!

Сильва поняла, конечно, что никогда и ни за что не поедет к Анатолию, но сам факт приглашения…

– Феодора Петровна, спасибо, если только я вас не стесню. – Сильва сделала вид, что не услышала Анатолия, – маленькая месть за скучающее выражение лица.

– Что ты, дорогая! – старушка опять хохотнула. – Это тебя могут стеснить некоторые неудобства.

Анатолий молча вставил ключ в зажигание.

Комната у Феодоры Петровны оказалась просторной и по-своему милой. Вязаная скатерка на круглом столе у окна, по обе стороны две аккуратные, словно подростковые, кроватки с горками укрытых, как невесты, кисеей подушек. На спинке правой висела толстая козья шаль, а левая, как догадалась Сильва, принадлежала кому-то покойному. Наверное, мужу старенькой библиотекарши. На комоде фотография в вычурной рамке, на снимке Феодора Петровна сидит на стуле ровно-ровно, а на коленях у нее ребенок с глазками, как будто на снимок капнули чернила, и с такими же, как у библиотекарши, скулами-яблочками.

Неудобства, о которых предупреждала Феодора Петровна, размещались во дворе: нечто вроде сарая с двумя входами, помеченными соответственно мужской и женской буквами. Внутри тусклая лампочка на черном шнуре и никаких унитазов. Просто неровные дыры в полу, которые надо было прикрывать тяжелыми самодельными крышками из дерева и железа. Под дырами огромная яма, из которой шибало так, что слезились глаза. Умываться пришлось в комнате, в закутке за занавеской, дергая сосок зеленого крашеного умывальника. Зато перина на кровати оказалась неожиданно удобной, и хоть из форточки тонко попахивало гигантским сортиром, свежесть осенней ночи быстро убаюкивала.

Наутро еще раз посетив выстуженное дощатое неудобство, Сильва подумала, что поселку не до старых могил. Жилье бы в порядок привести. Сделать нормальные туалеты.

Поселковая библиотека открывалась в одиннадцать. Пока Сильва в читальном зале пыталась найти что-то про своих в подшивках «Красного горняка», «Северной правды» и «Старой Колымы», приехал Анатолий. Принарядился в ярко-синий свитер с вывязанными оленями. Под левым глазом тоже проступала синева. Феодора Петровна уронила очки на кончик носа и иронически усмехнулась.

– Что, молодой человек, насовали тебе приятели за то, что красивую девушку катаешь?

Анатолий поправил выпростанный из свитера старательно отглаженный воротник рубашки, запихал углы воротника за шерстяную окантовку и заговорил деловито, переключая бабкино внимание.

– Я тут подумал, Сильва, помогу-ка я вам привести в порядок могилы родных. Чтобы успеть до холодов, надо прямо сейчас выкопать яму, залить фундамент для памятника, чтобы цемент схватился.

– Ой, а сколько это будет стоить? – заволновалась Сильва. – У меня с собой всего пятьдесят рублей.

На это Анатолий замахал ручищами и, как ни пыталась Сильва впихнуть ему хотя бы две десятки, от денег отказался наотрез.

– А весной уже поставим общий камень, – продолжил он развивать свой благородный план. – Фотографии бы не помешали, или просто имена с датами выбьем?

Сильва тяжело вздохнула:

– Откуда у меня?

– Может, на вашей старой квартире поискать? – предложил Анатолий. – Конечно, за столько лет там все прогнило наверняка, но вдруг. Если что найдем, могу в район отвезти, там переснимут, овалы сделают.

Об этом Сильва почему-то и не подумала. Неужели дом еще сохранился? Незнакомое прошлое замаячило перед глазами кинолентой. Женщина и мужчина сидят на маленькой кухне, на месте лиц у них мутные пятна, сквозь которые на минуту проступают черно-белые черты актеров театра и кино. Он читает газету «Правда», она вытирает вымытую тарелку и поворачивает ее так и эдак на свет, проверяя, нет ли пятнышка. Так делает мать Сильвы и сама Сильва. Допустим, это у них семейное.

Женщина беременна. Крупный долгий план на животе. Животик, похожий на дыньку, натягивает ситец халата. В следующем кадре только мужчина, заметно постаревший. Он сидит и смотрит в одну точку. Раздается сиплый младенческий плач, он подрывается с места, лицо потерянное, будто его только что разбудили. А может, он действительно спал с открытыми глазами? Как Сильва ни старается, она не может представить обстановку этой квартиры. Интересно, помнит ли мама запахи, вид из окна, соседей?

То, что раньше было центром поселка, теперь отстояло от более поздней застройки километра на четыре. От улочки осталось всего четыре или пять домов: штукатурные насыпнухи, когда-то имевшие вид основательный и даже нарядный. Теперь все здесь заросло кривыми тощими березками и почти такого же роста могучими сорняками. Тут и там штукатурка обвалилась, открывая кресты подгнившей дранки. Крыши просели, будто спины старых больных коров. Кое-где из неряшливых зарослей торчали остовы детских качелей. Валялись трухлявые останки того, что когда-то было мебелью.

Анатолий, поддерживая Сильву за локоть, провел ее до черной дыры подъезда. Сильва помедлила, не решаясь ступить на крыльцо, полусгнившее, засыпанное мелкой кожистой листвой. Подняла голову. На втором этаже чудом уцелел посеревший балкон. Остатки его балюстрады напоминали что-то советско-курортное. Там, где фигурные столбики раскрошились, был виден гигантский школьный глобус. Пятна сырости и плесени на нем перекрывали Европу, Азию и Африку и создавали какие-то другие материки. Под балконом в могучей крапиве светлели гипсовые обломки.

– Подожди, давай я первый. – Анатолий коснулся плеча Сильвы и шагнул на черные доски.

– Надеюсь, тут не водится медведей, – выдохнула Сильва и сама не узнала своего голоса.

– Хорошо, что твои жили на первом этаже. – Анатолий задрал голову, слова его из полумрака доносились гулко. – Лестница на второй обвалилась.

– А кто там жил?

Сильва встала рядом и почувствовала, как сверху тянет потусторонним сквозняком. Показалось, кто-то прошел скользящим шагом по лестничной площадке. Мягко упала на плечо рыжая гнилая щепа.

– Говорят, учитель географии, но он умер молодым.

Анатолий скрипнул ветхой дверью, чудом не отвалившейся от косяка, и первым шагнул в туннель, когда-то бывший коридором. Тут же выглянул обратно и протянул руку Сильве. Над их головами покачивался мертвый, мохнатый от паутины провод. Из дверного проема, очевидно ведущего в комнату, сочился слабый пресный свет. Анатолий ступал впереди, пробуя ногой трухлявые доски. Те недовольно постанывали. В гостиной обнаружился полуразрушенный шкаф без полок, но с каким-то хламом внизу. Сбоку у шкафа беговые лыжи со сбитыми носами и бледной надписью «Тайга» рядом с креплениями для ботинок. Прорванный кожаный диван с большой деревянной спинкой, какие Сильва видела в кино про войну, щетинился голыми пружинами. А над диваном, точно ждали, криво-косо висели фотографии.

Сильва встала на цыпочки, чтобы разглядеть, кто наблюдает за ними с центрального портрета. Под новым углом обозначилась желтая, точно залитая клеем, трещина на пыльном стекле. Сильва подпрыгнула на месте, невысоко, не рискнула довериться прочности пола, измазанного грязью, похожей на пластилин. В ответ из-под дивана выкатилась тусклая янтарная бусина.

Сильва нагнулась, протерла янтарик пальцами, и подушечки сделались черными. Опустила бусину в карман. Но как добраться до снимков? Не просить же Анатолия взять ее на руки. Поглядела на кроссовки. В этой заброшенной квартире, где застыли, ветшая, пятидесятые годы, они выглядели как что-то сверхъестественное. Сильва с минуту посомневалась, но все же, не увидев ничего похожего на стул, встала на краешек дивана. Память тут же среагировала маминым голосом: «В обуви нельзя!» Сильва пошатнулась, но Анатолий вовремя обхватил ее чуть выше колен и теперь держал крепко. Сильва вся застыла, почти превратилась в статую, чувствуя щеку Анатолия на своем бедре. Вдохнула – выдохнула. За треснутым стеклом проступило женское лицо. Сильва осторожно кончиками пальцев сняла с этого странно знакомого лица паутину, будто вуаль. Отшатнулась и упала бы, если бы не Анатолий. На секунду Сильве показалось, что она смотрится в портрет, будто в зеркало. В следующую секунду заметила кудрявую волну высоко надо лбом, клетчатую блузку со спущенным рукавчиком и крупные, должно быть, те самые янтарные бусы на тоненькой шее. Значит, вот она, настоящая бабушка. Тот же нос с горбинкой, тот же нервный рот, которому с трудом давалась жизнерадостная улыбка.

Сильва сняла портрет с гвоздя и передала Анатолию, осторожно поместившему снимок на диванный валик, похожий на культю. Пара мгновений без его поддержки, и вот снова его ладони на бедрах, горячие, как сковородки. Заколотилось сердце. Сильва перевела дыхание и потянулась ко второй рамке. Мужчина держит за шарф, будто за поводок, маленькую девочку, на ней смешное плюшевое пальтишко. Сильве что-то подсказывает, что оно красного цвета. Наверное, мужчина – дедушка, что умер от пневмонии, а девчонка в шапке как у гномика – мама. За их спинами те же дома-насыпнухи, только целые, с палисадниками, балконы вторых этажей белеют ярко, точно под южным солнцем. Над подъездами такие же беленые козырьки.

Сильва спустилась с дивана, не отрывая взгляда от снимка. На деде куцая курточка на молнии, тесноватая и вздернутая. У него маленький нос пуговкой, короткие брови, и весь он узкий, тщедушный, непонятно как живший на этих суровых северах.

– Вот мои родные. – Сильва уложила снимок в рассохшейся рамке на диван поближе к портрету бабушки.

Анатолий навис над фотографиями, и глаза его стали печальными и бледными, как осеннее небо. Перевел взгляд с бабушки на Сильву и обратно.

– Надо же, как похожи! Страшно даже на могилу крепить.

Значит, Сильве не показалось. Она вся вдруг преобразилась-загордилась, в ней вспыхнула родовая память, и она как будто привычным жестом пригладила надо лбом несуществующие кудри, ощутила на ключицах тепло янтарей.

– А вот с мужским лицом придется повозиться. Но я знаю одно место, думаю, умельцы отреставрируют. – Анатолий почесал шею под воротом рубашки. – Или можем еще поискать фотографии.

– Ой, и правда! Может, сохранились альбомы. – Сильва упрекнула себя, что ей эта идея не пришла в голову.

Квартира так не похожа на ту, где Сильва живет с матерью. И не потому, что запущенная, а потому, что странно устроена. Углы комнаты как будто не прямые, а какие-то неправильные. Дверь, когда-то бывшая двустворчатой (осталась одна гнилая половинка), ведет на кухоньку размером чуть больше лифта с руинами дровяной печи. И тут же налево проход в странную нору, почти все место в которой занимает чугунная ванна в остатках пожелтелой эмали, а оттуда снова попадаешь в коридор-туннель. Осторожно пройдя по этому заколдованному кругу, Сильва снова оказалась в комнате.

Казалось, тут есть все необходимое для жизни. Но, может, такая иллюзия возникает, потому что обитатели квартиры давно мертвы. К стене возле окна прислонены небольшие железные решетки, должно быть спинки от детской кроватки. Между рассохшихся рам темнеют серые комья, похожие на пепел. Наверное, остатки ваты, которыми защищались от сквозняков.

Сильва заглянула в шифоньер, на единственной створке которого уцелел косой осколок того, что было когда-то зеркалом. Внизу белели слои полуистлевшей ткани, из-под них выполз когда-то плюшевый, но уже облысевший до кожзама альбом. Сильва осторожно присела рядом на корточки, заметила пыльные битые черепки, подумала, что это могла быть ваза: интересно, какие в ней стояли цветы.

В альбоме оказалось меньше снимков, чем Сильва рассчитывала. Пухлым его делали картонные листы, будто впитавшие в себя время, а между ними неиспользованные конверты, желтые, как высохший сыр, и неподписанные открытки. Сами же фотографии сохранились плохо. Маленький снимок, почти белый, по краю сверху проступают только два, нет, три контура древесных крон, в центре детская фигурка рядом с чем-то большим, четвероногим – то ли теленок, то ли овчарка. Дальше групповой снимок: восемь мужчин, трое сидят на корточках, пятеро стоят сзади. Все в рубашках с короткими рукавами и одинаково расстегнутыми верхними пуговицами. Лица размытые и какие-то опухшие, будто на каждое капнули водой из пипетки. С другой фотографии смотрит бабушка, кажется, она здесь моложе Сильвы. Да, девчонка совсем: пышная юбка, кофточка в полоску, резиновые галоши. Она смеется и егозит, отчего снимок получился смазанным.

– О, родные все места. – Анатолий вытянул из альбома групповое фото, где бледные, грубо одетые мужики позировали на фоне сопок, чей контур Сильва видела только вчера. Над линиями горизонта время не властно. Сильва ласково посмотрела и на фото, и на Анатолия. Снимок отложила в сторону, к тем, на которых можно хоть что-то разглядеть. Их она решила увезти домой. Не терпится показать матери!

Кроме портретов в рамке и этих фотографий, забирать из квартиры было нечего. Маму увезли отсюда совсем ребенком, вряд ли прихватили для нее какие-то вещи, в лучшем случае закутали в одеялко. Должно быть, в опустевшее жилье наведывались мародеры. Сильва еще раз осмотрелась, запоминая это родное и странное место. Глаза обожгло слезами. Анатолий как будто чувствовал важность момента и стоял поодаль, не мешая Сильве. И вот она кивнула – можно уходить.

Вот снова черный, будто обгорелый, коридор. Обломки лестницы, трухлявое крыльцо и наконец чистый влажный солнечный воздух. На этот раз, чтобы не попадать ногами в лужи, Сильва просеменила под самой стеной насыпнухи, там, где сохранилась полоска твердого бетона. Вдруг Анатолий с силой дернул ее на себя, в воздухе что-то просвистело, и у самых ног грохнулся и брызнул осколками целый угол «курортного балкона». Еще чуть-чуть – и удар пришелся бы Сильве по голове. Колени ее ослабли, она задрала голову: там, где от балкона откололся смертоносный кусок, торчала ржавая арматура, а глобус, казалось, ухмылялся.

Анатолий поспешно, прямо по луже, полной мокрых листьев, отволок сомлевшую Сильву подальше от дома. Только когда они оказались у машины, он ослабил хватку, а Сильва смогла заплакать. От балкона-убийцы, от пятнистого глобуса, похожего сейчас на чудовищный череп, тянуло потусторонним ужасом. Но Сильву опекал мужчина, надежный, настоящий. Вспомнив, что ей скоро уезжать, а Анатолий с горячими руками продолжит жить здесь, на холодной этой земле, Сильва загоревала еще сильнее.

– За портреты не переживайте, я все сделаю. – Анатолий, казалось, тоже был опечален отъездом Сильвы. – Но вы приедете посмотреть?

– Да! Я вернусь, конечно! – быстро заверила Сильва и улыбнулась сквозь слезы. – Только, наверное, весной теперь.

– Лучше в июне, в июне у нас хорошо.

– Значит, в июне! – выпалила Сильва и тут же спохватилась: кто же ее отпустит в разгар экзаменов, когда все торчат в библиотеках.

– Я буду ждать, – тихо произнес Анатолий. – И мне не сложно встретить не только на автовокзале, но и в аэропорту!

Уже в машине, когда Анатолий завел мотор и сдал назад, чтобы ловчее развернуться, Сильва бросила взгляд на дом, готовая увидеть в черной дыре подъезда призрак мертвого географа. Но вместо руин ей внезапно открылась светлая аккуратная улица с ладненькими домами и ухоженными клумбами, на которых пестрели анютины глазки и бархатцы. Мгновение – и картинка смазалась. Сильва поняла, что скоро вернется.

Прошло два дня, прежде чем Сильва наконец открыла чемодан. Сначала она все никак не могла привыкнуть к огромной, суетливой и все еще теплой Москве. На работу ездила на автобусе, прилипала к окну и вглядывалась в проезжающие москвичи – серые, белые, красные и ни одного оранжевого. Все-таки обращала внимание на молодых водителей. У кого-то была похожая стрижка, у кого-то куртка. Сильва про каждого думала: этот точно бы испугался встречи с медведем!

Обнаружила, что в Москве вообще не видно горизонта, сплошные здания, балконы, крыши, антенны… Представляла себе голубые сопки, у подножия подернутые желтым пухом лиственниц. На работе вроде отвлекалась от воспоминаний, отвечала на дежурные вопросы коллег, но, вглядываясь в книжные коридоры, видела, будто наяву, седенькую библиотекаршу из Штормового.

На второй домашний вечер, когда Сильва уже мыла посуду после ужина, позвонил из Штатов старший брат Димка. У него мамины вьющиеся волосы, мамины ясные глаза и мамина улыбка. Он уже давно звал маму к себе, а сейчас сообщил: самый удобный момент. И виза у мамы не кончилась, и курс доллара хороший, и они с Кэтрин наконец сняли очаровательный домик в пригороде Остина. Кэтрин, между прочим, скоро рожать. И ей бы не помешала помощь. Добавил, что его приятель в ближайшие дни в Москве и занесет прямо на дом билет до Далласа и дорожные чеки.

Только когда мама положила трубку и пересказала новости, Сильва пошла в свою комнату и принялась разбирать чемодан. Первым делом вынула завернутые в свитер фотографии. Ей все казалось, что карточки немедленно выцветут, стоит их выложить на свет в Москве, точно они волшебные артефакты, которые нельзя было увозить из заколдованного поселка. Но нет, снимки уцелели. Мама тоже пришла, будто на зов сокровищ. Перебирая фотокарточки, она вздыхала, якобы узнавала лица. По ее щеке прокатилась слеза, и следом по мокрой дорожке еще одна, и еще.

– Ты не поверишь, я помню этот день! – мама положила отдельно от других снимок, где стояла с отцом. – Это сентябрь! Папа с соседями набрали первого снега, горку залили, я забралась на нее, делала вид, что страшно, визжала, а мне было здорово!

– И еще вот, – Сильва раскрыла кулак, – в вашей квартире нашла.

– А, помню их! – мама с минуту крутила в пальцах янтарную бусину. – Папа не давал этими кругляшками играть, говорил, память от мамы, вот вырасту, тогда он их мне отдаст.

– Прости, только одна бусина, и та выкатилась сама из-под дивана, – Сильва чуть улыбнулась, – к тебе хотела.

Мать вернула Сильве бусину, желтую, как тусклая лампочка, и ломкие фотографии. Слезы уже высохли, оставив на припудренном лице еле заметные дорожки. Мать резко встала, заходила по комнате как молодая.

– Так, ну надо собираться!

– А давай вместо Штатов в Магадан?! – радостно воскликнула Сильва, уже предвкушая возвращение на Север.

– Зачем, моя милая? Ты же съездила, все уладила… – Мать посмотрела на Сильву удивленно. – Ой, столько всего успеть надо! Главное, не забыть, как в прошлый раз, мою аптечку, докупить обязательно лекарства для желудка, у меня, как выйду из самолета, сразу все кишки булькают. И для Кэтрин купить наши шоколадки. Помнишь, когда они прилетали на несколько дней, Кэтрин понравилась «Аленка»?

– Мам, Катя один раз этот шоколад попробовала и похвалила из вежливости. – Сильва ревновала маму к снохе и нарочно называла ту русским именем. – К тому же, ей наверняка сейчас нельзя много сахара.

– Беременность не болезнь. Вот родит, будет грудью кормить, тогда и откажемся от сладкого.

Сильва поняла, что мама уезжает надолго. Наверняка они уже спланировали и роды, и крестины. Ждала от себя огорчения, но вдруг на нее пахнуло какой-то новой свободой. Мать приостановилась на пороге, посмотрела на раскрытый чемодан, точно ее удивило содержимое. Сильва тоже туда покосилась – вроде ничего интересного.

– Освободишь мне свой багаж? – спросила мама тоном, каким разговаривала с людьми ниже ее по статусу.

– Конечно, – буркнула Сильва и двумя движениями вытряхнула чемодан прямо на пол.

Мама удивилась, но вслух ничего не сказала. «Не хочет отвлекаться от сборов, мысленно она уже в Штатах», – зло подумала Сильва. Но потом сменила гнев на милость. Она бы и сама сейчас в аэропорт.

– А знаешь, мне тоже нужен багаж! – Сильва снова закинула чемодан на кровать. – А тебе я сейчас достану Димин, был на антресолях.

Мама пожала плечами и ушла на кухню проводить ревизию в аптечке. А Сильва занялась своими сборами, воодушевленная новой идеей. Мама пусть летит к брату в Америку, а Сильва вернется в Штормовой. Какой смысл ждать июня, если про себя она уже все поняла.

Белоруссия,

1999 год

– Кот, дуешься на меня? – спросил Платошин-старший, не сводя глаз с дороги.

Витя молчал. Платошин-старший понял, что пацан обиделся. Он сбавил скорость и посмотрел на сына. Кот сидел с застывшим, будто кукольным, лицом. Совсем стал бледненький, не подпитывает его земля средней полосы, нет здесь золотых жил, золотых корней.

– Понимаешь, он мой брат двоюродный, и вот у меня все есть, а у него ничего.

– А что все у тебя есть? – спросил Витя не по-детски строго.

– Ну, учеба легко давалась, опять же работа, маму твою встретил, сын вон какой вырос. – Платошин неловко потрепал сына по вихрам. – А у Лехи ничего.

– Соня у дяди Леши есть, – возразил Витя, приглаживая двумя ладонями русые пряди.

– Да уйдет она, с дядей Лешей невозможно долго быть, как прокляли…

– Папа, – Витя помолчал, будто хотел о чем-то попросить, точно набирался смелости. – Так он правда убил кого-то?

Платошин-старший хмурился на дорогу, подбирая слова для сына. Они впервые говорили на равных, не хотелось ни сюсюкать, ни грубить.

– Он физруком работал, все его любили! Для школоты был как старший друг, а потом одного ученика взял с собой на охоту и там пристрелил.

– За что? – спросил Витя, делая вид, что ему не очень-то интересно.

– Да не специально он! Привиделся ему вместо пацана козел горный с глазами дьявола. Говорит, что рванула на него нечисть, и не выстрели он, тот проткнул бы его рогами, – Платошин-старший криво усмехнулся, – в общем, залил шары с утра пораньше и словил белочку прямо в лесу. Мы его отмазали, как смогли, но из Штормового дяде Леше пришлось уехать навсегда.

Вите, конечно, было интересно, что это за пацан, какой школьный предмет он любил больше остальных, остались ли у него братья и сестры. А может, Витя с ними играл в Штормовом. Но вопросов он задавать не стал, смотрел в окно, время от времени выкусывал заусенцы. Анатолий поглядывал на сына и улыбался. Сильва очень боялась, что у Вити будет ее горбинка, которая всегда портила жене настроение перед зеркалом. Внимательно всматривалась в младенческое личико с носом-пипкой. «Хоть бы не выросла!» – вздыхала Сильва, поглаживая пальцем мягонькую переносицу, и смотрела так сосредоточенно, как сейчас Витя глядит перед собой.

Платошин-старший не заметил, как набрал скорость. Он крепко держал руль и давил на газ. Старался не пускать в сознание тревожные картинки из прошлого. Вообще, Платошин-старший любил проводить время с сыном. Сначала он брал Платошина-младшего с собой на рыбалку – в перешитой из плаща Сильвы курточке и в москитке тот был похож на маленькое привидение, потом они вместе в гараже мастерили из жести игрушечный мотоцикл, потом ремонтировали настоящий, а когда у пацана открылся талант… В то время Платошин-старший и несколько его друзей из Хабаровска решили добывать золото под присмотром государства и сдавать его в шлихообогатительную установку. Организовались в старательскую артель, в складчину купили старый, но крепкий уазик, снаряжение и лотки для промывки шлиха, начали работу.

Одни старатели свято верили нюхачам. Другое дело, что обычно это были мужики-маркшейдеры. У тех помимо чуйки на золото было полно приборов всяких: самодельные металлоискатели для самородков, трубки со шприцами, чтобы близко рассматривать речное дно и вытягивать золотой песок. Если с нюхачами не водишь дружбу, можешь не упираться, ничего не найдешь. Другие называли «везунчиков» просто хорошими геологами.

Платошин не ладил как раз с таким мужиком по кличке Свирепый. Бугристая его морда с шерстью, подъетой молью, вместо бороды скривилась, когда тот обнаружил, что Платошин взял с собой в тайгу мальчишку. Полюбовался, как Платошины разгружают в распадке линялый уазик, бросил сквозь золотые зубы, как плевок: «Удачи». И двинул со своей бригадой вверх по ручью. Это значило, что можно разворачиваться, золота сегодня не будет.

Но Витя весь светился! Напрасно Платошин опасался, что будет нянькой, что мелкого за час сожрут комары, что тайга не место для детей. Опережая отца, Витя скакал по черным камням, жадно вглядывался в бурный прозрачный поток, иногда вставал как вкопанный, а то вдруг вбрасывал ручонки в ледяную воду, будто ловил хариуса. С третьей такой попытки Витя показал отцу на покрасневшей ладошке самородок величиной с его недавно выпавший молочный зубик. Физиономия пацана при этом излучала свет, будто лампочка молочного стекла. Буквально за пару часов мальчишка выудил и выкопал еще с десяток самородков, в его повадках появилось что-то животное: так собака идет на дичь.

– Здесь много! – вдруг воскликнул он и принялся снимать золотые бородавки с перевернутого камня.

Платошин-старший поспешно развернул лоток, черпнул, промыл, золотой песок лег в лотке сплошным слоем. Улов в тот день был невероятный. Платошин-старший даже испугался, еле уговорил пацана вернуться к машине, увез его домой, и все пятьдесят километров пути мальчишка катал на ладони самородки, будто придумывал какую-то новую игру. В тот же день Платошин вернулся к ручью, но прежней добычи не было даже близко.

В следующий раз Кот нашел золота еще больше. Платошин-старший только успевал ходить за сыном и спрашивать: хорошо тебе здесь, а здесь хорошо? Слух о необычайном фарте быстро разошелся по поселку. Мужики стали подшучивать, а точно малой его сын, а не нюхача. Сильве такие шутки не нравились. Особенно от скалозубого Свирепого.

Сильный и злой мужик стал коситься на Платошина-старшего, на Сильву, на Кота. Останавливал, бывало, посреди улицы, хватал за рукав, задавал вопросы. Иногда зачем-то стоял под окнами, палил одну за другой едкие папиросы, качался с пятки на носок. И однажды все-таки зашел в дом. Вынул из-за пазухи бутылку беленькой, грохнул ею об стол, выложил кулаки. Кот, катавший по полу жестяной мотоцикл, вежливо поздоровался с дяденькой и устроил громкое столкновение мотоцикла с плинтусом. Сильва подхватила сына на руки и быстро унесла за занавеску.

У Платошина-старшего не было никакого настроения выпивать со Свирепым, но из вежливости выставил рюмки, нехитрую закусь. Свирепый зубами сорвал жестяную пробку, налил стопки с горбом, так что Платошин-старший, чокаясь с гостем, облил себе пальцы. Свирепый разом опрокинул горючее в пасть, занюхал бородой, сжевал холодную картофелину и уставился на Платошина-старшего покрасневшими глазами.

– Слышь, одолжи пацана, – проговорил он зло. – Из тебя-то старатель хреновый. А я твоего щенка обучу, волком будет. Процент отстегну, не обижу.

Сильва, перемывавшая в тазике посуду от ужина, бросила свое занятие, поспешно вытерла руки и нависла над столом.

– Витя не щенок тебе! – выкрикнула она в морду незваному гостю. – Расселся тут, уходи давай из нашего дома, раз мы такие хреновые!

Платошин-старший встал, приобнял жену и почувствовал, как Сильву трясет.

– Свирепый, ты палку-то не перегибай, – сказал Анатолий спокойно и серьезно. – Заходи в другой раз и с нормальными просьбами.

– Не дашь, значит… а другого раза не будет!

Свирепый вскочил, опрокинув стул, схватил недопитую водку и тяжело зашагал в сени. Саданул дверью так, что с гвоздей попадали алюминиевые ковши.

Дни шли теплые и прибыльные. Кот рос крепким пацаном и нюхачом, которому не было равных. В поселке уже никто не сомневался в его таланте, одни смотрели на мальчонку как на чудо, другие с опаской. Но и те и другие не смели заговорить с ним, как будто побаивались его прозрачных глаз, сканирующих мерзлую землю на предмет драгметаллов. Даже Свирепый и то следил за пацаном украдкой. Будто какая-то сила не подпускала его к золотому мальчику.

В Штормовом не было детского сада. Его заменяли старухи, отсидевшие преступницы или жены осужденных, которые однажды бросили все, чтобы поехать за мужьями. Серые лица, словно перенявшие свой цвет у тюремных стен, сутулость, мелкие шажки: они все походили друг на друга и держались особняком. Некоторые жили по двое и менялись выцветшей одежей. Старухи были необщительны, разговоров с посторонними не вели. Казалось, их объединяет какая-то тайна, которую они унесут в мерзлую могилу.

Такой была Бабо, бездетная, опрятная, готовая присматривать за чужими отпрысками, пока родители добывают золото на руднике или, как в случае с Сильвой, тягают стопки книг из школы в библиотеку и обратно. Бабо от остальных женщин отличала буквально стерильная чистота дома. Она смешивала соду с тертым хозяйственным мылом и хлоркой, заливала водой, настаивала средство и проходилась тряпкой, вымоченной в этом растворе, по всем поверхностям, даже по дереву. От этого вся обстановка казалась выцветшей. Яркими пятнами белели лишь накрахмаленные салфетки: на комоде, на подушках, на изголовьях кресел.

Лето перед школой Витя провел у Бабо. Старуха его любила, кормила сушеными яблоками, учила играть в шашки и шахматы, вязала ему носки и варежки – как она утверждала, из шерсти мамонта – и все приговаривала скрипучим протяжным голосом сказительницы: «Вот бы у меня был такой внучек».

И в один прекрасный день в поселок приехал новый школьный учитель, географ. По обычаю весь Штормовой собрался встречать новенького у его дома: длинного барака на четырех хозяев. Кто-то принес кастрюли и чашки, кто-то выделил утюг и кочергу, от родительского комитета притащили узкую кровать, красные ватные одеяла, два комплекта нового постельного белья. Прежние жильцы, якуты Степан и Аяна, заработали свое и, соблазнившись фруктами, спеющими прямо на ветках, улетели в Краснодар. В поселке посмеивались: кто же будет греть постель географу? Все знали, что Аяна с мужем чтили традиции и, если у них останавливался с ночевкой гость, женщина первой ложилась под одеяло, холодное, как снег, и отдавала постели свое тепло. А потом, если путник пожелает, по-женски его ублажала.

Высокий, смуглый с черными волосами, похожий на дерево, опаленное молнией, географ принимал дары с непроницаемым лицом. Он был худым, но при этом имел живот, который при виде сбоку казался беременным, месяце на пятом-шестом. Местные уважительно жали руку учителю и заглядывали в желтые светофорные глаза. Альберт Эдуардович кривил сиреневую улыбку и демонстрировал клычок.

Вскоре по поселку разнеслась удивительная новость: географ оказался сыном Бабо, которая часто жаловалась, что бог не дал ей деток, как она ни просила, как ни молилась перед тусклыми бумажными иконками, привезенными кем-то из соседей с Большой земли. Рассказывала, что застудила все свое женское нутро.

Платошины, узнав про взрослого сынка, напряглись, но отказываться от домашнего детского сада не спешили. Мало ли, какие обиды могли быть между бывшей зэчкой и сыном – прошлое в этих местах обычно не обсуждали.

Сильве географ сразу не понравился. Однажды она пораньше закрыла библиотеку – за целый день ни одного книгочея – и пришла за Котом. По двору, как цыплята, бегала малышня, а Кот, сосредоточенный и отрешенный, медленно ходил вдоль забора. Сильва тогда впервые увидела сына «в действии». Может, еще и это ее впечатлило и напугало так, кто знает.

Витюша не обращал внимания ни на маму, ни на ее авоську, откуда выглядывали две банки сгущенки. Вдруг остановился, будто по сигналу, присел и запустил в землю белые пальчики, точно корешки молодого дерева. Что-то выкопал, принялся рассматривать и, кажется, совсем не дышал. А главное – лицо! Таким счастливым Сильва еще не видела сына за всю его короткую, но все же радостную жизнь.

За Витиным занятием наблюдала не только Сильва. Альберт Эдуардович, будто стервятник, нарезал круги по двору и не отрывал желтых горящих глаз от золотоискателя. Потом он подошел к мальчику, присел перед ним на корточки и протянул узкую бледную ладонь. Сильва ежилась и теряла волю, не могла заставить себя окликнуть сына и увести его отсюда. Так и стояла столбом. А Витя вскинул светлые бровки, засмеялся звонко и положил на ладонь географа свою находку. И чем громче смеялся Витя, излучая теплый свет, тем темнее становился географ, или Сильве так казалось. Его неприятно длинные пальцы щупали и терли маленький самородок. Наконец Сильва смогла шагнуть к сыну и притушить его свечение своими объятиями. Мальчик как будто переключился и стал обычным ребенком. Альберт Эдуардович равнодушно вернул Вите комочек золота и удалился. Сильва потом клялась, что видела дьявола.

Одной этой иллюзии было недостаточно, чтобы семья уехала из Штормового навсегда. Но впечатления Сильвы совпали с тем, что двоюродный брат мужа Леха наговорил усталому и циничному милицейскому следаку. Честно говоря, в историю с дьяволом в облике козла, что привиделся ему вместо угрюмого подростка, верил только один человек – Сильва…

Комсомольская организация Штормового состояла из пятидесяти трех человек, из них четверть – совсем юные мамочки, остальные – старшеклассники и тяжело работающие на прииске мужики. Сильве пришлось, как она ни отнекивалась, войти в комитет комсомола. Ей, как образованной москвичке, поручили культмассовый сектор. Причем на нее легла обязанность организовывать досуг не только комсомольцев, но и всех жителей поселка.

Клубом заведовала семидесятилетняя, гнутая, как клюка, Анастасия Николаевна: похоже, пока Сильва не отпустила на пенсию милейшую Феодору Петровну, которая нет-нет да и приходила в библиотеку подышать книжной пылью, вся местная культурная жизнь держалась на старухах. Кружки в клубе (декламации, спортивная аэробика, изостудия, рукопашный бой) вели дилетанты на общественных началах. Штат состоял из вечно сердитой заведующей, больше похожей не на руководителя, а на домового; из режиссера народного театра, сильно пьющего громогласного мужчины, сбежавшего в Штормовой от жены, и сторожа деда Викентия, снедаемого болячками, но свой охотничий карабин державшего в узловатых руках крепко.

Сильва составляла расписание кружков, организовывала транспорт, чтобы дважды в месяц встречать киномеханика: новые фильмы ждали всем поселком. Команды ГОКа каждый квартал играли в КВН с неизменными шутками про золотодобычу и холод. Народный театр репетировал по воскресеньям, и Сильва сбивалась с ног, чтобы обеспечить реквизитом и костюмами очередную постановку Островского. Костюмы театр заказывал бывшим зэчкам. На их изготовление шли старые шторки, списанные занавесы из клуба и школьного актового зала. Иногда жены и мамы артистов жертвовали поеденные молью отрезы.

По субботам в клубе устраивались танцы под катушечный магнитофон – бобины комсомольцы привозили из отпусков с Большой земли. Сильва любила танцевать и не пропускала ни одной дискотеки, оправдываясь тем, что это входит в ее обязанности.

Приближался сентябрь, Вите предстояло идти в первый класс. По случаю нового учебного года комитет комсомола, заручившись поддержкой и клуба, и педагогического коллектива, затеял большой концерт. Обычно дети не допускались на взрослые представления, шныряли около ДК, заглядывали в окна, но в тот праздник школьники, от первоклашек до десятиклассников, пришли в клуб вместе с родителями.

Актовый зал быстро заполнялся. Сильва поручила Витю принарядившейся Бабо, обычно сторонившейся людей, но на этот раз торжественно севшей в первом ряду. Сегодня бывшая зэчка имела на это право. Гвоздем программы значилось выступление иллюзиониста, и им был не кто иной, как ее сынок-географ.

Хлопот у Сильвы оказался полон рот. На ходу она поздоровалась с Феодорой Петровной, державшей за руку внука, забавного якутенка Ухханчика. Витя уже махал приятелю с первого ряда, и Феодора Петровна, поблескивая гранеными сережками, стала проталкиваться к сцене, поминутно извиняясь и раскланиваясь.

В тесной гримерке было не протолкнуться. Почему-то не доставили вовремя косоворотки для балалаечников и медвежью шкуру для танцевальной сценки. Пианино так и не настроили. А главное, опаздывал географ, номер его шел в программе предпоследним, но он даже ни разу не явился на репетицию и не сообщил про реквизит. Сильва не любила неопределенности во время важных мероприятий. Охваченная беспокойством, она вышла на крыльцо. Слава Богу, географ здесь. Разговаривает о чем-то с дедом Викентием. И старикан чуть не лезет к желтоглазому целоваться. Желая поторопить артиста, Сильва осторожно приблизилась.

– Вот спасибочки, – бормотал дед Викентий, разворачивая газетный сверток. – Вот помог так помог. И обезболивающего, гляди, достал, четыре пачки. Добрый ты человек! Дак сколько я тебе должен?

– Ничего, дедушка, ты мне не должен, ни единого рубля, – ласково отвечал географ, что было для него совершенно необычно. – Ты не стесняйся, заказывай, чего тебе надо, я вот на неделе тебе еще и колбаски подброшу копченой.

– Так давешнюю палку еще не съел! – восклицал дед Викентий, а сам весь так и лучился.

Сильва знала от людей, что географ, нелюдимый и желчный, почему-то опекает старого сторожа пуще Бабо. Говорят, даже достал старикану его любимые папиросы «Богатырь», которые перестали выпускать, настоящий арбуз и коньяк «Наполеон». Половину арбуза сторож вынес детям, что околачивались вокруг ДК, половину, видно, съел сам. А коньяк цедил в одного по три капли, от души полируя пойлом, купленным по талонам.

– Альберт Эдуардович! – окликнула географа Сильва. – А я уж волновалась, вам пора за кулисы. А реквизит ваш где? Может, мне кого из комитета позвать, чтобы помогли дотащить?

Географ медленно повернулся к Сильве, и той показалось, что фокусник уже в гриме: губы толстые и ярко-лиловые, желтые глаза подведены темнотой.

– А зря волновались, – ответил географ неожиданно легкомысленно. – Все мое уже в клубе, так что спокойно смотрите концерт.

Дед Викентий нежно обнимал газетный сверток, в котором кроме таблеток нашлась еще и бутылочка чего-то крепкого, плоская, с золотыми наклейками. Вот ведь мир не без добрых людей. И вроде он всего-навсего сторож, этому образованному представительному мужчине совсем никто, а вот же, заботится. Родных детей у старика Викентия не случилось, да и не всякий сын так опекает престарелого отца. Как же хорошо, тепло на душе. А эти поселковые, замечая опеку географа, все вскидывают брови да выспрашивают, что их связывает, старого хрыча и молодого школьного учителя.

Викентий не знал ответа, но считал, что доброта – это по-людски. Надо друг о друге иметь попечение, особенно о слабых или больных. Встретился однажды такой болящий старику Викентию на жизненной дороге, и до сих пор он радуется, что не бросил того парня, позволил бедняге помереть от хвори, а не от обиды на людей.

Викентию тогда было лет двадцать. Работал в плотницкой бригаде: строил промывочные приборы, а в выходные отправлялся на охоту. Тогда голодновато жили. Если сам мяса не добудешь, ешь пустую кашу да луковицей закусывай. Старая однозарядная фроловка годилась на куропаток да глухарей, и птиц Викентий добывал немало. Мечтал, конечно, завалить лося, заготовить мясо на целую зиму, да слабоват дробовик на такого могучего красавца. Зимой зайцев брал. В ту зиму, когда все произошло, заячьих следов на снегу было густо. Уже три тушки приятно тяжелели в заплечном мешке. Викентий собрался было поворачивать лыжи к дому, немного постоял, глядя на белую заснеженную пустоту реки Колымы, как вдруг между четырьмя соснами заметил умело укрытый охотничий домик. Маленькое окно было забито толстыми сучьями, а между ними мерцало какое-то свечение, керосинка, что ль, горит внутри?

Тропинка к хижине была запорошена, что странно. Ни пурги, ни поземки не было в последнее время, погода стояла тихая. Значит, тот, кто в домике, несколько дней не выходил на белый свет. Викентий шагал медленно, понимал, что это может быть опасно: вдруг внутри охотник. Примет его в сумерках за зверя и пальнет. Или вовсе не охотник, а беглый зэк – они регулярно носят дрова из леса в лагерь для отопления конторы и столовой. Хотя кто побежит зимой… Может, какой шаман тут прячется – таких, с «религиозными предрассудками», коммунисты не жалуют.

Подбираясь все ближе к окошку, Викентий уже понимал: тот, кто внутри, нуждается в помощи. Сквозь прутья он разглядел страшную физиономию, освещенную оранжевым огнем керосинки: один глаз блестит щелочкой, на месте другого гнойная рана, нос провалился, лоб и щеки неестественно вздуты, губы – два черных шматка мяса. Сначала Викентий решил, что несчастный обморожен, и хотел войти в хижину, чтобы осмотреть, дать спирту, но что-то его остановило. Еще раз присмотрелся. По этим комкам плоти на месте лица сложно было определить возраст больного, но по руке, лежавшей на столе, какой-то совсем юной, по острым, будто надломленным, плечам стало понятно, что в хижине прячется не зэк, не беглец, а буквально вчерашний школьник.

Викентий слышал истории о целых семьях прокаженных, но думал, что это все местные байки, которые, может, шаманы и распространяют. Покричал в окошко. Больной сперва дернулся, затем вскочил, но к окошку не пошел, мычал оттуда, где стоял. Викентий разобрал: парня выгнали из соседнего села, обнаружив первые признаки заразы. До ближайшего лепрозория пешком не дойти, а ехать не на чем. Кто бы согласился подвезти прокаженного? Того гляди сам заболеешь. Голос парня напоминал то коровьи взмыки, то блеяние козы. Он много дней бродил по тайге, потерял шапку, одну рукавицу, мерзлой рукой все щупал лицо, превращавшееся в отвратительные мягкие бугры. Наконец, полуослепший, набрел на эту хижину и решил, что здесь и умрет, но все никак не умиралось. Нашел внутри дрова и мешок окаменевших сухарей. Молодость брала свое, он жамкал теплую тюрю и встречал все новые и новые рассветы.

На следующее утро Викентий приволок к хижине из дома подушку, набитую сухой травой, и ватное одеяло. Хлебный паек, кусок рыбы и крупу. Развел костер, сварил похлебку в походной кастрюльке, сам поел и отлил больному в баклажку, крикнув в окно, что, мол, покушай парень, держись, бывают чудеса. Долго он так ходил. Всю зиму. В окно специально не заглядывал, просто протирал посудину снегом и ставил под дверь уже с едой. А однажды не выдержал: так хотелось верить, что паренек идет на поправку. Оторвал толстую ветку от оконной рамы. Парень сидел на скамейке с голым торсом, точно проходил сам у себя медосмотр, весь покрытый черными вздутыми пятнами. В скрюченных пальцах он кое-как удерживал охотничий нож, острием его ковырял жуткие опухоли, и из них вытекала черная, как деготь, кровь. Что-то услышав, он обернулся к окну: в лице его уже не оставалось ничего человеческого. Вместо щеки висела какая-то лиловая гроздь, единственный глаз сверкал желтизной. Заметив Викентия, парень издал надсадное сиплое шипение.

Похлебка в тот день осталась нетронутой, и на следующее утро в хижине никто уже печь не топил. Викентий решил, что парень ушел. Он хотел было сжечь хижину, да подумал, что на таком морозе зараза не выживет. Но на всякий случай нет-нет да и наведывался к тем четырем соснам. Продолжал охотиться. Пару раз мелькнул перед ним черный свалявшийся бок какого-то крупного зверя, но Викентий стрелять не стал, калибр не тот.

То страшное лицо, перекошенное унижением, он помнил, как сейчас. Жалко парня, не спасла его горячая похлебка, все надеялся Викентий, что встретился больному сильный шаман, порычал горлом, попрыгал с бубном… Впрочем, во всю эту чертовщину советскому человеку верить не полагалось. Но всякий раз, думая о несчастном, Викентий хотел сделать какое-нибудь доброе дело. Ведь это по-человечески, правда! Внезапно решил не идти на концерт, а отправиться к подруге Феодоре, помочь по хозяйству. Задумал Викентий смастерить для нее теплицу – никаких пенсий не хватит покупать в этих краях свежие овощи.

Когда Сильва пробралась в переполненный зал, концерт уже шел. Альбина Николаевна, преподавательница литературы, в нарядной шали поверх шерстяного платья декламировала стихи собственного сочинения. Покачивалась из стороны в сторону, будто старалась равномерно выпускать поэзию наружу: строчку налево, строчку направо. Прическа поэтессы в виде большого войлочного шара держалась на множестве шпилек и напоминала не то игольницу, не то вязальный клубок. Потом три балалаечника бренчали с лихостью «Калинку-малинку» и какую-то плясовую. На двоих красовались вышитые крестиком рубахи, третий выступал в обычном пиджаке: видимо, еще одна косоворотка так и не нашлась.

Затем на сцену выскочили девчонки из танцевального кружка в ситцевых платьицах, обшитых капроновыми лентами. Они скакали на жердочках, на которых болтались оленьи головы из папье-маше. Девочки сделали несколько кругов под веселую пьеску, извлекаемую из расстроенного пианино, и замерли. Музыкантша, растопырив пальцы, как когти, вдарила по клавишам. Пианино завопило и зарокотало. Из-за кулис громыхнули барабаны. И вот на сцену тяжелым косолапым шагом вышло чудовище в медвежьей шкуре. Из-под треугольного лоскута, свисавшего с головы, скалилась физиономия Свирепого. Девочки побросали жердочки, скучковались, и те, что помладше, запрыгнули на плечи девчонок покрупнее. Вместе они издали что-то вроде рыка-визга. Медведь попятился, схватился лапами за башку и убежал в кулисы. Публика зааплодировала. Рядом с Сильвой, стоявшей в проходе, какой-то пацан теребил родителей, интересуясь, настоящая ли шкура и можно ли будет ее потрогать. Девчонки, похватав своих «оленей», бросились прямо в зал, кому не хватило места, забрались к мамам на колени. Никто не хотел пропустить выступление фокусника, о котором уже с неделю шептались в поселке.

С потолка над сценой спустили диско-шар. Его смастерил Анатолий из Витиного старого мяча и бесхозного зеркала. Направили на зеркальную чешую единственный в клубе прожектор. И шар, вращаясь, пустил по залу звезды, как в планетарии. Верхний свет медленно погас. Под нежные и загадочные переливы пианино на сцене будто ниоткуда соткался маг. На нем был черный атласный плащ на алой подкладке. На голове его сиял как полированный самый настоящий цилиндр. Зал замер. Фокусник раскинул руки в стороны и оказался под плащом в черном фраке. Бабочка под воротником его мертвенно-бледной рубашки слегка шевелила крыльями.

– Пожалуй, для начала что-нибудь простенькое, – мягким густым баритоном произнес артист.

Вытащил из фрачного рукава огромный красный платок. Откуда-то, словно сам по себе, рядом с магом оказался низенький столик, заставленный всякой всячиной. Артист схватил огромные портновские ножницы и принялся яростно кромсать платок, который трепетал как живая плоть. Затем собрал обрывки, смял в кулаке и вытянул оттуда совершенно целую и невредимую алую ткань. Зал охнул и взорвался аплодисментами.

Фокусник раскинул руки, поклонился. Вдруг из левой ладони в правую веером потекла карточная колода. Она переливалась из ладони в ладонь. Из-под цилиндра выбился курчавый чуб – в этот момент Альберт Эдуардович напоминал деревенского гармониста.

– А теперь я попрошу поднять руки тех, кто не верит в гипноз, – вкрадчиво попросил маэстро, когда карты одна за другой тихо скользнули ему в рукав.

Публика захихикала, запереглядывалась. Фокусник терпеливо ждал. Поднялась одна рука, затем еще. И, наконец, половина зрителей проголосовала против гипноза.

– Лес рук! – иронически воскликнул географ. – А теперь попробуйте опустить.

Получилось не у всех. Большинство дергалось, ежилось, но не могло справиться с собственными руками, которые будто подвесили за пальцы.

Витя на первом ряду пытался налечь на собственный локоть всем весом. Пыхтел, сопел, но рука его все так же устремлялась к диско-шару. С ним рядом сидел Ухханчик, который ради представления загостился у бабушки в Штормовом, он тоже попробовал опустить руку друга, потом хвастливо помахал своими, неподвластными гипнозу, и посмотрел на географа исподлобья, отчего тот вздрогнул.

– Хватит! – раздался из зала истерический женский крик.

– Так и быть, – великодушно произнес чародей. – Все свободны.

Руки попадали на колени, точно отрубленные. По залу раскатились нервные смешки.

Сильва беспомощно глядела на сына, подавшегося всем телом и всем существом навстречу зловещей магии. Будь здесь муж, такого бы не произошло, географ не посмел бы ставить эксперименты над людьми.

Вдруг она почувствовала нечто особенное, оно было сильнее тревоги за Витю. Не страх. Горячий сквозняк – будто близко поднесли раскаленную шипящую сковороду. От этого жара золотая цепочка на шее вдруг раскалилась. Сильва машинально запустила пальцы за воротник, ей захотелось немедленно сбросить это золото, грозившее прожечь кожу до позвонков. Женщины в зале тоже заохали, заойкали, принялись поспешно вырывать из ушей серьги, свинчивать с пальцев золотые кольца. Тут же наваждение исчезло. Но золото на шее стало тяжелым и неприятным.

– Это, друзья, был сеанс коллективного гипноза! – громко объявил географ, благожелательно глядя на публику. – А сейчас мне нужен доброволец. Кто будет моей прекрасной ассистенткой?

Как ни странно, вызвалась учительница литературы Альбина Николаевна. Неумело виляя бедрами, она поднялась на сцену и уставилась на фокусника с глупой улыбкой. Кто-то из зала прокомментировал: обклеить ее прическу фольгой – и будет два диско-шара. Географ поводил рукой перед лицом коллеги и что-то шепнул ей на ухо. Альбина Николаевна зарумянилась, по-цыгански повела плечами, распахнула шаль, притопнула – и вдруг разразилась похабными частушками. Голос ее при этом звучал как у великой Руслановой.

Родители поспешно закрыли детям уши. Сильва испуганно ойкнула. Между тем в зале кто-то уже подпевал, прихлопывал и топал, историчка и милейшая учительница начальных классов выскочили в проход и закружились, пихая друг друга выпяченными грудями. Старуха заведующая поднялась с крайнего места в первом ряду, плюнула на пол и, цокая тростью, двинулась прочь.

Маэстро, должно быть, понял, что перестарался, снова провел рукой перед лицом Альбины Николаевны, сжал горсть и что-то сдернул, будто снял с лица певуньи невидимую маску. Альбина Николаевна взвизгнула и замолкла. Вид у нее стал растерянный, какой бывает у ее учеников, задремавших на уроке и разбуженных неприятным «достаем двойные листочки».

В рядах неловко ухмылялись, историчка, смущенно пригнувшись, потрусила на выход. Пробегая мимо старшеклассников, она сильно пихнула одного паренька, но тот только довольно хохотнул. Преподавательница начальных классов так и осталась стоять с разинутым ртом.

– А сейчас мне нужен настоящий храбрец, – провозгласил географ. – Или здесь только женщины смелые?

В последнем ряду что-то заворочалось. Наступая на ноги соседям, в проход вылез Свирепый: если не знать, как он обычно выглядит, можно было подумать, что он все еще в образе медведя. Устремился на сцену с таким видом, точно собрался драться. Витя тоже рванул было с места, но Бабо держала его за ворот рубашки, как котенка. Сильва облегченно вздохнула. Она не могла слышать, но прочитала по губам сыночкино: «Ну, Бабо-о-о, ну, пусти!» Старухин сжатый рот безмолвствовал. Сильва благодарно кивнула – мол, спасибо, но на нее никто не смотрел.

По знаку волшебника два комсомольца из оргкомитета вышли на сцену. Высокие и крепкие парни почему-то казались рядом с мрачным фокусником хлипкими старшеклассниками, прогуливающими физкультуру.

– Как ваша рука, не болит? – вежливо осведомился географ у Свирепого.

– Щас вмажу, проверим, – буркнул тот.

– Теперь она твердая, как бревно, – тихо проговорил географ, глядя в глаза Свирепому. – И вторая рука такая же.

Свирепый шевельнул плечами и бессильно рыкнул, обнажив потускневшую золотую коронку.

– Теперь твердеют ноги… – размеренно произнес гипнотизер.

– А между ног? – хохотнул кто-то позади Сильвы.

– Не знаешь ты усталости, не боишься ни порогов, ни гранитных глыб, что прячутся под холодными водами, – нараспев заговорил волшебник, взмахивая мантией, как крыльями.

Свирепый выпрямился. Глаза его остекленели. Редкая шерсть на подбородке топорщилась оловянной проволокой.

– Товарищи комсомольцы, помогайте, – географ кивком указал на две табуретки, которые тоже появились на сцене будто сами собой.

Комсомольцы осторожно завалили бесчувственного Свирепого навзничь, как шкаф. И приподняли с таким трудом, словно он весил тонну. Кряхтя, на полусогнутых, поместили его голову на одну табуретку, ноги на другую. Тело ни на сантиметр не провисло. Географ сделал приглашающий жест. Комсомольцы, переглянувшись, уселись рядышком на живот Свирепого, как на скамейку. Оба все еще тяжело дышали. Один щупал поясницу, как бы проверяя, не сломал ли чего, другой рукавом стирал пот со лба.

Из зала раздались свистки и хлопки, переросшие в овации. Географ церемонно поклонился, затем щелкнул в воздухе пальцами, выпустив цветные искры, и Свирепый вместе с комсомольцами грохнулся на доски. Некоторое время куча-мала возилась на полу, затем Свирепый кое-как поднялся, потер могучие кулаки, которые, кажется, вновь стали послушными. Подошел к фокуснику вплотную. Зал замер, ожидая мордобоя. Но никакой драки не случилось. Географ ласково погладил Свирепого по склоненной голове.

Злосчастный концерт заставил Альбину Николаевну уволиться из школы: поэтесса ушла работать в магазин хозяйственных товаров и на полставки на почту. А географ сделался местной знаменитостью. И если взрослые предпочитали держать дистанцию, чтобы, не дай бог, не поддаться гипнозу, то дети повсюду таскались за Альбертом Эдуардовичем и выпрашивали практическое занятие по магии вместо скучной географии. Старшеклассники просили Сильву достать каких-нибудь книг по технике фокусов, желательно с иллюстрациями. Сильва сначала обещала что-нибудь поискать в каталогах, но, когда на ее глазах Витя раскромсал любимый, еще московский, шарфик и попытался срастить клочки в кулаке, решила не потакать сомнительному ажиотажу и заказала в библиотеку книги по занимательной химии и арифметике. Некоторые остались довольны, но не Витя. Золотой Сильвин мальчик не терял интереса к магии, где-то раздобыл колоду карт и все время рассыпал их по комнате, а географ, как назло, взял привычку прогуливаться у Вити под окном.

Время летело быстро, и Сильва с тревогой думала о том, что Вите скоро в седьмой класс, начнется география и у зловещего педагога, чья репутация в поселке становилась все более темной, появится над ее золотым мальчиком дополнительная власть. Он больше ни разу не выступал перед публикой со своими удивительными фокусами, но Витя, очарованный магией, все никак не мог забыть того представления. Вечерами засиживался у Бабо, и Сильва подозревала, что географ дает ее беззащитному мальчику какие-то сомнительные уроки. Все чаще закрадывались мысли о переезде из Штормового, возможно, в Москву, но приживется ли Анатолий в недружелюбном мегаполисе? А Витя? Сумеет ли он наладить отношения с одноклассниками в новой школе?

Однажды Платошины проснулись от ледяного грохота, хотя ночью взрывных работ никогда не проводилось. Набросив шубы, выскочили во двор. Над Штормовым стояла привычная тишина, но Сильве показалось, что звезды сдвинулись, потекли, как блики от диско-шара, и тут же вернулись на место. Прежде чем лечь, заглянули к Вите. Его в постели не оказалось. Может, тоже выскочил на грохот? Обыскали двор, заглянули в сарайчик, выскочили за калитку: улица в обе стороны была пуста.

Переглянувшись, Платошины бегом устремились к дому Бабо. Старуха, несмотря на поздний час, не спала. Варила кашу с мясными консервами и жирным куропачом. На кухонном столе на смятом тетрадном листке в косую линейку лежали Витины самородки. Те, что он оставил себе от первой добычи. Сильва узнала игрушки сына: один тусклый золотой комочек похож на птичку, другой – на миниатюрный кулачок. Рядом, прямо на крошках, алел шелковый платок, с которым фокусник выступал на сцене. Должно быть, эта вещь принадлежит Бабо, хотя Сильва ни разу не видела такого яркого платка на старухе.

– Витя у вас? – нетерпеливо выкрикнул Платошин-старший и тут же увидел на вешалке легкую куртку сына.

Старуха, не говоря ни слова, взглядом указала на спальню. Платошины бросились туда.

Комната выглядела так, будто из нее только что кто-то вышел. Или Сильве так показалось. Окно вздохнуло прозрачной занавеской, по полу скользнула тень. Витя лежал на застеленной кровати поверх покрывала, свернувшись будто блесна-гусеничка – на таких обычно ловят хариусов. В холодном свете ночника сын показался Сильве очень маленьким, чуть ли не трехлеткой.

– Витя! Проснись! – Сильва трясла Витю за плечи и бросала тревожные взгляды на мужа. – Толя, что с ним?

Анатолий пригнулся к сыну, поцеловал в лоб, измеряя ртом температуру, нюхнул у пацана дыхание.

– Ты что?! Думаешь… – Сильва ударила себя в левую грудь, точно сама себя быстро реанимировала.

– Я просто проверил, все нормально, – быстро произнес Анатолий и усадил спящего Витю себе на колени, как куклу.

– Да что случилось-то? – недоумевала возникшая в дверях Бабо. – Витя фокусы разучивал новые. Вы же сами его отпустили на ночь, или нет?

– А вы всему верите, что дети говорят? – буркнул Анатолий.

Сильва протянула мужу Витину одежду и гневно огляделась, как будто могла взглядом разнести старухино жилье в щепки, сжечь, оставив только пепел. Попадись ей сейчас на глаза географ!

– Альберт Эдуардович у вас? – холодно спросила Сильва, хотя знала ответ.

– Я его здесь не вижу, – Бабо пожала плечами и поспешила обратно к плите.

Платошины натянули на сына свитер с высоким горлом, шапку, куртку, кое-как справились с ботинками, и Платошин-старший взвалил сына на плечо.

– Там холодно, – заявила Сильва, содрала с кровати покрывало и набросила на Витю.

Вдруг послышался треск. На миг показалось, что это радиоприемник, которого у Бабо не было. Скрипел шкаф, скрежетали деревянные оконные рамы, покачивалась на потолке начищенная до блеска люстра. Дом ворочался и ерзал, точно собирался схлопнуться, лишь бы не выпускать Витю. Завоняло тухлым мясом: кошка, что ль, какая сдохла тут, не может же старуха жарить на масле гниль? Вонь, однако, шла не из кухни. Сильва защипнула пальцами ноздри и задышала ртом. В горле будто встал сгусток киселя.

В сенях у Бабо висело маленькое зеркало, Сильва смотрелась в него каждый раз перед выходом, когда оставляла Витю в домашних яслях. Вот и сейчас привычно покосилась в простенок, рука машинально потянулась к челке, но в зеркале стояла какая-то муть, будто амальгама покрылась язвами. Сильва сморгнула и поспешно нагнала мужа уже за калиткой. Вгляделась в черное бурное небо, пытаясь различить очертания сопок. Ничего, кроме тьмы.

– Толя, я боюсь, – тихо проговорила Сильва, и ночь тут же впитала ее слова.

Дома Анатолий бережно спустил с плеча ношу. Дошли меньше чем за пять минут, а руки и ноги у Вити – ледышки.

– Мы должны уехать отсюда! – выпалила Сильва.

Анатолий посмотрел растерянно.

– Может, в отпуск…

– Завтра же с утра!

Сильва метнулась в кухню. Схватила кастрюлю, подставила под кран.

– Ну, кто так делает? – Анатолий кое-как стягивал с сына куртку. – Надо же увольняться, заявление писать, и куда мы рванем на Большой земле?

– Лишь бы выбраться отсюда! Все планы потом. Заявления оба задним числом напишем, вышлем по почте.

Вода в кастрюле закипела. Сильва наполнила гулкий таз теплом, велела сонному Вите парить ноги. Он не сопротивлялся. Послушно погрузил ступни в таз, тут же выдернул и через мгновение попытался снова. Сильва ухватилась за край его свитера и потянула вверх. Откуда-то вылетел алый платок и лепестком спланировал под кровать. Вроде бы никто платок не забирал, а вот Витины самородки взять забыли, они так и остались на кухонном столе у Бабо. Еще одна золотая игрушка висела у Вити на шее: тот самый самородок, который сын извлек из земли прямо во дворе у старухи. Географ тогда еще обмусолил находку своими неприятными пальцами. А Витя так привязался к добыче, что упросил Платошина-старшего сделать из самородка подвеску и купить к нему золотую цепочку у ювелира в Магадане.

– Ты вообще это не снимаешь? – испуганно спросила Сильва.

Теперь ей казалось, что она видит себя и Витю со стороны, словно она и сын отражаются в мутном зеркале, которое висит в прихожей у старухи.

– Ну, ма-а-ам, – протянул Витя и зажал самородок в кулаке, цепочка сверкнула на острых позвонках. Сильва похолодела, точно шеи сына коснулось убийственное лезвие.

В комнату вошел Анатолий с мензуркой спирта. Плеснул себе на ладони и принялся растирать Вите спину и грудь. Сын покрывался мурашками и сладостно ойкал. Сильва натянула на его распаренные ступни носки из собачьей шерсти, отвела в кровать, укрыла одеялами. Все казалось, что Витя заболевает. Октябрь в Штормовом – как февраль в Москве.

– Мам, – прошептал Витя. – Я больше не буду убегать.

– Я знаю, – ответила Сильва, а про себя добавила, что они убегут все вместе.

Всю ночь Сильва ворочалась. Думала о детстве, о маме. Тогда казалось, что мать уделяет Сильве недостаточно внимания, что она холодна, вечно занята чем-то своим. Сильва обещала себе, что, когда вырастет и родит дочь, всегда-всегда будет с ней играть, читать ей книжки, водить в зоопарк. А теперь она сама себя маленькую называла лгуньей. Выросла, все забыла, уехала далеко от дома, подарила себя мужчине и его неприветливой родине. Не углядела, что с ее мальчиком что-то не так. Почему его тянет к золоту, а над ним кружит черное воронье? То и дело Сильва выбиралась из постели, тихо прокрадывалась в детскую и целовала теплый Витюшин лоб. Пыталась снять цепочку с самородком, но только нащупывала застежку, как сын, издав рык медвежонка, зарывался глубже в одеяло.

Утром Сильва собрала на скорую руку завтрак из остатков вчерашнего ужина, упаковала в сумку золото, деньги и документы. Она была настроена решительно. Если Анатолий заупрямится, они уедут вдвоем с сыном, да, так будет правильно.

– Мам, можно я еще посплю? – Витя неохотно выглянул из-под одеяла и перевернулся на другой бок.

– Ночью надо было спать, – процедила Сильва, но тут же пожалела, обещала же сама себе не разговаривать так с ребенком, не быть такой язвой. – Пойдем завтракать.

Анатолий стоял у окна мрачный, как Нечаянная сопка, чья верхушка полностью скрылась в сером киселе. Под утро наконец выпал первый поздний снег. Пихты стояли рябые, колеи на дорогах затянуло белизной. Что-то в позе мужа заставило Сильву насторожиться. Сейчас он скажет, что она сошла с ума, как брат Леха, убивший подростка в тундре.

Может, надо выдохнуть? Разобрать сумку, вымыть посуду, погладить белье, книгу, что валяется на полу, поставить в шкаф. И правда, как они все начнут с чистого листа? У них много золота, но его еще поди продай. Может, и не надо никуда убегать, может, и не от кого.

Но Анатолий сказал совсем не то, что ожидала Сильва:

– Ты была права вчера! Давай-ка собери еще теплые вещи, рванем по трассе в Магадан, оттуда куда-нибудь да улетим.

Родная оранжевая машинка, нагруженная чемоданами, тянула с трудом. Сильва думала, что продать ее в Магадане они не успеют, неужели придется бросить? Оглянулась в последний раз на свой опустевший дом. Воду она перекрыла, окна заперла. Наволочки, что забыла снять с веревки, задубели. Наверняка ветер их сорвет, превратятся в грязные тряпки.

Витя, тепло укутанный в плед, сопел на заднем сидении. Снова посыпался мелкий снежок. Сопки совсем заволокло. Дома хмурым утром казались горбатыми. Тут и там зажигались теплые окошки. В них рдели цветы герани, похожие сквозь снежок на засахаренные леденцы.

Справа, будто в старом, мерцающем точками черно-белом кино, медленно проплыли двухэтажные заброшенные насыпнухи. Сильве показалось, будто она увидела на балконе громадный раздувшийся глобус, провожающий ее дьявольской ухмылкой.

Не успели Платошины выехать из Штормового, как дорогу им перегородил потрепанный УАЗ. Оттуда выскочил заметно похудевший Свирепый, теперь он был похож на взъерошенного пса.

– Не выходи! – Сильва схватила мужа за рукав.

Анатолий спокойно кивнул, погладил пальцы Сильвы и выбрался из машины. Сильва опустила оконное стекло, холод обжег щеку.

– В отпуск, что ль, поехали? Замерзли? – гавкнул Свирепый. – Ну, правильно, правильно, у нас тут двадцать четыре месяца зима и один лето.

Ответ мужа Сильва не расслышала. Из уазика полезли мужики – кажется, трое. Все какие-то одичалые, заросшие сивым волосом до самых глаз. Будто из леса вышли. Один зло выплюнул папиросу и наставил на Анатолия охотничий карабин.

– Тикайте, только сына своего отдайте нам, – прохрипел Свирепый.

– Чего? – гаркнул Анатолий. – Вы че, шары с утра пораньше залили и берегов не видите? Пошли на хер отсюда.

– Не отдашь, положим вас тут, а пацана все равно заберем.

Витя, до этого мирно спавший на заднем сиденье, вдруг встрепенулся. Скинул одеяло, подергал ручку двери.

– Ты чего?! Не смей! – испугалась Сильва.

– Мам, там из-за меня сейчас отца убьют, – неожиданно взрослым голосом заявил Витя.

Тут снаружи со стороны донесся утробный рык и машину тряхнуло. От неожиданности мужик, державший Анатолия на прицеле, выронил ружье. Тут же оно косо поползло по дороге, будто щепка по ручью. Свирепый попятился, заозирался, пошире расставляя ноги для устойчивости.

Вдруг Сильве показалось, что дорога, покрытая плохеньким асфальтом, вспучилась, вздыбилась и потекла, будто река во время ледохода. Куски асфальта разъезжались, уазик развернуло, поволокло к обочине, брюхо его словно коснулось темной воды.

Сильва, не помня себя, перебралась на водительское сиденье, просигналила, точно прокричала. Анатолий, балансируя раскинутыми руками, распахнул пассажирскую дверь, плюхнулся.

Сильва рванула рукоятку передачи, промазала, поставила на четвертую, мотор взревел. Она втопила газ и едва не сбила отвалившихся в сторону верзил. Дорога перед ней шла волнами, точно кто-то стягивал с гранитного массива белое покрывало. Качало машинку из стороны в сторону. Руль рвался из рук, но Сильва мчалась вперед, и через некоторое время мир встал на свои места.

Островец,

1999 год

Тхр-р-р-р! Отец ловко работал скотчем. Витя только и успевал, что задирать одежду и крутиться на месте, точно в игре «На золотом крыльце сидели», только без скакалки. Раз! И папа примотал к животу пакетик с золотым песком. Витя сделал оборот на месте, им вдвоем было тесно в туалетной, не слишком опрятной комнатке придорожного бистро: исписанная ручкой и измазанная чем-то жирным, точно копотью, дверь, на место вырванной щеколды наспех прибит хлипкий крючок, на унитазе бачок без крышки, такой ржавый изнутри, какой бывает чайная кружка, если ее не мыть никогда. Витя потрогал свой живот. Пластиковая гладкость насмешила и обрадовала: это же костюм супергероя, защита от пуль и прочих неприятностей. Отец перегрыз скотч, пригладил рваный ошметок к тощему боку, чуть отстранился, будто любуясь своей работой. Теперь надежно. Два! И ниже пупка разместились холодные брусочки размером с шоколадки. Еще несколько таких папа примотал к ногам.

Вите в таком компрессе стало сперва тепло, а затем жарко. Но не так, как в бане или под солнцем, а как бывает, когда после мороза заходишь в теплый дом и пьешь горячий чай с малиновым или смородиновым вареньем. Будто сладкий жар течет по жилам.

– Ты чего такой огненный? – отец приложил ко лбу Вити ладонь и зашипел, одернул, изобразив ожог. – Зря вчера воду из колодца пил, она ледяная.

Витя пожал плечами. С утра у него действительно першило в горле и побаливали мышцы, как после физкультуры. Но кто бы мог подумать – вдруг стало легче. Кто-то дернул дверь и тут же недовольно извинился. На самом деле, слов Витя не разобрал, но так ему показалось. Отец отправил в набитую газетными обрывками урну похудевший скотч и щелбаном выбил крючок. У двери стояла девчонка-пацанка, может, на год постарше Вити. Тонкая, белая вся. Пахла бельем с мороза и чем-то еще приятным. Наверное, иностранка. Отец говорил, что до границы с Литвой километров пятнадцать. Тут же захотелось оправдаться за треск скотча в туалете. Мол, ничего незаконного.

– Эх, Кот! Будешь знать, как жрать все без разбора, – сказал отец почему-то голосом дяди Леши.

Вите шутка не понравилась, он потупил взгляд, надеясь, что девчонка и правда иностранка и ничего не поняла.

Отец рассказал, как все будет. Сначала им нужно пересечь границу.

– Помнишь, Кот, одну мы уже проезжали, белорусскую. Теперь нам в Литву, паспортный контроль проходить будем в Островце.

Витя вдруг испугался, потому что у него-то нет никакого паспорта. Может, надо было самому найти его в коробке из-под маминых сапог? Там все семейные документы хранятся.

За окном тянулись поля, земля – волна за волной. На горизонте лесочки в нежной дымке. Зелень кругом удивительно мягкая, хочется погладить ладонью. Вдали сверкнуло и пропало круглое озерцо. По обе стороны от дороги мусорные баки.

– С бульбашами все просто, – отец отнял руку от руля, откинул козырек, вытянул из-под зажима бордовую корочку и подал не глядя, – из кошеля возьми десять долларов и сунь в паспорт.

Витя засуетился, выполняя папино поручение. Достал из бардачка, где кассеты с песнями, потертый отцовский бумажник, отсчитал две пятерки иностранных денег. На главной странице отцовское фото, а дальше увидел и свое, прочитал: «Платошин Виктор Анатольевич» – тревога улеглась в животе.

– А дальше к лабасам! Те повыеживаются, цену себе понабивают, но пропустят.

Вдалеке из летнего мягкого марева показались две рядом стоящие серые громадины. Витя подумал, что они похожи на толстые пушки. Открыл окно, погрузил руку в теплый ветерок, будто в ручей. Сощурился, приставил понарошку пальцы к толстым башням, воображая, что это регуляторы громкости. Ощутил на кончиках пальцев ребристость их толстых боков.

– Это атомная станция, градирни, – сообщил отец.

Выкрутил на максимум. Показалось, что музыка в салоне, густая, с иностранными словами, и правда зазвучала громче. Впереди на трассе образовалось что-то рыжее. Через две минуты Витя осознал, что это лошадь. Шкура цвета осенней травы лоснится, под ней играют могучие мускулы. Витя впервые видел живого коня. А тащил он громыхающее уродливое деревянное корыто на уставших колесах, похоже, от трактора. В корыто доверху навалено сено, в нем разлеглись два мелких пацанчика, а мужик впереди вяло хлопал вожжами, на что красавец конь внимания не обращал.

Все это долго приближалось, а пронеслось за окном моментально. Витя тоже хотел бы прокатиться в телеге, даже больше, чем на самой лошади. Папа ухмыльнулся в зеркало заднего вида и прибавил скорость.

В машине становилось жарко. Время от времени Витя бросал взгляд на отца, проверяя, не появятся ли признаки волнения на его родном бесстрашном лице. Но спокойные и задумчивые глаза отца тревоги не выдавали. Витя подумал, что сам он выглядит не так уверенно, и представил, как пограничники спрашивают, куда и зачем они едут в Литву, а в руках у них автоматы. И надо отвечать уверенно, не оглядываясь на отца. А если будут обыскивать, общупывать, как в боевиках? Золотые компрессы точно приросли к Вите, и он решил больше не бояться, показать отцу и маме, которая незримо была рядом, что он уже взрослый.

Наконец подкатили к пропускному пункту. Белые будки, шлагбаумы, мужики в зеленой форме. Витя остался в машине. Отец, держа паспорт на отлете, медленно и тяжело вздыхая, как медведь, выполз навстречу белорусскому пограничнику. Несмотря на высокую фуражку с блестящим козырьком, как у фашистских офицеров в кино, и какую-то картофельную крупность лица, тот не выглядел грозным. Он о чем-то спрашивал отца, листал паспорт, закусив кривую дымную папиросу. Потом увалил с папиными документами в будку – такие обычно стоят на железнодорожных переездах. Вернулся через пару минут без папиросы, но со спичкой в зубах.

Когда отец упал за руль, Витя облегченно вздохнул: первый этап позади. Но расслабляться рановато. Он вспоминал тревожные мамины фразы, мол, а если заметят, найдут, заберут Витю, арестуют папу – где их искать?

Медленно доехав до другого шлагбаума, папа не сразу вышел из машины. Прикрыл купюрой в двадцать долларов свое фото в паспорте и протянул документ в открытое окно.

– Лаба дена! – словно волшебное заклинание выкрикнул папа и растянул на лице улыбку, которую мама называла «для особого случая».

– Лаба дена! – вернулось в ответ.

Лабасы, как их называл папа, не были похожи на белорусов. Те пограничники двигались медленно и лениво, им мешали огромные животы, тянувшие к земле. А вот литовцы, поджарые, похожие на состарившихся подростков, скалили зубы в быстрых улыбках и дергано нарезали вокруг машины круги с такой же суетливой овчаркой на поводке. Один пограничник даже сунул свой утиный волнистый нос в окно, где сидел Витя. Страх заныл внизу живота, в желудке что-то заюлило, точно пыталось спрятаться. Лабас снова показал кроличьи зубы – то ли улыбнулся, то ли оскалился – и велел отцу открыть багажник.

Следующие пять минут досмотра тянулись очень долго. Витя рассматривал литовский флаг и придумывал, что может означать триколор. Желтый – это золото, зеленый – это военная форма, а красный – это кровь; или желтый – это золото, зеленый – это доллары, а красный – это…

– Ну все, Кот, мы свободны! – радостно объявил отец и выкрикнул в окно: – Висо гяро!

Плюхнулся в водительское кресло. Убрал паспорт под козырек. Шлагбаум перед машиной дернулся и подскочил. Отец заметно повеселел и снова стал похож на самого себя. Даже приобнял Витю, как будто впервые увидел его с того момента, как они выехали от дяди Леши. Витя вспомнил про остатки еды, собранные в дорогу. Пакет и газеты сделались тряпичными, будто впитали в себя влагу литовского утра.

– Оставь это, скоро нормально поедим! – пообещал отец.

Витя согласился, паек выглядел неаппетитно. Он потянулся, почувствовал жжение от скотча. Осторожно коснулся сокровищ. Отец точно прочитал Витины мысли.

– Сейчас отъедем немного и снимем твою ношу.

– Да мне нормально, – Витя пожал плечами и достал-таки печенье из пакета.

Дорога уже успела наскучить, за окном все одно и то же: желтые озера одуванчиков, дикие болота, странные кладбища, где памятники напоминали шахматные фигурки. Интереснее было наблюдать за спящими на обочине фурами, обгоняющими их с отцом желтыми фольксвагенами, грузовыми мерседесами – копиями игрушечных тачек, которые в витринах магазинов обычно стоят на самом видном месте. Интересное началось после въезда в Вильнюс. Появились дорожные знаки, которых Витя никогда прежде не видел. Например, на желтой табличке было изображено что-то похожее на котел под лестницей с длинной стрелкой справа. Витя глянул на отца, тот невозмутимо ехал дальше, и, поскольку знак был перед железнодорожным мостом, Витя решил, что именно об этом он и предупреждает. Под мостом на длинной балке висело огромное железное яблоко, а может, мяч. Точнее Витя не распознал.

Потом они куда-то свернули, видимо, в объезд центра, и за окном замаячили аккуратные двухэтажные домики с чешуйчатыми крышами, словно расчерченными по волнистой линейке. Большое зеленое пятно – зона отдыха, на лужайках развалились люди, как на пляже, они смеялись и выглядели так, будто им не надо на работу или по делам. Папа съехал на обочину, вышел из машины, открыл дверь перед Витей, убедился, что рядом нет зевак, и принялся распутывать клейкую путину, придерживающую слитки золота и песок на Витином теле. Мальчик испытывал тихое удовольствие от того, каким он себя сейчас ощущает: здоровым и сильным. И тоску, что скоро отец передаст золото куда надо.

Следующая остановка была через пару километров, к ним в салон подсели двое. Папа сказал, что это бывшие геологи из Магадана. На лицо один в один лабасы с паспортного контроля, правда, одежда другая: у одного, с волосами цвета сливочного масла, джинсы и джинсовая рубаха, а поверх черная жилетка. На другом, совсем блондинисто-стеклянистом, джинсы и олимпийка, фиолетовая с голубыми и розовыми лампасами. Они по очереди пожали руку отцу и спросили, как все прошло на границе. Папа деловито, как обычно он вел себя в своем киоске, сообщил, что у него все схвачено. Витя потеснился, давая место желтоволосому. У того на улыбчивом лице рябь веснушек, волосы прозрачные, а щетина медная и носик мелкий, как у девчонки.

Отец вел машину аккуратно, будто крался по узким улочкам. Взрослые говорили как бы сразу на нескольких языках. Витя понимал отдельные слова, но все вместе не имело смысла. Он решил не слушать, открыл окно и впустил в салон новые звуки, похожие на крики диковинных птиц. Лабасы замахали руками, точно что-то вспомнили. Веснушчатый, как ни странно, заквакал, и папа еще сбавил скорость. Проспорили еще метров сто и остановились. Витя высунулся из окна, разглядел невзрачную табличку c выцветшей жабой и надписью на литовском. По асфальту было размазано что-то серое и склизкое. Захотелось выйти из машины и рассмотреть. А впереди шевелилась и булькала сплошная масса буро-зеленых лягушек. Подъехать бы поближе. Но папа уже сдал назад, развернулся.

Когда вырулили на центральную улицу, папа сказал, что так до университета дальше, но придется дать кругаля. Витя не слышал ничего раньше про университет, но подумал, что это слово напоминает ему универмаг, а значит, примерно понятно, чего ждать. Машина переваливалась, пробираясь по крупным булыжникам проезжей части. Мимо белой башни, увенчанной железным шилом с худосочным крестом. Мимо трехэтажных нарядных домов и веселых беззаботных людей, одетых как артисты кино. Папа притормаживал у магазинов, вглядывался в высоченные витрины, а Витя гадал, что его там заинтересовало, хочет ли он что-то купить, чтобы перепродать у себя в ларьке, или пытается понять, как устроена здесь торговля. Наверное, второе, потому что у лавки с крупными зачеркнутыми несколько раз ценниками он хмыкнул – мол, интересно, – о чем-то спросил у попутчиков и еще раз хмыкнул, на этот раз уважительно: мое почтение, возьму на заметку.

Университет превзошел все Витины ожидания. Красивый, трехэтажный, арки, золоченные наличники. Стройная башенка, причем на верхнем ярусе круглое маленькое окно, точно морской иллюминатор. Такое показывают в сериалах, которые идут обычно в пять часов вечера. Перед крыльцом прямо посреди брусчатки на небольших квадратиках земли росли молодые деревья в обнимку с аккуратными брусьями. Подумалось о Соне, дядь-Лешиной жене, и ее пугале.

Геологи при виде университета как будто заволновались и затараторили на своем лабасском языке. По-птичьи сорвались с кресел. А папа велел Вите отдать ему ботинки, а самому остаться в машине, навис над ним коршуном и все объяснил. Чтобы продать золото, нужно сначала доказать, что оно настоящее. В этом университете работают всякие исследователи и химики, они проведут экспертизу и дадут заключение. И тогда лабасы расплатятся долларами. А доллары Витя любит, эти красивые бумажки всегда мелькают по телевизору, в фильмах и даже мультиках, что важно – аккуратными рулончиками.

Когда взрослые исчезли за дверьми университета, небо потемнело. Наверное, будет дождь. Нет, точно будет дождь. Не зря Витя видел мертвую лягушку. За время поездки он привык к горячим компрессам, и теперь, без золота, у него в груди разворачивалось беспокойство. Чтобы отвлечься, он в одних носках вышел из машины, отметил, какая чистая здесь брусчатка, на цыпочках прошел к багажнику и выудил пару кроссовок. Расшнуровал, воткнул ноги, завязал на несколько узлов и заправил шнурки под язычок. Бантики он не признавал, хотя они были бы удобнее.

Откуда-то появился мужчина на велосипеде, похожий на почтальона, чуть не сбил суетившегося у машины Витю, вплеснул руками, оторвав их от руля. Велосипед даже не вильнул и гордо поехал дальше. Город звучал незнакомо. Витя прислушался к отголоскам чужого языка, напоминающего множество скачущих деревянных шаров, где-то проныла и успокоилась сирена, уступая колоколам собора и еле слышной музыке, как бы полосатой, похожей на губную гармошку.

Заморосило. Музыка стихла. Наверное, исполнители спрятались от дождя в одном из кафе. Хорошо бы им с папой тоже поесть. Мама говорила, что здесь подают особенный борщ, ярко-розовый и холодный. Хотя Витю, конечно, больше интересовали сладости, творожные пончики например.

Витя отошел от машины и посмотрел внимательно, точно сфотографировал, чтобы потом легко найти это место. Но тут же на его плечо легло что-то тяжелое. Нарисовались довольные, все почему-то красномордые, папка и геологи. Значит, сделке быть, золото чистое, почти без примесей. Как будто могли быть сомнения! Уж Витя-то золото чует. И тут его осенило: в этом красивом здании университета сидит кто-то с такой же тягой к металлу, как у него. Надо бы узнать, как называется эта профессия.

Все забрались обратно в салон. Лабасы вытащили из рюкзаков пачки долларов, отец, не пересчитывая, уложил кирпичики в спортивную сумку.

– Ачу, друзья, – пожал литовские руки и уселся поудобнее, как бы давая понять, что им пора ехать.

– Ики пасиматимо, – отчеканил геолог со стеклянистыми волосами и протянул руку Вите.

– Скажи «ики пасиматимо», это значит «до свидания», – подсказал папа.

– Ики-паси-мати-мо! – старательно проговорил Витя и что есть силы ответил на взрослое снисходительное пожатие.

– Ики, – осклабился второй геолог.

Витя подумал, что зубы его похожи на конфетки «Тик Так».

– Ики, ики! – ответил отец и повернул ключ зажигания, будто не собирался никого ждать, и если пассажиры не выйдут из машины прямо сейчас, то им придется выскакивать на ходу.

Наконец отец с сыном остались вдвоем.

– Ну что, Кот? – ухмыльнулся отец и сжал плечо сына, точно переключал им скорости. – Прошвырнемся по магазинам? Даю тебе день на разграбление Литвы!

Витя кивнул. Он очень радовался, но боялся это делать открыто, как будто все еще может поменяться… как картинка за окном. Сказочные замки и башенки остались позади, потянулись зеленой полосой за машиной скверы и парки, догоняла река с длинной узкой лодкой, на носу которой скалился дракон, на ней теснились туристы в костюмах викингов. Или это актеры? Может, снимают кино? И когда же появятся магазины?

Машину было решено оставить на парковке и пройтись пешком. Впереди возникла еще одна башня, толстая, беленая, похожая на маяк, а за ней – светлое здание с колоннами, словно из книжки «Легенды и мифы Древней Греции». Оттуда зазвучала уже немного знакомая полосатая музыка. Витя почувствовал шевеление в груди, как если бы в тугом клубке нашли торчащую нитку и резко потянули. Отец и сын, загипнотизированные звуками, вошли внутрь. Витя без подсказки отца понял, что они в костеле. Вспомнил сцену из фильма «Один дома», где Кевин пришел просить у Бога, чтобы тот вернул ему семью. Может, и ему стоит попросить, чтобы мама поскорее к ним присоединилась и чтобы они и дальше жили обыкновенно, без лабасов и дядь Леши и без тревоги, которая волнами идет от отца.

Витя огляделся, пытаясь выяснить, какая сила его сюда притянула. Никаких золотых икон и кружевных распятий. На скамьях тихонькие женщины смотрели прямо перед собой или в пол, а мужчины – вокруг и на потолок, как прорабы, оценивающие фронт работ.

Высокие окна с цветными витражами, точно комиксами из жизни Иисуса, играли со светом. Витя вгляделся сначала в сине-красные разводы на полу, затем задрал голову. И в этот момент раздалось пронзительное. На втором этаже был словно еще один собор, увенчанный статуями, украшенный какими-то курчавыми кружевами, а внутри него – лес из серебристых труб. Вите даже показалось, что в этой стройной конструкции есть что-то рыцарское или даже космическое. Перед этим вторым костелом за этажами клавиш сидел человечек, который показался Вите маленьким и щуплым, как будто даже его ровесником. Человечек, встряхивая головой, давил на клавиши, и звук выходил такой густой, что казалось, это он поддерживает своды, а не могучие колонны. Музыка пробиралась сквозь кожу в кровь и заставляла вибрировать кости. Она действовала как золото, наполняла силой. Витя оцепенел, впитывая этот могучий рев, но папа дернул его за локоть – пора идти дальше.

Здешние магазины отличались от тех, к которым привык Витя. Точнее сказать, Витя магазинов одежды толком и не видел. Все покупалось на центральном рынке, куда стекались продавцы, чаще женщины, в конце недели. А тут на тебе, пожалуйста. Светлые квартирки, где нарядные вещи висят точно на турниках. Продавцы важные, как библиотекари.

Первая трудность, с которой столкнулся Витя, – это выяснить свой размер. Он понятия не имел, какие буквы или цифры должны быть на бирке. Вертелся перед зеркалом, оттягивал горловину, но как ни всматривался в застиранный ярлычок своей футболки, не мог разгадать тайные символы. Отец тоже не знал, но и проблемы в этом не видел: пожал плечами, велел покупать на глаз.

Витя выбрал себе несколько футболок с картинками, ботинки, не хуже распиленных, кроссовки с разноцветными шнурками. Хотел было и маме купить что-нибудь из одежды, почему-то подумал о дубленке, нарядной, ни в коем случае не черной. Но папа остановил его, сказал загадочно:

– Там, куда мы едем, теплые вещи не понадобятся.

– А надолго мы туда? – осторожно спросил Витя.

Папа кивнул. И показал в сторону прилавка с солнцезащитными очками. Выбрали самые необычные: Вите с длинными прямоугольными стеклами, как у героя какого-нибудь боевичка, папе смешные, круглые (и он сказал, что можно меняться), а маме красивые, с оправой, вытянутой к вискам. Папа присвистнул, глядя на ценники, а потом многозначительно выдал:

– Мадэ ин Итали!

Еще ради мамы отец с сыном зашли в магазинчик, который Витя с улицы принял за аптеку. Все светлое, чистое, кругом бутыльки и флакончики. Но запах тут стоял не лекарственный, а цветочный, сладкий, так пахла та девушка-иностранка в бистро. Продавщица пшикала воздух ароматной пылью и все спрашивала отца: «Как вам этот букет?» Когда папа определился с пузырьком для мамы, потом для себя, Витя решил, что ему тоже пора обзавестись парфюмом. Выбирал не столько запах, сколько сам флакон, его устроил стеклянный матовый в виде мужского торса.

В магазине игрушек выбрал автовоз Lego с тремя гоночными тачками в наборе. Остальное все как будто было для малышей и Витю не интересовало. Уже по дороге к машине Витя остановился у лотка с книжками, где выбрал, несмотря на папины «да зачем тебе», тоненький русско-литовский словарь и сунул его запечатанным в новую поясную сумку. Теперь в кафе!

Когда в маленьком и чистеньком номере гостиницы папа, приняв душ, заявил, что ему надо поспать, а делать это они должны по очереди, Витя даже обрадовался. Потянулся как следует на узкой кровати и встал резво, как если бы провалялся уже час или два, отдыхая и набираясь сил. Отец убрал деньги в сейф и, пока аккуратно складывал вещи на стуле, косился с недоверием на металлический ящик.

– У персонала есть ключи от всех номеров и от любого сейфа, – пробурчал отец, – запросто обчистят, ну или сунут тихонько в карман одну упаковку баксов, дескать, тут много, постояльцы не заметят. Так что дежурь! Маме я позвонил, скоро она к нам прилетит.

Улегся на бок, выдохнул свою обычно-ласковую улыбку и, кажется, тут же крепко заснул. Его большое сильное тело подсдулось и обмякло, выпустив раскатистый храп.

Витя нырнул в пакеты за обновками, приготовил одежду и флакон духов. Думал просто повертеться перед зеркалом, но тут знакомое тепло шевельнулось в груди и потянуло к окну. В здании напротив на первом этаже увидел строгие буквы: LOMBARDAS KOMISAS. Показалось, будто в витрине под вывеской теплыми язычками трепещут свечи.

Главное, чтобы отец не проснулся раньше времени, но он так устал, что скорее всего проспит не пару часов, как обещал, а до утра. Сердце Вити потеплело и увеличилось. Он сходил в душ, насухо обтерся полотенцем, пшикнул на шею из флакончика и почувствовал себя совсем хорошо. Одетый во все новое, он крадучись вышел из номера. Ненадолго, только постоять перед витриной «ломбардаса». В конце концов, если кто-то войдет в номер, отец все равно услышит.

Витя прыгал по мокрой брусчатке, играя сам с собой, воображая под ногами не камни, но отколовшиеся льдины. И хоть стоял день, и из-за туч проглядывало солнце, и было оно еще высоко, но по желтоватому оттенку лучей уже чувствовалось приближение вечера. Народ шагал по узким тротуарам энергично. Наверное, спешил домой.

У витрины Витино сердце забилось часто-часто и заложило уши. Витя наконец увидел источник жжения в груди. На черном бархате вьются нитки цепочек и сияет один широкий браслет – кусающая себя за хвост змея с глазами – красными камушками.

– Ох, красота! – воскликнула тучная женщина, которую, казалось, тоже примагнитило к витрине. – Ничего-ничего, я на вас накоплю.

Женщина заговорила с Витей, будто они были знакомы. Он присмотрелся: мокрое от пота лицо с мелкими морщинами на лбу, сдобные плечи, толстые бока двумя наплывами лежат на поясе юбки. Нет, он точно нигде не мог видеть ее раньше. Вся одежда на женщине была вязаной: и рябенькая кофточка, и аляпистая юбка из широких цветных полос. Должно быть, женщине жарко. Может, ее тоже притянуло золото, тот же браслет-змея? Но женщина смотрела куда-то ниже: на полке под ювелирными изделиями в раскрытом кожаном пенале сверкали иглы, похожие на орудия пыток.

– Это «Мерседес» в мире спиц, – прошептала женщина и вдруг подмигнула Вите блестящим глазом. – Тебе же нравится «Мерседес»? Мальчишки любят машинки.

Витя пожал плечами. У него не было своего мнения насчет мерседесов, в таких вопросах он полагался на отца. Если тот говорил: «Вот это злая тачка!» – стало быть, машина заряженная и ему нравится, а значит, понравится и Вите.

– Или тебя не очень интересуют автомобили?

Витя не ответил. Стеклянная дверь «ломбардаса» была открыта, изнутри доносились веселые голоса: мужской рокотал, женский, казалось, выстреливал смехом и звонко рикошетил от зеркал. Витя завороженно поднялся на пару ступеней и перед ним открылся вид, от которого сердце будто наполнилось теплым сладким какао. Три шкафчика в ряд, за стеклами на полках приглушенно светятся перстни, браслеты, подвески – кресты и кулоны со знаками зодиака. Витя сделал еще шаг и наконец заметил людей. Продавец в коротенькой курточке и узких брюках, облокотившись на стеклянную витрину, разговаривал с девушкой в розовом брючном костюмчике. Увидав Витю, он нахмурился и крикнул:

– Лабас вакарас!

– Здравствуйте – Витя пошарил по поясной сумке, где без дела лежал словарик.

Продавец зашептал что-то девушке в ухо, Витя живо представил, что лабас говорит именно про него и что-то плохое. Девушка глянула на Витю искоса, опасливо, как на малолетнего преступника. Он на всякий случай отвел взгляд от золота: нижние полки шкафов заставлены всякой дребеденью, посудой, какими-то статуэтками, отдельно лежали внушительные, похожие на полицейские рации, мобильники и среди них одноглазый тусклый фотоаппарат.

Какой странный ломбард, обычно скупщикам сдают только золото. Продавец продолжал что-то недобро нашептывать. Вите стало неприятно, даже теплая тяга ослабла. Он развернулся и вышел. Женщина с блестящими глазами все топталась у витрины, будто ждала Витю, чтобы продолжить разговор про спицы и мерседесы.

– А что тебе интересно? – спросила она голосом заговорщицы, обдавая Витю странным запашком, напомнившим заветренный салат.

– Фокусы, – честно ответил Витя.

– А я в цирке как раз работала!

– О! Вот это круто! Я бы тоже хотел.

– Именно фокусником? Так этому учиться надо.

– Ну-у-у, я немного тренировался, но давно не повторял – Вите очень захотелось в цирк, и чего он отца не попросил сводить его посмотреть на представление вместо магазинов.

– Пойдем ко мне? – неожиданно предложила толстая циркачка. – Кстати, меня зовут Джулия.

– По-иностранному?

– Ну, можешь просто Юлей звать или тетей Юлей. – Женщина сладко вздохнула, будто вспоминая что-то приятное. – Джулия – это цирковой псевдоним. А тебя как зовут?

– А меня Витя. Джулия… Классное имя.

– Я уже, конечно, давно не работаю. Остался кое-какой реквизит, хочешь, тебе подарю? Я бы принесла сюда, но у меня дочка одна дома, она, кстати, примерно твоего возраста.

Витя обернулся на гостиницу, высчитал окно их с отцом номера. Увидел за распахнутыми шторами только потолок с погашенным светильником.

Сколько папа еще проспит? Джулия вдруг показалась милой. Он представил ее на арене, но не возрастной и тяжелой кадушкой, а молодой и тонкой, и как белая ее кожа сияет под софитами. Она в вязаном платье – выдергивает нитку из подола, вручает ее зрителю из первого ряда и, кружась, распускает наряд до самого купальника! Подкидывает в воздух цветные клубки, еще что-то вытворяет, и – вуаля! – платье снова на ней. Или жонглирует спицами, которые прямо в воздухе вывязывают длинный мерцающий шарф.

Витя сморгнул видение и кивнул. Джулия радостно и властно схватила его за руку, как мама.

– Я тут близко живу, буквально пять минут, – ласково проворковала она.

Витя честно пытался запомнить дорогу. Но случилось то, что бывает, когда тебя куда-то ведет взрослый: мозг не фиксирует ни названия улиц, ни какие-то приметы, чтобы потом самому можно было вернуться. Вите показалось, что пять минут растянулись на добрых полчаса. Успокаивала русская речь, она звучала отовсюду, мужчины говорили совсем чисто, чище, чем Джулия. Циркачка заговорила, будто Витя думал обо всем этом вслух:

– Мы все говорим на русском, тебе даже не понадобится твой словарик, – покосилась на поясную сумку. – Мужчины после армии говорят совсем без акцента.

Витя молчал, прикидывая, как далеко он ушел от гостиницы и тепла ломбарда.

– Виталик, а что ты теперь любишь на завтрак? – циркачка сильнее сжала руку Вити.

– Я не Виталик! – Витя высвободился и решил не отвечать на вопрос.

– Да, да, прости, – женщина закивала, заколыхались сырые подбородки. – А дочку мою зовут Сашенька, вот уверена, вы подружитесь.

Из кривого переулка вышли на улицу пошире, прямую. Дома здесь тянулись сплошь, будто вагоны трамваев, а во дворы вели низенькие арки. Солнце било вдоль брусчатки как прожектор, блестели начищенные водостоки. Витя сразу представил, как было бы здорово забраться по этим трубам на крышу. Тут можно бегать поверху вдоль всей улицы. Даже не перепрыгивая с одного дома на другой. Балконы тоже интересные: корзинки из кружевного железа, кое-где полные цветов.

Циркачка выудила из вязаной сумочки фигурную железяку длиной с ладонь и воткнула ее в основательную дверь. Нырнули в подъезд так поспешно, будто убегали и прятались. Джулия неожиданно резво поскакала по лестнице (вот что значит цирковая профессия!) и на третьем этаже достала железку поменьше. И с этой дверью она не церемонилась, воткнула ключ в скважину, крутанула, толкнула бедром, распахнула перед Витей.

Прихожая напоминала кладовку, заставленную и заваленную чудаковатыми предметами. Сразу на входе Витя чуть не опрокинул то ли мусорное ведро, то ли корзину для бумаг. Из него торчали два пыльных ветхих зонта, чем-то напоминавших засушенных летучих мышей. Сверху были накиданы непарные перчатки, мятая газета и пестрые клубки веревок. Вот на таких и показывают фокусы. Чуть дальше фигурная вешалка кренилась под горбами одежды. Из-под мохнатых кардиганов и слипшихся дождевиков виднелся черный атлас: не плащ ли циркового иллюзиониста? На самом верхнем крючке болталась детская клеенчатая курточка. Вроде мальчишеская, у Вити похожая. Но циркачка ведь говорила про дочь? Тут дверь, ведущая в комнату, длинно и осторожно скрипнула. Показался край чего-то розового. Но маленькая хозяйка не торопилась выходить.

Витя глянул на себя в зеркало, какое-то старое, толстое, с черными пятнышками и желтизной в стекле. Разве лицо его такое страшное, чтобы бояться? Зеркало, наполовину завешанное шалью, как будто не хотело показывать Витю. Но он присмотрелся: обычная физиономия. Вспомнил, что зеркала завешивают не просто так, слышал от мамы что-то про души умерших людей, но точнее вспомнить не мог.

Все-таки любопытство в девчонке победило, и дверь распахнулась.

Дочь циркачки напомнила Вите принцессу. Вся прозрачная, личико худое и длинное, будто подтаявшая сосулька, волосы – светлый пушок, едва убираются за уши, в глазах прыгают огонечки. При виде матери и Вити на лице Сашеньки сначала проступил ужас, потом что-то вроде любопытства. Девчонка крадучись вышла из гостиной, и Вите показалось, что она хочет его потрогать. На Сашеньке был грязный вязаный сарафан, когда-то розовый, на цыплячьей шейке – крошечный серебряный крестик на разлохмаченной нитке. Сашенька нервно шевелила пальцами, на указательных поблескивали кольца из цветного бисера.

– Сашенька, смотри, кого я нашла! – торжественно объявила циркачка и защелкала дверными замками.

Витя обернулся и бросился было к двери, внутренний голос подсказывал бежать, но девчонка вдруг заверещала, словно прибор, подающий сигнал тревоги. А потом скороговоркой выпалила что-то звонкое, радостное, возможно, приветственное.

– Проходи, Виталик, не стой на пороге, – Джулия мягко подтолкнула Витю к Сашеньке.

– Я Саша, Сашка-проболташка, заболтаю до смерти! – У девчонки оказался очень приятный голос. – Она думает, что ты Виталик!

– Поиграйте пока, – велела Джулия и скрылась в туалете.

В Витином воображении возникло отцовское твердое лицо: насупленные светлые брови, сжатый в линию рот, хрустальные сердитые глаза. Витя подергал дверь: закрыта на ключ изнутри. И как вообще он здесь оказался? Ладно, если бы его привела сюда тяга к золоту, в таких случаях он всегда выбирается, а тут… Стало так страшно, что на глаза навернулись слезы. Может, эта Сашка умеет открывать? Теперь она была похожа на собачонку, вертелась в прихожей, точно принюхивалась, но близко не подходила – соблюдала дистанцию.

– Как мне выйти? Я домой хочу, – сказал, имея в виду гостиницу, но теперь захотелось в настоящий дом, к маме. – Помоги открыть. Выпусти меня!

Сашка втянула голову в костлявые плечи, съежилась вся. Покосилась на замки, потом на дверь в ванную комнату, откуда доносилось неспешное журчание, замотала головой.

– Сейчас не получится, может, позже… – задумалась крепко. – Позднее лучше звучит, чем позже. Может, позднее.

Странная какая-то! Говорит-говорит, то шипит тихо, то вдруг выдаст что-то звонкое и четкое, как радиоведущая.

Когда Джулия вышла из туалета, Витя и Сашка сидели в маленькой гостиной. Здесь было тесно и душно от пухлой мебели. Мальчику сперва показалось, что диван и кресла тоже связаны на спицах, но они просто были упакованы в рыхлые пледы и покрывала. На полу круглые ажурные половички, а на тумбе на боку – коробка, в каких продается бытовая техника. Внутри вязаные не то игрушки, не то цветочки, закрытые плексигласом. Наверху и по бокам что-то вроде коричневого шарфа. Чуть позже Витя понял, что эта штуковина заменяет телевизор.

– Что вы хотели мне показать? – Витя старался говорить спокойно, хотя все его нутро кричало.

– Я? – удивилась Джулия, как будто искренне.

– Реквизит для фокусов, – напомнил Витя.

– А, ну так его искать надо! Куда же я его убрала, давно это было. – На этих словах Джулия уставилась на собственные пальцы и принялась загибать их по очереди, будто и правда считала.

– Ну, тогда я пойду, завтра вернусь, могу в это же время, – затараторил Витя.

– Так, значит, завтра на том же месте в тот же час! – пропела Сашка.

– Нет, ты останешься. Хватит болтаться не пойми где, на улице вредно находиться слишком долго.

Витю злила необходимость говорить с циркачкой вежливо, но он боялся повысить голос, понимал, что тогда не сможет себя сдержать: задрожат губы, навернутся слезы. Поэтому он только судорожно сглотнул.

– Ты у меня больше не заболеешь, – пообещала Циркачка и ушла на кухню, – теперь я этого не допущу.

Витя проводил Джулию взглядом. В том, что она чокнутая, он уже не сомневался. Можно было закричать, вдруг соседи услышат и вызовут полицию. А может, и не вызовут. Кто знает, какие тут порядки. Папа учил: в случае чего надо выскакивать в подъезд и орать во весь голос «Пожар!». Но если бы удалось выйти из квартиры, уже и кричать бы не пришлось, рванул бы что есть силы отсюда. Надо найти подсказку, как обхитрить обманщицу. Витя огляделся. Над диваном, обвязанные кружевцем, висели фотографии пацана, немного похожего на него самого. Улыбка до ушей, светлые волосы зачесаны набок. Рубашечка наглажена так, что о воротник порезаться можно. Полувоенная с погончиками и карманчиками. Витя тоже хотел бы такую. Можно даже не спрашивать, кто это.

– Виталик! – Сашка сделалась серьезной. – Твой кошмарик.

– Твой брат? Где он сейчас? – Витя искал в Сашке союзницу, но голос его звучал резко. – Сбежал от вас?

– Умер. А потом сбежал. – Сашка забилась в угол дивана, как зверек, прикрыла фиолетовые синяки на ногах пледом.

– Как это?

– Ну, мама уже приводила Виталика, после того как он умер. Несколько раз.

– Так не бывает, если человек умер, его нельзя привести.

– А как же ты?

– А что я?

– Привет-привет, друзья! – Сашка усмехнулась по-взрослому. – У нас в студии Виталик, он умер, но пришел к нам в гости…

– Меня Витя зовут! – Он махнул рукой на портреты в кружевах: – Я не тот пацан с фоток.

– Да знаю я, но пока ты здесь – ты Виталик. И лучше не спорь с мамой, может, тогда не будет таскать за волосы. – Сашка глянула оценивающе. – А вот за уши запросто. И рука у нее тяжелая и злая.

– Так, а что стало с тем Виталиком, которого твоя мама приводила?

– С каким именно? – Сашка дурашливо ухмыльнулась.

В комнату, неся перед собой полную ложку, подставляя под нее пухлую ладонь, вошла Джулия. Ступала она медленно, будто по канату.

– Давай выпьем лекарство, котеночек…

Витя не сразу понял, что котеночек – это не Сашка, а он сам. Джулия подступила вплотную, в ложке плавало что-то мутное и желтое.

– Я не болею ничем! – Витя отскочил к окну.

– Это ты так думаешь. – Циркачка подняла реденькие бровки, на лбу ее словно отпечаталась рифленая подошва. – А ну, открывай рот!

Витя обернулся – с третьего этажа не выпрыгнуть. Хотя можно сбежать по пожарной лестнице. Не успел обрадоваться, как заметил, что форточка заколочена кривыми гвоздями. Джулия хватанула его за плечо.

– Не буду! – Витя ударил снизу по руке с лекарством. – Сама пей!

– Ах ты, гаденыш неблагодарный, – прошипела Джулия и треснула Витю липкой ложкой по лбу.

Витя такого не ожидал и, к своему стыду, вдруг разрыдался – не столько от боли, сколько от обиды.

– В следующий раз я тебе и эту суспензию в горло залью, и таблетки горькие жевать заставлю.

– Сус-пен-зия, суспензия. Какое смешное слово, – вполголоса сказала Сашка. – К такому попробуй еще рифму подбери.

Когда Джулия проходила мимо Сашки, та уставилась в одну точку и стала похожа на куклу. А как только на кухне зашумела вода, отмерла и проворно слезла с дивана.

– Не плачь, я куплю тебе калач. – Сашка приложила к Витиному лбу ладонь, точно мерила температуру. – Не реви, куплю три.

– Отстань, чокнутая. И мамаша у тебя ку-ку!

– Да уймись, я тебе говорю. Дождь будет из-за тебя, и все утонем. А я плавать не умею. Когда мама уснет, я включу нам хорошие песни, и тебе станет веселее. Все могут короли, все могут короли! – пропела Сашка.

Витя подумал, что вязаный телевизор не может издавать звуков и песни, наверное, у девчонки в голове, как у всех придурошных. Но вслух ничего не сказал.

– Когда других Виталиков забирали, мама страшно кричала. – Сашка вылупила глаза, разинула перекошенный рот и изобразила немой крик. – А один раз Виталик снова умер.

Витя шмыгнул носом. Вдруг показалось, что он тоже вязанный на спицах: дернет паучиха за нитку, распустит его, сплетет какое-нибудь покрывальце и будет им согревать свои толстые ляжки.

– Он и правда чем-то болел, – грустно вздохнула Сашка. – Нужны были лекарства, наверное. Не из маминой коробки, а из настоящей аптеки. Он не разговаривал, просто плакал все время. – Сашка поцеловала Витю в лоб шершавым холодным ротиком. – Прям как ты. Был он без…утешен! Мама его даже не била, такой он был слабый.

– Это она сделала? – Витя легко развернул Сашку и указал на сизые и зеленые пятна, сплошь покрывавшие лопатки.

– Это сапогами, неприятно, конечно, но лучше, чем книгой. Ей как ударит по голове, так меня рвет два дня. А знаешь, что за книга?

– Откуда мне знать? – Витя мысленно перебрал книжные корешки на маминой полке, потом школьные учебники, выпуски «Юного фокусника» у себя на столе.

– «Детство. Отрочество. Юность»! – Сашка прыснула. – А у нас в шкафу и другие книги этого писателя есть. Некоторые во-о-отакенные, не все понимаю, что-то пропускаю, вот взрослею с Толстым, дорогие друзья.

Витя знал, что в комнате они с девчонкой вдвоем, но на всякий случай поозирался. Никаких «друзей», естественно, не было.

– Саш, а ты в школу ходишь? – спросил он шепотом, понадеявшись, вдруг удастся через девчонку передать записку учительнице.

– Нет, я на домашнем мультиобучении! – гордо сказала дочь циркачки, зачем-то воздев указательный палец.

Кольцом хвастается, подумал Витя. И хотел было уже спросить, что это за обучение такое, о котором он никогда не слышал, но Сашка продолжила:

– Я мультики просто смотрю целыми днями, на них и учусь.

– Шутишь! – поразился Витя, почесывая шишку на лбу.

– Нисколько! – Сашка вновь уселась на диван в позе примерной ученицы, уставилась в вязаный зомбоящик и тут же засмеялась, заразительно, но не слишком громко.

Витя тоже взглянул на «экран». Но никаких мультиков там не было и быть не могло. Вздохнул.

– Купился? – Сашка хихикнула. – Думал, я совсем чокнутая? Сашка – заболташка, а не дурашка! Я вообще-то в шестом классе, правда, экзамены за меня другая девочка сдает. Мама из квартиры меня не выпускает.

Витя подумал, что у Сашки тоже есть свой секрет, даже покруче, чем списывание, и обрадовался. Наверное, он со своей тягой к золоту кажется посторонним таким же прибабахнутым.

– Дети, обедать! – послышалось из кухни.

На кухне оказалось очень грязно и тесно. Весь угол занимала дровяная плита, такие Витя видел в некоторых домах в Штормовом. Побелка вся засалилась, а на конфорках, где обычно готовили, высилась целая гора пыльных кастрюль и сковородок. Казалось, ткни туда, и все это железо обрушится на пол. По соседству на газовой плите перекипало что-то белое и мутное.

– Ешьте рагу под соусом бешамель, пока горячее! – Джулия стукнула по столу переполненной тарелкой.

От толстых макарон шел густой пар, они, разваренные, выползали на скатерть. Сашка тут же их подхватывала ловкими пальцами. Она воровато поглядела на Джулию, а потом шепнула Вите:

– Столько еды бывает только при Виталиках!

Джулия тем временем выставляла на стол маленькие миски, похожие на кошачьи. В одной черные сухари, в другой мелко порубленные соленые огурцы, в третьей какие-то клецки. Витя надеялся, что Джулия накроет угощения алым платком, а когда сдернет его, появится нормальная еда, какую готовит мама. Но нет, никаких фокусов. Витя понюхал главное блюдо, зацепил ложкой варево. Соус бешамель был похож на обычный майонез.

– А вы правда работали в цирке? – вежливо поинтересовался Витя.

– Да, – почти пропела Джулия, – в кассах.

– А фокусы? Вы сказали, что умеете! – голос Вити треснул.

– Ой, да ради Бога!

Джулия нагнулась к Вите, провела пустой ладонью перед его глазами и потянулась к его уху. Витя дернулся и крепче сжал ложку, на этот раз в случае чего ударит первым. Но циркачка лишь коснулась виска и демонстративно подбросила монетку, которую, наверное, заранее спрятала между пальцами.

– Ешь давай, тебе нужно хорошо питаться! – Джулия достала с полки две пиалы и плеснула туда половником серой воды из кастрюли. – Бульон очень полезен.

Сашка вцепилась в свою порцию и, причмокивая, выпила мучнистую воду, в которой варились макароны. Витя демонстративно отодвинул ужин и чуть не заскулил от горя. Ему стало жалко себя, а еще больше Сашку, которая теперь казалась ему дрессированным зверьком. Может, все-таки закричать? Садануть коридорной вешалкой в дверь, заколотить чем-нибудь тяжелым по батарее? Больше всего сейчас он хотел двух взаимоисключающих вещей: чтобы папа ворвался в квартиру Джулии и забрал его и чтобы папа спал крепким сном в номере и не узнал бы до самого Витиного возвращения, что его держала в плену добрая тетя.

Вдруг золото на груди потеплело. Не так, как бывает, когда Витя чувствует зов, а по-другому. Фасолинка на шее словно пеленговала Витю на местности и посылала сигналы. Может, папа услышит этот беззвучный писк? Или даже мама? «Пусть мама услышит, пусть мама придет, пусть мама меня непременно найдет…» Ничего, когда-нибудь циркачка уйдет, может, в «ломбардас», или на работу, или в магазин, а он сбежит и Сашку с собой позовет. Бегает он будь здоров!

– Как ты можешь это есть? – тихо спросил Витя.

– В моей любимой книжке написано, что голод – самый лучший повар. Ты, Витя, слишком разборчивый… Пока что.

После ужина циркачка проводила Витю в маленькую комнату. У окна старый письменный стол, на нем кривые журнальные стопки, Витя прочитал название «Коммунист», пыльный кубик Рубика, мутный стакан с рассохшимися карандашами. В углу узкая кровать с кованой ажурной спинкой, рядом раскладушка. Джулия указала на волглое белье, смахнула кусок ватки с бурым пятном.

– Вот твое спальное место, все, как было при тебе в последний раз! – Сморщила лицо в полуулыбке и уже в дверях запела дворовой кошкой:

– A-a-a-a liūli,

Katinėlis guli.

O katytė motinytė

Marškinėlius siūva[1].

Джулия откланялась и хлопнула дверью. Раскладушка оказалась Сашкиной. А спать на кровати, как потом рассказала дочь циркачки, разрешалось только Виталикам. Живым и мертвым. Эта мысль не давала покоя, и Витя ворочался всю ночь, поскуливал, как от зубной боли, переворачивал подушку, перекладывал ее в ноги, хотел обмануть Кошмариков. Казалось, прежние Виталики смотрят на него с потолка. И чего им не спится на кладбище? Вот в Штормовом в мертвом детском саду все такие спокойные, такие симпатичные. Например, малышка Ия, чья бабушка лечила пневмонию барсучьим жиром и не разрешала давать антибиотики годовалой девочке. Пухленькая Ия широко улыбалась на фотографии, показывая миру свои первые шесть зубиков. Или, например, близнецы Варвины. Их достали уже мертвыми из красивой, молодой и узкобедрой тети Иры. Им даже не успели дать имена. Варвины лежат себе полеживают у самого обрыва, по-своему им даже хорошо, они дома.

А вот сезонный Витин друг Ухханчик считал, что если умирает ребенок, значит, его забрал дьявол-детопожиратель. И единственное спасение здесь – подмена. Прежние якуты уносили младенца в чужую семью, где он воспитывался до определенного возраста, а в колыбель укладывали кутенка. Тот щеночек всегда заболевал и умирал, а ребенок в чужой семье вырастал крепким и здоровым. Но в Штормовом не особо интересовались якутскими обычаями, не боялись дьявола… Может, поэтому кладбище там такое большое, похожее на разросшуюся детскую площадку. Сварщик дядя Миша приваривает к маленьким оградкам старые диски от бульдозеров, получается даже красиво.

Витя хотел было укрыться с головой колючим одеялом, но так комната пугала еще больше. Поковырял матрас – вдруг найдет тайник Кошмарика и там окажется какая-нибудь отмычка: в фильмах любой замок можно было победить шпилькой для волос или скрепкой. Под подушкой Витя нащупал обломок сухарика, но мусолить его побрезговал. Надо было все-таки поесть стряпню циркачки.

Наконец стала одолевать дремота. И тогда в комнате появился медведь. Это Витя его позвал. Вспомнил мужиков с ружьями, которые не хотели выпускать их семью из Штормового, и тогда раздался рык, что аж земля задрожала. Казалось, только медведь-великан может вырвать Витю из лап циркачки. Она во сне тоже появилась, в красном сарафане, похожая на гигантский помидор «бычье сердце», в огромном, как лосиные рога, кокошнике и в белых сапожках на каблучках. Выкатила из темного угла трехколесный велосипед, на каких цирковые мишки в юбочках колесят по арене. Медведь встал на задние лапы и разинул пасть, будто выпускал из себя еще одного зверя. Смял велосипед и бросил к ногам циркачки металлический узел. От этого звона Витя и проснулся.

Ночью он все-таки плакал. Веки были тяжелыми, чужими, резиновыми. В комнате предрассветные сумерки. Джулия суетилась у стола: вытянула большой картонный короб и принялась доставать из него стопки круглых кружевных не то салфеточек, не то половичков. Утрамбовывала все это в сумку на колесах. То ли от узловатых кружавчиков, то ли от вздыбленных начесом волос Джулии плыл запах лаванды. Витя закрыл глаза, чтобы не выдать своего пробуждения.

Возня длилась недолго. По тому, какое слабенькое тепло исходило от шеи циркачки, Витя понял, что под воротником в вязаных розочках у нее тоненькая золотая цепочка – такую и в ломбард не сдашь. От Джулии, как от остывающей печки, стелился угар. Когда резко похолодало, Витя понял, что Джулия ушла.

Соскочил с бессонной своей кровати, рванул в прихожую. Заперто на ключ снаружи.

Услышал, как хлопнула подъездная дверь. Сашка! Надо будить девчонку! Витя напялил кроссовки, какие-то они несчастливые у него, получается, повесил на талию сумку, про которую он совсем было забыл, и рванул в комнату. Теперь Витя не мог передвигаться обыкновенно, только бегом. Подскочив к раскладушке, громко кашлянул.

– Ну, чего тебе? Рано же еще! – плаксивым голосочком возмутилась девчонка.

– Саш, а куда твоя мама ушла? Надолго?

– На рынок. Пока не продаст все, не верне-е-ется, – зевнула Сашка. – Так что у нас целый день.

Сашка откинула одеяло, забралась ногами на стул, с него на стол, прижалась к стене, подняла руку и вытянулась как досочка. Витя не сразу заметил, что рядом с гардиной висит желтая пластмассовая коробка. Сашка коснулась кончиками пальцев регулятора громкости, и в комнате зашипело-заговорило:

– …ты знаешь перевод этой песни? А мог бы и прочитать перед эфиром! – Сердитый голос один в один как у Сашки.

– Ну вот, опять претензия, – ответил мужской голос с хрипотцой.

– Претензия! – Сашка, перекрикивая радио, спрыгнула со стола. – Суспензия – претензия! А я всю голову сломала над рифмой.

Она потрепала Витю по макушке и натянула поверх серых майки и трусов вчерашний розовый сарафан. Несколько раз наклонила голову влево-вправо, назад-вперед. Ухватилась пальцами за острые плечики и стала вращать получившимися цыплячьими крылышками. Дышала глубоко и сосредоточенно.

– Ну, чего ты фигней занимаешься? – Витя дернул девчонку за лямку сарафана. – Бежать надо!

– Вдох глубокий, руки шире! Не спешите, три-четыре! – прохрипела Сашка незнакомым голосом.

– Да ну тебя!

Витя отошел к окну, встал на цыпочки – не показалось ли… Да, точно! Раздернул задубевшие деревянного цвета шторы. Ухватился за крышку стола, попробовал сдвинуть с места: нет, слишком тяжелый. Переложил на раскладушку книги, журналы, выдернул ящики, набитые каким-то хламом. В одном брякали разрозненные детальки, похоже, от моделек самолетов. Сделал новый подход, на этот раз ножки стола со скрежетом, оставляя на полу глубокие царапины, неохотно сдвинулись. За столом обнаружилось не окно, а балконная дверь. Витя дернул за ручку, стекла содрогнулись, с рамы полетели струпья пожелтелой краски. Балкон, видимо, не открывался годами. Дверь распахнулась только с третьей попытки. В комнату хлынул прохладный воздух.

– Что ты наделал?! – завизжала Сашка. – Закрытое окно – это мой здоровый выбор.

– Чего-о-о? – Витя от такого выпада чуть не сел на косо стоявший стол.

– Того, Витя-Виталик! – Сашка отшатнулась от балкона и закуталась в одеяло. – Снаружи все является переносчиком гадких болезней: менингит, трихомонад, перегар!

Витя ухмыльнулся.

– Что это еще за болезни такие?

– Так ты еще и не знаешь! – Сашка повела носом, точно принюхивалась.

– Да все я знаю, заболеть можно везде, но на улице нам ничего не будет.

– Ты сбегаешь, Витька? – Рот Сашки обиженно скривился.

– Ты со мной? – Витя, полный решимости, протиснулся в полуоткрытую дверь и ступил на балкон.

Балкон – это, конечно, громко сказано. На деле за дверью обнаружился узенький выступ, огороженный кованой решеткой для цветов. Так вот как вблизи выглядит то, что Витька, проходя по улице, принял за корзины. Передвигаться здесь можно было только приставными шажками.

– Мы все умрем! – послышалось из комнаты.

– Сидит девица в темнице! – прокричал Витя через плечо. – Это ты, Сашка!

– Из-за тебя я надышалась этим. – Сашка медленно просочилась между балконной дверью и столом, осторожно высунулась на улицу.

– Когда ты гуляла в последний раз? – Витя подвинулся, уступая немного места.

– Не помню, может, лет пять назад. – Сашка сбросила одеяло и косолапо встала рядом с Витей. – Уже и забыла, что это круче телевизора с мультиками.

– И уж точно круче твоего радио.

– Ладно, лучше умру от заразы, чем от мамочкиного сапога. – Она передернула плечами, не в силах оглянуться на комнату.

Теперь Сашка вновь напомнила Вите принцессу. Бледная и бедная. Ее потряхивало от внезапной свободы. Витя засомневался было, стоит ли брать ее с собой, но тут же мысленно отругал себя. Нельзя оставлять девчонку с чокнутой циркачкой. Справа от балкончика манила пожарная лестница, ржавая и шаткая. Витя дотянулся до нее левой рукой, задрал ногу, подтянул себя на край кованой решетки, случайно спихнул горшок с высохшим цветком. Тот кувыркнулся и грохнулся об асфальт, точно взорвался. Сашка взвизгнула. Она так перегнулась через ограждение, что Витька испугался: сейчас полетит вслед за горшком.

– Не смотри вниз! Давай за мной! – скомандовал и заторопился.

Свобода звала Витю. Казалось, лестница сама, как эскалатор, движется, надо только крепче хвататься руками за перекладины. Мысленно он опережал события: спрыгивал на брусчатку, ловил девчонку и, схватив ее за руку, тащил прочь. Когда под подошвой спружинила предпоследняя ступенька, Витя задрал голову: не может быть – Сашка так и стоит на балкончике, как подвядшая белая гвоздичка в пустой корзине. Рвануть бы без нее. У Вити еще оставались силы, несмотря на плохой сон и голод. И сейчас они внезапно собрались, сконцентрировались. Он глянул на полустертые булыжники тротуара, до которого оставалось всего ничего, и полез обратно.

– Сашка-напугашка, ну, ты чего зависла? – Витя сделал лицо, как ему самому казалось, очень доброе и ласковое.

Сашка молчала. Трогала кованые завитки ограждения, будто перебирала возможные варианты развития событий. Если она останется в квартире – умрет от налетевших, как невидимая мошкара, бактерий или побоев матери, потерявшей очередного Виталика. А если дотянется до лестницы, сумеет не сорваться и ступит наконец на чуждую территорию – что тогда?

– Если тебе не понравится, обещаю, я провожу тебя обратно. – Витя поозирался по сторонам. На улице никого. Он пытался выглядеть спокойным, но все же заметно нервничал. – Ну, давай же! Не бойся!

Он с лестницы протянул Сашке руку, испачканную ржавчиной. Но девчонка юркнула в комнату и, кажется, закрылась шторой. Ну и фиг с ней, с этой пигалицей, только время зря потратил. Внезапно из квартиры донесся грохот. А что, если циркачка вернулась? Раньше Витя и представить не мог, что женщина по имени Джулия будет вызывать в нем такой страх. Вот чего он прежде боялся? Оказаться у доски, когда не готов и не понял тему. Встретиться с плохой компанией в глухом переулке, где могут и убить и – что хуже – унизить. Хуже – потому что не бывает так, чтобы унизили и отстали навсегда – нет, обязательно захотят повторить. Об этом все время говорят в «Криминальной России». Еще Витя боялся старых шахт и медвежьих берлог, но циркачка…

– Друзья, нет ничего невозможного! – Сашка вернулась из квартиры, как чертяга, в красных сандалиях и с радиоприемником в руках.

– Да зачем тебе это?! – крикнул Витя, а про себя отметил, что обрадовался Сашке. – Я тебе новый Sony подарю или Panasonic! У папы в магазине целая коробка таких.

– Правда? – Сашка с сожалением глянула на провод, волочившийся за коробкой, будто крученый хвостик с вилкой на конце. – Или кривда?

– Да правда, правда! Sony в секстиллион раз круче этой штуковины!

Сашка бережно поставила радио на приступку, задышала глубоко, как полчаса назад во время зарядки. Она раскраснелась, дрожащими руками пригладила волосы на висках, как будто этот пушок мог помешать ей перелезть на лестницу. Опираясь ладонью о кирпичи стены, забралась с ногами на балконное ограждение и, как учил Витя, ухватилась за поручень, шатко побалансировала, вся растопорщилась, будто собираясь сесть на шпагат, и неожиданно замерла.

– Я хочу назад, Витька! – взвизгнула Сашка.

– Ну ты сопля, а! Вот и связывайся с девчонкой. Давай сюда свою культяпку!

– Оставь меня, я лучше умру дома, чем на скамейке от какого-нибудь сникерса…

– Ну ты и дурында, Сашка! Сразу видно, что экзамены за тебя кто-то другой сдает. – Вздохнул Витя, вспоминая, как легко и быстро перед отъездом он взлетел по лестнице на пятый этаж по зову золота.

Сашка то ли взвыла, то ли зарычала. Буквально через пару секунд Витька уже держал ее поперек живота. Сашка качнулась, отлепилась от корзинки, прижалась к Вите, который сам, казалось, еле дышал. Два или три болта, державших лестницу, выбило из стены, они прощелкали по кирпичам, и ступени заколотила дрожь.

– Я лезу первый, а ты за мной, ты же дочь циркачки, в конце концов!

– Да кассирша она, – процедила Сашка сквозь маленькие зубки, а потом затараторила не своим голосом:

– Aš turėjau dviratuką,

Vienas ratas nesisuko.

Per kiemelį važiavau —

Šimtą zuikių pagavau[2].

– О, зря я словарь покупал, – крикнул Витя, стараясь спускаться не слишком быстро, чтобы Сашка не отставала. – Ты у меня теперь будешь переводчиком!

– Šimtą zuikių pagavau,

Šimtą zuikių pagavau[3].

Под стишок Сашка двигалась быстрее и даже пару раз чуть не наступила Вите на пальцы. Шаткая лестница слабо покачивалась. Наконец Витя спрыгнул с радостным «Й-у-уху» и приготовился ловить Сашку. Но она вроде как уже не боялась. Шагнула с последней перекладины сама. Теперь бежать что есть силы! У Сашки на редкость спокойные глаза, удивительно, совсем как папины, похожие на море в штиль. Тут Витя спохватился: не спросил у девчонки про свидетельство о рождении. Мама всегда говорила, что в любой ситуации, кроме пожара, когда есть уже угроза жизни, важно не забыть папку с документами, ту, где зеленые и красные корочки. Ну да уже ладно. От одной только мысли о возвращении в квартиру Виталиков у Вити скрутило живот, будто внутри ворочалась толстенная змея.

На улице не было ни трамваев, ни автобусов, ни машин, за все время мимо проехали, дребезжа звоночками, только два пожилых велосипедиста. Витя хотел было спросить у них дорогу к «ломбардасу», но побоялся: кто знает, что у здешних чокнутых взрослых на уме! Запыхавшись, они с Сашкой перешли на быстрый шаг. Витя ждал, что рано или поздно почувствует знакомое тепло ломбарда, которое и вытащит их из этих средневековых лабиринтов. Но дурацкие ноги завели в какие-то бесконечные рыже-красные переулки с домиками в два-три этажа, которым по ощущению от ста до тысячи лет. Впереди какая-то обшарпанная арка. Доносится гул: и голоса, и топот копыт, и громыхание кастрюль. Через минуту оттуда прямо на них вылетела лошадь, а на ней самый настоящий рыцарь в доспехах и с мечом.

Витя помотал головой: это все сон, надо проснуться.

Сильве казалось, что вот-вот она услышит звонкий, быстрый стук в дверь, откроет и обнимет золотого своего мальчика. Они, конечно, и раньше расставались ненадолго, но сейчас все было по-другому. Сильва чувствовала какую-то опасность и корила себя, что не может распознать источник тревоги. Наверное, так себя ощущают матери, накликавшие на своих детей беду из-за неосторожно сказанного слова. Сильва знала такие примеры. Однажды соседка прокричала в сердцах сыночку: «Куда тебя все время несет? Да что ж за ноги у тебя дурные». И в тот же день пацаненок сломал обе лодыжки, прыгая по крышам гаражей.

В подъезде ни голосов, ни шагов, ни стука. Муж и сын гуляют по Вильнюсу. Через несколько дней Сильва к ним присоединится. Надо только действовать толково. Для начала забрать выручку из киоска.

Сильва надела легкие туфли, затянула на поясе красный, похожий на кукольный ремень, на топ накинула мужнину рубашку в мелкую голубую полоску. Вообще, она не имела привычки брать вещи Анатолия, но сейчас ей особенно хотелось чувствовать его присутствие. Перед зеркалом Сильва справилась с увертливой застежкой новенькой цепочки, поправила золотой кулон со знаком зодиака (ей нравилось, что она Весы, знак здравомыслящий и справедливый, хотя в гороскопы не верила). Жирно мазнула по скулам губной помадой, растерла до румянца. Глаза у Сильвы серые, как туман над озером. Она достала из косметички коробок с любимой тушью и, плюнув туда, поерзала щеткой по черному брусочку. Затем провела ею по ресницам. Проморгаться, дать туши обсохнуть, проделать операцию снова. Наконец Сильва прошлась иголкой там, где склеилось. Никакая «Руби Роуз» не дает этой глубины взгляда. Вот теперь хорошо, теперь она себе нравится.

На улице уже было жарко. Каблучки Сильвы оставляли небольшие вмятины на размягченном асфальте. Должно быть, в киоске сейчас совсем невыносимо и надо было вместо джинсов надеть сарафан. Но, с другой стороны, в джинсах Сильва чувствовала себя всегда чуть увереннее, была собой, была той Сильвой, что способна управляться с делами. А когда ее ноги гладил подол юбки или платья, она как будто себе не принадлежала, была просто женой Анатолия, примерной матерью, членом коллектива библиотеки.

Молоденькая продавщица будто разгадала этот прием с джинсами (конечно, она ведь тоже женщина). Выскочила из киоска навстречу работодательнице, на крашеной мордочке – тревога.

– Здрасьте, Сильва Александровна, – заискивающе улыбнулась девчонка.

– Здравствуйте, Танюша. Как дела?

– Ой, тут такое было! – Танюша вытаращила глаза и выдержала паузу. Но вопросов не последовало, и она затараторила. – Приходили ко мне братья Горцы, ну, Гарцевы то есть, их же все Горцами зовут.

Сильву неприятно задело это «ко мне». Киоск – не личный кабинет Танюши. Она хозяйским жестом отдернула занавеску и вступила в железную духоту крошечного помещения. Внутри работал вентилятор, гоняя по будке горячий воздух.

– Горец-младший спрашивал про Анатолия Григорьевича, куда он подевался и когда вернется, а Горец-старший сказал, что увидит вашу тойоту – себе заберет.

Глаза Танюши светились глупостью. В голосе ее Сильве послышалось злорадство.

– Я, конечно, ничего не сказала… – Танюша сделала многозначительную паузу, словно ожидая, что ее сейчас чем-нибудь задобрят.

– Танюша, давай мне кассу сейчас, – неожиданно для себя Сильва перешла на «ты»: наверняка это все суперсила джинсов, – а про Гарцевых Анатолию потом подробно расскажешь.

– А когда он вернется? – Танюша достала из тетрадки тоненькую пачку денег. – Просто у меня все позаканчивалось, торговать-то и нечем.

– Завтра или послезавтра, – соврала Сильва. – Поставка должна быть на днях, непонятно, почему задерживается.

Двухдневная выручка слишком тощая. Сильва, поджав губы, строго посмотрела сначала на деньги, затем на продавщицу.

– Я ничего не брала!

– Танюша, это вы с Анатолием все посчитаете, ты в тетрадочке у себя отметь, что я сегодня сняла кассу.

Сильва пересчитала купюры, сложила их вдвое и убрала в карман джинсов.

– Все записала! – Таня показала скромные цифры в столбце «Забрали».

– Знаешь, раз тебе нечем тут торговать, давай-ка ты возьмешь выходной, чего зря сидеть весь день в этой духовке, нам только теплового удара не хватало.

– Хорошо, Сильва Александровна! – Танюша выдернула провод из розетки, вентилятор замер. – Ну, я тогда побегу?

– Беги, Танюша, беги, – кивнула Сильва.

Она понимала, что сегодня продавщица поставила рекорд по недостаче и больше она на работу, скорее всего, не выйдет, побоится ревизии.

Сильва просканировала киоск: что можно взять с собой в дорогу? Обычно она дарила кассиршам и стюардессам какие-нибудь пустяки: местные травяные сборы в пакетиках, сувениры из меха, отороченные оленем домашние тапки.

Но полки по периметру киоска и коробки на полу были заставлены непрезентабельным барахлом. Сильва разозлилась на Танюшу и на всех девчонок, что работали до нее: нет-нет да и прикарманят какую-нибудь прикольную штучку. На витрине все еще пылился радиоприемник с фонариком и сиреной для аварийных и походных условий. Коробку от него не найти, так что презента не получится, но Сильва все равно прихватила прибор, сдув с динамиков пыль. Завернула в вощеную бумагу, сунула в сумку.

Закрыла киоск, вставила в замок записку с сегодняшней датой и своей подписью. И тут услышала за спиной шаги. Выпрямилась, обернулась, выдала скупую вежливую улыбку. Анатолий такое называл «улыбочкой»: «Ой, вот лучше бы ты матом ругалась!»

– А вот и вы! – радостно воскликнула супруга старшего Горца, демонстрируя хорошенький телефон, похожий на пудреницу.

– А где мне быть? – просто ответила Сильва. – Здравствуйте, Ольга.

Наверное, нелюбовь Сильвы к этой остроскулой даме, вечно семенившей на высоченных шпильках, точно собака на задних лапах, была взаимной. До того, как Витя спас золото от грабителей, обчистивших квартиру Ольги, они вежливо здоровались, интересовались делами, могли и посплетничать в очереди на оплату коммуналки.

– Здрасьте-здрасьте! – Ольга поигрывала браслетом как раз из тех украшений, которые вернули Платошины. – Вы бегаете от меня, что ли?

– Хм, не имею привычки. – Сильва пару раз дернула навесной замок и двинулась по тропинке, как бы приглашая Ольгу пройтись. Выяснять отношения у киоска ей не хотелось.

– Тем более в нашем городке никуда особенно не убежишь, – буркнула Ольга и поковыляла вслед за Сильвой.

Угловатыми скулами и тонким ртом эта Гарцева отдаленно напоминала актрису Сигурни Уивер. Только сейчас ей больше подходил образ Чужого – скелетообразного существа, плевавшегося кислотой.

– Вы о чем вообще? Мы уже сто раз все обговорили. Витя помочь хотел, а вы заявление на нас написали… И ведь сразу почти нашли награбленное, в квартире ваших же соседей по лестничной клетке.

– Мы заяву на вас забрали! – Ольга гневно раздула узкие ноздри. – По доброте душевной!

Сильва знала таких людей, как Ольга: что им ни говори, какие ни предъявляй документы и доказательства, у них своя параллельная реальность. Поэтому Сильва решила слушать молча, не давать повода для ссоры, а потом сразу пойти в кассы и купить билет до Вильнюса.

Тропинка, по которой шли женщины, вела в сквер, пройти его насквозь – и окажешься прямо у старой пятиэтажки, где на первом этаже соседствуют почта и кассы «Аэрофлота». Сильва шла быстро, а Ольга еле поспевала в узкой джинсовой юбке, которая не давала делать нормальные шаги.

– Нам, между прочим, не все вернули! – язвительным голоском сообщила потерпевшая. – Видеокамеру Sony, например! Телефонный аппарат без шнура!

– Импортный, три штуки, – пробормотала Сильва. – Этого всего мой сын не брал, Ольга.

– Ну, придет к тебе Горец-старший, может, будешь более откровенной, – соседка вдруг перешла на «ты» и подрезала Сильву, наступив ей на туфлю.

– А вы мне не тыкайте, а то ведь и к вам может кто-то прийти по моей просьбе.

Азарт соседки, ее какая-то лихая наглость сообщились и Сильве. Она блефовала, но так искусно, что чуть сама не поверила: кто-то за нее вступится – и этой карикатуре на Сигурни с ее Горцами не поздоровится. Ей почему-то вспомнился гигантский медведь, одним своим рыком до смерти напугавший бандитов покруче соседей.

Ольга отпора не ожидала, заозиралась, точно ждала подмогу.

– Мне нужно по делам, до встречи. – Сильва изобразила «улыбочку» и, не дожидаясь ответа, свернула в сторону Дома быта.

Огромный медведь, призрачный ужас Штормового, не шел у Сильвы из головы. Сильва должна бы его ненавидеть: разрыл родные могилы, сожрал останки бабушки и деда. Но почему тогда чудовище не тронуло их с Анатолием, когда они обмирали в хрупком москвиче перед нависшей когтистой тушей? Почему медведь вступился за ее семью, когда Свирепый со своей отмороженной бандой преградил им путь из Штормового? А вдруг каким-то таинственным образом дед и бабка живут в этом инфернальном звере? Вдруг это они охраняют Сильву от дьявольщины, что завелась в поселке?

Свирепый, что наделал в штаны от медвежьего рыка, встретился Сильве в Москве. И не где-нибудь, а на лавочке возле подъезда родительской квартиры. В столицу Сильва наведывалась раз в полгода, чтобы забрать арендную плату у квартирантов. На этот раз она хотела обернуться одним днем, с автовокзала созвонилась с арендаторами и теперь торопилась успеть до того, как ребятам надо будет ехать на работу. Знакомый двор весь был в черемуховой пене, сюда едва доносился нежный и плотный шум столицы.

Вот и милая скамейка, на которой старшеклассница Сильва допоздна болтала с подружками. Сейчас на ней тяжелой грудой осел какой-то крупный мужик. Что-то в его раскоряченной позе, в тугом наклоне башки заставило Сильву похолодеть от страха. Она замерла. На цыпочках прошла по тропинке туда, где черемуховые заросли были особенно густыми. Отсюда, оставаясь незамеченной, она смогла наконец увидеть лицо мужика. Свирепый!

Одет не по погоде тепло: расстегнутая куртка, грубый скатавшийся свитер, камуфляжные штаны и замызганные ботинки. Свирепый был чисто выбрит, отчего обезьянья морда его как будто уменьшилась. Однако на щеках уже проступали пегие пятна. Наверное, специально привел себя в порядок перед поездкой, чтобы не цеплялись столичные менты, подумала Сильва.

Кажется, Свирепый сидел на скамейке уже давно. Он то и дело принимался раскачиваться, хлопал себя по коленям. Чесал в голове. При этом не сводил взгляда с того подъезда, куда Сильва беззаботно шагала еще пять минут назад. Сильва задохнулась от ужаса, попятилась, выдирая застрявшую сумку из гущи веток. И в испуге, что нашумела, сломя голову бросилась прочь. Вместо того чтобы спуститься в метро, запетляла по переулкам, то и дело оглядываясь, шарахаясь от каждой крупной мужской фигуры. Едва не попав под колеса, на полном ходу остановила такси.

На автовокзале в кассах билетов до Новгорода на ближайшее время, разумеется, не было. Пластиковое креслице в зале ожидания оказалось самым неудобным на свете. Все шесть часов Сильва изнывала, не смея даже выйти на улицу, чтобы из автомата позвонить квартирантам. Пирожки из здешнего буфета по вкусу напоминали мыло, завернутое в картон. Наконец подали автобус до Новгорода. Сильва, заранее купившая место у окна, пустила туда, к радости мамочки, вертлявого пацана, тут же прилипшего к стеклу. Сама устроилась на галерке, там, где по ногам поддувало жаром. Зато отсюда она могла наблюдать за всеми пассажирами: нет ли среди них Свирепого. Ведь он запросто мог заметить ее в кустах, проследить до автовокзала, засечь, каким маршрутом она бежит из Москвы. Не привезти бы эту банду прямиком к золотому мальчику, прямиком к семье.

В три часа ночи Анатолий встречал Сильву на новгородском автовокзале. При виде жены широкая улыбка сменилась озабоченной.

– Ты почему такая взбудораженная? – спросил, перехватывая у Сильвы сумку. – Случилось что?

В машине, а затем и дома Сильва без конца пересказывала подробности встречи со Свирепым. Собственно, подробностей не было никаких, один только ужас, затопивший Сильву до самых пяток. Муж велел ей ложиться, а сам все мерил кухню и коридор беспокойными шагами. Заглядывал к сыну и, судя по звукам, подолгу стоял у окна. Ближе к шести утра зарокотал под его пальцем телефонный диск. Судя по ритму его вращения, муж упорно набирал три или четыре номера. Наконец его соединили. Поздоровавшись с абонентом, он плотно прикрыл дверь в спальню.

Когда переговоры закончились, Сильва, не проспавшая и получаса, выползла на кухню. Анатолий сидел перед стаканом остывшего чая, выложив на стол кулаки.

– С ребятами созвонился, – сказал он с каменным спокойствием. – Они подтвердили, что Свирепый в Москве. Как мы уехали из Штормового, Свирепому фарта не стало. Не золото – слезы одни. На бульдозере своем все сопки испохабил, подрезая борты. Вот ему и занадобился нюхач. Заявился в библиотеку и не то запугал тамошних женщин, не то как-то подкупил, но получил информацию из кадров. Выяснил, короче, адрес твоей прописки. И, видимо, решил дождаться, когда ты там появишься.

В то утро они долго сидели на кухне. Крутили так и эдак, но по всему выходило, что придется опять сниматься с насиженного места. Конечно, маловероятно, но пробить билет Сильвы до Великого Новгорода теоретически можно. Стало быть, здесь небезопасно. Нужно уезжать – лучше совсем покинуть страну. Сбережений у них достаточно, чтобы начать новую жизнь где-нибудь в захолустье у теплого моря. Анатолий двинется с Котом и золотом на машине – из его рук Кота они не вырвут…

И вот теперь настало время покупать билет до Вильнюса. Муж позавчера звонил. Намеками дал понять, что золото все продали. Велел собрать, какие есть, рубли, закупиться лекарствами на первое время, пока не разобрались с заграничными аптеками. Соседям сказать, что семьей собрались в отпуск. Еще дня три-четыре – и Сильва обнимет своего золотого мальчика.

Подумав, что не стоит Ольге видеть, куда она направляется на самом деле, Сильва немного поплутала по району, как делала в Москве, отрываясь от Свирепого, и наконец встала в очередь в кассы, хвост которой тянулся по улице. Мысленно она была уже в самолете. Хочется взять место у окна. Сильва часто летала и каждый раз любовалась пышными грудами облаков, особенно когда их подсвечивает заходящее солнце. Ей представлялось, что самолет несет ее над какой-то волшебной страной, где есть и горы, и равнины, а в разрывах белизны прозрачные озера, на дне которых затонувшие леса, города…

В последние годы Сильва летала и в Даллас, где живет брат, а теперь и мать; и в Москву, и в тот же Вильнюс, куда она перевозила из Штормового золотые слитки. Был знакомый пилот, который проносил сумку через служебный гейт, естественно, за солидную комиссию. Сильва и сейчас хотела взять продажу золота на себя – покупатели много лет были ее контактом, ну и полетели бы вместе. Но Анатолий сказал, что в аэропортах стали тщательнее проверять ручную кладь и их знакомый пилот больше не помощник – экипажи теперь тоже досматривают.

Дурацкая стычка с соседкой заставила Сильву понервничать, и теперь каждый человек в очереди казался ей врагом. Один, будто нарочно, кашлял ей в шею. Другая все смотрела на сухое запястье без часов и недовольно цыкала. Сильва попыталась было держать дистанцию, но сзади ее поджимали желающие улететь. Между тем вокруг потемнело, солнце ушло… Лиловую тучу над головой прошила ниточка молнии, а затем прокатилось глухое ворчание грома. Люди в очереди топтались, напирали, сокращая расстояние между собой и кассами. Какая-то молодая пара вывинтилась из толпы и, держась за руки, по-ребячески припустила к скверу. Сильву кольнуло в сердце и обдало холодом. Поднимаясь на крыльцо, не видя ступеней и только нащупывая их подошвами, она завистливо проводила пару глазами.

Наконец вошла в помещение. Сбоку окошко с надписью «Справочная», наглухо закрытое. В стекле, отделяющем отсутствующую сотрудницу от людской толчеи, Сильва сперва увидела свой поплывший макияж, а затем… Сердце дернулось, как тогда в московском дворе. Сильва не сразу поняла, кто это отражается за ее плечом. Нет, не Свирепый… Географ!

Альберт Эдуардович, поймав в стекле испуганный взгляд Сильвы, чуть улыбнулся. Глаза и зубы с острым клычком показались Сильве одинакового желтого цвета. На географе черный не то плащ, не то дождевик. Этого не может быть! Сильва зажмурилась, а когда открыла глаза, на нее уже выжидающе смотрела кассирша в форменном костюмчике, такая же усталая, как и она сама.

Решение пришло внезапно: билет до Вильнюса надо брать на самую ближайшую дату, пусть стоит дороже, пусть Сильва не успеет собраться… До Петербурга доедет автобусом, а там уже легче затеряться, проще замести следы. Рука кассирши протянула из стеклянной прорези паспорт и заветный билет. Женщина привстала, деловито обозначила карандашом на билете дату вылета и номер рейса. Сильва обратила внимание на облезший ярко-алый маникюр. Кассирша улыбнулась кривовато накрашенными губами и посмотрела сквозь Сильву уже на следующего покупателя.

Географ не был наваждением. Он стоял, вполне реальный, под козырьком касс, пережидал дождь. Сильва сунула в сумку паспорт и билет до Вильнюса на завтра. Обогнула облитую черным лоском фигуру и стрелой пустилась через сквер. Географ не отставал. Двигался бесшумно, будто парил над мокрым гравием, раздвигал нити дождя, словно бисерные завесы.

Сильва оборачивалась и ловила на себе желтый, полный презрения взгляд. Хотелось его стряхнуть, как мусор, и заорать: «Что ты здесь делаешь?! Зачем за мной следишь?!» Но в глубине души она как будто знала ответ. Знала, что никуда Платошины не денутся от географа и его подручных. И ни один человек, ни одна живая душа их не защитит. Может, только неживая…

Дома Сильва еле отдышалась. Подкралась к окну, выглянула. Дождь перестал. Географ внизу раскачивался с пятки на носок, подняв к Сильве мрачное мертвенное лицо.

Она не могла знать наверняка, но чувствовала, что географ ее видит. От беспомощности хотелось плакать, но в то же время что-то не давало слезам пролиться. Будто бы внутренний голос говорил: «Вот только посмей».

Надо прямо сейчас собрать чемодан… Но нет, времени в обрез! Сильва представила, как она выбегает из подъезда с одним рюкзаком. Географ какое-то время стоит на месте, а потом неторопливо устремляется за Сильвой, набирает темп, дождевик вьется за преследователем, показывает красную подкладку. В автобусе географ возникает позади Сильвы, и она чувствует затылком его яростные желтые огни. В суматохе аэропорта Сильве на какое-то время удается ускользнуть, она переводит дух: это похоже на прием анальгетика при долгих болезненных спазмах. Сильве кажется, что приступ снят. А потом географ материализуется в соседнем самолетном кресле, и Сильву накрывает горячей волной боли с железным привкусом. Получается, она сама, будто иголка нитку, тащит дьявола к своему золотому мальчику.

А что будет, если Сильва спустится и спросит прямо, что ему нужно? Заговорит ли он со своей перепуганной жертвой? Какой у него голос? Сильва не могла вспомнить.

Рюкзак так рюкзак: Сильва запихнула туда свитер, смену белья, из обувной коробки схватила загранпаспорт и мешочек с золотыми украшениями. План безумный, но другого у нее нет. Главное, действовать быстро.

Как она и предполагала, географ выждал несколько секунд и как-то равнодушно последовал за ней через дворы и занял пост возле подъезда Гарцевых! Лишь бы Ольга была дома. Сильва поднялась на пятый этаж, то и дело перегибаясь через перила на нижние лестничные пролеты. Отдышалась и постучала в дверь.

– О! Ну что, одумалась? – удивленно съехидничала Ольга.

Она держала на отлете поварешку, с которой капал соус. При этом одета была в роскошное темное кимоно, расшитое журавлями.

– Можно пройти? – тихо спросила Сильва и, не дожидаясь ответа, шагнула через порог.

– Надеюсь, ты нам принесла хотя бы видеокамеру? – Ольга с недоверием покосилась на туго набитый рюкзак гостьи. – Стой! Ты куда в обуви-то?

Сын рассказывал про эту гостиную. И правда розовые обои! Где они только нашли такой сладенький цвет. На стенах картины с гейшами – наверняка Ольга, заказывая свое кимоно, показывала гейш портнихе, интересно они живут. На полу белоснежный кудрявый ковер. Сильва вся собралась как кошка и в два прыжка оказалась у балкона. Дернула дверь на себя.

– Да ты больная! Что ты задумала? – Ольга попыталась ухватить Сильву за рукав.

– Не мешай! – Сильва отпихнула руку, но сбавила тон, чтобы соседка не вызвала милицию или не устроила скандал во весь двор. – Я тебе потом все объясню, правда!

Балконная дверь поддалась. Как Сильва и думала, под окнами никого, географ ждет ее с другой стороны дома. Вот и пожарная лестница. Сильва перелезла через ограждение и вцепилась в мокрую после дождя бордовую перекладину. Бугристые полосы поплыли в глазах. Главное – не смотреть вниз. В животе растаяла льдинка. Сильва зажмурилась. Но ведь ее сын, маленький мужчина, ничего не боится, а она с ним была когда-то одним существом. Эта мысль придала смелости. Сильва опустила одну ногу, нашла опору, вцепилась крепче. Сделала еще шаг вниз. Мокрые ладони кололо краской. Издали поплыл звон колоколов. Тут Сильва окончательно поняла, что и в Новгороде для них больше не осталось безопасного места.

Частник привез Сильву аккурат к отправлению автобуса в Петербург. Рядом с автовокзалом раскинулся шатер бродячего цирка. На самодельной афише – огромный бурый медведь в нелепой шляпке. Почему-то при виде медведя в груди у Сильвы разлилось приятное тепло.

Сильва поозиралась, не заметила слежки. Неужели географ так и стоит у подъезда Гарцевых? Она предъявила билет контролеру, прошла в середину автобуса, заняла свое место в проходе и замерла: не смотрела по сторонам, вообще не поднимала глаз. Казалось, одно неловкое движение, один неосторожный взгляд, и географ ее запеленгует.

Немного отпустило лишь в самолете, когда покинули зону турбулентности (как будто воздушное судно преодолело тряску и освободилось от чар географа) и табло «пристегните ремни» погасло.

Несмотря на долгую дорогу, несмотря на перелет, во время которого ей было не до облачных красот, Сильва чувствовала себя отдохнувшей и свежей. Вдруг ей стало легко и даже по-детски весело. Европейская чистота, колонны, балконы, люстры – аэропорт внутри, да и снаружи, напоминал Дом культуры или кинотеатр. Оторвавшись от географа, Сильва словно победила чудовище, и даже будущее сейчас не очень ее беспокоило.

Очередь на такси двигалась довольно быстро. Вдруг Сильве стал неприятен чей-то нетерпеливый взгляд, который она ощущала затылком. Обернулась: за ней почти вплотную топтался какой-то высоченный рыжий мужик с бородой, похожей на маленький костерок. По каким-то неуловимым признакам Сильва угадала в нем иностранца: может, норвежец, может, швед. Но она не имела понятия, как далеко простирается магия географа, поэтому решила не рисковать. Сделав вид, что копается в кошельке, пропустила бородатого вперед. Следующей в очереди оказалась короткостриженая дама, затянутая в элегантный брючный костюмчик. И она почему-то Сильве не понравилась. В результате Сильва нырнула только в четвертое такси.

Внутри ярко-желтой «Волги» с шашечками ее встретила записка, приклеенная к изголовью сиденья и сообщавшая, что водитель немой. Сильва поймала в зеркале заднего вида вопросительный взгляд, и эти ярко-синие глаза явственно напомнили ей мужа: только теперь она сообразила, что не позвонила Анатолию перед вылетом. Он ждет ее через несколько дней, не сегодня точно, ну и ладно. Адрес гостиницы произнесла по слогам, хотя немой таксист наверняка слышал нормально. Тот кивнул, взгляд его почему-то увлажнился, и «Волга», заложив плавный вираж по развязке, выехала на ведущее к центру Вильнюса шоссе.

Сильва мысленно поблагодарила Бога, что он послал немого таксиста: мол, передохни, дочь моя. Путь из аэропорта был ей отлично известен, сколько раз она вот так хватала такси, летела к покупателям, прижимая к животу сумку со слитками, упрятанными в аккуратно заклеенные, так что не отличишь, сигаретные блоки.

Поймала себя на том, что сейчас так же крепко прижимает к себе свой рюкзак, в котором нет ничего криминального. Все ближе встреча с семьей, это делает город каким-то особенно значительным. Почти что сказочным. Сильва думала о своем золотом мальчике и пыталась увидеть всё его удивленными восторженными глазами, глазами то зелеными, то карими, в зависимости от освещения. Маленький хамелеон, мамино счастье.

До центра долетели быстро, но здесь движение замедлилось. На улицах становилось все больше автомобилей и прохожих. Местные шагали деловито, туристы топтались, задирали головы на шпили и лепнины верхних этажей. Один толстозадый в шортах, сравнивая шпиль какого-то собора, похожий на черную шахматную фигурку, с картинкой в путеводителе, попятился на проезжую часть. На него загудели, заорали. Впереди светофор пропускал стеснившийся транспорт малыми порциями. И пассажиры в автомобилях завидовали легким велосипедистам, проносившимся у самых бордюров и нырявшим в боковые переулки. Запертая в пробке, Сильва разглядывала свободных пешеходов. Вот пожилая леди в твидовом костюмчике и жемчугах, судя по всему, ужасно воспитанная, что-то выговаривает полноватой тетке, видимо, задевшей даму своей до отказа набитой тряпичной сумкой. Пышными кудряшками и длинным носом леди напоминает французского пуделя и так же громко тявкает. Внезапно толстая тетка размахнулась рукой, похожей на окорок, и влепила дамочке пощечину, такую звонкую, что даже Сильва вздрогнула. В любом городе в любой стране найдется человек, который может средь бела дня дать по морде.

Загорелся зеленый, но такси почти не сдвинулось с места. Сильва поймала беспомощный, влажный взгляд водителя и высунулась в окно. Впереди из автомобилей выглядывали нетерпеливые пассажиры, один повернулся к Сильве и крикнул:

– Дорогу перекрыли! Кино снимают.

Сильва прикинула, что до гостиницы осталось не больше двух километров. А если срезать переулками, и того меньше. Сунула водителю бумажку в десять евро, на предложенную сдачу отрицательно качнула головой и выскочила из «Волги». Как все-таки хорошо без тяжелых сумок. На всякий случай крикнула пассажирам машин, что стояли дальше в пробке: «Там кино снимают! Дорогу перекрыли, надо в объезд!»

Сильва немного потопталась на тротуаре, прикидывая направление, сориентировалась по двум знакомым шпилям и уверенно устремилась в переулок. Она предполагала срезать путь, но узкий, как коридорчик, проход внезапно завернул не направо, а налево. Сильва с полчаса пыталась выбраться из этой средневековой паутины, из внезапных поворотов, тупичков, магазинчиков, кафе и в конце концов окончательно потеряла направление. Теперь она не могла сказать, где гостиница: впереди, справа, слева или, может быть, уже за спиной. Старый город теперь казался ненастоящим, какой-то декорацией к фильму. Сильва, одетая в джинсы и толстовку с капюшоном, чувствовала себя среди этих построек самозванкой.

У рыжего дома с фасадом, увешанным цветочными корзинами, Сильва свернула в обшарпанную арку и замерла. Лязг железа, конское ржание, из мегафона гремит сердитый голос.

– Здесь есть охрана? Кто вообще смотрит за площадкой? Почему посторонние? Уберите детей! Да что за бардак!

Вдруг какофонию прорезал голос Вити: «Мама!»

Этот голос Сильва, как любая мать, узнала бы и в шумной толпе, и во время грозы, да хоть бы при грохоте морского шторма. Еще не успев найти сына взглядом, Сильва раскинула руки для объятия. Витька выбежал из-за какой-то валкой повозки, одетый так же неподходяще, как она сама. Как обычно после разлуки, Витя показался Сильве немного подросшим, сильно похудевшим и, кажется, озябшим. Она прижимала к себе сына и целовала пшеничные его волосы. Они стояли так несколько минут, пока рупор снова не запротивничал:

– Что за дерьмо?! Женщина, это ваши дети? Уведите их отсюда!

Сильва не сразу поняла, о каких детях речь. Она видела только Витю. Проходилась по нему материнским радаром: нет ли синяков и царапин. Бледный, и под глазами голубая паутинка.

– Как ты тут оказался?! – воскликнула Сильва и, отстранившись от сына, поймала раздраженный взгляд мужчины, который управлял камерой, похожей на инопланетного монстра. – Нам лучше уйти отсюда, а где папа?

– Я заблудился, мам. – Витя поспешно нагреб пальцами волосы на лоб.

Сильва нежно отвела золотые лохмы и увидела синяк, уже позеленевший. Ей очень хотелось поцеловать эту шишку, подуть на нее, но она сдержалась, схватила своего золотого мальчика за руку и потащила со съемочной площадки. В других обстоятельствах она, конечно, постаралась бы задержаться и поглазеть на актеров в костюмах, на реквизит, на тележку с камерой, которая ездила вместе с оператором по коротким, но настоящим рельсам.

– Перерыв десять минут! – объявил мегафон.

Тут же забегали ассистенты, заржали кони, засуетились техники. Оператор больше не орал, кивал и показывал большой палец: мол, все исправно. Потом снял из-за уха сигарету, похлопал по карманам, выудил стальную зажигалку, щелкнул, закурил. Подошел, громыхая потертыми доспехами, актер: стальная грудь колесом, муляж старинного меча в бутафорских ножнах волочится по брусчатке. Он двумя руками стащил жестяной шлем, помотал потными кудряшками и жестом пальцев в суставчатой перчатке попросил у оператора сигарету. Чуть поодаль от импровизированной курилки, незаконно вторгшейся в Средневековье, стояла девица в длинном, расшитом золотыми и красными нитями платье. Пальцами в грубых кольцах она отодвигала от лица длинную блондинистую прядь (явно парик) и языком, очень вульгарно, будто лягушка, слизывала подтаявшую пенку мороженого, держа рожок на отлете. Заметив Витю, девица отвернулась. Сильва подумала, что так делают все взрослые, застуканные детьми за поеданием сладкого. Кстати, дети! Сильва резко остановилась. Да, ей не показалось: аккурат за сыном держалась девчонка непонятного возраста.

– Как тебя зовут, девочка? – Сильва сдержанно улыбнулась – пожалуй, слишком холодно для знакомства с ребенком.

– Саш-ш-ша, – прошептала девчонка и спряталась за Витю. – Надежда Ералаша.

– Саша, а как дальше?

– Да можно просто Саша!

– Мам, мы тебе все расскажем, – пообещал Витя совсем как взрослый, но по-детски почесал нос. – Она со мной!

– А я тетя Сильва, можно просто Сильва. Где твоя мама, Саша?

– Была, да сплыла! – Саша шлепнула Витю по руке. – Сегодня не день землекопа, не ковыряемся в носу.

– А почему ты идешь с нами? – Сильва беспомощно поозиралась. – Тебя тут не потеряют?

– До пятницы я совершенно свободна! – Сашка вроде улыбнулась, но лицо ее сделалось показательно несчастным, как у детдомовских в телешоу про благотворительность.

– Мам, да все объясним, давай только уйдем отсюда.

Сильва доверилась сыну. Это было приятное чувство. Вдруг на несколько минут позволить ему быть взрослым и решать не только за себя, но и за нее, как всегда делает Анатолий. Они выбрались из съемочного павильона-лабиринта, кивнули толстому охраннику, точно запоздало поздоровались, и вышли наконец на какую-то старинную улицу. На удивление безлюдную.

Сильва вдруг поняла, что она почти одного роста с сыном. А ведь еще недавно, чтобы говорить с ним глаза в глаза, она опускалась на колени или наклонялась. Внезапно ее обдало холодом: она знала это предчувствие. Сейчас будут плохие новости. Окажись здесь Анатолий, он положил бы на плечо жены свою ручищу и быстро уладил любой вопрос. Сильва попыталась придать голосу мужнину жесткость.

– Где папа?

– Наверное, в гостинице, мам! – Витя покосился на Сашку, будто она могла знать ответ. – Я его не видел со вчерашнего дня.

– Что? – Сильва вздрогнула. – С папой что-то случилось?

Чем дольше сын рассказывал свою историю, тем сильнее Сильва кляла себя за то, что отпустила ребенка с отцом. Она не просто плохая мать, а вопиюще плохая, ничтожество, монстр. Если бы они поехали вместе… Потом заговорила девчонка, понесла рифмованную околесицу. Она производила очень странное впечатление: то казалось, что у нее задержка развития, то проступала внезапная взрослость. Сильва несколько раз перебивала Сашку, просила говорить помедленнее.

Лучше бы она ни слова не поняла. Лучше бы девчонка оказалась дурочкой, которую Витя уволок с собой по глупости, ведь он никогда не встречал детей, «не таких, как все». Уволок от любящей матери, которая сейчас страшно переживает и места себе не находит. Вдруг Витя резко схватил Сильву за руку. Из-за угла послышался гром копыт и заливистое ржание. Громадный жеребец, покрытый железными пластинами, несся прямо на Сильву, и в этой узкой пешеходной улочке некуда было метнуться с пути животного. Сильва прижала детей к ближайшей стене, но конь, казалось, занимал собой все пространство и чуть ли не царапал латами старую штукатурку. Со съемочной площадки несся взбудораженный гул, лай мегафона, что, очевидно, еще больше пугало животное.

Сильва видела эту сцену как в замедленной съемке, будто режиссер уже снял свое кино и теперь листал кадр за кадром, рассказывая, как на площадке произошла трагедия. На деле же все это заняло не больше минуты. Вдруг девчонка вывернулась из Сильвиной хватки, сложила указательные и большие пальцы рук так, будто фотографировала лошадь.

– На пленку Konica снимаю я коника! Замри, коник! – крикнула Сашка.

И конь действительно встал как вкопанный, задрожал, звякая доспехами и спуская на узорчатые удила густую пену.

– Чик-чик! – Сашка сделала вид, что сфотографировала жеребца, и развернулась к перепуганной Сильве. – Чи-и-из! Чик-чик!

Маленькие руки Сашки дрожали, но она выглядела спокойной и собранной. Сильва только сейчас обратила внимание на наряд девчонки. Сарафан, когда-то розовый, измочаленный не стирками, а постоянной ноской. Короткий, как носила она сама в детстве, как носили все девочки в советских фильмах. Надо срочно переодеть эту Сашку во что-то чистое и по погоде. На ногах у девчонки блестели, точно глазированные ягодки, ярко-красные сандалии с узорами из дырочек, надетые как будто в первый раз.

– Спасибо, Сашка! – Витя подскочил к девчонке и обнял.

– Сашка-Спасашка. – Девчонка дернула плечами, мол, пустяки.

– Саша, ты могла серьезно пострадать! – выпалила Сильва и прижала к себе обоих детей.

Наконец многочисленные ассистенты во главе с запыхавшимся конюхом нагнали беглеца, тяжело вздымавшего бока. Конюх аккуратно снял с животного железную маску, погладил горячую морду, взялся за поводья и не спеша повел вдоль переулка: «Ну, ну, хороший мальчик!»

Сильва решила немедленно выбраться из этой части города. Купить Сашке одежду, накормить детей, найти Анатолия. Если верить детям, то ее Золотце каким-то чудом сбежало от маньячки, которая заманивает мальчиков в свою ужасную берлогу и там их губит. Да и Сашка вся в синяках и ссадинах. Обрати кто-то из посторонних на нее внимание, точно позвонил бы куда следует. По-хорошему и Сильва должна как можно скорее обратиться в полицию. Ее мама, например, именно так бы и сделала, и брат Димасик поступил бы так же. А вот Анатолий – нет, он привык разбираться с проблемами по-своему, быстро и эффективно. Поэтому Сильва решила сперва поговорить с мужем, а потом уже что-то решать.

По дороге в гостиницу – Сильва все-таки сориентировалась – троица остановилась у магазина, за стеклом которого стояла пара манекенов ростом с ребенка лет десяти-двенадцати. Яйцеобразными головами и тонкими шейками они были похожи на бесполых инопланетян, наряженных мальчиком и девочкой. Витя будто не понял, что мамина цель – новая одежда для Сашки, и стал канючить, что ему ничего уже не надо, даже несчастливые кроссовки уже как будто и счастливые, так что лучше скорее к отцу.

Магазин небольшой, но уютный, даже в Москве таких нет. Чтобы и стены были разрисованы какими-то мультяшными персонажами, и игрушки всюду, и на рейлах одежда не как попало висит, а по цветам. Сильва не стала спрашивать у Саши размер, прикинула на глаз футболку с Минни Маус, пуловер мятного цвета, голубые джинсы и кроссовки. В них будет удобнее, чем в кожаных сандалиях. Отправила Сашку примерять одежду за шторку. Витя хотел выйти подождать на улице, но мама строго запретила. Поэтому он со скучающим видом давал щелбаны манекену в голубом костюме, сбрасывая с него кепку и нахлобучивая снова.

– Красота спасет мир! – крикнула из-за шторки Сашка.

Сильва улыбнулась и спросила, можно ли посмотреть. Штора отодвинулась, и Сашка, еще более бледная в искусственном магазинном освещении, показалась третьим манекеном.

– Берем? Тебе нравится? – осторожно спросила Сильва.

Она не очень понимала, как правильно говорить с девочками. Имеет ли Сашка уже свои предпочтения (Витя в выборе одежды пока доверялся маме), не натянет ли обновки задом наперед (в магазинах Витя это дело тоже доверял маме, послушно подставлял голову, не лишая себя удовольствия кричать «Ухи! Ухи!», если горлышко оказывалось узким). А застежки-молнии? На новых джинсах они никогда не поддаются детским пальцам с первого раза. Но Сашка отлично справилась без посторонней помощи.

– А можно?

– Конечно! Мы за этим сюда и пришли.

– Вы – лучшайшая! – Девчонка крутанулась на месте и подмигнула своему отражению.

У кассы Сильва сообразила, что хорошо бы и белье прикупить для девочки, и, пока дети тискали желтую плюшевую собаку, выбрала несколько трусиков и носков, расплатилась за покупки, сперва было отказавшись от пакетов, мол, мы в новом сразу и пойдем. Белье сунула себе в рюкзак. Отжившие свое вязаный сарафан, серую майку и новенькие сандалии забрала из примерочной – пришлось все-таки взять пакет, мало ли, вдруг эта одежда понадобится для судебной экспертизы.

Анатолия в гостинице не было, сказали, бегает туда-сюда и спрашивает, не вернулся ли сын. И, судя по времени, должен вот-вот появиться. Ждать решили в ресторанчике прямо в здании отеля. Зальчик крошечный, тесный, кроме официантов, в зале никого, Сильва села так, чтобы видеть всех, кто входит в гостиницу. Дети поегозили и устроились напротив. Сильва заказала всем троим по яблочному соку, куриному бульону с яйцом и для детей что-то вроде котлет с картофельным пюре. Сашка озиралась с любопытством и что-то бормотала.

– А какую рифму можно подобрать к слову «котлета»? – вдруг спросила она, крутанув на шее нитку с крестиком.

– Не доета! – тут же ответил Витька и засмеялся, будто все у него было хорошо, будто его никто и не похищал, и не пугал.

– Вендетта, – сказала Сашка и покосилась на Сильву.

Сильва поняла, что это словечко – знак. Если есть дьявол, а географ точно дьявол, то спасти семью Платошиных может только потусторонняя сила, что таится в долгожителе-медведе, который вроде как на стороне Сильвы. И, кажется, в Сашке тоже что-то такое кроется: не стишком же она остановила обезумевшего жеребца.

Между тем диковатая девчонка успела применить вилку не по назначению.

– Ай! Больно! – Витька потирал красные точки на запястье.

– Саша! – Сильва окатила Сашку своим фирменным материнским неодобрением.

Но девочка не обратила на неодобрение никакого внимания: перед ней поставили тарелку с желтым, как мультяшная луна, картофельным пюре и ладненькой ароматной котлетой. Сашка набросилась на еду: обожглась картошкой, подышала раскрытым ртом, принялась, набирая воздуха полные щеки, дуть на горячее. Затем опять накинулась, скрежеща вилкой по тарелке и клацая ею о зубы. Швыркая, запивала горячее бульоном. Несколько официантов обернулись на Сашкино «пфхлю-у-у-у-пфхлю-у-у».

Сильва вспомнила сбивчивое описание стряпни, которой Джулия в хорошие дни кормила дочку, и не стала делать Сашке замечания. Она всем существом ждала Анатолия. Вот он ворвется в гостиницу, увидит Сильву, и сразу жизнь ее вернется в простую и веселую колею. Она пока еще немного злится на мужа за то, что он упустил и чуть не погубил их единственного ребенка. Но как только он появится, немедленно снова станет надеждой, опорой и всем-всем-всем.

Мама всегда выдавала Сильве заботу и внимание маленькими порциями, создавала у нее такой дефицит любви, что иногда Сильва чувствовала себя полностью разряженным электроприбором. И только от мамы, от тех крох, что ей перепадали, Сильва могла подзарядиться. Но так было до замужества. Теперь у нее случился дефицит Анатолия.

– Я умерла и попала в рай! – выпалила Сашка и, отодвинув тарелку, откинулась на спинку стула.

– Наелась? – Сильва не смогла сдержать улыбку.

– Нет! – быстро ответила Сашка и вытерла полупрозрачные усы в укропную крапинку тыльной стороной ладони. – Но вдруг у меня какая-нибудь белково-энергетическая недостаточность… Организм должен привыкнуть к новым условиям.

«Анатоленедостаточность, вот как это называется», – подумала Сильва, а вслух сказала:

– Ты права, лучше не переедать сейчас.

Вдруг Витька распахнул глаза и подскочил.

– Папка-а-а-а! – закричал, точно был на стадионе и его любимая команда забила гол.

Теперь и Сильва увидела мужа. Он сделал несколько быстрых шагов к ресторанчику и вдруг остановился. Закрыл ручищами пристыженное лицо. Сильва поняла все. Если она считала себя ужаснейшей матерью, то Анатолий гнобил и корил себя в разы сильнее. Сильва подбежала и крепко обхватила его большое тело. Анатолий не обнимал жену в ответ, а все стоял и громко дышал через нос, потом отнял ладони от лица, и Сильва встретила взгляд, полный отчаянья. Наверное, у него тоже развилась Сильва– и Котонедостаточность, и теперь он должен перевести дыхание, привыкнуть к новым условиям.

– Папа! – Витя повис на отце.

– Котяра, Котяра! – Анатолий гладил сына по голове, будто он не мальчишка, а правда кот.

Сильва подмигнула Сашке: та, наверное, никогда не знала своего отца, и если женщин она судит по своей матери, то как быть с мужчинами? Лицо Сашки, быстрое и острое, вдруг застыло, изменился и взгляд. Иногда так смотрят школьницы, не готовые к уроку, но уповающие на удачу. Сашка ждала, что скажет отец семейства.

– Ты куда девался, Кот? – Анатолий наконец изобразил что-то вроде улыбки. – Гулял сам по себе?

– Пап, виноват, – покаянно вздохнул Витя. – Поговорил с незнакомой теткой и даже пошел к ней домой…

– Ты ребенок, а ребенка обмануть несложно, даже такого умного, как ты, – успокаивала Сильва.

– Хорошо, что ты прилетела раньше, – Анатолий перевел синий взгляд с сына на жену. – Пойдемте в номер, там поговорим… и мне нужно проверить сейф.

Отель, в котором остановились Платошины, был не устаревший, когда хочется сменить номер или переехать в другую гостиницу, а по-хорошему старый: высокие потолки, на стенах медальоны с лепными амурчиками, паркетные полы, которые нет-нет да и скрипнут под целеустремленными шагами. На длинный коридор не хватало света десятка крохотных бра – он выглядел почти средневековым, что усугублялось вишневым цветом ковровой дорожки и мелким блеклым узором обоев, напоминающим мильфлёр старинных гобеленов.

– Сильва, кто эта девчонка? – Анатолий спросил так тихо, будто выронил слова на ковер и те тут же исчезли в густом ворсе.

– Это Саша, дочь той женщины, что увела нашего сына и заперла у себя в квартире. – Голос дрогнул, как ни старалась Сильва держаться при детях.

– Мы решили ей отомстить и украли ее ребенка? – спросил Анатолий, даже как будто на полном серьезе, и отворил дверь номера.

Комната светлая с тяжелыми желтыми гардинами на высоких окнах, две одноместные кровати. Витя побежал в туалет, там зашумела вода: мамина умница – первым делом мыть руки. Сашка осматривала номер, будто искала что-то конкретное. Может, она хочет позвонить домой? Или в полицию?

– Неужели у них нет? – Сашка коленями забралась на стол и продолжила досмотр стен. – Как это возможно?

– Чего нет? – Анатолий хмуро подбоченился.

– Радио! – прыгнув со стола в кресло, Сашка птичкой устроилась на подлокотнике, потянулась подбородком за шкаф. – Не-а! Ничего!

– А у меня есть! – радостно вскрикнула Сильва и полезла в рюкзак. – Я еще думала, брать – не брать.

Сильва подмигнула Анатолию, мол, ты пока сейф проверь, а сама выудила из рюкзака предмет, завернутый в несколько слоев бумаги. Протянула Сашке презент, из бокового кармана достала упаковку батареек.

– Это тебе, бери.

Сашка спрыгнула с подлокотника неоперившимся птенцом и уставилась на подарок, с упаковки батареек за ней ехидно наблюдал безумный заяц. Сильва развернула новехонький радиоприемник, вцепилась подушечками пальцев в спинку прибора, потянула крышку – сняла, защелкнула валетом две батарейки. Радио тут же благодарно зашуршало, забурчало, пробилась музыка.

– Панасоник! Айдиас фор лайф! – Сашка приняла подарок и, улыбаясь до ушей, стала крутить колесико в поисках станций. – А вы знаете, что даже у Ватикана есть радио?

Сильва пожала плечами и проследила взглядом за сыном. Витя вышел из ванной и уселся рядом с Сашкой с видом старшего брата. У Димасика тоже всегда была всезнающая физиономия, будто он старше не на пару лет, а на целую вечность. Будто застал родителей совсем юными и чуть ли не с ними наравне принимал решение, заводить ли им дочку, сестренку Димасику.

– Все на месте, как я и думал. – Анатолий положил руку на плечо Сильвы. – Надо отвезти девчонку домой, устроить разбор полетов ее мамаше и улетать отсюда.

– И безумная мамаша, конечно же, встретит девочку с распростертыми объятиями, а когда за нами закроется дверь, погладит ее по головке и даст молока с печеньем!

– А что ты предлагаешь? Похитить ее?

– Послушай, – Сильва тихонько вздохнула. – Эта женщина украла нашего сына, она пыталась его накормить какими-то таблетками, а еще ударила его! Сашка растет как Маугли.

– Не похожа она на Маугли. – Анатолий глянул на девчонку, потом снова на жену. – У нее документы хоть есть?

И по его смягчившемуся взгляду Сильва знала уже, как они поступят, знала, что Анатолий согласится оставить девчонку, даже увезти незаконно из страны, если понадобится. Она схватила мужа за ручищу, отвела в другой угол комнаты, хотя на деле до детей было всего пять шагов. Страшно оставлять их без присмотра – лучше пусть все слышат, чем снова потерять своего золотого мальчика. Шепотом на ухо она рассказала мужу про Джулию: у нее, похоже, умер сын, и теперь она ловит мальчишек на улице, запирает у себя, и, кажется, один такой несчастный умер тоже. Безумная баба куда-то утащила тело, наверное, просто закопала где-то в палисаднике. А ведь того ребенка ищут родители, сходят с ума, не могут нормально спать и есть.

Горячо убеждая мужа в своей правоте, Сильва боялась, что мимо их номера пройдет географ. Что он услышит? Треск и шипение радиоволн, русскую, литовскую и английскую речь из приемника, два детских смеха и саму Сильву, обвиняющую и умоляющую, чуть не плачущую: «А я с самого начала говорила. Я всегда знала! Географ нас вычислил! Нам надо бежать! Он не даст нам житья. Витю заберет, он ему зачем-то нужен, всегда был нужен! Эта девчонка, она не простая, сегодня она нас спасла, просто поверь мне. Она нам нужна. Мы должны ее забрать! Что нам делать? То, чего от нас не ждут: возвращаться домой. Нас защитят медведь и вот эта странная Сашка».

– Мам, пап, – Витя решительно подошел к родителям. – Давайте я залезу в квартиру к Джулии и заберу Сашкины документы.

– Усы, лапы и хвост – вот мои доку́менты, – засмеялась Сашка.

– Ты мне это дело брось, повадился по квартирам лазать! – строго сказал Анатолий, точно окатил сына ледяной водой.

– Как кур воровать, так это не повадился, – через губу процедил Витя и осекся.

– Кто кур воровал? – опешила Сильва.

– Никто. – Анатолий кивнул в сторону Сашки. – Даже если она правда нам пригодится, как мы ее увезем? Да нам на нее даже билет на самолет не продадут.

– Джулия эта – уголовница! – взвилась Сильва. – Она точно уморила ребенка. Ее лишат родительских прав. Нужно идти в полицию.

– Мы в чужой стране, – осторожно напомнил Анатолий. – Какая полиция? Все против нас может обернуться в любой момент.

– Давай тогда звонить Витасу… – Сильва с вызовом глянула на мужа. – Сколько мы с ним дел имели, ни разу не подвел и не кинул. И кажется, он так легко строит свой лихой бизнес, потому что у него кто-то есть в полиции. Я с ним встречусь и поговорю.

– Я сам позвоню и сам пойду на встречу, – твердо произнес Анатолий. – Ты останешься с детьми.

При жене Анатолий держал себя в руках, старался не пускать в голову кадры неслучившегося кошмара, но наедине с собой он все смотрел это страшное кино. Перед ним в воображении стояло живое лицо Кота, еще не умеющее скрывать или подделывать эмоции: как сын шел на разборки с Лехой, думая, что тот украл у него ботинки с золотом, – теперь оно замирало, делалось сначала восковым, а потом гипсовым, как у ангелочков с гостиничной лепнины. Руки, еще не окрепшие, будто ветки молодого дерева, оказывались бессильны в бою с циркачкой, которую Анатолий представлял почему-то бородатой женщиной, тягавшей гири и завязывающей узлы на кочерге. Она ударила Кота ложкой! Анатолий представил, что вместо ложки маньячка замахивается молотком, и сморгнул крупные слезы.

Своим внезапным звонком Анатолий, кажется, застал лабаса врасплох. Витас несколько раз переспросил, точно ли дело не касается бизнеса, и тут же назначил встречу в соседнем кафе. Пришел быстро, будто жил в этом же доме на втором этаже. Пара слов официантке, улыбка барменше, похожей на немку, кивок парочке в дальнем углу – вел себя расслабленно, как если бы это заведение было его собственностью, и этот город, и эта страна… На нем были ангорский свитер, какие обычно носят женщины, и темные джинсы, надставленные клетчатой тканью: лабас был выше Анатолия, под два метра ростом, понятно, что на таких обычно не шьют штанов.

Анатолий повторил Витасу все, что ранее обсудил с женой. Лабас отреагировал на удивление живо. Его серые литовские глаза выражали сострадание – и еще что-то трудноуловимое. Анатолий даже подумал, не терял ли сам лабас ребенка. Если да, эта история сейчас режет его по живому.

Витас сказал, что все решит, что Анатолий обратился по адресу, и отошел позвонить. Телефонный аппарат невиданно яркой пластмассы был закреплен на стене рядом с барной стойкой. Длинный палец лабаса настучал на кнопках номер, а потом стал накручивать и распускать спираль провода. Разговор шел по-литовски. Анатолий мог только гадать по лицу Витаса, как развивается ситуация. Лабас морщил гладкий лоб, дергал острым плечом. Потом вдруг сорвал резинку с хвостика белых волос и заговорил громче. Наконец успокоился и попрощался. Трубку повесил аккуратно под внимательным взглядом барменши. Возможно, Витас звонил отсюда часто и на эмоциях с треском бил трубкой по рычагам. Барменше это, конечно, не нравилось.

– Есть хорошие новости. – Витас кое-как уселся на маленьком стульчике напротив Анатолия и сделал вдох сквозь зубы, точно затянулся сигаретой. – Два нераскрытых дела с потерянными мальчиками действительно существуют… Твой сын сможет показать улицу и дом, где его держали взаперти?

Анатолий нахмурился, ему совсем не хотелось, чтобы Кота привлекали к расследованию.

– А без этого никак нельзя? – буркнул он.

– Полиция должна обнаружить тела, – рассудительно парировал Витас. – И если подозреваемая действительно где-то закопала детей, придется ее допросить.

– Да парень мой бежал из этого страшного места сломя голову, – вспылил Анатолий. – Как он мог запомнить дорогу, да еще и в чужом городе? В ваших переулках кто угодно заплутает.

– Ну, переулков не так уж много. Старый Вильнюс совсем не велик по площади. Если мальчик опишет дом, даст какие-то приметы, полиция выйдет на подозреваемую быстро. Да и не мог он опять-таки далеко уйти от гостиницы в день похищения.

– Тогда только в моем присутствии, – отрезал Анатолий. – Я его не отпущу ни на шаг от себя.

– Хорошо, хорошо, – Витас выставил перед собой обе бледные ладони. – Как скажете. Полиция заинтересована в сотрудничестве.

Так ничего и не заказав у немки, но оставив чаевые, Анатолий с Витасом прошли пешком до гостиницы.

Витас сказал, что парк редко посещают в будние дни и о нем почти не упоминают в путеводителях. И всё же, как только следственная бригада оказалась в парке, несколько офицеров расставили барьеры и конусы, чтобы перекрыть главный вход. Аллея, посыпанная какой-то рыжей хрустящей крошкой, была обсажена молодыми кривоватыми липами, впереди горбился замшелый каменный мостик. Джулия шагала тяжело. Ее с двух сторон контролировали полицейские в темно-синей униформе, на их плечах блестели серебристые значки с гербом полиции Литвы. Массивные черные ботинки конвоиров были похожи на рокерские сапоги Кота, которые купили перед отъездом в Литву.

Иногда Джулию била крупная дрожь, тело ее неестественно тряслось, казалось, только вязаная одежда удерживает эти куски мяса на костях. Она шла по узкой тропинке, иногда оборачивалась и сверлила Анатолия безумным взглядом. В какой-то момент даже остановилась и зыркнула на Платошина-старшего с вызовом. Витас гаркнул что-то на литовском, и Джулия, подталкиваемая полицейскими, заковыляла дальше. Лабас поравнялся с Анатолием и пошел рядом, будто тоже конвоир. Анатолий, сам не понимая почему, напросился присутствовать при эксгумации тел, и дядя Витаса, большой полицейский чин, нехотя разрешил, но поручил племяннику сопровождать русского свидетеля.

Метров через сто процессия свернула с аллеи и двинулась дальше по тропинке, мощенной скользким булыжником. Деревья сделались выше, трава сочнее, и вокруг, несмотря на середину дня, сгустился особенный кладбищенский сумрак. Только иногда сквозь кроны пробивался солнечный луч, бликуя на плечах полицейских, на полированных табличках с именем и званием, пришитых над карманами. Иногда у кого-то из полицейских срабатывала рация, и после очередного треска и литовских слов Витас сообщил Анатолию, что с северной стороны парка подъехали судмедэксперты.

Впереди открылась крошечная поляна, не очень ухоженная, заросшая мелкими белыми цветами. Посреди поляны возвышался дуб. Кора его напоминала старую медвежью шкуру. Джулия повела полными плечами, стряхнула конвоиров и сделала несколько шагов по густой некошеной траве.

– Здесь! – она притопнула.

Полицейские достали ленту и стали разматывать ее вокруг полянки. Самый юный (Анатолий решил, что это стажер) вбивал в землю металлические стойки и натягивал ленту между ними. Получился четкий периметр, запретный для посторонних. Стажер и еще двое полицейских направились к ближайшим аллеям, чтобы не пропускать любопытных прохожих, которых, правда, было немного, к месту эксгумации.

– Пожалуйста, пройдите по другой дорожке, – слышались сквозь заросли мягкие голоса с твердым акцентом.

Тем временем трое дюжих полицейских взялись за лопаты. Зачавкала отбрасываемая в сторону мягкая почва. Сырые комья шлепались в кучу со звуком, с каким в столовке Штормового накладывали пюре.

Анатолий в любую минуту мог уйти, но что-то его удерживало. Это было не любопытство, а какой-то животный страх перед этой женщиной, у которой, казалось, начала расти борода, будто реальность смешалась с тем воображаемым кино. Анатолий хотел убедиться, что эту страшную циркачку действительно посадят, иначе ему предстоит бояться за сына всю жизнь. А еще было что-то не очень приличное, немилосердное, эгоистичное – Анатолия потряхивало от мысли: «Слава богу, это случилось не с моей семьей».

Полицейские заглубились в черную грязь всего-то на полметра. Но их форменные ботинки, до того тускло сиявшие, теперь были обмазаны словно загустевшей черной кровью.

– Есть, нашли! – оглушительно крикнул один по-русски.

По тропинке подошли двое, мужчина и женщина, заставившие Анатолия вспомнить сериал «Секретные материалы», который он смотрел вполглаза, засыпая после трудного дня. Но это, судя по всему, были никакие не агенты ФБР, а здешние судмедэксперты. Литовская Скалли несла металлический чемоданчик. Лабас Малдер на ходу расчехлял цифровую камеру. Полицейские вылезли из ямы, и криминалисты, со щелканьем натянув латексные перчатки, приступили к своей работе. Мужчина сначала снимал общие планы, фиксируя, как казалось Анатолию, совершенно не относящиеся к делу детали вроде мощеной дорожки, мозолистых корней дуба, все приближаясь и приближаясь к яме. После того как он отснял грязный сверток из полуистлевшей простыни, полицейские, осторожно держа за углы, перенесли этот саван на расстеленную рядом пленку. Когда вспороли пропитанную чем-то черным ткань, показалось осунувшееся личико, слежавшиеся темные волосы, остатки клетчатой рубашки, бледная и неподвижная маленькая рука.

Анатолий следил за фотографом и будто видел эксгумацию его глазами. Вспышка! В детской ладони какой-то предмет, что-то оранжевое, не мандарин же? Вспышка, вспышка! Анатолий задержал дыхание. Скалли вздохнула, достала набор линеек из чемоданчика. Что она ими собралась мерить? Вспышка! Из ямы извлекли второй скорбный сверток. Совсем плоский и насквозь пропитанный тошнотворной гнилью. Второй трупик уже не был похож на живого ребенка. Из-под остатков расползшегося свитера выпирали ребра, а сверху все было посыпано заскорузлыми леденцами.

– Вялняс![4] – выругался Витас и посмотрел на циркачку. – Ты понимаешь, что натворила?

Казалось, Джулия маленьких покойников совсем не узнает. Она посмотрела на лабаса удивленно, затем равнодушно пожала плечами и запела какую-то колыбельную на литовском. Она улыбалась, мурлыча «А-а-а-а лю-ю-ю-ли…» – и на ее толстом лице не было ни тени раскаяния. Старший офицер сделал знак лабасу в форме, и тот, осторожно поддерживая за руки, повлек циркачку к машине. Она не сопротивлялась, продолжая улыбаться и напевать что-то себе под нос.

Малдер фиксировал каждую деталь: положение тел, состояние одежды. Скалли пинцетом извлекала то, что, по-видимому, станет вещдоками, осматривала их, запечатывала в пакеты, что-то замеряла своими линейками. Разжала мертвому мальчику пальцы и извлекла оранжевое яйцо от киндер-сюрприза. Вспышка! Поднесла к уху, как это делали в рекламе и взрослые, и дети, потрясла. Анатолий прекрасно знал этот жест, но не из рекламы, а от Кота.

Когда в Штормовом лил дождь, не абы какой, а дня на два-три, ручей от сопки Золоторудки вспухал, а Кот потирал ладони и начинал температурить от предвкушения. Еще через два-три дня, когда вода спадала, Кот шел на дело с пластиковым яйцом от киндера и Сильвиным пинцетом для бровей. Крупинки золота, оставленные большой водой на камнях, будто только Витиного зоркого глаза и ждали. В хорошие дни он набирал больше половины яйца и, приходя домой, делал ровно такой жест, как литовская Скалли. На охоту за самородками Кот брал с собой и других детей. В цветастых курточках, они пестрой толпой заваливались в магазин и важно, как взрослые в день зарплаты, обменивали золото на все на свете: молочную колбасу, заветренные апельсины, чипсы, игрушки, одежду… Взрослые об этом «детском» бизнесе знали, но не считали нужным вмешиваться: во-первых, экономия на карманных расходах, во-вторых, ребенок делом занят.

Леденец звякнул о металлический контейнер… Скалли ощипывала пинцетом второй трупик. Вспышка! Анатолий, не в силах больше смотреть этот оживший сериал, нырнул под ограждение и пошел прочь. За ним, пожав плечами, рванул Витас.

Магадан,

1999 год

Витьке не мешали радоваться ни папино озабоченное лицо, ни мамины слезы, которые нет-нет да и наполняли серебристые дорожки, блестевшие на щеках. Сашка тоже выглядела беззаботной, по крайней мере, вслух не вспоминала ни родную пыльную квартирку, ни страхи подцепить какую-нибудь заразу вне дома. Разве что иногда, скорее по привычке, называла Витю Виталиком. Взрослые при этом морщились, точно от зубной боли.

Теперь, когда все паспортные контроли и пересадки остались позади, когда главный пилот картаво объявил о начале снижения в городе Магадане, Витя наконец почувствовал себя дома и прижался нетерпеливым лбом к холодному иллюминатору. Золотая горошина на цепочке будто завибрировала, застучала по груди и по сердцу. Тряска на малой высоте усилилась. Если есть морская болезнь, существует ли воздушная, самолетная?

– Кхм-кхм, уважаемые пассажиры, с вами говорит командир корабля, – затараторила Сашка и развернула к себе Витю, дернув за плечо, – придумай имя и фамилию!

– Александр-р-р… Драхтенблют, – зарычал вдруг Витька, изображая настоящего главного пилота корабля.

– Давай без буквы «Р» в имени? – Сашка задумчиво покрутила бисерное колечко на пальце. – Мне не нравится. Пока выговоришь, язык устанет.

– Не замечал у тебя проблем с…

– У нас тут техника речи, что ли? Если да, так я тебя перескороговорю: гярой гирёй гяри ви-и-ирай гера гира герай гере.

– И что это значит?

– Знаешь, какое имя подходит тебе? – Сашка прищурилась и сказала басом: – Витаунатас Янепонимаюс!

– Сашка… – Витя хотел добавить «какашка», но вовремя осекся, девчонка бы его обсмеяла. – Обзывашка!

– Витаунатас Золотос-Искателес! – выкрикнула мелкая вредина, притягивая недовольные взгляды пассажиров.

– Смейся-смейся, вот приедем в Штормовой, я тебе покажу! – Витька потуже затянул ремень безопасности, давая понять, что дальше подыгрывать Сашке он не намерен.

Мама беспокойно глянула на детей, выудила из-под впереди стоящего кресла рюкзак, зашуршала бумагами, что-то проверяя. Выдохнула, потом обратилась как бы к отцу, но на самом деле к проходившей мимо стюардессе:

– Ну почему они не придумают, чем занять детей, давали бы какие-нибудь книжки, игрушки, сканворды…

– Потому что это ваши дети, – проскрипела старушенция с соседнего ряда и словно прыснула в детей концентрированным ядом, – вы и должны заботиться, чтобы щенки не тявкали и других не донимали.

Мама сделала вид, что старой гадюки не существует. Вите пришла в голову гениальная идея: выучить на литовском какое-нибудь ругательство и отвечать им в таких вот ситуациях. Жаль, словарик он выложил из поясной сумки. Хотя там может нужных слов и не оказаться. Тогда почему бы не придумать ругательство на фантастическом языке, Сашка в этом наверняка мастер… мастер-фломастер. Улыбнулся.

Витя радовался, что Сашка летит с ними. Он не все понимал, что говорили взрослые, решая ее судьбу, но некоторые вещи до него дошли: какой-то мамин и папин знакомый из полиции, большая шишка в Вильнюсе, помог выбить разрешение несовершеннолетней покинуть страну пока на год, якобы для лечения. Или не якобы. В любом случае Витя был уверен, что Сашка ничем не болеет, а если что и надо поправить в ее коробчонке, так это само пройдет на свежем воздухе в Штормовом. Старая Бабо про поселок говорила так: «Кто-то живет у Христа за пазухой, а мы у Него в ладошке».

Солнце было еще не проснувшееся, не способное окрасить облака розовым и золотистым, какой бывает сладкая вата. Под крыльями самолета проплывали сопки, словно гигантские бурые и зеленые волны. Внезапно земля приблизилась, самолет поскакал по бетону, взвыл двигателями и затормозил. Заклацали ремни, пассажиры, несмотря на просьбы стюардессы оставаться на своих местах, засуетились. Одни доставали с полок ручную кладь, натягивали на похрустывающие после долгого перелета спины олимпийки и свитера. Другие, видимо сдавшие все в багаж, налегке проталкивались к выходу.

Витя схватил Сашкину руку и повел ее к трапу под одобрительные взгляды родителей. На меня можно положиться, как бы говорил он, я достаточно взрослый. Холодный воздух обсыпал Витю мурашками, и он стряхнул их как пес. Сделал глубокий вдох, точно выпил ледяной газировки. В длинном автобусе навис над Сашкой так, чтобы ее не толкали ни локтями, ни чемоданами. Пока ползли к двухэтажному зданию с плоской крышей, в окнах прошли стоявшие заборчиком красные буквы: «Добро пожаловать на Колыму – золотое сердце России!»

Снаружи аэропорт Магадана – скукота, а внутри… потолок отделан каким-то волнистым металлом, похожим на старинное золото. Витя, запрокинув голову, нашел мутное отражение их семьи на полированной поверхности. Заметил – если долго не отводить взгляд, начинает казаться, что потолок плавится и сверху вот-вот закапает жидкое золото. Правда, не теплое, значит, не настоящее, но все равно красиво.

На одной стене висели рекламные баннеры – скупка золота и бивней мамонта. Другую стену от потолка до пола полностью занимала схема автобусных маршрутов. Витя вгляделся, хотя и так все отлично помнил: из областного центра Магадана выходило несколько кривых, самая жирная, красного цвета, была похожа на провод. Это дорога в их поселок! Ухханчик, бывало, звал Витю к себе в гости и рисовал колымский тракт красным карандашом на обратной стороне панно с вышитой стаей волков. И камушком мог нацарапать на скале, и палкой прочертить на земле. Может, готовился пройти этот путь пешком в одиночку?

В аэропорту Магадана не было багажной ленты, как в Вильнюсе или в Москве, сумки просто выносили в центр зала прилета, где их подхватывали мужские руки, чтобы на выходе передать нетерпеливым бомбилам. Анатолий приобнял семейство и чуть ускорил шаг.

Выйдя из здания аэропорта, Сильва с удовольствием сощурилась на невысокие сопки, где все еще держались белые пятнышки снежников. На новом старом месте предстоят серьезные траты. Во-первых, заново наладить быт в Штормовом, наверняка что-то придется починить, что-то заменить. Помимо Вити собрать к школе и Сашку. А у девчонок-то сложнее все: надо и сарафаны, и юбки с блузами, и сто гамаш, и теплую обувь, и сменку, и дубленку. Непонятно, сразу ли они с Анатолием устроятся на работу или какое-то время придется жить на накопления.

Пара небритых таксистов прицепилась к семье еще в аэропорту, и от стоянки вразвалку приближался еще один. За год они обнаглели еще больше, задрали цены чуть не вдвое. Сильва поозиралась: найти бы того, кто едет до Штормового, напроситься в попутчики, оплатить бензин. Вдруг на парковке Сильва заметила знакомое оранжевое пятнышко.

– Толя! Мы же тут машину оставили! – Сильва радостно схватила мужа за руку. – Смотри, ну точно наша!

– Думал, ее уже разобрали на металлолом давно, – хмыкнул Анатолий и, уже не вслушиваясь в крики водителей, спешно сбавлявших цену, повел семью к москвичу.

Детям повторять дважды не пришлось, они рванули к машинке со всех ног. Москвич сиял на солнце, как новогодний апельсин. Вблизи стали заметны белесые кляксы, оставленные птицами. Но никто машину не взламывал, и даже колеса не были спущены.

Анатолий полез искать ключи и, конечно, тут же сдался. Сильва с улыбкой «ты как всегда» присела перед сумкой мужа, ощупала содержимое, нырнула двумя пальцами за подклад, повозилась минуты три и победно вытащила брелок.

Анатолий сделал круг, осматривая москвич, разок тяжко вздохнул, видимо все-таки обнаружив на краске какую-то царапину. Широко распахнул водительскую дверь, заулыбался, уселся в кресло. Извернулся, поднял на пассажирской двери стерженек, и дети вместе с ручной кладью тут же полезли в салон.

– А вдруг не заведется?

– Заведется! – Анатолий наклонился, изнутри открыл переднюю пассажирскую перед женой. – Девушка, вас подвезти? Вы, наверное, в библиотеку?

Сильве так стало хорошо в эту минуту, что она засмеялась. Плюхнулась в кресло: совсем забыла, какое оно жесткое, будто сиденье в электричке. То ли дело тойота, что осталась в Великом Новгороде. Может, получится потом пригнать ее в Штормовой?

Сильва была почти уверена, что так просто москвич не заведется и им предстоит выползать из салона под самодовольные ухмылки бомбил. А они, конечно, из-за увиденного еще поднимут плату. Скорее бы уже оказаться в Штормовом, там люди куда добрее.

В салоне пахло пылью, кожзамом и старым пластиком. Сильва скосилась на приборную панель, хотела посмотреть на спидометре, какой у машинки пробег. Со своего места не разглядела, предположила – тысяч сто километров, не меньше. Анатолий левой рукой взялся за руль, а правой повернул ключ зажигания. Мотор молчал. Сильва занервничала, показалось, сзади дети делают ставки, с какой попытки москвич все-таки заведется. Анатолий же словно не сомневался, и точно – со второй попытки раздался щелчок стартера. Мотор зацыкал и заурчал ровно. Сильва рассмеялась, вновь почувствовав себя девчонкой, впервые приехавшей на Север за семейными корнями, за мужем и золотым мальчиком.

– Ура-а-а! – закричал Витька и жамкнул папкины плечи.

– Ну, что я говорил? Тарахтит как ни в чем не бывало!

– Нам хватит топлива доехать до заправки? – на этот раз Сильва перегнулась через мужнины колени и убедилась, что стрелка показывает четверть бака.

Анатолий включил первую передачу и медленно отпустил сцепление. Москвич неуверенно двинулся вперед. Пропустил руливший с парковки грязный белый опель, пристроился ему в хвост и благополучно выбрался на трассу. Заправка обнаружилась буквально в двух километрах. Было весело: смеялись, проверяли запаску, благодарили Господа и людей, что не тронули машинку, накупили булок в ярком киоске и наконец покатили домой.

Ехали четыре часа. Москвич справился с тем, что не осилил самолет, – укачал детей. Первые два часа Сашка и Витя просопели, уронив головы на скрученные родительские толстовки. Теперь Сильва с мужем могли обсудить будущее, но, кажется, оба не хотели нарушать строгую тишину возвращения в родные места. Миновали остатки мрачного поселка-лагеря: мотки спутанной колючей проволоки, сторожевые вышки, напоминающие деревенские туалеты на длинных ногах, сгнившие столбики на могилах, похожие на спички, ржавая вагонетка на галечном отвале. На склоне сопки зияла горизонтальная штольня: здесь раньше добывали олово. Входы в такие шахты когда-то выглядели добротно, но теперь издалека бледно-серые бревна будто состояли из пепла. Казалось, стоит подуть ветру, как от этой постройки-призрака ничего не останется.

Как только москвич проехал бывший лагерь, вышло солнце и дорога стала приятнее. Тут и там открывались родные виды. Плавные сопки синеют на горизонте. Окрашиваются в золото озерца с водой, настолько спокойной, что небо, отражаясь в них, кажется цветной фотографией. Стоит редкая для здешних мест жара, она гудит и стрекочет насекомыми, а нежные облака выглядят холодными и напоминают первый снег, серые донца их точно испачканы в мокрой земле.

Иногда Анатолий чуть сбрасывал скорость, чтобы поздороваться со знакомыми и подзабытыми местами. Метеостанция, похожая на металлический цветок. Одинокие заброшенные хибарки, точно нарисованные гуашью честно, но грубовато. Сильва смотрела на эти необитаемые поселки: двухэтажные дома без крыш и окон в шелухе старой штукатурки, бывшие школа и детсад, похожие на спичечные коробки. Она думала о своих родственниках, которые жили здесь до нее. Были ли они счастливы в этом суровом краю? В душе поднималось щемящая грусть из-за невозможности защитить эту землю, по которой волнами проходят строительство и медленное умирание поселков, приток и отток людей. Обидно и больно, как здесь все перекопано, люди жаждут добыть то, что в земле, а о самой земле не думают. Вдруг Сильве показалось, что в каждом брошенном ветшающем доме когда-то жили ее родные.

– Ой, это и есть Штормовой? Тут как будто прошел шторм… – Сашка зашуршала фантиком и зевнула так, что у Сильвы свело скулы.

– Да, будем жить в заброшке, – хохотнул Витя. – Пап, сколько нам еще?

– Через час будем на месте, – ответила Сильва вместо мужа.

– Через сорок пять минут, – уточнил Анатолий, не сводя глаз с дороги.

Они уже давно свернули с асфальтированной трассы и теперь двигались по ухабистой грунтовке, которая то поднималась, то спускалась, иногда огибая глубокие овраги, на дне которых мерцали ручейки. На обочине тут и там, будто гигантские пуговицы, валялись шины. Обычно их жгли, если с путником на дороге случалась беда.

Иногда, вглядываясь в даль, Сильва замечала на склонах хижины из потемневших от времени бревен – и так ей хотелось выйти из машины, прогуляться пешком, открыть рассохшуюся дверь, заглянуть в чье-то прошлое! Она улыбалась каждый раз, когда замечала признаки жизни в этих местах. Несколько знакомых указателей: не здесь ли на них напала банда Свирепого? Показалось, что к москвичу приближается земляная волна. Не встречает ли их медведь? Сильва открыла окно и втянула носом родные запахи: вот уже видны все пять кривоватых улиц Штормового. Светлые оштукатуренные дома будто открытые пачки рафинада. Справа на сопке обшитая сайдингом часовенка с блесткой креста.

– Выглядит так, будто этот поселок построили штурмом за один день и он не Штормовой, – Сашка подалась вперед так, что Сильва почувствовала клубничный аромат ее конфет, – а Штурмовой.

Карликовые березки на обочине словно хранили память про их побег. Сильва представила, что вот сейчас хрупкие деревца примнутся под гигантской тушей и из зарослей выйдет медведь, встанет на задние лапы, посмотрит на нее с высоты своего трехметрового роста. Но нет, как ни вглядывалась она в бурые пятна вдали – так на остановке высматривают запоздавший автобус, – никто не вышел их встречать.

Дети открыли окно со стороны Сашки и уже махали людям, даже тем, кто и не смотрел в сторону оранжевой машинки. Вот наконец и знакомая серая крыша: дом, на радость Сильве, совсем не изменился. Почему-то после всех этих заброшенных поселков Сильва представляла их жилье как то, самое первое, куда она ездила еще по маминой просьбе – забрать фотографии. Отсырелым, наполненным темнотой запустения, забытым даже мародерами. Но нет, все выглядело точь-в-точь как в утро отъезда: аккуратно покрашенный фасад, чистые, даже слишком чистые, окна. У калитки все та же старая скамейка. Сильва медленно вышла из машины, с чувством, будто покидает убежище, подержалась за ручку дверцы чуть дольше обычного. Ей теперь казалось, что она никуда не уезжала. Отлучалась разве что в аэропорт забрать Сашку, а сейчас просто войдет в дом и займется своими повседневными делами.

Дети уже скакали вокруг скамейки и смеялись. Анатолий, обогнув москвич, приобнял Сильву за плечи. Да, словно и правда не было никакого побега. Анатолий привстал на цыпочки и пошарил рукой за доской, прибитой к верхнему косяку. Доску эту он еще подростком спер из старого здания школы.

– Ой, а что это за цифры? Это какая-то математика? 62 48 40. И почему написано «северная широта»? – влезла любопытная Сашка.

– А это географические координаты Штормового, – улыбнулся Анатолий и выудил связку, – а вот и ключи.

Пока Анатолий возился с замком, Сашка нетерпеливо приплясывала на крыльце. А Витя отошел, прислушиваясь к скрипу качелей, доносившемуся со стороны клуба. Наверное, соскучился по своим друзьям, поняла Сильва. Того и гляди сорвется и убежит. Скоро и Ухханчик приедет. Возьмут ли они Сашку в свою компанию, не будет ли ей здесь одиноко?

– Вот мы и дома, – тихо сказал Анатолий, как будто только для ушей Сильвы.

– Вот мы и дома, – повторила Сильва и шагнула на порог.

Сделала глубокий вдох. Казалось, и сам дом глубоко вдохнул, когда Платошины уехали, и больше не дышал, чтобы не растратить жилой уютный воздух. Сильва разулась и осторожно, словно под ней мог дернуться пол, прошла на кухню. Она не помнила, всю ли посуду помыла перед побегом. Нет, кажется, всю. В шкафчике аккуратная стопка тарелок, кастрюли на плите безупречно белеют эмалью, раковина сухая и шершавая и без единого пятнышка. Отвернула кран, он захрипел, чихнул, плюнул ржавчиной и тут же пустил сильную и чистую струю. Сильва подставила чайник, зазвеневший будто малый колокол, наполнила, отнесла тяжелый и холодный на конфорку. От первой же спички газ вспыхнул голубым цветком.

За спиной Анатолий включил сразу заурчавший холодильник.

– Сейчас чай с оставшимися булками попьем, и в магазин пойду, – деловито сказал он. – Надо проверить крупу и муку, не завелись ли там букашки…

Сильва, вытирая руки чистым, немного пересохшим полотенцем, подошла к окну, покосилась на термометр, который показывал редкие для здешних мест плюс 25. Пощупала землю у долговязого многоэтажного алоэ, часто выручавшего своим целебным соком, когда кто-то в семье простужался. Сверху алоэ подсох, но нижние его листья, похожие на щупальца, будто еще хранили силу и влагу. Надо бы полить. Тут калитка отворилась, и во двор, держа перед собой тяжелую кастрюлю, вошла Феодора Петровна. Вслед за ней просочился – ну надо же! – Ухханчик. Пожилая библиотекарша аккуратно прикрыла калитку ногой и, осторожно ступая, направилась к крыльцу.

– Феодора Петровна! – радостно крикнула Сильва. – Проходите на кухню, мы тут!

Библиотекарша за год совсем не изменилась. Мутноватые очки на кончике носа, скулы-яблочки, все то же поношенное, но опрятное ситцевое платье с отложным воротничком.

– А я думаю, вы – не вы? – улыбнулась она, опуская кастрюлю на кухонный стол. – Решила вот по старой памяти вкусненького принести. Уху с утра сварила да хлеб белый испекла на пакмае.

Ухханчик, уже успевший потолкаться с Витей плечами, развернул аккуратную салфетку и добавил к импровизированному натюрморту пышную буханку с аппетитной потрескавшейся корочкой. Кухня наполнилась теплыми запахами: хлеба, рыбы, лука и лаврового листа.

– Кушайте, дорогие мои, вы же с дороги. – Феодора Петровна уселась на стул, сложив на коленях тяжелые натруженные руки.

– Уха от Ухханчика… – шепотом прокомментировала Сашка.

– Спасибо! Вы нас по-царски встречаете! – Сильва принялась накрывать на стол.

– Сила народа равна силе ледохода. Забыли, что мы тут все друг друга поддерживаем? – засмеялась Феодора Петровна и жестом отказалась от тарелки для себя. – Я только из-за стола, пойду сейчас домой, дела.

Тем временем дети уже крутили Ухханчика, будто водилу в игре в жмурки. Якутенок блаженно улыбался, его замшевая жилетка, надетая на заношенную клетчатую рубаху, так и сверкала бисерной вышивкой.

– Какой красивый жилет! Лучше для девчонок нет, – восхитилась Сашка. – Давай ты мне его подаришь?

– Саша! – предостерегающе воскликнула Сильва. – Нехорошо, невежливо!

Но Ухханчик уже стянул тяжелую расшитую жилетку и подал ее Сашке, как галантные кавалеры подают дамам пальто. Сашка тут же просунула ручки-палочки в проймы, поерзала в обновке, нашла застежку и устремилась в комнату в поисках зеркала.

– Сейчас она повертится и вернет тебе твою вещь, – строго сказала Сильва.

– Не надо возвращать, – возразил Ухханчик с улыбкой маленького Будды. – Она в жилетке такая красивая.

– А ты, Ухханчик, красивый и без жилетки! – прокричала Сашка из комнаты и звонко засмеялась.

Библиотекарша махнула рукой, мол, пусть носит, я не против. Но по особому отливу ее якутских глаз было понятно: Феодора Петровна гадает, что за девчонку привезли Платошины. Сильва заволновалась: вдруг она подумает, что Сашка – внебрачная дочь Анатолия? Не рассказать ли ей обо всем? Ну нет, сейчас не время.

– Какие у вас тут новости, Феодора Петровна? – по-мальчишески, будто все еще был юнцом, пришедшим в библиотеку за интересной книжкой, спросил Анатолий.

– Да немного у нас новостей. Альбина Николаевна, поэтесса наша, выиграла швейную машинку в денежно-вещевой лотерее. – Феодора Петровна цыкнула, словно сама мечтала о таком выигрыше, и тут же продолжила: – Часовню на Сахарной сопке сколотили за месяц, деньги на строительство дал наш бывший штормовчанин, а приезжал освещать нуучча агабыта, батюшка, по-вашему, из Магадана. Здесь богослужений не проводится, но записочки для Господа нашего можно оставить. Их забирает Бабо и отвозит прямиком к городскому священнику.

– В свободное от стерилизации кошек время грехи принялась замаливать, – скривился Анатолий. – Она разве верующая?

– Бабо говорит, что иконы некрасивые все, – сдерживая ухмылку, ответила Феодора Петровна, – и поэтому она молится на картинку из православного календаря, за август, кажется. Но вообще неспокойно ей от чего-то, раз в церковь стала ходить…

– Может, больше не у кого попросить помощи, – предположила Сильва, чувствуя, что все расширявшееся в груди сердце стиснула тревога. – А географ… не уехал?

– Чего-то давненько его не видно, на материк, наверное, подался, но оно и понятно, в школе каникулы…

– А Свирепый? По-прежнему всех в страхе держит? – спросила Сильва, стараясь не выдать ужаса. Перед глазами стоял его образ, как он поджидал ее у подъезда маминой квартиры.

– Ой, а его шестой отдел взял! Золото пытался вывезти, а сейчас в самолетах стали досматривать – не то что раньше… Посадили его, и надолго, чтобы другим неповадно было.

Сильве вдруг захотелось, чтобы любезная, всегда добрая к ней Феодора Петровна наконец ушла: им с Анатолием столько всего нужно было обсудить, а они еще даже не мылись после дороги. Дети ухой не соблазнились, содрали с буханки аппетитную корку, поделили и ускакали в комнату Вити. Они хохотали, что-то у них звенело и скрежетало, наверняка нашли самоучитель по фокусам и играют теперь в Копперфильда.

– Так что думаешь? – неожиданно спросила Феодора Петровна, хмурясь.

Сильва поняла, что уже какое-то время не слушает разговор библиотекарши с мужем. Покосилась на Анатолия в поисках поддержки.

– Сильва устала с дороги, – ответил за жену Анатолий и накрыл своей ручищей ее коленку под столом. – Феодора Петровна спрашивает, не хочешь ли ты снова выйти в библиотеку.

– Кроме тебя, никто не справляется, придут на месяц и бросают. А библиотеки сейчас укомплектовывают, надо тяжелые посылки ворочать и разбирать. А еще киномеханик жалуется, что у нас бардак… без тебя. Ни расписания, ни пожеланий, и пленка хранится чуть ли не у сторожа в каморке.

– Конечно, Феодора Петровна, конечно, приду.

– Но сначала отдохни как следует, Сильвочка.

Сильва улыбнулась. Никогда раньше Феодора Петровна не называла ее Сильвочкой. Неужели настолько соскучилась? Хотя, может, это та самая сентиментальность, что приходит с возрастом. Ухханчик, Сильвочка… Витюша, Сашенька, Толик или Толечка… Сильве нравилось полное имя мужа, она почти никогда его не уменьшала до ласкательного. И все-таки было что-то приятное в этом материнском сюсюканье. Сильва встала и обняла Феодору Петровну. Та раскраснелась: не умеет, видно, принимать ласку, не знает, куда деть свои большие руки. Неловко подбоченилась – и в ситцевом цветочном платьице стала похожа на расписной кувшин. Высвободилась из объятий и крикнула внуку:

– Нам пора, Ухханчик! – И направилась в прихожую бодро, будто вдруг помолодела. – Ухханчик!

Дети нехотя вышли в коридор. Видно, не наигрались. Щечки Ухханчика раскраснелись, у Вити вихор прилип ко лбу.

– А на девочке и правда жилет очень красиво смотрится. – Феодора Петровна поглядела на Сашку сквозь толстые очки, а затем проверила впечатление, спустив оправу на кончик носа.

– Это, кстати, моя племянница из Литвы, Саша, – быстро, но, как ей самой показалось, убедительно соврала Сильва.

– А твой брат разве не в Америке живет? – уже обуваясь, уточнила Феодора Петровна, будто ей не особо было и интересно.

– Это дочка двоюродного брата, – Сильва прижала к себе Сашку как родную, мол, держи язык за зубами, – потом как-нибудь расскажу.

– А детишки-то не устали с дороги, может, я их к себе заберу, пусть побесятся, энергию стравят, пока вы отдыхаете?

– Ура! – первым завопил Витя и умоляюще посмотрел на маму: – Мам, пап, можно?

– Пожалуйста! Пожалуйста! – поддержали друга криками Ухханчик и Сашка.

– Мы не против, – сказал Анатолий и приобнял жену.

– Только слушайтесь Феодору Петровну и со двора не уходите никуда! – крикнула Сильва в спины детей.

– Эка вас город зашугал, – усмехнулась Феодора Петровна и поклонилась не столько Платошиным, сколько дому. – Пусть скверные мысли от хозяев отдалятся, пусть изворотливые мысли изменятся!

Дед Викентий напросился в гости к Феодоре Петровне и теперь сидел на ее светлой кухоньке, чаевничал и любовался Сашкой, как диковинной зверюшкой. Бледная, почти голубая вся, будто Снегурка из кино. Конечно, на этой-то мерзлой земле всего три дня лета, но девчонка издалека откуда-то прилетела, а солнца будто отродясь не видела. Маячит перед глазами, мотается от окна к двери и обратно и все трындит-трындит.

– Эка девица, – задумчиво пробормотал дед. – Ее бы в радиорубку.

– Спасибо, что не в мясорубку! – Сашка поерзала подошвой по линолеуму, нашла гладкое местечко и крутанулась.

– Радио «Саша», – хохотнул Витька, перебирая разложенные на столе фотоальбомы.

– В сорок первом нам бы радио пригодилось, – вздохнул дед Викентий. – Мы ведь тогда и не знали, что война началась… А вот у меня загадка для детей!

У Сашки этой в миг загорелись глазенки. Витька оторвался от альбомов, а Ухханчик, Феодорин внучок, сидел равнодушный и важный, хоть бы своими щелочками сморгнул. Решив испытать терпение деток, Викентий нагнулся над чаем и стал дуть нарочно медленно. Сашка с Витькой смотрели как щенки на хозяина, который сначала сказал «гулять», а потом пошел проверить, не надо ли вынести мусор. А Ухханчик – лучистый идол из тех, кому якуты в старые времена рот оленьим жиром мазали.

– Ну, ладно. – Викентий отхлебнул чая, причмокнул. – Зимой в автовокзале встретил я двух пьяниц…

– Это точно загадка для детей? – осторожно спросила Феодора. Все такая же строгая, в кружевных воротничках.

– Да что они, пьяниц не видели, что ли, – Викентий осклабился, но аккуратно, стараясь не показать золотые накладки на коренных, которые, по мнению деда, делали его, честного человека, похожим на какого-то гражданина осужденного.

– Видели! – в один голос воскликнули Сашка и Витька.

– Так вот слушайте сюда, мелкие, – продолжил дед. – Мороз лютый на дворе, а один сидит без ног, обморозил, видать, а на втором резиновые сапоги…

– Я знаю, знаю! Полторы пьяницы! – воскликнула Сашка и зачем-то согнула правую ногу в колене, балансируя на левой.

– Да ты дослушай сначала, пипетка! – нахмурился Викентий. – И тот, что в резиновых сапогах, спрашивает у меня червонец на водку, мол, давай выпьем, согреемся, пока автобус ждем. И я подумал: как он в такой несерьезной обувке побежит за водкой? Но червонец дал.

– Это не загадка, а байка, – скептически проговорил Ухханчик, – нельзя по нашей зиме разгуливать в резиновых сапогах.

– А вот можно! – Викентий покосился на Феодору, которая аккуратнейше нарезала узким ножом капустный пирог.

– Можно, но в первый и в последний раз, Викентий Борисыч! – шутливо заметила та, перекладывая на тарелку старика самый щедрый кусок.

– Badas mokina dirbti, šaltis – bėgti, – выдала Сашка и тут же перевела на русский: – Голод учит работать, холод – бежать.

– И первому-то пьянице отрезали ноги после того, как он в резиновых сапогах прошелся? – Ухханчик лукаво блеснул глазками-запятыми. – А теперь обувка, выходит, второму досталась.

– Даю, значит, червонец, – терпеливо продолжил Викентий. – Этот отчаюга садится ближе к батарее, разувается, отвинчивает вентиль, заливает в сапоги кипяток, сует туда ноги и бегом из вокзала, вернулся минут через восемь с водкой.

– И он не сварил ноги в этой воде? – с живодерским любопытством спросила Сашка.

– Что-то быстро слишком, даже я за восемь минут не сбегал бы, – покосился Витька недоверчиво.

– Ты просто не знаешь, что такое похмелюга, мальчик. Маленькие вы еще для таких загадок, права Феодора. Ухханчик, а ты чего в Штормовой прибыл раньше времени? У мамки с папкой дела какие важные?

– Он теперь со мной живет! – сообщила Феодора.

– Да ты что?! – воскликнул Викентий на всякий случай радостно, хотя не понимал, насколько это обстоятельство хорошо для подруги.

– Сына с невесткой переселяют еще дальше от меня, ближе к Якутску, ну, ты знаешь, как они это делают, все перекопали-разворотили-разворовали, их поселок признали бесперспективным и убыточным…

– Так может и хорошо. Якуты в Якутию.

– Вот не работай я всю жизнь с книгами, так бы сейчас на тебя выругалась, Викентий Борисыч, – прошипела Феодора.

– А выругайся! – оживился Викентий. Интересно было бы посмотреть на эту престарелую прынцессу, как она будет крыть трехэтажным.

– Знаешь, был такой древний якутский обычай, «кый» назывался. – Феодора поймала Сашку за плечо и принялась заплетать ее бледные волосы. – Богатые животноводы выбирали лошадей или оленей определенной масти и отгоняли их к сородичам навсегда. Так животновод просил прощения у богов за то, что держит в неволе свободных существ.

– Во-о-от! Ближе к своим, все правильно, – прищурился Викентий.

– С оленями еще ладно, они всегда паслись близ дикого стада. А вот лошадей и коров гнали в никуда. В необжитые верховья рек, в лесотундру…

Феодора замолчала. Ухханчик глазел на Сашку, точно ожидал, что она выкинет сейчас что-то смешное.

– Ну, Феодора Петровна, ты сравнила! Никто вас не погонит в никуда… – Викентий поворочал языком во рту, нащупывая капустные волокна, застрявшие в редких зубах.

– Уже погнали, как скотину! – всплеснула руками Феодора Петровна. – Вот и вся благодарность администрации за столько лет труда.

Витя, долиставший альбом, наконец спросил:

– Феодора Петровна, а кто все эти люди на фотографиях?

– О-о, Витенька, это я когда-то собирала снимки людей, что жили в Штормовом еще до первого закрытия артели, когда были еще Верхний Штормовой и Нижний Штормовой. – Феодора ласково погладила Сашку по голове и села на стул, надела очки, нагнулась над черно-белыми зернистыми карточками. – Думала, может, однажды откроем музей, да хотя бы и в нашей библиотеке! Мама твоя, Витя, нам очень помогала. Кому мы только не писали писем! Через газету «Северная правда» давали объявления…

Пока Феодора это рассказывала, Викентий пригреб к себе крайний альбом, который будто сам собой распахнулся на середине. Выпускники школы 1935 года. Девочки с бантами, белые фартуки подчеркивают изрядные бюсты, и лица у них взрослые, серьезные. Пацаны выглядят помладше, хотя, конечно, ровесники. Вдруг один долговязый во втором ряду словно тоже посмотрел на деда Викентия. И даже как будто ухмыльнулся. Викентий сморгнул, потер глаза, поднес цветастую кружку к самому носу, понюхал – не добавила ли Феодора чего покрепче. Снова отыскал глазами знакомое лицо. Не найдя объяснения, постучал ладонью по столу.

– Феодора Петровна, глянь-ка сюда! Это что, наш Альберт-географ?

– Так это он и есть, – закивал Ухханчик.

Витька вскочил и уставился на снимок через дедово плечо. Вроде как сильно напугался пацан.

– Да что ты глупости говоришь, Ухханчик! – Феодора всплеснула руками, чуть не опрокинув кружку Викентия. – Ну и фантазия у тебя!

– Тогда кто это? – воскликнул дед и подтолкнул альбом к Феодоре.

– Да не помню я имени его! Сын какого-то инженера заезжего, они все умерли от лепры. Вся семья, царствие им небесное.

– Да живой он. – Ухханчик невозмутимо поднялся и на коротких ножках подошел к окну. – Говорю вам, он живой.

Викентий засобирался домой, не допив чай и не доев пирог. Лето на улице, благодать.

Мошка толкется столбиком, ноют комары. «Так ведь это хорошо, – сказал себе дед Викентий. – Что не умер тот бедолага. Может, его и правда с того света какой шаман вытащил». И тут же в желудке у старика перевернулся ледяной комок. Почему-то дед заторопился, побежал к себе, задыхаясь, унимая болтанку в животе и на сердце. Тот черный зверь, мелькавший в чаще, смотревший на Викентия желтыми страшными глазами… может, и не случайно рука не поднималась взять мелкашку, всадить заряд в богатую добычу. Дома едва отдышался, выудил полпачки папирос, сгреб из холодильника гостинцы от географа, добавил к ним лекарства и набил всем этим помойное ведро. Без сил прилег на заправленный диван. Он никогда не верил, что вокруг советского поселка может крутиться какая-то нечисть. Он смеялся над отсталыми суевериями! А теперь все изменилось, мир пошатнулся и укачивал его, как в колыбели.

Лицо с черно-белого снимка стояло перед глазами, хоть держи их открытыми, хоть жмурься. Лицо вспухало волдырем, будто на фотокарточку капнули кислотой, и превращалось в ком почернелой плоти. Викентий понял, что уже видит сон. Вот он в крепких сапогах бодро, не по-стариковски, шагает к той таежной хижине. А вокруг лето, как сейчас. Он кружит возле домика, рассматривает мох меж бревен, дерн на крыше, забитое кривыми ветками окошко. Не решается заглянуть, потому что чувствует: внутри кто-то есть.

Тени длинных занавесок тихо гладят руки Викентия, в ушах звучит отдаленный шум воды. Викентию кажется, это неспокойная Колыма. Он открывает глаза в последний раз. Сердце спотыкается, в желудке крутится льдина, у изножья стоит черный козел с желтыми глазами. Викентий судорожно вздыхает, и мир для него меркнет.

В движении железные поручни карусели напоминали пропеллер. Витя и Ухханчик бегали вокруг Сашки, примостившейся на узком сиденьице, толкая перед собой железяку и по очереди запрыгивая на раскаленные солнцем перекладины. Пушок из Сашкиной слабенькой косички развевался на ветру. Бусины и бисерины на жилетке выпукло посверкивали – казалось, дотронешься до них, и жидкая жгучая пластмасса останется на пальце. Стоило троице сойти с карусели, как воздух стал неподвижным и невыносимым. Спастись от зноя негде. Здесь кроме карусели были еще качели-«водокачка», пара лавочек и вырезанные из дерева фигуры каких-то стариков с печальными морщинами, картофельными носами и бородами, похожими на нарезные батоны. Пойти бы на озеро, да жарко пешком. Витя растянул футболку, почесал розовые мурашки под самородком. Откуда взялась эта сыпь? И маленькая медвежья голова, которая всегда ощущалась теплым амулетом, сейчас будто ощетинилась горячими колючками. Витя даже проверил, не поранился ли о самородок. И как же тяжело дышать…

– Не надо ногтями, кровь же пойдет! – Ухханчик посерьезнел и стал похож на свою умную бабушку. – Бесполезно чесать, это все детопожиратель за тобой следит.

– Летопожиратель? Детопомиратель? – передразнила Сашка тоже с самым серьезным видом.

– Да все одно, – отмахнулся Ухханчик. – Вы его географом называете. А таким его сделал один черный шаман!

– Дак он же вроде на материке. – Витька сделал ногтем крест поверх красного пятна, это всегда помогало от комариных укусов.

– Уже прилетел, скоро будет здесь, – взрослым голосом сказал Ухханчик, показывая пальцем на грудь Вити, – географ тебя по этому самородку и отследил. Надо его куда-нибудь деть!

– Золото-то здесь при чем? – Витя не хотел избавляться от своего, как он считал, талисмана. – И этот самородок я сам нашел, никто мне его не дарил.

– А географ его в пальцах не мусолил? Алтын, будет у тебя еще много самородков, а этот точно надо отправить куда подальше, повести детопожирателя по ложному следу…

– Мне казалось, он защищает меня!

– Да как он до сих пор дыру на тебе не прожег, не понимаю! – перебил Ухханчик и полез пальцами себе за шиворот. – Давай я тебе твой подарок верну?

Он выпростал из ворота комочек золота, похожий на спящего щенка.

– Ну уж нет, еще чего. – Витя нехотя стянул с шеи цепочку, слил ее в ладонь, всмотрелся в медвежью морду. – Сашка, а ты что скажешь?

– Кроме того, что вы дурашки? Ничего не скажу. – Девчонка покрутила пальцем у пушистого виска.

– Дай сюда, – скомандовал Ухханчик и сгреб с Витиной ладони золото. – Я тебе потом из дерева эмэгэт вырежу. А сейчас нам надо срочно смотаться к остановке.

– А там что? – Витя натянул бейсболку козырьком вперед, перестал щуриться.

– Освободим тебя, и на озеро! – Ухханчик тревожно улыбнулся, показав полукруглые зубы цвета коровьих костей. – Я все сделаю.

Не вдаваясь в подробности, он направился в сторону выезда из поселка. Шел важно, будто был хозяином этих мест. И откуда в нем эта стать? Витя с Сашкой еле успевали за шажками коротких якутских ног. Под мостом бормотал ручей, где Витя не раз собирал золото. Как же не хочется никуда идти… Из поселка им нельзя уезжать. А на озере что он не видел? Зеленая теплая вода, самодельный пирс из огромного колеса от БелАЗа и длинной доски. Поплавать, полежать в слабой тени ольховника, а дальше что? Вот если к ручью спуститься, погрузить ноги в ледяную воду и пойти тихонечко по камням к скалам…

На остановке стояла распахнутая «буханка» – маршрутка с криво намазюканным логотипом туристической компании на борту. В это время года путешественники прилетают со всей страны в Магадан, а оттуда уже разъезжаются по экспедициям, одни по заброшенным поселкам, другие к главной достопримечательности края – озеру Джека Лондона. Многие собирают сведения о своих предках, бывших заключенных и вольнонаемных, проживших всю жизнь на Севере.

Шофер курил неподалеку, силясь разорвать коробку из-под кефира, видимо, пытался соорудить что-то вроде пепельницы. Одна пассажирка, придерживая на голове широкую соломенную шляпу, уселась в кресло рядом с водительским, развернула газету – Витя успел прочитать название «Скверная правда», подумал, что, наверное, правда все-таки была северной, а не скверной, – затем сложила ее вчетверо и стала обмахивать мокрое лицо.

– Ухханчик, мы с Сашкой никуда не поедем, – предупредил Витя.

Ухханчик, не слушая, прошмыгнул в маршрутку, занял место у прохода и похлопал по сиденью рядом с собой. Сашка запрыгнула и, ловко извернувшись, уселась в предложенное креслице. Нехотя в «буханку» залез и Витя. В салоне крепко пахло потом. Источником запаха была парочка туристов. Бородатый непонятного возраста мужчина, похожий на какого-нибудь геолога-барда. Рядом с ним девушка – загорелая, спортивная, с фотоаппаратом на груди. Рюкзаки размером с эту девушку выставлены в проход.

– Привет, детишки! – поздоровался вдруг геолог, отстегнув от ближнего рюкзака термос. – Вы местные?

Женщина из кабины обернулась, не переставая обмахиваться «Скверной правдой», и строго посмотрела на чужих. Как будто запоминала их лица и приметы, чтобы в случае чего как следует описать милиционерам.

– Местные, местные, – ответил Ухханчик и полюбопытствовал: – А вы куда едете?

– А мы с Алей, – бард хлопнул девушку по обожженному солнцем плечу – мол, вот это Аля, – едем снимать заброшенные рудники.

– А мы идем на озеро! – выпалила Сашка.

– И как оно? – Геолог сначала сам отпил из термоса, затем протянул его Але.

– Это на месте бывшего карьера, вода в нем теплая, – сообщил Ухханчик и принялся рассматривать рюкзаки пассажиров. – А вы в музее «Память Колымы» были?

Туристы расплылись в улыбках.

– Мы ради него и приехали на самом деле, – заговорила Аля чуть слышно, точно сообщала секрет. – Я искала информацию о своем дедушке и в подшивке газеты «Горняк Севера» однажды увидела материал об этом музее. У заключенных не было бумаги, они рисовали на мешковине, и там на фото был набросок караульной вышки. Дед, когда освободился, часто рисовал такие вышки, не мог забыть.

Женщина с переднего сиденья, кажется, подслушивала: демонстративно передернула плечами, будто не особо верила в эту историю, и ехидно хмыкнула. Сашка вытягивала шею как цыпленок, подставляя лицо слабому ветерку от «Скверной правды». Ухханчик же нахально щупал рюкзаки, цокал языком и в этот момент был один в один как его отец. Казалось, он сам сшил эти рюкзаки и теперь трет ткань, показывая аккуратные швы и торгуясь с покупателями. Потом повернулся к Вите и шепнул:

– Вот эти туристы помотают вашего детопожирателя по стране, а то и по миру.

– Водитель докуривает уже, – Сашка нетерпеливо пихнула Ухханчика локтем в бок, – мы едем или выбегаем?

– Нам пора, – объявил Ухханчик, похлопал по рюкзаку, будто по плечу друга, и выскочил из маршрутки.

– До свидания, детишки, – усмехнулся геолог-бард.

Витя с облегчением поднялся, следом вскочила Сашка. Витя подал руку подружке, сам немного смутившись манерам, которые у него как будто были всегда, но с Сашкой стали проявляться. Хотя у самой-то девчонки воспитание так себе. Она споткнулась на ровном месте, повалилась на рюкзаки, долго ерзала, вставая, а на выходе умудрилась зацепить шляпу недоверчивой пассажирки. Громко выругалась на литовском, нахлобучила головной убор на крашеные волосы и, схватив Витину руку, спрыгнула.

Ухханчик засмеялся. Его смуглая физиономия, местами в бледных пятнышках, светилась на солнце, как полная луна:

– Засунул им подарок в кармашек!

Глупость, конечно, считать самородок каким-то там маячком, но Вите действительно стало легче. И в голове прояснилось, и чесаться перестало. Болезненный температурный жар прошел, а приятное тепло, что исходило от золотоносной земли, прибавляло ему энергии. Витя схватил Сашку, усадил себе на плечи и нес полпути до озера. Ухханчик в это время свистел, аукал и рычал – отпугивая, как он говорил, медведей.

Мальчишки скинули футболки и, вынув из карманов шорт всякую дребедень, прыгнули в воду с шаткой нырялки. Вынырнули одновременно с громким смехом. Сашка стояла на берегу и показывала на них пальцем:

– Ну вы даете, дурашки!

– Ты что, плавать не умеешь? – весело крикнул Витя.

Сашка ничего не ответила, только пожала плечами. Мол, может, и не умею, вам какое дело.

– Прыгай к нам, Санёк-поплавок! – подхватил Ухханчик и, ударив ладонью по воде, окатил Сашку с головы до ног.

Сашка сделала очень глубокий вдох, и Витя подумал: готовится нырнуть прямо в сарафане, но тут она вскинула руку и поболтала в воздухе чем-то блестящим. Не может этого быть! Сашка дразнится цепочкой с Витиным самородком. Ухханчик чуть не утонул от неожиданности, заскулил, как пес, которого ударили палкой по больной спине, и поплыл к берегу.

– Нам не нужно твое зо-о-олото, нам не нужно твое зо-о-олото! – нараспев прокричала Сашка строчку, явно услышанную по радио, и, расхохотавшись, рванула в сторону разрушенной пожарной части.

Витя со злостью выплюнул воду. То, что Сашка выкрала амулет обратно у туристов, его даже рассмешило. Но то, как девчонка побежала к развалинам, понятия не имея, что туда не лазают даже самые отчаянные пацаны, раздражало и подначивало. Озерная вода вдруг стала холодной, потемнела. Витя заработал руками и ногами, опередил Ухханчика, первым вскарабкался на колесо и подал руку другу. С озером точно что-то случилось, потому что Ухханчик весь резко посинел и теперь стучал зубами. Его руки тряслись и не могли совладать с обувкой. Витя не стал даже пробовать одеться, схватил кеды и побежал за Сашкой. Лучше бы она оставалась той запуганной тихоней, какой он ее встретил в Вильнюсе. Догонит и не посмотрит на то, что она девчонка: схватит за плечи и будет трясти, чтобы ее дурная голова болталась, как у болванчика, – может, поумнеет.

От берега до развалин было метров пятьсот. Пожарная часть сгорела через полгода после того, как ее построили, – смешно. Витька знал, что дело это давнее, и все-таки земля как-то слишком жадно вбирала в себя обугленные останки. Издалека руины походили на полуразложившийся червивый гриб, заросший травой и кустами стланика. Сашка, видимо, успела поднырнуть за эту живую изгородь. Скакать по гальке размером с кулак было неудобно, Витя все-таки напялил кеды, завязал узлы.

– Сашка, выходи! Здесь опасно, – заорал он в глухую, словно ночную, темноту. – Сашка, ты тут?

Внезапно в спину Витьки будто выстрелили холодом. Поежившись, он все-таки раздвинул кусты и шагнул внутрь. Плотную тишину нарушил какой-то неестественный смешок. Вот ведь маленькая дрянь!

Больше всего на свете ему сейчас хотелось оказаться дома перед телевизором и смотреть, как черепашки-ниндзя дерутся со Шреддером. Если честно, он был напуган до смерти. Даже пожалел, что опередил Ухханчика. Внутри бревна торчали из сорняков, точно там притаились черные крокодилы. От крыши почти ничего не осталось, здесь было светлее, чем казалось снаружи. Наступившие зыбкие сумерки продержатся до утра. На полу Витя заметил что-то темно-красное, цветом напомнившее подклад мантии, в которой географ когда-то выступал на сцене… Сердце выбивало барабанную дробь. Наклонился, смахнул землю, прочитал на картонке: «Комсомольская путевка». Надо будет передать находку в музей «Память Колымы», там такое любят.

Витя пошарил взглядом по бурьяну и мусору: в кучу свалены детские сапоги, больше десятка пар. Откуда они здесь? Может, пионеры играли в зарницу или с ними проводились учения по пожарной безопасности? Зачесалась нога, Витя прихлопнул комара – и еще одного, и еще. Вдоль стены разрослись плети дикой малины. Сюда ведь может и медведь захаживать…

Из сумрака послышалось тихое поскуливание.

– Сашка-а-а, – потрясенно протянул Витя и бессильно уронил руки.

Сашка висела в воздухе. Будто кошка, которую схватили за шкирку. Она не кричала – так умеют молчать дети, которых поколачивали дома. На шее ее болтался, как маятник, злополучный самородок. Рука, державшая Сашку за жилетку так легко, будто она ничего не весила, принадлежала географу.

– Альберт Эдуардович, что вы делаете? – Витя сам не узнал своего голоса.

– Ну наконец-то, – прохрипел географ, растянув в ухмылке толстые фиолетовые губы.

Витя невольно попятился. Роста в географе было не меньше трех метров. Его желтые глаза показались Вите совсем не человеческими. Из-под широкого плаща – Витька не поверил своим глазам – торчали голые козлиные ноги, поросшие черной шерстью. Каждое копыто было размером с кастрюлю.

– Отпустите ее!

Витя судорожно сжал кулаки, но тут же испугался, что географ поступит как плохие парни в кино и вправду выпустит Сашку, болтавшуюся высоко над бурьяном. А она же хлипкая, упадет – переломает свои тонкие ножки… Витя поднял руки ладонями вперед, мол, сдаюсь.

– Допустим, я это сделаю, – негнущимися пальцами свободной руки географ почесал бугристую щеку. – А что получу взамен?

– Все! – не раздумывая выпалил Витька, но тут же осекся, вдруг детопожиратель не понимает, что он это сгоряча ляпнул.

Географ молчал. С Сашкой на вытянутой руке он был похож на фокусника, который только что вытащил из шляпы поджавшего уши кролика. Какие еще трюки у него в запасе? Витьке кажется или действительно нахлынул холод? Бурьян засеребрился инеем, все насекомые исчезли, изо рта вместе с дыханием вырывались мутные облачка, как в мороз зимой. А где же Ухханчик? Хоть бы догадался побежать за помощью.

– Я всегда держу свое слово, а ты? – Ухмыльнувшись, козлоногий взглянул на Сашку так, будто ему жалко было с ней расставаться. – Что ж, пацан, будешь теперь искать золото только для меня.

«А слово-то я дал не добровольно», – подумал Витька. Как сказала бы Сашка, «нещитово». Но сейчас он был готов обещать географу все что угодно. Лишь бы тот отпустил девчонку. Но язык не слушался. Рот Вити будто наполнился гнилым луком: ни проглотить, ни выплюнуть. Не будь Сашка смертельно напугана – а Витька видел, что от страха она еле дышит, – она бы пошутила как-нибудь про словонедержание! Когда они выберутся, если выберутся, девчонка, конечно, придумает Вите новое прозвище…

За спиной какое-то движение.

– Море бед ты принес этой земле, детопожиратель, – не своим, гортанным голосом произнес Ухханчик.

Как ни странно, географ изменился в лице, не испугался, конечно, но будто узнал кого-то в якутенке. Медленно, не сводя глаз с Ухханчика, опустил Сашку на землю. Под ее ногами хрустнул мусор. Шуркнула бисерная нашивка на жилете. Сашка встала тверже, утихомирился самородок на цепочке. Глаза Сашки мерцали безумием, на миг даже показалось, что смотрит она точно как мать-циркачка.

Вдруг Сашка ощерилась, показала зубки, но не географу – тот на нее даже не смотрел, – а Вите, мол, зацени, что я придумала. Крутнулась на месте, подпрыгнула и впилась в запястье географа, как щенок запускает зудящие клыки в игрушку-пищалку. Географ заблеял, сверкнул желтыми глазищами, схватил второй рукой Сашку за волосы, попытался оторвать от себя. Сашкины глазенки сделались раскосыми, наполнились слезами, но она терпела, как воин, и не ослабляла хватку. По ее подбородку и тонкой шейке текла черная кровь, впитываясь в сарафан. Витька вдруг вспомнил, как дядя Леша крутанул и оторвал головенку трепыхнувшейся курице. Что стоит географу сделать то же самое с Сашкой?

Первый камень полетел от Ухханчика, и Витя наконец будто проснулся, сплюнул гниль, заорал: «Отпусти!» – и, подобрав булыжник, швырнул его в географа, правда, в отличие от друга, промазал. А вот Ухханчик попал дьяволу по локтю, отчего тот дернулся и зашипел. Витя нашарил в углях камень потяжелее, с острыми краями, прицелился в чудовищный набухший лоб…

Будто в болезненном сне, трехметровое существо, бывшее когда-то учителем, присело на козьих ногах, точно приготовилось к прыжку. Витя все хватал и швырял камни, но не чувствовал их тяжести, как это и бывает в кошмаре: мягкие, будто глина, они летят в желтоглазого, но не причиняют ему никакого вреда.

Сердце бешено колотится, ему вторит какой-то другой глухой и утробный стук. В руках Ухханчика откуда-то появился бубен. И сам Ухханчик странно переменился: стал выше ростом, возмужал в плечах, на круглом блинчике-лице обозначились скулы, на подбородке выросла нежная молодая борода. Ему что, лет двадцать? На Ухханчике парка из кусков кожи, сшитых сухожилиями, на поясе болтаются то ли птичьи скелеты, то ли какие-то ветки, на бисерном нагруднике тот же узор, что на Сашкиной жилетке. Ухханчик медленно колотит в бубен темной ладонью, кружит в зверином танце, разноцветные ленты, пришитые к парке, взлетают и опадают. Ухханчик рычит горлом какую-то доисторическую песню. Крадется к географу как волк, скачет саранчой. Звук такой, будто выкручивают кишки и скребут ножом по позвоночнику. Вдруг Ухханчик-шаманчик выхватывает из бурьяна какой-то зазубренный жезл и, защищаясь бубном как щитом, подскакивает к детопожирателю. Вонзает железяку прямо ему в брюхо. По рифленым ребрам шаманского оружия течет чернота. Географ воет и с размаху бьет рукой, в которую Сашка вцепилась зубами, об уцелевший кусок стены. Раздается страшный стук, горелые бревна сухо трескаются. От этого звука Витя словно вернулся в реальность, сморгнув видение.

Сашка отлетела в малинник. А географ, согнувшись, пытался выдрать зазубренную железину. Черная кровь хлестала и воняла. Холод отступал, но задул ветер, точно сами сопки расступились, не жалея больше поселок. Земля дрогнула, точно собиралась прямо сейчас всосать эти руины, хлам и человеческих детей.

Ухханчика, снова ставшего собой, колотила крупная дрожь. Витя подбежал к Сашке, убедился, что на ней нет открытых ран. Вдвоем с Ухханчиком они забросили себе на плечи девчоночьи ручки-ниточки и поволокли Сашку подальше от географа, который уже отшвырнул арматурину и сделал к ускользающей добыче первый нетвердый шаг. Сашка была в сознании, она громко дышала носом и все сплевывала, сплевывала вонючую вязкую кровь.

Внезапно раздавшийся треск ломающихся веток и скрежет валунов оглушил ребят. К руинам со стороны Гнилой сопки быстро приближалось бурое пятно. За полминуты оно превратилось в огромного медведя. Витя таких никогда не видел. Зверь доломал горелые бревна, втянул кожаными ноздрями воздух, оскалился, встал на задние лапы и зарычал. Мелкие глаза на огромной морде вдруг показались Вите мамиными. Это что, конец? – И разозлился. Но медведь развернулся к Вите чудовищным мохнатым задом и бросился на географа. Повалил его на спину, запустил в шею когти, похожие на металлические крюки, потом навалился, рыкнул и с хрустом прогрыз грудную клетку… Медведь жрал. Тело под ним уже не было трехметровым, тонкие, почти мальчишечьи, руки, покрытые язвами, судорожно дергались в бурьяне. Лицо, изувеченное отвислыми наростами, стало походить на маску.

– Надо уходить, – тихо сказал Ухханчик и потянул друзей к кустам, откуда они пришли. – Не поворачиваемся спиной, пятимся!

Нажравшийся до отвала, медведь поднял башку, проводил взглядом Витю, потом закинул останки себе на спину и одним прыжком махнул в пролом. Руины будто только того и ждали. С треском обрушились и, странно качаясь, стали тонуть в земле, будто обломки корабля в море.

Слабый голубоватый свет пробивался сквозь плотные шторы. Сильва открыла глаза и взглянула на будильник – она и забыла про белые ночи, – до утра еще пара часов, но сна ни в одном глазу. Сильва нежно поцеловала спокойное лицо мужа, которое в ответ попыталось изобразить улыбку, но, не в силах проснуться, выдало лишь зевок. Переползла через Анатолия, накинула на сорочку халат и прошла в комнату Вити.

Вчера дети играли в заброшке и чудом выскочили до того, как горелая пожарная часть окончательно рухнула. Страшно подумать, чем могла закончиться эта шалость. У Вити с Ухханчиком несколько царапин и ссадин, у Сашки подбит глаз, но ведь могли и погибнуть. При одной этой мысли Сильве сделалось дурно. К счастью, ее золотой мальчик жив и почти невредим. Лежит на кровати бочком по диагонали, скинув одеяло на пол. Сильва, глядя на сына, почувствовала то же, что и всегда: ей показался удивительным сам факт, что у нее такой взрослый ребенок. Что вот лежит отдельный сам по себе человек, а лицо у него Сильвино, ну и немного Анатолия.

Она погладила теплую спинку сына и еле сдержалась, чтобы не зацеловать каждый позвонок, каждую царапинку на тонком мальчишеском предплечье. Еле слышно прошептала: «Мама всегда будет рядом и всегда защитит».

Сильва не оставит сына без присмотра, не допустит, чтобы он оказался в опасности. Конечно, она понимает: еще года два, и ее маленькое золотце начнет запираться в комнате – и уже так просто к нему не зайдешь, не застанешь спящим, не поцелуешь в жаркую щеку. И он будет становиться все старше, умнее и сильнее. Тогда как Сильва наоборот… Сейчас она так любила сына, что сама пугалась своих чувств. Будто у нее не было никакой жизни до его рождения.

Сильва вернулась в спальню, переоделась в спортивный костюм, из кладовой взяла импортное средство для чистки стекол, соду и полотенце, которое будет не жалко пустить на тряпки. Ей нужно на что-то отвлечься, и Сильва решила заняться тем, что всегда возвращало ей себя, – работой. Пора навести порядок в библиотеке. Тихо подкралась к спящей на диване Сашке. В холодном утреннем свете девочка до жути походила на мертвую принцессу. Огромный синяк под глазом напоминал красно-фиолетовую шишку стланика. От одного этого сравнения Сильве поплохело. В Штормовом есть примета: «Стланик лег, значит, и медведь лег». Кроме того, для женщин поселка стланик символизировал траур. Когда кто-то умирает, взрослые мастерицы плетут из веток стланика венки, а девочки украшают их цветочками из бумаги.

Сильва наклонилась над Сашкиным лицом: дыхание ровное, еле слышное, веки подрагивают – наверное, видит во сне, как проплывают мягкие облака, похожие на мамонтов и медведей, на клоунов с носами-мячиками и на стариков с носами-картохами. Губы Сашки плотно сомкнуты. Сильва вспомнила, как весь вечер бедняжка полоскала рот, якобы наелась водяники и ей не понравилось, мыла язык туалетным мылом и, заедая горечь конфетами, все твердила: «Какая гадость, мне теперь все невкусно».

Сильва вышла в утреннюю прохладу. На фоне спящего поселка сопки казались величавее и выше, они точно приподнимались из своих лежачих поз, потягивались, зевая, ягодными и кедровыми ртами. Дорога в библиотеку занимала пять минут. Она могла бы закрыть глаза и ни разу не оступиться, по крайней мере, так ей казалось. Это баловство, думала она, я же не ребенок, твердила сама себе. Но закрыла глаза и шагнула вперед. Удивительно, как тут же обострился слух. Булькает и журчит позади ручей, справа причитает соседка, что вышла на крыльцо покурить и поговорить со своей овчаркой, слева пока тихо, но через пару часов здесь соберется толпа мужчин, чтобы ждать машину и ехать на работу. Сильва улыбнулась своей проделке и открыла глаза аккурат напротив двери в библиотеку.

Воздух внутри был густым и неподвижным, окна как будто не открывались с тех пор, как Сильва была здесь в последний раз. Скрипнули темные деревянные рамы, впустили в небольшое помещение свежесть и слабый свет. Феодора Петровна не преувеличивала: библиотека практически завалена коробками и металлическими контейнерами. Некоторые успели покрыться паутиной, как тюлем. Сильва живо вообразила, как дети получают новые учебники, как они гуляют после школы с тяжелыми рюкзаками, лишь бы не идти домой… придется еще раз строго поговорить с Витей и Сашкой, ну надо же было залезть в эту проклятую заброшку.

Сильва разрезала капроновый шнур, соединяющий несколько картонных книжных пачек, вскрыла верхнюю – десять новехоньких учебников по географии. Она уже догадалась, что находится в большой коробке рядом, и не ошиблась – глобус. Почему-то этот пахнущий клеем и краской голубой шар на черной подставке показался ей добрым знаком. И правда, чего она беспокоится, дети в том возрасте, что обязательно еще куда-то полезут и насажают шишек и синяков. Разве Сильва сама не была такой? Не запирать же их на ключ!

Сильва организовала ведро с мыльной водой, разорвала полотенце и принялась отмывать единственный свободный стеллаж в дальнем углу. Его каркас на заказ сварил дядя Миша, а доски принес Анатолий. Казалось, уборка приводит в порядок и собственный мир Сильвы. Она смыла с досок грязь, вытерла насухо, отполировала вдоль волокна, не поперек – дерево такое не любит! Управилась быстро. Переключилась на металлические контейнеры, каждый был помечен этикеткой с названием фильма и номером катушки. Некоторые банки подъедены ржавчиной, но внутри катушки в идеальном состоянии. Производственное объединение «Копирфильм», «Сокровища Сьерра-Мадре», 35 мм, широкоэкранный. Нужно показать этот фильм детям, Сашка наверняка не видела!

Сильва решила, что обязательно организует в библиотеке киноклуб. Можно будет устраивать фестивали! В голове ее совсем прояснилось. Сильва-сама-по-себе постепенно отвоевывала жизнь у Сильвы-матери.

Теперь ей казалось, что всю ее жизнь можно представить как эпизоды многосерийного фильма: «Сильвино детство», «Мама рассказывает правду», «Первая любовь», «Золотой мальчик»…

Книжные пачки загромождали все углы. Для новых поступлений потребуются еще стеллажи. Можно попросить дядю Мишу смастерить новые каркасы, а Анатолий принесет для полок доски лиственницы в свежих янтарных слезах. Пора домой: обнять своих, приготовить им завтрак. Но сначала зайти к Феодоре Петровне, сообщить, что Сильва вышла на работу, что больше не планирует никуда уезжать. Заодно проведать Ухханчика. Сильва отнесла ведро и тряпки в подсобку, закрыла окна и, довольная собой, вышла из библиотеки. После перенесенного стресса ее охватила эйфория. Краски вокруг сделались ярче, запахи – насыщеннее, от остановки вахтового автобуса тонко тянуло бензином, из магазина – свежими сладкими булочками и соленой рыбой.

– С возвращением! – послышался надтреснутый голос за спиной.

Сильва обернулась. Неподалеку от библиотечного крыльца стояла Бабо в длинной юбке цвета варенья из шишек, которым она, бывало, потчевала ребятишек в своем детском саду, в растянутой кофте, из-под которой светлел грубый воротничок хлопчатой блузы. На голове бледно-голубой платочек с синими незабудками. Откуда-то у старухи взялась осанка, а лицо не то чтобы разгладилось, но стало спокойнее. Будто раньше у Бабо все время болело под ребрами, а теперь вдруг отпустило. От нее пахло ладаном.

Сильва разволновалась, шагнула к Бабо, обняла ее как добрую знакомую, почувствовав благодарность за помощь в прошлом, еще до приезда проклятого сына старухи.

– Как там Витюша? Я за вас Господа молю. – Бабо вынула из карманчика кофты обрывок бумаги, исписанный именами. – Это сорокоуст за здравие. Всю вашу семью туда внесла.

– Вот хорошо, спасибо! – Сильва обеими руками сжала сухую ладонь. – Мы к вам обязательно заскочим в гости, да и вы приходите! Витя обрадуется! А мне пора.

Бабо понимающе кивнула, перекрестила Сильву и направилась в сторону сопки, в маленькую часовню с большим куполом, будто одолженным у какого-то взрослого храма или купленным на вырост.

Сильве не терпелось вернуться домой. Поделиться с Анатолием идеей киноклуба да рассказать о новом глобусе, о встрече с Бабо, к которой она больше не чувствовала злости, а только сострадание как к человеку с нелегкой судьбой. Но сначала все-таки отметиться к Феодоре Петровне. Вдруг Ухханчик во время вчерашних шалостей в развалинах как-то пострадал.

Сильва знала, что старая библиотекарша, как все жители поселка, не запирает дом. Отворила калитку, прошла мимо новехонькой теплицы, с минуту постояла под окнами. Обычно Феодора сама выскакивала и кричала: «Заходи! Чего стоишь?» – но сейчас старая библиотекарша не показалась, и Сильва прислонила ухо к двери. Из дома доносятся какие-то ритмичные звуки, перемежаемые глухим карканьем. Сильва толкнула дверь, быстро миновала маленький предбанник, который в теплое время года выполнял роль летней кухни, в два шага преодолела коридор и оказалась в просторной комнате, где много лет назад ночевала сама. Убранство спальни изменилось с тех пор, но в то же время как будто осталось прежним. Те же фотографии в рамочках, те же кружевные скатерки. Но стол завален книгами, газетами и фотоальбомами. Окна завешаны какими-то шкурами, в железной чашке тлеет пучок травы, перевязанный то ли темной леской, то ли конским волосом. И этот глухой ритм, пробирающий до костей…

На кровати лежал Ухханчик и время от времени издавал странный вороний крик.

Феодора Петровна сидела на кровати в ногах внука. Сперва показалось, что в руках у нее большое сито. Приглядевшись, Сильва поняла, что это бубен: туго обтянутый желтой кожей, разрисованный полустершимися иероглифами. Феодора Петровна мерно раскачивалась и била в бубен надтреснутой колотушкой. Глаза ее были затянуты поволокой. От этого мерного ритма, от сизого дымка, струившегося из железной чашки, у Сильвы в сознании все поплыло. Она ощутила жар растрепанного костра и в горячем мареве увидала не то человека, не то зверя, танцевавшего на задних лапах, кружившегося в вихре бахромы, подвесок, пушистых хвостов…

Пришла в себя, когда Феодора Петровна бережно усаживала ее на крепкий низкий табурет.

– Ой, Феодора Петровна, родненькая, – прошептала Сильва одними губами. – Что с Ухханчиком? Дети сказали, что вчера пострадала только Сашка, а Ухханчик даже не оцарапался…

Феодора Петровна не ответила. Вытерла красные глаза рукавом. Очков, без которых Сильва ни разу не видела библиотекаршу, нигде не было. Наверное, она не спала всю ночь. Ее седые волосы проволокой выбивались из небрежного пучка. Иногда она подхватывала волосок крупными пальцами и укладывала его под зачесанные пряди. Библиотекарша отошла, снова села на кровать, поправила Ухханчику одеяло. Сильва обошла постель больного, взглянула на ребенка: ничего в резко повзрослевшем лице якутенка не напоминало мальчишку с черно-белого снимка, где он сидит у бабушки на коленях.

– Ухханчик, ты как, родной? – Сильва коснулась взъерошенных волос.

Мальчишка задышал мелко, как запыхавшийся щенок. Казалось, мышцы его скрутило, и, укрытый одеялом, он сделался непохож на человека, скорее на кучу хвороста под тонким снежком. А через несколько секунд его отпустило, он вытянулся, расслабился, стал совершенно плоским, будто из него вынули скелет. Приступ какой-то серьезной болезни, подумала Сильва. Ухханчик выпростал из-под одеяла трясущуюся руку и протянул Сильве обрывок мешковины. Сильва приняла лоскут, развернула, узнала вышитый красными нитками тракт.

– Путь до дома? – Она подумала, что все время, пока Платошины жили на материке, она и сама рисовала в голове эту родную дорогу.

– Это его туруу, – слабым голосом произнесла Феодора Петровна, – шаманское дерево, а не колымский тракт.

Ухханчик снова захрипел, на потрескавшихся губах выступила пена, лоб обметало бусинками пота. Тело опять окаменело, застучали друг о друга полукруглые зубки. Сильве вдруг вспомнилась малышка Ия, что много лет назад сгорела на руках матери от пневмонии. Феодора Петровна тоже должна это помнить! Смотреть, как библиотекарша, всегда рассудительная, любящая своего единственного внука, бездействует, было невыносимо.

– Отвезем его в Магадан! Мальчика докторам надо показать!

– Магаданские доктора от этого не лечат, да и вылечить от этого нельзя, – Феодора Петровна вытерла щечки-яблочки, мокрые от слез, и явила миру самую добрую свою улыбку. – Духи выбрали его, выкарабкается – станет великим шаманом.

КОНЕЦ

Notes

1

А-а-а-а люли,

котенок лежит.

А матушка-кошечка

шьет рубашечку (литовск.).

2

У меня был велосипед,

Одно колесо не вращалось.

Я проехал через задний двор —

Я поймал сотню зайчиков (литовск.).

3

Сто зайчиков я поймал,

Сто зайчиков я поймал (литовск.).

4

От литовск. velnias – черт.

Content

Екатерина Манойло
Золотой мальчик

Великий Новгород, 1999 год

Поселок Штормовой, 1985 год

Белоруссия, 1999 год

Островец, 1999 год

Магадан, 1999 год

Notes