Михаил Шерр

Олигарх

Часть 6

Глава 1

С организацией золотых работ в Миассе мне было необходимо ознакомиться лично по одной простой причине. Павел Петрович в этом деле скоро будет впереди планеты всей и надо четко понимать технический уровень нашей золотодобычи на Аляске по сравнению с Россией, которая сейчас один из мировых лидеров по добычи желтого металла.

За два дня я увидел всё что, что меня интересовало и убедился что светлейший князь Новосильский молодец.

В золотых делах я разбирался достаточно неплохо.

Во-первых, неоднократно таскал на прииски всякую всячину в своей первой жизни и почти всегда мучил вопросами сопровождающих, да и на приисках по возможности проявлял интерес к этим технологиям.

Во-вторых, после попадания я по максимуму использовал все имеющиеся возможности чтобы теоретически познакомиться с золотодобычей в России и мире, прочитав всю имеющуюся литературу на четырех языках: русском, английском, французском и немецком и пообщавшись со всеми доступными мне в Питере русскими специалистами.

Так что не безосновательно я считал себя специалистом в добычи золота и миасская экскурсия утвердила меня в этом мнении, ничего нового и непонятного я не увидел.

А вот горы отработанных золотоносных песков на том же Царево-Александровском прииске повергли меня в уныние, в этих отвалах содержатся тонны не извлеченного золота. И даже есть самородки, которые обозленные рабочие выбрасывают в отвалы когда им нагло за них не платят.

Но скоро Павел Петрович совершить свое открытие — золотистый чугун. Чиновники горного департамента в конечном итоге отвергнут эту перспективную технологию. А я предложу изобретателю внедрить её у меня. И в далекой перспективе возможно налажу переработку уральских золотоносных отвалов.

Больше до Иркутской губернии меня ничего пока не интересовало, кроме визита в Тобольск. Туда, сделав немалый крюк, я заезжал, чтобы убедиться что там уже родился будущий русский химический гений.

Планы начать строительство новой дороги в Сибирь от Челябинска я решил временно отставить. Пытаться принять участие в начавшейся сибирской «золотой лихорадке», например в местах на берегах Енисея, желания тоже не было. Да и пытаться что-либо делать на огромных пространствах от Урала до Иркутска сейчас бесполезно. Я уверен, что Государь-батюшка категорически настроен против моих дополнительных инициатив.

Поэтому мне надо быстрее добраться до Иркутска и заняться делом.

Но на почтовой станции перед Колыванью я неожиданно задержался, случайно встретив там Льва Ивановича Брусницына, как будут говорить в 21-м веке, человека-легенду.

Лет двадцать назад он нашел первое в России россыпное золото, золотоносные пески реки Березовка и изобрел способ промывки золота из песка. С этого открытия началась эпоха открытий месторождений золота на Урале, а затем и в Сибири. И это происходило, особенно на Урале, при самом деятельном участии Льва Ивановича.

Сказать, что наши Государи не награждали Брусницына нельзя, он получал не один раз денежные премии от ста до трехсот рублей, награжден серебряной медалью и произведен в оберштейгеры. Сейчас он командирован на Алтай и в Енисейскую губернию для поисков новых месторождение золота.

По своему нынешнему положению оберштейгер Брусницын почти равен горному инженеру, это означает право на ношение офицерского мундира и освобождение от телесных наказаний, гарантированный достаточно приличный пенсион, государственное обеспечение и еще кое-какие существенные льготы, например перспективы образования и соответственно другого начала жизненного пути для детей.

Двое сыновей знаменитого рудознатца, Константин и Павел, определены за казенный счет учиться в Горной технической школе при Петербургском технологическом институте, учрежденной в 1834 году. А до этого они успели восемь лет поработать писцами на Екатеринбургских золотых приисках.

Но во многом Лев Иванович оставался таким же бесправным как все подневольные работники на приисках: молча иди куда велят и делай то, что велят. А срок твоей подневольной службы уже очень даже не малый — уже сорок лет.

Робкие предложения даровать ему дворянство были естественно проигнорированы. Когда император Александр Первый совершал свое знаменитое путешествие на Урал, то Льва Ивановича естественно Государю не представили и золотой дождь пролился на головы его начальников.

Знаменитому рудознатцу уже пятьдесят второй и он выработал положенные мастеровому тридцать пять лет и имеет право на пенсию и уже подавал прошение, но ему отказали и мало того послали за Урал искать новые золотые россыпи на Алтае и в Приенисье.

Кто такой господин Брусницын я знал и в первой своей жизни, без подробностей конечно.

Опасаясь застрять на какой-нибудь почтовой станции на бескрайних просторах Сибири, что было очень даже возможным, Иван Васильевич высылал вперед гонцов для обеспечения нашего проезда и перед Колыввнью этим делом ему пришлось заняться лично.

Вот таким образом он и столкнулся с господином рудознатцем, который вдрызг разругался со станционным смотрителем, который почему-то уже неделю принципиально не давал ему лошадей.

Иван Васильевич решил вмешаться и был ошарашен зашкаливающей наглостью смотрителя.

Угроза физической расправы быстро сбила спесь и наглость со всесильного властелина почтовой станции и растроганный неожиданной помощью Лев Иванович разоткровенничался с моим помощником, который сразу же решил, что господину рудознатцу необходимо познакомиться со мной.

Я не только знал, кто такой Лев Иванович, но и видел памятник установленный ему в Березовском и был потрясен сходством.

Передо мной сидел очень худой безмерно уставший человек, намного старше своих календарных пятидесяти, с потухшими бесцветными глазами. Но стоило мне спросить его об успехах сыновей, как он преобразился, глаза заблестели и сразу исчезла усталость.

Разговор незаметно перешел на российскую золотодобычу и я неожиданно рассказал Льву Ивановичу о найденном мною золоте Аляски и организации его добычи.

Выслушав меня, господин рудознатец достал чертежи своей промывочной машины и мы целых два часа разбирали её устройство. Лев Иванович тут же внес какие-то изменения в предлагаемую конструкцию.

Расставаясь, я посоветовал рудознатцу еще раз подать прошение об отставке. Он понял мою мысль и прямо спросил меня:

— Вы, ваша светлость, полагаете, что ваше ходатайство может поспособствовать?

— Обещать не буду, но поручу своим людям попробовать, — лишний раз обнадеживать старика совершенно не стоит, а вдруг ничего не получится. Наш Государь в своих решениях на самом деле бывает иногда не предсказуем.

Homo proponit, sed Deus disponit — человек предполагает, а Бог устраивает. В справедливости этого изречения мне пришлось убедится на своем опыте за наше сибирское путешествие.

Как мы не пытались составить хоть какую конкуренцию фельдъегерям Российской империи, но в Иркутске оказались только в конце последнего летнего месяца.

Двадцатого августа мы подъезжали к переправе через реку Бирюса, за которой начиналась Иркутская губерния.

Я уже очень устал от наверное нескончаемой сибирской дороги и решил отдохнуть в дилижансе. Подремав часок, я почувствовал себя намного лучше и решил дальше опять ехать верхом.

Когда я вышел из дилижанса, то не смог удержаться возглас восхищения от открывшейся картины. Дорога, по которой мы ехали, преобразилась. Передо мной было просто широчайшее шоссе и его ширина шестнадцать метров.

Примерно треть, а точнее ровно шесть метров, покрыты хорошо насыпанной качественной щебенкой, затем два метра ровного хорошо укатанной более мелкой щебенки с песком, еще шесть метров, но уже с каким-то твердым покрытием и заканчивается всё это еще двумя метрами щебня с песком.

Подошедший Иван Васильевич прокомментировал открывшуюся нам картину.

— Надо полагать, что мы в паре верст от реки Бирюса, — Ян писал, что для демонстрации властям Енисейской губернии и Канского округа, составной части губернии, перед мостом через реку Бирюсу, построено две версты новой дороги, как образец итого как и что надо строить.

По мнению общему братьев Петровых и Яна Карловича надо сразу строить дорогу с твердым покрытием с полосами по шириной по три метра в каждую сторону, двухметровыми широкими обочинами и параллельно идущим полотном будущей однопутной железной дороги.

Вот в начале этого демонстрационного участка мы и стояли. Господа инженеры тоже поняли что они лицезреют, ногами и руками изучая это дорожное чудо.

Я как они не удержался и сделал то же самое. Оно собственно того стояло.

Твердое покрытие было деревянным. Одинаковые на взгляд шестигранники были тщательно подобраны и состыкованы, стыки между ними были чем-то разиты, это был скорее всего битум.

Пятнадцать лет назад русский инженер Василий Петрович Гурьев предложил строить так называемые торцевые дороги. И в Петербурге вскоре появились первые улицы замощенные по этой технологии. В моей прошлой истории эта технология широко использовалась до второй половины 20-го века. Например в Питере в 17-му году большинство мостовых были именно такими. В Европе это покрытие так же широко использовалось.

Его главными плюсами были резкое снижение шумности хода и меньший травматизм лошадей.

Различные твердые покрытия типа булыжника и асфальта для лошадиных ног очень вредные. Галоп или рысь по тому же асфальту опасны для лошади и для всадника, деревянная торцевая дорога в этом отношении вне конкуренции.

Эти дороги стоят без капремонта года три-четыре и за ними конечно нужен уход.

Точку в споре дерева и асфальта поставили наводнения в начале 20-го века и успехи промышленности, резко снизившие стоимость твердых покрытий к 30-м годам.

В Советском Союзе эта технология прожила достаточно долго. Я например, не помню правда в какой тмуторокане, видел остатки этого еще в 80-х годах и держал в руках Инструкцию по постройке разборных, колейных и торцевых дорог 1941 года.

Остатки дорог, которые я видел, отличались от авторских одной деталью. При их строительстве применялась только осина и это давало потрясающий результат. Они стояли без ремонта лет по десять выдерживали большие нагрузки, например автомобили с массой до пяти-шести тонн.

— Размахнулись однако братья, — с непонятной интонацией констатировал отставной господин полковник. — Сколько же это стоит и какое количество рабочих надо привлечь для такого строительства?

— Я этого, Петр Андреевич еще и сам не знаю, — немного слукавил я. Всё, что касалось строительства этого демонстрационного участка дороги я отлично знал.

Он был задуман еще в Петербурге до отъезда братьев в Сибирь и был построен одним из первых в надежде убедить в необходимости такого строительства енисейские власти, купечество и обывателей и привлечь для этого хоть какие-то местные деньги.

Результат насколько мне известно не очень, на будущую дорогу собрана пока только сумма позволившая начать изыскательские работы. В некоторых местах дорога сейчас почему-то проложена по совершенно негодным местам. Да еще и петляет не поймешь как.

Ехать по только что построенной дороге одно удовольствие, но оно быстро кончилось — мы подъехали к переправе через Бирюсу.

Для Сибири это река средней руки по сравнению с гигантами типа Енисея, Лены, Оби или Иртыша. В месте нашей переправы она очень полноводная, с живописными брегами, покрытыми смешанным лесом. Правый берег более лесистый, деревья растут у самой кромки воды.

Ширина Бирюсы в месте переправы почти двести метров и здесь вовсю идет строительство капитального моста.

Пять опор возвышаются над гладью реки. По два пролета с каждого берега уже построены и работы кипят на двух средних пролетах. Рядом с мостом работает паромная переправа.

Переправ на самом деле две, одна общего пользования для всех кто едет или идет по Главному Сибирскому почтовому или Московскому тракту в обе стороны и вторая ведомственная.

Мост строит Российская Американская компания. И вторая переправа принадлежит компании и используется в её интересах. На обеих берегах реки стоят казачьи караулы для поддержания порядка.

На общую переправу на правый иркутский берег Бирюсы стоит очередь, а обратно всего пара телег, один экипаж и двое верховых.

На въезде в Томскую губернию, где все дороги ведущие дальше в Сибирь слились в одну, мы увидели какой поток людей идет на восток. Это было очень удивительно, но когда Иван Васильевич сообщил мне что чуть ли не девяносто процентов идут с намерением каким-то образом поступить на службу ко мне или на худой конец просто работать на компанию, моему изумлению вообще не было предела.

И вот очередь ожидающих переправы на правый берег почти вся была из этих людей.

Второй паром переправлял тех кто ехал по приглашению компании, служащих и рабочих компании, например строителей моста с грузами или оборудованием и представителей власти.

Когда мы тронулись вперед после остановки на демонстрационном участке, нас, как говорится как стоячих, сделали императорские фельдъегеря и в момент нашего появления на переправе они уже почти достигли правого берега.

На пароме кстати кроме них никого больше не было.

Примерно за версту до реки Иван Васильевич поехал вперед и быстро вернулся, доложив о положении дел на переправе. Поэтому мы сразу направились к причалу компанейского парома, тем более что там меня ждал большой сюрприз, друг детства и один из самых близких людей — Иван Алексеевич Петров.

За время прошедшее с нашей последней встречи Иван очень изменился. Он стал сильнее и здоровее, явно превосходя меня своими габаритами.

Несколько минут мы тискали друг друга, издавая при этом какие-то радостные вопли. Я надо сказать совершенно не ожидал что еще способен на такое проявление эмоций.

Краем глаза глаза я увидел округлившиеся от изумления глаза окружающих, для всех такое выражений эмоций и вольностей по отношению к светлейшему князю было удивительным и неожиданным. Кроме Петра естественно.

В потоке сознание, извергаемом другом детства, я разобрал только одну фразу:

— Алёшка, наконец-то ты приехал, — все остальное было не достаточно членораздельно.

Наконец наши эмоции улеглись и Иван спокойно спросил какие у меня планы.

— Планы, Ванюша, самые простые. Ты сейчас расскажешь про ваши дела и мы отправимся дальше, — я показал на другой берег Бирюсы.

— Тогда давай посмотришь мост, он к началу осени будет готов и больше здесь парома не будет, а вот очередь на мост думаю всё равно будет, — Иван показал на стоящих на вытяжку казаков караула переправы. — Эти молодцы иногда каждый день лихих людей тут крутят, некоторых под конвоем потом в Канск везем.

— А некоторых, что пропускаете?

— Пропускаем, Алексей Андреевич, — эмоции улеглись и Иван естественно фамильярничать прекратил. — Беседуем по душам и пропускаем. Насильники и убийцы в наши края редко пытаются уйти. Больше всего беглые крестьяне, солдаты с матросами и приверженцы старой веры без документов. Им всем предлагается на Амур ехать. Оттуда бежать не куда. А ежели кто утаил что-нибудь на беседе, тайга она знаешь…

Иван развел руками. Да, похоже мои друзья детства сильно изменились, такой жесткости раньше я в них не чувствовал.

— А беглые, кто на помещика руку поднял? — с этой категорией людей мне уже приходилось сталкиваться и ни одного я пока не выдал властям. Да и надо сказать подобных требований еще не было. Честно говоря, не знаю как поступлю, когда будет прямое требование.

— Мне однажды такой попался. Его сестру помещик в свой гарем взял, ну и… Он помещика зарубил, бурмистра спалил, сестру освободил и они вместе в бега подались. Рука у меня не поднялась выдавать их.

— Их то же на Амур отправил? — вопрос был можно сказать контрольный, в ответе я не сомневался.

— А куда же еще. Василий написал что Авдотью какой-то казак взял, а брат её в самых рискованных охотниках ходит. У нас там есть партии, которые дальше по Амуру и на другой берег ходят.

— А беседы только ты проводишь? — продолжил я свои расспросы.

— Нет, чаще Ян Карлович. Бывает Василий, но он редко сюда залетает, пару раз всего.

— А они как?

— Не знаю, Алексей Андреевич, каждый сам решает.

Глава 2

На строительстве мостов я уже бывал и в России, и в Европе. Так что ничего нового я не увидел. Единственно что меня удивило, так это количество рабочих. Наверху был просто муравейник. В принципе аккуратненько по мосту уже даже можно проехать верхом. Главное чтобы лошадь была хорошо обученной и спокойной.

Работали всё очень тихо и как-то ловко. А в воздухе была почти осязаемая аура спокойствия и веселия. Пару раз мне показалось что сквозь стук молотков с топорами и свист пил раздается какая-то музыка.

Прислушавшись, я понял что это пение которое раздается с противоположной стороны строящегося пролета. Иван улыбнулся, увидев мою реакцию.

— В этой бригаде всегда кто-то поет, — по всему было видно, что Ивану пение рабочих нравится. — А работают они наверное лучше всех.

Смотреть на строящейся мост пошли все наши инженеры, Иван Васильевич с Петром и Авдей с двумя казаками. Их конечно мост особо не интересовал, они занимались своим главным делом — сопровождением моей персоны.

У меня и инженеров вопросов по строительству моста не было. В Канске, последнем городе перед Бирюсой, нас ждал подробнейший отчет Яна Карловича по нашей деятельности в Прибайкалье и Забайкалье.

Будущая новая дорога уже полностью проложена от Бирюсы до Сретенска и намечена до Амура. Она по большей части фактически является реконструкцией уже существующей и практически на всем её протяжении начаты работы. В частности строятся все намеченные мосты.

Привычка вторая натура и сейчас, стоя на над Бирисой, я понял почему когда речь заходит о мостах, у меня какой-то внутренний дискомфорт.

Все дело просто в названии мостов. В самых глубинах моего сознания осталось деление мостов на привычные автомобильные, железнодорожные, пешеходные и так далее.

И это строящийся мост является автомобильным и возможно таковым и будет через несколько десятков лет.

Мое настроение резко взлетело в небеса от осознания причины беспокоящего меня мостового дискомфорта и я решил для себя такие мосты впредь называть привычно для себя — автомобильными. Или скорее всего тактовыми.

Будущая железная дорога почти везде будет идти рядом с перестраиваемым Главным Сибирским почтовым трактом. А дорога от Иркутска до Амура фактически строится заново и там всё пока не понятно. Решение конечно спорное, инженеры-путейцы в прошлой моей жизни Транссиб проложили по-другому. Но братья Петровы решили иначе и везде, где возможно, дороги будут идти рядом.

Главным аргументом у них было слабая заселенность этих мест и просто огромная нехватка рабочих рук для строительства сразу двух дорог.

Хотя последние цифры по переселенцам были фантастическими. За время нашей деятельности в Иркутскую губернию уже переселилось больше ста тысяч мужчин от шестнадцати до пятидесяти лет. Почти все они в той или иной степени служат или работают у нас. Вместе с женщинами, детьми и стариками это почти четыреста тысяч человек[1].

Сейчас строятся одновременно все мосты на почтовом тракте от Бирюсы до Сретенска. Мост через Бирюсу самый большой, очень капитальный и сложный для строителей.

Это полностью проект Ивана и сейчас когда строительство близится к завершению, он неотлучно находится здесь.

Все дел в том, что этот мост задуман как комбинированный. Рядом с уже почти законченным трактовым начались работы по сооружению кессонов для опор будущего железнодорожного моста. За счет рядом расположенного трактового моста сооружение кессонов идет очень быстро и даже вполне возможно что еще до морозов подводные основания опор строители успеют залить специальным «гидравлическим» раствором, который от воды только твердеет и через некоторое время становится чуть ли не прочнее камня.

Этим объясняется большое количество занятых на строительстве, всего более тысячи человек, среди которых почти сотня работяг и два десятка инженеров и мастеров из Европы, большинство из которых англичане.

В России своих специалистов по строительству железнодорожных мостов еще нет и поэтому Иван приезда наших инженеров Андреева и Мельникова, которые будучи в командировках познакомились с английским и американским опытом этого дела ожидает как манны небесной.

Особенно он ждет отставного полковника, Петр Андреевич для своих слушателей был почти абсолютным авторитетом.

Пока мы осматривали мост компанейский паром с успел вернуться и оставшийся за старшего Архип начал переправу оставшихся внизу наших людей.

Закончив осмотр левой половины строительства, я решил перейти по проложенным пешеходным мосткам на правую половину и обернулся к своим сопровождающим.

— Господа, дело сугубо добровольное. Я лично хочу перейти на правый берег по мосткам. Если кто в себе сомневается, то лучше спустится на паром. Не нужный риск дело свинячье и не приветствуется, — риска на самом деле по моему никакого.

С одной стороны мостков уже капитальная ограда самого моста с перилами, с другой натянут страховочный трос, а мостки достаточно широкие и чтобы с них свалиться надо сильно постараться.

Через полчаса мы все были на правом берегу Бирюсы и Иван пригласил нас на обед, накрытый в строительной конторе.

К своему удивлению около конторы я увидел вальяжно развалившихся на траве трех фельдъегерей. Они судя по всему уже отобедали и решили немного отдохнуть.

То, что они отдыхают лежа на траве не удивительно. После их безостановочных многосуточных скачек, делающих многих из них инвалидами во цвете лет, полежать немного на теплой земле для них это маленькое счастье.

А вот сам факт, что фельдъегеря отдыхают, а не летят дальше сломя голову, как например они промчались еще недавно мимо нас, был очень удивителен.

Фельдъегерей было трое и старший из них был поручиком, что свидетельствовало об особой важности их миссии. Со времен легендарного Николая Егоровича Касторского, второго командира российского императорского Фельдъегерского корпуса, в редкую стежку доставку особо важных документов осуществляли офицеры корпуса.

Интрига разрешилась очень быстро. Увидев меня фельдъегеря-курьеры вскочили и вытянулись во фрунт, а офицер стараясь чеканить шаг как на плацу, направился ко мне.

— Ваша светлость, имею честь представиться поручик Фельдъегерского корпуса Корнеев. Мне приказано доставить и вручить рескрипт Государя Императора генерал-майору Броневскому, генерал-губернатоу и командующему войсками Восточной Сибири. Также мне поручено доставить и вручить вашей светлости личное письмо генерал-адъютанта и генерала от кавалерии графа Бенкендорфа, главного начальника 3-его отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии и шефа Отдельного корпуса жандармов.

Поручик вероятно был волшебником, по крайней мере я не понял каким образом в его руке оказался объемистый пакет запечатанный знакомой мне личной печатью Александра Христофоровича, который с легким поклоном почтительно протянул офицер.

— А почему вы, поручик, не сделали это по дороге, когда обгоняли нас? Ведь вы же наверняка поняли, кого вы так резво обошли. Если я не ошибаюсь, вы как-то доставляли мне императорский рескрипт.

— Мне, ваша светлость, велено сделать это в присутствии офицера Отдельного корпуса жандармов, — поручик коротким жестом указал на кого-то сзади меня.

Обернувшись, я увидел подошедшего непонятно откуда и тоже стоящего на вытяжку, жандармского офицера, который невозмутимо с каменным лицом наблюдал за происходящим.

Пока я общался с поручиком, Иван Васильевич с Петром и Тимофеем быстро поднялись на крыльцо строительной конторы, а Архип и Авдей с двумя казаками встали около крыльца.

— Господин поручик, я вас не задерживаю, — с этими словами я повернулся к жандарму который тут же представился.

— Начальник Иркутского жандармского отделения подполковник Чехов, — общаться с жандармским офицером у меня не было ни какого желания. И не потому что я испытывал к ним какое-нибудь отрицательное чувство.

Просто сейчас мне хотелось находиться как говориться среди своих. Поэтому я постарался максимально учтиво избавиться от господина жандарма.

— Если у вас ко мне нет никаких поручений и ваша миссия заключалась о засвидетельствовании передачи мне письма вашего шефа, то вас, подполковник, я тоже не задерживаю. НО если вы желаете отобедать, то прошу, — я сделал приглашающий жест.

Жандарм неожиданно по-доброму улыбнулся и ответил с такой же хорошей интонацией.

— Благодарю за приглашение, ваша светлость. Но служба есть служба.

Я был голоден аки пес, но сначала дело. Поэтому я с двумя Иванами проследовал в рабочий кабинет друга детства и расположившись за его рабочим столом, распечатал письмо генерал и графа Бенкендорфа.

Его содержания стоило того, что его доставка была поручена офицеру Фельдъегерского корпуса.

В Челябинске у нас была компанейская контора, которая занималась в основном проверкой грузовых и пассажирских транспортов следующих на восток. Путь предстоял не близкий и не простой, поэтому это было не лишним.

Вот в этой конторе мне и вручили письмо Яна Карловича с отчетом о выполнении моего поручения о привлечении к работе сосланных в Восточную Сибирь.

Надо сказать, что откровенный уголовный элемент в их число не входил, а вот сосланным на каторгу государственным преступникам, типа декабристов и прочих, я решил дать шанс. Как и ожидалось среди тех, кого планировалось привлечь в работе в компании, дураков не оказалось.

Еще бы, моё предложение возвращало всем личную свободу, возможности выбора рода занятий и воссоединения с разлученными семьями или создание семей по своему усмотрению, а не по высочайшему разрешению и еще многое. Чего например стоило материальное благополучие, ожидающее любого из них на службе в компании.

Поляки и осужденные за участие в восстании 1830-го года в их число не входили, да их еще в наших пределах и не было. Государь Император решил их судьбу сам и с началом нашей деятельности в Иркутске вся эта публика была из наших пределов изъята и определена в другие места, каторга в империи была и в других местах.

Чтобы этому делу дать окончательный ход мне оставалось только проверить и подписать кучу подготовленных Яном бумаг.

На это дело мы с Иваном Васильевичем потратили целый вечер и следующим утром всё это было отправлено в Петербург.

Право прямого обращения к нему Государь меня не лишил и увесистый пакет с моими бумагами я лично вручил оказавшимися под рукой фельдъегерям, возвращающимся в Питер.

Отправляясь в Сибирь, я взял с собой все материалы подготовленные для меня по двум важным вопросам: реформирования Нерчинского горного округа и создания нового казачьего войска.

Нерчинский горный округ со времен Елизаветы Петровны был вотчиной российской императорской семьи в Забайкалье. Его заводы добывали серебро и свинец. Но сейчас это уже мартышкин труд и экономически не выгодно. И даже более того, добыча свинца вообще приносит одни убытки, которые с каждым годом только множились.

Ян Карлович все это подсчитал и предложил мне купить у Государя весь округ или взять его в долгосрочную аренду. В Забайкалье уже было открыто рассыпное золото, а братья были уверены в блестящих перспективах производства железа в этих глухих местах.

А вопрос создания новой серьёзной воинской силы в Забайкалье просто висел в воздухе.

Господин Нессельроде делал всё от него зависящее, чтобы торпедировать дальнейшее расширение России на восток. У него была одна песня — не провоцировать Китай какими-либо российскими решительными действиями в Забайкалье и Приамурье.

Но у Николая Павловича к счастью были и другие советчики, которые считали, что России надо расширяться дальше и моя деятельность эти голоса делала всё решительнее. Но для этого надо иметь длинную и очень сильную руку.

То, как в морей первой жизни эту проблему решил генерал-губернатор Муравьев я знал и решил действовать также.

Перед поездкой в Сибирь я не успел подготовить все необходимые документы и дорабатывал их во время поездки используя для этого малейшую возможность. И вот как раз перед Челябинском я поставил последнюю точку, аккуратно промокнул написанное и еще раз все внимательно прочитал.

Моя работа мне понравилась, максимально убедительно, Государю Императору куча плюшек и самое главное всё будет делаться не его руками, но под неусыпным контролем государева глаза. Ну просто не может быть, чтобы это не сработало.

Всё это, вместе с полученным от Яна и повез в Петербург подвернувшийся фельдъегерь.

Решение царя-батюшки меня потрясло до глубины души. Он его принял очень быстро, сразу же как ему доложил генерал Бенкендорф. Александр Христофорович наверное успел посчитать свою личную выгоду от моих предложений и надо полагать доложил так как надо.

Практически вся наша деятельность в Восточной Сибири происходит под флагом Российской Американской компании и как один из её акционеров, генерал Бенкендорф от этого имеет очень даже неплохой доход.

А Государь Император имеет несравненно больше и это всё имеет вид слиточков золота и очень даже неплохо выглядит. В Петербурге есть еще и другие акционеры нашей компании и их совокупный глас намного сильнее голоса господина Нессельроде.

Поэтому Государь Император долго не размышлял и подмахнул всё поданное Бенкендорфом ему на подпись. Вот эту кучу императорских рескриптов, указов, каких-то писем на эту тему и везли в Иркутск фельдъегеря.

В письме предназначенном мне всё это было изложено коротко и только по делу, без всякой «словесной воды», думаю раз в пять, а возможно и более, короче.

Прочитав письмо генерала, я молча протянул его своим помощникам, которые быстро пробежались по нему по диагонали. Иван Васильевич прокоментировал прочитанное первым.

— Силен Государь, даже не верится что он на такое способен.

Удивляться и впрямь было чему.

Нерчинские заводы переходят в собственность компании на очень интересных условиях: выплаты в течении года императорской фамилии одного миллиона золотых рублей и затем в течении двадцати пяти лет ежегодных платежей в размере двойной стоимости добываемого серебра в золотом эквиваленте по состоянию добычи на 1835 год. Если это условие не будет выполняться три года подряд, то Нерчинский округ возвращается императорской фамилии. Возможен вариант досрочных платежей.

Высочайшим повелением Государь разрешил мне создать казачье войско так сказать «нового типа». Оно будет частно-государственным. Частное оно в плане того, что я его создаю по своему усмотрению и самое главное на свои деньги. Мне дано право записывать а это войско любого свободного не осужденного российского подданного и не имеющего каких-либо долгов. Также возможна без каких-либо ограничений запись иностранцев.

Мне сразу же можно записать в новое войско около девяти тысяч пограничных казаков, забайкальский городской полк в количестве тысяча триста человек, восемьсот с хвостиком станичников Верхоудинского и Нерчинских округов, больше тысячи крестьян и бурят приграничной линии и казаков инородческих полков — больше десяти тысяч бурятов и тунгусов. Всего более двадцати двух тысяч человек.

В казаки должны быть сразу записаны бывшие крестьяне Нерчинских горных заводов которых наверное около двадцати семи тысяч, точную цифру ни кто не знает, но больше двадцати пяти. С таким учетом рабочей силы не мудрено, что заводы убыточные.

Всего получается что царь — батюшка отписал мне около пятидесяти тысяч кандидатов в казаки из которых по статистики треть должна нести службу в мирное время.

Военное ведомство кстати уже рассматривало это проект и отклонило. Главный аргумент против был не возражения каких либо министров, а большие расходы на организацию и последующее содержание.

А тут вдруг такое предложение следует. Вояки кстати сразу же за и выложили все свои наработки. Они в частности предлагают из сорока восьми тысяч потенциальных казаков, а в реальности их около пятидесяти, сформировать семь или восемь конных шестисотенных полков и десять пеших батальонов по тысячи штыков в каждом.

Казаки в этих краях традиционно несли пограничную, конвойную и караульную службу, держали разъезды на границе, ловили беглых; выполняли земские повинности по содержанию дорог, почты, квартир для проходящих войск.

Всё это остается за новым войском, если конечно я не создам например отдельную почтовую или дорожную службу.

Но кроме этого в состав войска я могу включить любые количество пришедших с нами казаков или любых других людей и поставить перед войском еще какие-нибудь другие задачи. Всё это естественно за мой счет.

А изюминкой государственной стороны войска будет двойное подчинение: компании и генерал-губернатору, который будет иметь право инспектировать войско раз в год и при необходимости, например в военное время, требовать выставить треть списочного состава войска от количества отписанных Государем. Компания в частности будет рулить в кадрах.

Назначение наказного атамана прерогатива нашей компании, а он уже будет единолично решать остальное.

Охрана всей китайской пограничной линии передается новому войску. Это принципиальное отличие от знакомой мне истории Забайкалья. Тункинское пограничное отделение в моей первой жизни не было передано Забайкальскому казачьему войску.

Но такой вариант меня больше устраивает. Примерно в двадцати верстах от середины дороги Култык-Тункинская крепость находится самое удобное для разработки месторождение железных руд. И мне для его освоения не надо будет оглядываться на генерал-губернатора.

Глава 3

Иркутский казачий полк Государь сохранил и даже усилил, повелев усилить его еще одной сотней и теперь это чисто карманное войско Восточносибирского генерал-губернатора, противовес новому войску.

Якутский городской казачий полк то же сохранился и без каких-либо изменений. Правда с не большой императорской ремарочкой, князь Новосильский вправе усилить его или переоснастить по своему усмотрению. Но подчинение остается прежним — только генерал-губернатору.

Положение дел в Якутске меня пока не особо волнует. Компанейская контора там усилена, в частности её начальник имеет в своем распоряжении сотню наших казаков, которые при необходимости разгонят плохими тряпками всех местных.

Задача конторы обеспечить компанейских грузов и пассажиров в Охотск. Это конечно ручеек по сравнению с морским маршрутом Усть-Луга-Петропавловск, но пренебрегать им пока не стоит. Хотя количество переселенцев прошедших через Якутск за последние погода достаточно внушительный — почти три тысячи человек из которых мужчин старше шестнадцати более пяти ста.

В основном это староверы. Государь-батюшка своими притеснениями довел сотни тысяч, а может быть и миллионы, русских людей до того что они готовы бежать на край света, коим и является Камчатка.

Охотская казачья команда остается без изменений и меня то же пока практически не интересует. А вот решение по Камчатской команде радикальное.

Государь констатировал реальное положение дел и упразднил её. Эти несчастные казаки заброшенные на край света, влачили достаточно жалкое существование и когда мы появились просто бросили свою службу и перешли в компанию.

Но больше всего Николай Павлович удивил своим решением о ссыльных и каторжанах.

Он упразднил восточносибирские каторгу и ссылку. Всё, кого компания не возьмет к себе на службу, подлежат срочному конвоированию в Красноярск и впредь этой публике у нас не будет.

Бывшим ссыльнокаторжным запрещено покидать пределы Восточной Сибири и уезжать за границу в том числе и на Южные Курилы, кроме бывших флотских, которым дозволяется ходить на Аляску.

На практике это означает, что светлейший князь Новосильский должен будет еще и закрыть те дыры, которые образуются с отбытием ссыльных и каторжан. Те же Нерченские рудники сразу встанут, там все держится на этой публике.

И последним, как бы на закусочку, было сообщение, что наказным атаманом нового войска буду я. А называться оно будет Забайкальским Императорской Российской Американской компании казачьим войском.

Отдельным было письмо о моей предполагаемой деятельности на Амуре.

Компании разрешена деятельность на Амуре и в Приамурье. Для контроля за ней велено учредить Амурский комитет. Что это за зверь такой будет совершенно не понятно, по каждому чуть ли не пуку на Амуре и окрестностях велено туда доносить. Понятно что здесь торчат уши господина Нессельроде, тем более что особо подчеркнуто что вся деятельность в тех местах полностью на совести компании и если что империя сторона.

Иван Васильевич еще раз более внимательно прочитал письма генерала Бенкендорфа и вернул их мне.

— Вот что, золотишко животворящее делает, — я невольно вздрогнул от такого неожиданного слово сочетания. Сразу накатило что-то знакомое из прошлой жизни.

— Отец небезизвестного царя Александра Филипповича Македонского говаривал, что осел, груженный золотом, откроет любые городские ворота. Осла у нас не было, всё пришлось грузить на катер, но эффект был таким же, — Государь-батюшка убедился, что я данное слово держу и решил действовать по принципу ты мне, я тебе.

Иван Алексеевич Петров письма Бенкендорфа прочитал молча, но было видно что очень впечатлялся прочитанным. Ему такое еще было в диковинку.

— Это всё замечательно. Но тем более надо спешить в Иркутск, — я протянул письма Бенкендорфа Петру, который тут же убрал их в секретную папку с которой он в дороге не расставался ни на секунду. — Поэтому давайте о деле и вперед.

— А что тут говорить, ты все и так видел, — Иван развел руками. — Петру Андреевичу и Андрею Григорьевичу надо сначала в Черемхово на заводе побывать. Они я думаю в паровозах больше меня разбираются и сами решат где им лучше сейчас быть. А троицу наших друзей с нетерпением в Сретенске Вася ждет.

— Давай так и решим. У меня к тебе только два вопроса остались, кому вы планируете поручить первый рейс до Амура?

— Мы на свой страх и риск выдернули из Баргузина младшего Кюхельбекера. Он как ни как был лейтенантом Гвардейского экипажа, ходил на Новую Землю и на Камчатку.

— А почему на нем остановились, среди этой публики есть и поопытнее, — я был немного удивлен выбором братьев.

— Есть, — согласился Иван, — да только они еще на каторге, а нам туда еще ход был заказан. А Михаил Карлович уже на поселении, генерал-губернатор был не против. И знаешь, Алексей Андреевич, мы не пожалели. Он сейчас в Сретенске, готовится к первому пробному походу.

— Ладно, это сейчас не к спеху. Можно и попозже поговорить. Ты вот лучше скажи когда свою жену нам покажешь? — такого поворота разговора мой друг детства явно не ожидал и весь загорелся как красна девица.

— Ксения в Иркутске, ей доктора запретили трястись на дорогах. Говорят ребёночка потерять можно. А я тут без неё несчастный прозябаю, — я не сдержался от вида «прозябающего» Иван и начал смеяться.

Господа управляющие все успели обзавестись вторыми половинами и сделали это в первые месяцы нынешнего года.

Первым венчался Иван, сразу после святок, Василий на Красную Горку, а через две недели Ян.

* * *

Иван со своей суженой познакомился осенью прошлого года.

Оказавшись по какой-то надобности в Иркутске около генерал-губернаторской резиденции, он оказался свидетелем безобразнейшей сцены.

Из дверей дома выходила молодая особа. Одета она было хоть и опрятно, но её беднота была видна за версту.

Следом шел мужичина, оказавшийся кучером начальником чего там в канцелярии генерал-губернатора, который шел следом и куда-то спешил. Несколько минут назад именно этот чиновник отказал девушке в поданном ею прошении. Кучер ждал в приемной распоряжения хозяина и приметил её.

— Эй, ты замарашка, проваливая с дороги, — прорычал мужичина почти вдвое превосходящий габаритами юную особу и тут же толкнул её.

Девушка пулей слетела с крыльца и упала в лужу, образовавшуюся после недавно прошедшего дождя. Тут же раздался хохот кучера, успевшего выйти из подьезда чиновника, двух казаков Иркутского полка, стоящих в караульных будках слева и справа от входа и нескольких зевак всегда ошивающихся около генерал-губернаторского дома.

Иван простой физической работы не гнушался и у него редкий день обходился без того чтобы где-нибудь подержать в руках какой-нибудь инструмент или самому постоять у какого-либо станка.

Поэтому одевался Иван как правило по-мужицки. Вот и этот раз на нем была простая длинная до колен рубаха, подвязанная поясом, неширокие, из белого грубого полотна порты на поясе — «гашнике», а сверху был зипун. На голове простой картуз, а на ногах сафьяновые сапоги.

Для этих мест такая обувь обыденность и многие мужики щеголяли в таких же.

Только странная палка-посох в руках, вернее её навершие, в руках этого мужика могло насторожить внимательный взор.

Друг детства светлейшего князя во время расправы с девушкой находился почти рядом. Подхватить юную особу он не успел, а вот прямой выпад, как его учили учителя фехтования был внезапным и точным.

Точный и сильный удар в грудь сбил кучера с ног и он с воплем рухнул в такую же лужу с другой стороны крыльца.

— Ты что творишь, подлец? — завопил чиновник и подняв над головой тяжелую трость, бросился на Ивана, откровенно намереваясь наказать «наглеца».

Чиновник ударить не успел, получив прямой удар в лицо, тот что в боксе называют джеб или по-простому тычок. Но это было так неожиданно, что он просто влетел обратно в еще распахнутую дверь.

Казаки вероятно исповедовали принцип лучше поздно, чем никогда и бросились к мужику, выхватывая свои сабли, тем более что уже хорошо был слышен топот спешащего на помощь подкрепления, казачья караулка была буквально в трех шагах от входа.

Неожиданно для казаков у мужика в руках блеснул прямой и длинный клинок, который он выхватил из палки. А справа раздался истошный вопль:

— Вашбродь! — один казак тут же остановился, сообразив что сей вопль скорее всего означает «ваше благородие» и возможно относится к странному мужику.

Но второй оказался не столь сообразительный и попытался воспользоваться шашкой, но как-то коряво. Иван без труда выбил её из рук казака и тут же отправил его в лужу в компанию к кучеру.

Я строго настрого запретил своим управляющим передвигаться по Сибири без охраны, не смотря на их протесты. Особенно возмущались братья, но были вынуждены подчиниться.

У каждого из них была как бы личная сотня и служба в них была не сахар. И за счастье было попасть и сопровождение господ управляющих, которых ни когда не было больше четырех, но не меньше двух.

Братьев, как отставных офицеров, казаки называли благородиями.

Карета остановилась на углу, метрах в двадцати от входа в генерал-губернаторский дом, Иван по своим делам пошел к резиденцию генерал-губернатора, приказав трем сопровождающим отдыхать.

С отдыхом у них ничего не получилось. Услышав шум, наши казаки среагировали мгновенно и с обнаженными шашками подбежали в тот момент когда из дверей губернаторской резиденции выскочили еще четверо казаков с урядником во главе.

Иван протянул одному из своих свой клинок и галантно протянул молодой особе руку, помогая ей подняться. Он уже успел увидеть красоту незнакомки и каким-то внутренним чувством понял, что она, несмотря на свой откровенно бедный вид, скорее всего благородных кровей.

— Сударыня, отставной поручик Петров, к вашим услугам, — кто такой отставной поручик Петров урядник знал и откровенно струхнул. Он был калачом тертым и сообразил, что здесь произошло.

Иван снял свой зипун и накинул его на дрожащую девушку. Вода в луже уже была холодной и она моментально продрогла.

— Ксения Соловьева, дочь покойного губернского землемера титулярного советника Александра Ивановича Соловьева.

Прочитав в глазах господина отставного поручика немой вопрос, девушка добавила.

— Матушка больна, она подавала прошение о помощи, я приходила узнавать ответ. Это господин, — Ксения кивнула в сторону показавшегося в дверях чиновника, державшегося за разбитый нос, — отказал.

— Пантелей, отведи молодую особу в карету, я сейчас подойду и мы отвезем её домой.

Сдерживая душившее его бешенство, Иван повернулся к чиновнику.

— Вы, сударь, подлец. Ежели желаете получить сатисфакцию за разбитый нос и публичный позор, я к вашим услугам. Урядник, — Иван ухмыльнулся и показал на казака, — объяснит, где меня найти.

Вызова на дуэль отставной поручик Петров не получил. Битый им чиновник испугался до смерти когда понял кто ему разбил нос и решил поврежденное здоровье поправить в питейном заведении, следующим утром решил принять поступившее предложение о переводе в Томскую губернию и этим же вечером покинул Иркутск.

Скоропостижно умерший пять лет назад губернский землемер своей жене и детям оставил только долги. Но если ему самому еще удавалось как-то крутится и сводить концы с концами, то его вдова быстро поняла, что впереди её и четырех детей ждет нищета.

Пенсии категорически не хватало, с мечтами расплатится с долгами и накопить какую-то сумму для возвращения в Россию года через два пришлось расстаться. Каким-то чудом несчастной женщине удавалось сводить концы с концами, она была замечательной швеей и это позволяло ей немного зарабатывать и с трудом но содержать себя и своих детей.

Ксения была старшей, накануне инцидента с лужей её исполнилось восемнадцать. Остальные дети были младше, мальчики погодки десяти и девяти лет и сестра шести лет.

Полгода матушка Ксении заболела и уже через месяц они начали погружаться настоящую нищету. Сначала семья пару раз сменила квартиру, потом полностью отказалась от прислуги, после смерти мужа через некоторое время у них остались только старинные слуги, муж и жена приехавшие с ними когда-то из России.

Какое-то время они работали за бесплатно из чувства многолетней привязанности. Но затем сначала ушел мужчина, а затем и женщина. Их банально тоже надо было кормить.

Месяц назад семья переехала в третий раз в какую-то развалюху на берегу Ангары. На последние деньги Ксения кормила больную мать, один раз в день младшую сестру и через день братьев. Сама в лучшем случае ела раз в три дня.

Братья последние дни постоянно о чем-то шептались и девушка понимала, что они замыслили что-то худое. Подав матушкино прошение, она взяла с них клятвенное обещание не уходить ни куда до получения ответа.

Старший брат честно сказал ей, что когда ей откажут они пойдут на дело. Мальчишки уже наметили себе жертву и разработали план грабежа.

Никаких женихов у девушки на горизонте ни разу не было и она такой вариант для себя даже не рассматривала.

Молодой, сильный, красивый и благородный отставной поручик вызвал у неё доверие и она неожиданно для себя всё ему рассказала.

Когда Ксения начала изливать свою душу Иван решил сначала выслушать её и лишь потом куда-нибудь ехать.

Любовь с первого взгляда наверное заразное заболевание. Примерно так подумал друг детства князя Новосильского когда юная особа закончила свой печальный рассказ.

Когда Ксения замолчала, господин отставной поручик для себя уже все решил и выглянув из кареты, распопорядился:

— Пантелей, знаешь где над Ангарой стоят две сгоревшие березы?

— Знаю, ваше благородие, — Пантелея Иван ценил больше всех, он ни раз уже демонстрировал свою верность и обладал уникальной способностью, где бы он не оказывался, через некоторое время становился знатоком данной местности.

Действовать Иван решил хитростью. Поступать как князь он не стал, почему-то он был уверен, что предложение выйти замуж вот так, через час знакомства, девушка отвергнет.

И поэтому Иван предложил Ксении работу.

Рассказывая о своих злоключениях девушка показала Ивану написанное ею от матушкиного имени прошение. Ей не просто отказали в его удовлетворении, но еще и кинули в лицо.

Написанный текст поразил Ивана, он никогда в жизни не видел такого каллиграфического почерка.

— Ксения Александровна, это вы писали? — на всякий случай уточнил он.

— Я, — коротко ответила девушка, а затем добавила, — Вы, Иван Алексеевич, еще не видели как пишут мои братья.

Вот в этот момент Иван и решил, что он предложит Ксении.

Некоторое время они ехали молча, девушка полностью согрелась, ей было очень приятно общество господина отставного поручика и только одно портило ей настроение: её грязный вид после купания в луже.

На подъезде к двум сгоревшим березам, рядом с которыми была хибара семьи Ксении, Иван приказал остановиться.

— Ксения Александровна, я хочу предложить работу вам и вашим братьям. Мы с братом управляющие светлейшего князя Новосильского у которого здесь в губернии большое дело, возможно вы даже слышали об этом, — девушка утвердительно кивнула и опять коротко подтвердила.

— Слышала.

— Так вот нам в контору нужны люди умеющие хорошо и писать, — говоря это Иван нисколько не врал.

В Иркутске действительно был жутчайший дефицит на умеющих красиво писать. А в конторе компании было огромное количество различных бумаг, которые надо было просто красиво переписать.

— Как вы смотрите на то, чтобы вам и вашим братьям поступить к нам на службу? — Иван замолчал с дрожью в душе ожидая ответа.

— Я конечно согласна, — девушка ответила с такой интонацией, что Иван подумал, что она отлично поняла все его мысли. — А вот мальчики…

— Если вы согласитесь, то ваших братьев я, поверьте мне, уговорю. Вы сказали, что они вам заявили, что не могут спокойно смотреть как их матушка и сестры умирают с голоду?

— Да, — опять коротко ответила девушка.

— Вот на этом я и сыграю, — безапелляционно и очень уверенно подвел итог этому разговору Иван.

Глава 4

Матушка Ксении, Екатерина Сергеевна, была очень плоха. Это Иван понял сразу же когда зашел и первое что он сказал, был приказ Пантелею.

— Пантелей, лекаря сюда, живо.

Скорее всего по этой причине никаких проблем с братьями Ксении не оказалось. Старший, которого тоже звали Иваном, только спросил, а какое жалование им будет положено.

Услышав, что на троих они для начала будут получать двести рублей в месяц, он толкнул в бок брата Сергея и ответил за двоих.

— Мы согласны.

В этот день Иван собирался из Иркутска ехать на Бирюсу. Около генерал-губернаторского дома он оказался случайно, неожиданно пришлось объезжать образовавшийся на пустом месте затор, два кучера, занимающиеся извозом не поделили дорогу и началась драка. К ним присоединились товарищи по цеху и те, кто благоразумнее, начали объезжать дерущихся.

В этот момент Иван вспомнил о просьбе Яна забрать ответ на какое-то его прошение поданное на имя генерал-губернатора и решил сделать еще один крюк. Тут все и произошло.

В дорогу Иван любил брать «домашнятину». Когда я отправлял их в Сибирь, то попросил Савелия отрядить кого-нибудь из его поваров.

На удивление оказались добровольцы и двоих молодых поваров, которым Савелий дал блестящие рекомендации, поехали с братьями.

Молодые люди оказались не только хорошими поварами, но и замечательными педагогами. Через год они повторили в Иркутске успех Савелия и начали зарабатывать деньги себе и компании. Большим откровением для всех стали платные курсы поварского искусства.

Несмотря на то, что в Иркутске братья и Ян бывали редко, общее домашнее гнездышко они там свили и в редкую стежку заезжали туда, отдыхая душой и телом.

В частности лопая приготовленную специально для них «домашнятину».

Вот и сейчас в карете у Ивана была корзина с этой самой «домашнятиной» заботливо собранная для него в дорогу.

Идя в хибару Ксении, Иван достал из корзины две литровых бутылки еще теплого куриного бульона, сваренное вкрутую яйцо и пять кусков заранее нарезанного батона белого хлеба. Он был потрясен тем, как на принесенную им провизию смотрела голодная семья Соловьевых.

Но Иван знал, что голодающему человеку из этого состояния надо выходить постепенно.

— Объясняю. Человеку, когда он долго голодает, нельзя сразу начинать нормально кушать. У него может перестать работать желудок и он умрет, поэтому начнем есть понемногу, — понимают ли его голодные дети у Ивана уверенности не было, но когда он разлил поровну куриный бульон и дал всем по куску хлеба, мелкой он еще дал половину вареного яйца, то есть они стали не спеша, как говорится тщательно разжевывая пищу.

Трапеза как раз продлилась до возвращения Пантелея с лекарем. Екатерина Сергеевна успела выпить куриный бульон и он произвел на нее чудесное действие. У Ивана появилось чувство, что в неё вдохнули какие-то силы.

Приехавший лекарь был естественно учеником Матвея, но инерция системы была очень значительной и слово лекарь совершенно не сдавало свои позиции в борьбе с выражениями доктор и врач.

Внимательно осмотрев и расспросив больную, лекарь сделал порадовавшее Ивана заключение.

— Думаю, Иван Алексеевич, что наши дела не так уж плохи, — лекарь показал пальцем на пустую бутылку. — Данный вами бульон замечательное лекарство. Надо полагать, что больная покинет это ужасное место?

— Вне всякого сомнения, господин лекарь и пока больная не поднимется, они будут жить в нашем доме в качестве моих гостей, — краем глаза Иван увидел как румянец волнения украсил щечки Ксении.

— Замечательно, тогда все назначения я сделаю после переезда. А сейчас давайте дадим больной еще пятьдесят капель эликсира жизни от Матвея Ивановича.

Так ученики и коллеги называли чудодейственный эликсир, секрет которого когда-то был подарен доктору Бакатину теткой Анфисой.

Эликсир действительно оказался чудодейственным и переезд больная перенесла легко.

Домашний дом компании поверг гостей Ивана в шок. Буквально неделю назад были закончены последние фундаментальные работы по созданию коммунальных удобств уже привычных для князей Новосильских и их ближайшего круга. Недоделок еще была масса, но всё уже работало.

Братьям Петровым, Яну, поварам Савелия, тому же лекарю и еще нескольким людям, поменявших княжеские имения на Восточную Сибирь, это все было уже как само собой разумеющееся, а вот семья Ксении решила что они попали в сказку.

Екатерина Сергеевна поднялась на ноги буквально за неделю, а через пару недель чувствовала себя совершенно здоровой.

Иван задержался в Иркутске на десять дней пока не убедился, что матушка Ксении железно выздоравливает.

Накануне Рождественского поста он окончательно понял что не представляет как ему жить без Ксении и решил объясниться и попросить её руки.

Девушка это поняла и когда Иван сказал, что любит её и собирается просить руки Ксении, неожиданно разрыдалась горькими слезами.

Иван ожидал чего угодно, но не такого и совершенно растерялся, не зная что ему делать.

Девушка немного успокоилась и объяснила причину своих слез.

— Ванечка, — так Ксения еще ни разу не обращалась к Ивану, она всегда называла его по имени — отчеству, — я тебя тоже люблю и хочу всегда быть с тобой. Но всё кругом говорят, что замуж я за тебя пойду только потому, что ты самый завидный жених Иркутска.

Василий в Иркутске последнее время почти не бывал, постоянно пропадая в Забайкалье. За осень он однажды приезжал буквально на один день для согласования текущих вопросов с братом и Яном. Поэтому лавры самого завидного жениха по праву принадлежали Ивану.

— И кто это такое тебе говорит, надеюсь не твоя матушка с твоими не по годам мудрыми братьями? — братья действительно оказались очень умненькими и мудрыми. Иван, оценив это, нанял им лучших учителей Иркутска и они семимильными шагами догоняли сверстников.

— Нет, что ты, — Ксения испуганно замахала руками, — они наоборот говорят что я глупая, они в тебе души не чают, а матушка говорит, чтобы я сплетни не слушала, люди так от зависти говорят.

— Правильно тебе матушка с братьями говорят. Надо наверное всем от ворот поворот дать, — в компанейском доме желал побывать весь Иркутск, каждому хотелось посмотреть на коммунальные чудеса.

— Нет, Ванечка, пусть люди ходят, я больше никого слушать не буду.

Материнское благословение было получено в тот же день и венчаться решили сразу после святок. Своей матушке, нянюшке светлейшего князя, Иван написал в тот же день.

Нянюшка своих сыновей благословила перед отъездом в Сибирь, но он надеялся на чудо, что ответ успеет прийти до венчания.

К приезду светлейшего князя Ксения уже ждала ребенка, доктора говорили, что это событие должно произойти еще в этом году до зимы.

У неё был токсикоз и эскулапы запретили ей даже ездить на коляске. Иван очень страдал, но стойко переносил все тяготы и лишения семейной жизни.

В день венчания брата решилась судьба Василия.

Прошлым летом он, будучи по служебным делам в Кяхте, познакомился а дочерью одного их местных купцов — Серафимой Петровной Аксеновой.

Её батюшка был много лет чиновником Кяхтинской таможни и к сорока годам сумел сколотить неплохой капитал. Семьи у него не было, он был убежденным холостяком и даже бравировал этим.

Но выйдя в отставку резко переменился и к удивлению своих сослуживцев не вернулся в Россию, в женился на вдове кяхтинского купца.

Покойный был купцом средней руки и твердо стоял на ногах. А вот его жена, оставшись одна, в купеческих делах не преуспела, быстро наделала долгов и всё верно шло к разорению.

Но в свои тридцать пять купчиха была еще очень привлекательной и решив, что для неё выход новое замужество, быстро это сделала.

Злые языки конечно утверждали, что ни какой любви тут и близко не было, а только один голый расчет.

В вот чиновник на самом деле женился по любви, хотя и поздней. Какой был расчет для него жениться на куче долгов.

Накопленного за годы службы хватило расплатится с долгами и развернуться так, что у других слюни потекли. Конечно в коммерческих успехах нового кяхтинского купца огромную роль сыграли и его связи наработанные за годы службы, но нюх на прибыль у него оказался такой, что другие только рот открывали от изумления.

Да и удачливость в делах была просто поразительная. Он мог весной смело снарядить караван в какую-нибудь глушь, где гарантированно все уйдет влет за очень хорошие деньги. Но по времени уже было поздно, реки вот-вот вскроются и можно погубить и товары и людей.

И так будет у любого купца, кроме Аксенова. Его караван пройдет чуть ли в последнюю минуту и принесет ему большие деньги.

У купчихи было двое мальчиков от первого мужа, а с Аксеновым долго ничего не получалось, но своё сорокапятилетие она сделала подарок себе и мужу — родила девочку.

Серафима росла всеобщей любимицей, её баловали все, а больше всех отец и ставшие взрослыми братья. Матушка пыталась воспитывать дочь в строгости, но быстро опустила руки.

К шестнадцати годам Серафима стала писанной красавицей и очень своенравной. Быстро вереницей потянулись женихи, но все начали получать от ворот поворот. Огорченным родителям девушка заявила, что пойдет под венец только по любви, даже если её избранник окажется нищим.

Василий Алексеевич нищим не был и сразу же понравился молодой красавице, когда она увидела его среди приглашенных на званном вечере родителей, на который он попал совершенно случайно, приехавши по своим делам в Кяхту.

Не пригласить его для купца Аксенова было немыслимо. Наша работа в Кяхте Государем не приветствовалась, но купцы были не дураки и сами стремились наладить деловые отношения с компанией.

Василий купеческую дочку тоже приметил и когда через несколько недель случайно встретил её в Верхнеудинске, куда девушка приехала в гости к тетушке, единственной родственнице по матери, то свою радость от встречи скрывать не стал.

После этого они еще несколько раз случайно встречались в разных местах, в Серафиме неожиданно проснулась страсть к путешествиям и она за полгода побывала во многих местах Забайкалья.

После Рождества 1834-го года купец Аксенов собрался ехать по торговой необходимости в Иркутск и Серафима отправилась с ним.

Иван пригласил их на свое венчание по просьбе брата, который твердо решил просить руки Серафимы.

Но обвенчались они только после Великого Поста. Кирилл, старший брат Серафимы, попал в жутчайшую метель и чудом остался живым только благодаря вмешательству братьев.

Еле живого Кирилла привезли в Иркутск и вердикт докторов был не утешительный. Но приглашенный уже после этого компанейский специалист не согласился и взялся лечить умирающего, по мнению других лекарей, больного.

Кирилла Петровича перевезли в компанейский домашний дом где стены, а на самом деле эликсиры доктора Бакатина, вернули его к жизни.

Свадебным путешествием Ивана с Ксенией была поездка на Бирюсу, где они провели свой медовый месяц, а Василий с молодой женой после венчания отправились в Сретенск и дальше вниз по Шилке до последнего русского пограничного села Горбица. С беременностью у них пока не получалось и Серафима каждую минуту была рядом с мужем, быстро став для него первой помощницей во всех делах.

Ян Карлович в Иркутске неожиданно встретил своего троюродного брата, который служил в почтовом ведомстве губернии. Он совершенно не знал о его судьбе и даже считал умершим.

Елена Федоровна, жена брата, сразу же вызвала у него симпатию и очень быстро понял что она тоже испытывает к нему какое-то чувство, что было совершенно не удивительно.

Тридцатилетняя женщина в браке была совершенно несчастлива. Муж старше её почти на пятнадцать лет, но самое главное потрясающе сварлив и скуп, отказывая супруги и даже своим двум детям иногда в самом необходимом.

Общение с родственником Яну радости не приносило, но он был вынужден это делать из уважения к памяти своей бабушки, которая несколько лет назад при их последней встречи почему-то попросила Яна не бросать брата когда они встретятся.

Перед Крещением прошлого года родственник Яна, возвращаясь из города Балаганска, искупался в ледяной Ангаре, когда почтовый возок провалился в полынью которую проглядел возница. До Иркутска его успели довезти, но доктора уже только закрыли глаза.

Ян буквально накануне решил прекратить общение с родственником, любить глазами и на расстоянии ему уже было невыносимо.

Но сказать об этом Елене Федоровне он не успел и без каких-либо сомнений сразу же стал помогать любимой женщине. В средствах Ян не нуждался и денег для Елены Федоровны и её детей не жалел.

В течении года он ни разу не заводил разговоров о будущем, хотя всё было понятно без слов. А ровно через год после гибели брата, Ян предложил Елене Федоровне руку и сердце.

Венчание было очень скромным, гостей было всего четверо — братья Петровы с женами. Таким было пожелание Елены Федоровны.

О всех любовных раскладах и семейных перспективах своего друга детства поставил в известность Иван, когда сделал предложение своей Ксении, резонно решив, что такие новости не должны быть ему как снег на голову.

Князь Алексей Андреевич своим отношением к жизни и людям окружающим его уже сумел вокруг себя создать несколько кругов близости и общения.

Самый первый круг были его жена и дети. Затем на какие-то миллиметры сзади сестры с мужьями и детьми, матушка со своим новым мужем и маленьким сыном, нянюшка со своими сыновьями, друзьями княжеского детства и Сонин брат со своей семьей.

А потом был огромный круг, начинающийся Петром, Иваном Васильевичем, Сергеем Федоровичем, Анри и Сергеем Петровичем. И он неуклонно увеличивался. Светлейший князь был уверен в верности и преданности этих людей и для себя считал немыслимым самому по другому относится к этим людям.

Князь сам и все его родственники и окружение считали себя одной большой семьей и когда кто-то посторонний оказывался в сфере их притяжения, то очень быстро начинал стремиться стать её полноправным членом.

Ощущение этой большой общности делало невозможным предательство и появление какой-либо гнили внутри большой семьи. Это сразу же каким-то неведомым образом ощущалось и отторгалось.

Светлейший князь Алексей Андреевич часто размышлял над этим и не находил в своих знаниях ни каких аналогий этому. Однажды ему пришло мысль о сравнении своей большой семьи с различными кланами которых было в истории немеренно, к примеру те же южноитальянские «семьи».

Но уже сложившаяся большая семья князей Новосильских принципиально отличается от них невозможностью предательства и теми целями, которые стоят перед семьей.

Алексей Андреевич много размышлял над этим со время неожиданно долгого путешествия в Сибирь. И оно было таким долгим только потому, что князю надо было обдумать всё это и сделать определенные выводы.

Главным из которых было заключение, что всё дело в его попаданстве, которое произошло не просто так, а по поводу и которое привело к образованию такой семьи.

Логическим продолжением этого умозоключения было решение князя слово семья писать и произносить с большой буквы — Семья.

Глава 5

Если исходить из расстояний обозначенных на современных картах, то до Иркутска от Бирюсы шестьсот пятнадцать верст. В принципе за два-три дня можно доехать не напрягаясь.

Но впереди нас ждет остановка в Черемхово, где уже начали работать два очень нужных и важных завода: машиностроительный и металлургический.

Я вещи сейчас называю только привычными мне названиями, хотя большинство окружающих говорят железоделательный и литейный заводы.

Черемхово для строительства заводов было выбрано только из-за одного: здесь удобнее и проще всего добывать каменный уголь, который тут на самом деле везде, от Бирюсы до берегов Байкала.

С добычей железной руды немного сложнее, богатейшие месторождения лежат севернее и сейчас это совершенно дикие места.

Но местные рудознатцы сразу же показали место в среднем течении реки Иркут где верстах в двадцати севернее дороги от Култука до Тункинской крепости есть железная руда. Эти места очень быстро были обследованы и действительно там нашли залежи железной руды, которую можно добывать даже карьерным способом.

Для первого карьера, которому дали говорящее имя «Первенец», выбрали не самое богатое место, но до дороги там рукой подать и не надо строить мост через Иркут. На первое время его руды будет хватать, а по мере расширения производства произведем дополнительную разведку и построим все необходимое.

Для меня еще не мало важно, что судя по всему ущерба природе мы там нанесем очень мало, все таки в 21-м веке это заповедные места, а я об неведомом пока звере «экология» хочу думать уже сейчас.

История с «Первенцем», случись она немного пораньше, вызвала у меня бы бурные эмоции. Как так, все «авторитеты» утверждают, что в Прибайкалье нет возможностей для создания крупного металлургического производства, потому что нет надежной сырьевой базы.

А на деле каменного угля завались, вдоль Главного Сибирского почтового тракта буквально на каждом шагу. Не ленись, возьми лопату, копни, и выбирай какой тебе нужен уголёк — печку топить али в домну загружать.

А про месторождение железа вообще нет слов. На более скудных работали и продолжают работают по нынешним меркам чуть ли не гиганты металлургии. Везут на них сырье за тридевять земель, да еще и добывают его совершая каждый день трудовые подвиги. Еще недавно например фактически на болотном железе Северо-Восточной Руси Петр Алексеевич вон какую кашу сумел заварить.

А здесь карьеры и рукой подать до дорог, но мантра поется одна — труднодоступные районы.

Покопавшись в своей голове, я припомнил, что здесь должно вроде есть месторождение под говорящим названием Байкальское.

В Черемхово уже работает настоящий чермет. Даже его продукции пока хватает на все наши нужды, которые надо сказать еще не такие большие. А ведь в Забайкалье есть еще и Петровский Завод, где тоже нужное нам производство, пусть и немнего допотопное.

Да и на черемховском заводе ничего принципиально нового и супервыдающегося пока нет. Да на уровне английских и американских заводов, но не более.

А вот рядом расположенный завод намного интереснее. Его почему-то по недоразумению изначально назвали литейным и по прежнему так и называют.

На нем конечно есть литейка, где например отливают радиаторы отопления по нашей питерской технологии, но главное не это.

Завод этот больше машиностроительный и уже выпускает необходимейшие нам паровые машины и металлообрабатывающие станки. Это все конечно еще почти кустарщина и не в тех количествах которые необходимы, но они уже свои, которые нее надо везти из Европы или России и платить за это бешеные деньги.

Но это еще не всё. На заводе есть своя железная дорога по рельсам которой бегают первые паровозы построенные Черепановыми. Вот этим-то и должны будут заняться в первую очередь господа инженеры знакомые с последними английскими и американскими достижениями.

Их задача как можно быстрее совместно создать такую модель паровоза, которая потянет вагоны по просторам Сибири.

Я долго ломал голову как назвать одним словом оба завода, являющихся по сути одним целым и даже расположенных рядом — буквально через забор. Не найдя в своей голове ничего лучшего, моя милость решила остановиться на привычном названии комбинат.

Господа Андреев и Мельников буквально с пол оборота включились в работу и когда мы вернулись с Иваном с осмотра завода они с Черепановыми корпели над чертежами.

— Петр Андреевич, — обратился к отставному полковнику, — ваше мнение?

За время нашего долгого путешествия я согласился с мнением братьев Петровых, что господин Мельников действительно светило русской инженерии. В моих планах было поручить ему возглавить Черемховские заводы.

— Думаю, что паровоз Черепановых еще достаточно сырой, но доработать его можно достаточно быстро. Мы с Григорием Петровичем, — Мельников кивнул в сторону инженера Андреева, который был занят какими-то расчетами и даже не поднял головы когда мы вернулись в контору, — познакомились со всеми наработками Ивана Алексеевича. Наш вердикт такой. Можно начинать укладку полотна железной дороги.

Он сделал паузу, вероятно давая мне возможность оценить значимость настоящего момента, который был действительно историческим.

Около года назад в Петербурге был создан Особый комитет для рассмотрения вопроса железнодорожного строительства, который командировал в Австрию русского инженера-путейца для изучения первой австрийской дороги. Из сейчас в мире всего-то штук пять.

Когда я уехал, то командированный специалист еще не вернулся и строительство предлагаемой будущей Царскосельской дороги в любом случае не начнется раньше весны следующего года.

И это будет на самом деле баловство. Вот какое реальное значение для экономики России будет иметь железнодорожное сообщение между Петербургом и Царским Селом? По большому счету ни какого.

Мы же начнем сразу строить дорогу от Бирюсы до Иркутска, а затем до Култука, вернее до Слюдянки, это название уже употребляется чаще.

Потом по мере строительства полотна дорога пойдет в Забайкалье и я начну пробивать её продолжение в сторону Урала.

— А реально какие доработки требуются нашему паровозу? — на подоконнике стояла модель детища Черепановых, работающего на заводе.

— Принципиально никаких. Необходимо провести дополнительные испытания для сравнения с английскими моделями и доработать некоторые узлы. Пара месяцев, максимум три. А по строительству самой дороги, так это к Григорию Петровичу, — инженер Андреев закончил свои расчеты и внимательно слушал наш разговор.

Решив, что мы закончили, он жестом предложил мне подойти в разложенной на столе карте будущей дороги.

— То, что я видел около моста через Бирюсу на мой взгляд это уже готовое для укладки пути полотно. Необходимо подготовить бригаду, провести испытания уже изготовленных рельсов и шпал, обязательно провести дополнительную ревизию подготовленного полотна. И начать заниматься мостами в первейшую очередь.

— По времени это как? — этот вопрос меня интересовал очень даже сильно, хотелось бы начать еще до холодов.

— Если напряженно работать, месяца за глаза хватит на подготовку.

— А зимой возможно работать? — на дворе 19-ый век и опыта подобных работ нет совсем.

— Не знаю, — Григорий Петрович пожал плечами. — Думаю, что да, но точный ответ будет следующей весной.

Отец и сын Черепановы за все время нашей беседы не проронили ни слова, мне даже показалось, что они и дышали через раз. Лишь когда Петр Андреевич дал оценку их творения, губы отца тронула довольная улыбка.

— Понятно. Теперь мне хотелось бы услышать пожелания создателей нашего паровоза, — обижать Черепановых мне совершенно не надо, поэтому я и решил дать им слово.

Говорить собрался сын. Он встал посмотрел на отца и перекрестился.

— У нас, ваша светлость, просьба. Поставьте на заводе такого начальника, чтобы мы занимались только этим, — младший Черепанов сделал паузу, подбирая слово, — изо-бре-та-тель-ством. И чтобы наши заказы быстро исполнялись. А то иногда чуть ли по недели ждать приходится.

Иван смущенно опустил глаза, претензия была в том числе и к нему.

— Разорваться на части у Алексея Андреевича не получается. На заводах специально грамотный инженер требуется. И чтобы уважали. Тут у некоторых такой гонор, — дело совершенно новое и кадровые проблемы понятные. Странно если бы их не было.

— На заводах я собираюсь главным поставить господина Мельникова Петра Андреевича. Его первым помощником будет господин Андреев. Но главная задача Григория Петровича будет строительство самой железной дороги. По мостам разговор надо будет вести отдельный.

— Разрешите, Алексей Андреевич, по мостам высказать соображения? — обратился ко мне Петр Андреевич.

— Пожалуйста, — я сделал приглашающий жест рукой.

— Это сугубо моё личное мнение и оно не может быть истиной в последней инстанции, — господин инженер вне всякого сомнения был самым авторитетным специалистом среди нас. Поэтому его последние слова очень даже уместны.

— Нам надо построить от Бирюсы до Иркутска четыре крупных моста, ведущееся строительство трех из них мы с Григорием Петровичем видели. Все они проектировались Иваном Алексеевичем и он на мой взгляд заложил в них избыточную прочность. Мосты имеют необычайно высокую грузоподъемность и более широкую проезжую часть, — на более широкую проезжую часть строящихся мостов я то же обратил внимание.

Федор в Лондоне, а сын Джо в Штатах, наладили конвейер поступления новейшей научно-технической информации и каждый месяц в Петербург и в Техас прибывали курьеры. Стоило это денег не малых, но кубышку распечатывать не приходилось. В Иркутск эти новости приходили с задержкой максимум в месяц и оперативно изучались. То, что было уже возможным тут же внедрялось.

Главными проблемами были недостаточное количество инженерных кадров и конечно еще слабенькая техническая база. Черемховские заводы строились успешно, но во многом это была еще вещь в себе, большая часть их продукции шла на собственное развитие.

Забайкальские заводы вообще только-только начинали свою работу. Там фактически на развитие работал только Перовский Завод.

Сейчас главной задачей наших заводов было обеспечение своих потребностей в паровых машинах и металлообрабатывающих санках. Их закупка и доставка обходились в копеечку, и за этим нужен глаз да глаз. Частенько привозились поврежденные машины и станки или даже откровенный брак.

Мельников тем временем продолжал излагать свои мысли и я примерно стал понимать что он сейчас предложит.

— По моему мнению железнодорожные мосты должны быть при незначительных размерах каменными, а остальные только металлическими. Но дело это новое и еще нет ни теории ни практики подобного мостостроения. А у нас пока нет и технической возможности. Например необходимый для этого прокатный стан еще только строится. Поэтому как временный вариант я предлагаю комбинированное использование строящихся мостов, — Петр Андреевич положил на стол рисунок иллюстрирующий его идею.

Для проезда гужевого транспорта, всадников и пешеходов выделяется одна половина моста, а для железной дороги другая. Движение естественно риверсное и при проезде даже одного паровоза другая полоса полностью перекрывается.

— У нас при строительстве используется все последние веяния Европы и США, — Петр Андреевич похоже для себя уже все происходящее здесь начал считать своим, его выражение «у нас» я расценил именно так. — И мало того, во многом мы уже впереди. Таких мостов по моему еще никто не строит. Я имею в виду использование металлических поперечных стяжек. А идею Ивана Алексеевича по строительству моста через Бирюсу пока не комментирую, надо все внимательно изучить и попробовать своими руками.

Черемховский комбинат на самом деле расположен в нескольких верстах от деревни Черемхово. Он начинается на берегу Ангары и тянется вдоль небольшой речки Черемшанки в сторону почтового тракта.

На берегу Ангары строится настоящий речной порт между устьем Черемшанки и островом Верхулай. Речку Черемшанку запрудили в нескольких местах и она до строящейся дороги представляет вполне прилично полноводную водную артерию. По крайней мере водозабор для комбината производится пока только из неё.

Сброс использованных вод после системы очистных производится в Ангару ниже устья Черемшанки. За счет этого прошлой зимой, к большой радости портовиков, образовалась приличных размеров незамерзающая полынья. Она полностью перекрывала всю акваторию порта, доходила до Верхулая и во время потеплений даже захватывала левое русло Ангары.

На будущем бирюсинском мосту Иван Алексеевич планирует использовать продольные клепанные балки. Они будут клепаться на берегу из заранее заготовленных частей, затем грузится на понтоны и на плаву доставляться к быкам, на которые будут подаваться при помощи гидравлических подъемников.

Все это еще предстоит построить и изготовить, реальные работы начнутся не раньше следующей весны.

Главной проблемой для проводки понтонов являются пороги Ангары от Братского острога до устья Илима, особенно самый первый — порог Падун. Он совершенно не проходим и его надо обходить по суше.

Иван мечтает построить дорогу от Братского острога, который расположен как раз возле этого страшного порога, до устья Илима, где заканчивается порожистый участок Ангары.

Но это мечта. Сейчас реально построить обход порога — дорогу длиной километра четыре. Затем грузы опять на плавсредства и вперед. Опытные лоцманы умеют проходить остальные пороги, особенно по большой воде.

План Ивана на первый взгляд вполне реальный, но все будет видно весной.

Последнее что меня интересовало, как себя показывают иностранные инженеры. Ответ старшего Черепанова меня поразил.

— Да никак они, ваша светлость, себя показывают. Только под ногами болтаются. Сначала конечно щеки надували. Да только Иван Алексеевич им быстро показал кто тут хозяин и голова, — Ефим Алексеевич это сказал с изрядной долей злорадства, вероятно вспомнив свою командировку в Англию.

— Они, Алексей Андреевич, после первой же зимы сдулись. В сибирские морозы работать может только сильный духом, — друг детства оглядел всех присутствующих, как бы спрашивая, согласны ли они с его мнением. — А эти слабаки, им главное жалование получать, а нам дело делать.

— А что сильным духом деньги не нужны? — я решил немного дурака включить.

— Нужны конечно. Да только эти сначала обсуждают вопрос оплаты, а потом как дело делать. А наши сначала сделают, а потом спасибо говорят, когда заработанное получают. Мы ведь, Алексей Андреевич, никого не обижаем и не смотрим кто дело делал, русский или бурят, дворянин или приписанный к заводу крестьянин.

— Хорошо, собрание на этом давайте заканчивать. Все остальное в рабочем порядке. Господа Мельников и Андреев остаются здесь на комбинате. Главное мне понятно. Петр Андреевич, принимайте все дела на комбинате и строительстве трактовой дороги от Бирюсы до Иркутска. Вы будете называться директором. Григорий Петрович будет вашим заместителем и персонально заниматься железной дорогой и мостами, — это решение я принял еще в дороге, беседую с господами инженерами.

Приятно когда ты не разочаровываешься в людях, а я последнее время чаще именно обманывался в своих ожиданиях. Чего мне стоят все успехи и достижения знает только Соня. Ни одного человека я больше не подпускал к себе так близко, чтобы изливать то, что было на душе.

Мне надо быть сильным и уверенным в себе, чтобы все окружающие видели всегда перед собой победителя. Одних это поддерживает и вдохновляет, других заставляет опускать глаза и отступать.

В редкую стежку я конечно еще исповедуюсь, но это, как говорится другое.

— Петр Андреевич, вам для принятия дел присутствие господина Петрова обязательно? — я вопросительно посмотрел на своего нового директора. — Мне бы хотелось, что бы он сопроводил меня до Иркутска. Думаю за несколько дней вы отлично разберетесь в положении дел. Если будет необходимость Иван Алексеевич приедет к вам. А Ян Карлович пока всегда рядом. С ним мы, я думаю, быстро решим все вопросы в Иркутске.

Глава 6

В различных инженерных вопросах Ян конечно уступал братьям Петровым и партию первой скрипке в оркестре исполняли они. Но был один важнейший вопрос где у братьев не было даже совещательного голоса.

Все хотят кушать и русский мужик, особенно после тяжелого труда, тут не исключение.

То, что вся Сибирь живет на привозных хлебах все знали, особенно Севера и Камчатка, но полнейшая зависимость от поступлений с запада Прибайкалья и Забайкалья оказалось полной неожиданностью.

После короткого совещания после прибытия в эти интересные места братья Петровы и Ян решили, что мой бывший новоселовский управляющий будет в первую очередь заниматься этим важнейшим вопросом — организацией сельского хозяйства в наших пределах, а всё остальное постольку-поскольку.

В этом деле Яну Карловичу все карты были в руки и он показал себя во всей красе, с места в карьер развернув бурную и самое главное плодотворную деятельность.

На Забайкалье Ян Карлович сразу же поставил жирный крест, тут с одного взгляда понятно что в этих краях быстрого результата не получишь.

А вот на левом берегу Ангары выше Балаганска и вдоль Главного почтового тракта вполне можно попробовать и развернуться.

Свободной земли здесь пока еще более чем достаточно и Ян, не вступая ни в какие конфликты с уже существующими крестьянскими хозяйствами, занялся созданием крупных хозяйств, принадлежащих лично мне и компании. Если возникали какие-то проблемы с местными крестьянами, то он решал мирно и полюбовно. И всегда помогал если они обращались за помощью.

Результат уже был налицо. Местного зерна стало намного больше и тутже появились успехи в животноводстве. Вдобавок ко всему в губернии оказались местные энтузиасты и самородки, которым Ян Карлович стал помогать. Особенно в том, что в последующем назовут селекцией.

В Иркутске он начал строить завод сельскохозяйственных машин, для которого Анна Андреевна отрядила наших специалистов.

Ян решил максимально механизировать уборку урожая этого года и полностью работать с ним под крышей. И занимался последнее время перед моим приездом только этим заводом и массовым строительством крытых токов и элеваторов.

Перед отъездом в Сибирь Ян в Новоселово воплотил в жизнь свою интересную идею. Он построил большое хранилище для доработки и хранения зерна. По сути это был первый в мире элеватор.

Здесь он для начала решил построить три элеватора: в Иркутске, Кутулике, это тридцать километрах от Черемхово и в Нижнеудинске.

В Новоселово почти сразу же произошел пожар. Вреда он особого не принес, элеватор еще был полупустой. Репутацию конечно немного подмочил.

Но Ян Карлович сделал правильные выводы и там где только возможно дерево заменил листовым железом.

Здесь же сразу по максимуму использовалось железо, частично то, что уже начали выпускать на комбинате, но большую часть привезли с Урала.

Как и в Новоселово идею быстро оценили и отбоя от желающих сдать на хранение или даже продать часть урожая не было. Мощностей трех элеваторов уже явно не хватало и надо строить новые.

Особенно популярным был элеватор Нижнеудинска. Все, кто вез зерно с Западной Сибири, быстро оценили выгоды предложения Яна продавать зерно ему. Это позволяло например привезти не три хлебных обоза, а пять, что оказывалось выгоднее несмотря на разницу цен у Яна и например в Иркутске.

Картофель в Восточной Сибири не диковинка, но ученый горьким опытом Ян решил первым делом резко увеличить его производство в этих краях. И это сработает уже в этом году.

Уже можно смело говорить, что 1835-ый год в Сибири случился страшный недород зерновых. Особенно пострадала Енисейская губерния где то засуха, то град, погубили урожай и уже сейчас понятно, что во многих местах убирать будет нечего.

В Иркутской губернии не все так печально, но намного хуже чем в прошлые годы. Но голода не должно быть, урожай картофеля судя по всему будет отменным и даже можно будет что-то отправить в Енисейскую губернию.

Кроме этого Ян занялся внедрением совершенно новых культур для Сибири, в первую очередь сахарной свеклы. К этой идеи я относился с большим скептисом, все таки Восточная Сибирь это не тот регион где условия благоприятствуют выращиванию этой культуры.

Но организаторский гений Яна Карловича посрамил меня и первый сибирский сахар был получен уже в прошлом году, в с этом году он планирует удовлетворить все наши нужду в этом сладком продукте и возможно что-то даже и продаст на сторону.

Поэтому Ян крутился как белка в колесе.

Проблемы Забайкалья он пока отложил на потом, но сделал очень хитрый ход.

Совершив набег в те края, Ян сам глянул на все, что там происходит, а самое главное по наводке иркутских энтузиастов пообщался с одним читинским чудаком. За такового все считали одного из ссыльных — сорокалетнего Афанасия Мокиевича Ильина.

В 1815 году молодой капитан, произведенный в офицеры после сражения под Малоярославцем и дошедший затем до Парижа был разжалован и отдан под суд за убийство полкового командира.

Что произошло между двумя офицерами осталось тайной, разговаривали они тет-а-тет, следствие ничего не смогло выяснить, а сам Ильин молчал.

В конечном итоге он оказался на Нерчинской каторге. По ходатайству Бенкендорфа его помиловали и определили на вечное поселение в Восточной Сибири, дозволив ему проживать в Чите и заниматься сельским хозяйством.

К большому удивлению властей бывший каторжник быстро добился успехов в новом деле и начал утверждать, что Забайкалье само в состоянии прокормить не только себя, но и поставлять то же зерно в другие районы Сибири.

Несколько раз он подавал властям прошения со своими предложениями, но заработал только репутацию чудака. А когда своей активностью Ильин стал вызывать раздражение у губернского начальства ему сначала пригрозили сменой места ссылки и затем дело реально пошло к этому.

Но в этот момент на горизонте бывшего капитана появился Ян Карлович.

Чем уж он взял Ильина не знаю, но бывший капитан, взявши честное благородное о молчании, откровенно рассказал свою историю и Ян поверил ему.

Эту историю описал мне Василий, которого Ян попросил защищать Ильина от чрезмерно усердных властей и присматривать за ним.

Ильину Ян Карлович предоставил как говорится карт-бланш, дал денег, семена, имеющиеся в его распоряжении сельхоз орудия и прочее, поставив задачу делом, а не словом доказать свою правоту, создав для этого крупное хозяйство.

Пока ничего тревожного в деятельности этого господина не было, а результат эксперимента Яна мне скоро предстоит увидеть своими глазами, когда я окажусь в Чите.

Всю оставшуюся дорогу до Иркутска мы с Иваном ехали вместе и болтали о самом разном. Мне было очень приятно его видеть, моя часть настоящего князя Новосильского испытывала к нему настоящее братское чувство.

Сибирская река Белая была не меньше своей европейской тезки которую мы видели в Уфе. Мост через неё уже был построен и мы проехались по нему с ветерком и два часа после полудня двадцать пятого августа 1835 года мы подъехали к мосту через реку Иркут, на правом берегу которой начиналась Компанейская слобода. А по отношению к Ангаре это её левобережье.

Мост расположен в двух километрах от стрелки Иркута и Ангары. Он построен почти полностью, на нем идут можно сказать отделочные работы, но движение уже полноценное.

Здесь всем командует Ян Карлович и он встретил меня собственной персоной около моста.

— Здравствуйте, ваша светлость. Рад вас видеть в добром здравии и что вы наконец-то прибыли в наши края, — обычно Ян ограничивался меньшим количеством слов и не сиял как начищенный медный пятак.

— Взаимно, Ян Карлович. Полагаю, короткую экскурсию по слободе вы нам проведете, а Ивана Алексеевича можно отпустить к супруге, — подъезжая к мосту, Иван открытым текстом спросил можно ли ему сразу уехать в компанейский дом.

— Согласен, Алексей Андреевич, Ксения второй день от окон не отходит, извелась вся ожидаючи своего ненаглядного.

Иван тут же помчался вперед, а мы не спеша поехали по мосту, осматривая живописные окрестности.

Исторический Иркутск еще полностью расположен на правом берегу Ангары, а на левом несколько всего деревень.

Самая большая из них Глазово. На её северной околице у места переправы через Ангару начинается Кругобайкальский тракт. Под этим названием тут фигурирует на самом деле несколько дорог, что вызывает частенько путаницу.

Я хорошо знаю историю застройки левобережья Ангары и хочу внести в это будущее дело некоторые коррективы.

Здесь под слоем земли расположен уникальнейший исторический объект — Глазковский некрополь, который в моей первой жизни фактически был варварски уничтожен во время застройки левобережья Ангары.

И начало этому было положено железнодорожным строительством на крутом левом берегу Ангары.

Сейчас эти места уже пользуются популярностью у богатеньких буратино Иркутска, которые начинают присматриваться к Кайской горе.

Поэтому я приказал Яну Карловичу сделать ход конем и все что можно он просто скупить. Железнодорожный вокзал будет построен сразу же справа от моста на берегу Иркута. А слева уже раскинулась наша, пока еще не очень большая слобода.

Дорога от моста уходит к месту начала Кругобайкальского тракта и дальше пойдет по его трассе. Железная дорога будет идти строго рядом и её полотно сразу же будет под двухпутный вариант.

Хорошо было видно начавшееся строительство еще одного моста — через Ангару рядом с бойко работающей паромной переправой. Работа на нем в буквальном смысле кипела.

Выемки грунта при таком раскладе будут минимальными и некрополь сохранится. А когда в Иркутске появятся ученые мужи я их сразу же направлю на путь истинный.

Ян все это отлично знал и стоя на мосту, показал мне всё это на местности.

— Вы, Алексей Андреевич, думаю будите удивлены организацией местного транспорта. Почти все грузы идущие дальше Иркутска сначала доставляются в Жилкино, — в бывшее Жилкино мне доводилось не один раз привозить всякую всячину и я отлично знал это место. Сейчас это село в четырех верстах ниже по Ангаре от Иркутска.

— А зачем? — я не сразу понял смысл такой логистики.

— Так ведь мостов через Иркут или Ангару тут отродясь не было, — Ян начал объяснять премудрости местной логистики. — Потом это все доставляется вверх по Ангаре в Иркутск. То, что надо везти дальше перевозится карбасами в Глазково и по Кругобайкальскому тракту отправляется дальше.

— И что, открытие моста изменило этот маршрут? — спросил я больше для проформы, отлично зная ответ.

— Нет, не изменило. Во-первых движение по мосту открылось совсем недавно, а во-вторых вы, Алексей Андреевич, слишком хорошего мнения о российских чиновниках. Я совершенно не удивлюсь если для этого надо получить Высочайшее разрешение.

На пару минут наш разговор пресекся. Ян Карлович невольно затронул болезненную для меня тему. Последнее время идиотская регламентация императора Николая Павловича жизни огромной империи меня бесила как никогда.

За время нашего путешествия по Сибири я нагляделся на такой идиотизм, что иногда хотелось разорвать кого-нибудь на части. По этой причине мы кстати так долго ехали до Бирюсы.

— Паромная переправа это уже ваших рук дело? — на всякий случай уточнил я.

— Да, я сразу же решил заменить ею карбасы, — подтвердил Ян Карлович.

— А заводы вы решили строить в Жилкино исходя из каких соображений? — жесткого контроля со стороны «центра», то есть меня, над троицей управляющих не было и все текущие решения они принимали самостоятельно.

— А где еще? — Ян немного удивленно посмотрел на меня. — Кайскую гору вы, Алексей Андреевич, велели беречь. Строить в ремесленном предместье Иркутска на мой взгляд сейчас не совсем хорошо. Сначала нужно построить мост через Ангару, Хотя бы вот этот Глазковский, — Ян показал на стройку на Ангаре. — Можно конечно было строить вдоль Московского тракта почти от самой плашкоутной переправы, да только это не совсем удобно да и сразу надо еще один мост строить. А это уже затруднительно. И так строительство Иннокентьевского моста откладывается. А он-то понужнее будет.

О планах строительство этого моста, который вполне логично уже получил такое название по названию слободы в Жилкино, Ян докладывал и они неожиданно вызвали недовольство в Иркутске когда он отказался от замены плашкоутной переправы мостом.

Хотя это совершенно логично. Новый почтовый тракт идет немного другим маршрутом огибая сам нынешний Иркутск и почти пять верст старого тракта от развилки на Жилкино до Ангары наших строителей не интересуют и ни каких работ там не будет.

Но такие решения всегда ущемляют чьи-нибудь интересы и вызывают естественно недовольство.

Предполагаемый Иннокентьевский мост планируется построить точно на том же месте где его построили в моей первой жизни, но сейчас немного с другими целями.

На противоположном берегу Ангары уже начались работы по строительству речного порта и самое главное новой территории Иркутского Адмиралтейства, в составе которого будет и судостроительный завод.

Завод как таковой еще только строится, а первое судно уже готово. Это небольшой речной пароход «Шилка». Это полностью наш отечественный продукт и даже более того восточносибирский.

Проект разработали Василий и Иван. Они творчески подошли к этому делу и творчески применили на практике все то, чему их учили, что они видели своими глазами и то, о чем они прочитали благодаря нашей промышленной разведки в Европе и США.

Пароход можно сказать сделан на коленке, ни каких премудростей: одна палуба, нет ни каких надстроек кроме мостика.

Материалы полностью местные — дерево и первое черемховское листовое железо, которым обшита подводная часть.

Дерево отличного качества, правильно заготовленное и подготовленное для строительства кораблей. Этому мастеров местного Адмиралтейства учить не надо. А вот железо по-любому г…

Но оно есть сейчас и не надо ждать и платить бешеные деньги за уральское, которое естественно на порядок лучше.

Паровые машины то же местные, они конечно не первый блин, который комом, но качество изготовления и соответственно надежность где-то на уровне плинтуса. Главная причина та же. Г… металл.

Но недаром в Сибирь поехали отличные инженеры, мастера и рабочие с наших заводов и специально отобранные опытные моряки знающие толк в хождении по рекам и озерам. Есть правда небольшая проблема с капитанами.

Первый отечественный сибирский пароход был успешно построен и спущен на воду этой весной. Затем в какие-то немыслимые сроки его испытали на Ангаре, затем на Байкале и Селенге.

Первого июня пароход был в Верхнеудинске, где его начали в сумасшедшем темпе разбирать и по частям перевозить посуху в Читу, а из неё частично уже по воде, Ингода и затем Шилка позволяли это сделать.

Конечным пунктом был выбран Шилкинский завод на Шилке. Там уже заканчивается строительство верфи на которой полным ходом идет создание речного флота для будущего сплава по Шилке, а затем по Амуру.

Наш пароход «Шилка» должен стать флагманом этой флотилии.

Его габариты, длина тридцать три метра, ширина по обносам гребных колёс одиннадцать метров и осадка при полной загрузке восемьдесят сантиметров при глубине трюма в два с половиной метра, гарантировано должны позволить нам дойти до Амура и пойти по нему дальше по его устья.

Выбор Михаила Кюхельбекера в капитаны был для меня большой неожиданностью, но Иван заявил, что он себя так проявил во время испытаний парохода, его разбора и последующих доставке и сборке на Щилке, что другие кандидатуры ими даже не рассматривались.

Тем более, что старпомом, а в своих владениях я решил полностью перейти на привычную мне терминологию, будет опытный моряк походивший по Северной Двине, а затем Волге и Каспию — тридцатипятилетний помор Епифан Дементьевич Бернов. К нам его пригласили по рекомендации Флегонта Мокиевича. Под его руководством Бернов когда-то начинал постигать морские науки.

Глава 7

Верфь на Шилкинском заводе это конечно паллиатив. Но отсутствие полноценной дороги до последнего русского пограничного острога Усть-Стрелки или Усть-Сретенского, заставило скорректировать планы.

Сейчас последний русский населенный пункт по Шилке это село Горбица. Когда до неё у нас дошли руки в нем жили больше полутысячи человек и была расквартирована пограничная казачья сотня, которая и охраняла границу с Китаем, отряжая в частности и караулы в Усть-Стрелку. Несколько десятков лет тут даже была небольшая крепость, но военная опасность со стороны Цинского Китая уже в прошлом и крепости теперь нет.

Тут был православный храм и даже проводились достаточно большие ярмарки на которые охотно приезжали гости с сопредельной стороны.

По Шилке от последнего русского города Сретенска сто пятьдесят верст и для Забайкалье это не расстояние. Поэтому Василий, а он по большей части занимался именно Забайкальем, быстро вдохнул новую жизнь в это село, устроив тут опорный пункт и перевалочную базу для броска в началу Амура.

Станицу Амурскую рядом с Усть-Сретенкой удалось заложить быстро и даже заложить будущий судостроительного завода. Но осетра пришлось быстро урезать. От Горбицы до Амурской можно добрать не только по реке, а вот грузы реально доставлять только по Шилке.

Поэтому весной все строительство в Амурской Василий остановил, в пожарном порядке стал строить верфь на Шилкинском заводе и дальше развивать Горбицу.

— Получается, что вы поспешили с Амурской, — констатировал я, выслушав эту часть доклада Яна. — Сразу три крупных опорных пункта в такой глуши строить слишком жирно. Золотые они в буквальном смысле получаются.

Ян загадочно улыбнулся и оглянувшись по сторонам, продолжил понизив голос.

— Немного не так. Верфь Шилкинский завода будет строить всякую мелочь, без неё дорогу построить очень сложно. Реально для многих грузов путь от самого Нерчинска только по воде. Завод в Амурской будет строить пароходы и то, что покрупнее для сплавов по Амуру. А Горбицу по любому придется развивать.

Ян еще раз оглянулся и неожиданно достал из кармана небольшой золотой самородок.

— Это Василий Алексеевич прислал чтобы мне не быть голословным. На реке Горбице точно есть золото. Кроме него это знают трое наших казаков-староверов, а я решил пока молчать до вашего приезда, — Ян протянул мне самородок и я несколько растерянно взял его.

Золото как золото, самородки я уже видел и держал в руках не однократно. Но этот небольшой кусочек драгоценного желтого металла изумил меня в первую очередь неожиданностью своего появления.

Нелегкая заносила меня в этих только в Нерчинск, да и то однажды. А всякие Сретенски и прочее по Шилки и Аргуни я знал только понаслышке да и то только благодаря артисту Виталию Соломину.

Мне он очень нравился и я несколько раз смотрел фильм «Даурия», где младший Соломин играет главного героя — Романа Улыбина. После этого я кое-что прочитал по истории забайкальского казачества, а затем в процессе жизни при случае свои знания освежал и иногда пополнял.

Но сейчас мне предстояло не шуточная задача — сообразить откуда это золотишко.

Ян молча стоял рядом и немного растерянно смотрел на меня. Он явно не ожидал, что этот самородок повергнет светлейшего князя в такое смятение.

Взяв себя в руки, я протянул самородок Ян и спросил:

— Кроме самородка Василий Алексеевич еще что-нибудь прислал?

— Составленные им самолично карты и описания. Они в сейфе в моем кабинете, — естественно Ян с собой всё это таскать не будет и нам пора заканчивать прогулку на свежем воздухе и следовать в компанейский дом. Там меня возможно ждут еще какие-нибудь интересности.

— Почта с Охотска давно приходила? — спросил я когда мы спустились с моста в сторону Компанейской Слободы.

— Неделю назад, — коротко ответил Ян, а потом добавил. — Я не вскрывал, на конверте надпись, не вскрывать, лично в руки светлейшему князю Алексею Андреевичу.

— Тем более надо поспешить, — в этот момент я увидел одного из наших казаков быстрой рысью спешащего к нам.

Не спешиваясь, он козырнул и доложил.

— Ваша светлость, Иван Васильевич просят вас поспешить. Из Петербурга прибыли фельдъегеря с важным письмом.

С очередными фельдъгерями мы разминулись буквально на пару верст.

Они мчались по прямой старой дороге в Иркутск, а мы свернули на уже построенный новый участок почтового тракта ведущий к мосту через Иркут.

Мне сначала хотелось ознакомиться с делами компании и лишь затем приступить к официозу, встречи и общению с властями генерал-губернаторства.

Но планы пришлось резко поменять.

Пока я необычайно медленно тащился по сибирским просторам в Петербурге что-то произошло и фельдъегеря привезли в Иркутск очередные императорские повеления, а для меня лично опять письмо генерала Бенкендорфа.

В нем он снова в стиле чрезвычайно любезнейшем изложил всё, чем наш Государь Император решил «порадовать» своих подданных на бескрайних просторах Восточно-Сибирского генерал-губернаторства.

Назначенный меньше года назад нынешний генерал-губернатор генерал-майор Броневский Семен Богданович, произведен в генерал-лейтенанты и назначен сенатором. В Петербург ему велено отбыть после передачи дел новому генерал-губернатору.

Прочитав фамилию нового генерал-губернатора и командующего войсками Восточной Сибири, уже утверждённого в этой должности одновременно с производством в чин генерала от кавалерии, я от удивления чуть не выронил письмо.

Новым генерал-губернатором Восточной Сибири утвержден наш с Иваном Васильевичем старый знакомый Платон Яковлевич Антонов.

После нашего варшавского знакомства он славно повоевал на Балканах, затем в Польше и на Кавказе. Турецкая война сделала его генерал-майором, а на Кавказе он был произведен в генерал-лейтенанты и вот теперь в генералы от кавалерии.

Решение Государя совершенно не понятное, но для меня скорее всего положительное.

После Варшавы у нас еще дважды были мимолетные встречи и надеюсь доброжелательное отношение ко мне у генерала не изменилось.

А следующие решения Императора повергли меня, как говорится, в шок.

Новое казачье войско велено именовать Байкальским и в его состав включаются Иркутский казачий полк и Якутский городовой казачий пеший полк. Я назначаюсь наказным атаманом и буду им являться до особого повеления.

Как военная сила, самая крупная и боеспособная в огромном регионе, войско должно подчинятся генерал-губернатору.

В мирное время это по сути ничего не значит, кроме периодических инспекций, а в военное время надо будет выставлять кучу полков в соответствии с количеством приписанных Государем к казачьему сословию.

Кучу всякой всячины касательно организации казачьего войска я пробежал по диагонали и приступил к чтению самой важной части письма.

Генерал-губернатор будет помогать в организации нового казачьего войска, а затем не реже раза в год инспектировать каждый полк, при чем неважно какой: созданный из приписанных Государем или из моих личных.

Практически вся хозяйственная деятельность в генерал-губернаторстве, кроме торговли с Китаем, передается в ведение Российской Американской компании. Мне предложено прямым текстом немного раскошелится.

Для этого проводится реорганизация Компании.

Государь повелел провести докапитализацию Компании и естественно за мой счет. Параллельно провести выкуп части акций в основном у старых акционеров.

Но будущее распределение акций вполне меня устраивает. Это не предыдущая реорганизация компании когда меня фактически ограбили на очень круглую сумму.

После нынешней организации мне будет принадлежать пятьдесят процентов плюс одна, «золотая» акция. Её «золотистость» заключается в праве её обладателя занимать пост Главного Правителя компании.

Государю императору теперь будет принадлежать сорок процентов акций, а оставшиеся десять он распределит по своему усмотрению.

Компанию теперь будет возглавлять главное правление из десяти членов, каждый из которых назначается десятью процентами акций. У каждого один голос и решающий одиннадцатый принадлежит Главному Правителю.

Фактически это означает, что я становлюсь полновластным хозяином Компании во всех отношениях. Главное только в клювике приносить золото Государю Императору. Он рассчитывает через пять лет начать получать от меня не меньше того, что сейчас получает с Урала и других районов Сибири.

Прочитав это я почувствовал легкое головокружение, еще бы такие откровенность и требования кого угодно шокируют.

С момента моего попадания прошло почти десять лет и за эти годы Россия стала почти мировым лидером по добычи желтого металла. Конечно его львиную долю добывают частники, но и казна и лично царь-батюшка не в обиде.

Но аппетит приходит во время еды. До конца этого года частным лицам еще запрещено вести поиски золота в Восточной Сибири. Но оно здесь есть и некоторые рисковые люди уже совершали набеги в Восточную Сибирь и в бассейне Бирюсы уже нашли россыпи.

Не знаю, кто надоумил нашего Государя, но он сделал поистине ход конем. Разведка и добыча любых полезных ископаемых в Восточной Сибири теперь может вести только наша компания и более того, любая более менее серьезная и крупная хозяйственная деятельность частным лицам запрещена. А за шалости с драгоценными металлами любого дворянина ждет лишение прав состояния и каторга, а всех остальных смертная казнь.

О Южных Курилах, Калифорнии и Техасе Николай Павлович даже не упомянул, это моё личное и там я продолжу действовать на свой страх и риск.

В Приамурье, Приморье и прочих районах Дальнего Востока я тоже могу действовать, но исключительно только лично. Единственное условие — о всех моих шагах должен знать Генерал-губернатор и Амурский Комитет.

Письмо Бенкендорфа заканчивалось фразой, что фельдъегерям дозволено с собой взять посланца Софьи Андреевны.

Вид у меня по прочтению послания шефа жандармов похоже был еще тот, Иван Васильевич и Ян выглядели даже немного испуганными.

Я аккуратно сложили убрал письмо.

— Кто посланец Софьи Андреевны и где он? — странно, что этот человек еще не стоит передо мной и мне до сих пор не вручили письмо жены.

— Это господин Лонжерон, ваша светлость, — быстро ответил Ян. — Перед самым Иркутском у него открылась рана и сейчас ему наши лекари делают перевязку. Иван Алексеевич с казачьим караулом охраняют господина Анри.

Спрашивать кто посланец было совершенно не обязательно, кто еще кроме Анри может составить компанию императорским фельдъгерям. А вот известие об открывшейся ране принеприятнейшее.

Вокруг Анри хлопотал чуть ли не весь наш медицинский персонал. Караул приставленный к его персоне и сам Иван как коршун наблюдающий за происходящим показывали всем значимость прибывшего из Питера господина.

Увидев меня, Анри сумел вымолвить только два слова.

— Ваша светлость, — перевязка была уже закончена и я смело обнял его.

— Рад тебя видеть, Анри, — месье Лонжерон принадлежал к моему ближайшему кругу и я никогда не забывал о том, что он сделал для нашей семьи. — Надеюсь, что путешествие через всю Сибирь не подорвет твоё здоровье.

— Это, Алексей Андреевич, случайность, — Анри немного смущенно начал объяснять случившееся. — Верст за пятнадцать до Иркутска у кареты сломалась ось и мы потеряли колесо. Вот я и не рассчитал силы когда на руках поднимали карету.

— Тогда будем считать, что проблем с твоим здоровьем нет. А на будущее будешь умнее, богатырь ты наш.

Разговаривая с Анри, я с нетерпением ожидал когда дело дойдет до главного — вручения мне письма от Сони.

Ивану Васильевичу объяснять прописные истины не надо и он аккуратненько выставил всех за дверь и тут же вышел сам.

— Ваши супруга и сестра писали письмо почти всю ночь, — сказал Анри как только мы остались одни и тут же достал его из сумки, которая у него была под одеждой.

Я был реалистом и хорошо понимал, что затеявши такую глобальную игру играю с огнем. Мне удалось наладить выгодные деловые отношения с лондонскими Ротшильдами, но в Европе есть и другие тайные воротилы, которые древнее и не точно не беднее. А скоро поднимутся и заокеанские акулы.

Наверняка кому-то из этих воротил я уже где-нибудь наступил на мозоль и надо быть очень бдительным.

Это понимал не только я, но и другие. Свою разведку и контрразведку у нас уже создали моя сестрица и Сергей Петрович.

Вникать в подробности я естественно не стал, да и лучше их не знать, чтобы максимально снизить вероятность какого-нибудь прокола.

Я знал только Анна Андреевна успешно раскинула свои сети в России, Европе и даже в Америке. В число её, если так можно выразиться, сотрудников входил господин Бальзаминов и наш питерский управляющий.

Анри был в полуавтономном плавании, он постоянно был в контакте со своими братьями и делился информацией с сестрицей только по необходимости.

Сергей Петрович безопасность и секретность своей агентуры ставил на первое место и что и как не знал ни кто.

Везде, где мы останавливались хотя бы на сутки, начинал работать Иван Васильевич и во многих местах у него были доверенные люди.

Особняком в этой когорте был Петр. Он во время своей поездки в Америку сумел обзавестись какими-то серьезными связями и иногда получал весточки от этих людей.

Видимой частью этого нашего айсберга был конечно Федор с лондонскими клубом и фирмой. Свои сети он тоже раскинул по всей Европе и забросил их и в США.

Пока необходимости использовать все имеющиеся каналы необходимости нет. Напрячься пришлось только дважды, когда окончательно решался вопрос с наследием графа Белинского и откуда растут ноги японской авантюры.

Но я точно знал, что есть контакты с теми же Барухами, Коэнами, Фуггерами и прочими Вельзерами. Пока серьезных конфликтов ни с кем не было, но ухо надо держать востро.

В свете всех перемен устроенных нашим Государем мне было очень интересно что накопали все наши по этому поводу. Какие цели преследует Николай Павлович понятно, но кто ему все это посоветовал и так сказать разжевал и в ротик положил.

Я внимательно прочитал письмо Сони. Она категорично утверждала, что наш Государь эти решения принял сам и для всех заинтересованных лиц это было как снег на голову. Да, дела однако.

Ни каких неожиданных новостей в письме не было. Единственное что меня зацепило было известие, что Брюнель заложил свой первый корабль. Интересным конечно было сообщение о резко увеличившейся миграции за океан с Балкан, русских земель оказавшихся в Австрии и поляков из-под немцев.

Но самым важным была сделанная приписка в конце письма.

Государь ждет более-менее быстрого результата от моей деятельности, в моем распоряжении максимум пять лет. В Европу он меня не пустит ни при каком раскладе, но в случае неудачи в Сибире еще и попросит на выход из России.

Эта информация можно сказать из первых рук. Примерно так император сказал своему наследнику, цесаревичу Александру, которого после шестнадцатилетия постепенно привлекают к управлению государством.

Ну что же, Государь наш батюшка, спасибо и на этом. За пять лет мне надо добиться настоящего, глобального успеха в Восточной Сибири, на Тихом океане и в Америке, набираться сил и ждать того момента когда можно будет вмешаться в какой-нибудь европейский концерт.

А заключительной вишенкой на торте были последние фразы.

Моя просьба походатайствовать за великого рудознатца Брусницына была получена и его прошение удовлетворено и Анна Андреевна максимально быстро организует переселение его семьи в Иркутск.

Глава 8

Прочитав еще раз все петербургские письма, я распорядился послать гонца к генерал-губернатору с просьбой принять меня, а сам тем временем занялся чтением самого интересного — отчета пришедшего с Камчатки.

Никаких неожиданностей в наших дальних пределах не случилось. Всё идет своим чередом.

Гавайская операция началась и успешно развивается. Как я и предполагал груженный золотом осел решил все возможные проблемы. Не оказалось ни одного человека, кто бы не принял наше предложение. Правда господа китобои заподозрили что-то не ладное и пытались проявить какое-то недовольство.

Но неожиданно на Гавайи на огонек заскочили два новых военных компанейских корабля, следующие в Петропавловск из Европы. И все сразу поняли кто в этом доме хозяин.

В северной части Тихого океана вооруженные корабли компании самая главная сила с которой пока никто не может состязаться. И крайне сомнительно чтобы те же англичане вдруг захотели направить туда свой военный флот.

Адмирал и Джо так ведут дела, что страшную тайну о том что Ротшильды в деле знают все. Американцы не дураки, не имея по сути ни одной оперативной базы на Тихом океане они ввязываться в драку не будут.

В Техасе все идет замечательно. Из Европы сплошным потоком идут эмигранты и действительно резко увеличилось количество переселенцев с Балкан, Галиции и не российской Польшы.

Греки в своей массе стремятся поселиться на Пиносе и в Техасе у моря, а все остальные равномерно растекаются по Техасу.

Англичан и американцев крайне мало, половина переселенцы из России, примерно пятая часть ирландцы и остальные из других Европ.

Общее европейское население уже больше ста тысяч. Главная и единственная военная сила Техаса и окрестностей — наши казаки. После серии стычек никто, даже безбашенные апачи, не рискуют нападать на наши пределы.

В Техасе все растет как на дрожжах. Но самой большой неожиданностью были известия о цивилизационных успехах на индейских территориях.

Американцы пока еще заняты перевариванием земель вокруг великой реки Миссисипи и не обращают пока должного внимание на соседей индейцев. Но через несколько лет, когда они возжелают влить свежую кровь в свой подзахиревший фронтир они столкнутся с неожиданным препятствием — появившейся индейской государственностью.

По крайней мере на это очень надеется месье Филипп, который безвылазно сидит у индейцев «пяти цивилизованных племен».

С мексиканцами у Техаса отличные отношения. У новых мексиканских властей пока получается с реформами и они уже работают.

Совместными усилиями проложили более-менее проходимую дорогу в Калифорнию и по ней идет пока тоненький, но непрерывный людской поток.

Его пока можно жестко контролировать и по ней на девяносто процентов идут наши староверы.

Золото достоверно найденно уже и в Калифорнии, и на Колыме. Но пока эти новости не разглашаются. В долине Сакраменто идет интенсивное строительство наших фортов и опорных пунктов. Граф Ростов надеется что у него хватит сил и средств чтобы не допустить дикой «золотой» лихорадки.

На Камчатке, Аляске и Южных Курилах дела тоже спорятся. Не потоком, но стабильными ручейками туда идут люди и здесь почти сто процентов староверы. Дороги на Камчатке строятся и не мудрствуя, твердое покрытие там стали делать тоже из дерева. Пока для нас это оптимальный выход из положения, да и лошадям комфортнее дерево, а не тот же асфальт.

Магадан стремительно развивается. По местным меркам это уже настоящий северный русский город. В начале года его населяло уже почти пятьсот человек, которые заложили порт и начали прокладывать дорогу в Якутск через Колыму.

Население там очень надежное, все люди тщательно отбирались перед походом в эти тяжелейшие места. Поэтому первые находки золота ни какого ажиотажа не вызвали. Самородки сдали нашим властям и строжайще стали выполнять распоряжение держать язык за зубами.

Но эта мера скорее всего даже излишняя. Ни какой возможности добраться туда минуя нас, у «диких» старателей нет. Поэтому их наплыва и связанных с этим проблем опасаться не стоит.

Но главным для меня были известия и планы крестного.

Прошлой осенью Сергей Федорович еще раз сходил в устье Амура и прислал отчет в котором однозначно утверждал, что устье Амура судоходно, а Сахалин остров. Зиму он решил провести в тех краях.

Зимовал Серней Федорович со своими людьми в заливе Де-Кастри. Сложа руки они не сидели, а обживались на своей зимовке и проводили исследования.

Крестный лично обследовал все низовье Амура и составил подробную карту. Северо-восточнее залива Де-Кастри было обнаружено большое озеро, которое местные аборигены называют Кизи. От моря озеро отделяет узкая полоска земли шириной верст восемь.

С востока на запад озеро тянется верст на сорок пять и в своей северо-восточной части, где в озеро плавно переходит в амурскую протоку, есть идеальное место для порта.

Весной, как только позволила ледовая обстановка крестный ушел в Петропавловск, оставив десять человек на основанном посту Де-Кастри и пятнадцать человек на Мариинском на озере Кизи. Пост так был назван с честь иконы Богородицы Спасительница утопающих. В день её празднования экспедиция вышла к этому месту.

Еще один пост был основан немного выше по Амуру где он небольшом расстоянии распадается на отдельные рукава, которые потом опять сливаются в одно могучее русло.

По какой-то непостижимой для меня причине этот пост назвали Софийским.

По прибытию на Камчатку крестный сразу же отрядил посланцев в Якутск через Охотск., а сам быстро пополнив запасы, опять направился на Амур.

Он планирует этим летом закончить исследования устья и нижнего течения Амура, северного побережья Сахалина, продвинуться южнее Де-Кастри и поискать там другие удобные бухты, желательно незамерзающие.

В устье Амура должен появиться еще один пост — Николаевский, а при удачном раскладе начать строительство трех городов: Мариинска, Николаева на Амуре и Де-Кастри.

Предстоящую зиму крестный планирует провести опять на Амуре, а весной начать ждать нашего сплава.

Ни каких китайцев кстати крестный в тех местах не встретил.

В великолепном состоянии духа через пару часов я отправился на прием к генерал-губернатору Броневскому.

Сорокавосьмилетний генерал своей отставкой расстроен не был, а наоборот откровенно радовался.

Еще бы не радоваться. Сын тульского помещика средней руки бывшего всего лишь отставным гвардейским прапорщиком, много лет назад окончивший глубоко провинциальный Гродненский кадетский корпус и прослужил больше тридцати лет на Кавказе и в Сибири. В столице империи Броневский никогда не был.

И вот теперь Государь оценил его беспорочную службу и он едет в Петербург генерал-лейтенантом и сенатором.

Поэтому у Семена Богдановича чемоданное настроение. Он, рассыпавшись в любезностях, протянул мне императорские рескрипты, а сам занялся чаепитием.

Чай надо сказать у него замечательный. Иркутские и кяхтинские купцы поставляют генерал-губернатору естественно самые лучшие чаи и от одного запаха уже текут слюни.

Какие-либо серьезные разговоры отставленный генерал-губернатор вести явно не намерен, он с большей охотой начал мне рассказывать о замечательных сортах чая, которые поставляются к его столу.

У меня собственно говоря тоже нет желания обсуждать с ним что либо, кроме одного.

В свете грядущих перемен понятно что реальной властью будут обладать назначенные мною люди. И для этого есть одна небольшая, но весомейшая причина. Новому генерал-губернатору Государь может резко ограничить финансирование и дензнаков будет выделять столь мало, что этого с трудом будет хватать на его содержание. А на все остальное деньги могут появится только при моей доброй воле.

И это случится произойдет не с нового года, и не через месяц или например неделю. Это произошло уже сегодня в тот момент когда императорский рескрипт оказался в руках у генерала Броневского.

Император приказал провести ревизию и запретил тратить даже копеечку до приезда генерала Антонова. А ревизию поручено провести силами нашей компании.

Закончив чаепитие генерал решился начать естественно неприятный для него разговор.

— Скажите, князь, вы уже определились с кандидатурой вашего, — он сделал небольшую паузу подбирая нужное слово, — наместника? Вы же не будите сидеть в Иркутске и наверняка горите желанием отправится в Забайкалье.

А генерал молодец, или хорошо информирован или просто проницателен и хорошо разбирается в людях.

— Конечно не собираюсь. Моего, как вы выразились наместника, вы отлично знаете. Это Ян Карлович и я попросил бы вас немедленно распорядится чтобы абсолютно все чиновники, — я голосом выделил слово все, — выполняли его распоряжения. Тем более, что большинство по любому будут ему подчиняться. А повеление Государя надо исполнить неукоснительно и немедленно.

Мне по большому счету плевать на то сойдется ли дебит с кредитом при ревизии. Главное чтобы Ян быстро взял вожжи в свои руки и абсолютно все почувствовали кто теперь в доме хозяин.

Тратить драгоценное время на это у меня нет ни какого желания. Все проблемы с новым генерал-губернатором, я уверен в этом, будут решены на раз-два. И можно будет мчать к Василию.

Проблем с организацией будущего сплава по Амуру вагон и маленькая тележка и их надо решить до весны.

Нам предстоит не просто проплыть по Амуру, а взять его под контроль и твердой ногой встать на нем и начать готовиться к броску в Приморье.

Моя кубышка может начать быстро скуднеть, а средств на все мои наполеоновские планы надо немерено.

Поэтому срочно надо начинать не только добычу золота на Колыме, но и разворачиваться здесь, в Иркутской губернии, Забайкалье и Якутской области.

— Я, Алексей Андреевич, распоряжусь сию минуту, буквально у вас на глазах, — генерал начал отвечать поспешно с каким-то подобострастием, которое было мне неприятным. — Мне бы, князь, не хотелось чтобы накануне зимы губерния оказалась с пустой казною.

Похоже Броневский, прослуживший всю жизнь в российских замухранях, иллюзий по поводу результатов ревизии не испытывает. Он сам скорее всего ворует вполне в рамках, но чиновничество меры не знает.

Я молча встал и отошел к окну когда генерал начал отдавать распоряжение своему адьютанту и еще какому-то невзрачнейшему человечку, который произвел на меня впечатление какой-то тени.

Вид за окном был прямо говоря не камильфо. Это конечно лучше большинства сибирских городов через которые довелось проехать, но все равно дыра. Представляю каков был вид до преобразований губернатора Трескина.

Правда казнокрадом он оказался еще тем и был отдан под суд и был лишен всех чинов, права въезда в столицы и доживает где-то в деревне под Москвой.

Распоряжения генерала я, погруженный в рассматривание видов из окна, почти не слушал и пропустил тот момент когда он закончил. Смущенное покашливание Броневского вернуло моё внимание к происходящему.

— Алексей Андреевич, вы желаете что-либо добавить к моим распоряжениям? — генеральские распоряжения прошли как-то мимо, но добавить к ним я очень даже желаю.

— Полагаю господин капитан, как генеральский адъютант, здесь не задержится. Поэтому, сударь, мои слова предназначены вам, — невзрачный человечек вызывал у меня какое-то неуклонно нарастающее раздражение. Оно не давало мне даже возможности разглядеть его.

Я прекратил попытки разглядеть стоящую передо мной человеческую тень и собрался с мыслями.

— Меня не интересует кто каким был до сего дня. Я буду судить по деяниям, которые будут совершаться. Прошу любого, кто повинится и будет впредь служить честно, не жалея живота. Душегубам прощения не будет, но если сами сдадутся и покаются, то отправлю в Россию. Там к ним возможно будет снисхождение, — краем глаза я увидел промелькнувшую улыбку облегчения на губах генеральского адъютанта. Наивный какой однако. Если вдруг вскроются твои делишки, то наказать я всегда смогу.

Прогнав мысли о не вовремя радующемся капитане, я тут же закончил свою речь.

— Все мои сотрудники и слуги всегда получают достойное содержание. Но воров, — это слово еще употребляется в другом более широком смысле, отличный от его значения в 21-м веке, — и предателей наказываю сразу же. И суд у меня свой.

Тень наклонилась чуть ли не до пола и ответила.

— Я понял, ваша светлость, не сомневайтесь все будет исполнено в лучшем виде, — у генерала человек похоже вызывал тоже не самые положительные эмоции и он, раздраженно плеснув пальцами, скомандовал:

— Пшел вон!

Человечек, не разгибаясь, начал задом пятится к двери. Но около двери он неожиданно поднял голову и я поймал его взгляд, колючий и обжигающий ненавистью. Но предназначенный не мне, а генералу.

Когда двери закрылись, генерал нервически передернул плечами и подойдя к столику в углу столовой и достал из стоящего на нем дорожного набора початый штоф.

— Коньяку не желаете, князь? Мне всегда хочется выпить после общения с этим, — Броневский сделал паузу подбирая нужное слово.

— А зачем держите? Гнали бы в шею.

— Он мне, князь, по наследству достался. Служит сей, — генерал опять сделал паузу, — человек тут еще со времен Лавинского. Чин у него губернский секретарь, хотя давно пора в следующий чин произвести. А держу его только за тоже, что и мои предшественники. Честен подлец, толков и исполнителен как никто.

Я невольно усмехнулся, интересное сочетание — честный подлец. По моему разумения так не бывает. Хотя понятно, что генерал имел в виду.

— А каких кровей и как его величают? — спросил я последнее, что интересовало меня в этом человеке.

— Кровей он дворянских, Парамон Николаевич Кудрин.

Гражданский иркутский губернатор Цейдлер был уволен с должности еще в конце июня и тоже с нетерпением ждал сменщика, бывшего архангельского вице-губернатора Евсеева совершенно отстранившись от дел.

Мне с ним вообще похоже встретится не судьба, он назвавшись больным укатил куда на Байкал поправлять подорванное здоровье.

Совершив настоящую революцию в управлении Восточной Сибирью, император отозвал назначение нового гражданского губернатора Иркутской губернии. И скорее всего этот чиновник будет не нужен, так как фактически в Прибайкалье им будет Ян Карлович, а в Забайкалье или я сам или кто-то из Петровых.

По крайней мере так будет в ближайшие год-два.

Ожидая генерала Антонова, я побывал во всех интересующих меня местах окрестностей Иркутска и познакомился с местным обществом.

В мой близкий круг начали входить жены Ивана и Яна и их близкие.

В двухэтажном каменном компанейском доме еще не были полностью закончены работы в правом княжеском крыле, поэтому я временно поселился в свободной квартире слева.

Левое крыло было разделено на четыре больших квартиры три из которые заняли Ян и Петровы.

Домоправительницей была жена Яна. Её кто-то просветил о порядках заведенных в Питере Анной Андреевной и Елена Федоровна взяв в свои руки ведение компанейского дома и тут же ввела аналогичный устав.

Ян Карлович чиновничью братию Иркутска уже знал неплохо, а губернский секретарь Кудрин действительно оказался очень исполнительным и толковым чиновником. Он похоже за ночь довел до сведения всем заинтересованным лицам Иркутска о новых веяниях, поэтому бразды правления в Прибайкалье перешли в наши руки очень быстро.

Следующим вечером я принимал гостей — тестя Василия Петра Кирилловича Аксенова с его старшим сыном Кириллом.

Глядя на Кирилла Петровича можно было подумать о любом роде его занятий, кроме купеческого: скорее всего военный и в тоже время интеллигент, в лучшем смысле этого слова. Но точно не хрестоматийный русский купец.

Кирилл был правой рукой своего отца и по мнению Яна последний год стремительно выходит в первую пятерку кяхтинских купцов, существенно укрепив позиции своего отца.

Секрет его успеха для всех был в удачном браке младшей сестры. Хотя Государь и запретил мне вмешиваться в кяхтинские дела, но купцы сами не дураки и быстро поняли кто теперь в доме хозяин и кто такие молодые отставные гвардейцы.

Но восхождение Кирилла к вершинам кяхтинской торговли началась немного раньше и её причиной были дружеские отношения сложившиеся с одним молодым человеком с противоположной стороны границы.

Когда еще старший Аксенов служил на таможне, Кирилл подружился с сыном такого же таможенника с другой стороны. Детско-юношеская дружба оказалась очень крепкой и не забылась обоими.

Друга Кирилла вырос и уехал в Пекин, но два года назад вернулся и стал, как и его отец когда-то, начальником китайской таможни.

Вот тогда-то Кирилл и резко пошел в гору в купеческих делах.

Глава 9

Иркутск во многих отношениях не чета Кяхте, которая превосходит его по богатству, благоустройству и даже общему развитию. Сейчас это мировой центр чайной торговли, оборот которой больше тридцати миллионов рублей. И не просто так Государь запретил мне совать туда нос. Князю Новосильскому такой лакомый кусок отдавать не желательно.

Василий решил использовать для налаживания связей с верхушкой империи молодого маньчжура, который сам еще особо ничего не добился, но был родственником маньчжура Мучжанъа, фаворита нынешнего императора.

Главным коррупционером в истории Китая считается Хэшэнь, фаворит Хунли деда нынешнего императора.

За прошедшие тридцать лет после смерти Хэшэня коррупция в Китае разрослась до размеров национального бедствия, особенно на юге, там где шла торговля с Европой и Америкой и где в страну проникал контрабандный опиум. И по сумме «достижений» обшекитайские показатели в этом деле давно превзошли времена Хэшэня.

Нынешний фаворит, надо отдать ему должное, думает немного и об интересах Поднебесной, но мимо себя тоже не проносит. И я решил сделать ему выгоднейшее коммерческое предложение: сдать мне в аренду Приамурье, Приморье и маньчжурскую часть Даурии.

Приамурье и Приморье являются какими-то коронными землями императора и там фактически запрещено селиться и маньчжурам и ханьцам, то есть собственно китайцам.

На этих землях конечно есть какое-то коренное население, но это как говорится другое. Хотя на самом деле это действительно другое.

Маньчжуры еще лет двести назад именовались чжурчжэнями. Приморье и нижнее течение Амура когда-то действительно были частью и наверное ядром древнечжуржэньского государства. Но оно по воле Чингисхана и его наследников кануло в лето, как и собственно сам Китай.

В начале 15-го века на триста с хвостиком километров вниз по Амуру от устья Уссури спустились военные отряды возрожденного китайского государства — империи Мин.

В районе знакомого мне города Комсомольска была установлена стелу с надписями на трех языках: монгольском, китайском и чжурчжэньском. На ней восхвалялись деяния императоров династии Мин. Был построен и буддийский храм.

После ухода отрядов все это было разрушено местными племенами, которые вместе с другими племенами Приамурье с Приморьем начали быстро погружаться в первобытное состояние.

На картах китайской империи Мин 1368−1644-х годов эти территории показывались входящими с состав этого государства, но фактически всё сводилось к раздаче званий, печатей и присылкой подарков за то, что они охраняли границу Мин снаружи.

Больше ста лет эти земли варились в собственном соку, но чжурчжэни конечно не исчезли и после распада огромной Монгольской державы постепенно воспряли духом и создали новое государство.

Лет двести пятьдесят назад предводитель одного из племен нынешней южной Маньчжурии создал мощное племенное объединение Маньжоу и начал покорять соседей.

В 1634 году император Абахай издал указ о запрещении именоваться чжурчженями и приказал называть себя гордым именем маньжур.

Первыми под удар новых завоевателей попали родственные племена Приамурья и Приморья, а затем монголы.

Тактика выжженной земли и массового угона побежденных отличала все завоевательские походы на северо-восток, районы Приамурья и Приморья были обезлюжены.

Маньжуры или маньчжуры, как их стали называть русские, никогда не делали попыток хозяйственного освоения указанных территорий и даже не считали их составной частью своего государства. Об этом свидетельствует тот факт, что город Нингута — форпост маньчжуров на Северо-Востоке — не был включен в конце 17-го века в административно-территориальный состав маньчжурской империи и считался внешней территорией.

В 1644 году маньчжурам удалось вновь вторгнуться в Китай и с легкостью его захватить, основная масса маньчжур была переселена в Пекин и больше полусотни важнейших стратегических пунктов по всему Китаю, а земли Маньжоу окончательно опустели. Приамурье и Приморье стали практически пустынями.

На карте мира появилось новое, очень агрессивное государство — Цинская империя, которая продолжила завоевательные войны против своих соседей.

В это же время на Амуре появились первые отряды русских казаков. Они тоже были не ангелами, но для остатков истерзанных маньчжурами независимых племен Приамурья и Приморья это был лучший выбор.

Опасаясь усиления влияния русских на своих северных и северо-восточных окраинах, цинские императоры посылали войска на Амур и здесь произошли несколько столкновений с отрядами Ерофея Хабарова. После знаменитых осад Албазинского острога в 1689 года было заключено мирного соглашения, подписанное в городе Нерчинске.

Русским пришлось уйти с Амура, Албазин был срыт. Границу провели по реки Аргунь, до её слияния с Шилкой, затем по Шилке и её притоку Горбице, а затем по горам.

Тут-то и была собака зарыта.

Где там какие горы проходят и тем более их отроги, никто толком не знал. Река Уда и Удский острог точно русские, дальше в низовьях Амура всё непонятно.

Маньчжуры, которых теперь русские называли китайцами, получали право ставить пограничные знаки на левом берегу Амура и почти везде это было единственное, что говорило об их присутствии в здешних местах.

Единственным маньчжурским укреплением пунктом на Амуре был Айгун в среднем течении Амура, да еще присутствовал небольшой пост после поворота Амура на северо-восток.

В 1727 году был заключен еще один договор — Кяхтинский, он уточнил западную китайско-русскую границ, упорядочил торговлю с Китаем и юридически оформил существование в Пекине Русской духовной миссии.

Вот после этого и начался расцвет Кяхты. Самые лучшие сорта чая в Европу попадают именно через Кяхту. Здесь начали пить и продолжают это делать, такой чай, какого в том же Лондоне пока еще нет. Обороты торговли такие, что пока это чуть ли не самый весомый источник пополнения бюджета империи.

Цинский Китай кажется еще достаточно сильным и могучим, но его дни уже сочтены и он стоит на пороге страшных потрясений.

Много веков торговля с Китаем была для Европы убыточной, китайцы требовали за свои товары только серебро и золото, отказываясь открывать свой рынок для европейских товаров.

Но в конце 18-го века англичане нашли средство как изменить баланс торговли с Поднебесной в свою пользу и это средство называется опиум.

Торговля этим наркотиком, на который Китай начал стремительно подсаживаться последние шестьдесят лет целиком была нелегальной, её вела Британская Ост-Индская компания при полнейшей поддержке всех правительств Великобритании за это время.

И вот историческое событие свершилось. Два года назад был достигнут положительный торговый баланс в торговле с Китаем.

Год назад отменяется ост-индская монополия на торговлю с Китаем и тут же всплеск завоза опиума в Поднебесную.

Счет опиумных наркоманов по всей стране начинает идти на миллионы. Это зло поражает все слои и сословия Южного и Срединного Китая, проникает в среду чиновников и армию. Даже в наших краях уже есть на той стороне опиумные наркоманы и в редкую стёжку эта публика появляется и в Кяхте.

Воспрепятствовать этому я не могу никоим образом, но сыграть на знание истории предстоящей первой опиумной войны вполне можно.

Мои ставки на дату достижения положительного торгового баланса и вероятность отмены монополии Ост-Индской компании сыграли. Что было очень кстати, кубышка значительно пополнилась.

Денежные мешки Лондона чуть ли не пинками начинают толкать своё правительство на путь силового решения «китайского» вопроса: отмены «изоляции» Китая и захвату какого-нибудь острова у его побережья как оплота свободной коммерции.

Эта «деликатнейшая» миссия поручается Уильяму Джону Нейперу, 9-му лорду и барону Нейперу.

Друг семьи Нейпера, министр иностранных дел лорд Палмерстон, назначает его первым главным суперинтендантом торговли в Кантоне.

Прошлым летом Нейпер прибывает в Китай и прет буром на китайского генерал-губернатора. Время таких разговоров с китайскими чиновниками еще не пришло и лорд послан очень далеко.

После этого он, будучи самоуверенным и неграмотным профаном в дипломатии и коммерции, решил своей властью начать войнушку.

Два имеющиеся в его распоряжении фрегата немного безуспешно повоевали, но получили отпор и ретировались. Лорд-неудачник заболел тифом и осенью 1834 года умирает в Макао, португальской колонии в Китае.

Я не мог упустить такую возможность и моя ставка на проигрыш Нейпера была чуть ли не единственной и на мой взгляд на ровном месте я выиграл кучу денег и в клубе и на бирже.

Самое интересное, что я понятие не имел об этой авантюре и её исходе. Но я рассудил очень просто.

Если бы сей джентельмен был успешен в своих наездах на Китай, но опиумная война возможно и не произошла. А так как она точно была, значит лорд Уильям потерпел неудачу.

Денюжку я поставил на это дело небольшую, но для тех кто топил за успех Нейпера вопрос был принципиальный и их было достаточно много, поэтому мой выигрыш в клубе оказался на удивление большим, а затем еще подоспел и подсчет итогов биржевых игр.

Авантюра Нейпера принесла мне в итоге огромную кучу денег и непреходящую ненависть лорда Палмерстона, который теперь будет мне «гадить» в меру своих сил и возможностей.

Война теперь по общему мнению неизбежна и весь вопрос когда она начнется.

У Китая финансы откровеннейшим образом поют романсы и я решил на этом сыграть предложив властям Поднебесной отдать мне в аренду чемодан без ручки: Приамурье, Приморье и Китайскую Даурию.

Сделано это было через друга детства шурина Василия Петрова — Кирилла Петровича Аксенова, который конечно действовал через друга своего детства, родственника императорского фаворита.

Полностью действовать на свой страх и риск я в этот раз не решился и Государь получил мой меморандум в котором подробнейшим образом изложен весь вопрос и есть просьба о его высочайшем разрешении.

Михаил Дмитриевич наверное нажил себе кучу недоброжелателей, добывая для меня тексты русско-китайских договоров.

Государь поступил именно так, как я и ожидал. Он не сказал ни «да», ни «нет», но Бенкендорф известил меня о получении моего «творения».

Золото, которое от меня будут получать китайцы, конечно будет разворовано и скорее всего уйдет англичанам в качестве платы за опиум. Но надеюсь, что хоть пару оплеух Поднебесная на эти деньги спесивым сынам Альбиона сумеет организовать.

К предполагаемому броску к океану через Амур мы готовимся, но и сейчас мне самое важное знать удастся ли уломать китайцев на аренду нужных мне земель, пока аренду.

Кирилл Петрович действовал очень осторожно и похоже никто из посторонних пока ничего не подозревает.

Готовясь к предстоящему, я по памяти составил карту Амурского бассейна, а Василий по мере возможности её детализировал и уточнил. Вместе с Кириллом они нанесли на неё практически всю имеющуюся у нас информацию и получилось очень наглядно и информативно.

Петр Кириллович Аксенов был единственным человеком посвященным в тайную миссию сына и как мог помогал ему.

Закончив чаепитие, а в этих местах это просто какое-то священное мероприятие, мы начали наше секретное совещание, которое возможно будет иметь судьбоносное значение для Дальнего Востока.

Кроме Аксеновых и меня в нем будут участвовать, два Ивана и Ян Карлович.

Доклад Кирилл Петрович сделал очень подробный и он получился достаточно долгим — почти полтора часа. Вопросов никто не задавал, я сразу же предложил их отложить на потом.

Переговоры естественно шли не на прямую с императорским фаворитом, а с лицом им на это уполномоченным и судя по результатом, у него были большие полномочия.

Кирилл с ним имел одну личную встречу в монгольской Угре две недели назад. Маньчжурский переговорщик ждал в каком-то секретном месте в её окрестностях и разговор был тет-а-тет без свидетелей и переводчиков.

Собеседник Кирилла представился господином Го. Это был седой, худощавый мужчина лет сорока, одетый как простой маньчжурский офицер.

Мундир на нем сидел вполне естественно, явно был не первой свежести, но чистенький и опрятный.

Кирилл свободно говорит на китайском и маньчжурском, а господин Го продемонстрировал почти совершенное владение русским языком и российских реалий. Например он знал кто такой светлейший князь Новосильский.

Но главным было то, что маньчжурским переговорщик отлично знал реалии современной империи Цинь.

Я читал о трудностях переговоров с китайцами, а в Петербурге дважды встречался с теми кто имел личный опыт и рассказ Кирилла меня поразил.

Наши предложения господину Го передали заранее и фактически для Кирилла встреча свелась к выслушиванию уже принятого решения.

Доклад Кирилла был об истории и технике самих переговоров и получился настолько полным и исчерпывающим, что вопросов к нему по этой части оказалось.

Когда же дело дошло до изложения итогов, Кирилл расстелил подготовленную карту и начал объяснять, сразу же показывая все на ней.

Потом, в смысле задаваемых вопросов, не наступило, доклад был настолько полным и исчерпывающим, что их не оказалось.

— Господин Го сразу же заявил, что разговор он будет вести только о левом береге Амура и его низовьях. И я сделаю еще небольшой экскурс в историю для понимания происшедшего, — предыдущие посвящения в историю судя по всему уже прилично утомили моих товарищей, но я слушал с большим удовольствием, отмечая их точность и полноту.

— Если это необходимо для понимания, то даже обязательно, — мое мнение естественно решающее и Кирилл сразу начал свой исторический экскурс.

— Главной проблемой переговоров в Нерчинске была языковая, русские знали только русский, а маньчжуры маньчжурский. Но в составе делегаций были иезуиты, два француза у них и поляк у нас. В итоге переговоры шли на латыни, думаю все представляют как это выглядело на практике, а договор был составлен в трех экземплярах на русском, маньчжурском и латинском языках. Русский оригинал утрачен, есть только копии, да его изложение в «Статейном списке» Федора Головина, — это я уже знал, Михаил Дмитриевич в Москва и Петербурге всё перерыл.

— А вот с двумя другими экземплярами всё не понятно. У господина Го была полная копия договора на латинском языке с какими-то дополнениями на маньчжурском. И вот тут начинается самое интересное.

Кирилл немного придвинул к себе карту и взял в руку указку.

— В русском варианте было написано: «Река, именем Горбица, которая впадает идучи вниз, в реку Шилку, с левые стороны, близ реки Черной, рубеж между обоими Государствы постановить». Все понятно и однозначно, так сейчас и проходит русско-китайская граница. Но текст Нерчинского договора недавно по приказу графа Нессельроде перевели, если так можно выразится на современный русский язык и одно из предложений в его первой статье о границе выглядит так: «Сделать границей реку Горбицу, находящуюся близ реки Черной, именуемой Урум и впадающей с севера в Сахаляньулу». Сахаляньулу это Амур, а не Шилка. Самое поразительное, что так указано в маньчжурском варианте, а в латинском вообще не понятно как, — а вот это для меня большая новость. Я то всегда полагал, что прохождение в текстах договоров принципиальных расхождений нет.

Я манчьжурское изложение этого пункта договора не знал, а господин Бальзаминов сумел раскопать копии русского и латинского вариантов и старые документы и карты в общем-то его подтверждающие. Наши всегда ориентировались на русский текст. А тут получается, что у Нессельроде, когда он распорядился адаптировать текст под современный язык, был манчжурский текст. Почему интересно этот вопрос сейчас не поднимается официально.

Этот экскурс произвел большое впечатление на всех присутствующих и они очень оживились. Я же понял о чем сейчас продолжит говорить Кирилл и не ошибся.

— Академик Герард Фридрих Миллер, сто лет назад выявил неидентичность русского и латинского текстов договора, показал неопределённость делимитации границы к востоку от реки Горбицы в связи с неясностью географических ориентиров, наметивших её и отметил, что в районе разграничения существует две Горбицы и две реки, которые носят название Урум или Чёрная и являются ориентиром, согласно тексту договора, для опознавания Горбицы.

Фраза у Кирилла получилась какая-то тяжелая и заумная. Тако точно лучше иметь её письменный вариант, читать, а затем разбивать на отдельные простые предложения для полного понимания.

— Про это я слышал, — неожиданно Кирилла прервал Ян Карлович, — в Иркутске есть люди считающие так же.

Глава 10

Кириллу похоже поддержку Яна расценил как комплимент и довольно улыбнулся.

— Спасибо, Ян Карлович, если что поправите меня, — Ян тоже довольно улыбнулся и соглашаясь кивнул головой.

— Итак, господа, продолжаю. В 1735 году академик Герард Фридрих Миллер побывал в Нерчинске, где якобы выяснил, что в районе разграничения существует две р. Горбицы и две реки, которые носят название Урум или Черная, и являются, согласно тексту нерчинского договора, ориентиром для распознавания Горбицы. Первая из них, по словам Миллера, была Малой Горбицей, которую русские считали границей. Она впадает в Шилку и её левым притоком является река Черная. Другая река Горбица, Большая по Миллеру, впадала в Амур, но значительно восточнее. Эти примерно 530-ть верст от Нерчинска. Вблизи нее в Амур впадала река Уру или Урка. Эти названия по мнению Миллера, соответствовало ориентирам, указанным в тексте договора, — Кирилл оторвался от карты, на которой от показывал всё, что говорил и посмотрел на Яна.

Ян Карлович утвердительно кивнул и Кирилл тут же продолжил.

— Река Большая Горбица, по мнению Миллеру, якобы была позже переименована в Амазар. Эта точка зрения даже отражена в академическом Атласе Российском, но никаких конкретных последствий не имела.

— Вы, Кирилл Петрович, надо полагать эту точку зрения не разделяете? — спросил Иван Васильевич с какой-то не понятной интонацией.

— Если честно, то у меня твердого мнения нет. С одной стороны, — Кирилл показал на перечень старых карт и документов, подтверждающих границу по нынешней Горбицы, — с другой стороны, разночтения текстов договора. То, что Становой хребет начинается не в верховьях Горбицы и карты из атласа Дюгальда, которым пользовались во времена заключения договора. Не знаю.

— Хорошо, — я накрыл рукой изображение на карте спорного района, — какой практический резон из всего этого получается?

— Самый простой, Алексей Андреевич. Как я уже сказал, господин Го все решил заранее и Приморье он отказался обсуждать категорически. Жесткое и однозначное «нет». Район между двумя Горбицами Миллера, на основании того, что я изложил Го согласен признать спорным и на двадцать пять лет сдать нам в аренду, — цифра 25 меня меня в буквальном смысле кольнула и я на мгновение выпал из происходящего.

Это будет 1860 год, год позора и унижения Китая, год проигрыша во Второй Опиумной войне и начала раздербана конкретного Китая, который будет длиться почти сто лет.

— Также он признал, что однозначно река Тугур является русской, — голос Кирилла вернул меня обратно, — а дальше к Амуру она не разграничена.

Кирилл для лучшего понимания показал сказанное на карте:

— Еще он признал, что в 250 верстах от места поворота Амура на север находится последний маньчжурский караул и поэтому согласен тоже на двадцать лет сдать в аренду нижнее течение и устье Амура, — у меня всё похолодело внутри, вот это, именно это самое важное для нас.

Воевать с огромным цинским Китаем мне совершенно не хотелось. И не потому, что я сомневался в исходе противостояния с этим колоссом на глининых ногах, которым уже являлась Поднебесная.

Воевать не желательно по другой причине. Это сразу же привлечет не нужное внимание к нашим делам той же Великобритании и если она вдруг пожелает наложить лапу на тоже Приморья, помешать я этому сейчас ну никак не смогу.

— Конкретно, какая территория передается нам в аренду? — нетерпеливо спросил Иван.

— Вот здесь, В устье Тугура когда-то был русский острог, — карандаш встал в названной точке и тут же пошел к Амуру. — Южнее начинаются какие-то хребты, они идут почти строго на юг. Вдоль них граница аренды идет до двух каких-то больших озер в тайге севернее Амура и выходит к маньчжурскому посту. Затем по Амуру почти до Софийского поста и сразу к морю. Там есть какая-то гора, она считается святой у местных аборигенов. Так вот граница идет южнее горы и выходит у поста Де-Кастри к морю. Бухта вся наша.

Кирилл очертил приличную территорию, но что-то мне подсказывало, что на этом дело не остановится.

— Еще мы будем иметь право на якорную стоянку в бухте южнее верст двести пятьдесят напротив Сахалина и в бухте с китайским названием Хайшэньвай, на русский это переводится как «Бухта трепангов», — удивительно но что такое трепанги все присутствующие знают.

Иван Васильевич с трепангами познакомился на Курилах, а в Кяхте это деликатес, который иногда китайцами привозится сюда в сушеном виде и добавляется в салаты.

Вообще-то интересно, сначала категорическое «нет» по вопросу Приморья, а потом «да» по самым главным бухтам.

Бухта с китайским названием Хайшэньвай это бухта Золотой Рог. Европейцы её не знают по одной простой причине. Япония еще закрытая страна и соваться сюда европейцы и американцы пока побаиваются. Военным флотам серьёзных дядей пока не до этого, а у всяких китобоев и прочих безумцев и авантюристов интереса эти места не вызывают. И возможно что честь открытия для европейцев выпадет на долю русских моряков, а отнюдь не французов.

Бухта южнее верст двести пятьдесят от Де-Кастри это точно Императорская Гавань, ставшая потом Советской. Отличное место например для военной базы несмотря на достаточно суровый климат.

— И последнее, мы будем иметь право поставить два острога на левом берегу Амура в устьях Зеи и Уссури, на его левом берегу, — Кирилл показал на карте места будущих Благовещенска и Хабаровска.

Эти города будут носить эти же имена и в моей нынешней истории, несмотря даже на то, что Ерофей Хабаров жук был еще тот.

Иван хотел что-то сказать, но я его остановил.

— Хорошо, а условия аренды?

— Арендатором будет исключительно Российская Американская компания. Никакой Российской империи. Компания должна даже своё законодательство иметь на этой территории. В нижнем течении Амура иметь только четыре существующих поста. Через двадцать пять лет всё это должно быть возвращено Китаю и население должно остаться, кроме служащих компании. Господин Го считает, что этого времени достаточно для выполнения задач, стоящих перед светлейшим князем на Дальнем Востоке и в Америке. Кроме этого все эти годы не препятствовать китайцам селиться на левом берегу Амура рядом с русскими, — это конечно крутые хотелки. Осталось узнать, а сколько дензнаков хочет получить господин Го.

Кирилл сделал эффектную паузу и закончил.

— Ежегодный платеж миллион фунтов стерлингов золотом.

В кабинете, где мы заседали повисла тишина, все похоже были ошарашены условиями аренды.

Первым дар речи вернулся к Петру Кирилловичу.

— Разрешите, ваша светлость, теперь мне слово молвить.

— Слушаем вас, Петр Кириллович, — я почему-то уверен, бывший российский таможенник скажет сейчас что-то очень дельное.

— У меня остались большие связи на той стороне и не только среди маньчжуров и китайцев. Там уже достаточно осело много европейцев. Есть потомки албазинских казаков, они входят в императорскую гвардию. Публика конечно еще та, но среди них есть достойные люди. Их число изредка пополнялось другими русскими людьми, оказавшимися в Китае. Есть и европейцы, португальцы в Макао и всякая публика в Кантоне. Кое кто из них появлялся и тут, думаю в том числе и со шпионскими миссиями, — сын от отца не далеко ушел, старший Аксенов тоже начал с подробного освящения вопроса.

Но после рассказа о своих источниках информации он быстро перешел к делу.

— У англичан долго были плохи дела в торговле с Китаем. Они за чай и другие товары платили золотом и серебром, а китайцы у них ничего не покупали. Но опиум все изменил. У нас его здесь еще почти нет, а юг Китая сходит с ума от него, — о китайских проблемах я проводил ликбез среди своих ближайших помощников, а Кирилла наверняка просветил Василий.

— К нам тех же англичан приводила жадность, — продолжал Петр Кириллович. — Наша торговля с китайцами в основном меновая и они пытаются узнать о возможных барышах при её отмене.

Насколько я знаю, дело тут не только в китайских властях, но и в наших российских. И ничего существенного нового я полка не услышал.

— У китайцев сейчас полный караул с деньгами, все выметает опиум и мздоимство. Поэтому два миллиона фунтов золотом для них деньги огромные. Они хотят пытаться прижать англичан с опиумом и готовятся к этому, но Китай уже прогнил и англичане легко победят их. Те, кто не верит мне может вспомнить осаду Албазина, Сколько было русских и сколько маньчжуров, а англичане воевать тоже умеют, — старший Аксенов говорит всё правильно, но пора уже и начинать переходить к главной своей мысли.

Мне прямо даже захотелось поторопить его и я с трудом сдержался.

— Война будет в ближайшие лет пять. Китайцы просто запретят торговлю опиумом и начнут уничтожать его уничтожать. Господин Го, как он представился Кириллу, ездил в Европу, его туда сопровождал один из албазинцев, так что это просвещенный маньчжур и очень умный. Го считает, что англичане победят и Китаю придется принять их условия.

Оценка ситуации, а самое главное прогноз исхода войны с Англией на пять баллов. Надо полагать этот Го хочет сделать какой-то задел на будущее. И Петр Кириллович тут же подтвердил мое предположение.

— Он хочет с нашей помощью и за наш счет создать задел на следующую войну в которой планирует взять реванш. Расчет у него простой. Помимо золота, он рассчитывает что во-первых часть русских через 25-ть лет, когда закончится аренда, останется, во-вторых, мы научим за эти годы сотни тысяч китайцев правильно работать и самое главное воевать, — это надо полагать будут те ребятки, которые начнут селиться рядом с нами.

Да, интересные вещи говорит старший Аксенов. Но это по-моему ближе к какой-то политической фантастике, хотя достаточно правдоподобно и не так уже и глупо.

— Прямо наполеоновские замыслы, — ядовито вставил свой комментарий Иван Васильевич. В России это выражение уже стало употребляться когда кто-то задумывает нечто амбициозное или почти заведомо неосуществимое.

— Я тоже так считаю, — согласился с такой оценкой Петр Кириллович. — Он хотя и был в Европе, но силу своего Китая переоценивает. Мы уже сейчас тысяч тридцать месяца через три-четыре можем выставить. Конечно придется поднапрячься, но вполне реально.

— Думаю что вполне если метелкой пройтись, — согласился я с такой оценкой наших мобилизационных возможностей.

— Да, я не сказал еще об одном слухе. Он не проверенный, но вполне возможно, что правдивый, — как-то неожиданно робко снова начал говорить Кирилл. — Местный маньчжурский генерал-губернатор или военный фудутун Айгуня вроде заявил, что император может разрешить русским селиться на правом берегу Аргуна. Он не будет требовать с них даже налогов, главное воевать в китайской армии при необходимости.

— А переселение ханьцев или маньчжуров в эти края полнейшая чушь, — медленно, как бы рассуждая вслух, начал говорить Ян. — Маньчжуры отсюда сами убежали в теплые края, а собственно китайцев здесь никогда не было. А сейчас им вообще официально запрещается селиться к северу от так называемого «Ивового палисада». А левый берег Амура и Приморье считаются коронными землями императора или что-то типа того.

Итак пора подводить итоги. Вроде все что-то высказали, кроме моего друга детства. Он после своей неудачной попытки что-то сказать сидел молча и только крутил головой когда говорили другие. Да карту прямо сверлил своим взглядом.

Я попросил Яна распорядиться принести шампанского.

— Итак, господа, думаю пора принимать решение. Я считаю, что предложение господина Го надо принимать. Он не совсем адекватно оценивает ситуацию. Мы за 25-ть лет так твердо встанем в Приамурье и думаю и в Приморье, что сами продиктуем свои условия императору. Финансово это не проблема, такие деньги у меня есть. Наплыва китайцев я не боюсь, через несколько месяцев тут будет Байкальское казачье войско, которое здесь никто не сможет победить, — в кабинет занесли бокалы с шампанским и свежие фрукты из кяхтинских теплиц привезенные мне в подарок Петром Кирилловичем.

— За успех нашего предприятия, господа!

Ночью мне не спалось. Промучавшись до двух часов, я поднялся, достал свой дорожный набор, налил себе коньяку и обрезал любимую сигару.

В этот момент я услышал тихий стук в дверь и затем шепот Ивана.

— Алеша, к тебе можно? — я достал второй бокал и ответил.

— Заходи.

Я закусил любимой сигарой, а Иван чисто по-русски сначала рукавом, а потом лимоном.

— Не спится мне что-то Алёша. Страшно, в такое дело ввязываемся. Китай, он же огромный. Россия нам ведь ничем помочь не сможет, всё самим надо делать, — Иван передернул плечами.

— Ты от жены как умудрился уйти? Проснется, а тебя нет. Беременную женщину расстраивать не надо.

— Не проснется, — пробубнил Иван, — она же знает, что я дома. Ну подумаешь на минутку вышел из спальни.

Не знаю по какой причине, но скорее всего по примеру моей светлости старшей сестрицы, у нас принято супругам спать вместе. А когда еще и любоввв в наличии то…

Ксения со своего Ванечки готова пылинки сдувать, не понятно как он умудряется от неё уезжать. Самое удивительное, что слез у неё по этому поводу нет.

— Раз уж пришел, давай с тобой о деле поговорим, — я хотел налить еще по пятьдесят капель, но Иван остановил меня.

— У тебя что-нибудь другое есть? Не люблю коньяк, клопами пахнет.

Я невольно засмеялся, вспомнив как в своей первой жизни по молодости также говорил об этом напитке. А потом с возрастом как-то незаметно оценил его.

— Зеленый ты еще, Ванечка. Как говорится велика фигура, да… — договаривать я не стал, вернее не успел.

Иван попытался схватить меня в охапку, но я был наготове и у него ничего не получилось.

— Ванька, ты смотрю тут медведем сибирским стал. Удумал чего, ночь на дворе, а ты борьбу решил устроить, всех разбудим.

Я достал початую штоф из дорожного набора и показал Ивану.

— От нашего Савелия малиновую будешь? — во всех наших поместьях были свои винокурни, больше всего мне нравились напитки лукояновского трактира.

— Да кто же от такого откажется? — Иван недоуменно развел руками. — Наливай!

Вкус малиновой настойки вызвал хорошие воспоминания о посещении Арзинова. Воспоминания о о печальном начале моего знакомства с этим имением уже давно в моей памяти живут отдельно от всех остальных, вместе с другими такими же неприятными.

Этих неприятных воспоминаний в моей нынешней жизни как не крути намного меньше, а в основном позитив. Как некоторые говорили мне когда-то — есть что вспомнить и хорошо что вспоминается в основном то, что душу греет.

— Такие напитки действительно веселят сердце и греют душу, — Иван поставил на стол бокал и потянулся в блюду с нарезанными кусочками копченого омуля. — Не люблю я эти европейские штучки, пить по глоточку и закусывать всякими ша-ка-ла-дами. Употребить так употребить, закусить соответственно. Главное меру знать. Мы с Англии с Василием по пабам специально походили, посмотрели. У нас в России такого пьянства нет. Да и сэры всякие сколько раз за день хоть по чуть-чуть, но принимают.

— А у нас в благородных семействах разве не так?

— Я, в отличии от вашей светлости, с благородными семействами не очень, но те, с кем я общался и общаюсь, меру знают и бывает ни-ни, — я убрал коньяк и малиновую настойку и закрыл дорожный набор.

— Ты мне вот что, друг Ванюша, скажи. Веришь в успех нашего предприятия? — в глубине души меня все равно точил червячок сомнений.

Потянуть освоение такого региона дело не шуточное. До поражения Китая в будущей опиумной войне я конечно буду оглядываться на его власти, но через пять лет надо будет за дело браться серьёзно и не ограничиваться редкими острогами и постами на Амуре.

Надо будет начинать строить дороги, города, заводить промышленность, пахать и сеять. Надо будет привлечь только сюда сотни тысяч людей, а ведь есть еще Камчатка, Магадан, Курилы, Америка в конце концов.

Нужны миллионы рабочих рук с правильно работающими мозгами только в одной Америке, чтобы устоять когда США решат навалиться на Техас и Калифорнию. А это будет неизбежно и достаточно скоро.

— Верю конечно. Ни каких сомнений. Наши охотники до Албазина уже тихонько ходили. Никаких маньчжуров они не встретили. Аборигены от них как черт от ладана шарахаются, сколько лет прошло, а то как наши казачки куролесели на Амуре сто пятьдесят лет назад помнят.

Глава 11

— А ниже Албазина? — про результаты первых наших разведок вниз по Амуру я знал и ни на секунду не сомневался, что нет никаких маньчжуров на его левом берегу. Но тем не менее разведчиков-охотников надо обязательно посылать и дальше вниз по течению.

— Василий решил пока повременить, подождать результатов переговоров. С аборигенами контакты все равно удалось установить. На нашей стороне тоже нашлись люди: у кого там какая-то родня имеется, а дальше сам понимаешь, как ты любишь говорить, дело техники, — я частенько вворачивал в свою речь привычные мне, но еще режущие слух окружающих, обороты речи. Но частого употребления именно этих слов за собой не замечал. Хотя Ивану виднее.

— И что эти контакты принесли нам полезного и нового?

— От былого величия и благополучия, описанного французами в начале прошлого века, почти ничего не осталось. Крепость Айгун превратилась в развалины. Он вообще сейчас типа наших острогов, почти весь деревянный, только поболее. Деревни вокруг разорены и брошены, маньчжуры ушли в на юг в теплые края. Практически все завозное, кроме речной рыбы, да охотничьего мяса. Маньчжурский гарнизон стоит только в самом Айгуне. Сейчас там три зеленознаменных сотни, которые собирают какой-то ясак с племен левого берега, и присматривают за нашей границей. Чтобы их разогнать за глаза хватит любой нашей полусотни или хорошего взвода тех же драгунов.

Я на самом деле ничего толком не знал об истории Приамурья от времен Нерчинского договора до присоединения этих земель к России. Да и историю появления русских первопроходцев на Амуре и про тот же Албазин плюс-минус километр.

— История первых походов русских по Амуру дело темное, а вот про оборону Албазина здесь и в Забайкалье можно много интересного узнать. Я специально искал людей чьи предки там были, их тут немного, но они есть, — мы удобненько расположились в мягких креслах в дальнем углу кабинета и Иван явно был настроен на долгий разговор. Мне тоже хотелось с ним поговорить в ночной тиши о делах, да и просто пообщаться.

— Я специально разыскивал этих людей, ты не поверишь, но мне быстро удалось это сделать, а самое главное разговорить их, — Иван поднял вверх указательный палец, как бы подчеркивая значимость сделанного им.

— И ты полагаешь, что историям о былинных достижениях предков можно безоговорочно верить? — высказал я свои сомнения.

— Конечно нет. Но Михаил Дмитриевич по твоему приказу раскопал много всего о тех временах и прислал нам. А мы перетряхнули местные архивы. Вот на это я всё и ориентировался когда слушал рассказы о делах, как ты выразился, былинных.

— И к каким ты выводам пришел? — меня больше интересовали именно они, а не героические подробности тех времен которые наверняка раскопал Иван.

— Выводы у меня, Алеша, интересные, — ухмыльнулся Иван. — Самый главный из них такой: господин министр иностранных дел Российской империи граф Нессельроде или дурак или предатель.

Главный вывод Ивана лишил меня на пару минут дара речи, а мой друг детства явно был доволен произведенным эффектом и взял эффектную паузу перед продолжением своего «выступления по заявкам трудящихся».

— Для Нессельроде главное европейские дела и в итоге он проводит совершенно неправильную политику на Дальнем Востоке. Если бы не твоё вмешательство Российская Американская компания влачила бы сейчас жалкое существование. Чего стоят только соглашения с Англией и США.

Против правды не попрешь, в последний год жизни Александра Первого Нессельроде действительно заключил такие соглашения с англосаксами, которые можно назвать только капитуляцией перед ними в Америке и на Тихом океане и откровенным предательством интересов России.

Мне конечно удалось кое-что сделать, чтобы нивелировать их ущерб и надеюсь, что американцев удастся просто вывести из игры, а вот как пересмотреть соглашения с Англией я еще не знал.

— Тут ты, Ванечка, — так своего сыночка называла нянюшка, ему это очень нравилось и я иногда подражал ей, — прав на все сто, но какое отношение это имеет к нашим нынешним делам здесь в Забайкалье.

— Прямое, — безапелляционно заявил Иван. — Тут он тоже проводит такую же предательскую политику. Её стержень — идея ублажать Китай и всячески избегать любых действий которые могут вызвать его недовольство. Нессельроде вероятно считает узкоглазых могучей военной державой, способной оттяпать у нас например Забайкалье.

— Ты не горячись, давай спокойно и по делу.

— Я, Алеша, считаю в военном отношении Китай сейчас ноль без палочки. Хваленые маньчжуры при десятикратном превосходстве в силах еще когда не могли взять Албазин. Главные потери русских тогда были от цинги. Если бы Головин проявил твердость и расторопность в мобилизации резервов, такого позорного договора не было.

— Ты хочешь сказать, что китайцев бояться нечего?

— Конечно, Алёша. К весне у нас будет организовано новое казачье войско, — Иван естественно был в курсе всего, что распорядился у нас сотворить царь-батюшка. — Условия аренды идеальные, на мой взгляд. А главный наш враг здесь не китайцы, а природа. Вниз по Амуру мы без проблем пройдем, а обратно только тянуть баржи и корабли на себе. Опытные люди, которые уже ходили по Амуру, на Шилке и Аргуне есть. От властей они скрываются, но нам с Василием удалось с ними договориться. Правда последнее слово твоё.

— Вы, Иван Алексеевич, — я прищурился и постарался начать говорить максимально язвительно, — хотите сказать, что моя светлость этих татей должна помиловать и дать им шанс на новую жизнь в своих владениях?

— Именно так, ваша княжеская светлость, именно так, — Иван постарался ответить мне с такими же интонациями. — Беглые они, из наших мест, я по говору их признал. Помнишь лет десять назад в соседнем уезде мужики связали своих помещиков с половиной дворни и заживо сожгли?

Мне не составило труда вспомнить эту жуткую историю. На другом конце уезда супружеская пара любила забавляться со своими крепостными в конце концов это плохо кончилось.

Летом 26-го помещик в очередной раз воспользовался «правом первой ночи». А для остроты ощущений перед этим приказал еще и запороть не согласного с этим несчастного молодого мужа. Да еще и на глазах жены.

Но мужик оказался очень крепким и выжил. А затем бежал из тюрьмы, которая была устроена в поместье и попытался найти правосудие в Петербурге.

В итоге он нашел себе только место в Петропавловской крепости. Но из неё мужик тоже сбежал и в начале зимы помещичий дом подожгли с четырех сторон. Потушить его потушили, но в полусгоревших спальнях нашли связанных чету помещиков, а в двух людских дворовых помогавших помещикам творить их зверства. Спасти никого из них не успели.

Лично для меня самым ужасным в этой истории было активное участие жены помещика, которая выбирала очередную жертву для своего мужа.

После этого почти десяток молодых холостых мужиков из этого села бесследно исчезли. Власти быстренько провели следствие и никого и ничего не нашли. Начавшиеся волнения быстро сошли на нет, власти обошлись своими силами, а приехавшая из Питера наследница быстренько распродала по разным губерниям доставшихся ей крепостных.

Иван отлично знал, что эту категорию преступников, а они действительно являются таковыми, я не выдаю. Конечно если на них нет другой крови.

— А вы уверены, что на них нет других грехов? — изображать не понимание о чем идет речь ни к чему и я задал прямой вопрос.

— На тех, кто согласился с нами встретиться нет, а настоящие тати ушли.

— Сколько их и где они сейчас?

— На Шилковском Заводе, строят баркасы. Всего их осталось трое.

— Главный злодей среди них?

— Да, он бегать больше не желает. Сказал, если ты его прикажешь выдать, наложит на себя руки. Живет как волк-одиночка, ночует в камере бывшей каторжной тюрьмы, которую Вася приказал закрыть. Когда не работает на верфи, идет в строящийся храм и там плотничает, руки у него золотые.

У меня от рассказа Ивана заныло в груди. Сколько таких бедолаг уже было на моем пути, но каждый раз болела душа и хотелось рвать и метать.

— А тюрьму-то как Вася сумел закрыть, Государь ведь такое право дал только что, — поинтересовался я.

— Когда мы первый раз приехали на завод, серебряная фабрика уже была закрыта, а каторжан и ссыльных отправили в Нерчинск.

— Хорошо, мы этот вопрос решим когда я окажусь на заводе. Мне по любому надо на этого мужика посмотреть, — разговор был сейчас крайне неприятный и надо быстрее менять тему.

— Если я тебя правильно понял, ты, Ванечка, считаешь, что надо прекратить оглядываться на мнение господина Нессельроде и делать своё дело? И в частности нам совершенно не стоит опасаться китайцев, они по твоему мнению совершенно бессильны нам помешать, — я постарался составить резюме довольно сумбурному на мой взгляд выступлению на вольную тему моего друга детства.

— Да, ты меня понял абсолютно правильно, — согласился с моими выводами Иван. — Только хочу добавить не большой штришок. Новое войско надо организовать побыстрее, это будет главная военная сила в наших краях. И за зиму обязательно закрепиться в верховьях Амура.

Иван достал из кармана халата свернутый лист бумаги и расстелил его. Это оказалась нарисованная карта низовий Аргуни и Шилки и часть верхнего течения Амура.

— Смотри что у нас получается. Этот самый Го признал, что граница проведена немного неправильно и верхнее течение Амура от стрелки Аргуни и Шилки до устья реки Амазар наши. Это около сорока верст по Амуру. На прямую передачу этих земель России китайцы не согласны и предлагают нашей компании взять эту территорию в аренду на 25-ть лет, — похоже многословие вчера поразило и Ивана, который повторяет условия господина Го.

— Хорошо, Ваня. Это мы вчера слышали, повторять не обязательно, — повторение мать учения, но иногда это явный перебор.

— Так вот, — продолжил Иван, не обращая внимание на моё раздражение, — полагаю, что этот участок Амура надо считать полностью отошедшим к нам. Мудрый господин Го, а я его называю мудрым без всякой иронии, предложил нам идеальный вариант взятия левого берега Амура и его низовий под свой контроль — аренда нашей компанией. И мой план таков.

Иван после окончания нашего совещания сразу же понял, что заснуть нынешней ночью не получится и решил заняться делом — разработкой плана освоения Приамурья.

— За зиму нам надо продвинутся до устья Амазара, заложить и построить три станицы, села или поста. Не важно как это называть. Мне больше нравиться название станица. Больше трех не получится, просто нет удобных мест. Самая главная из них станица Амазар. Она должна быть в шести верстах выше устья Амазара.

Иван на своей карте показал предполагаемые места расположения будущих станиц.

— Территория это будет уже не российская, а компанейская. Амур ниже устья Амазара шириной больше четырехсот метров, там уже есть где развернуться и построиться флоту для будущего сплава. Шилка всегда судоходна от Сретенска и очень часто от Нерчинска. Поэтому сплавы надо будет начинать за зиму подготовить в Сретенске и Шилковском Заводе баржи, карбасы и возможно плоты. Подготовить людей, провиант, скотину пригнать, ну и всё такое.

— Какие там сроки навигации? — спросил я, раскрывая блокнот для записей.

— Реки начинают вскрываются с середины апреля и железно встают к ноябрю. Поэтому навигация гарантировано с середине мая до середины октября.

Я написал в блокноте 15-е апреля. Это пусть будет самая ранняя дата начала навигации на Шилке от Сретенска и ниже. Аргунь к сожалению практически не судоходна.

— Так, Ванечка. За месяц с 15-го апреля до 15-го мая мы сплавляем всех и всё, подготовленное для сплава по Амуру к устью реки Амазар. Подготовка идет в Сретенске, по всей Шилке и в трех новых станицах уже на самом Амуре. Временной штаб-квартирой компании на Амуре надо по идеи делать будущую станицу Амазар. Я правильно изложил твоё предложение?

— Правильно, — немного растерянно согласился Иван.

— Принимается, — я написал 15-е мая и поставил жирный крест. — Только ты, Ванечка, упустил один интересный момент. Новое казачье войско, которое разрешил и повелел создать Государь Николай Павлович, будет называться Байкальским. Оно будет не совсем наше, иркутский генерал-губернатор будет иметь там какие-то права. Поэтому на компанейской территории за зиму надо еще начать формирование и чисто компанейского войска. Назовем его Амурским казачьим.

— А хватит силенок? — с сомнением в голосе спросил Иван.

— Не знаю, это у вас с Яном надо спрашивать. Вы должны точно знать сколько и куда пришло людей.

— Это, Алёша, мы за пару дней уточним.

— Хорошо, давай дальше.

— Наша задача сейчас наладить поток людей и грузов через Амур к океану. Обратный поток пока вторичен, так? — Иван посмотрел на меня.

— На первых порах да, — подтвердил я.

— По Амуру вниз реально пройти примерно за месяц. Это если просто сплавляться. Вот из этого и надо исходить. А для надежности должны быть для начала наши посты или станицы где сплавщики могут остановиться и дух перевести. Только двух, в устьях Зеи и Уссури недостаточно. На мой взгляд еще обязательно нужно вернуться в Албазин. Там по описанию наших разведчиков почти идеальное место. Амур распадается на два рукава, образуя остров, где удобно расположиться и обороняться при случае, а по обеим берегам Амура хорошие места для пашни. Казаки были не дураки когда стремились там закрепиться.

— Тут ты прав на все сто. Без наших опорных пунктов идти вверх по Амуру будет сложно. А их наличие на деле будет означать наш фактический контроль на левым берегом Амура.

Я еще раз внимательно посмотрел на план Амура, составленный Иваном и постарался вытащить из памяти знакомые мне карты. Вроде бы более точно, что достаточно удивительно. Надо полагать, что основным источником информации были наши лихие люди тайно на свой страх и риск уже ходившие вниз по Амуру.

— У Ксении когда срок рожать? — у меня конечно язык не повернется приказать Ивану оставить молодую жену, тем более перед родами и ехать за тридевять земель. Но его личные расклады знать хотелось бы.

— К декабрю самое позднее должна родить. На этих всех лекарей и повитух зла не хватает, — Иван неожиданно начал говорить даже с какой-то злобой. — Они даже толком не могут сказать когда ей рожать. Одни говорят через месяц, другие через два.

Иван с раздражением сжал свои кулачища и потряс ими. Я знал, что беременность протекает девять месяцев, но в акушерстве был очень «крупным специалистом» и даже знал что это в среднем. Иван по идеи тоже должен это знать, но похоже, что в некоторых вопросах у него любовь нарушает мыслительный процесс.

— Мы с Василием договорились так, — Иван успокоился и продолжил говорить о деле. — Ян должен заниматься всем до Иркутска, моя забота дорога от Иркутска до Верхнеудинска, от которого до Амура всем заведует Василий. Мост через Бирюсу был мне в нагрузку, но теперь когда в Черемхово такие глыбы будут работать, я могу полностью своим участком заняться.

— А трое ваших однокашников куда лучше отправить?

— Конечно к Василию. У него работы там непочатый край, а грамотных инженеров мало.

— У меня к тебе есть, Ванюша, еще один личный вопрос. Соня хочет как можно быстрее сюда приехать, а я боюсь этого. Она со мной по всем морям и так намоталась. Не вредно ли ей будет сюда в зиму приезжать. Да и за детей переживаю.

— Думаю, что зря. Климат здесь неплохой. Вокруг Иркутска много курортных мест. Байкал великолепен. Это место силы России. Зимой холодновато, не спорю. Но наш компанейский дом по всяким удобствам будет не хуже чем в Пулково, осталось мелочи доделать. Дорога конечно не сахар, но пошлем людей и они все организуют в лучшем виде.

Откровенный бардак на дороге, честно говоря за всё путешествие поразил меня больше всего. Но прежде чем натирать перцем или горчицей мягкие детали организмов ответственных за это людей, я еще раз спокойно и трезво проанализировал всё увиденное и решил, что главное причина не нерадивость конкретных людей.

Просто-напросто звезды не так встали и на будущее надо обязательно при организации таких сложных вещей перестраховываться от всяких форс-фажоров, насколько это возможно.

Глава 12

С Иваном мы в ночи посидели еще пару часов. Разговор как-то незаметно переключился сначала на воспоминания беззаботного детства и здесь говорил в основном Иван, а я внимательно его слушал.

В моей голове сохранились воспоминания о многом из допопаданческой жизни князя Алексея, но кое что существенное исчезло и только общение с родственниками, а сестер, матушку и нянюшку с её сыновьями я без всяких натяжек давно уже считал таковыми, позволяло мне постепенно восполнять «пробелы» моей памяти.

За прошедшие годы я разработал «технику» выпутывания из не ловких ситуаций которые вполне могли бы возникать когда вдруг выяснялось, что я не помню чего-нибудь критического. И надо сказать, что работало это безукоризненно.

Но во время нашей ночной беседы это мне совершенно не потребовалось. Иван с удовольствием вспоминал наше детство и непрерывно говорил, говорил, говорил. Я только кивал головой и поддакивал «да, да, помню».

На рассвете мы с Иваном решили все таки немного поспать. Мне хватило трех часов сна чтобы встать добрым как свежесорванный молоденький огурец.

Новый генерал-губернатор прибыл к своему новому месту службы тридцать первого августа. Недостатки нашей компанейской почтовой службы в пределах Восточной Сибири уже были успешно устранены и генерала Антонова я встретил на Черемховской почтовой станции.

Червячок сомнений всё равно глубоко внутри грыз меня. Одно дело общение с командиром рядового кавалерийского полка, другое дело с генерал-губернатором огромной Восточной Сибири, пусть и свежеиспеченным.

Но все мои сомнения оказались беспочвенными, генерал повел себя со мной точно так же как много лет назад во время нашей первой встрече в Варшаве.

После коротких дежурных взаимных приветствий он спросил какие у меня планы, наивно предполагать, что я просто так встретил его почти за сто тридцать верст от Иркутска.

— Конечно, Платон Яковлевич, у меня есть небольшой план. Я рассчитываю после вашего прибытия как можно быстрее уехать в Забайкалье и мне хотелось бы поскорее показать наше главное достижение в здешних местах.

— Надо полагать это ваш Черемховский промышленный комбинат? — как-то непонятно спросил генерал. — Вы не поверите, Алексей Андреевич, но я не успел еще достичь пределов Иркутской губернии, как мне уже в Канске подали жалобу на вас.

Генерал укоризненно покачал головой и повернулся к своему адъютанту, драгунскому подполковнику.

Офицер видимо хорошо знал, что это означает и тут же подъехал к нам.

— Скажи-ка, подполковник, как далеко лежит этот глупый пасквиль на князя?

— В обозе, ваше высокопревосходительство. Извините, я не предполагал, что их светлость будет нас тут встречать, — генерал махнул рукой и офицер тут же отъехал назад.

— Читать там на самом деле нечего. Ежели пожелайте, то в Иркутске распоряжусь вам его передать. На мой взгляд совершенно безумный человек в новых наименованиях заводов, имеется в виду металлургический и машиностроительный, узрил бесовщину и обвинил вас в ней, — генерал с досадой покачал головой.

История наверное ему была неприятной, но должность обязывала поставить меня в известность.

— Несчастный уже успел подать жалобу Западно-Сибирскому генерал-губернатору. Николай Семёнович, получив известие о грядущих переменах и моем назначении, разумеется решил встретить меня по дороге и три дня ждал меня в Канске, совмещая ожидание со знакомством со вновь вверенной ему губернией. Тут этот безумец, — генерал вновь досадливо покачал головой, — и решил подать ему жалобу.

Генерал пришпорил лошадь и мы немного увеличили дистанцию с нашими сопровождающими. По-видимому он решил перестраховаться и избежать вероятности что нас кто услышит.

— Вдобавок ко всему устно он начал угрожать вам и генерал-губернатору. Николай Семёнович приказал арестовать этого человека и этапировать в Петербург. Иван Васильевич может получить составленное полицией описание его внешности.

Платону Яковлевичу изложение этой истории явно было неприятно. Воцарилась неловкая пауза, я счел разумным промолчать и молчание прервал генерал.

— С небезызвестным вам оберштейгером Брусницыным, за которого вы решили похлопотать, получил отставку и тут же предписание следовать в Иркутск в ваше полное распоряжение. В Барнауле его взяли под стражу после получения соответствующего императорского указа и передали его мне, — очередное сногсшибательное известие повергло меня в шок и трепет перед решениями нашего Государя Императора.

Похоже детские игры закончились и от меня ждут в скором времени потоков золота.

— Я полагаю, что оберштейгер для вас будет ценным кадром, поэтому приказал в одной из повозок разместить его максимально комфортно. Но он похоже случившееся расценил как свалившееся на него несчастье и сейчас производит впечатление человека решившего уйти в мир иной, — генерал натянул поводья и хорошо обученная лошадь тут же остановилась как вкопанная.

Я расценил его действие как приглашение и повернулся чтобы позвать Петра и Ивана Васильевича. Генерал жестом приказал своему адъютанту тоже подъехать к нам.

— Иван, — генерал заговорил первым, обращаясь к своему старому боевому товарищу, — у подполковника возьми императорский указ касающийся господина Брусницына. Вам, Алексей Андреевич, дано право решать его судьбу, вы вправе своей властью подтвердить удовлетворение его прошение об отставке или оставить все как было на какое-то время. Я, как вы понимаете, самовольничать не в праве и подробности императорского указа оберштейгеру разглашать не стал.

— А о его семье в указе сказано? — поинтересовался я. Это наверное сейчас единственное, что возродит к жизни Льва Ивановича.

— Вы можете и это решать как вам будет угодно, — генерал пожал плечами.

Иван Васильевич тем временем получил у генеральского адъютанта императорский указ и ожидал моих распоряжений. Я взял бесценный для господина рудознатца государев указ и развернув, быстро глазами пробежался по тексту и протянул его обратно.

— Иван Васильевич, займитесь господином оберштейгером. Для начала пусть его осмотрит наш черемховский врач, — в Черемхово Иван построил больничку на двадцать мужских и женских мест. При ней была и врачебная амбулатория.

Больница с амбулаторией были укомплектованы кадрами в первую очередь. Они оказывали медицинскую помощь нашей стройке.

— Льву Ивановичу от моего имени передайте, что Государь дал мне право окончательно решить вопрос с его отставкой. Если он подаст прошение, я его сразу же удовлетворю. Независимо от этого я предлагаю господину Брусницыну поступить на службу в компанию. Его сыновьям, обучающимся в Петербурге, я назначу персональные стипендии. И распорядитесь об организации немедленного переезда семьи господина Брусницына в Иркутск, если он примет моё предложение. Анна Андреевна полагаю этим уже занимается, но подстраховаться не помешает.

Я на несколько секунд замолчал, анализируя свои распоряжения. Так вроде ничего не забыло.

— Петр, вы едите вместе с Иваном Васильевичем. Полагаю, что ответ господина оберштейгера будет незамедлительным. Привезете мне его.

Генерал Антонов с улыбкой выслушал мои распоряжения и когда мы продолжили путь прокомментировал их.

— Ни на секунду не сомневался в вашей реакции, Алексей Андреевич. Но хотел бы вас предупредить об элементарной осторожности. В моей свите есть жандармские соглядатаи. В своих офицерах и нижних чинах, которые следуют со мною сюда прямиком с Кавказа, я уверен. Да только кроме них есть еще два десятка приставленных к моей персоне после моего назначения и утверждения Государем.

Подробностей назначения нового генерал — губернатора я конечно не знал и внимательно слушал Платона Яковлевича.

— Кавказским наместником мне было приказано убыть в подмосковное имение жены и ждать там нового назначения. На второй день мне пришло приглашение в Лавру. Я достаточно близко знаком с Серафимом, епископом Новгородским и первенствующие членом Святейшего синода, — когда генерал начал свой рассказ я сразу же понял, что наконец-то сейчас я услышу то, что объяснит мне многое из неизвестного мне.

— Руку митрополита и стиль его письма я великолепно знал, вдобавок он напомнил о подробностях одной нашей беседы, — продолжал тем временем генерал. — Поэтому сомнений в подлинности письма у меня не возникло. Митрополит просил меня сразу же приехать на богомолье в Лавру, там со мною встретится его посланник и устно передаст какую-то просьбу.

Платон Яковлевич опять пришпорил своего скакуна и мы вновь оторвались на достаточно приличное расстояние от нашего сопровождения.

В отсутствии Ивана Васильевича и Петра моих людей возглавил естественно Анри и оглянувшись я отметил, что казаки Авдея грамотно разобрали генеральское сопровождение, а он сам скачет последним и как заведенный крутит головой контролируя весь кортеж. Ланжерон же был впереди всех всем своим видом показывая готовность к действию.

У нас была разработана система тайных команд, которые знал только узкий круг моих людей. Она появилась во Франции во времена игр со смертью с графом Белинским и с тех пор только совершенствовалась.

Сигнал об отсутствии опасности я еще не подавал и генерал наверное правильно оценил действия моей охраны.

— С ваши людьми наверное на узкой дорожке наверное лучше на сталкиваться и это, Алексей Андреевич, очень правильно, — дав такую лестную оценку действиям моей охраны, генерал без какой-либо паузы продолжил свой рассказ.

— В монастыре ко мне подошел келейник митрополита, тоже Серафим. Наша беседа, если это так можно назвать, было достаточно короткой. Монах сказал, что Государь хочет предложить мне назначение на должность генерал — губернатора Восточной Сибири. Если я соглашусь, то утверждение последует в этот же день и я буду произведен в генералы от кавалерии. Моей задачей будет всемерное способствование вашей миссии. От её успеха будет зависеть будущее России. Наши недруги хотят уничтожить православие и само Отечество, расчленив его и поработив русский народ. Безумцы, вышедшие на Сенатскую площадь, это проба пера. Самое ужасное, что сделали эти безумцы, это то, они не оставили Николаю Павловичу никаких вариантов действия как императора, сделав из него Николая Палкина. И за ними, к сожалению, последуют другие, — заслуженный боевой генерал последние слова произнес с такой болью, что у меня спазмом сжало горло.

Генерал некоторое время ехал молча, погруженный в свои мысли.

— Изменить ход вещей в Европе вы не в силах, но за Уралом и на Востоке вам возможно удастся создать новый центр российской силы и в итоге посрамить наших недругов. Вы уже сейчас почти безумно богаты, но ваше богатство ни что по сравнению с богатством и силой тех, кто не даст вам свободу действий в Европе. Но здесь у вас есть шанс с ними договорится и они не будут вам мешать.

Достаточно длинный рассказ Платона Яковлевича я слушал, говоря штампами, превратившись в слух. То, что я услышал объясняет многое и ставит как говорится точки над и. Но последние фразы почти взорвали мне мозг.

Я никогда не сомневался, что причиной многих «зверств» николаевской эпохи была травма полученная императором на Сенатской площади и еще больше в процессе следствия. А вот то, что он хочет с моей помощью изменить неблагоприятный для Отечества ход конечно удивительно.

Всякие теории заговора, рассуждения о каких-то «мировых правительствах и закулисах» якобы правящих миром чуть ли не со времен Александра Македонского или Кира Великого, я слышал в своем 21-м веке в огромном количестве и частенько посмеивался над всем этим.

Но сейчас от услышанного я буквальном смысле слова остолбенел. Мне в 19-м веке высокопоставленный имперский чиновник, целый генерал-губернатор огромной Восточной Сибири, говорит именно об этом! И говорит это со слов человека, который сейчас лицо номер один в нашей православной церкви!

Генерал Антонов уже замолчал, молча ожидая, когда буду в состоянии слушать его дальше.

В некой прострации я наверное пребывал пару минут, по крайней мере у меня почему-то возникло именно такое чувство.

Увидев, что я начал снова воспринимать окружающее, генерал мягко спросил:

— Алексей Андреевич, я могу продолжать? — говорить я еще не мог, спазм горла не давал мне это делать, но кивнуть я сумел.

— Как вы понимаете, я сказал «да», это было мое первое слово после услышанного, состояние у меня было примерно таким же как у вас сейчас. Келейник митрополита сказал, что императорский рескрипт будет в ближайшие дни, — генерал усмехнулся и закончил. — Последнее, что я услышал было то, что времени у вас будет немного, два-три года не больше. От вас ждут золота и много.

До Черемховских заводов мы ехали молча. Когда мы уже почти доехали, генерал как-то грустно рассмеялся и рассказал мне конец истории о своем назначении.

— Рескрипт Государя я получил через три дня, когда вернулся из Лавры. Времени на сборы мне было дадено несколько часов. Супруга сами понимаете собраться не успела и мне пришлось ехать одному. Мы договорились, что она приедет позже, когда я напишу, — услышав про жену генерала, я невольно улыбнулся.

— В этом вопросе мы с вами, Платон Яковлевич, товарищи по несчастью. Я тоже здесь без супруги. Полагаю совместно мы этот вопрос и решим.

Генерал молча кивнул соглашаясь и несколько минут мы ехали молча.

— Прикомандированные ко мне сплошь канцелярские крысы, но среди них есть два горных инженера, они должны остаться в моем подчинении, но помогать вашей компании в поисках золота. Один из них кстати просветил меня, что ваши названия заводов очень правильные и отражают суть дела. А два разных завода например в Германии иногда называют комбинатом если у них один хозяин и рядом расположены.

Называть черемховские заводы комбинатом мне честно говоря не хотелось, но ничего другого на ум не пришло. А из каких краев это слово пришло в Россию я не знал. Хотя его происхождение абсолютно понятно, от латинского combinatus — соединённый.

После генеральских слов я окончательно решил что ничего в названиях черемховских заводов менять не буду и впредь их начну использовать везде.

Генеральская свита почти вся осталась на постоялом дворе в Черемхово. С нами поехали только его офицеры и десяток казаков конвоя.

Генеральский конвой состоял из двух десятков оренбургских казаков которых генерал получил в своё распоряжение в Уфе.

Наши заводы нового генерал-губернатора впечатлили, еще бы увидеть первый раз в жизни паровоз и уже функционирующую внутрикомбинатную железную дорогу. Но когда он увидел работающий прототип настоящего в моем понимании телеграфа, то его изумлению наверное не было предела.

Для меня это тоже был огромный сюрприз. Отставной полковник-инженер Мельников был знаком с Павлом Львовичем Шиллингом и его работами и сразу же попытался осуществить его идеи на практике, построив простейшую телеграфную линию между двумя заводами длиной сто метров.

Для передачи электрического сигнала он использовал полкилометра экспериментального провода с резиновой изоляцией, произведенный нашими экспериментаторами на Нарвской мызе.

На самом деле ничего выдающегося с постройке этой телеграфной линии не было.

Всю подготовительную работу выполнил Иван.

Электрический телеграф был любимой игрушкой Ивана. Он тоже был знаком с Шиллингом и был в курсе всех его работ. Иван пусть и с задержкой в несколько месяцев, но был в курсе всех мировых достижений в этой области и собирался создать свою систему электрического телеграфа.

Почти все подготовительные работы к моменту появления в Черемхово Петра Андреевича были уже выполнены и ему не составило труда поставить заключительную жирную точку в этом проекте.

От системы Шиллинга наш телеграф уже отличался очень существенно. И инженер Мельников собирался после пробной эксплуатации линии соединяющей конторы двух заводов заняться её усовершенствованием.

Создание системы связи, позволяющей хотя бы за сутки передавать информацию с берегов Бирюсы на берега Амура это одна из задач стоящих перед нами. Я знаю, что это уже реально, но технические подробности как это сделать мне не ведомы.

Глава 13

Мои познания во многих областях техники и естествознания знания на самом деле на уровне выпускника- хорошиста советской средней школы. Вот в истории первой половины 19-го века я дока, на собственной шкуре познал некоторые вопросы здравоохранения, например что такое холера и конечно современный для человека 21-го века автомобиль.

Но даже в нем была область в которой я откровенно плавал и называлась она электрооборудование.

В электричестве я конечно немного разбирался. Например я сразу же сказал Павлу Львовичу Шиллингу, что он прав в споре с генерал-адъютантом Клейнмихелем, который воспринял проект Шиллинга о воздушных проводах как дикую фантазию.

Или ошибочный физический Барлоу на несколько лет остановивший исследования по созданию электрического телеграфа. Я тоже сразу сказал, что это чушь.

Но говоря «нет», я чаще всего не знал как правильно сказать «да». В лучшем случае примерно плюс-минус километр.

И очень быстро я понял, что моя главная задача не допускать таких вещей как произошло с открытием паровой машины, когда изобретение Ползунова было проигнорировано, созданием первых русских паровозов и тем же изобретением Павла Львовича.

Ну, а когда есть возможность кого-то по настоящему опередить, как например с созданием резины, то конечно надо это делать. Вот только таких примеров очень мало. Я в частности пытался усилия наших химиков направить на открытие периодического закона элементов, но потерпел фиаско.

Но будущий русский химический гений уже родился и я надеюсь поспособствовать его более ранним успехам. Только по этой причине мы поехали через Тобольск.

Я такое важное дело решил держать под личным контролем и самому убедиться, что Дмитрий Менделеев уже родился.

В итоге получилось, что в Тобольск я заехал очень во время. Иван Павлович, отец будущего гения химии, оказался в бедственейшем положении.

Год назад, практически сразу же после рождения последнего, семнадцатого ребенка, сына Дмитрия он заболел, ослеп и вынужден был оставить службу. Для семьи это была катастрофа. В первую очередь материальная.

Семья в итоге переехала в село Аремзянское, в котором была стекольная фабрика с почти столетней историей.

Фабрика принадлежала брату Марии Дмитриевны Менделеевой, который предложил ей по доверенности управлять своим предприятием.

Я под надуманным предлогом, якобы меня это попросили сделать какие-то старые саратовские знакомые Менделеевых, где когда-то Иван Павлович служил, нанес визит в Аремзянское и не мудрствуя лукаво, попросил Марию Дмитриевну показать мне фабрику.

Фабрика на мой взгляд реально черная дыра. В неё надо вложить кучу денег и работать с без выходных и проходных чтобы получить от неё какую-то копеечку.

Но Мария Дмитриевна была полна оптимизма, её бизнес-планы вполне реалистичны, столовая посуда выпускаемая на фабрике недурственного качества и я предложил ей сотрудничество на выгодных для неё условиях.

А уже уезжая, после обсуждения начинающегося сотрудничества, я предложил помощь в лечении Ивана Павловича. Сопровождающие меня доктора после осмотра больного заявили, что операция в Московской глазной больнице может вернуть ему зрение.

Так что мой визит в Тобольск я оценил как очень успешный. Надеюсь, что моя помощь семье Менделеева пойдет им на пользу.

Поездкой с новым генерал-губернатором на Черемховский комбинат я остался очень доволен. Все там делается так, как мне надо и можно смело начинать заниматься организацией амурского броска.

На комбинате нас естественно ждали и после его осмотра Петр Андреевич пригласил всех на обед.

Учить всяким политесам отставного полковника похоже совершенно не надо. Все таки он столбовой дворянин как и я какого-то древнего рода и всю эту премудрость знает со младенчества.

Для «высоких гостей» обед был накрыт в отдельном кабинете и через полчаса господин директор комбината оставил нас одних.

Это было очень даже кстати, пришло время поговорить о наших конкретных делах.

— Я слышал, Алексей Андреевич, что в ваших владениях везде великолепная кухня и изумительные напитки, но такого угощения я, признаюсь честно, не ожидал, — Платон Яковлевич обвел рукою накрытый стол. — Мне полагаю будет трудновато ответить вам тем же.

— Нет ничего проще, Платон Яковлевич, — рассмеялся я, услышав столь лестную оценку моей кулинарии. — Ответный визит будет возможен не раньше весны, я рассчитываю в ближайшие два-три дня отбыть в Забайкалье. У вас будет время выписать напитки и прислать к нам в компанейский дом своих поваров. Открою вам маленькую тайну, у нас там сейчас обучается добрый десяток поваров и парочку, а то и тройку, мы еще вполне можем принять.

— А обучают их надо полагать те, кто сюда приехал из вашего лукояновского трактира? — добродушно улыбнулся генерал. — Имел удовольствие останавливаться в нем и был приятно поражен абсолютно всем, а не одной кухней. И вы знаете, Алексей Андреевич, среди офицеров Кавказской армии ваше заведение очень популярно. Я знаю не меньше двух десятков останавливающихся у вас. И все они отзывались очень хвалебно.

Савелий несколько раз писал мне, что с некоторых пор у него чуть ли не ежедневно останавливается кто-нибудь из господ офицеров, их поток постоянно увеличивается и даже были генералы.

Такая репутация нашего заведения была очень лестной и я решил обязательно написать об этом Савелию.

О серьёзных делах ожидающих нас, разговор начался после того как подали чай.

Восточная Сибирь это не Европа и даже не её западная часть. Здесь чаем день начинают, продолжают и им же заканчивают. Серьезные разговоры чаще всего под него и ведутся.

Конечно большую роль в этом играет качество самого чая. В Центральную Россию и тем более Европу самые-самые сорта китайского чая или почти не попадают или в совершенно мизерных количествах. Скоро конечно всё изменится: первые чайные плантации уже появились в Индии и монополия Китая на этот напиток уже закончилась.

Но пока в Кяхте, а затем и в Иркутске, наслаждаются лучшими сортами чая из того, что есть в мире.

— Когда уже готовился садится в карету, — генерал за секунду до этого так посмотрел вслед официанту, закрывающему дверь столовой, что я сразу понял, что сейчас он начнет говорить о чем-то очень важном и серьёзном, — мне принесли еще одно письмо от митрополита. В нем он рекомендовал одного отставного офицера, который может присоединиться ко мне в Рязани. Речь шла о полковнике Осипове. Я о нем слышал, но лично знаком не был. Полковник последние пару лет успешно воевал на Кавказе. А с полгода назад внезапно вышел в отставку.

Платон Яковлевич так рассказывал о полковнике Осипове, что я сразу понял что это очень значимая персона и приготовился услышать что-то интересное.

— Владимир Ильич действительно присоединился ко мне в Рязани и при первой же возможности передал еще одно устное послание митрополита, которому он доводится каким-то родственником. Моя матушка из староверов и это был решающее аргумент для решения Государя о моем назначении. Отток староверов в ваши владения признан благоприятным для империи, но я должен тщательно следить чтобы ваш религиозный либерализм был строго в указанных рамках. В частности ни один священник-старовер не должен проследовать на запад.

Я каким-то шестым чувством почувствовал что сейчас услышу совершенно невозможное и интуитивно попытался поудобнее расположиться в полужёстком деревянном кресле.

Кресла были китайские и поражали своим удобством, даже не верилось что они деревянные.

— Вы, Алексей Андреевич, наверняка не один раз задумывались о причинах какой-то лютой ненависти нашего Государя к староверам, которая уже выливается в гонения сравнимые с первыми веками христианства, — я был готов к какому-то разговору о староверах после предыдущих слов генерала, но такого откровения не ожидал и ответил не сразу.

— Ваш вопрос, Платон Яковлевич, очень провокационный, но думаю что ответ на него очевидный, задумывался и не однократно.

— Я не просто так спросил вас об этом, — продолжил генерал, довольно кивнув головой после моих слов. — Вне всякого сомнения восстание на Сенатской площади является причиной нынешних гонений на староверов. Государь был потрясен случившимся. Опора самодержавия офицеры дворяне хотели начать революцию в России. И логично, что староверы или как их опять велено называть, раскольники, стали считаться одним из главных антигосударственных элементов. Власти видят видят в раскольниках «тайных мятежников» и начинает борьбу с ними.

Генерал-губернатор естественно говорил на мой взгляд очевидные и правильные вещи, но местная земля или воздух похоже здесь всех делают многословными. По крайней мере я совершенно не понимал с какой целью он это говорит.

— Вы, Алексей Андреевич, вероятно сейчас думаете, а с какой целью он это говорит, — генерал словно прочитал мои мысли и сделал паузу.

И мало того он посмотрел на меня с взглядом учителя смотрящего своего на непонимающего ученика-балбеса. Я невольно смутился и хотел что-то сказать, но не успел.

— А потом, ваша светлость, вдруг происходит совершенно непонятнейшее: император разрешает вам открыто привлекать для осуществления ваших прожектов раскольников, которых вы начинаете вывозить в больших количествах в Америку и на русский Дальний Восток. А затем происходит вообще немыслимое, Государь разрешает вам создать в ваших владениях самостоятельной раскольнической иерархии, независимой от православной церкви России и с точки зрения церковных канонов совершенно законной и благодатной.

Похоже сейчас я наконец-то услышу о тайных причинах многих непонятных в отношении меня решений Николая Павловича.

— Митрополиту Серафиму и мне, да скорее всего и никому кроме самого Государя, не известны причины по которым он так благоволить вам и вашей семье. В знак благодарности вы открыто дерзите императору, участвуете в скандальной дуэли, результат которой приводит императора в бешенство и он наказывает вас, — генерал делает артистическую паузу и эффектно заканчивает свою фразу, — разрешает уехать за границу.

А ведь это просто замечательно, что причина благоволения к нашей семье Николая Павловича является тайной. Просто суперзамечательно. Теперь кстати я не считаю Платона Яковлевича многословным. Как говаривал один киношный герой, а вот с этого места я попрошу вас рассказывать всё поподробнее.

— То, что в России вы сумели так элегантно выпутаться из долгов было не удивительно, тем более что у вас внезапно на службе оказался такой человек как господин Охоткин. Но выехав в Англию, вы за несколько лет сумели почти сказочно разбогатеть и стать своим человеком на туманном Альбионе, — я считаю себя человеком не тщеславным, но слушать о себе такое приятно.

Интересно какие еще комплименты я сегодня услышу.

— Все ваши подвиги до отъезда в Америку я перечислять не буду, чего только стоят ваши знаменитые четыре дуэли, — слова «ваши знаменитые четыре дуэли» заставили меня вспомнить ощущения когда ты на скорости экстренно тормозишь и потом чуть ли не буквально размазываешься по лобовому стеклу.

До этой минуты я считал, что знаменитых дуэлей у меня три, интересно, а какая была четвертая. Неужели это столкновение с наглым французом?

— Да, Алексей Андреевич, ваше дорожное приключение, приведшее к женитьбе, в некоторых кругах во Франции вызвало большой резонанс. Этот офицер носил громкое имя де Клермон и утверждал что его дед по недоразумению лишился графского титула. Во Франции он слыл заядлым дуэлянтом и дамским угодником, — ошибочка вышла однако, ваша светлость.

Внезапно вспыхнувшая любовь затмила мне в тот момент разум и я поступил самонадеянно, не узнав кто был этот француз.

А генералу эта часть рассказа похоже очень нравится, по крайней мере сейчас он говорит с улыбкой.

— Случившееся так потрясло месье, что он решил покинуть такую негостеприимную Англию. Ожидая парома, француз напился и во время плавания упал с трапа и закончил на этом свою бренную жизнь. Во Франции сейчас достаточно много людей искренне благодарных вам, которые считают что несчастье с шевалье де Клермоном случилось вследствии вашей ссоры. Это кто сам пострадал от его руки, но преимущественно родственники погибших на дуэлях с ним.

— А есть те, кто хотел бы отомстить мне? — благодарность это хорошо, но для меня важнее знать не нажил ли я себя врагов во Франции.

— О таких мне не сообщали. Он был наказанием для своей семьи и умудрялся драться даже с близкими родственниками, — генерал решил сделать небольшой перерыв и попросил свежего чая.

Небольшой перерыв мне очень кстати, я уже услышал столько нового, что пора перевести дух.

Закончив очередное чаепитие, Платон Яковлевич продолжил свой рассказ.

— Всё что я вам рассказал до этого была присказка, а теперь позвольте начать саму сказку, — генерал в миг посуровел.

Наверное также он меняется на поле боя, когда начинается само дело, бой с противником.

— После Польского возмущения Государь осознал на краю какой бездны стоит Россия, династия и он сам. Друзей и союзников нет, вся Европа готова в любой удобный момент вцепиться в горло. Внутри страны опоры для себя он тоже не видел, а для спасения державы нужно срочно проводить очередную модернизацию не уступающую той, что провел Петр Великий, — слова генерала повергли меня с искреннейшее изумление.

Похоже источник информации у генерала из самого-самого ближайшего круга нашего императора. Хотя первенствующий член Святейшего Синода вполне может быть таким.

— И Государь решил сделать это с помощью своих врагов и тех кого он таковыми считает, — последние слова генерал сказал очень медленно и прозвучали они очень пафосно.

— Надо полагать, — я как бы подхватил эстафету у генерала и продолжил его речь своими рассуждениями, — что для этого Николай Павлович каким-то образом хочет использовать староверов. По крайней мере часть из них. Политика кнута и пряника или игра в плохого-хорошего. Сначала замордовать до полусмерти, а потом сделать послабление за которое люди должны будут в лепешку расшибиться.

— Не совсем так, Алексей Андреевич. Хотя и это наверное будет иметь место.

Генерал подошел к окну за которым слышался шум и грохот работающих заводских механизмов.

— Такие пейзажи для России еще совершенно не характерны, но скоро такие заводы и фабрики должны появятся в большинстве российских городов. Так желает наш Государь, — генерал отошел от окна и сам налил себе чашку свежего чая.

— Наверное правда, что такой чай можно пить только в Иркутской губернии, даже в Красноярске он уже не тот.

— До Китая рукой подать, а кяхтинские купцы хорошо понимают, кого им надо ублажать, — я рассмеялся, вспомнив с каким подобострастием несколько дней назад мне был презентован свежайший чай из Поднебесной. Надо честно признать, что ничего подобного я еще не пил.

— Хорош чаек, ничего не скажешь, — генерал сделал еще пару глотков и немного отодвинул свою чашку. — То, что решил сделать наш император, я лично сначала воспринял как неумную шутку и не сразу поверил что это серьёзно.

Глава 14

Планы императора, изложенные Платоном Яковлевичем, действительно с первого взгляда казались в лучшем случае неумной шуткой, а в худшем бредом сумасшедшего человека.

Новую модернизацию страны он задумал провести на английские деньги, под руководством и с помощью иноземных специалистов, в первую очередь англичан и на английском оборудовании.

Первые контакты с нужными англичанами Государь установил на своей коронации. И это был мой хороший английский знакомый — герцог Веллингтон в ранге специального посланника британской короны.

Польское восстание окончательно убедило императора что прежняя опора самодержавия, российское дворянство, не помощник ему и само требует глаза да глаза. Все его здоровые силы, как и купечество империи, слишком медлительны и долго раскачиваются. О широком вовлечении крестьянства и речи не может быть, для этого их необходимо сначала освободить от крепостной неволи и предоставить настоящую экономическую свободу. Всякий мастеровой люд слишком малочисленный чтобы можно было на него опереться.

Переговоры ведутся как минимум пять лет в глубочайшей тайне. Кто с российской стороны в них участвует знает только Государь, не известен и английский переговорщик. Из-за этого они идут очень медленно.

Но узкому кругу лиц уже известно, что в ближайшее время из Англии в Россию начнут приезжать англичане, которые будут заниматься модернизацией старых заводов и фабрик и строительством новых.

Действовать они будут по Европейской России до Урала. На всех этих предприятиях у них будет определенная доля или даже они будут хозяевами. Деловыми партнерами с российской стороны будут преимущественно староверы и соответственно большая часть рабочих будет также набираться из них.

Идея делать модернизацию в первую очередь руками русских староверов-раскольников принадлежит англичанам и это их категорическое условие. Из-за него все практические дела пока стоят на месте. Император еще в раздумьях.

Англичане обеспечат получение необходимых кредитов и приобретение на них оборудования, но только английского. Все будущие прибыли сначала пойдут на выплату кредитов.

Сейчас английские эмиссары уже начали появляться в России, но пока они в основном присматриваются и подбирают кадры. Активно они начнут работать после смены монарха в Англии.

Сказать, что я потерял дар речи, значит ничего не сказать.

Больше всего меня потрясла английская идея насчет староверов. Сто баллов по пятибальной шкале. Успех гарантирован. Нынешнее поколение, получив всё из из их рук, будет зависеть от них целиком и полностью. Следующие поколения этих так называемых «хозяев» будут воспитываться «деловыми партнерами» и они будут верно блюсти их интересы.

Итогом будет тотальная зависимость России от проклятого острова практически во всем.

Когда я переварил всё услышанное, то задал два совершенно риторических вопроса.

— Неужели Государь не понимает, что Россия быстро фактически станет колонией Британии, сначала экономической, а затем культурной и политической? И почему он категорически не желает моего участия в развитии Европейской России?

Генерал грустно улыбнулся и не сразу ответил на мои вопросы, я даже подумал, что он промолчит. Но ошибся, Платон Яковлевич ответил о очень подробно.

— Насчет понимает ли, не знаю, возможно считает, что эта опасность преувеличена. Хотя сейчас министром иностранных дел Великобритании является ярым русофобом и не скрывает своей мечты расчленить Россию.

Генерал опять сделал паузу, я видел что он не горит желанием отвечать на мой второй вопрос, но по-любому придется.

— Против вашего участия англичане. Деньги, которые придут в Россию, это старые европейские капиталы, которые даже ваших друзей Ротшильдов пока еще продолжают считать выскочками и не допускают до своих серьёзных дел. Вы же, Алексей Андреевич, несмотря на вашу зашкаливающую знатность для них тем такой же. Даже более того, вас бы давно задвинули, ну как минимум разорили, если бы не ваши фантастические финансовые успехи и потрясающе успешные авантюры в Америке и на Тихом океане.

Генерал стал допивать свой чай, а я распорядился принести нам новый самовар и свежую заварку.

На этот раз чай заварили какой-то вообще особенный, кяхтинские утверждают что его подают только в императорском дворце Пекина и то не каждому. Я конечно хороший чай от чайных «помоев» отличаю, но чтобы разбираться о тонкостях его ароматов и прочих премудростях, нет это явно не моё.

Генерал вообще ушел в какие-то свои думы и ему похоже сейчас что чай, что какой-нибудь суррогат всё едино.

Наконец Платон Яковлевич вернулся из мира своих дум и продолжил моё геополитическое просвещение.

— Вы по-настоящему удивили хозяев больших европейских денег когда отправили в мир иной графа Белинского. Не знаю честно говоря, что за тип был, но это впечатлило многих. А когда наш Государь поделился подробностями, которые вы любезно ему сообщили, некоторых это повергло в трепет, — генерал коротко посмотрел не меня как бы желая удостоверится, что я верю его словам.

— Вы знаете, Алексей Андреевич, я очень рад что полковник Осипов не называл конкретные многие имена, ограничиваясь например фразой хозяева старых европейских денег. Мне и так это всё как снег на голову, дураком я себя не считаю, но лучше под пулями полки в атаку водит, чем заниматься вот такой политикой, — боевой генерал сказал это с таким выражением, что я не могу ему не поверить. — Но выбирать не приходится и надо продолжать служить там, где велено Государем.

Какое все таки счастье, что я не служу Николаю Первому, Императору и Самодержцу Всероссийскому. Он по-любому солдафон и самодур, а для меня такой тип начальника всегда был омерзителен. Но этого нельзя послать не хорошими словами по такому же не хорошему адресу. А как терпеть — совершенно не представляю.

— Какие же интересно подробности шокировали необъятные денежные мешки Европы? — я решил привнести в наш разговор немного юмора и спросил довольно игриво.

Но генерал шутливый тон не принял и ответил серьёзно.

— Иван Васильевич личность известная в достаточно узких кругах русской армии, а француза, принятого вами на службу учителем фехтования, боятся очень многие. Я уже на Кавказе лично слышал мнение, что против него в России никто не устоит, кроме светлейшего князя Новосильского. И что вы владеете легендарным приемом герцога де Невера. А во Франции вашими друзьями являются какие-то братья, которых в Европе боятся все: императоры, короли, генералы, министры, рабочие и простые солдаты. А полковник Осипов просветил меня, что, как вы выразились денежные мешки Европы, их тоже опасаются.

Генерал опять налил себе чаю и смакуя, сделал два глотка.

— Я на Кавказе, благодаря одному черкесскому князю, пристрастился к этому напитку. И скажу вам, не думал, что чай может быть таким великолепным, — генерал от удовольствия закрыл глаза. — Так вот после того как вы очень больно щелкнули по носу американцев и сделали это неоднократно, а затем очень элегантно по-деловому извинились перед британцами на Кубе и по факту стали хозяином северной части Тихого океана, англичане, а денежные мешки сейчас всё больше тяготеют к Лондону, решили вас не трогать.

Наконец-то мы пришли к какому-то результату. Теперь не плохо бы узнать об окончательном решении царя-батюшки.

— Николай Первый, Император и Самодержец Всероссийский согласился с ними и принял все известные вам решения. Митрополит Серафим просил передать вам, чтобы вы ни в коем случае не принимали у себя раскольников-беспоповцев. Они, по его мнению, которое я кстати разделяю, на самом деле враги государства Российского и веры православной, — беспоповцев у нас почти не было. Мне эта публика тоже не нравилась, как и ряд других сект. Зачем они нам нужны, семьи заводить им вера не позволяет видите ли.

Если уж на то пошло, то Господь первым людям сказал — плодитесь и размножайтесь. Что так по-моему. Так что беспоповцев мы принимали только при условии перехода в наше православие или в раскольники-поповцы. И от этого я отступать не собирался.

— Но самое главное, — генерал невольно стал говорить строже и торжественнее, — не верьте обещаниям англичан. Они в случае вашего успеха, когда вы поднимите этот огромный край на обеих берегах океана, отнимут у вас всё это. Они сейчас заинтересованы в вашем успехе в противостоянии с США. Если вы остановите американцев в нынешних границах, то через несколько лет возможно будет разжечь гражданскую войну между Севером и Югом США. И возможно, что на этом их история закончится. Пол крайней мере они надолго перестанут быть соперниками Британии. Нашему Государю я бы тоже не верил, митрополит прямо об этом не сказал, но намекнул. И то, что в вашем кругу нет практически никого из высших слоев России, очень хорошо. По его мнению то, что вы создали своё закрытое окружение, дает вам шансы на успех. К вам трудно подобраться со стороны.

Последнее, что я услышал была рекомендация генерала взять отставного полковника Осипова к себе на службу. Он по его мнению будет мне очень полезен в организации нового казачьего войска.

Сейчас он немного отстал от генеральского кортежа, задержавшись на сутки у своего брата в Красноярске.

К исходу дня мы вернулись в Черемхово. На постоялом дворе меня ожидали горные инженеры, отставной полковник Осипов и Лев Иванович Брусницын.

Когда я зашел в общую залу постоялого двора, то сразу обратил внимание на очень усталого человека дремавшего за столом в дальнем углу. В нем сразу же было видно военного человека несмотря на его цивильный костюм, который был немного помят и кое где забрызган плохо очищенной грязью, как и его сапоги. Вспомнив описание, данное генералом, я решил что это полковник Осипов.

Он обещал Платону Яковлевичу догнать его до Иркутска и сдержал данное слово. Что же плюс в копилку господина отставного полковника, возможного кандидата в командиры будущего нашего казачьего войска.

В другом углу сидели господина оберштейгер и горные инженеры и о чем-то бурно спорили. Внешний вид знаменитого рудознатца меня просто потряс.

Если бы не седина и чрезмерная худоба, я человеку встретившему меня какой-то лучезарной детской улыбкой, дал бы максимум лет тридцать, а не его пятьдесят с хвостиком, из которых сорок он провел в неустанных трудах.

На столе перед спорщиками были разложены карты, исписанные листы бумаги и какие-то куски породы.

На окружающих они совершенно не обращали никакого внимания и я аккуратненько подошел к ним.

Предметом бурного обсуждения были перспективы нахождения золотых россыпей в Байкальском регионе. Эта троица, вернее господа инженеры, уже знали о золотых находках на Горбице и устроили настоящий мозговой штурм, пытаясь примерно определить их источник.

На столе перед ними лежали карта левобережья Шилки и когда я подошел они перечисляли перспективные, по их мнению естественно, бассейны рек.

И тут я вдруг услышал знакомое название — Урюм. Этого было достаточно чтобы вспомнить то, что как-то ускользало от меня.

Район рек Черный и Белый Урюм это же место знаменитых забайкальских золотоносных приисков, где затем появился Ксеньевский прииск, который в моей первой жизни считается одним из богатейших и перспективных в Байкальском регионе как и прииски на Витиме и его притоках.

Но Витим сейчас это очень и очень труднодоступно, а вот на Урюм вполне можно снарядить экспедицию, правда есть одна маленькая тонкость.

Сейчас этот район является пограничным, конечно никаких маньчжуров там давно и близко нет. Их пограничные караулы там уже не появлялись лет сто, но это до тех пор пока они достоверно не узнают о наших поисках золота в тех местах.

Поэтому вывод из всего этого только один — надо быстрее выдвигаться на Амазар. Это сразу же переносит границу достаточно далеко на восток и район рек Урюм оказывается полностью в нашем глубоком приграничье.

В этот момент спорщики все таки обратили на меня внимание и за столом повисла наступила немного неловкая пауза.

Первым из-за стола поднялся более старший горный инженер, который представился Афанасием Петровичем Конкиным. Второго звали Андреем Семеновичем Черкасовым. Мое появление для них было наверное неожиданностью и они были несколько смущены им.

Чего нельзя было сказать о господине оберштейгере. Лев Иванович одарил меня лучезарной улыбкой и тут же проинформировал о предмете дискуссии.

— Мы, ваша светлость, обсуждаем возможность нахождения источника золота в реке Горбица. Я уверен, что его найти вполне возможно и это скорее всего окажутся россыпи в бассейнах рек Урюм, Черного и Белого. Господа инженеры перед отъездом сюда в архивах горного ведомства в Екатеринбурге нашли очень интереснейшие отчеты экспедиции академика Иоганна Гмелина который побывал в этих краях во времена императрицы Анны Иоанновны, — Брусницын показал на пожелтевшие листы бумаги и карты, лежащие на столе. — Эти отчеты считались утраченными во время пожара в Якутске, когда погибло много собранных академиком материалов. Но оказалось, что часть отчётов он успел отправить и они каким-то образом почему-то застряли в Екатеринбурге и были положены под сукно.

Каким образом и почему это произошло я понимал очень даже отлично. Вот с такими «застреваниями» ценнейших отчетов и докладов мне пришлось уже столкнуться не один десяток раз.

Эпохальное открытие Семена Дежнева, неоднократные исследования устья Амура, «пропавшие» записки Хлебникова об Аляске и еще многое многое многое другое.

— А что вас, Лев Иванович, так заинтересовало в этих отчетах?

— Потрясающее качество съемки местности и точная привязка всех сделанных находок.

Господин оберштейгер взял в руки один их кусков породы.

— Вот в этом куске породы есть большие вкрапления слюды. Он был взят вот здесь, — Лев Иванович показал какую-то точку на карте. — А затем в отчете есть описание других находок. К сожалению у нас описанных образцов породы кроме этого нет, но я утверждаю, что такая слюда всегда признак близкого соседства с золотом. И мало того, у руках поисковой партии были даже небольшие самородки из этих мест и с реки Витим. Их судьба к сожалению не известна.

Я в совершеннейшем потрясении смотрел на карту, лежащую передо мной. Безвестные русские люди сто лет назад совершили очередной подвиг во славу Отечества и он канул в лету по очередной нерадивости российской бюрократии.

Один из поисковых отрядов экспедиции академика Иоганна Гмелина по его приказу поднялся по реке Горбица до её истоков и нашел там следы золота, а затем на Урюме и достоверные признаки самих россыпей.

Затем они пошли дальше в горы и вышли сначала на Олёкму, а затем на Витим. У местных охотников члены экспедиции выменяли за какие-то безделёхи желтые камешки, которые оказались золотыми самородками, а затем нашли и «баргу», местную слюду, которая стопроцентно указывала на золото.

И это всё оказалось забытым и положенным под сукно в те времена когда государство прикладывало титанические усилия для поисков российских золотых россыпей.

— А господа инженеры согласны с вами? — я оторвался от изучения карты и задал резонный вопрос.

— Безусловно, ваша светлость, — вступил в беседу инженер Конкин. — Это же очевидно.

— А что же тогда является предметом вашего спора? — недоуменно продолжил я свои расспросы.

— Возможность снарядить экспедицию в те края в этом году, — на этот раз мне ответил другой инженер. — Лев Иванович считает, что надо делать безотлагательно.

— Я согласен с ним и не понимаю в чем проблема, — поддержал я господина оберштейгера.

Господа-инженеры переглянулись. Похоже такого оборота событий они явно не ожидали.

— Впереди зима, — неуверенно начал говорить инженер Черкасов. — Совершенно неизученные и необжитые места, рядом граница с Китаем и мы не можем даже предположить какая будет реакция его властей на наше появление.

Краем глаза я увидел подошедшего отставного полковника и тут же обернулся к нему.

— Должную нашу реакцию, — я сделал многозначительную паузу, — на возможную маньчжурскую реакцию нам я думаю в состоянии обеспечить господин Осипов, которому я по рекомендации генерала Антонова хочу предложить поступит ко мне на службу. А должную организацию экспедиции я вам господа гарантирую. Поверьте у меня есть в этом серьёзный опыт. Мне приходилось этим заниматься на Аляске и я более чем хорошо представляю все трудности и опасности подобных экспедиций.

Глава 15

Генералу Антонову лететь вперед на всех парах ему резонов не было и мы вечером мы обговорили не которые еще очень ясные детали нашей совместной деятельности. Он поедет не торопясь и возможно сделает еще какие-нибудь отклонения от маршрута.

Мне же надо спешить, на дворе уже практически осень, а неотложных дел становится все больше и больше.

Вот внезапно образовалась срочная экспедиция на Урюм. Невелико расстояние, верст шестьдесят по прямой, не больше. Но это будет в любом случае зимой, а самое главное это идти «по диким степям Забайкалья, где золото моют в горах».

Только тут будут как раз именно эти горы и будут они самые что ни на есть дикие.

Заканчивая наш разговор с господами горными специалистами, я предложил им следовать за мною и мысленно готовиться к экспедиции. Накануне отъезда в Забайкалье мы проведем еще одно большое совещание с привлечением еще некоторых ответственных господ-товарищей, которые получат поручение срочно готовить экспедицию в Иркутске. Мы же, не мешкая, устремимся в Сретенск.

После этого был долгий разговор с полковником Осиповым и почти сразу же я понял, что это именно тот человек, который поможет мне очень быстро организовать столь нужные нам казачье войска: Байкальское и Амурское.

С полковником мы договорились, что он с завтрашнего дня считается на службе у меня и едет со мной в Иркутск, где без раскачки начинает претворять в жизнь наши договоренности по организации новых казачьих войск.

Одними из первых он должен создать три полка Амурского казачьего войска, все они будут называться Первыми Амурскими и в каждом будет по шесть сотен.

Официально казаки-пластуны в России еще не появились, лишь через несколько лет их узаконят на Кавказе. Но реально они уже есть и достаточно давно. Полковник Осипов уже имел опыт воевать с ними бок о бок и выслушав мои пожелания, сам предложил мне начать формирование амурцев с пластунов.

Пластуны будут набираться исключительно из добровольцев. Требования к ним будут самые высочайшие и каждый желающий будет проходить вступительные испытания.

Никакой планки по численности набора в Амурский 1-ый казачий пластунский полк не будет. Полковник считает, что с первого раза мы даже и половины полка не наберем.

Пластуны первые на очереди по одной простой причине: именно они должны будут обеспечить безопасность и успех «золотой» экспедиции на Урюм.

Во вторую очередь будут формироваться Амурский 1-ый казачий полк, который будет обыкновенным конным и Амурский 1-ый казачий пеший полк.

Пеших казаков в России было мало, они откровенно пасынки, какие-то «неправильные», почти «недоказаками». «Правильный настоящий» казак всегда ассоциируется с лошадью, а тут вдруг безлошадный товарищ.

Пластуны это конечно особая песня, они были уважаемыми за своё стрелковое мастерство и какую-то запредельную безбашенность.

А обычный пеший казак это по всеобщему мнению гольтепа, не способная даже обзавестись лошадью.

Но наши пешие казаки планируются совершенно не такими. Во-первых, как и пластуны они должны с лошадями быть на «ты» как и обычные казаки и при необходимости тут же сядут в седло. Поэтому лошади у наших пластунов и пеших были.

Еще и те и другие при необходимости вполне должны пойти в атаку в конном строю. Пластунам пешие казаки естественно будут уступать в спецнавыках и стрельбе, но должны будут уметь вести обычный пехотный бой.

Возможно, что это не совсем правильное решение, но мы решили, что продвижение вдоль Амура требует в первую очередь самую простую пехоту и пока пеших полков у амурцев будет больше, чем обычных конных.

А пластунов — как получится. Кстати в пешие казаки записаться будет немного сложнее, чем в обычные конные, навыков будет требоваться немного побольше.

Например пешие казаки и пластуны должны будут обучиться совершенно новому пока что навыку — окапыванию.

В Байкальском казачьем войске пешие полки тоже будут, но наверное пока. Они сформируются из приписанных заводских крестьян и мастеровых. Никакого насилия при формировании казачьих войск не должно быть и поэтому я уверен, что не все приписанные крестьяне и мастеровые согласятся со сделанным за них выбором и кто-то решит уйти в казаки, бросив например свое рабочее ремесло.

Со временем думаю пешие байкальцы все равно поголовно сядут на лошадей и эти полки среди них умрут естественной смертью.

Со временем у новых казаков появится артиллерия и возможно даже речная флотилия.

Командовать полками будут полковники и никаких отличий в сравнении с русскими казаками не будет.

Наказным атаманом и у байкальцев, и у амурцев буду я, а кто войсковыми видно будет.

Последнее, что я сделал вечером было чтение отчета Ивана Васильевича как он сумел возродить к жизни господина оберштейгера.

Оказывается кто-то сказал Брусницыну, что у меня его ожидает форменная кабала, никакой отставки он никогда не получит и семью свою не увидит. Потрясенный моими «коварством» и «подлостью», Лев Иванович естественно заболел и был уже готов умереть.

Услвшав о моих решениях и предложениях, он сразу же согласился и тут же написал письма своей жене и сыну в Петербург, а Иван Васильевич тут же распорядился в качестве подстраховки Анны Андреевны, организовать приезд его семьи в Иркутск.

Про отставку Лев Иванович как-то сразу забыл и начал строить планы на свою деятельность в здешних местах. Ивану Васильевичу ничего не оставалось другого как предложить ему тут же начать работать с господами горными инженерами.

Ранним утром я со своим сопровождением отправился в Иркутск и уже вечером мы были в нашем компанейском доме, где нас ожидала потрясающая новость: Иван и Ксения стали родителями.

Родившийся мальчик, по мнению наших докторов принимавших роды, не произвел на них впечатление недоношенного ребенка, несмотря на более ранний срок появления на свет. Ксения чувствовала себя отлично, а Иван от радости в буквальном смысле прыгал до потолка.

Мальчика решили назвать Алексеем и в крестные пригласить естественно меня.

Крестить решили на третий день, матушка Ксении была напугана преждевременными родами и настояла на как можно раннем крещении. Крестной стала единственная её подруга, которая не оставила их семью в беде и помогала как могла, будучи такой же вдовой с двумя детьми на руках.

Правда её было всего тридцать и во время венчания у меня мелькнула мысль, что мою новую куму надо выдать замуж.

Матушка Ксении подругу не забыла и Иван по её просьбе начал помогать несчастной женщине. И на крещении она впечатлении несчастной нищенки не производила, очень даже хорошо была одета и выглядела достаточно привлекательно.

Среди гостей были и прибывшие горные инженеры и я поймал заинтересованный взгляд господина Черкасова, которому моя кума явно понравилась.

Я уже знал, что он холост. По молодости он женился на итальянке, детей у них не было, а год назад его жена сбежала с молодым любовником в Европу. По этой причине господин горный инженер и решил уехать куда-нибудь в далекие края.

Одним словом посмотрим, что из этого получится.

Вынужденную задержку я естественно провел с пользой для общего дела.

Во-первых, в Иркутск успел приехать новый генерал-губернатор и все чиновники и иркутское общество в целом успели увидеть наши старые добрые отношения.

Во-вторых, в форсированном режиме была проведена подготовка к будущей экспедиции на Урюм и иркутская часть подготовки была быстро и успешно проведена.

Всё необходимое снаряжение и оборудование должно будет прибыть в Сретенск к пятнадцатому октября. Также как и участники экспедиции завербованные в Иркутске.

Полковник Осипов успел набрать первых желающих служить на Амуре и с нами пойдет первый десяток будущих амурских пластунов. Пока их командиром будет наш сотник Авдей Серов. Он еще раз присмотрится к ним и вынесет свой вердикт о пригодности этих кандидатов к службе светлейшему князю.

В-третьих, у меня была важнейшая беседа с Екатериной Сергеевной, матушкой Ксении и Еленой Федоровной, женой Яна. Говоря языком 21-го века, дамы решили выступить лоббистами идеи народного образования в Иркутске и попросили меня поддержать идею организации Института благородных девиц в Иркутске.

В переводе на русский это означало: ваша светлость, распорядитесь это сделать и самое главное дайте денег.

Накануне Ян Карлович держал отчет по деятельности с момента нашего появления в Иркутске. Затраты конечно были бешеные, но когда я подвел общий дебит с кредитом по абсолютно всем нашим делам, то откровенно порадовался.

Кубышка пока остается распечатанной, вернее та её часть, которую я пока считаю неприкосновенной. В свете того, что поведал мне генерал Антонов, это очень и очень актуально.

Старые европейские деньги, как он охарактеризовал настоящих финансовых воротил нынешнего мира перед которыми даже Ротшильды еще мальчишки, рано или поздно все равно решат меня хотя бы хорошо пощипать и мне надо к этому очень основательно готовиться.

Я не принадлежу и никогда не принадлежал к тем, кто говорит что деньги решают всё. Нет, господа хорошие, в большой геополитика всё решают большие батальоны.

Но твои батальоны должны быть одеты, обуты, накормлены и напоены по самое не хочу. Они должны быть отлично вооружены и оснащены. У солдат и офицеров не должны быть пустые карманы и батальонов банально должно быть много.

А для этого всего нужны всего лишь три вещи: деньги, деньги и еще раз деньги.

Покопавшись в своей голове, я понял что немного ошибся. Скоро будут как минимум два мировых события которые можно хорошо обыграть и заработать очередные большие деньги на бирже и в клубе молчунов: будущая первая опиумная война и договор об окончательном урегулировании бельгийского вопроса.

Чтобы вспомнить об этом договоре пришлось очень сильно напрячь свой мозг, но я в конечном счете успешно это сделал. Это произойдет в Лондоне весной 1839 года.

Клуб молчунов со своей биржей ставок продолжал успешно работать и исправно приносить мне приличный доход. Но сейчас самым главным была та информация, которую регулярно присылал Федор.

Наша лондонская фирма тоже не бедствовала и потихоньку развивалась, становясь тем, что позднее назовут инвестфондом. Федор умело вкладывал деньги, ориентируясь на мою деятельности и получаемые им инструкции и ни разу еще не прогорал. Всегда был пусть иногда и небольшой, но доход.

Мои прожекты кстати часто им обыгрывались на бирже ставок и тоже всегда приносили немалый успех.

Итогом всей нашей деятельности в Лондоне в итоге были очень существенные доходы, которые позволяли пока не трогать кубышку.

Но главным источником пополнения моих стратегических финансовых запасов как можно скорее должна стать масштабная золотодобыча.

С будущего золота Забайкалья, Магадана, Аляски и прочих российских далей существенную долю должен получить Государь Император.

Но я уже решил, что большую часть получаемых доходов компании буду пускать на дальнейшее развитие.

Конечно карман Государя в накладе от этого не будет, убыточных годов думаю не будет вообще. Но вот например докапитализацию компании, которую я должен осуществить в течении года из своего кармана, я задумал произвести из будущих барышей, а конкретно будущим золотом Урюма.

А вот золотом Калифорнии, а затем и Австралии, а я уже стал задумывать и это, с Николаем Павловичем делится не буду.

Калифорнийские барыши должны полностью оказаться в моем кармане, австралийским золотом я намерен поделиться с Лайонелем Ротшильдом. Обманывать его ожидания мне нет резонов, а такие миллионы привяжут его ко мне прочнее любых родственных уз.

Мексиканские дела и Техас я тоже буду делать не в одиночку. Здесь я надеюсь как раз на союз со старыми европейскими деньгами. Поступающая из разных источников информация о них говорит мне об озабоченности европейцев, в первую очередь англичан, начавшими широко шагать американцами.

В ближайшие два-три года американцы закончат переваривание доставшейся им тридцать лет назад французской Луизианы и перед ними встанет вопрос дальнейшего продвижения на Запад. А тут на их пути стоят мои владения: Техас и Калифорния и индейцы Великих равнин.

Наши шашни с индейцами не являются секретом для американцев, они очень недовольны этим и начинают догадываться, что мы готовим индейцев к войне с наступающими с востока американцами.

Все самое интересное в тех местах начнется года через три. К этому времени все мои владения в России и Америке должны скорее становится одним целым, а для этот надо как можно быстрее начать ходить по Амуру.

И в ближайшее время надо провести переговоры с англичанами и заручиться их поддержкой с противостоянии с США.

Это миссия будет возложена на адмирала, который сейчас надеюсь все еще на Гавайях и должен всё там заканчивать и Лайонель, с которым мне надо встречаться лично.

И мне надо спешить еще и по этой причине.

Настроение после общения с Яном у меня было великолепное и я не откладывая принятия решения в долгий ящик, заявил дамам, что против Института благородных девиц в Иркутске ничего не имею, также как и Иркутского университета. А все рабочие вопросы пусть решают с Яном Карловичем и генерал-губернатором.

Первые кадры пусть черпают среди помилованных декабристов, многие из них по-моему мнению годится только для этого.

В итоге из Иркутска мы выехали утром седьмого сентября.

Провожали дальше всех нас три человека: Ян Карлович, генерал Антонов и друг детства Ванька Петров. Ян был суров и сдержан. Платону Яковлевичу явно было по барабану его положенИЕ.

А Ванька вдруг разрыдался, уткнувшись мне в плечо.

— Алёшка, мне плохо без тебя. Ты мне такой же брат как Васька. Когда вас нет рядом мне кажется что я какой-то, — Иван замолчал и хлюпнул носом подбирая слова, — я какой- то не полный, как будто у меня чего-то нет, рук или ног.

У меня перехватило горло. Две мои сущности давно слились в одну. И жизнь юного Алешки 19-го века реально была моей жизнью нынешнего князя Алексея, как и жизнь того Алёшки из будущего, но для меня прошлого 20-го века.

— Вань, — я с трудом начал говорить, буквально выдавливая, из себя каждое слово, — с моей стороны это наверное будет подло выглядеть и твоя Ксюша будет очень злиться на меня. Но постарайся приехать к нам как можно скорее. Ты очень при очень мне нужен. Как и Васька. На Урюм я должен пойти сам. Кто-то должен будет прикрывать спину.

Говорить что-то еще сил у меня больше не было. Никогда бы не подумал, что в общем-то дежурное расставание будет таким тяжелым. Оказывается наши многолетние разлуки были большим испытанием для обоих.

— Алёшка, я тебя понял, — Иван вытер слезы и улыбнулся так, как это делал в детстве, когда мы мирились после наших очень редких ссор.

Еще раз крепко обняв дорогого Ванечку, я повернулся к своим спутникам.

Глаза наших конвойных казаков, да и почти всех присутствующих были в основном размерами с советский пятак. Такая сцена для большинства из них была похоже большим потрясением. Называть светлейшего Алёшкой вообще-то дорого стоит.

Большинство были верхами. Самым удивительным было что даже Лев Иванович сказал, что он поедет верхом.

Впереди нашего отряда уже гарцевали пятерка казаков конвойной полусотни и трое новоявленных пластунов. Они смотрели только на своего командира- сотника Авдея Серова.

Авдей вместе с Иваном Васильевичем, Петром и Анри были ближе всего ко мне. Вытянувшись струнами они ждали моей команды. Один из казаков конвойной полусотни держал моего коня.

Интуитивно поняв мой приказ, Авдей повернулся к коноводу.

Услугами стремянных я почти никогда не пользовался, считая это ниже собственного достоинства. Что что, а в седло настоящий мужчина должен садится без посторонней помощи.

Вскочив в седло, я повернулся к Авдею. Он поднял на дыбы своего скакуна и в самой верхней точке скомандовал:

— Марш, марш, вперед!

Забайкальская экспедиция началась.

Глава 16

Наш отряд весьма внушителен. Все, кроме двух инженеров, оставшихся в Черемхово, идут со мной. Кроме них, в отряде десяток отобранных кандидатов в пластуны, Лев Иванович, восемнадцать человек, набранных им в Иркутске для Урюмской экспедиции, и полковник Осипов со своими людьми.

Несколько дней, вынужденно проведенных в Иркутске, я использовал с большой пользой.

Первое, что я сделал, — это познакомился с казаками и офицерами Иркутского полка, находящимися в городе. Командир полка откровенно попросился на покой, и Владимир Ильич среди других офицеров отобрал четырех человек, которые будут проводить реформирование Иркутского полка.

Кто-то из этой четверки станет как минимум новым командиром полка, и полковник сразу же сказал, что прежние заслуги и чины будут играть далеко не первую роль.

Кроме этого, он выбрал среди офицеров полка пару, которая будет сопровождать его в Забайкалье.

Генерала Антонова я попросил присматривать за реформированием Иркутского полка и выделить полковнику Осипову временно одного из офицеров, прибывших с ним.

Так как наша задача — как можно скорее оказаться в Сретенске. Все едут верхом, а казаки еще ведут два десятка сменных лошадей.

Отставать имеют право только медики и полковник Осипов с казаками, если на то будет служебная необходимость. Инженеры и сотрудники будущей экспедициитакойпривелегии не имеют.

Первые сто верст от Иркутска до Култука желательно преодолеть за сутки. Это вполне реально.

Люди и лошади все свежи, как молоденькие огурчики, дорога — загляденье. Только знай лошадку пришпоривай.

Дорога Черемхово — Иркутск — Култук — рудник «Первенец» — наша стройка номер один и сейчас главная забота и головная боль Яна.

По ней с рудника сплошным потоком идут обозы с железной рудой и малейший сбой может привести к остановке металлургического завода. Здесь уже построены все мосты и полотно готово для укладки железной дороги.

Её полотно стахановскими темпами начали укладывать со стороны Черемхово на второй день после появления новых господ инженеров. Подготовительные работы, проведенные Иваном и Яном, получили их высочайшую оценку, и они, посовещавшись, решили не тянуть резину и начать строительство собственно железной дороги. Все недоделки подвижного состава будут устранять уже в процессе.

Ширину колеи выбрали брюнелевскую — семь футов и четверть дюйма, в переводе на метрическую систему — 2140 миллиметров.

Такая ширина колеи меня сильно озадачила. Это намного шире не только будущей стандартной европейской, так называемой «стефенсоновской» колеи в 1435-ть миллиметров, но и шире знакомой мне советской колеи в 1520-ть миллиметров.

Аргументы господ инженеров были слово в слово аргументами нашего дорогого и уважаемого Изамбарда Кингдома Брюнеля. Этого же мнения придерживались братья Петровы и отец с сыном Черепановы.

Наша дорога — первая в России, и когда мы доведем её до Европы, она все равно будет законодателем мод в нашей стране. А что там Англия и прочие Европы решат, нам должно быть до будущей электрической лампочки.

При наших расстояниях выгоды широкой колеи, а точнее её возможная более высокая скорость движения и использование более грузоподъемных вагонов, — это ежегодно тысячи, затем сотни тысяч и миллионы рублей экономии.

А больший комфорт будущих пассажирских перевозок будет еще и приятным бонусом.

Как только мы выехали из Иркутска, я увидел, что Ян Карлович превзошел самого себя.

На строящейся дороге был настоящий человеческий муравейник. Ян умудрился чуть ли не вдвое увеличить количество рабочих, и будущая железная дорога еще и еще раз измерялась, укреплялась и выравнивалась. Уже готовые участки производили впечатление идеально ровного полотна.

Такие работы Ян организовал от самого Черемхова до Култука, а затем до рудника и мне после увиденного стали понятны рекордные суточные укладки самого полотна, отчеты о которых приходили в контору компании ежесуточно.

Работы велись непрерывно, день и ночь. В отдельные сутки укладывалось уже по десять верст железнодорожного полотна.

Я даже испытал некоторую досаду, что первый поезд придет в Иркутск без меня. А это явно произойдет еще в этом сентябре.

Как и планировалось, до Култука мы добрались за один дневной переход. Заранее высланные люди приготовили походный лагерь для нашего комфортного размещения. Всех ждали удобные постели и хороший ужин.

Все лошади были тщательно осмотрены, четверых забраковали и тут же привели ремонтных.

Впереди нас ждала самая тяжелая и сложная часть нашего перехода — почти двести пятьдесят верст по вновь проложенной южной части Кругобайкальской дороги.

Исторически в Забайкалье дорога идет по другому маршруту.

От Иркутска вдоль Ангары пятьдесят верст до Листвянки на берегу Байкала, затем вдоль него на северо-восток до Голоустной. Это еще почти пятьдесят верст.

Самая сложная и, что очень важно, опасная часть пути — следующие пятьдесят верст паромной переправы через славное море, священный Байкал, до пристани Посольской, от которой еще семьдесят пять верст до почтовой станции Кабанской.

Всего получается сто двадцать верст. Нам до Кабанской ехать почти триста пятьдесят.

Но это по земле и круглогодично. А переправа через Байкал — это всегда опасно. Не было еще ни одного года, чтобы он не забирал кого-нибудь. Совершенно непредсказуемая байкальская погода, когда сильные штормовые ветра, особенно весной и осенью, налетают внезапно и всегда неожиданно. Знаменитая байкальская сарма — ветер со стороны реки Сарма — вообще страшная штука.

И частенько большому кораблю не хватает суток, чтобы пройти эти пятьдесят верст. А вот небольшие дощаники вполне управляются за летний световой день.

В Иркутске хорошо помнят катастрофу большого бота «Николай», случившуюся пятнадцать лет назад. Большинство пассажиров и моряков спаслись на шлюпке, но все равно пять человек погибло при крушении.

Ледостав осенью, а затем вскрытие озера весной, прерывали всякое сообщение между берегами. Зимой, естественно, прокладывали санный путь. Он тоже был не сахар. Достаточно частые почтовые станции, выставленные на льду, конечно, снижали риски, но внезапные жуткие метели делали свое черное дело и регулярно забирали кого-нибудь. А еще были и настоящие сибирские морозы, которые любое нахождение на улице превращали в подвиг.

Одним словом, я считал традиционный маршрут большим риском, а ненужный риск — дело свинячье. Тем более когда от тебя зависят десятки других жизней.

Кроме этого, мне нужно своими глазами посмотреть и оценить будущую дорогу вокруг Байкала.

Хорошая подготовка, замечательная сама дорога и свежие лошади дали нам возможность в первый день пройти сто верст. Но двести пятьдесят верст вокруг озера до Кабанской мы будем ехать пять суток.

На будущей дороге активно строятся мосты, и уже через каждые двадцать пять верст поставлены стационарные, полностью оборудованные, оснащенные и укомплектованные почтовые станции.

На любой из них мы можем остановиться на отдых и при необходимости поменять лошадей. Наши суточные переходы будут не больше пятидесяти верст, и я лично надеюсь, что мне не придется менять своего скакуна.

Хорошо обученного пятилетнего жеребца новой забайкальской породы, которую уже часто называют амурской, Иван предложил мне в первую поездку в Черемхово.

Серый в яблоках конь по кличке Серко мне сразу же приглянулся. И я ему, похоже, тоже оказался по душе.

Серко повел себя со мной как со старым хорошим знакомым и каждую нашу поездку только радовал меня своей послушностью, хорошим ходом и выносливостью.

Он меня устраивал на все сто и желания менять его на какую-нибудь сменную лошадь у меня не было. Хотя обычно я в этом вопросе не комплексовал, но Серко уж очень оказался мне по душе.

Хорошо отдохнув в Култуке, мы отправились вокруг Байкала, заодно посмотрев на две дороги, ведущие на наш рудник и в Кяхту.

Количество рабочих на Кругобайкальской дороге было несравненно меньше, работа более-менее кипела только на строительстве мостов.

Пока что все встретившиеся мосты были проезжими для верховых и проблем с этим не возникало.

Строящаяся дорога была уже тоже вполне приличной для проезда верховых, а вот повозки и телеги кое-где проезжали не без труда.

Но все равно дорога произвела сильное впечатление на инженеров нашего отряда. Они постоянно переглядывались и часто шептались. Несколько раз я слышал их тихие восторги от увиденного. Плод трудов братьев Петровых их, похоже, сильно впечатлил.

Мне новая дорога тоже понравилась. Увидев её, я окончательно поверил в реальность воплощения наших планов строительства настоящих дорог в глухом Забайкалье.

К моему немалому удивлению, до Кабанской мы добрались, как я и планировал, через пять суток, причем без каких-либо приключений. Даже как-то было от этого не по себе — ехать по совершенно еще диким и необжитым местам вдоль диких берегов Байкала и без приключений.

Такое впечатление, что от Питера до Валдая прокатились. Даже совершенно нечего жене в письме написать.

Молодцы мои друзья детства, на самом деле просто чудо в глухой тайге сотворили.

От Кабанской до Читы — пятьсот пятьдесят с небольшим верст, затем до Нерчинска еще двести пятьдесят и почти сотня до Сретенска. Это почти тысяча верст. Расстояние очень и очень серьезное.

Тем не менее, крайний срок доезда до Сретенска — первое октября. Верст сто нынешнего тракта от реки Уды до Читы — не дорога, а ужас.

Василий молодец, не жалея денег, он параллельно с реконструкцией существующей дороги Верхнеудинск — Чита — Нерчинск прокладывает совершенно новую дорогу.

И, возможно, разумно будет все-таки проложить совершенно новую дорогу южнее, как это было сделано в моем покинутом прошлом.

Правда, там сейчас от Петровского Завода до Читы — совершенно дикий необжитый край, куда даже соваться страшно.

Снаряженные Василием поисковые партии ходятпо тем краям, оценивая различные варианты, тем более что до Петровского Завода дорога по любому нужна. Сейчас это единственный в Забайкалье производитель столь необходимого железа.

На Кабанской меня ждал большой сюрприз — компанейский фельдъегерь из Кяхты.

Путешествие по Сибири меня почти буквально размазало и растоптало. То, что это не легкая прогулка, я, конечно, понимал, но откровенный бардак на порядок усложнивший дорогу… Это было нечто.

Поэтому одна из первых задач, поставленных мною перед Яном, — срочное улучшение почтового и прочего сообщения в наших пределах и по возможности на всем Главном Сибирском почтовом тракте от Челябинска до нас.

Кардинально изменить ситуацию во всей Сибири нам еще не по силам, для этого надо построить новую дорогу, но держать в страхе народ на почтовых станциях я вполне могу.

Но одного кнута, конечно, недостаточно, нужен, естественно и пряник. Причем он должен быть большим и вкусным.

Для стимулирования смотрителей и прочего народа, служащего и кормящегося на тракте, я распорядился регулярно выделять такое количество дензнаков, чтобы наши выплаты, регулярные и премиальные, были самыми значительными в доходах этих людей.

Ну, а в наших пределах я распорядился просто провести тщательную проверку этого дела и создать единую компанейскую почтово-транспортную службу.

И вот в Кабанской я увидел наших фельдъегерей во всей красе.

Господин Го, оказывается, решил ждать моего ответа не в Урге, а в маньчжурском пограничном форте Маймайчэне, построенном специально напротив Кяхты. Туда он приехал под благовидным предлогом, якобы для какой-то проверки.

На мой взгляд, это прокол господина Го. Можно рассказывать любые сказки про проверки, но факт — совершенно другое.

Господину Го договор со мной очень нужен, и время его капитально поджимает.

Василий сразу же после появления в Забайкалье озаботился созданием своей личной разведки и контрразведки. Его тайных людей в Кяхте было уже достаточно, чтобы все там негласно контролировать, и, конечно, были каналы на другой стороне.

Эти-то каналы тут же донесли, что гонец в Пекин умчался еще до того, как наши вернулись в Кяхту с текстом подписанного господином Го договора.

С нашей стороны договор должен подписать Ян Карлович, а подтвердить и удостоверить его полномочия должен генерал-губернатор.

Компанейская контора была не в самой Кяхте, куда мне Государем официально запрещено совать свой нос, а на северной окраине Троицкосавска, городом-спутником которого является сама Кяхта. Буквально в пяти метрах от границы Троицкосавского градоначальства.

Формально запрет Государя мы не нарушили, а по факту он был всем до одного дела, главное, чтобы Кяхта исправно давала плановый доход в казну. Но тем не менее государево слово надо блюсти.

У начальника нашей конторы были четкие инструкции, как действовать, и он тут же послал компанейского фельдъегеря в Кабанскую.

Я еще раз перечитал текст нашего договора. Итак, осталась самая малость — произвести первые положенные платежи, и дело окончательно будет в шляпе.

Платить я решил не из своего кармана, а пригласить поучаствовать в этом деле иркутское и забайкальское купечество.

Дождавшись, когда текст договора прочитает Иван Васильевич, я распорядился:

— Иван Васильевич, когда фельдъегерь отдохнет, прикажите ему не торопясь ехать в Иркутск. Пусть Ян Карлович готовит отправку денег в Китай.

В Кабанскую мы приехали часа в три пополудни и все хорошо отдохнули перед следующим броском до Верхнеудинска, до которого почти сто верст, но бывалые люди на почтовой станции заверили меня, что дорога сейчас ужетакая, что на хороших лошадях верхами вполне реально за день добраться до этого местного центра цивилизации.

Как это ни удивительно, но мы за день действительно доехали до Верхнеудинска, правда, уже было достаточно темно, когда мы въехали во двор компанейского подворья.

Здесь в Забайкалье наши конторы в Верхнеудинске, Чите, Нерчинске и Сретенске называют подворьями. И это, на мой взгляд, правильно. Потому что это большой постоялый двор, приличная гостиница, склады, мастерские, собственно компанейская контора и обязательно вооруженная охрана.

Прибытия отряда светлейшего князя уже ждали и нашим людям не пришлось даже самим расседлывать лошадей. Только санминимум, ужин и на боковую.

Каких-либо дел, требующих моего вмешательства, не оказалось, и я тоже сразу же лег в постель. Стокилометровый марш-бросок в этот раз утомил меня, неожиданно стали болеть раны и места сильных ушибов, полученных во время штормов.

А вот Иван Васильевич, сотник Серов и полковник Осипов со своими офицерами — действительно железные люди. В Култуке, Кабанской и здесь они отдыхали не больше четырех часов, все осматривали и разговаривали с людьми.

Ранним утром тринадцатого сентября я проснулся, наверное, одним из первых, но, выйдя в общую столовую гостиницы, я к своему удивлению обнаружил там Ивана Васильевича и полковника, которые о чем-то тихо разговаривали, сидя в одном из углов за отдельным столиком.

— Надеюсь, господа, вы ночью отдыхали, а не только проводили свои совещания. До Читы путь не близкий, и неизвестно, будет ли возможность где-то полноценно отдохнуть, — своего недовольства я скрывать даже не собирался и сказал это очень раздраженно.

Хотя и отлично знал, что делать замечания на этот счет Ивану Васильевичу — все равно что с каким-нибудь червяком рассуждать о будущих космических полетах. Полковник Осипов, похоже, из таких же упертых служак.

Вид у них, кстати, был свеженький. Оба были, кстати, идеально выбриты.

— Ваша светлость, по нашему мнению, пора начинать практическую работу по созданию казачьих войск, — полковник мое раздражение совершенно проигнорировал и протянул мне два листа бумаги, исписанных мелким, но очень разборчивым почерком.

Дирекция компании и я лично как её руководитель могли издавать постановления, приказы и прочее. Постановления — это что-то типа указов по компании.

Перед отъездом из Иркутска я подписал постановления о создании Байкальского и Амурского казачьих войск.

Они были короткие и лаконичные. Во исполнение повелений и прочего нашего царя-батюшки я, такой-то такой-то, постановляю создать Байкальское и Амурское казачьи войска.

По уже установившейся российской административной традиции, созданные мною казачьи войска будет возглавлять наказной атаман, которым, естественно, стал я. А вот реально руководить казаками будет войсковой атаман.

Полковник Осипов временно будет совмещать должности двух войсковых атаманов. И для реализации постановления я приказал господам Осипову и Тимофееву срочно разработать Положения об этих войсках.

— И надо полагать, что вы, господа, разработали Положения? — я сел за стол и пролистал листы с написанным текстом положений. — Лаконично, однако, получилось и без конкретики.

— Детализировать их с учетом нашей специфики пока нет смысла, ваша светлость, — твердо и решительно заявил полковник. — Поэтомумы использовали проект «Положения об управлении Донского войска». Оно разработано и в ближайшее время будет оглашено на Дону. А затем по его образцу будут положения и о других войсках.

Глава 17

На дворе уже ранняя осень, которая здесь, в Забайкалье, уже чувствуется. В Иркутске, когда мы его покинули, еще было лето, а здесь по ночам уже иногда почти ноль градусов, чуть ли не каждый день идут дожди, и постоянно дует холодный ветер.

До Читы нам предстояло преодолеть больше пятисот пятидесяти верст. Это серьезное расстояние. Если у нас все пойдет хорошо, то на переход от Верхнеудинска до Читы у нас уйдет дней десять. Главная проблема — это горные хребты Забайкалья, их отроги и отрожки. В Восточной Сибири, как и на Аляске, любые горы — это серьезное испытание даже летом, не говоря уже о зиме.

Они какие-то потрясающе дикие и безлюдные. Даже здесь, где есть какая-то дорога, по которой сейчас почти непрерывным потоком идут и едут люди, чувство дикости этих мест все равно присутствует.

Почти непрерывный поток людей и грузов, который я увидел, когда мы выехали из Верхнеудинска, меня просто потряс. Особенно то, что он был фактически в одном направлении — в Читу. На новой, еще строящейся Кругобайкальской дороге движение было, но очень незначительное, несравнимое с потоком, идущим от байкальской переправы. Это по большей части люди, которые идут пешком, едут в повозках и верхом. Среди них есть даже одиночки.

Но оказалось, что самый мощный грузовой поток шел в Верхнеудинск с юга, из Кяхты и Петровского Завода.

— Среди этих людей почти нет тех, кого компания пригласила. Они почти все проехали уже давно, и сейчас их единицы, — сказал мне Петр, когда, выехав из Верхнеудинска, мы увидели эту картину, и я от удивления остановился. — Почти все эти люди, ваша светлость, бегут от нашего царя-батюшки. Они надеются там, — Петр махнул рукой, показывая на восток, куда шла дорога, — построить свою новую жизнь. А кто-то хочет попасть за океан.

Я резко обернулся и окинул Петра взглядом с головы до пят. Никогда в его голосе еще не было таких интонаций и напряжения. Казалось, что его голос звенит, как туго натянутая струна, хотя Петр говорил это очень тихо.

Как ни крути, а он и мы, как говорила незабвенная Раиса Захаровна, из разных социальных слоев. Говоря «мы», я имею в виду российского императора Николая Первого и светлейшего князя Новосильского. А Петр со всех сторон — стопроцентный крестьянин, и простого мужика понимает и сочувствует ему.

Недаром в истории масса примеров, когда вроде бы преданнейшие слуги, иногда даже почти ровня хозяину, в критическую минуту уходили от них или вообще предавали. Да и господа всякие — дворяне, короли и императоры — некоторые чаяния подлых сословий никогда не понимали, да и не могли понять.

Моя сила заключается в том, что во мне произошло органическое слияние двух сущностей: древней олигархической и самой что ни на есть рабоче-крестьянской. Поэтому я понимаю и чувствую как русский столбовой дворянин, стоящий на одной доске с императором, и как самый простой русский мужик, которого всё гнобят, гнобят.

Ничего не ответив Петру, я тронул лошадь и поехал вперед.

Червячок сомнения меня грыз, когда я читал в отчетах Василия, что он не испытывает недостатка практически ни в чем. А людей, возможно, даже избыток. Но, похоже, что в реальности так и есть.

— А я, Алексей Андреевич, засомневался, когда ваши управляющие говорили, что людей пока хватает. Ян Карлович одну цифру называл, а у Василия Алексеевича другая получается, — подъехавший Иван Васильевич, как будто прочитал мои мысли, совершенно неожиданно заговорил на эту тему.

Он с полковником немного задержались на подворье. Нескольким казачьим командирам Забайкалья, отобранным по рекомендации Яна Карловича и братьев, был послан приказ прибыть в Верхнеудинск и Читу.

Затею с Верхнеудинском я лично считал чистой воды аферой, но к своему удивлению ошибся, и во время завтрака приехали селенгинские и с харацайской пограничной дистанции.

Я был сторонником идеи проведения учредительного войскового круга нового Байкальского казачьего войска, но как это сделать, было не понятно. И самое разумное — посоветоваться с народом, ведь местные казаки — это немного другое, отличное от других областей России, не говоря уже об условиях жизни и службы.

Поэтому Иван Васильевич и полковник задержались в Верхнеудинске.

— А что вас, Иван Васильевич, смутило в цифрах Яна и Василия? — меня тоже разобрали сомнения, когда я попытался сравнить их.

— По данным Василия Алексеевича, из Верхнеудинска в сторону Читы людей ушло почти на десять тысяч больше, чем показывает Ян Карлович. Народ из Иркутска идет в основном на байкальскую переправу. Может быть, десятая часть, не больше, идет по суше, те, кто порисковее, — по Кругобайкальской дороге, но в основном через Троицкосавск, — Иван Васильевич, вероятно, обратил внимание на то же самое, что и я.

Интересно, что он еще подметил.

— Наша контора в Троицкосавске все фиксирует четко, до последнего человечка и отправленного килограмма груза. В Селенгинске к кяхтинским обозам присоединяются петровозаводские. Они везут исключительно различное железо. И никаких людей оттуда не должно быть. Но только в Верхнеудинск приходит с этими обозами намного больше людей, чем должно быть.

— И какие выводы вы делаете?

— А здесь, Алексей Андреевич, вывод может быть только один, — Иван Васильевич показал на группу людей, ехавших на телегах и частично идущих рядом пешком, и спросил меня:

— Разве эти люди похожи на переселенцев из-за Урала или из Сибири? Нет. И это не местные, пожелавшие перебраться на Амур, — Иван Васильевич сделал паузу, как бы давая мне возможность рассмотреть людей, идущих и едущих на восток.

— Казаки, приехавшие с пограничной линии, раскрыли маленький секрет. Последние годы, особенно после возобновления уголовных преследований раскольников, в Забайкалье они стали уходить в больших количествах. И это не только раскольники, но и просто беглые мужики и кое-кто с семьями. Здесь есть где спрятаться и много тайных троп, как сюда прийти. Когда в этих местах появились друзья детства вашей светлости, то они сразу же узнали, что среди ваших людей много староверов-поповцев, а братья Петровы не выдают беглых, а отправляют их на Амур.

Ситуация сразу стала совершенно понятной. Осталось только уточнить некоторые детали.

Иван Васильевич давно находится рядом со мной и без слов понял, что меня интересует. По крайней мере, продолжил он рассказывать именно это.

— Староверы-беспоповцы и откровенный уголовный элемент судьбу решили не испытывать и ушли куда-то за Аргунь. Некоторые поначалу собирались идти на север, за Байкал, но потом и оттуда эта публика потянулась в Китай, — я усмехнулся, наверное, господин Го хорошо информирован об этом, и поэтому даже не завел речи о маньчжурской Даурии.

Надо полагать, что эта публика или вернется с повинной, или пойдет служить маньчжурам, что не есть хорошо.

— А остальные, похоже, сами решили податься на Амур? — я вопросом продолжил рассказ Ивана Васильевича.

— Да. Особенно когда пошли слухи о вашем скором приезде. Вас тут, оказывается, ждут с начала лета.

— Спасибо за информацию. Нечто подобное я и так предполагал. Скажите теперь, о чем вам удалось договориться с местными казаками, — организация казачьих войск — это вопрос не первостепенной важности ближайших недель, но к зиме его надо тоже решить.

— Они, как и мы, считают, что провести большой войсковой круг с участием выборных всех казаков Прибайкалья нереально. И поддерживают идею Владимира Ильича провести два войсковых круга и образовать в новом войске два отдела: Забайкальский и Иркутский. Тункинская линия и Култук пусть будут иркутскими, а все остальное до Усть-Сретенки — забайкальскими.

— А Усть-Сретенка и дальше — будущее Амурское войско, — закончил я единственным логическим окончанием.

— Так точно, именно такими словами и закончилось обсуждение, — усмехнулся Иван Васильевич.

— Хорошо, а что решили практически?

— С двадцатого октября по первое ноября в Чите провести войсковой круг. Повестку, как наказной атаман, определите вы.

— Полковник где? — задал я последний вопрос.

— Где сейчас, не знаю, но он нас догонит.

В Чите мы, к моему большому удивлению, были двадцать второго сентября. И это, на мой взгляд, был настоящий подвиг для некоторых наших участников.

Реально на своих ногах, в буквальном смысле, остались казаки во главе с командиром Авдеем Серовым, полковник Осипов с тремя офицерами и я со своим вернейшим и надежнейшим сопровождением.

Господа-инженеры, однокашники братьев Петровых, тоже, можно сказать, входили в наши железные ряды, но когда мы въехали на территорию Читинского подворья, они с трудом держались в седлах. Их тут же осмотрел один из врачей нашего компанейского госпиталя.

Ничего страшного он не нашел. Господам инженерам помогли переодеться, накормили, напоили и спать уложили. Естественно, после осмотра они получили какое-то количество эликсира жизни от доктора Бакатина.

У меня лично болело все тело, ноги были просто налиты свинцом, и был момент, когда мне показалось, что я сам не смогу покинуть седло или даже вообще вывалюсь из него.

Но, собрав последние силы, я сам спешился и отдал поводья подбежавшему местному казаку, после чего осмотрелся по сторонам.

Все, кроме господ инженеров, которых подбежавшие служащие подворья снимали с седел, спешились самостоятельно. Полковник Осипов, Иван Васильевич, Петр, Архип, Тимофей, Авдей, половина его казаков и все кандидаты в пластуны были действительно железными людьми.

Никакой усталости в движениях и голосах, только небритость и немного грязное и помятое обмундирование выдавали их.

Казаки сами распрягли своих лошадей и отвели в выделенные им стойла. У остальных лошадей забрали служащие подворья.

За моим скакуном взялся присмотреть Авдей, отдав свою лошадь кому-то из казаков полусотни.

Несколько лет назад в Чите, ее правда тогда называли Читинским острогом, в буквальном смысле кипела жизнь. Здесь проживало и несло службу несколько сотен человек.

Все дело было в том, что в течение трех лет, с 1827-го по 1830-й, Читинский острог был основным местом тюремного содержания декабристов. Через него прошло восемьдесят пять господ революционеров.

В остроге появился комендант в лице целого генерала с кучей офицеров и настоящей воинской командой.

До появления этой публики в остроге и слободе было сорок пять домов, ветхая деревянная церковь и горное комиссионерство с принадлежащими ему двумя магазинами — провиантским и соляным.

Для государевых нужд был построен обнесенный бревенчатым частоколом тюремный острог на холме с высокими и местами обрывистыми берегами, посредине которого стоит старая, уже достаточно ветхая Михайло-Архангельская церковь.

По соседству с тюремным острогом для коменданта на террасовом берегу реки Читинки была построена усадьба с небольшим садом и зверинцем на речном острове, где за оградой содержались олени и дикие козы.

Женщинам, прибывшим в острог вслед за декабристами, разрешили рядом с тюремным острогом построить дома и завести большие огороды.

В 1830 году всех обитателей тюремного острога отправили в Петровский Завод. Следом за ними из острога убыли их жены, тюремное начальство и воинская команда.

Селение совершенно опустело, и когда тут появился Василий Алексеевич Петров, его встретили управляющий Читинской волостью Петр Федорович Кропачев с двумя своими канцеляристами, два купца, настоятель Михайло-Архангельской церкви отец Федор Титов и только что вышедший на пенсию управляющий волостью Семен Иванович Смольянинов, прослуживший здесь больше тридцати лет.

Окрестным крестьянам здесь селиться было запрещено, но рядом с острогом была слобода, жители которой были горнозаводскими крестьянами Нерчинского горного округа.

Острог и слободу разделял овраг, который носил многозначительное имя Чертов, так как многочисленные попытки его засыпать терпели фиаско.

Главной и единственной знаменитостью Читы была одна из смольяниновских дочерей — красавица и умница Аполлинария. У нее состоялся любовный роман со ссыльнокаторжным Дмитрием Завалишиным, оказавшемся на каторге по своей дури и доносу младшего брата Ипполита, тоже, кстати, сейчас находящегося на каторге.

Влюбленные расстались пять лет назад, красавица Аполлинария ждет любимого и пишет письма, он ей отвечает и обещает жениться.

Все переменилось в мгновение ока. Василий Алексеевич, конечно, согласился с моим мнением, когда приехал сюда, и сразу же распорядился начать строить здесь будущий центр Забайкалья.

Управляющий Читинской волостью Петр Федорович Кропачев ему очень понравился и остался на своем посту, возглавив развернувшееся строительство.

Все пустующие помещения на территории острога были капитально отремонтированы, и острог превратился в компанейское подворье.

Бывший комендантский дом был перестроен, став основательнее и больше. В него переехал господин Кропачев со своей семьей, который стал по совместительству комендантом Читинского подворья компании. В этом же доме располагались гостиничные апартаменты для важных персон, посещающих Читу.

В перестроенных и расширенных казематах острога разместилась казачья сотня подворья. В четырех домах, где раньше жили жены декабристов, теперь поселились врачи читинского госпиталя, который строится за храмом на месте дома Нарышкиной. На улице вдоль восточного края Читинского холма расположились компанейские склады.

За складами с холма спускается дорога к различным мастерским, построенным от холма до устья Читинки.

На месте самого устья и ниже по Ингоде начали строить Читинскую пристань.

Напротив комендантского дома были построены компанейская контора и большой постоялый двор. Своими главными воротами он выходит на почтовый тракт, идущий с Удской стороны в Нерчинск, оставляя Читу по правую сторону.

Жизнь на подворье и в слободе просто кипит, и здесь в воздухе витает знакомый мне по Америке дух фронтира, но нашего родного русского.

Этот фронтир за неполные семьдесят лет привел русских казаков и мужиков с берегов Волги и Камы до края света — восточной оконечности Евразии и берегов великого Тихого океана, а затем и в Америку.

А теперь русским людям предстоит сделать еще один рывок и дать России прирасти Приамурьем и Приморьем.

Нас, конечно, ждали, и сразу же предложили пройти в комендантский дом, где для высоких гостей был накрыт стол и подготовлены апартаменты.

Но вид общего зала, заполненного служащими компании, казаками, а также различной публикой, двигающейся по тракту, среди которой преобладали переселенцы, так порадовал глаз, что я решил перекусить здесь прямо с дороги.

Молодой шустрый половой первым сообразил, в чем дело, когда я остановился в распахнувшихся дверях общего зала, и пулей подскочил ко мне.

— Что изволите, барин? — Как обращаться ко мне, он явно не знал и выбрал нейтральный, хотя, возможно, не самый подходящий вариант.

Я засмеялся, а Иван Васильевич, сделав полшага вперед, распорядился:

— Организуй-ка, голубчик, нам свободное место. Их светлость желает поужинать.

Глава 18

Конечно, полноценный ужин был в комендантском доме, но в общем зале постоялого двора я попил чая, который, на удивление, оказался очень приятного вкуса. Главное, он был освежающим, охлаждал разгоряченные мозги и придавал физическую свежесть.

Попытки чрезмерной услужливости, с моей точки зрения, быстро пресек Тимофей, который отлично знал, что и в каких количествах нужно светлейшему князю. Поэтому нас обслуживал только молодой половой, у которого было редкое имя — Северьян.

Юноше было шестнадцать, но ему уже доверили работать в общем зале, в отличие от некоторых ровесников, все еще набиравшихся навыков с тряпками и грязной посудой.

Юноша оказался круглым сиротой, родителей он не помнил. Шесть лет назад Северьяна из крепостной неволи выкупил старший брат, вернувшийся инвалидом в родную деревню под Курском.

На последней войне с турками он потерял руку, но за несколько лет службы сумел каким-то образом накопить сумму, необходимую для выкупа.

Братья отправились в Сибирь. Чего искал старший брат Северьяна, так и осталось неизвестным, но дошли они до Верхнеудинска, где отставной солдат-ветеран отдал Богу душу.

Северьян пошел дальше, и прошлой зимой его, еле живого, кто-то из компанейских подобрал на перевале через Яблоновый хребет и привез в Читу, где он решил остаться служить на постоялом дворе, чтобы набраться сил после такого жизненного испытания.

За полгода ему удалось сделать «карьеру», и уже две недели Северьян работает в зале, а не на кухне.

Все это о молодом человеке мне рассказал Тимофей. Когда мы с Иваном Васильевичем закончили чаевничать и собрались уходить, он обратился ко мне с неожиданной просьбой:

— Алексей Андреевич, разрешите взять Северьяна себе в помощники?

Я такого оборота дела не ожидал, хотя и видел, что молодой половой явно понравился Тимофею. Но виду не подал и пожал плечами.

— Если тебе необходим помощник и этот юноша тебе подходит, то пожалуйста. Но отвечать за него будешь целиком и полностью, как за самого себя.

— Спасибо, ваша светлость, — довольная улыбка тронула губы Тимофея. — Уверен, вы не пожалеете об этом.

Ужин в комендантском доме был именно ужином, а не каким-то деловым мероприятием, сочетающимся с приемом пищи.

Сначала была баня, которая окончательно вернула меня к жизни, а затем вечерняя трапеза. Так выразился отец Федор от имени хозяина, пригласивший нас пройти в большую столовую.

О каких-либо делах говорить не хотелось. Краем глаза я заметил, что Петр что-то спросил у коменданта, тот отрицательно покачал головой и махнул рукой. Скорее всего, он выяснял, есть ли что-то неотложное, требующее моего срочного вмешательства, или ситуация может подождать до утра.

Тимофей сразу же проверил кухню и весь персонал, отдав какие-то распоряжения.

В середине ужина к комендантским официантам присоединился Северьян. Было видно, как он волнуется, но, тем не менее, на мой взгляд, он успешно сдал неожиданный экзамен.

Я спал очень крепко, без каких-либо сновидений, ни разу не проснувшись, и открыл глаза только к полудню.

Этот факт поверг меня в трепет. Такое со мной после попадания случалось, наверное, во второй раз.

Первый раз это было, если мне не изменяет память, в море, после какого-то шторма. Да, батенька, ушатали вас забайкальские дороги.

Весь день я провел, осматривая Читу и её окрестности. Положение дел меня порадовало, ничего плохого я не увидел, все строится и развивается.

Вопросов мне никто не задавал, но и так было понятно, что всех интересует ближайшее будущее каторжан и ссыльных Забайкалья, судьба которых теперь целиком находится в моих руках.

Вечером жена коменданта Кропачева представила мне молодую и очень симпатичную особу — Аполлинарию Семеновну Смольянинову, среднюю дочь недавно вышедшего на пенсию управляющего Читинской волости, который занимал эту должность больше тридцати лет.

Молодая особа, кстати, всего на два года моложе меня, скрывать свои чувства совершенно не умеет, и видно, что с трудом сдерживается, чтобы не начать задавать мне вопросы.

Русский морской офицер Дмитрий Иринархович Завалишин стал декабристом, я считаю, по собственной глупости и из-за клеветы младшего брата Ипполита. В деятельности тайных обществ он не участвовал и в восстаниях участия не принимал. Всего лишь разделял их взгляды и не скрывал этого. После первых допросов был освобожден, но затем арестован повторно и осужден.

Произошло это благодаря его родному младшему брату Ипполиту, который написал клеветнический донос. Затем последовали другие доносы, и под суд, а затем на каторгу, отправились еще несколько человек.

Сам Ипполит тоже оказался среди каторжан, которые, за исключением Лунина, выказывают ему презрение.

Ипполит Завалишин вызывает у меня отвращение. Он не будет мною помилован и вместе с уголовниками, убийцами и насильниками в кандалах пойдет по этапу в Красноярск.

А Дмитрия Иринарховича мне хочется освободить как можно скорее. Его я хочу взять с собой в сплав по Амуру.

Молодую особу я решил не томить неизвестностью, и как только супруга коменданта отошла от нас после представления, прямо спросил её:

— Позвольте спросить вас, сударыня. Вы по-прежнему любите господина Завалишина и желаете стать его женой? — мой вопрос не смутил молодую особу. Она явно ждала чего-то подобного и только побледнела, отчего стала выглядеть еще лучше.

— Да, ваша светлость.

— Я задал вам этот вопрос, Аполлинария Семеновна, не из праздного любопытства. Дмитрию Иринарховичу будет предложено поехать со мной в экспедицию по Амуру, и я хочу, чтобы вы понимали, что вас ждет, если вы разделите с ним его судьбу.

Аполлинария вытянулась как струна и тихо, но очень четко ответила:

— Я за любимым человеком пойду на край света, а если судьба велит ждать его, то до гробовой доски.

— Уезжая из Иркутска, я отдал все необходимые распоряжения, и полагаю, что в ближайшее время господин Завалишин прибудет в Читу.

В последний день перед отъездом в Забайкалье я распорядился доставить всех каторжан и ссыльных, осужденных не по уголовным статьям, в Иркутск и Читу, в зависимости от места нахождения. Разумеется, снять со всех кандалы, если кто-то еще удостоен такой «чести».

Нижних чинов — участников выступления декабристов в Забайкалье — было несколько человек, и я приказал их всех сразу же привезти в Сретенск. Дергать кота за усы — не самое разумное занятие, и вряд ли Государю понравится их фактическое освобождение, если они, например, окажутся в Иркутске.

А глухое Забайкалье и последующее Приамурье — как раз то, что надо. Думаю, царя-батюшку это очень устроит.

Все задуманное должны осуществить специальные люди, отобранные и проинструктированные Яном. Всего их будет десять человек в сопровождении десятка казаков.

Выбора у освобождаемых, на самом деле, нет никакого. Как говорят в XXI веке, от слова «совсем». Я не любил, когда так говорят, но эта дурацкая фраза идеально отражает положение дел.

Те, кто не пожелает служить в компании, будут этапированы в Красноярск, и как только они окажутся на левом берегу Бирюсы, их ждут кандалы, а затем пеший этап.

До Красноярска это около четырехсот верст, и идти придется не меньше месяца, а потом — этапирование на другие каторги, которых в той же Енисейской губернии достаточно.

Так что «отказников», думаю, не будет, тем более господам-декабристам будет сразу предоставлено право выбора: Иркутск или Чита.

Иркутск — это служба в Приангарье и Якутии. Чита — Забайкалье, Камчатка, Приамурье или иное.

Решения, что и как делать с тысячами осужденных по уголовным статьям и по военным, таким как, например, дезертирство, пока нет.

Откровенный уголовный элемент пойдет по этапу в Красноярск. С беглыми надо работать персонально. А вот что делать с теми, кто, например, осужден за убийство помещиков или за воровство от безнадеги? Или с теми же староверами?

Таких тут вагон и маленькая тележка — тех, кого бесчеловечный общественный строй империи во главе с царем-батюшкой сделал преступниками.

Самая главная проблема в этом деле — кадровая, то есть, попросту говоря, кто будет заниматься этой публикой, особенно фильтрацией людей с уголовными статьями. Сейчас одна надежда, что Ян быстро подберет необходимых людей и пришлет их сюда.

Дорога до Нерчинска была вполне приличной. Каких-либо сомнений в том, как она будет проходить, у Василия не было, и работы по её реконструкции шли полным ходом. Это сразу же сказалось на скорости нашего передвижения, и, особо не напрягаясь, мы преодолели двести шестьдесят верст за три дня.

Задерживаться в Нерчинске мы вообще не стали ни на один час.

Еще на подъезде я услышал интересные звуки, а затем первым увидел и дым над лесом, который мог быть только пароходным.

К Нерчинску мы подъехали с юго-западной окраины. Город был на противоположной стороне Нерчи, а прямо перед нами, в полуверсте ниже большого острова между двумя рукавами реки, была новенькая пристань, на которой еще шли какие-то работы.

На причале пристани был пришвартован пароход, на борту которого я прочитал название: «Император Николай I».

Василий после долгих размышлений решил сделать небольшой ход конем и проявить верноподданнические чувства, назвав наш первый пароход именем Государя.

Об этом он известил меня в письме, которое я успел получить в Чите.

Мы с Иваном Васильевичем, конечно, немного посмеялись над его хитростью, но тем не менее оценили её.

Тем более, что царь-батюшка на это, наверняка, отреагирует положительно.

Стоило нам показаться на берегу, как на носу парохода ударила какая-то маленькая пушчонка, а от пристани отвалил гребной катер и направился к нам. Через двадцать минут я оказался в крепких объятиях Василия, который встречал нас на пристани.

О нашем скором приезде он был извещен заранее, да и его лазутчики на дороге успели доложить о нашем приближении, поэтому Василий в проявлении своих чувств был сдержаннее Ивана, но кости мне помял изрядно. Я, правда, в долгу не остался.

До конца светового дня оставалось еще пара часов, и когда закончились взаимные обнимашки, Василий спросил меня:

— Если у тебя нет неотложных дел, требующих твоего присутствия в Нерчинске, то предлагаю действовать по моему плану, — Василий ожидающе посмотрел на меня.

В этот момент налетел неожиданный порыв холодного ветра, я закашлялся и с трудом выдавил только одно слово:

— Говори.

Василий, похоже, уже полностью адаптировался и спокойно продолжил:

— Сейчас дорога не точно каждый день, каждый час на счету. Ветер, — он махнул рукой, — сам видишь, уже какой. Того и гляди, снег принесет. Тут по-любому через две недели зима начнется. У меня поэтому, Алексей Андреевич, план такой.

Василий оглянулся и посмотрел на моих казаков, переправляющихся на пароме через Нерчу.

— Ты поднимаешься на борт, мы тут же отваливаем и идем в Горбицу. Мой доклад будет в процессе. Господин полковник с одним взводом твоих орлов остается в Нерчинске. Второй взвод и пластуны идут с нами. Лошади остаются здесь, при необходимости приведем их в Сретенск.

Василий еще раз посмотрел на переправу моих казаков и довольно улыбнулся.

— Все как часы работает. А знаешь, поначалу даже кулаками пришлось объяснять, что и как правильно делать, — я хмыкнул, вспомнив, что у друга Васи в детстве с этим задержек не было, и ему частенько доставалось за скоропалительные решения.

— Не отвлекайся, время дорого, сам говоришь, каждый час на счету, — не удержался я от шпильки в адрес Василия.

Он недовольно тряхнул головой и продолжил:

— Тут дел теперь невпроворот. Нерчинская каторга — крупнейшая в России, и каторжан несколько тысяч. Я на это дело поставил человека надежного и хваткого, — Василий показал на одиноко стоящего у кромки причала человека в вицмундире, в котором, как говорится, за версту был виден отставной военный. — Но сам понимаешь, их быстро раскассировать не так просто, а ты требуешь еще и разобраться с каждым. Поэтому прошу для усиления оставить полковника Осипова временно в Нерчинске. Он своими делами будет заниматься и нашего коменданта подстрахует. Мало ли что.

— Хорошо, я и сам склонялся к тому, чтобы полковник пока задержался здесь. Несколько сотен будущих амурцев надо сформировать в первую очередь, и лучше из местных. Желающие пойти на Амур, на твой взгляд, Василий Алексеевич, тут имеются? — поручение выяснить настроение именно местных Василию было отправлено с Бирюсы сразу же по получению императорского рескрипта.

— Конечно, есть. Солдаты воинских команд чуть ли не целиком желают. Только вот как это сделать, служивые все-таки.

— Это всё на усмотрение генерала Антонова, он, я думаю, возражать не будет. Но это мы еще обсудим. А сейчас давай-ка представь мне своего человека.

— Спиридонов Никита Григорьевич, отставной капитан Елецкого мушкетёрского полка, в компании служит второй год, — представил Василий человека, которому предстоит решение сложнейшей задачи: упразднение самой большой российской каторги и перевод работы рудников на вольнонаемный труд.

— В Нерчинске остается полковник Осипов со своими людьми. У него свои задачи и очень неотложные. Но при необходимости вы должны действовать вместе. Первая скрипка у полковника. У вас, сударь, есть вопросы? — я всецело полагался на Василия и не считал нужным пока вносить коррективы в его распоряжения. Тем более, что с полковником мы по дороге всё подробно обсудили.

— Вопросов у меня, ваша светлость, нет. А с полковником я знаком и уверен, что мы найдем общий язык, — надо же, какой неожиданный расклад.

— Где вы познакомились, если не секрет? — вот уж действительно, гора с горой не сходится, а люди всегда могут встретиться.

— Мой старший брат и полковник служили в одном полку.

— Отлично, тогда я уверен, что вам совместно удастся выполнить все задачи. Желаю успехов, Никита Григорьевич.

На борту парохода нам оказалось откровенно тесновато. Взвод серовской полусотни, пластуны, мои люди — это ровно сорок два человека плюс команда и уже взятые на борт пассажиры.

Восемь декабристов из числа нижних чинов уже были привезены в Нерчинск. Василий успел с каждым побеседовать, и они все согласились ехать на Амур.

Накануне прошли большие дожди, и Нерча стала заметно полноводнее, поэтому капитан со старпомом уверенно вели пароход по малознакомой реке.

Пройдя восемь верст, мы достигли Шилки еще засветло и пошли вниз к Сретенску.

Останавливаться на ночь не планировалось. Фарватер Шилки был заранее хорошо обозначен бакенами и створными знаками, и никаких неприятностей не должно было быть.

Первый амурский пароход должен стать рабочей лошадкой, поэтому особого комфорта на борту не было. Единственная просторная каюта — это двухспальная офицерская. В ней разместились капитан и старпом, но сейчас они постоянно были на своем посту, капитанском мостике парохода, и свою каюту предоставили в наше распоряжение.

Капитан парохода Михаил Кюхельбекер ни в каких тайных обществах не участвовал, а занимался делом — ходил на Новую Землю, на Камчатку и в Америку, проведя в тех водах почти три года.

На Сенатской площади оказался, можно сказать, за компанию со своим братом Вильгельмом. Властям Михаил сдался добровольно, и срок каторги у него уже закончился. Почти четыре года он прожил на поселении в Баргузине на восточном берегу Байкала, успел там жениться и начал заниматься огородничеством и понемногу учительствовать.

Предложение Ивана ссыльный моряк принял сразу же, собрал вещи и в этот же день принял командование нашим пароходом, который совершал испытательный рейс по Байкалу.

Выбирать Ивану в тот момент было не из кого — капитан Епифан Бернов по болезни выбыл из строя, а заменить его было некем.

После разборки парохода в Верхнеудинске вопрос о том, кто будет капитаном, уже не стоял, а выздоровевший Бернов стал старпомом. Имя пароходу поменяли после его спуска на воду на Шилкинском Заводе.

Глава 19

Прошедшие дожди подняли уровень воды в Шилке еще более существенно, чем в Нерче, и капитан со старпомом на большой воде решили проверить скоростные качества парохода.

Старпом постоянно находился на мостике, не отходя ни на шаг от рулевого, а капитан, как челнок, сновал между машинным отделением и верхней палубой, контролируя всех и вся. Делал он это с явным удовольствием и сияющей улыбкой на лице.

Это было вполне понятно: мало того что он занимался приятным и, вероятно, любимым делом, так еще и достоверно знал, что его старший брат скоро тоже выйдет на свободу, и ему будет предоставлено право выбора будущих занятий.

Пока мы шли по Нерче, я тоже находился на верхней палубе. Идти по малознакомой реке, даже при наличии бакенов, — задача не из простых. Но когда вышли на Шилку, я успокоился и поднялся на мостик.

— Епифан Дементьевич, как пароход ходом? — перед тем как спуститься в каюту, я решил поинтересоваться скоростными качествами нашего судна.

— Неплохо, Алексей Андреевич. Капитан уверен, что восемь, а то и девять узлов мы сможем дать. На стоячей воде на Байкале мы до семи узлов разгонялись, а тут все зависит от скорости течения.

Когда я спустился в каюту, Иван Васильевич изучал составленные Василием карты верхнего течения Амура и предполагаемого бассейна Горбицы.

Василия не было, но он зашел следом за мной.

— Пароход на хорошей воде дает не меньше восьми узлов. Ночью, конечно, с такой скоростью мы идти не будем, возможно, даже придется встать на якорь. Но все равно Михаил Карлович рассчитывает дойти за двенадцать часов. Кстати, как он вам? Вы, в отличие от нас с Иваном, настоящие морские волки — вон в какие края ходили, а мы только пассажирами были, даже на капитанском мостике не довелось побывать, — в последних словах Василия появились нотки какой-то детской обиды, и я невольно зажмурился, скривившись в усмешке.

— Не переживай, Вася, походишь еще по морям, тошнить будет. Ты ведь человек сугубо сухопутный и к этому делу не годен.

Братьев Петровых я понимал на уровне какого-то подсознания. Это я окончательно понял, общаясь недавно с Иваном. Иногда я ловил себя на том, что он только начинал говорить, а мне уже и без слов было ясно его мнение. И почти никогда наши взгляды принципиально не расходились, как и вкусы, и предпочтения.

Самым большим расхождением было отношение к коньяку, хотя я уверен, что с возрастом Иван его оценит.

В своей первой и настоящей молодости, там в двадцатом веке, я тоже говорил, что это гадость и пахнет клопами. Но прошли годы, и мое мнение изменилось.

Здесь, в девятнадцатом веке, я себя не считаю молодым, да таковым и не являюсь. Даже в зеркале моему взору предстает отнюдь не двадцатипятилетний молодой мужчина, а мужчина лет сорока.

Я долго не мог понять, что в моем внешнем виде так меня старит. Вроде бы все говорит о молодости, даже глаза блестят и сверкают, как у молодняка. Но все равно, приглядишься — сорок лет.

А потом я в один прекрасный момент понял: все дело в моих губах.

Форма рта и губ правдивее всего говорит о натуре и характере человека, а то, как он их складывает, — еще и о пережитом. И хоть ты в лепешку расшибись, но твои губы тебя выдадут.

Правда, людей, умеющих читать по губам, очень и очень мало. Но для них любой человек быстро становится открытой книгой со знакомым текстом.

Братьям, хотя они ни разу этого не говорили и не давали даже малейшего повода, очень нравится моя Соня. А мне, кстати, очень понравилась Ксения, и было совершенно не удивительно, что Иван ее выбрал и влюбился с первого взгляда. Так же я уверен, что жена Василия мне очень понравится.

А то, что они не сразу пошли на штурм своих крепостей, в отличие от меня, так это тоже понятно.

У меня был форс-мажор: я просто струсил, а вдруг Соня примет другое предложение, пока я буду ходить вокруг да около.

Так что своих друзей детства я знал как облупленных и понимал все их чувства. И, будучи сугубо сухопутным человеком, плавать не любил. Но деваться было некуда, а самое главное — назвался груздем, полезай в кузов. Я ведь светлейший князь, планы у меня наполеоновские, поэтому часто приходится действовать по принципу: портки измажу нехорошей субстанцией, но не поддамся.

Поэтому я так Василию и сказал, будучи уверенным, что знаю и понимаю его.

Сердечный друг детства недовольно крутанул головой и демонстративно махнул сжатым кулаком, но тут же засмеялся.

— Ты знаешь, а я и не горю желанием по морям ходить. Меня в буквальном смысле на море тошнит, причем постоянно. Но приходится марку держать. Помнишь, как в детстве твой дядька учил: одно дело сделай, но не поддайся.

— И часто приходится? — Такое откровенное признание Василия меня очень удивило и поразило. Насколько мы с ним похожи!

— Ты, Алёша, даже не представляешь, как часто. Эти края на самом деле сплошной ужас. Тут, чтобы пришлому нормально жить, надо быть особенным человеком. И дело тут даже не в природе.

— А в чем же, Василий Алексеевич, по вашему мнению? — заинтересованно спросил Иван Васильевич.

— Не знаю, Иван Васильевич, честно говорю — не знаю и не могу понять. Но думаю, что именно поэтому маньчжуры не смогли взять когда-то Албазин. Те казаки умирали на ходу, но шли в бой и побеждали.

— Но надо честно сказать, что не всегда, бывало, к сожалению, и по-другому, — не полностью согласился Иван Васильевич.

— Я долго думал над этим: почему одни и те же люди то совершают подвиги, а потом вдруг трусливо бегут. И однажды зимой я увидел, как луч солнца через окно падает на чашку, стоящую на подоконнике. Было очень студено, и вода в чашке замерзла. Но этот лучик солнца нагрел и растопил лед, а затем вода стала даже теплой, — я от изумления чуть рот не раскрыл, так красочно Василий рассказывал. — В этот момент я вспомнил латинское слово «passio» — страсть. И подумал: вот есть и люди, которые страстью своего характера или души зажигают других. Это у них от Бога, как и тепло, которое несет солнечный луч.

Услышав последние рассуждения Василия, я, наверное, действительно от изумления раскрыл рот и подумал, что сейчас Василий произнесет слово «пассионарий» или что-то вроде того.

— Этих людей я назвал пассионариями, — продолжал развивать свою философскую мысль господин Петров Василий Алексеевич, — и вот их наличие, а самое главное — количества в какой-либо группе людей, определяет способность народа в целом к героическим свершениям.

Вот это номер, товарищи и господа Ибаррури и прочие Гумилевы отдыхают. Надо будет подсказать моему другу детства еще другие термины, например, «национальный менталитет», «этногенез», после чего побеседовать с ним на отвлеченные темы, а затем предложить изложить все пришедшие мысли на бумаге.

Денег я на это выделю сколько будет нужно, мы это напечатаем на четырех языках и распространим по России и Европе. И станет мой Василий великим русским философом. Но это будет потом, а сейчас пора заняться делом.

— Васенька, давай ты, как положено на приличных кораблях, распорядишься подать ужин в кают-компании, затем твой доклад. А философией мы займемся с тобой на досуге, твои взгляды очень интересные и мне понравились.

Наш пароход оказался хотя и речным, но настоящим судном. Кают-компания на русском флоте — это нечто святое, и здесь было как и везде, где я ходил до этого.

Безукоризненно накрытый стол, кок с двумя помощниками в белоснежной форме и ожидающий нас капитан в новеньком, с иголочки, вицмундире флотского офицера лицезреть было очень приятно.

Этот ужин, кстати, оказался последней каплей, склонившей меня к окончательному одобрению кандидатуры Михаила Кюхельбекера на должность капитана нашего парохода-первенца на Амуре.

Ужин был достаточно коротким. Разговаривать во время приема пищи на судне, на мой взгляд, — признак дурного тона. Поэтому интересующий меня вопрос я задал, когда мы дружно поднялись из-за стола.

— Михаил Карлович, как вы настроены: ночью идти или все-таки встанете на якорь?

— Потихонечку будем идти, снизим скорость до минимума. На носу я выставил трех матросов, они начали измерять глубину по ходу баграми и ручным лотом. Действовать будем по ситуации.

Мы с Иваном Васильевичем немного задержались, и когда вернулись в капитанскую каюту, Василий уже разложил свои карты и какие-то записи.

— Давай, Василий Алексеевич, расскажи о строительстве дороги до Читы, твое решение о ее главном строителе и положение дел от нерчинской пристани и ниже. Полковнику Осипову ты всю необходимую информацию предоставил, поэтому все остальное потом, — я решил сразу же ограничиться тем, что интересует меня в первую очередь.

— С дорогой от Верхнеудинска до Читы ясности, на мой взгляд, еще нет, — Василий сразу же, без вводных предложений, начал говорить по существу. — Дорогу вдоль Уды, а затем через хребет мы по-любому будем реконструировать, а вот железную, думаю, надо прокладывать по другому маршруту.

Капитанская каюта для троих достаточно тесная, и мне пришлось наклониться, чтобы хорошо видеть карту Василия.

— Если мы пойдем сначала напрямую на Петровский Завод, то обойдем хребет с запада. Затем идем вдоль реки Хилок, поднимаясь по ней. Вот тут, — Василий показал на карте место, где Хилок, вытекающий из озер западнее Читы, спускаясь на юг, делает западный поворот, — дорога уходит на восток и через сопки выходит на Ингоду и вдоль нее до Читы. Горы тут проходить проще, чем при варианте вдоль Уды, вдобавок там есть места, где вечная мерзлота чуть ли не на поверхности.

— Это, конечно, аргумент весомый, — я хмыкнул и покачал головой, — практически решающий. Единственный минус, что при таком варианте все равно рядом придется прокладывать еще одну трактовую дорогу.

— На мой взгляд, это не минус, — задумчиво сказал Иван Васильевич. — Будущие дороги надо строить, а железную потом и обслуживать. А тут долину Хилка начнем осваивать.

— Тоже верно, — согласился я с резонным дополнением. — Тогда так и запишем, что железная дорога пойдет здесь. И вторая трактовая, естественно, рядом.

Василий довольно кивнул и тут же перешел к следующему вопросу.

— Комендант нашего Читинского подворья Кропачев успел прислать мне жалостливое письмо, — Василий показал два листа, исписанных достаточно корявым почерком. — Пишет, что ему трудно справляться с начинающимся строительством в Чите, и просит прислать замену, а он согласен на должность попроще.

— И что ты на это скажешь? — такого расклада я не ожидал, мне казалось, что Кропачев справляется.

— Он, Алёша, честный человек, и если есть кем заменить, то пусть он лучше остается волостным начальником и комендантом подворья. Забот у него будет хватать, строительство дорог одно чего стоит. Вот только заменить его у меня пока не кем.

— Это, Вася, не проблема. Напиши сразу же, как придем в Сретенск, чтобы от моего имени предложили стать начальником строительства Читы Завалишину Дмитрию Иринарховичу, независимо от того, женится ли он на девице Смольяниновой, — это, наверное, лучшее решение, чем брать его на Амур.

Заодно пристроит всех холостых девиц Смольяниновых и Кропачевых. Их там целый полк.

— Да еще один момент. У Кропачева на шее еще целый выводок. Поэтому комендантский дом пусть ему остается. А Завалишину новый построим.

— Хорошее решение, — согласился Василий. — Мне даже в голову не пришло кого-то из этой публики назначить. У меня к ним пока еще отношение как к арестантам.

— Не хочу тебе рассказывать, но у меня еще хуже. Просто Завалишин один из немногих из этой публики, кто не вызывает у меня негатива. Тем более, что почти все они к моей персоне тоже относятся, — я хмыкнул и замолчал.

Воспоминания о неприятной дуэли и всего, что было с ней связано, захлестнули меня, и я решил эту тему больше не развивать.

— Давай, Василий Алексеевич, о нерчинской пристани. Читинский вопрос будем считать исчерпанным.

— Пристань вы видели. Рядом наше подворье. Что и как будет в Нерчинске, станет ясно, когда с каторгой разберемся. Нерча, сами видели, судоходна. В городе и кой-какие люди есть. Хотя, кроме Гостиного двора и собора, ничего путного нет. Я думал занять народ строительством плотов, но теперь в Нерчинске не до них будет. Надо срочно разобраться со всеми этими арестантами. И рудники нерчинские не должны встать, а это проблема еще та.

— Оставим пока Нерчинск и рудники. Дороги строятся, это мы видели. Давай про Сретенск, Шилкинский завод, Горбицу и как дела на Амуре, — я нетерпеливо поторопил Василия.

— Нет, сначала другое, — Василий достал из кармана два золотых самородка и положил их передо мной.

— Ты хочешь сказать, что тебе удалось найти месторождение самородного золота? — другая мысль мне даже не пришла в голову.

— Да, Алексей Андреевич, вы совершенно правы. И нашел его именно я. Вот здесь, — Василий показал точку на карте. — Это устье реки Кара, левый приток Шилки ниже Шилкинского Завода. Кара при впадении образует там неплохой затон. Я, когда мы мимо шли, решил его осмотреть и неожиданно в воде у самого берега увидел интересный камешек. Вот этот.

Василий показал на самородок, который поменьше. Он по своему внешнему виду был, наверное, высочайшей пробы. Я, по крайней мере, такого еще не видел.

Дав мне возможность разглядеть самородки, Василий продолжил.

— Естественно, я тут же приказал начать мыть песок, и за час, — Василий возвысил голос и поднял вверх указующий перст, — за час мы намыли пять самородков и почти двадцать граммов песка. Всего восемьдесят три грамма золота.

— Ты, конечно, распорядился начать разведку тех мест, — это, конечно, не вопрос, а утверждение. Странно предполагать другое.

— Естественно. И не мешкая устраивать первый прииск.

— Да, Василий Алексеевич, сюрприз ты неожиданный сюрприз преподнес. Да-а, никогда не думал, что ты станешь таким успешным золотоискателем, — решил я по-доброму съерничать.

— Сам удивляюсь, Алексей Андреевич. Как все оказывается просто. Нашел понравившуюся речку, поковырял на берегу сапогом, раз, потом два, ну самое большое три раза. И все, готово, ты открыл золотую россыпь, — довольный Василий, конечно, поддержал мое ёрничание.

Правда, он тут же перестал это делать и продолжил вполне серьезно.

— На самом деле, Алексей Андреевич, все немного не так. Три года назад бергмейстер Антон Иванович Павлуцкий и штейгер Яков Семёнович Костылёв нашли золотую россыпь на Каре. Но она оказалась гнездовой и располагается в болотистой котловине. Разрабатывать ее сейчас почти невозможно. Когда я предложил горному начальству закрыть Шилкинский сереброплавильный завод, они тут же согласились. От него на самом деле казне одни убытки. Контору горных инженеров тут же закрыли за ненадобностью. Я спорить не стал, решил до поры до времени отношения с ними не обострять. Школа и госпиталь, знамо дело, остались.

Василий про все это, естественно, докладывал, а находка золота — приятный сюрприз.

— Так вот, Антон Иванович перед отъездом посоветовал мне поискать ниже этой котловины. Он уверен, что там есть продолжение этой золотой россыпи.

— А чего сам не поискал? — удивленно спросил Иван Васильевич.

— Как наш, — Василий показал на меня, — начальник говорит. У царских чиновников какой главный принцип? Ты начальник — я дурак. Я начальник — ты дурак. Горное начальство решило, что там искать нет смысла, а обер-бергмейстер Павлуцкий — человек подневольный.

— А кому ты это дело поручил?

— Бывшему штейгеру Якову Семёновичу Костылёву. Он вышел в отставку и принял мое приглашение продолжить службу у нас. Яков Семёнович сейчас у меня практически единственный специалист горного дела и руководил строительством дороги вдоль Горбицы. Ему я и поручил.

— Молодец ты, спору нет. Скоро у нас горных инженеров и мастеров будет достаточно. Да и нерчинские, полагаю, большинство останется. Но давай дальше рассказывай.

Глава 20

— Ты последний отчет читал? — я молча кивнул. — Ничего нового. Выше Сретенска на речке Кокуйка была деревня Кокуй из трех домов. Вот там мы заложили судостроительный завод. В самом Сретенске не было ничего, кроме кучи купцов, как в большинстве городов здесь. Сейчас там уже работает кирпичный завод и множество мелких мастерских. Я пока наблюдаю за ними: у кого получится что-нибудь путное, тем помогу. Но сейчас, кроме этих двух заводов, в Сретенске меня волнует только строительство складов и компанейской слободы.

Василий показал, где уже началось это строительство. Это будет совершенно новый Сретенск, в несколько раз больше нынешнего.

— По моему разумению, Сретенск станет нашим главным опорным пунктом в освоении Приамурья. До него мы без проблем проведем хорошую трактовую дорогу, а затем и железную. Дальше будет очень сложно, поэтому довольно долго на первом месте будет транспортное сообщение по Шилке.

— Это очевидно, — согласился я. — Тут с тобой никто спорить не будет.

— Исходя из этого, я и решил первым делом сделать Сретенск перевалочной базой. Кое-какие склады уже построены, и начали строить элеватор. Проект, естественно, Яна Карловича. Он будет полностью металлическим, поэтому быстро построить не получится.

— А дальше что? Напомни-ка.

— В Шилкинском Заводе еще одна верфь. Но поменьше и, возможно, временная. Там тоже строится своя слобода. Но полагаю, золото надо искать вдоль всей Шилки, да и серебряную фабрику надо возобновить. Только не такой примитив, — честно говоря, меня пока перспективы добычи серебра совершенно не интересовали.

И не потому, что это было невыгодно. Просто нельзя объять необъятное. Тем более что заниматься этим все равно придется. Финансовая система России зависит от серебра, и его огромное количество добывается в Забайкалье. Поэтому все серебряные рудники и фабрики, переданные нашей компании, должны по-прежнему давать царю-батюшке серебро.

— А вот с Горбицей теперь не знаю, как получится. Найденное золото может все планы поменять, — наконец-то Василий начал говорить о самом важном на настоящий момент.

Непроизвольно мы с Иваном Васильевичем встрепенулись. У меня сразу слова Василия вызвали воспоминания о начале добычи золота на Аляске.

— Пока это гипотетическое месторождение, но нам необходимо провести его разведку как можно скорее, потому что оно, возможно, окажется в нынешней пограничной области, — Василий показал на своей карте предполагаемые истоки Горбицы, реку Урум и линию границы. — С Нерчинским горным округом связываться мне не хотелось, и поэтому я решил до прибытия компанейских специалистов просто продвигаться вверх по Горбице, ставя зимовья и прокладывая дорогу к её истоку.

— Ориентировочно где может быть золото? — спросил Иван Васильевич.

Вопрос был задан тоном, не допускающим сомнений. Похоже, Иван Васильевич уверен, что на Горбице или где-то рядом оно есть.

Да, собственно, и я тоже. Одно дело песок, другое дело самородки. По моему мнению, находка даже двух-трех уже говорит, что где-то рядом должна быть россыпь.

Реально признаков нахождения золота вокруг Байкала много, даже уже находили то там, то там его месторождения, некоторые даже пытались разрабатывать, как, например, в окрестностях Баргузина. Но пока это всё не рентабельно.

Когда Василий рассказал о карских находках, я вспомнил о Карийской золотой каторге.

Карийское золото — это уже настоящее месторождение, там его очень много. Я про него слышал, когда был в Забайкалье. Золото здесь высочайшей 95-й пробы. Одно из самых чистых в мире.

А вот река Урум в покинутом мною времени — это Ксеньевский прииск. Про него мне говорили, что это чуть ли не одно из самых богатых месторождений Забайкалья.

— Уверен, что это бассейн реки Урюм. Так утверждает один старый тунгус, которому я верю. По прямой это верст шестьдесят-семьдесят. Двадцать верст вверх по течению Горбицы считай уже прошли, — Василий высказал своё мнение твердо и безапелляционно.

— Это мы, Вася, скоро узнаем, думаю, весной уже все будет ясно. Через несколько дней в Нерчинск приедет Лев Иванович Брусницын с целой экспедицией. Да и большинство горных инженеров и мастеров упраздняемой Нерчинской горной конторы, я думаю, останутся с нами. Их судьба зависит от генерала Антонова. С ним я уже это обсудил, — главное на самом деле для местных специалистов — это их желание.

За красивые глазки я не буду платить ни одному человеку. Кроме отдельных личностей, которых, например, за нашими пределами гарантированно ждет смерть.

И вообще, на самом деле, сейчас для нас главное — дорога.

— Давай, Вася, вернемся к дороге, — решил я переключить тему разговора на более насущное. — Это сейчас главнее всего. Будет хороший тракт, будет и дело.

— Раз ты согласен с моими планами по будущей трассе железной дороги, я считаю правильным следующее решение.

У Василия, вероятно, запершило в горле, и он, сделав паузу, налил себе половину стакана воды.

Выпив его, он кашлянул и продолжил.

— Людей у нас сейчас на реконструкции главного почтового тракта достаточно. До первого снега, я в этом уверен, все работы по улучшению дорожного полотна будут закончены, кроме горного участка, который будем заканчивать следующей весной. За зиму задача — закончить с мостами и подготовить материал для укладки торцевой дороги. Осины для этого здесь достаточно. И конечно поставить все запланированные почтовые станции.

Ширина проезжей части почтового тракта или будущей автодороги у Василия запланирована шесть метров, и везде почти двухметровые обочины. То, что это именно так, я видел собственными глазами. Весной он предлагает пускать движение по обочинам и укладывать торцевое покрытие проезжей части.

Параллельное полотно будущей железной дороги частично готово от Култука до Верхнеудинска и от Читы до Нерчинска.

По мере укладки торцевого полотна рабочие будут переключаться на строительство железнодорожного полотна и на новый участок Верхнеудинск — Петровский Завод — Чита.

Непосредственно на строительстве дорог от Култука до Нерчинска занято двадцать тысяч мужиков. С семьями — около шестидесяти тысяч. Свободной земли в Забайкалье много, и лучше всего будет, если основная масса этих людей останется здесь: строить другие дороги, заселять и окончательно обживать русскую Даурию, в первую очередь левобережное Приаргунье и земли вдоль нынешних и строящихся дорог.

В моих планах здесь должны появиться новые города, та же Чита, и вперед шагнуть всякие Нерчински. Почти пять тысяч мужиков строят трактовую дорогу по левому берегу Шилки: Нерчинск — Сретенск, полотно будущей железной дороги Нерчинск — Сретенск и готовятся к будущему Амурскому походу.

Компанейские фельдъегеря к Василию отправлялись сразу же, как только появлялась какая-нибудь значимая информация, и он был в курсе решений царя-батюшки и результатов переговоров с господином Го.

И мало того, Василий уже начал воплощать в жизнь все мои планы.

Для участия в Амурском походе он планирует привлечь не меньше тысячи мужиков. Среди которых должны преобладать молодые неженатые.

Это те, кто пойдет от Амазара к устью Амура. Для участия в этом сплаве в Сретенске, на Шилкинском Заводе и в Горбице начали строить баркасы, баржи и плоты.

Для того чтобы к весне продвинуться к устью реки Амазар, от которого и должен начаться сплав по Амуру, Василий начал формирование двух отрядов по сто человек из крепких бывалых мужиков, местных и пришедших сюда с момента появления нашей компании в этих краях.

Им предстоит серьезное и сложное дело.

В суровую забайкальскую зиму, а других здесь не бывает, они должны продвинуться от начала Амура до устья Амазара и заложить две станицы.

Первая — в пяти верстах ниже слияния Аргуни и Шилки, являющегося началом собственно Амура. Она должна быть заложена в единственном по-настоящему удобном месте, которое назвали казаки, несущие караул в Усть-Сретенке.

По неизвестной, а вернее уже забытой причине, они это место называют Покровское. Так будет называться и будущая станица.

Место для жизни там по пятибалльной шкале тянет на твердую троечку. Главный минус — близкое соседство с рекой.

Амур — очень коварная река. Одна из его проблем — непредсказуемые наводнения летом и осенью, которые вызывают обильные дожди в бассейнах Шилки и Аргуни.

Когда эта вода доходит до Амура, то в его верховьях случается самый настоящий потоп.

Предлагать людям селиться в возможной зоне затопления — это явно не очень хорошо. Тем более что это будет по сути первая казачья станица будущего Амурского войска. Основным и, возможно, единственным занятием её обитателей будет служба — охрана наших рубежей по Амуру.

А всё остальное — хобби её обитателей.

Это с одной стороны очень плохо: покровских надо будет обеспечивать абсолютно всем. С другой стороны, казаки не будут заморачиваться хозяйственными делами и целиком посвятят себя службе, которая здесь точно будет не сахар.

Поэтому кандидатов в покровцы Василий приказал отбирать очень тщательно: только добровольцы и обязательно его личная беседа. Командира еще нет, хитрец Василий, думаю, в глубине души хочет это дело перекинуть на меня.

Десятка два добровольцев вообще должны быть сверхлюдьми. Им предстоит в тяжелейших условиях зимнего Забайкалья создать верстах в пяти-десяти до устья Амазара еще одну станицу, вернее опорный пункт, без которого нам трудно будет начать первый сплав по Амуру.

Задача второго отряда немного попроще. Они должны в ближайшие дни уйти в Усть-Сретенку, и с их приходом возобновятся все временно остановленные работы и начнутся новые.

Василий склоняется к идее сделать именно Усть-Сретенку главной нашей базой для будущего продвижения по Амуру.

У меня на самом деле по этому поводу вообще не было никакого мнения. Междуречье Аргуни и Шилки в треугольнике Усть-Сретенка — Горбица — Урюпино — настоящий медвежий край, безлюдный и труднодоступный, с очень суровыми условиями для жизни.

Таким он был всегда с момента появления здесь первых русских землепроходцев, и ничего здесь не поменялось все последующие века. В моем покинутом будущем в этих местах по-прежнему такая же глушь и безлюдие. Вопрос освоения этих мест всегда был под большим вопросом, и главное в нем — а стоит ли овчинка выделки.

Но в тот момент, когда Василий рассказывал о своем предложении по Усть-Сретенке, я внезапно решил, что именно так и надо делать.

Странное дело. В моей памяти вдруг всплыли какие-то давно забытые книги, очерки и рассказы об этих суровых краях. Я даже не мог вспомнить, когда это читал или слышал.

Всё пойдет как по маслу, когда нормальная круглогодичная дорога выйдет к истоку Амура, и мы начнем своё продвижение вдоль него. А до этого у нас будет непрерывный подвиг под названием сезонные сплавы по Шилке и Амуру.

Среднее течение Аргуни — это достаточно развитые по местным меркам края, и они должны стать житницей Забайкалья и важной опорой для нашего продвижения на Восток.

Главное условие для нашего продвижения в Приамурье — дороги. И здесь нужно обязательно построить целых три трактовых, а в дальнейшем автомобильных, дороги и одну железную.

Первая — это существующая и сейчас реконструируемая, а частично и строящаяся заново дорога Чита — Нерчинск — Сретенск — Горбица. Она должна идти дальше по правому берегу Шилки до Усть-Сретенки, которую, кстати, надо переименовать в Усть-Сретенск.

Горбица должна будет стать достаточно крупной казачьей станицей и местным центром. При одном, конечно, условии, что будет найдено предполагаемое золото Урюма.

Другая дорога должна будет пройти от Усть-Сретенска по левому берегу Аргуни вдоль российских рубежей в Забайкалье. Её строительство до поворота Аргуни в Китай надо начинать не мешкая. Эта дорога позволит использовать имеющийся огромный потенциал среднего Приаргунья и Нерчинского Завода с его окрестностями.

В будущем, когда дорога дойдет до верховьев Аргуни, по мере возможности надо будет вести её на запад тоже вдоль русской границы: южнее реки Онон до Кяхты.

В Горбице необходимо построить мост через Шилку и от него начать строить дорогу до Аргуни.

А третья дорога — это дело будущего. Она должна пройти так, как её проложили в моем прошлом будущем.

Из Читы почти строго на восток, севернее существующей дороги на Нерчинск, с выходом на реки Урюм и Амазар, а затем на восток, севернее Амура.

Железная дорога должна из Читы дойти до Нерчинска или Сретенска, а затем уйти на север и идти параллельно третьей трактовой на восток.

Эту схему дорог я тут же нарисовал на карте, составленной Василием.

Он несколько минут внимательно разглядывал проложенные мною маршруты, а затем предложил, как это осуществить.

— За пару месяцев разберемся с Нерчинскими заводами, и после этого начнем имеющимися силами сразу же строить дорогу вдоль Аргуни.

Высказав всё предложение, Василий замолчал, ожидая моего решения.

— Хорошо, Василий Алексеевич, согласен.

Одно дело тет-а-тет, например, в кабинете во время задушевной беседы или в чисто домашней обстановке обращаться по имени, как когда-то в детстве, но публично на людях лучше по имени-отчеству.

Поэтому, пару раз споткнувшись, я вернулся к обращению уже привычным образом и стал называть Василия по имени-отчеству. Ему, похоже, так тоже комфортнее.

— А теперь расскажи-ка нам, как решилось всё с купцами Кандинскими.

Про беспредел, устроенный знаменитыми сибирскими бандитами, успевшими стать добропорядочными нерчинскозаводскими купцами, я хорошо знал и еще, когда только собирался отправлять своих друзей детства в эти даля, навел справки.

Все мои предположения подтвердились. Эти господа действительно существуют, и действительно всё Забайкалье погрязло в долгах у них. У них уже обширные связи в российской власти, которая многочисленные жалобы на купеческий произвол игнорируют.

Но реальная картина, которую застал в Забайкалье Василий, оказалась еще ужаснее.

Бандитский клан опутал долговыми сетями половину Забайкалья и контролировал чуть ли не весь бизнес Забайкалья. Нерчинские заводы были вотчиной Кандинских, здесь они были абсолютными хозяевами. Особенно страдали местные охотники, которые вынуждены были брать у них ссуды под завышенный процент. Неустойки были чудовищные, и ценную пушнину Кандинские получали даром.

Местные и многие губернские чиновники были у них на содержании, а многочисленные представители третьего поколения рода успешно начали жениться и выходить замуж за представителей богатых купеческих семей Сибири и уже присматривались к столицам.

Те же декабристы были без ума от этих негодяев, которые постарались устроить им комфортную жизнь на государевой каторге. Это, кстати, еще больше ухудшило мое отношение к обеим сторонам этой истории.

Василий быстро понял, что с этими господами нашей компании и ему лично не по пути, а глава Кандинских, Хрисанф Петрович, однажды предложил моему другу детства во избежание чего-нибудь плохого покинуть Забайкалье.

Василий на рожон не полез и уехал в Иркутск. Торжествующий Кандинский месяц ходил гоголем, всем своим видом и действиями показывая, что он настоящий хозяин Забайкалья.

Но Василий вскоре вернулся с компанией иркутского вице-губернатора и ротой солдат. И в одно прекрасное утро дом главы семейства «1-й гильдии купца и потомственного почетного гражданина города Нерчинска» Хрисанфа Петровича Кандинского в селе Бянкино, около Нерчинска, являвшийся штаб-квартирой Кандинских, был оцеплен солдатами. Ревизоры, получившие строгие инструкции, засели за работу. Штраф Кандинским за укрытие налогов оказался огромен. Следующим шагом было озвученное решение генерал-губернатора «не признавать долги свыше 10 ₽ 50 к., не зафиксированные документально».

Это был хитроумный и очень верный со стороны Василия ход — ни долговых расписок, ни практики письменного оформления взятого кредита в целом Сибирь еще не знала. И в итоге все бесписьменные и явно кабальные сделки Кандинских были объявлены противозаконными.

Глава 21

Преступная империя рода Кандинских рухнула в одночасье, произведя подлинный фурор в Иркутской губернии и показав, что за новыми людьми, прибывшими недавно из Петербурга, стоит настоящая власть.

Генерал-губернатор прямым текстом заявил, что, приняв сторону господина Петрова, он выполняет прямое распоряжение из Петербурга.

Показав, кто в доме хозяин, и поставив на место зарвавшихся купцов, Василий великодушно предложил им продолжить вести дела в Забайкалье, но честным путем.

Дальнейшие события показали, что он был очень неправ.

Старик Хрисанф решил тряхнуть стариной и, собрав немногочисленных оставшихся верных ему людей, попытался устроить нападение на Василия, устроив засаду. Но кто-то из младших Кандинских, узнав об этом, предупредил Василия.

В итоге засада старика Кандинского сама попала в хитроумную западню, устроенную моим другом детства, и была полностью уничтожена.

Старый разбойник Хрисанф с одним из сыновей, участвовавших в этом деле, сумели ускользнуть, но через несколько дней беглецы были схвачены где-то на Аргуни.

Допрос вёл пятидесятилетний Ксенофонт Пантелеевич Телешов, один из старых казаков, всю жизнь прослуживший в караулах аргунских низовий. Весточку о засаде Хрисанфа Василию принёс именно он и был единственным человеком, кто мог найти и взять беглецов.

Кандинским он предложил сделку. Они честно отвечают на все его вопросы и получают жизнь и шанс уйти на другой берег Аргуни. Правда, с голыми руками. Так однажды старик Хрисанф «великодушно» отпустил на свободу одного раненого казака с малолетним сыном, который остался жив после бандитского налёта на «серебряный» обоз.

Раненый казак умер, а мальчишку спасли усть-сретенские караульщики, среди которых он вырос, а став взрослым, стал основным караульщиком низовий Аргуни.

Слово казак Телешов сдержал, и после допроса с пристрастием Хрисанф с сыном были отпущены. Через неделю их растерзанные каким-то зверем тела выловили в реке усть-сретенские казаки.

Что Телешов узнал на допросе Кандинских, Василий рассказывать не стал.

— Знаешь, Алексей Андреевич, есть такая поговорка: не буди лихо, пока тихо. Надеюсь, что это знание нам никогда не понадобится.

Добивать Кандинских Василий не стал и ещё раз решил дать им шанс искупить свои грехи. Но все мужчины получили последнее предупреждение.

В случае ещё какого-либо преступления или даже намёка на него абсолютно всех ждёт каторга. Потому что допрос Кандинских вёлся под протокол, и он сразу же уйдёт в Петербург.

На рассвете мы дошли до строящегося судостроительного завода. Стройку Василий начал с размахом и основательно.

Весной Василий мечтает начать сборку второго забайкальского парохода, который достраивается в Черемхово и за зиму должен в разобранном виде прибыть в Сретенск.

А следующей осенью должно начаться строительство своих пароходов. Но сейчас на заводе кипят работы по строительству барж и баркасов, которые даже затмевают параллельно идущее строительство самого завода.

Сразу же за поворотом реки идёт строительство моста через Шилку, который уже практически закончен.

В отличие от большинства других строящихся мостов он чисто трактовый. Будущей железной дороге здесь не надо будет переходить на другой берег Шилки, и это существенно упростило его строительство.

Исторический Сретенск расположен на правом берегу Шилки, а новый, «компанейский», на левом. Но правый берег вниманием Василия не обделён.

В двух верстах выше Сретенска в Шилку впадает её правый приток — речка Куренга, в устье которой Василий решил сделать затон. По её левому берегу построена дамба, и в образовавшуюся гавань уже могут заходить суда.

Здесь будет одна из зимних стоянок и ремонтная база создаваемого амурского речного флота, а на правом берегу речки уже строятся мастерские и жилой посёлок моряков. Это место уже получило название Петровский Затон.

В Сретенске уже работают целых четыре паровых машины, и одна из них в Затоне. Горячая отработанная вода сбрасывается непосредственно в Затон, и, скорее всего, он будет незамерзающим.

Изначально я не понял логики Василия, когда он написал о предполагаемом плане развития Сретенска, но внимательно прочитав его письмо, в конечном итоге согласился.

Деревня Кокуй была выбрана им в первую очередь потому, что именно здесь начинается глубокий, а следовательно, наименее опасный для судоходства фарватер Шилки. И это место больше всего подходило для размещения крупного производства.

Другая примерно такая же удобная площадка была ниже Сретенска на точно таком же расстоянии, но будущую железную дорогу туда придётся тянуть на десять вёрст дальше, а самое главное — строить три дополнительных моста через мелкие речушки.

Правый берег им не рассматривался по двум причинам: потеря времени из-за отсутствия моста через Шилку и необходимость продвигаться вдоль неё до Шилкинского Завода и Горбицы, расположенных на левом берегу.

Ну, а строительство затона в устье Куренги просто напрашивалось. Соответственно, и оборудование там будущей стоянки и ремонтной базы создаваемого флота.

Компанейская слобода, большие склады и элеватор размещаются на левом берегу Шилки напротив старого Сретенска, новенький кирпичный завод — рядом с судостроительным, а вот речной вокзал Василий решил построить на правом берегу.

Ещё один мост строится на южной окраине Сретенска перед небольшой речушкой Матакан. В этом месте будущая железная дорога резко повернёт и пойдёт на север.

Жизнь в Сретенске бурлила и била ключом, но больше всего меня поразила чистота и порядок на всех стройках, особенно под метёлку убранные все места, где даже просто временно лежал уголь, и то, как тщательно собираются все деревянные отходы.

Конечно, мы с братьями не раз и не два когда-то обсуждали проблемы бережного и экономного хозяйствования, но увиденное поразило меня до глубины души.

Но, как говорится, ларчик просто открывается.

Заметив моё удивление, Василий довольно рассмеялся.

— Удивляешься, что у нас под метёлку убирают остатки угля, опилки и вообще весь мусор? Сейчас я тебе покажу разгадку.

Уже вечерело, и я заканчивал знакомство со Сретенском осмотром Затона. Василий привёл меня к зданию котельной и с хитрой усмешкой распахнул её дверь.

— Прошу, ваша светлость, — весь его вид и речь говорили, что меня ждёт что-то из ряда вон выходящее. Но увидеть паровой пресс для производства так знакомых мне топливных брикетов!

Да, такого я совершенно не ожидал.

— Мастера представить тебе сейчас не могу, он поехал за своей семьёй на Нерчинский Завод.

— А рассказать, надеюсь, можешь?

— Могу, — улыбка сошла с лица Василия, и в голосе появилась скорбная нотка. — Демьян Калинин был мастеровым на казённом заводе на Урале. Пришла ему в голову идея прессовать в брикеты опилки и использовать их как топливо. Сначала его поощрили плетьми, а потом за неугомонность отправили на Нерчинский Завод.

— Это как? — ошарашенно спросил я.

— Пресс он сломал, и, несмотря на то, что тут же его отремонтировал, управляющий решил Демьяна наказать.

Василий сделал паузу, увидев мои в бешенстве сжавшиеся кулаки. Когда я немного успокоился, он продолжил.

— Здесь Демьян быстро заработал себе авторитет, женился, а потом свою гениальную идею предложил местному начальству.

— Результат, наверное, был примерно таким же? — предположил я.

— Почти. Пороть его решили всенародно, чтобы другим не повадно было думать не о том. Я в это время как раз на Заводе был и услышал, как его жена дуром кричать стала, ну и поинтересовался, что тут происходит.

Теперь от накативших воспоминаний свои кулачища сжал Василий и некоторое время молчал.

— Ты не представляешь, каких усилий мне стоило сдержаться, а так хотелось своим казачкам приказать разложить подлеца управляющего.

— Но надо полагать, изобретателя ты забрал?

— Конечно, не оставлять же этим подлецам на растерзание. Да только семью управляющий не отдал. Я на конфликт не пошёл. Только сказал ему, что ежели кто семью мастера обидит, то сильно пожалеет. Это всё было уже после истории с Кандинскими, так что судьбу испытывать желающих не оказалось.

— И здесь у него всё получилось?

— Да сразу же. Через неделю первая партия деревянных брикетов в топку пошла, потом угольные отходы и всякая смесь.

— А крупные деревянные отходы? С ними как?

— Их сначала измельчают, мужики тут же смастерили мельницу для получения деревянной щепы. Её прессовать дольше надо, но горит тоже хорошо. Кочегары говорят, этими брикетами лучше, чем углем топить. Жару, конечно, поменьше, но сгорают брикеты полностью, золы остаётся совсем немного, а шлака совсем нет.

— А семьёй как решилось?

— Поработал он у меня месяц, а тут сорока на хвосте новости о больших переменах принесла. Я написал письмо горному начальству, дал Демьяну на всякий случай десяток своих казаков в сопровождение и отправил его за семьёй. Они уже возвращаются, урядник половине караула велел быстрее вернуться.

Жена Василия Серафима во всех отношениях оказалась именно такой, какой я себе её представлял. Когда мы приехали в Сретенск, она была в отъезде: какие-то местные дела потребовали её срочного вмешательства в селе Лоншаково, в десяти верстах от Сретенска ниже по течению Шилки.

Когда мы закончили «экскурсию» по Сретенску и окрестностям, Серафима уже вернулась и ожидала нас в компанейском доме на нашем подворье.

Невооружённым глазом было видно, что Василий с Серафимой готовы друг с друга пылинки сдувать, но хозяином в доме был мой друг детства.

Впечатление от ужина я могу назвать фразой: отдохнул душой, и никакого желания вечером заниматься делами не было.

Но завтра надо ехать в Горбицу, и хочешь не хочешь, а надо.

Получившийся очень долгий день, который я почти весь потратил на знакомство со Сретенском и его окрестностями, завершился двумя беседами, которые нельзя отложить.

Подавляющее большинство нижних чинов, участников выступлений декабристов, были наказаны тысячами ударов шпицрутенов и переводом в Кавказский корпус.

Но несколько человек были сосланы в Сибирь на каторгу. В Забайкалье их девять человек и один на Александровском винокуренном заводе под Иркутском.

На этом знаменитом заводе, как и на других казённых заводах, в том числе и солеварных, всё держится на труде каторжан. И население села Александровского вокруг завода — это практически полностью бывшие каторжане и их потомки.

Примерно такая же картина и в других заводских сёлах и посёлках.

Среди александровских каторжан несколько десятков политических, но это несчастные нижние чины, наказанные военные поселенцы и прочие из неблагородных сословий. Многие из них люди довольно отчаянные и способные, например, к побегам.

Уголовный элемент, попадающий на этот и большинство других восточносибирских казённых заводов, был ужасным: сюда попадали самые злобные и отчаянные, уже прошедшие всю Сибирь и по нескольку раз бывшие в бегах.

«Лучшие» из них, если конечно можно так говорить о каторжанах, обыкновенно выбирались и оставлялись в Приуралье и Западной Сибири.

Эта специфика работающих на казённых заводах Восточной Сибири требовала больших затрат на ту же охрану. И поэтому вся восточносибирская казённо-каторжная промышленность была тяжёлой финансовой гирей для Российской империи.

Царь-батюшка, на мой взгляд, сделал гениальнейший бизнес-ход. Он скинул на меня огромные финансовые расходы, которые требует Восточная Сибирь, и оставил все доходы казны, получаемые с неё.

Серебра, соли, спиртного и прочего казна должна получать не меньше, чем до моего появления в здешних краях. Помимо этого, Государь как акционер Российской Американской компании будет получать и с её деятельности. И каждый год компания должна приносить прибыль.

А побочные результаты моей деятельности вообще непредсказуемы. Но однозначно это новые дороги, города, простое увеличение населения в том же Забайкалье и, соответственно, налогов. Да одно создание двух новых казачьих войск чего стоит. Это как минимум тысяч пятьдесят хорошо обученных и подготовленных воинов. И последнее слово здесь при любом раскладе за Государем, а не за мной.

Ни о каком сепаратизме и речи быть не может. Только совершенно наивные люди могут предположить, что мне, даже если я вдруг очень этого захочу, удастся отложиться от России-матушки.

То, что на бывших казённых заводах удастся навести порядок и провести там техническую реконструкцию, я не сомневаюсь. Но сейчас это такая заноза. Технологии чуть ли не столетней давности. Технический прогресс? Нет, не слышали, да и зачем.

Изуверское отношение к рабочим? И что такого — это же ка-торж-ни-ки. Даже генерал-губернатор возмущён? Требует сменить управляющего и даже грозится судом? Вот проблема-то, даже лучше будет, наконец-то в Россию вернусь или хотя бы поближе к Уралу. А суда не боюсь. В России за такое не судят.

В том, что Ян Карлович эту проблему решит и притом быстро, я не сомневался, но Яна чисто по-человечески жалко. Заниматься таким делом — врагу не пожелаешь.

Спасибо Государю, что перед тем, как сделать мне такой «щедрый» подарок, он распорядился убрать из Восточной Сибири всех польских бунтовщиков, зная, как мы неровно дышим друг к другу. К этой публике я отношусь ещё хуже, чем к «героям» 14 декабря. Хотя по непроверенной информации почти два десятка поляков подали прошение с просьбой оставить их в Восточной Сибири.

Этой публикой тоже займётся Ян Карлович. Но окончательно решать всё равно придётся мне в начале следующего года.

К первому марта судьба всех каторжан должна быть решена, и я получу общий список тех, кто пойдёт, гремя кандалами, в Канск. Пока это однозначно один Ипполит Завалишин, негодяй и клеветник, «лжедекабрист». Его доносы — причина несчастий, обрушившихся на его старшего брата Дмитрия и офицеров Оренбурга.

Конечно, господа, организовавшие Оренбургское тайное общество и замышлявшие вооружённый мятеж против Государя и существующей власти, отнюдь не невинные овечки. Но факт остаётся фактом — арестованы они были по доносу господина Ипполита Завалишина.

Среди десяти нижних чинов, сосланных в Сибирь по делу 14 декабря, есть совершенно разные персонажи. Двое — активнейшие участники выступления, Анойченко и Шутов.

Один вообще непонятно, как оказался в рядах этой публики: обер-офицерский сын, унтер-офицер лейб-гвардии Московского полка Александр Луцкий.

Луцкий вообще не был членом никаких тайных обществ, но, оказавшись на Сенатской площади, кричал, что надо колоть кого-то. Следствие разбираться в его криках не пожелало, и он оказался на нерчинской каторге.

Но все эти господа не были подло обманутыми нижними чинами и хорошо понимали, в чём они участвуют. А тот же Луцкий сумел прославиться двумя побегами.

После долгих размышлений я решил им тоже предоставить шанс начать жизнь с чистого листа и в обмен на получаемую свободу отправиться на Амур.

Господина Поветкина среди них ещё нет, его судьбу будет решать Ян, когда займётся Александровским заводом.

Девятерых успели доставить в Нерчинск, и они поплыли с нами в Сретенск.

Но сначала с ними побеседовал Василий, а уже на борту парохода — Авдей Серов и затем Иван Васильевич.

Девять господ, бывших мятежников, ожидали окончательного решения своей участи в караульном помещении компанейского подворья. Иван Васильевич популярно объяснил им все варианты, и пока ни один не отказался от моего предложения.

Кто я такой, они уже знали, и когда караульный казак распахнул передо мной дверь, меня встретила шеренга выстроившихся по ранжиру бывших каторжников, которые вразнобой приветствовали.

— Иван Васильевич доложил мне, что вы согласны служить мне в этих суровых краях, не щадя живота своего, на благо нашего Отечества. Честность — моё первое требование к тем, кто мне служит. Насколько я знаю, ещё никто не пожалел, что согласился служить у меня. А для воров и предателей у меня свой суд, — я сделал паузу и внимательно осмотрел людей, стоящих передо мной.

Страдания и муки последних десяти лет жизни каждого из них видны невооружённым глазом.

Самый старший из них — Михей Шутов. Ему почти пятьдесят, он участвовал в войне с Наполеоном и в конце декабря 1825 года был произведён в офицеры. Но стал деятельнейшим участником восстания Черниговского полка и, судя по всему, именно он главный авторитет среди этой девятки.

— Я хочу услышать ответ каждого из вас: всё ли вам понятно, согласны ли вы с моими предложениями и понимаете ли, что вас ждёт в случае предательства или попытки бегства?

Я ожидал, что первым ответит Шутов, но ошибся. Первым ответил Александр Луцкий, небольшого роста, сероглазый, очень худой блондин.

— Я согласен, ваша светлость, — тут же за ним о своём согласии заявили и остальные.

После короткой паузы Матвей Шутов сделал короткий шаг вперёд.

— Дозвольте, ваша светлость, нам всем вместе пойти вперёд на реку Амазар.

Я усмехнулся. Почему-то за мгновение до его слов мне в голову пришла такая же идея.

— Там будет очень тяжело. Взвесьте ещё раз свои силы.

— Не страшнее царской каторги, ваша светлость, сдюжим.

Глава 22

После разговора с господами-декабристами я чувствовал себя как выжатый лимон. Но, как бы то ни было, мне предстоял еще один важный разговор.

Время нас поджимало, и нужно было безотлагательно решить, кто возглавит наших людей, которым предстояло закрепиться в верховьях Амура с приближающейся зимой.

У Василия была кандидатура — Ксенофонт Пантелеевич Телешов. Я уже успел с ним познакомиться и полностью согласен с выбором Василия.

Ксенофонт Пантелеевич знал, о чем пойдет речь, и на мой вопрос без раздумий и колебаний ответил согласием.

— Ксенофонт Пантелеевич, я приказал освободить нижних чинов декабристов. Мы только что с ними общались, и они попросили разрешить им отправиться на Амазар. Возьмешь их под свое начало?

— А чего не взять? Возьму, — ухмыльнулся Телешов. — Мне нерчинские рассказывали, что они давно раскаялись в том, что пошли против Государя. Если они выжили на каторге, то справятся и на Амазаре. А бежать оттуда им некуда. Да и не получится — места там страшные, особенно зимой.

Побег можно попытаться совершить всегда и везде. Вот только будет ли он успешным. Я лично считаю, что шансы на успешный побег в тех местах равны нулю.

— Хорошо, с этим вопросом решили. Теперь у меня к тебе, Ксенофонт Пантелеевич, другой вопрос. Ты знаешь, что у нас скоро будет новое казачье войско — Амурское?

— Наслышан, ваша светлость.

— Так вот, ты, конечно, уже выслужил свое, но я предлагаю тебе еще немного послужить. Если согласишься, то будешь первым есаулом нового войска, — скромно сидящий в уголке Иван Васильевич довольно хмыкнул. Это его идея, и он явно доволен.

— А чего же не послужить, ваша светлость? — довольно заулыбался Телешов. — Тем более есаулом. На старости лет благородием стать.

— Тогда у меня, господин есаул, остался последний вопрос. Ты у нас хоть и в годах, но муж и отец еще молодой.

Телешов женился после сорока на девице, младше его почти на двадцать пять лет. Василий сказал, что это была безумная любовь с обеих сторон. У молодых уже двое детей — мальчики-погодки.

Живут они в редкой глуши даже по местным меркам, в деревне Урюпино на Аргуни. Там нет ни храма, ни школы, ни самого захудалого лабаза. Это последнее русское поселение на этой пограничной реке до самого Усть-Сретенска. От него начинаются дикие и страшные места нижней Аргуни, где у любого человека шансов пропасть намного больше, чем выбраться оттуда живым.

Страшных историй о тех местах в Забайкалье ходит множество, и во многих фигурируют жестокие нравы, царящие по обе стороны границы. В сравнении с порядками среднего Приаргунья это просто ад на земле.

Это, кстати, еще одна из стоящих передо мной задач — умягчение нравов и повышение нравственности обитателей этих мест.

— Твоя семья живет в Урюпино. Полагаю, будет лучше, если она переберется куда-нибудь поближе, например в Сретенск.

— Ваша светлость, дозвольте на Шилкинский. Фрося у меня круглая сирота, а там ее бабушка живет.

— А у тебя самого родня есть?

— Нет, ваша светлость, один как перст был. Теперь вот Бог послал жену и деток.

Покров у русского народа считается началом зимы, и здесь, в Забайкалье, это частенько действительно так. В этом году ближе к полудню резко похолодало, а затем начался снегопад.

Осень сопротивлялась недолго, и уже через неделю началась настоящая зима.

На Шилке сразу же у берегов начал образовываться лед, а к середине месяца морозы сковали ее окончательно, и река встала, закованная ледяным панцирем.

К началу ноября лед уже был настолько прочным, что первого числа открылся зимник до Усть-Сретенска, и туда из Горбицы пошел первый зимний обоз.

Первая наша Амурская экспедиция быстро завершила все приготовления и еще по воде ушла в Усть-Сретенск, а затем сразу же двинулась вперед по Амуру.

Горячие головы и персонажи, склонные к авантюрам, наверное, есть везде. И мне пришлось довольно жестко пресечь авантюрные предложения сломя голову броситься вперед на Урюм. Даже пришлось заявить, что экспедиция состоится только тогда, когда я сочту ее подготовленной.

Посовещавшись еще раз, мы с Василием решили сделать Горбицу местным центром цивилизации и опорным пунктом для нашего броска на Амур.

Здесь будет госпиталь с амбулаторией, школа с семилетним сроком обучения, большие склады с магазинами и горная контора.

К весне, когда образуется Байкальское казачье войско, Горбица станет казачьей станицей, и здесь появится станичное правление.

Если Урюмская «золотая» экспедиция будет успешной, то Горбица станет нашей опорой в непростом освоении новой золотой провинции. Если нет, то после нашего продвижения на Амуре она останется просто казачьей станицей.

Наши прибывшие в Горбицу господа рудознатцы и горные инженеры в успехе экспедиции не сомневаются и деятельно готовятся к ней.

На подготовительных работах заняты две сотни человек. Одна строит дорогу вдоль реки Горбица или правильнее говорить Горбичанка, другая занята перевозкой грузов, необходимых для экспедиции, в строящуюся большую почтовую станцию в тридцати километрах от Шилки.

В этом месте будущая дорога расстается с рекой и уходит влево. По нашим оценкам, это как раз середина расстояния до предполагаемого золотого месторождения. Еще одна станция, немного поменьше, устраивается на середине уже построенной дороги.

Если мы не найдем на Урюме золото, то там, куда мы придем, все равно будет строиться для начала большое село. Мы с Василием решили, что возможно будущая железная дорога дойдет до Горбицы и уже отсюда пойдет на север.

Ее маршрут пройдет вдоль нашей строящейся дороги, и на Урюме она повернет на восток.

Или будет две ветки, одна из Сретенска, другая через Горбицу.

Поэтому Горбица в любом случае будет развиваться.

Какие-нибудь господа экономисты из покинутого мной XXI века наверняка раскритиковали бы меня за такое решение и принялись доказывать его полнейшую экономическую несостоятельность. Но мне на это плевать. Я хочу, чтобы этот ужасный медвежий угол междуречья Аргуни и Шилки стал другим, чтобы здесь появились блага цивилизации в лучшем смысле этого слова.

Я, конечно, без дела не сидел и не раз побывал в Сретенске, на Шилкинском и, конечно, в Горбице. Но больше всего времени я провел в Усть-Каре.

Это только что основанный поселок золотодобытчиков на Карийском месторождении. Сама добыча ведется выше по Каре, но поселок решено строить на берегу Шилки.

Вышедший на пенсию штейгер Яков Семенович Костылев оказался очень деятельным человеком и не имеет ни малейшего желания ждать у моря погоды, дожидаясь следующей весны для начала настоящих работ на месторождении. Он быстро провел необходимую разведку и действительно нашел богатейшую золотую жилу.

Разработка месторождения будет вестись открытым способом с использованием промывочной машины Льва Ивановича Брусницына.

После нашей первой беседы он доработал предлагаемую им машину, и сейчас это, на мой взгляд, лучшее, что есть в мировой золотодобыче.

Я так смело утверждаю, потому что знаю: в этом деле Россия впереди планеты всей, а я с Львом Ивановичем — лучшие в нашем Отечестве.

Яков Семенович сразу же оценил достоинства машины Брусницына и заявил, что не откладывая дела в долгий ящик, начнет ее строить на своем прииске.

Как это будет выглядеть в реальности, я не представлял. Банально, по моему мнению, на сотни километров вокруг нет ни одной захудалой мастерской, где можно делать детали машин. Но оказалось, что я ошибаюсь.

Я считал, что ближайший завод, где могут начать делать машины Льва Ивановича, — это Петровский Завод. Но это оказалось моим глубочайшим заблуждением и просто банально не владея ситуацией, упустил из виду возможности относительно близкого от нас Нерчинского Завода и рудников вокруг него.

А Яков Семенович их знал отлично и тут же на пальцах мне все объяснил. На Нерчинский Завод в этот же день «полетел» компанейский фельдъегерь с моим соответствующим приказом.

А пока суд да дело, деятельный господин, бывший штейгер, начал работы по старинке, но с небольшим техническим усовершенствованием. Он попросил пошить огромные пологи, которые были натянуты на специальные каркасы.

Внутри них можно будет разводить костры, что позволит работать в относительной сухости, а самое главное — всегда в тепле и не на ветру.

Но самым главным было то, что на прииске не было подневольного труда. Абсолютно все работники — вольнонаемные, которым я гарантировал человеческое отношение и достойную оплату. Но это нисколько не отменяло строжайшей дисциплины и порядка на прииске.

За первые недели работы никаких серьезных замечаний у меня не было. Работа на прииске и в Усть-Каре кипела, и уже были первые производственные успехи — получены двести граммов карийского золота.

Четырнадцатого ноября прибыл фельдъегерь из Нерчинска, и я получил кучу писем: из Питера от светлейшей княгини Софьи Андреевны, отчеты Яна Карловича и полковника Осипова. А под вечер и письмо из Усть-Сретенска от есаула Телешова.

Две новости из дома были совершенно потрясающие: из Америки вернулся Матвей, отчет он обещает прислать немного позже; Сергей полностью здоров и опять отбыл на Кавказ.

Все остальное самое обычное, ничего экстраординарного. Абсолютно все и везде, в России, Европе и Америке, идет своим чередом.

Ян успешно заканчивает в Прибайкалье все «реформы», предписанные Государем. Это совершенно не удивительно. Он и братья Петровы уже провели огромную подготовительную работу.

Господ декабристов почти всех уже перевели в Иркутск, нет только нескольких человек, которые задержались из-за проблем со здоровьем.

Неожиданностей господа декабристы не преподнесли, «отказников» среди них не оказалось.

Мы договаривались до первого ноября провести учредительные войсковые круги для юридического оформления создания Байкальского казачьего войска. Но собравшиеся в Чите забайкальцы решили поступить иначе.

Они, конечно, поддержали эту идею, но решили подготовиться к такому важному мероприятию тщательнее и провести учредительный войсковой круг весной, в марте или начале апреля. А главное, чтобы в нем участвовал светлейший князь Новосильский.

Прочитав обоснование этого решения, я только развел руками и сказал Ивану Васильевичу, что простые казаки, приехавшие в Читу, просто молодцы.

Конечно, нужно еще поработать с народом, понять, какова точно будет общая численность народа и сколько будет служивых. По-хорошему, надо решить с бурятами, тунгусами и горнозаводским народом, кого включить в состав нового казачества.

Ну и, конечно, вопрос моего личного присутствия — это на самом деле обязательно.

Временным войсковым атаманом Забайкальского отдела избрали полковника Осипова и поручили ему подготовку к весеннему съезду.

Предварительно решили, что в Забайкалье будет шесть конных полков, четыре отдельные сотни, три пеших батальона, желательно пара артиллерийских батарей и отдельный батальон пластунов.

Для подготовки молодых казаков — два учебных конных полка и пеший батальон. Их основной постоянный состав должен быть из опытных казаков-ветеранов.

Всю территорию надо будет разделить на шесть округов. Каждый округ будет выставлять конный полк, пеший батальон будут выставлять два округа. Отдельные сотни, батареи и пластунский батальон формировать без привязки к округам. Как и учебные полки и батальон.

Особенно меня поразило предложение составить полки и батальоны смешанными, хотя первоначальной идеей было создать отдельные «братские» бурято-тунгусские полки.

Яростными противниками этой идеи оказались казаки, успевшие приехать с самых дальних пограничных караулов юга Забайкалья.

На будущий учредительный съезд должны собраться делегаты со всех округов.

Предлагаемое количество полков и батальонов меня сильно озадачило. Это означало, что в Забайкалье постоянно под ружьем будет находиться не меньше десяти тысяч молодых сильных мужчин.

А ведь кроме этого еще будет куча служивых в различных управлениях и управах или как там будет называться власть в тех же станицах.

Но, поразмыслив, я решил, что на самом деле казаки предлагают самую оптимальную структуру организации жизни в этих суровых краях.

Вся серьезная хозяйственная деятельность — целиком и полностью моя прерогатива. Тут они никаких препон чинить мне не собираются и даже предлагают оформить это отдельным решением. А вот всякие школы, поддержание порядка, содержание всей инфраструктуры и прочая социалка — это их забота.

Причем опять же отдельно предлагают подчеркнуть, что моя светлость будет не просто финансировать все это пиршество, но и по каждому вопросу желательно знать еще и мое мнение. А оно будет почти решающим.

Но больше всего меня потрясло, как предлагается решить «гнилой» вопрос отношений с царем-батюшкой. Понятное дело, что как только запахнет реальным сепаратизмом, это мероприятие тут же свернется, и хорошо, если по добру и по здорову.

Какое бы войско мы ни создали, империя найдет на нас управу и раздавит как клопов.

Поэтому казаки решили действовать по принципу «не буди лихо, пока тихо». И предлагают иметь в будущем войсковом управлении две должности, так сказать, «ока государева»: имперского комиссара, подчиненного генерал-губернатору, и подчиненный только ему жандармский пост из трех человек.

Их задача одна единственная — следить, чтобы не завелась антигосударственная смута или еще что-нибудь плохое.

Сначала этот реверанс в сторону российских властей мне очень даже не понравился. Но, поразмыслив, я согласился с предложением казаков. Калачи они очень тертые, а те, кто пришел сюда по моему зову, в особенности, и хорошо знают, что за такое Российское государство. Поэтому скорее всего придется согласиться с этим предложением.

Времена побегов русских людей в казачьи края за волей уже ушли в прошлое, но их отголоски еще остались, и казаки предложили возродить старый принцип: «с Дона выдачи нет», но, конечно, не с Дона, а «из-за Байкала».

И вот тут-то без жандармов не обойтись. За каждого такого нового казака надо будет вносить выкупной платеж. За него самого родимого и семью, которая должна будет последовать за ним.

Потребность в увеличении численности казаков долго будет стоять в нашей повестке, и в войско может вступить каждый желающий. Но он должен быть российским подданным, не иметь долгов, не состоять в «черном» жандармском списке и не быть в розыске.

Этот момент самый скользкий. Розыск розыску рознь. А «черный» жандармский список вообще вещь мне неведомая. О ней мне поведало секретное дополнение к Сониному письму.

Он появился недавно, и в нем те, кого власти будут требовать выдать от кого угодно, независимо от места нахождения. Кроме этих людей, в нем много раскольников и адептов всяких сект.

Выдачи этой публики будут требовать и от меня. Но те староверы, кого мы принимаем, в этом списке не фигурируют, а остальные мне самому и даром не нужны.

Иркутский отдел пока временно лично возглавляет генерал Антонов. Причина такого неожиданного решения очень простая — кандидат на должность в Иркутском отделе был болен.

Генерал-губернатор лично провел учредительный круг, и этот отдел можно считать созданным и юридически, и фактически.

Работы там, конечно, непочатый край, одна доработка всяких документов чего стоит.

Но уже есть в наличии два конных полка — 1-й и 2-й Иркутские и Иркутский пеший батальон. Их осталось только доукомплектовать до штатной численности.

1-й Иркутский — это реформированный уже существующий казачий полк, и он продолжил несение привычной службы.

Вместе с уже почти сформированным пешим полубатальоном полк продолжил плавно перехватывать несение службы на границе.

2-й Иркутский надо еще доводить до ума. Он, можно сказать, будет учебно-инвалидным. Его основное предназначение — подготовка молодежи и только при необходимости реальная боевая служба. Будут еще две отдельных учебных сотни, одна из них пешая.

Кроме этого, будет и две отдельных сотни, которые по факту будут конвойными.

Никаких реформ в Якутске пока проводиться не будет. Сначала надо численность местного полка довести до штатной, а во всех полках нового войска будут одинаковые штаты, а якутских сделать настоящими казаками.

Сейчас их казаками назвать можно с большой натяжкой. Поэтому в ближайшее время в Якутск должно отправиться несколько сотен добровольцев, согласных там служить.

Приписанное к Иркутскому отделу казачье население — шестьдесят тысяч без нескольких сотен. Это только чисто Иркутское Прибайкалье.

Заниматься иркутские казаки пока будут преимущественно сельским хозяйством, а дальше видно будет.

В отличие от Забайкалья, где казачество пока будет почти преобладающим среди его населения, в Прибайкалье казаки в меньшинстве. Ян Карлович оценил население Иркутского Прибайкалья в двести пятьдесят тысяч.

Я, честно говоря, считал эту цифру немного меньше, но Ян Карлович, наверное, лучше меня владеет ситуацией, поэтому надо ориентироваться на его данные.

Глава 23

Ян Карлович с первого дня своего появления готовился к реформе казачества в Прибайкалье и уже фактически создал два крупных казачьих района.

Один из них — Нижнеудинский уезд, где расположены плодородные земли вокруг самого города. Там было много свободных территорий, и Яну удалось создать большой, практически полностью казачий район. Немногочисленное местное население он убедил записаться в казаки, а у особо упрямых просто выкупил землю. Здесь уже можно было смело вводить казачье самоуправление.

Еще один крупный район поселения казаков появился южнее Иркутска на обоих берегах Ангары. Однако здесь, в лучшем случае, только половина населения была казаками.

Было также несколько других районов: один небольшой в том же Нижнеудинском уезде, в районе села Куйтун, и настоящая россыпь вдоль тракта Култук — Тункинская крепость — Китайская граница.

Русское население в тех краях постепенно увеличивалось еще до нашего появления, а вмешательство Яна лишь значительно ускорило этот процесс.

Тункинская крепость — это просто название; острог там когда-то существовал, но реальной крепости никогда не было. Местные называют это место Тункой.

Благодаря усилиям Яна Карловича здесь теперь образовался небольшой казачий район. Он сумел поселить в Тунке и её окрестностях почти пятьсот новых русских семей. Это были переселенцы: уральские и оренбургские казаки, а также староверы, изъявившие желание вступить в казачье сословие.

Но главное достижение заключалось в том, что почти все местные жители, включая бурят, согласились принять его предложение и пожелали стать казаками.

Управление в долинах рек Тунка, Иркута и верховьях Оки осуществляет одна из Степных Дум — Тункинская, созданных в Иркутской губернии несколько лет назад.

Бурятское население здесь насчитывает около десяти тысяч человек, и почти тысяча мужчин из них должны влиться в ряды казаков.

Ян Карлович рассчитывает, что за зиму в этих краях можно будет организовать настоящее казачье самоуправление — Тункинское станичное управление.

Степная Дума будет переименована в бурятский отдел, и пока управление инородцами и их гражданская жизнь останутся без изменений.

За исключением одного нововведения: все дети до четырнадцати лет должны будут учиться в специально созданных училищах для инородцев. Главным предметом, а первоначально и единственным, будет русский язык. Взрослые также могут посещать эти занятия на добровольной основе.

Никаких отдельных братских полков и сотен в Иркутском отделе не будет. Казаки-инородцы будут осваивать русский язык на службе, и я очень надеюсь, что её совместное несение со временем приведет к появлению станиц со смешанным населением. Пока же буряты будут продолжать жить в своих стойбищах.

Русское население будет сосредоточено в трех крупных станицах. Две из них уже существуют: это само село Тунканское и расположенное ниже по течению Торское. Их население увеличилось за счет переселенцев, особенно в Торском.

Третья станица создается практически с нуля там, где стоит Хинганский пограничный караул. Раньше постоянного русского населения здесь не было, но уральские казаки-староверы, пришедшие с Яном, сами пожелали поселиться в этих диких краях. К ним присоединилось еще несколько десятков семей простых староверческих переселенцев.

Они основали Хинганскую станицу и два отдаленных хутора: Норин-Хоройский и Окский, на месте одноименных караулов. Эти хутора расположены в бассейне реки Ока, который начинается за перевалом Нуху-Дабан, северного отрога самой высокой вершины Саян — Мунку-Сардык. До него по прямой меньше десяти верст.

Это сквозная арка в известковом утесе, через которую проходит тропа. За перевалом начинается Окинское плато.

Как новые казаки-староверы собираются постоянно жить в таких условиях, я лично не представляю, но Ян уверен в них. Из этих казаков будет сформирован Окинский взвод одной из сотен 1-го полка, и они будут постоянно охранять границу России в тех местах. Всего Тункинское станичное управление будет выставлять не менее трех сотен казаков.

Дальше, в сторону Бирюсы, службу будет нести переменный состав Нижнеудинского караула.

Кроме этих станиц, в Тункинской долине есть еще несколько русских хуторов, и скоро появятся железнодорожные разъезды, когда сюда придет дорога до рудника «Первенец».

На руднике постоянного населения немного — всего двадцать человек со своими семьями. А вдоль дороги Култук — Тункинская станица построены три больших почтовых станции. Их главная задача — обеспечение движения обозов с рудой.

Но самым большим своим успехом Ян Карлович считает создание Тункинского «колхоза».

Слово «колхоз», по моему мнению, лучше всего подходит для описания того, что Ян создал в Новоселово и его округе. Это действительно коллективное хозяйство в лучшем смысле этих слов.

Уезжая в Сибирь, он взял с собой бывших крепостных из одной из деревень, купленной нами в Рязанской губернии. Помещица, столичная фифочка, почему-то испытывала патологическую ненависть к своим крепостным и, унаследовав имение после смерти родителя, сразу же продала его мне. Ее условием было, что я выведу крестьян в какие-нибудь отдаленные российские земли.

Сделку оформлял Ян. Когда я предложил ему поехать в Сибирь, он попросил разрешения взять этих бедолаг с собой.

Об успехах нашего хозяйства в Новоселово эти крестьяне уже знали, и мало того, почти половина из них успела поработать у нас по найму. Поэтому они везде активно пропагандировали передовой опыт Яна Карловича. Четверть из них решила осесть в Нижнеудинском уезде, четверть отправилась в Забайкалье, а половина — в Тункинскую долину.

Все они, естественно, записались в казаки и стали основой организуемого Яном Карловичем «колхоза».

Неожиданно для всех, включая, вероятно, и самого Яна, дело сразу же пошло успешно. Нынешний год оказался настолько удачным, что осенью русские крестьяне почти поголовно начали вступать в «колхоз».

Конечно, главным фактором успеха в создании казачьего войска и Тункинского «колхоза» были мои деньги. Все казаки, как старые, так и новые, получили хорошие подъемные. На эти деньги они смогли приобрести всё необходимое для несения полноценной службы, включая по одной лошади, пригодной для строевой службы.

Молодые казаки в будущем также будут получать денежную помощь при поступлении на службу.

Царь-батюшка успел прислать уточнение порядка моей деятельности, радикально решив вопрос с подушной податью в Восточной Сибири. Её сумму, равную собранной за 1834 год, я обязан вносить в казну ежегодно, плюс доплата за каждую подушную душу, перебравшуюся в мои владения.

Въезд в восточносибирские пределы теперь будет возможен только в одном месте — через мост, построенный Иваном на Бирюсе. Там будет стоять постоянный жандармский пост, который будет контролировать всех въезжающих в Восточную Сибирь и вести учет прибывающего податного населения.

Это, кстати, тоже сильно стимулирует развитие поселения на нашем берегу Бирюсы. Помимо дорожников и мостовиков, которые должны постоянно поддерживать их исправное состояние, здесь уже есть большая почтовая станция, а также планируется строительство железнодорожного разъезда.

Почтовую станцию придется значительно расширить, так как теперь здесь будут останавливаться сотни людей из-за проверок жандармов. Кроме того, необходимо будет создать и для них самих человеческие условия для жизни.

Как я буду собирать эту подать, государя не волновало. Поэтому я, естественно, освободил от неё казаков и установил им денежное довольствие, но только для тех, кто на службе.

Замечательно обстоят дела в Черемхово. До конца года железная дорога дойдет до Иркутска, и перед Рождеством там откроется регулярное движение. Одновременно началась укладка полотна в сторону Бирюсы. К весне должно быть завершено основное строительство комбината, и наконец начнется массовое производство станков и паровых машин.

Массовое, конечно, условно. Паровые машины, например, будут производиться не по одной в месяц, а регулярно: сначала одна в неделю, затем две и так далее. По крайней мере, до конца будущего года все наши срочные потребности в них будут закрыты.

Очень приятным и радостным было известие о том, что весной у нас будет второй пароход. Его уже спустили на воду, и он активно плавает по Ангаре и Байкалу. Зимой его разберут и доставят в Сретенск.

Последним приятным известием из Иркутска стало небольшое дополнение от Ивана Алексеевича. Месяц после рождения ребенка он провел в Иркутске, а когда доктора твердо заявили, что с дитём все в порядке и никакой опасности нет, сразу же вернулся к работе.

Сейчас он полностью занят строительством дорог от Култука на восток, в Забайкалье. Василий надеется, что брат возьмет на себя всё строительство до Читы. Главная задача — за зиму пройти маршрут Верхнеудинск — Петровский Завод — река Хилок — Чита. Попутно нужно окончательно разобраться с железоделательным заводом в Петровском и обеспечить доставку в Сретенск нового разобранного парохода.

Ксенофонт Пантелеевич тоже порадовал меня. Он со своими людьми успешно продвинулся по Амуру и начал обживаться на его берегах. Из-за опасения катастрофических наводнений станицу заложили почти в версте от реки, за линией длинных и узких озер.

Земли между озерами и Амуром, скорее всего, можно будет использовать для пашни. Но перспективы ведения хозяйства в заложенной казачьей станице станут ясны только через несколько лет.

Как и планировалось, самые отчаянные охотники ушли к устью Амазара. Только их оказалось не двадцать, а тридцать человек, включая девятку освобожденных декабристов.

Среди них был и Харлампий Иванов, шилкинский отшельник, народный «мститель», сжегший нашего соседа-помещика, насиловавшего своих крепостных.

Я с ним, естественно, побеседовал и поверил ему, что он будет верно служить и больше никогда не пойдет на преступление.

Почти на всем протяжении от Покровского до устья Амазара левый, русский берег Амура скалистый и местами очень обрывистый. Только в одном месте, в пяти верстах от устья Амазара, очень крутая прибрежная скала отходит от реки на сто саженей, оставляя на берегу песчаную и мокрую низменность длиной в пару верст.

Так примерно это место описали Василию разведчики, ходившие сюда прошедшим летом. Оно, по их мнению, гиблое и для постоянного проживания совершенно не годное.

Сейчас, конечно, под снегом не видно ни песка, ни мокроты, но место от этого не стало приятнее.

Выбора у есаула Телешова, к сожалению, нет. И он решил начать строить здесь сторожевой пост, который понадобится весной, когда мы пойдем вниз по Амуру.

Чтобы избежать опасностей, связанных с разливами Амура, два больших дома поста решили строить с высокими подклетами на единственном возвышенном месте прибрежной низменности.

Когда мы в последний раз обсуждали проблему разливов Амура, я вспомнил, что когда-то читал о самом высоком подъеме воды в верховьях в 1872 году. Около Албазина вода тогда стояла на 16 метров выше среднего уровня, а у Хабаровска — на семь с половиной метров.

Поэтому гидрометрические посты на Амуре нужно будет создавать сразу же, как только мы начнем движение по нему. И при первой же возможности, строить гидротехнические защитные сооружения. Хотя это перспектива далекого будущего, думать об этом нужно уже сейчас.

Но больше всего меня порадовали новости с восточносибирских каторг. Вопрос был решен радикально. Несколько месяцев назад, когда идея о будущих преобразованиях еще только витала в воздухе, Ян Карлович предложил хитрый ход.

Каторжанам, ссыльным и всем, связанным с ними, выдвинули условие: если они хотят решить вопрос по-хорошему, то никаких резких движений. Все продолжают заниматься своим делом, а специально назначенные люди в это время решают текущие вопросы.

Зверства охраны и администрации сразу же прекратились и жестко пресекаются этими людьми. Все продолжало работать, но теперь работники были не подневольными, а вольнонаемными. Им до весны предоставили выбор: записаться в казаки, остаться работать на заводах и рудниках свободными людьми по найму, перейти в другое сословие, например в вольное крестьянство, или пойти служить в нашу компанию.

Служивым также предложили варианты: остаться на своих должностях, перейти в компанию или уехать в Россию.

Это сработало на все сто. Все казенное имущество, перешедшее в собственность компании, продолжало работать, и, похоже, даже лучше. Власть в Забайкалье без эксцессов плавно переходит в компанейские и новые казачьи структуры.

В Прибайкалье изменения пока минимальны. Там сохранилось большинство прежних управленческих структур, включая Иркутскую жандармскую команду и губернского штаб-офицера жандармерии — уже известного мне подполковника Чехова.

Сохраняется и Иркутский городской солдатский батальон. Его новый командир — тоже подполковник, по фамилии Островский. Он из поляков, сохранивших верность государю во время восстания.

Те каторжане, которые, по мнению наших уполномоченных, не заслуживали помилования, уже этапированы в Канск или находятся на этапе.

Несколько сотен бывших каторжан получили свободу условно. Они отправятся осваивать самые отдаленные уголки Восточной Сибири и Дальнего Востока. Права на ошибку у них не будет, как и у всех остальных бывших ссыльнокаторжных.

Утром 15 ноября наша «золотая» экспедиция выступила в поход. Кроме моего обычного сопровождения, в ней участвуют горные инженеры. Главное действующее лицо — Лев Иванович Брусницын, наш знаменитый рудознатец. С ним идет пять человек, которых он тщательно отобрал в Иркутске.

Трое из них знакомы ему по прежней деятельности, а двое набраны по рекомендациям перых. Все идут добровольно. Два человека, засомневавшиеся в своих силах в последний момент, остались в Горбице.

А вот среди первых амурских пластунов сомневающихся не оказалось. Они все под командованием Авдея Серова идут со мной.

Перед выходом Лев Иванович еще раз поговорил с тунгусом, рассказавшим Василию о золоте Урюма. Тунгусы в будущем будут называться эвенками.

Наш собеседник, по моим меркам, еще не старик — ему около сорока пяти лет. Но по меркам нынешнего времени он действительно старик, род которого кочует где-то на севере от Горбице далеко в горах. Его имя — Тыманча, что означает «утренний».

Тыманча пришел на Шилкинский и попросил спасти его единственную больную дочь. Наши врачи быстро разобрались в ситуации и помогли десятилетней девочке. Она, скорее всего, перенесла респираторную инфекцию и была сильно истощена после болезни.

Вылечить её не составило труда. Василий специально велел привезти с Нерчинского завода яблоки и китайские мандарины. Через месяц нормального питания девочка бегала и прыгала и неожиданно попросила отца разрешить ей остаться среди русских.

В знак благодарности Тыманча рассказал Василию о желтых камнях, которые ищут некоторые русские. Такие камни он видел на Урюме и может показать, где они находятся.

Тыманча решил остаться среди нас и за несколько месяцев, проведенных среди русских, достаточно хорошо научился говорить по-русски. Проблем в общении с ним не было. Он подробно рассказал Льву Ивановичу о местности, и тот вынес окончательный вердикт.

Вечером 14 ноября Лев Иванович пришел ко мне.

— Моё окончательное мнение, Алексей Андреевич, таково, — начал он, разворачивая на столе нарисованную им схему местности. — Вот план, который я составил после бесед с Тыманчой и нашими людьми, ходившими в те места.

На плане были указаны направления и расстояния в дневных переходах, пересчитанные Львом Ивановичем в версты. Основную почтовую станцию он назвал Верхней Горбицей. По его мнению, нам нужно пройти от неё строго на северо-запад около тридцати верст до Черного Урюма и там начать поиски золота.

Тыманча видел в тех краях несколько ям под многочисленными небольшими водопадами, которые образуются весной и в сезон дождей. На дне этих ям были «желтые» камни.

— По его описанию, это самородковые гнезда, и их там достаточно много. Наша экспедиция подготовлена так, как я раньше даже представить не мог. Поэтому я уверен, что за пару недель мы дойдем до Урюма и, несмотря на зиму, сможем начать поиски золота.

Глава 24

Подготовка к экспедиции велась так, чтобы максимально исключить риски.

В Верхней Горбице создан большой запас продуктов, теплой одежды и различных инструментов. Тридцать верст до нее — это хорошая дорога, по которой можно на тройке прокатиться с ветерком, не опасаясь, что куда-нибудь улетишь. Сама почтовая станция большая и добротно построенная.

Вдоль дороги стоят хорошо заметные верстовые столбы, поставленные так, что их не повалит ветер. А если такое и случится, то возле каждого столба есть еще и большая каменная куча.

Так что сбиться с дороги здесь, по-моему, просто невозможно.

По такому же принципу дорога строится и дальше за Верхней Горбицей. Но с одной маленькой, но очень существенной поправкой.

Почтовые станции на этом участке будут через пять верст, и будут ставиться небольшие, но очень крепкие пятистенки с печками. Внутри них — запас продуктов, несколько комплектов теплой одежды, разумеется, сухие валенки и сухие дрова.

Но это в будущем. А сейчас это большие бурятские юрты.

От Верхней Горбицы, до которой мы без проблем добрались за сутки, дальше пойдем на своих двоих. В этих местах уже выпало достаточно снега, и идти на лошадях совершенно неразумно, да и наверное невозможно.

Идти на своих двоих означает передвижение на лыжах.

Иван Васильевич и мои камердинеры, как и я сам, освоили эту науку на Аляске. С этим средством передвижения хорошо знаком Тыманча, господин рудознатец, трое из его людей и шестеро пластунов. Анри еще в Пулково обучался этой премудрости и уже вполне прилично ходил на лыжах.

Остальные, в том числе и господа горные инженеры, останутся в Верхней Горбице, и их дальнейшее продвижение целиком зависит от успехов дорожников и, конечно, погоды.

Они будут сейчас помогать строить дорогу, прокладывать зимник и учиться ходить на лыжах.

Каждый из нас несет на себе запас продуктов, запасную теплую одежду и инструменты. Пока вместе с нами идут строители дороги, и проблем нет совершенно никаких.

Ради безопасности я запретил кому бы то ни было ходить и работать здесь поодиночке, а при малейшей опасности пользоваться страховочными веревками, которыми люди связаны друг с другом. Забайкальская тайга — конечно, не высокогорье, но падение здесь в какую-нибудь яму или подобное, занесенное снегом, тоже может оказаться смертельным. Да и потеряться в пурге, которая тут налетает на раз-два, вполне реально.

От Шилки мы удалились всего на каких-то тридцать верст, а насколько здесь уже другая погода!

Все кругом уже заметено снегом, и основное занятие дорожных строителей — его расчистка. Мы тоже идем, не расставаясь с деревянными лопатами, которыми иногда приходится пробивать себе путь вперед, чтобы не отклоняться от уже намеченной траектории будущей дороги.

Еще до первого снега два десятка опытных и сильных мужиков под руководством Тыманчи совершили бросок до Урюма и наметили трассу будущей дороги.

Местами они валили деревья, расчищая путь и указывая направление движения, но намного больше было сделано многочисленных меток на деревьях.

В некоторых местах, например, были удалены все нижние ветви, и образовались как бы зеленые туннели.

Без этой предварительной работы наше движение к Урюму было бы сплошным подвигом. Открытых мест на нашем пути очень мало, вековые нетронутые человеком леса достаточно надежно прикрывают землю от падающего снега. В лесных чащах, через которые мы в основном идем, глубина снежного покрова и его плотность позволяют нам более-менее без проблем двигаться вперед.

А вот большие поляны и редкие природные пожарища оказались достаточно серьезными препятствиями.

Пожарищ на нашем пути в этот день встретилось всего два. Оба были уже старыми. Первое было не очень большой гарью, где нам пришлось метров двести идти по глубокому и достаточно рыхлому снегу.

Хорошо, что первым почти постоянно шел Тыманча. Только благодаря его опыту и умению мы благополучно прошли эту гарь, и все обошлось без потери лыж.

Второе пожарище было старым и очень большим горельником. Мы прошли по его краю, но он очень меня впечатлил своими размерами и тем, что почти весь сухостой на нем, по крайней мере тот, который был виден, скорее всего, был из категории высококачественного.

Если это так, то надо как можно быстрее организовать его вырубку и использование в нашем строительстве.

Ветер, постоянно падающий с небес снег и пятнадцать градусов мороза делают наше продвижение вперед по открытым участкам почти подвигом. Но тем не менее до первой временной почтовой станции мы успешно дошли. И сытые, в тепле и сухости провели очередную ночь.

Три бурятских юрты здесь были установлены заранее, и нас ждали трое дежурных из числа строителей дороги. Все остальные были впереди, и возможно, что им удалось поставить еще две временные станции.

Третий день нашего похода выдался таким же. Мы прошли очередные пять верст и даже помогли дорожникам достроить третью юрту второй временной почтовой станции. Так что ночью нам удалось нормально отдохнуть.

Результат первых четырех дней был очень даже неплохой. Мы прошли сорок верст из намеченных шестидесяти.

Следующий, пятый, день был ужасным. Еще затемно поднялся сильный ветер, резко похолодало почти до тридцати градусов, а на рассвете повалил снег и началась метель.

О приближающемся ненастье мне еще в полдень сказал Тыманча, и я был поражен точностью его прогноза. Вот только, к сожалению, уже никак нельзя предупредить дорожников, находящихся впереди.

За себя и наших людей, находящихся рядом и на других почтовых станциях, я не переживал. Юрты поставлены как положено, в них тепло и сухо. Продуктов, теплой одежды, сухих дров достаточно, и в трех юртах все разместились достаточно комфортно.

На постоянных почтовых станциях тоже, думаю, все в порядке.

А вот за ушедшую вперед партию дорожников на душе у меня было тревожно. Успели ли они поставить юрты? Этот вопрос постоянно вертелся у меня в голове.

Их всего десять человек, и достаточно всего одной юрты, но ее надо банально успеть поставить.

Когда началось ненастье, Тыманча несколько раз выходил из юрты и каждый раз, возвращаясь, молча отрицательно качал головой.

В нашей юрте расположились мы, Лев Иванович, Тыманча и наши пластуны. Под завывания ветра хотелось только спать, но стоило закрыть глаза, как сон проходил от тут же появляющихся мыслей об ушедшей вперед партии дорожников.

Иван Васильевич тоже пытался заснуть, но, как и мне, у него ничего не получалось. После очередной неудачной попытки он поднялся и предложил мне чаю.

Духовитый напиток был необыкновенно хорош, и я с удовольствием его выпил.

— Я, Иван Васильевич, постоянно думаю о дорожниках, ушедших вперед. Успели ли они поставить юрту, или ненастье застало их внезапно?

— Василий Алексеевич, насколько я знаю, строго-настрого запретил становиться на ночлег под открытым небом. Прошлой зимой у него уже было нечто подобное. И после этого он приказал обязательно перед каждой ночевкой оборудовать лагерь из расчета возможного пребывания в нем несколько дней.

Эту историю я знал и надеялся, что дорожники выполнили его требования.

Василий был любителем римской истории и всегда восторгался порядками римских легионов на марше.

Однажды в нашем детстве случилась трагедия. Соседский помещик спьяну проигнорировал предупреждение своего кучера о приближающемся ненастье и на авось зимой поехал в Коломну, предварительно приказав выпороть кучера, «дурака и лентяя».

На орехи досталось и жене помещика, которая не отпускала пьяного мужа, и он с другим кучером укатил из имения.

В начавшейся метели они сбились с дороги, затем лошади угодили в какую-то яму и намертво встали. Под вечер кучер пешком сумел добраться до Коломны. Метель к тому времени стихла, и полная луна позволила еще ночью найти бедолагу-помещика.

Но он успел сильно обморозиться и следующим вечером отошел в мир иной.

Какие там аналогии с древней историей провел Василий, я не знаю, но он неожиданно выдал, что древние римляне были большие молодцы, когда, останавливаясь даже на одну ночь, строили как положено укрепленный лагерь.

Выполнять любой ценой можно только задачи, от которых зависят чьи-то жизни. Во всех остальных случаях риск совершенно не оправдан.

Это было мое требование ко всем нашим людям, и пока оно позволяло обходиться без неоправданных человеческих потерь. Конечно, не всегда это получалось, тем более что здесь легко перейти тонкую грань между осторожностью и предусмотрительностью и трусостью.

Меня лично, думаю, никто не может обвинить в трусости, хотя что такое страх, я знаю. Испытал его и на дуэлях, и в океане во время страшных бурь.

Когда, например, я стрелялся с майором Шалевичем и графом Толстым, мне было реально страшно. Пуля — дура. А пистолеты нынешнего века — оружие еще то. Элемент случайности таков, что реально пятьдесят на пятьдесят.

Мне на самом деле оба раза реально крупно повезло. Особенно когда я попал в руку майора. Это, конечно, со стороны красиво выглядело, но шансов на точный снайперский выстрел из пистолета на самом деле достаточно мало. И это на самом деле маленькое чудо, что я сумел выстрелить именно так, как пообещал этому бедолаге.

Его выстрел вообще-то вполне мог оказаться удачным, и у светлейшего князя могли бы быть большие проблемы.

Я кивнул головой, подтверждая, что знаю это, и заговорил о другом.

— Будем надеяться на их дисциплинированность. У ушедшей вперед партии два комплекта юрт. Рисковать мы не будем, — ветер, как бы в подтверждение моих слов, резко усилился, и заряд пурги ударил в стену юрты. — Поэтому надо будет остановиться и подождать, когда нам доставят следующие комплекты.

Лев Иванович постоянно при каждой свободной минуте делал какие-то записи и сверялся с ранее написанным. Вот и сейчас он занимался именно этим.

Закончив свое дело, Лев Иванович обратился ко мне.

— Алексей Андреевич, вы позволите?

Лев Иванович расстелил перед нами свою карту, на которой за время нашего похода уже появилось множество новых отметок, большинство из которых мне совершенно непонятны.

— Просветите нас, Лев Иванович, — с легкой улыбкой попросил Иван Васильевич.

— Я каждый день уточняю всю информацию, полученную ранее от наших первопроходцев, Тыманчи и строителей дороги. К моему удивлению, пока вопиющих неточностей и уж тем более фантазий нет совершенно, — сказанное господином рудознатцем меня почему-то не удивило.

Иначе на самом деле и быть не может. Тыманча действительно поразительно правдив и точен во всем, что говорит. А все, кто работают со мной, быстро понимают, что светлейший князь любит честность и порядочность во всем, и любая брехня выходит таким боком, что не приведи Господь. И все знают, что отрицательный результат тоже таковым является, и не всегда это плохо.

— И какой же практический вывод на перспективу?

Иногда Лев Иванович бывает чрезмерно словоохотлив, а сейчас у меня нет желания слушать чьи-либо чрезмерные рассуждения на любые темы.

— Думаю, что до Урюма нам действительно осталось пройти двадцать верст, и если ушедшая вперед партия справилась со своей задачей, то до водораздела остается всего пять верст, — говоря «всего» пять верст, господин рудознатец немного лукавит, они легко могут превратиться в «целых» пять верст.

На карте господина рудознатца действительно хорошо видно, что, расставшись с Горбичанкой, мы почти десять верст шли вдоль ее правого притока, какого-то безымянного, но достаточно большого ручья. С ним мы тоже расстались, взяв влево, и прошли так примерно версту.

Перед нами довольно противный хребет со странным названием — Собачкин. Он невысокий и пройти нам надо правее его самой высокой вершины, высота которой составляет примерно шестьсот десять саженей.

Ее высоту измерили горные инженеры и нанесли на карту. Хребет покрыт тайгой, местами редколесьем и марями.

Марями в этих краях называют редкий угнетенный лиственничный лес с большими участками безлесных болот. Их лучше обойти стороной даже зимой, если, конечно, ты не собираешься что-нибудь доставать из них. Русские частные золотодобытчики уже придумали способ зимней добычи золота в болотах.

Он очень простой. Дожидаешься, когда болото промерзнет на достаточную глубину, и роешь шурфы в болотной мерзлоте.

Работа, конечно, не сахар, но позволяет разрабатывать богатые болотистые россыпи. Поэтому желающих угробить свое здоровье в таких условиях достаточно.

Богатую болотную Карийскую россыпь мы тоже будем разрабатывать зимой. Но как — я еще не решил, а разумных предложений нет.

Если ушедшая вперед дорожная партия прошла свои пять верст и сумела начать оборудование временной станции, то следующий бросок на пять верст, и мы начинаем спуск с хребта к Урюму.

Но это при одном условии: если нам не придется обходить какой-нибудь крутой склон этого невысокого хребта.

— Надеюсь, по нашим молитвам, метель в ближайшие часы стихнет, и мы сможем послать вперед разведчиков, — я решил подвести черту под нашим разговором и просто помолчать.

Метель через несколько часов начала стихать, и еще до захода солнца установилась безветренная холодная погода.

— Ваша светлость, — обратился ко мне Ефрем, самый опытный и матерый казак-пластун. — Дозвольте, мы с Тыманчей пойдем вперед. Мы с ним до темноты пройдем пять верст, а ежели что, то можем и переночевать.

На несколько дней, по их мнению, устанавливается тихая и безветренная погода. Они только что на разведку выходили из юрты и, походив вокруг, вынесли такой многообещающий вердикт.

Я тут же без раздумий разрешил, и через пятнадцать минут они ушли вперед.

Сомнений в правильности своих действий у меня не было. До наступления сумерек больше часа, а до наступления настоящей темноты вообще больше двух часов.

Ефрем с Тыманчей — лыжники отменные, и за пару часов они должны пройти пять верст.

Заблудиться им нереально. Метки, сделанные разведчиками, видны очень хорошо. А кроме них есть еще и контрольные. Это тоже категорическое требование Василия.

— Думаю, они пять верст по этой снежной целине еще засветло пройдут, — вынес свой вердикт Иван Васильевич, глядя вслед паре лыжников, быстро поднимающихся по пока еще некрутому склону отрога Собачкина хребта. — Если, конечно, карта Льва Ивановича не врет, и впереди не окажется какого-нибудь неприятного сюрприза.

— Пока его карта очень точная. Как и прогнозы Тыманчи. Надо быть готовыми завтра всем вместе идти вперед. У меня этот утренний паникер все равно доверия не вызывает. Давайте к нему сегодня присмотримся, и если что, оставим его здесь. Пусть лучше будет сторожем.

Внезапно налетевшая ночью метель и ударившие почти тридцатиградусные морозы на одного из рабочих Льва Ивановича произвели ужасное впечатление. Прошедшим утром он от страха дрожал как осиновый лист, и казалось, что еще немного, и он бездыханным упадет на землю.

Его товарищи неожиданно для меня еще и посмеивались над ним. Увидев, что мне это не нравится, один из них добродушно сказал:

— Сидор, ваша светлость, от первых сильных морозов всегда почти помирает. Но быстро оживает и потом как ломовая лошадь везет.

Эти слова меня не убедили, но мужик как в воду глядел. Следующим утром Сидор действительно был бодр и свеж. От вчерашней паники осталось только два виноватых взгляда, которыми он ответил на мой невольный немой вопрос.

Я немного опасался, что пять дней похода уже утомили моих спутников. Но шестое утро показало, что пока об этом говорить рано.

После завтрака мы устроили совещание, чтобы решить, что делать дальше. Его инициатором был Лев Иванович. Он считал, что надо дождаться возвращения наших разведчиков.

Если быть до конца честным, то надо признать, что мы немного поспешили. Вернее даже сказать, ошиблись с расчетами потребности в юртах. Я считал, что будет достаточно на временных станциях ставить максимум две.

Но их неожиданно на каждой станции стали устанавливать по три штуки, и уже получается, что когда мы перейдем хребет, юрт у нас уже не будет.

Иван Васильевич тоже считал, что надо дождаться возвращения Ефрема и Тыманчи, но не сидеть сложа руки, а идти основной частью нашего отряда назад до Верхней Горбицы, чтобы быстрее доставить необходимые комплекты юрт. Их там больше десяти комплектов, специально завезенных заранее.

Выслушав оба предложения, я решил немного иначе.

— Итак, господа, мое решение таково. Ждем наших разведчиков два часа. За это время разбираем одну из юрт и готовимся идти дальше.

Мой расчет оказался правильным. Через час вдалеке появились две движущиеся точки, которые оказались возвращающимися нашими разведчиками.

Люди, отобранные Василием в строители дороги, оказались дисциплинированными. Они выполнили его требование обязательно строить лагерь перед каждой ночевкой и, несмотря на усталость, поставили юрту.

Глава 25

Спуск в долину Урюма мы начали двадцать пятого ноября.

Все эти дни, воспользовавшись установившейся ясной и безветренной погодой, мы основательно готовились к этому.

На вершине Собачкина хребта, правее которого пролегла наша дорога на Урюм, был сооружен примитивный маяк. Примерно в версте от него на северном склоне хребта расположилась временная дорожная станция из трех юрт.

Это место выбрали по двум причинам. Первая и главная. Оно хоть и расположено на северном более холодном и ветреном склоне хребта как бы укрыто среди скал. И здесь почти всегда затишье и почему-то очень мало снега.

Вторым плюсом было близкое, метров двести, соседство со старым небольшим горельником. Весь сухостой на нем оказался из категории высококачественного и пользуясь установившейся погодой дорожники сразу же начали его валить. И когда мы начали спуск к Урюму за нашими спинами уже начали подниматься деревянные стены постоянной дорожной станции, которую все стали не сговариваясь называть станция Маяк.

Самую высокую вершину хребта тоже стали называть Маяком, только горой.

За эти дни к нам подтянулись все отставшие члены нашей экспедиции. До Маяка пробили сначала хорошую лыжную тассу, а затем и настоящий зимник, по которому даже прошел первый обоз.

Он привез десять комплектов юрт, которые понадобятся нам уже в долине Урюма, дополнительные запасы продуктов, теплой одежды и инструменты.

Спуск к Урюму оказался неожиданно очень простым и легким.

Пройдя почти четыре версты мы вышли к какому-то ручью на берегу которого быстро нашли удобное место для размещения очередной дорожной станции.

Два десятка дорожников пошедшие с нами сразу же занялись своим делом. А мы, пользуясь остатком светового дня начали спуск вдоль ручья. На ночь я естественно приказал вернуться в уже оборудованные юрты.

Настроение у всех было приподнятое, особенно у Льва Ивановича. После ужина он как всегда занялся работой со своей картой, а все остальные расположились на ночлег.

Непосредственно для экспедиции выделено две юрты, поэтому места для комфортного отдыха достаточно и через полчаса все погрузились в сон, даже железный Иван Васильевич.

А мне не спалось, как и Льву Ивановичу. Увидев, как он очередной раз поднял голову, я встал и подошел к нему.

— Не спиться, Лев Иванович? — у меня почему-то не нашлось ничего более умного чем этот очевидный вопрос.

— Не спится, Алексей Андреевич. За многие годы у меня появилось предчувствие удачи. И последние годы оно меня никогда не подводило. Сейчас я уверен, что мы быстро найдем золото и это будет очень богатое месторождение.

Лев Иванович внимательно оглядел спящих и дрогнувшим голосом продолжил.

— Я за свои многие годы исходил сотни верст и всегда мне приходилось экономить и считать каждую копейку потраченную мною, чтобы потом за неё отчитаться. Но никогда мои поиски не были организованы должным образом. Такое, — Брусницын развел руками, — впервые.

Он хотел что-то сказать еще, но только махнул рукой и смахнул набежавшую слезу.

— Давайте отдыхать, Лев Иванович. Завтра у нас по-любому трудный и ответственный день.

Сна у меня не было из-за письма Матвея. Его привезли в Горбицу на следующий день после начала нашего похода и Василий тут же поспешил отправить его мне.

* * *

Сразу по возвращению у Матвея началась бурная великосветская жизнь. Каждый день ему пришлось или куда-то выезжать или кого-нибудь принимать.

Знатность и богатство Анны Андреевны давно стерли в памяти российской элиты не благородное происхождение доктора Бакатина. Тем более что у него достаточно и личных заслуг перед Государем и Отечеством.

А совершенная им кругосветка для высшего света Петербурга вообще что-то невозможное.

Поэтому желающих видеть его у себя и самим нанести визит было огромное множество.

На одном из таких светских мероприятий Матвей неожиданно оказался в обществе генерала от кавалерии графа Алексея Федоровича Орлова, внебрачного сына одного из знаменитых братьев, помогавших Екатерине Второй взойти на престол.

С штаб-ротмистром лейб-гвардии Конного полка Орловым Матвей познакомился на Бородинском поле, когда перевязывал его после получения очередной раны, коих бравый гвардеец получил целых семь.

После этого они еще несколько раз пересекались на полях сражений. Граф, ставший одним из фаворитов императора Николая, всегда это помнил и считал Матвея равным себе. Его поздравление с бракосочетанием с Анной Андреевной было одним из первых.

Увидев Матвея, граф Орлов тут же пригласил его присоединиться к небольшому кружку русских генералов, ведущих какой-то оживленный разговор.

К огромному изумлению Матвея разговор шел о российской золотодобычи. И каково же было его удивление, когда незнакомый ему генерал-майор, который был представлен начальником штаба Корпуса жандармов Леонтием Васильевичем Дубельтом, вдруг заявил, что Государь светлейшему князю Алексею Андреевичу восточносибирский карт-бланш выдал не просто так.

Поиски золота в Восточной Сибири казенными горными инженерами ожиданий Государя не оправдывали и его последняя надежда Российская Американская компания, которая уже смогла найти месторождения этого драгоценного металла на Аляске и начала его разработку.

Сразу же после этого завления Дубельта генеральский кружок распался, графа Орлова увлекла какая-то дама, а Матвея остался один на один с жандармским генералом.

— Вы, Матвей Иванович, полагаю не помните, но мы ведь с вами познакомились под Бородином в лазарете. Перед тем как перевязывать графа Алексея Федоровича, вы перевязали меня.

— Да разве мыслимо было всех запомнить, Леонтий Васильевич. Если бы не наши последующие военные встречи с графом, я бы и его не вспомнил.

— Это не удивительно. Как вообще можно что-то было запомнить в том кромешном аду? — задал Дубельт вопрос и нервно передернул плечами. — Ничего более страшного я в своей жизни не видел.

Леонтий Васильевич Дубельт был боевым офицером и участвовал во трех последних компаниях с Наполеоном.

Разговаривать больше о былом ни Дубельту, ни Матвею не хотелось, потому что сразу вспомнились те, кто погиб. А Матвей еще вспомнил и горящую Москву, которую ему довелось увидеть участвуя в разведывательном поиске.

Затянувшееся неловкое молчание было прервано вернувшимся графом Орловым. Дубельт извинился и ушел, оставив Матвея теперь наедине с набирающим силу и влияние царским фаворитом.

Минут через пять светской беседы ни о чем Орлов сказал, что царская служба зовет его к себе и он вынужден покинуть Матвея, которого всегда рад видеть.

Вечером этого дня Матвей был приглашен еще и на званый ужин к барону фон Штиглицу.

Матвей сразу же понял, что на ужин его пригласили не просто так, а исключительно по поводу. Он отлично знал о деловых отношениях светлейшего князя и барона, поэтому не удивился, что они с Анной Андреевной были единственными гостями.

Ужин завершился по английскому обычаю: чаем с сэндвичами, холодной говядиной между двумя ломтиками поджаренного хлеба. Этот бутерброд получил своё название в честь знаменитого Джона Монтегю, 4-го графа Сэндвичского, заядлого картёжника, который, по легенде, просиживал за игровым столом круглые сутки и просил подавать ему их, чтобы не отвлекаться от игры и при этом меньше пачкать руки.

После того как Матвей показал барону на большом глобусе маршрут своего путешествия, барон наконец-то заговорил о том, ради чего он собственно и пригласил шурина светлейшего князя на приватный ужин.

Матвей был уверен, что рано или поздно барон заговорит о золотодобычи. Легкая светская беседа подходила к концу, когда барон наконец-то заговорил о ней.

Повторив чуть ли не слово в слово слова генерала Дубельта, барон сделал многозначительную паузу и медленно четко выговаривая каждое слово сказал.

— Через несколько месяцев истекает срок запрета на частную разведку и добычу золота в Восточной Сибири, но Государь намерен продлить его еще на год для Енисейского округа. А если Российская Американская компания сумеет оправдать его надежды и в тех краях найдутся богатые месторождения золота, то его разведка и добыча округе десять лет будет разрешена только светлейшему князю.

Сказав это он почему-то оглянулся назад, как бы удостоверяясь, что в кабинете нет посторонних и очень тихо прошептал.

— Царская милость, как юношеская влюбленность — вещь не постоянная. Иногда её некоторым надо постоянно подкреплять, лучше всего тем, что блестит чем-то настоящим.

Вернувшись домой, Матвей тут же написал светлейшему князю, подробно изложив состоявшиеся разговоры с Дубельтом, графом Орловым и бароном Штиглицу.

* * *

Что по настоящему удивило меня в письме Матвея, так это решение Государя о продлении запрета на частный поиск и золотодобычу в Восточной Сибири.

Я знал, что снятие этого императорского запрета добиваются очень многие серьёзные и богатенькие российские дяденьки, используя для этого все мыслимые каналы влияния на Государя.

Но у него похоже есть свои личные резоны для принятия другого решения. Хотя мне это очень даже понятно.

Уже полученное от меня золото вещь совершенно реальная, которую можно потрогать и взвесить. Реально все плюшки от реально большой российской золотодобычи достаются частным лицам. Казна должна получать пятнадцать процентов горной подати, хотя реальные цифры намного меньше. Воровство в золотых делах цветет пышным цветом.

Казенные заводы дают на самом деле какие-то крохи. А в нашем случае государь уверен, что казна будет полной чашей получать свою долю, а он лично как один из главных акционеров будет золото грести лопатой.

Я уверен, что у императора есть тайные каналы информации о почти всех моих делах в Америке и на Дальнем Востоке. По крайней мере о моих золотых успехах он думаю в курсе.

А золото, получаемое от нашей компании это личное достояние Государя Императора. И никто не знает ни о его количестве в императорских кладовых, ни о том, зачем оно царю-батюшке.

А вот пассаж о Енисейском округе очень интересен. Я знаю, где примерно там надо искать. А запрет на разведку и добычу золота в других уездах губернии не соблюдается уже несколько лет. И там уже найдены богатые месторождения золота.

А косвенных данных что севернее Ангары презренного металла может оказаться очень даже много предостаточно.

Я знаю, где примерно в тех краях надо искать и естественно думал над этим вариантом — а не заняться ли мне еще и этим районом. НО похоже, что царь-батюшка решил этот вопрос за меня.

Когда я несколько лет назад решил заняться золотом, то Восточную Сибирь вообще не рассматривал, я просто почему-то забыл об этом.

И лишь позднее, когда после открытия в 18928-м году Егором Лесным богатого золотого месторождения в Томской губернии, началась Сибирская золотая лихорадка, я вспомнил о русских «эльдорадо» Сибири.

Мысли самому попытать счастье в тех краях у меня были, но я боялся что это уже будет попытка объять необъятное.

Но Государь-батюшка всё решил за меня и теперь в любом случае надо будет этим делом сразу же заняться следующей весной.

В конце письма Матвея была маленькая приписка. Сонин брат, Николай Андреевич, наконец-то тоже вернулся в Россию и как только он приедет в Пулково они вдвоем быстро составят для меня отчет.

Решив в конце концов, что утро вечера мудренее, я все таки заснул.

На лед Урюма мы вышли ровно в полдень, преодолев последний отрезок пути за неполных три часа. Тыманча сразу же позвал Льва Ивановича на разведку окрестностей, а все остальные начали разбивку лагеря.

Господа горные инженеры быстро нашли место на правом берегу Урюма где гарантировано не может быть никакого золота и мы начали ставить юрты. Ефрем тут же отправился на разведку, еще на хребте он приметил старый горельник в полуверсте от места нашего выхода на лед Урюма.

Если на этом горельнике, я на это очень рассчитываю, окажется высококачественный сухостой, то можно будет сразу же начать капитальное строительство будущего поселка.

Наши разведчики вернулись одновременно когда уже вечерело. Принесенные ими новости были великолепны. Горельник оправдал мои ожидания, его весь сухостой удастся определить в дело. Часть пойдет на строительство, а часть на топливо.

Тыманча вообще оказался красавчиком и быстро нашел в версте выше по течению то место о котором он говорил. Лев Иванович сразу же сказал, что вероятность нахождения там самородковых «золотых» гнезд почти стопроцентная. Если конечно золотая жила находится выше по течению.

В том месте видны следы множественных временных водопадов, некоторые из которых возможно достигают высоты в десяток метров, образующихся весной и во время обильных летних муссонных дождей.

По его мнению летом это идеальные условия для образования самородковых «золотых» гнезд.

Горные инженеры и Лев Иванович тут же посовещались и предложили мне завтра же начать поиски золота.

Технология для этого была ими разработана еще в Горбице. На месте предполагаемых работ ставится специально оборудованная юрта. Снег в этом месте предварительно максимально расчищается, а затем аккуратно по мере необходимости начинается прогрев земли. Или просто внутри создается комфортная атмосфера, позволяющая без подвигов вести разработку в замерзшем грунте.

Именно так кстати планируется вести зимнюю добычу на Карийском прииске. А на болотном месторождении найденном Антоном Ивановичем Павлуцким это сейчас наверное единственный способ добычи.

Будет ли от этого прок покажет весна, но по моему мнению всё должно получится.

Усталость конечно уже чувствовалась когда мы спустились к Урюму, но её как рукой сняло когда Лев Иванович рассказал об успешной разведки и работы по оборудованию юрт были закончены на «ура».

Следующим утром господа золотоискатели с полном составе занялись своим непосредственным делом. Вместе с ними к предполагаемому месту нахождения самородковых «золотых» гнезд отправился и я в сопровождении Петра. А остальные под руководством Ивана Васильевича занялись лесозаготовками.

Наши пластуны оказались большими мастерами топорных дел и уже через два дня начали подниматься стены первого пятистенка будущего поселка.

Я решил не мешать господам золотоискателям и работал вместе со всеми на лесоповале. Кухней у нас заведовал Северьян, который упал на колени когда попросил меня взять его с собой.

Через три дня к нам присоединилось пятнадцать дорожников, часть из них стали помогать на лесоповале. Все дорожники, как и казаки пластуны, были из староверов и Ефрем, которого они сразу же признали своим старшим, сказал мне, что я могу полностью полагаться на их честность. Он уверен, что блеск золота, которое скоро будет найдено здесь не помрачит ни чей разум.

Одиннадцатого декабря у нас было новоселье. Накануне был небольшой снегопад и он немного помешал нашему домостроению.

Сухостой на горельнике оказался действительно высокачественным и все наши специалисты, а их у нас оказался добрый десяток, признали его годным для начала немедленного домостроения.

Первым был построен добротный пяти стенок шесть на шесть. С Верхней Горбицы были доставлены стекла, несколько сотен кирпичей и всякая мелочевка необходимая на строительстве дома.

Поэтому он получился самым настоящим: со стеклянными окнами, небольшой печкой выложенной из кирпича и камней, которая исправно давала необходимое тепло и позволяла готовить на ней.

Я предложил первую нашу постройку использовать для служебных целей, одну половину отвести под нормальную кухню-столовую, а вторую под уже необходимую нам контору.

На следующий день, двенадцатого декабря, в середине дня, со стороны где работали наши золотоискатели раздалось два выстрела, а затем через небольшой промежуток времени еще три.

Это был условный знак — найдено золото.

Примечания

1

Население Иркутской губернии до нашего появления составляло около двухсот тысяч, в число которых не входило какая-то часть бурятов и прочих аборигенов. Мужчин где-то около сорока тысяч. Но это очень приблизительно. Более менее точно считалось только население самого Иркутска: последний раз это делалось достаточно в 1824 году и тогда в Иркутске проживало 15646 человек.

К моменту нашего появления население главного города Восточной Сибири составляло тысяч двадцать.

Это для Сибири большое население, может быть только в Томске больше.

Таких городов как Иркутск в Сибири больше нет. Здесь еще в конце 18-го век появилась первая в Сибири публичная библиотека, есть несколько любительских театров, а в иркутском сообществе зреет идея обратится к Государю с прошением об учреждении Девичий институт Восточной Сибири.

Наша деятельность уже привела к увеличению населения Иркутска тысяч на десять.

Не малая часто коренного населения губернии то же работает на нас, особенно в Забайкалье, где мы по сути уже главные работодатели, за исключением Кяхты, которая еще процветает на торговле с Китаем, приграничной полосы и Нерчинских заводов.

Но скорее всего в ближайшее время под крылом Компании окажутся Нерчинские заводы и возможно и пограничная стража Забайкалья.

Из переселившихся только треть те, кого сюда вывели мы. Казаков из них тысяч двадцать, причем не меньше четверти те, из кого сейчас в Европейской России формируют будущее Кубанское казачество. Эти люди меня удивляют до глубины души. Чтобы по своей воле переселяться из благодатных и теплых районов Мало и Новороссии в суровое Забайкалье, надо оказаться в очень страшном жизненном переплете. И реальную и достаточно тяжелую жизнь русского народа я наверное не знаю.

В Иркутской губернии есть Иркутский пятисотенный казачий полк и пограничная стража, которая состоит их трех дистанций или отделений: Тункинского в Прибайкалье и Цурухайского и Харацайского в Забайкалье.

В охране пограничной линии в Забайкалье принимают участие бурятские и тунгусский пограничные полки.

Content

Михаил Шерр
Олигарх
Часть 6

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Примечания