Юрий ГЛАЗКОВ

ПОПЫТКА

Резаный был доволен. Пока все шло по его плану, рожденному здесь еще два года назад. Северный лагерь располагал к раздумью: низкие сопки, тайга кругом, тусклое солнце… Иногда Резаный продумывал все детали будущей безмятежной жизни, которая замаячила после появления Рубца… Была зима, стужа лютовала, но они, «воры в законе», не бедствовали и не мерзли. Глубоко засевшая система угнетения, поборов, унижений и расслоения на «своих» и «чужих» действовала безотказно. Лучшая пища, новые телогрейки и шапки — наглые, злые глаза…

Он, Клавдий-Резаный, Исмаил-Тюбетейка и Колька-Рубец договорились о встрече на воле, о том, как жить дальше и что делать.

Резаный хорошо запомнил последний разговор с Рубцом перед его уходом из лагеря.

— Ты, Рубец, как отсюда выкатишься, сразу завянь, зачахни, затаись и лежи спокойно, не дергайся. Лежи тихо, не встрянь в какую-нибудь лажу. Дело испортишь, я тебя сам пришью, собственными руками, козел.

— Да ладно тебе, — вяло ответил Рубец.

— Ты слушай, падла. Дело задумано крупное, выгорит — заживем. Иначе ты со своими камешками хоть утопись, засыпешься как пить дать, понял ты это?

— Да ладно тебе, договорились же, усек я твой план. Чего одно и то же молотить. Помню я все.

— Чего ты помнишь? В надежном месте камешки? Нос свой поганый высунешь за забор — так глотка сразу судорогами пойдет, водяры просить будешь. Иль совсем на марафет перешел?

— Да ладно тебе.

— Что ты заладил: ладно да ладно. Запомни, пока я не объявлюсь, к камням и ход забудь. Запьешь, или потеряешь, или уведут их у тебя, да и в тебе дыр насверлят, не вздрогнут. Чего ты кроме зелья помнишь?

— Ну помню, что старуха моя объявилась в этой, как ее… в Фереге… на нее теперь вся надежда.

— Экий ты молодец. У тебя сегодня что? День просветления мозгов? И Варьку там присмотри, не скурвилась ли? Если и что есть, не тронь… сам разберусь. И за Тюбетейкой посмотри, но сразу к нему не кидайся, не родные братья… Веди себя тихо… Эх, и как только ты в дворянской семье образовался… такой.

— Ты же вроде к Надьке привалился, Резаный. Иль добрый теленок двух… — Рубец сально ухмыльнулся, — маток сосет?

— Я тебе вот сейчас сосну промеж глаз, так захлебнешься. Теленок? Это я теленок? Ну ты, барон слюнявый… — Резаный угрожающе дернулся. Рубец отпрыгнул на шаг.

— Да ладно тебе. Совсем озверел здесь, шуток не понимаешь. Да все понял я, не психуй. Выйду и буду отлеживаться до твоего появления.

— Правильно. Держи петуха, — Резаный сунул Рубцу короткую, жесткую, словно комок ссохшейся глины, руку. — Больше ко мне не подгребай, не трись возле моих бортов.

Резаный с хрустом сжал руку Кольки-Рубца и коротко бросил:

— Отваливай.

Рубец скрылся за углом барака и сразу кинулся мыть руки. Он был брезглив, а у Резаного руки были в кровяных трещинах, по-народному эта болезнь называется «куриная задница». Болезнь ничем не выводилась, а «заговорить» было некому, все бабки в округе повымерли. Болезнь была с постоянным зудом и болью, это делало Резаного еще более раздражительным и злым.

На следующий день Рубец ушел из лагеря. Резаный видел как, он входил в «дверь на свободу».

Хоть и встречались они с Рубцом редко — Резаный боялся, чтобы кто еще не узнал про их планы, — а стало ему одиноко и скучно. Тревожила мысль: «Как бы они, сволочи, не столковались вдвоем… и пропали тогда камешки со сладкой жизнью». Иногда Резаный доводил себя этими мыслями до бешенства. Особенно взвинчивало его нервы то, что они там, а он здесь, и не знает, что они делают или что собираются делать. Он не мог на них повлиять отсюда, из лагеря. Вот и сейчас… что-то внутри напрягалось, накалялось и требовало выхода… Он придрался к одному ханыге из торга, набил ему морду, но от сердца не отлегло. Мысль крутилась около задуманного.

Прошло несколько дней. Резаный вспомнил про лагерную библиотеку. Туда ходили в основном поглазеть на симпатичную Татьяну. Читать мало кто любил, да и не давали другие, учиняя любителям книг всякие унижения. Наглядевшись на Татьяну, потом, к ночи, на нарах долго, сально обменивались мнениями: «Вот бы…», «а я бы…», «а…». На этом все и кончалось. В лагере все поколения знали случай, когда один из «теоретиков» хотел было перейти к «практике», но оказался сначала на снегу с разбитыми губами. А потом не мог очухаться почти неделю — болели руки, ноги, ребра… Библиотекарша обладала хорошим каратэ.

Удивлению Татьяны не было границ, когда пришел Резаный и попросил книгу про авиацию.

— Ты что, Иванов, в летчики собрался? — спросила она.

— Ага, в летчики. Лед возить буду, воду остужать. Она холодная — дороже будет. Калымить буду, бабки большие зашибу. Учиться пойду, а потом на тебе женюсь.

— Иванов, у меня муж есть. Нужен ты мне! — вдруг вспылила Татьяна. — Тебе какую книгу-то? Про летчиков? Про войну? Чего тебе надо-то, говори.

— Не понимаешь ты меня, Татьяна Борисовна. — Резаный почувствовал душевное состояние Татьяны и тут же решил усилить боль. — Я на тебя полюбоваться пришел, а ты меня не понимаешь. Я ведь тоже человек.

Татьяна поняла его грязную игру.

— Ну вот что! Короче, чего надо? — оборвала она его.

— Про самолеты книжку хочу. Чтоб знать, как они устроены и как они летают.

— Господи, да зачем тебе это надо-то? Ты же там ничего не поймешь.

— Чего-нибудь да пойму. Я ведь два курса в институте авиационном проучился, да вот вольная жизнь сманила. Ты мне что-нибудь попроще дай. Я ведь в эти края все товарняком прибываю. А теперь назад хочу улететь как человек. Я ведь ни разу не летал. Выйдешь — к корешам, за бутылку и в угаре по рельсам стук да стук…. стакан об стакан. Кругом галдеж, кругом балдеж… Самолетом хочу. Вот и решил почитать. Хочу знать, где там герои-летчики сидят, где мы — советские граждане, где воды попить, где еще чего… А там не дует, не застудишься? — Резаный опять перешел на дурашливый тон.

— Не застудишься! Ты, Иванов, и вправду на самолетах не летал? — удивленно и чуть настороженно переспросила Татьяна. — Врешь, Резаный, другого тебе надо, не виляй как пес паршивый хвостом.

— Нет, не летал. — Резаный почувствовал настороженность Татьяны. — Да ладно. Это я так, пошутил. Не надо мне ничего.

Он попятился и выскользнул из библиотеки под победным взглядом Татьяны.

«Странно, он явно напугался, надо передать», — решила Татьяна.

«Черт меня дернул, мать твою…» — Резаный выругался и пошел в барак.

Вечером, подводя итог лагерной жизни, в Центр, в главный компьютер, пришло сообщение.

«5К28/1 проявил интерес к самолету, просил книгу о его конструкции».

Полковник Степанов удивленно поднял брови и еще раз перечитал информацию на дисплее. Чуть подрагивающие буквы подтвердили ее. Иван Степанович решил просмотреть информацию об Иванове.

«Пока на первом уровне», — решил он и нажал клавишу вызова информации.

«Иванов Клавдий Тихонович, 1945 года рождения, 3 октября. Родителей нет. Окончил 10 классов, школа № 5 г. Мытищи Московской области. Со второго курса МАИ был отчислен за воровство. Дважды судим (справка на втором уровне). Нигде не работал. Задерживался в Бухаре, Кагане. Бродяжничал. Характер вспыльчивый, злой. В суждениях категоричен. Отношение к социальным проблемам иждивенчески-критическое. Способен к крайним действиям. Имел отношение к делам 381, 386, 399. Дело № 386 проходило с применением огнестрельного оружия тремя лицами (оружие системы «Наган», номера 11989, 12111, 10975). Сам Иванов в применении и хранении оружия не замечен. Оружие не найдено. Иванов может знать место его хранения. Физически сильный человек. Кличка Резаный. Имеет шрам в нижней правой части шеи от ножевого УДАРА (нож зарегистрирован в картотеке холодного оружия за № 5055). Личные связи. Варвара Николаевна Тихая, 1949 г. рождения. Адрес проживания: г. Москва, Скотопрогонный пер., д. 14, кв. 88. Работает на заводе «Прожектор», кабельщица. Тихая — бывшая жена Иванова, развод оформлен в 1985 г. по инициативе Тихой. Случайные связи Иванова приведены в материалах третьего уровня. Последняя связь с Надеждой Петровной Курочкиной, 1952 г. рождения, г. Волоколамск. Адрес проживания: г. Москва, 2 Крутицкий переулок, дом 8, кв. 45. Работает в больнице № 45, медсестра. Детей у Иванова нет. Близкий друг: Николай Петрович Сворень (кличка Рубец). Три судимости. Проходил два раза по делу Иванова Клавдия Тихоновича (справка второго уровня IW05380). В 1987 году (справка 803555) установлено проживание его бабушки Сворень Надежды Николаевны, рожденной в г. Николаево в 1912 г., в ФРГ (адрес в справке третьего уровня). Н. Н. Сворень была вывезена из России в 1917 году своими родителями дворянского происхождения из Ростова-на-Дону (справка о родителях Н. Н. Сворень помещена в банке данных четвертого уровня) в Париже. Дальнейшее их перемещение не известно. Информация второй категории важности: Сворень в состоянии алкогольного опьянения 10.10.88 г. хвастал, что имеет «миллион в камешках» и что знает, как на них прожить и где прожить. Называл в этой связи Иванова и Таширова (кличка Тюбетейка). Замечены контакты Сворня и Иванова с заключенным Свиридовым Павлом Никифоровичем, бывшим инженером самолета ТУ-134. Основа контакта не установлена. Информация о Свиридове на четвертом уровне».

Иван Степанович вызвал информацию о Сворне и Таширове с признаком «связь с Ивановым». На дисплее появилась запись: «Дополнительной информации по данному признаку нет».

«Хватит пока, — решил Иван Степанович. — Подумаем. Посмотрим по срокам».

Иван Степанович набрал фамилии, ввел признак «освобождение». На дисплее появилась информация:

«Таширов Исмаил Мохаммед-оглы — освобожден 15.05.88 г.

Сворень Николай Петрович — освобожден 3.12.88 г.»

«Четыре дня назад», — отметил Иван Степанович.

«Иванов Клавдий Тихонович — освобождение　8.01.89 г.

Свиридов Павел Никифорович — освобождение　 19.01.89 г.»

«Прямо компактная группа. Совпадение или нет? И к самолету интерес, и бортинженер тут же?! А может, наболтал им Павел Никифорович про романтику пятого океана — и полез Иванов в книги. Все же учился когда-то в МАИ. Ладно, посмотрим на Таширова».

Иван Степанович вызвал информацию.

«Таширов Исмаил Махаммед-оглы (кличка Тюбетейка), Курджум. Три судимости. Проходил по делу Сворня Николая Петровича, работая заправщиком на аэродроме г. Кагана. Родителей нет. Шофер. Других связей нет. Холост. Характер мягкий, легко втягивается в организованные группы. Пьет. Часто впадает в депрессию. Физически слаб. Детальная информация на третьем уровне».

«Мало. Но пока хватит, — решил Иван Степанович. — День был трудным. Устал. Потом про Сворня посмотрю, да я и помню в общем-то».

По дороге домой невольно подумал о полученной информации.

«Самолет, бортинженер, техник… бабка в ФРГ, камешки… есть какой-то узелок. Хорошо, что Иванов в библиотеку заглянул. Читатель… Ладно, задержать надо Свиридова — он самый грамотный у них, да к другим присмотреться. Стянутся ли в группу или нет? Докладную завтра напишу. А сегодня день рождения. В сторону работу», — Иван Степанович заулыбался и прибавил шагу. Дом со светящимися окнами был рядом. Иван Степанович посмотрел вверх, на пятый этаж, на кухне горел свет и четко был виден силуэт жены.

«Наверное, и гости уже собрались», — решил Иван Степанович и вбежал в подъезд…

Группа собралась в Москве. Не было только бортинженера. Встретились на Киевском вокзале, прошли подальше, по путям, туда, где много шума, составов и можно легко ускользнуть. Стук колес, открытость подхода мешали, раздражали. Разошлись быстро, сразу в разные стороны, ныряя под вагоны. На месте встречи остались две пустые бутылки из-под водки да следы от двух пар ботинок и пары сапог. Свиридова задержали в лагере, он заболел.

Иванов поехал к Надежде. Постучал в низкую дверь во дворе. Долго не было ответа. Но Иванов был уверен, что она дома — были следы на снегу. Постучал сильнее — опять никакого ответа. Сильнее Резаный стучать побоялся и хотел было уходить, но тут чуткое ухо уловило шорох за дверью. Злость зародилась тут же. Резаный постучал настойчиво и громко.

— Кто там? — послышался тихий, встревоженный голос.

«Дома, — ухмыльнулся Резаный. — Сейчас я их накрою».

— Открывай, Надежда-одежда. Чай, в моем подарке стоишь, в китайском с драконами… Помнишь, дарил? — прохрипел Резаный. — Или уже из сердца вон?

За дверью охнули.

«Точно, поймал», — уже наливаясь злобой, решил Резаный и с силой грохнул сапогом в дверь. Замок хрустнул. Что-то вроде припадка находило иногда на Резаного. Случилось так и сейчас. Он бил кулаком в дверь, кровь сочилась по ладоням и исчезала где-то в рукаве, редкими каплями падая на белый снег. Наконец дверь открылась. Заплаканная, испуганная Надежда в простеньком ситцевом халатике и в тапочках на босу ногу стояла на пути Резаного. Халат с драконом Резаный заметил на диване, он лежал явно только что брошенный, смятый, свисающий на пол. Кровь застучала в висках Резаного.

— Только его не трожь, только не трожь. Не жена же я тебе, — громко шептала она, умоляюще подняв руки, губы ее дрожали.

Резаный отбросил ее и ворвался в комнату, сзади затрещали гардины. В правом дальнем углу, у комода, стоял молодой парень. Он был бледен, но не испуган. Это еще больше взвинтило Резаного.

— Ну, гад, сейчас я тебя на куски рвать буду, — задыхаясь прошипел он и хотел уже кинуться на парня. Глаза его остановились на столе с нехитрой закуской, бутылка шампанского была опорожнена лишь наполовину. Резаный схватил ее и буквально присосался к горлышку, жадно глотая. Кадык его безобразно дергался, глаза настороженно следили за парнем, правая рука потянулась к карману.

— Петя, у него, наверное, нож, — крикнула в отчаянии Надежда, пытаясь повиснуть на руке Резаного, и захлебнулась в крике. Резаный ударил ее наотмашь. Петр бросился вперед и натренированным ударом отбросил Резаного к двери. Резаный раскинул руки, чтобы задержаться за дверной проем, но удар был настолько сильным, что он вылетел на улицу, в сугроб, сжимая в руках обрывки дверных занавесок. Шапка его упала на колени, вид был настолько жалким, что Надежда от души расхохоталась, несмотря на боль. У Резаного был опыт, он схватывался не в одной драке и почувствовал твердую, умелую руку. Резаный медленно встал, Петр стоял в дверном проеме, готовый к драке. Руки он держал в положении защиты. Надежда, прижав руки к груди, радостно и испуганно шептала:

— Что же теперь будет? Что же теперь будет?

— Пошла ты… стерва. — Резаный сплюнул, добавив капли крови на снег. — Потом разберусь с тобой… и ты берегись, замочу я тебя. — Он мрачно посмотрел на парня и боком пошел со двора… занавеска потянулась за ним, зацепившись за нарукавную пуговицу пальто.

— Оставь занавеску, — окликнул его Петр. Резаный остановился, оглянулся, отцепил волочившуюся материю, глаза опять сверкнули злобой, но он сдержал себя и двинулся дальше. Надежда обняла сзади Петра и тихо всхлипывала.

Через три дня снова встретились — уже на «трех вокзалах». Горло у Резаного было перевязано, под глазом наливался желтизной приличный синяк.

— Варька шарахнула? Иль кобель Надеждин саданул? — хохотнул Рубец и осекся, полетев в грязный сугроб. Вскочил, бросился было к Резаному, но живо присмирел под его тяжелым взглядом… Рубец понял, Резаный мог сорвать на нем зло и изувечить в приступе ярости. Резаный тоже поостыл, Рубец был еще нужен, камешки были в потайном месте у него.

— Да ладно тебе, — пробормотал Рубец, вставая. — Как чего, так сразу драться. На ринг выходи и давай махай кулаками, может, чемпионом будешь. Там вон какие мордовороты бьются. Или слабо?

— Позубоскаль мне еще! Хватит гулять, дело надо делать, — тихо говорил Резаный. — Летчика нашего не видать, наверное, в штаны напустил, мокрица ползучая…

— А может, в лагере еще, — неожиданно заговорил всегда молчащий Тюбетейка.

Резаный быстро взглянул на него:

— Соображаешь. А почему? Может, кто заследил? Ты вот, Рубец, откуда знаешь, — что у Надьки хахаль образовался? Может, сам ей под борта подкатывал? Может, ты и наследил? Морду тебе надо бы набить, а я тебя еще слушаю тут…

Тюбетейка опять примолк и только покачивал головой, слушая очередную ругань. Рубец повернулся к нему.

— А ты чего, как баран немой, головой мотаешь? — накинулся на него.

— Ладно, утихомирься! — Резаный примиряюще взмахнул рукой. — Итак, через месяц в Киеве. Талдычить еще раз ни о чем не будем. Стволы беру я — и еще кое-что. Ты, Рубец, тащишь камешки и смотри, гад, не заныкай чего-нибудь. Назад пути нет. Здесь они, запомни, нам ни к чему. Здесь тебя после наших дел только под вышку… Иль государству сдать, процент получим?

Рубец, а за ним и Тюбетейка отрицательно замотали головой.

— То-то, курепчики. Ты, Тюбетейка, тащишь сам себя и не вздумай какой-нибудь гашиш с собой волочить или макуху, прибью на месте. У них собаки нюх наточили, за версту учуют. Вот тебе, Рубец, монеты. Приезжай поездом, в аэропорт автобусом. Скромно, незаметно. И ты, султан восточный, тоже держи бабки. Гуляй. И тоже поездом, и тоже автобусом. Понял? Ты тут давно по свободе шляешься. Чего молчишь? Не удумал ли дельце какое? Придушу! А ну выкладывай.

Тюбетейка оторопел и стал мямлить:

— Там рядом, под Киевом, кореша есть. Говорят, недалеко, во дворе, один ханурик машину оставляет. Взять, как два пальца…

— Ты что, гюрзой укушенный, или как? Я тебе сейчас такую машину уведу, что ты из-под колеса прямо в рай полетишь. Дура ты недоношенная, а не мужик. Убью, сил моих с ним нету. Ты что придумал, тебе что, мало… или ты думаешь, там твои рыжие и красные монеты на каждом углу ждут? И чтоб к этим корешам ни ногой, поганый. Понял?

Тюбетейка стоял понурив голову:

— Так ведь бабки кончились. Теперь ты дал, теперь и не надо.

— Ну и хорошо, — облегченно вздохнул Резаный.

— Хороший мальчик. Павлик Морозов, да и только. Удумай только, сучок, чего-нибудь, в могиле достану и руки оборву.

— Да не буду! — испуганно отступал от него Тюбетейка.

— Все, заткнитесь. Итак, ровно через месяц в Киевском аэропорту, ближе не надо, там у ментов уши топором, граница рядом. Утром, в шесть часов. Вот где? — Резаный задумался.

— У киоска с газетами. — предложил Рубец. — Вроде как присматриваемся к газетам, интересуемся внутренней жизнью страны и внешней политикой партии.

— А тут мент: вы чего тут третесь — и за хобот? Нет, Рубец, место нужно тихое, поговорить надо. Я вам может, пушки выдам, то да се.

— Точно, знаю! — воскликнул обрадованно Тюбетейка. — В сортире надо… и тихо… и тепло. — Он вопросительно смотрел на Резаного.

— Молодец, Тюбетеечка, не голова, а совет начлага. Все, разбежались. Не хрена тут глаза мозолить.

— А билеты? — спросил вдруг Рубец.

— Билеты я возьму, пусть твоя головка об этом не болит. И не вздумайте по Москве болтаться. Куда хотите, только не здесь. Все, брысь отсюда. — Резаный, не подав руки, быстро нырнул в подземный переход.

Рубец пошел на трамвайную остановку. Тюбетейка вздохнул и занял очередь за такси.

Резаный к Варьке, бывшей жене, не поехал, побоялся встретить кого-нибудь вроде Надькиного ухажера. Он отправился к матери в Коломну, там и запил, не выходя на улицу. Рубец уехал к братьям в Конотоп и занялся тем же. Тюбетейка нашел друзей из золотоноши и поехал с ними «погулять».

Через месяц собрались в Киеве. В туалете было действительно тепло и спокойно. От Рубца несло густым перегаром и чесноком, глаза были мутные.

— На дело идешь, а мозги небось как в тумане, — зашипел на него Резаный. — Только протяни еще раз свои грабли к водяре, обломаю и собакам брошу, понял? А ну, покажи карманы.

Рубец послушно показал. Водки не было.

— У тебя есть? — спросил он Тюбетейку.

— Нет, нету.

— Да ладно те-тебе, — промямлил Рубец.

— Сам как? — спросил Резаный Тюбетейку.

— Что как? — недоуменно переспросил Таширов.

— Башка не болит?

— Да нет, а что?

— Конечно, чему там болеть, кость одна, мозгов-то нет. Вот мне кореша анекдот рассказали… — начал было Рубец.

— Заткнись, — оборвал его Резаный. — Пушки в чемоданчике, патроны в них, только нажимай. Чемоданчик несу я. Они картоном прикрыты, сверху всякий металл. Если чего не так, ко мне стягивайтесь. Я первым пушку хватаю, вы за мной. Поняли?! Паршивцы. И молчать, говорить буду я, вам надо только рыло делать. Все по моей команде. Рубец, сволочь, камни где?

— С собой. Показать?

— Я тебе покажу. Дай карман ощупать.

— На. — Рубец пьяно улыбался.

Резаный ощупал, карманы были пустые. Огромный, волосатый кулак Резаного поднялся к носу Рубца.

— Вота где, — пояснил он, — в подкладку зашил. Щупай. — Рубец поднял полу пальто. Резаный щупал тщательно. Начал было считать, но сбился и зло выругался. — Ладно, пошли, а то кто-то сюда канает.

В дверях появился мальчик и испуганно остановился, глядя на трех дядей.

— Чего испугался, мальчик, проходи, — заблеял Резаный. — Не бойся, мы курим. Тут тепло, а на улице холодно. Вот мы здесь и обретаемся.

— Тоже мне, холодно. Десять градусов, а им холодно, — неожиданно задиристо ответил мальчик и стал расстегивать пальто. — Чего мне вас бояться. Не волки же.

Рубец открыл было рот, но кулак Резаного опять заставил его промолчать. Тюбетейка и не пытался чего-то говорить. Мальчик уже застегнул пальто и поправил замызганную солдатскую шапку.

— Смелый ты пацан. Как тебя зовут-то? Может, ты еще и куришь? Могу угостить.

— Зовут меня Колей. А насчет курева — пробовал, бросил.

Даже Резаный удивился.

— А меня Ре… дядей Клавдием кличут.

— Во дает. Как нашу тетю Клаву.

— Я тебе… — Резаный осекся и заблеял сладким голосом дальше: — А шапка-то от отца, что ли? Солдатская.

— Отец умер. Шапка от брата. Раненый он. Из Ташкента с бабушкой летим. Больше и нет никого, мамка нас давно бросила.

— Брат из Афгана? — что-то человеческое промелькнуло в голосе Резаного.

— Оттуда, ногу там оставил. — Коля потупил голову. — Ладно, пошел я.

Резаный засуетился, почуяв выгоду от этой встречи.

— Да и мы с тобой. Накурились уже, — Резаный кивнул в сторону сообщников. Те тут же бросили окурки прямо на пол. Коля поморщился.

— А ну, вы… привыкли на севере кидать все направо и налево, — прикрикнул на них Резаный. Но продолжать не стал. — Пошли, Коля. Куда летите-то с бабулей?

— В Ригу.

— Надо же, и мы в Ригу. Мы вам и поможем.

— Да не надо, дядя Клава, у нас и нет ничего. Мы только сами. А вы откуда будете?

— Не Клава, а Клавдий. Раньше на севере был, сейчас в совхозе, подмосковном, «Красный луч» называется. Агроном, картошку выращиваю.

— Я и вижу, что от земли. В сапогах ходите.

— Молодец, Коля, внимательный ты. Милиционером будешь, — похвалил Резаный.

— Нет, не милиционером. Я сыщиком буду. Мне уже десять лет. Вот выучусь и пойду в сыщики, воров и бандитов ловить.

— Это ты молодец, — в голосе Резаного зазвучал металл. — Ну, пойдем к бабуле. Как ее зовут?

— Баба Муся, Мария Никитична.

— По-старинному как-то… Мария Никитична, — повторил, запоминая имя, Резаный. — Ну пойдем, познакомимся.

Мария Никитична, незаметная, просто одетая старушка с темным платком на голове, стояла у киоска и уже беспокойно посматривала на вход в туалет. Глаза ее успокоились, когда она увидела Колю. На взрослых смотрела с недоумением.

— Здравствуйте, Мария Никитична, — радушно поздоровался с ней Резаный. — Коля нас уже познакомил. Смелый мальчик, смышленый мальчик, говорит, что сыщиком будет. — Резаный для убедительности повторял рассказанное Колей. — Мы тоже в Ригу летим. Так что попутчики. Я Клавдий Тихонович, агроном. Он… тезка Коли, Николай… Петрович… механизатор. А вот этот — Ибрагим, зоотехник, коровам хвосты крутит. Бригаду создали, строить будем дома вместо отпуска, ртов много.

Таширов удивленно посмотрел на Резаного, а Рубец откровенно захихикал. Резаный опять их утихомирил взглядом. Наступила неловкая пауза.

— Самолет-то скоро ли? — вдруг забеспокоилась Мария Никитична. — Радио все молчит, а я не пойму ничего.

— Да ладно тебе, бабушка, объявят. Что ты все беспокоишься и здесь, и в Ташкенте. Измаялся я с тобой. И Витю всего расстроила. — Коля потянул Марию Никитичну от киоска.

— Пойдемте в вокзал, — предложил Резаный. — А ты, Рубец, сбегай узнай, здесь ли самолет и вовремя ли он вылетит. Не перепутай, на Ригу.

— Рубец… это что? — вдруг спросил Коля.

— Это… фамилия у него такая — Рубец, — нашелся Резаный. — Иди, иди, Николай… Петрович, разузнай все.

До входа в вокзал дошли не спеша. Навстречу быстро шел Рубец.

— Клавдий, самолет на стоянке. Вылет вовремя. Через десять минут объявят посадку, регистрация идет.

Рубец даже вспотел, выговаривая слова. Коля сначала удивленно, а потом настороженно смотрел на него, словно что-то заподозрив. Это сразу уловил Резаный. Он внимательно посмотрел на Тюбетейку и кивнул в сторону мальчика. Тюбетейка понимающе прикрыл глаза и полез в карман. Он вынул что-то завернутое в нечистый платок, размотал его. Ярко-красный гранат заиграл боками. Тюбетейка протянул его мальчику. Коля заулыбался и принял подарок. Тюбетейка тоже улыбнулся. Вскоре объявили посадку. Коля еще ломал гранат и угощал бабушку.

— Может, пойдем в самолет? — предложил Рубец.

— Молчи, — шепнул Резаный. — Пусть побольше людей набьется. Еще минут пять и пойдем.

Пять минут прошли в молчаливом ожидании. Тишину нарушало лишь чавканье; гранат, наконец, был выеден начисто, а Колькины губы запылали алым цветом.

— Ну что, пошли? — предложил Резаный. — А где ваши пожитки?

— Да вот, чемоданчик пустой, да и все. Туда взяли кое-что, а оттуда и денег-то не осталось. На рынке дорого, да и за билеты Аэрофлот все отнял.

— Во, смотри, чемоданчик-то прямо как наш! — радостно воскликнул вдруг Тюбетейка. — На тебе денег, бабуля.

Видно, ему стало неловко за дороговизну восточного рынка, и он протянул Марии Никитичне сторублевую бумажку.

Та опешила, глаза ее загорелись, но денег она не взяла.

— Зря это ты, мамаша, — Рубец выхватил у Тюбетейки купюру и сунул себе в карман, небрежно смяв в комок.

Мария Никитична покачала головой и чуть брезгливо посмотрела на Рубца. Тот отвернулся. Резаный опять еле сдержался, желваки на скулах заходили ходуном. Он выхватил билеты из рук Марии Никитичны и сложил со своими.

— Пошли, — коротко приказал Резаный. — Это он, мамаша, премию получил, вот и гуляет, а детишек любит.

Очередь на регистрацию была небольшая, человек пять. Стало ясно, что пассажиров не много. Аэрофлот в зимнюю пору передыхал от нервного биения лета. Дошла очередь и до них. Резаный выдвинулся вперед.

— Это что же, девчата, — обратился он к дежурным, — последние мы, что ли? А билеты еле достал. Привет вам от Нечерноземья, вот летим всем табором, строить дома будем на дорогах холодного моря. Баки для воды ставить.

— Там и без вас построят, — флегматично ответила черноволосая. — А баки — это хорошо. С водой всегда перебои.

— Это ты права, красавица, — поддерживал дружеский разговор Резаный.

— А эти чего у вас такие молчуны? — спросила, прыснув от смеха и показывая на Тюбетейку, белокурая напарница.

— От красоты вашей обомлели, девчата.

Тюбетейка и Рубец молчали.

— Можно грузиться? Коленька, бабуля, проходите. Вот билеты на всю гоп-компанию, а вот и чемоданчики наши с бабулей, в салон мы их возьмем, чтобы побыстрее. Ждут нас там, да и бабушка…

— Нате бирки, привяжите, а то накланялись уже сегодня и идите. Вы последние, пассажиров мало. Стройте там хорошо, папаши.

— Со знаком качества обязательно, — подтвердил Резаный и буквально вытолкнул своих к проходу.

Проходя арку, он вздрогнул, прозвенел звонок, указывающий на металл. Резаный напрягся. Тут появилась черноволосая и, увидев заминку, крикнула:

— Надь, Коля, да у них два чемоданчика, чего вы там.

— Вот и я говорю, дома строить едем, стяжки, скобы, остальное там дадут. Молотки еще свои. Да чего там, хошь, покажу. — Резаный открыл чемоданчик. Он был набит какими-то железяками.

— Что это? — равнодушно спросил Коля-милиционер.

— Пружины и стяжки. Мы металлоконструкции собираем. Вот, берешь эту… — Резаный протянул руку к чемоданчику, но делал это нарочно медленно. — И для баков тоже… я девушке говорил.

— А при чем тут девушка? Что за баки-то? — в голосе милиционера была человеческая заинтересованность.

— Водяные с давлением, — неожиданно встрял Рубец. Именно это оказалось для милиционера убедительным доводом. «Наш брат, сам слесарем был…» Милиционер еще раз мельком взглянул на чемодан.

— Бабушкин тоже открывать? — поспешил спросить Резаный.

— Проходите. Галюша, — сержант подался к черноволосой красавице. — Ну как, сегодня наш вечерок образуется?.. Нина, все?

— Да, все. Всего-то двадцать пять человек. Только зря самолет гнать.

— Ну, пошли, пошли, — торопил Резаный.

До самолета доехали быстро. Поднялись по трапу, заняли места. Резаный занервничал. Он сел на крайнее кресло. Впереди и сзади были пассажиры. Суетились какие-то люди и в самолете и около самолета, по проходу сновали стюардессы и Нина, которая их привела с вокзала. Стюардессы беззлобно поругивались с каким-то парнем из-за «Ессентуков-17». Резаный ждал. Он нелегко понимал происходящее, полагаясь лишь на свою интуицию, выбирал момент. Наконец суета спала.

— Ну, девочки, пока. Пошла я. Все на месте. Ритка, жду к вечеру. Представляю, как Степан обзвонится, я уж его повожу на удочке. Прическу сделай и назад, не опоздай, все же свадьба. И купи, что просила… деньги я тебе с получки отдам.

— Куплю, куплю, я уже звонила, ждут. Ладно, Нина, прилечу, погода вроде хорошая, и командир сегодня что надо. Так что в норме. И сестру твою я люблю, умная она у тебя, и муж у нее будет хороший. Славка парень мировой.

Девушка приветливо помахала рукой и исчезла в проеме двери. На улице чуть-чуть снежило. Резаному стало страшновато. Он закрыл глаза, посидел немного и вдруг резко выпрямился. Мимо проходила стюардесса.

— Маргарита, — вежливо обратился он к ней, — можно, мы подальше сядем?

— Это еще зачем? — Девушка остановилась.

— Да мы первый раз летим, слышали, в хвосте безопаснее, — для убедительности свой наивности Резаный выдвинул ногу, чтобы Рита увидела его сапог. Произошло именно так. Девушка улыбнулась.

— Садитесь вон туда, за последним занятым рядом, защитнички наши, мужики. Самолет пустой, так что все равно.

— Вот спасибо. За мной, — скомандовал Резаный.

Перебрались назад. Резаный улучил момент и раздал револьверы. Ждал напряженно, как рысь перед прыжком. Момент настал, все были впереди, сзади никого.

— Пора, — шепнул Резаный. — Рубец, ты здесь бери на мушку весь этот сарай. Тюбетейка, ты сразу вперед, страховать будешь, пушку выставишь так, чтоб всем видать было. Встаем по моей команде.

Резаный вынул из-под воротника рубашки тонкую ярко-красную нитку и, сунув ее в рот, стал подниматься.

— Чего это ты в рот сунул? — удивленно спросил Рубец.

— Заглохни, узнаешь, — сквозь зубы прошипел Резаный.

— Товарищ, вы куда опять… — крикнула Рита, увидев поднимающегося Резаного с красной полосой, уходящей ото рта куда-то вниз. — Ку-да… вы?

Рита запнулась, уже заподозрив неладное и поняв угрозу со стороны ощетинившейся троицы. Она сделала было пару шагов к выходу, но беспомощно остановилась, глядя на пассажиров, застыла в недоумении и растерянности.

Коля, встретившись взглядом с Резаным, вдруг выпрыгнул из своего кресла и бросился к бандиту. Короткий удар вернул его на место, в углу рта появилась тонкая красная струйка. Резаный промчался мимо. Бабушка ойкнула, заохала, стала обтирать кровь. Пассажиры поворачивали головы на шум. Тюбетейка пятился к выходу вслед за промчавшимся Резаным, поводя огромным наганом. Кое-кто вскочил, размахивая руками, другие вжались в кресла. Начиналась паника.

— Сюда смотреть! — рявкнул Рубец. Он, гадко ухмыляясь, стоял за последними креслами, занятыми пассажирами, и, положив руку с наганом на спинку кресла, целился в человека в шляпе. Один глаз был прищурен. Другим он дико вращал. Левая рука была поднята вверх, словно он решил ее опустить одновременно с выстрелом, как при старте бегунов. Пассажир в шляпе увидел ствол револьвера, смотрящей ему в лоб, и скрылся за спинкой кресла. Шляпа покатилась по проходу. Рубец заулыбался еще шире, поводя стволом вправо и влево. Гомон прекратился, напуганные пассажиры затихли.

— Так-то, — удовлетворенно рыкнул Рубец.

Резаный схватил Риту за руку и с силой дернул.

Она вскрикнула от боли и пришла в себя. Вторая стюардесса только вошла в салон, буквально наткнувшись на револьвер Резаного, и тут же заплакала, судорожно повторяя: «Что же теперь будет, как же маленький Витенька, без меня…» Из кабины выскочил инженер и тоже наткнулся на револьвер, замер. Резаный привалился спиной к двери в кабину.

— А ну-ка, птички, на креслица, присядьте вон туда. Рубец, прими-ка их под свою пушку.

Бортинженер и проводница шли опустив головы, словно беда случилась из-за них.

— Вот так, — удовлетворенно сказал Резаный. — Тюбетейка, держи на прицеле дверь и в салон поглядывай. Постой, а этих тебе плохо будет видно, один ведь останешься. С первых трех рядов подымайтесь и по одному топайте к тем, назад. Рубец, прими их. Тюбетейка, если вдруг чего — пали не раздумывая. Нам все равно хана будет.

Рубец отошел на три ряда подальше. Пассажиры по одному перешли в хвост самолета.

— Ну вот, тебя, кажись, Ритой кличут, помню я, не забыл. Пошли, Рита. — Красная веревочка прилипла к нижней губе и подбородку Резаного и, намокнув, стала похожей на след крови. От этого вид его стал еще неприятнее и даже страшней. — Веди меня к микрофону, я все объясню гражданам, пусть не психуют, пусть потерпят и отдохнут пока. Пошли, краля, где тут у тебя матюгальничек?

Рита привела его к микрофону, включила…

— Смотри-ка, да у тебя жратвы навалом. Можно и переждать, а… — Резаный протянул руки к бедрам Риты. Та не выдержала и хлестнула его по щеке. В ответ был жестокий удар в висок. Удар не сильный, но чувствительный. Рита осела. Резаный взял со столика начатую бутылку «Ессентуков» и плеснул девушке прямо в лицо. Рита открыла глаза и поднялась. Страха во взгляде не было, была ненависть.

— Как говорить? — будто ни в чем не бывало спросил Резаный.

— Вот эту кнопку нажми, неуч.

— Ну ты, падла, заткнись… ученая. Еще хочешь, так это я сейчас тебе устрою. Подстилка ты здешним, а туда же лезешь… Погоди… я с тобой еще… позабавлюсь… перед свадьбой.

Рита отвернулась. Резаный нажал кнопку и сквозь зубы начал говорить:

— Граждане попутчики. Мы будем лететь в ФРГ, во Франкфурт-на-Майне, скорее всего. Кто хочет из вас туда, кто не хочет — это не важно, полетите все, кто будет себя вести тихо и мирно. И назад прилетите. Но при условии, что нас поймут и отвезут. Летчиков я сейчас вызову. Полетим не скоро, дела у нас тут еще есть. Но и резину тянуть не будем. Предупреждаю, сидеть тихо. Пристегнитесь все ремнями. Я пройду лично проверю. Не разговаривать промеж себя, читайте. Спать можете, разрешаю, только без храпа. Не люблю. У нас оружие. Разное. Чуть чего, пристрелим на месте, прямо в кресле, или за борт выброшу. У меня под пальто связка гранат. Веревочка от чеки у меня в зубах. Чуть чего — головой дерну и… привет, огонь и пламя, общий костер вам и самолету. Вот так. На свою жизнь плевать, все равно вся покореженная. Ясно? А теперь, Рубец и Тюбетеечка, начеку будьте, а я посмотрю, как граждане привязались. А потом прямо в кабину, может, сам взлечу да полечу. — Резаный нервно расхохотался. — И вот что, кто ко мне свои грабелки протянет — убью сразу, силища у меня будь здоров. Застегнуться и руки за голову, пальцы сцепить на затылке. Все, я пошел. Прошу, Марго.

В салоне послышался плач.

— Молчать, нытья не люблю, — зарычал Резаный.

Рита села в кресло. Резаный встал около нее.

— Руки за голову, — приказал он.

— Да не трону я тебя. Прикасаться противно.

— Зато я прикоснусь, потерпи, ты такого никогда не видала.

— Подонок.

— Руки, падла, за голову, — Резаный замахнулся, но бить не стал, только скрипнул зубами. Некогда сейчас…

Рита застегнула ремни и положила руки за голову. Резаный подергал за ремни. Потом нагнулся, достал скобу из чемоданчика и плоскую пружину. Сунув пружину в скобу, сжал ее и просунул под пряжку привязной системы, резко дернул скобу, и пружина под пряжкой распрямилась.

— Попробуй открыть замок.

Рита попробовала, замок не открывался. Резаный попробовал сам — замок заклинило надежно. Резаный шел по рядам и проделывал эту операцию. Закончив работу, он довольно ухмыльнулся.

— Вот так вот, теперь вы все как жуки на иголке, ножками да ручками шевелить можете, а с места ни на шаг. Сам придумал, год делал в мастерских. Передовик был, доверяли… Так, где этот авиатор-герой? Подать-ка его, — завеселился Резаный. — Рубец, иди сюда, сейчас работа будет. Учитесь, пока а жив.

Резаный подошел к бортинженеру.

— Как звать-величать?

— Не для тебя мое имя. Пошел ты, знаешь куда…

— Знаю. Так вот. Я тебя сейчас от ремней освобожу. Ты вместе со мной пойдешь в кабину, связь с вашими боссами обеспечишь. Я с ними поговорю, а потом поглядим, что делать и кому куда идти.

— Я тебе сказал, пошел ты к…

— Тогда сначала я пристрелю зон ту, в красном, через пять минут вон ту, в зеленом, и так далее… Да или нет, сука?! — Резаный рукояткой револьвера несильно стукнул инженера по затылку. — А тебе просто голову размолочу.

— Анатолий Иванович, не спорь с ними, людей погубишь, — крикнула Рита.

— Пошли, — согласился тот.

Рубец освободил бортинженера от ремней.

— Иди вперед, — приказал Резаный.

Вошли в кабину самолета. Анатолий Иванович сел в правое кресло.

— Почему сюда сел? — подозрительно спросил Резаный.

— Слева командир сидит, место, так сказать, святое.

— Ладно. Дай поговорить, тоже мне, боги.

— Хорошо. — Анатолий Иванович включил питание рации, взял гарнитуру и надел на голову Резаного. — Говори сюда, слышать будешь здесь.

— Не делай из меня идиота. Знаю. Понял? — Резаный прокашлялся и продолжил: — Без паники, стрелять людей и резать мы не хотим. Пусть живут. Я и им это сказал, и вам говорю. У меня в зубах шнурочек, а на поясе динамит и граната. Дерну головой — и все полетит вверх тормашками. В самолете-то небось керосина под заглушку. Те, кто сидит в креслах, не рыпнутся, я их намертво зашпилил, не расстегнуться им самим ни в жизнь. Будут гореть как на вертеле. Так что думайте, начальнички. Наши требования: пилота сюда, одного. Я бульдозер один на тайге таскал и ничего, справился. А то второго наверняка из КГБ пришлете, мастера на все руки. Он точно нам в горло кинется, мы палить начнем, а нам тоже гореть охоты нет. И без жилетов, пусть будут, как и мы, а то не на равных игра. От вас пули отскакивать будут, а в нас дырки насквозь. Так не пойдет. И еще: сгоняйте за ювелиром, который в камешках толк знает. Он нам очень нужен. И прихватите долларов тысяч пятьсот, десять бутылок водки и пива ящик. Чешского. Другого пить не будем. Жратва тута есть. Лететь будем в ФРГ, лучше во Франкфурт-на-Майне. Вот и все пока. Пилота сейчас же подавайте. Через пятнадцать минут не будет, начну с первого места. Мучить я умею, будет очень больно. Через десять минут следующего — и так далее. Через полчаса здесь кошмар будет, услышите. Все… Рубец, повнимательнее, скоро извозчик придет. А теперь, соколик, пристегнись, я тебя зашпилю.

Раздался голос из динамика:

— Послушайте. Если договариваться с вами бесполезно, то считайте условия принятыми. Если передумаете, то сообщите, мы передадим вас в руки правосудия.

— А вот это ты видел! — зарычал Резаный, сунув под нос Анатолию Ивановичу согнутую в локте руку.

На КП тоже услышали этот звериный рык.

— Ясно, переговоры бесполезны. И не ярись, Резаный. По тому, как ты Сворня назвал, мы знаем теперь, кто вы. Таширов тоже с вами?

— А ты откуда про нас все знаешь?

— Сам же проговорился.

— Ты нам раздор не сей, нам скрываться нечего. Вот они мы. А ты кто такой?

— Я полковник милиции Степанов Иван Степанович. Опоздали мы. Ты, Резаный, уже старушку с пареньком пас, за них страшно было. Обхитрил ты нас долгим разъездом и тихостью. Хитер, ничего не скажешь. Не думали, что такое затеешь. Ладно, это нам наука. Сейчас пилот придет, он уже вышел. Кузьма Петрович его зовут.

— Нам его имя ни к чему, и ты нам на мозги не капай, что мы вас умнее. Не разжалобишь. Дело все равно будем делать, не напрягайся. — Пыл Резаного несколько поубавился, глаза его беспокойно забегали. — Здесь и Тюбетейка, чего таиться-то, с нами он к тебе не уйдет. Я его первым стрелять заставлю, воспитатель.

— Значит, ты у них за главного. Не все ты продумал, плохо руководишь группой.

— Это еще почему? — опешил Резаный.

— Чего в ФРГ летите? К бабушке Сворня?

— Да, — оторопело подтвердил Резаный. — А откуда…

— Все оттуда, Иванов, все оттуда… А жива ли?

Резаный вопросительно посмотрел на Рубца. Прикрыв микрофон рукой, Резаный спросил:

— Бабка жива твоя? Знаешь?

— Сестра звонила три дня назад. Жива она, — тихо сказал Рубец.

— Не бери на пушку, начальник.

— А вдруг не примет и погонит?

— Не погонит. У нас бабки такие, что примут, да еще с камешками…

— Могут и не принять, Иванов. Не все ждут с объятиями, есть такие, кому подобные вам не нужны.

— Это какие мы такие?

— В бандиты сваливаешься, Иванов, и их за собой тянешь. Не примут, что делать будешь?

— Взорву самолет.

— Экий ты прыткий. Там тоже не лыком шиты, ушлые. Отведут от самолета, а потом повяжут, как снопы.

— Ты нас не стращай, Поводырь, я твою кликуху помню и мы тебя уважаем, но сегодня нас не уговоришь, раскинули мы. Не твое дело, что там будет, у себя во дворе разберись, в чужие не лезь. Одним словом, не дергай, а то… заткнись, в общем, и делай, что тебе говорят.

— Не психуй, не лезь в бутылку. По-человечески тебе говорят, — передумаешь…

— Заткнись.

— Зачем тебе ювелир?

— Камешки проверить.

— Что за камешки?

— Хоть здесь пользу поиметь хочешь, список проколов облегчить, процент повысить, благодарность получить… не замечали мы за тобой такого.

— Это ты, Иванов, зря. Упустил я вас. Это правда, моя вина. А камешки мне нужны, чтобы знать, на сколько ты народных денег увозишь.

— Ты на народ не дави. Мы сами народ. Их столько, этих денег, зря профуфукали, что наших и не видать. Ладно, облегчу тебе душу. Камешки Рубец нашел, они ему задарма достались… из бабушкиной печки, — Резаный усмехнулся. — Он говорит, что один проверил у какого-то барыги — чистяк. Я хочу, чтоб классный ювелир взглянул. Вдруг что не так.

— И что тогда?

— Когда тогда?

— Если грязь окажется? — Иван Степанович замялся, спохватившись, что сказал лишнее. Он старался отвлечь Резаного. Прошло уже десять минут, а пилот звонил жене, объясняя ситуацию. Та, естественно, в истерику, он ее успокаивал, объяснял, извинялся, клялся, что все будет хорошо…

— Это ты меня на правильную мысль навел. Поводырь, — Резаный даже повеселел, — ты скажи там своим банкирам, пусть несут в мешках еще полмиллиона. А я уж тут решу, что с ними делать. Чистые камни будут — может, отдам, грязные — оставлю, а камешки за борт высыплю. Спасибо за мысль, второй прокол у тебя, Поводырь. Где пилот-то, зубы ты мне заговорил.

— Посмотри, бежит, уже по трапу поднимается. Ты своему психу подскажи, пусть аккуратнее, а то у него револьвер так и пляшет, как бы не уронил.

Резаный бросился к люку.

«В бинокль глядят, наган увидели», — успел подумать он.

В проеме стоял высокий мужчина. Фуражку он держал в руке. Лицо было хмурым.

— Это вас в ФРГ отвести надо? — зло спросил он, глядя в глаза Резаного.

— Ты давай повежливее, пилотяга, а то мы другого позовем, а тебя… Поздоровался бы с гражданами, — зашипел Резаный.

— Когда тебе револьвер в нос суют при входе в свой же самолет, то не до вежливости. Ладно в цацки играть да лапаться, как моя бабка говорит. Твой сейчас верх, я это понимаю и слетаю, куда скажешь. Людей зачем мучаешь? Вон и детей замуровал.

— Не твое дело. Они — это наша жизнь. Ювелира притащат, взлетим, тогда посмотрим, буду отпускать по очереди. Так что быстрее взлетайте, вот и вся игра, а они — как хотят, хоть под себя. Я-то парашу таскал… все было.

— Дети-то причем, женщины?

— Ладно, смотри… Коля, хочешь я тебя отпущу?

— А бабушку?

— Она здесь побудет, за границу слетает. Не была же, небось, ни разу, как и я. Пусть посмотрит, как они там гниют! — Резаный зло посмотрел на Марию Никитичну.

— Не была, касатик, не была, — залепетала старушка.

— Не хочу никуда. Хочу как все, — заявил решительно Коля.

— Ну вот, видишь. Один хочет как все. Другая хочет за границу. Ладно трепаться. Сказал, взлетим — по одному буду пускать, кому невтерпеж. Рубец, обыщи его, а я на мушке лестницу подержу, а то ты устал, руки у тебя дрожат.

Рубец обшарил пилота. Конечно, он ничего не нашел. Содержимое портфеля вывернул на кресло. Резаный взял карту.

— Ну-ка покажи, куда мы летим.

— Вот сюда, — ткнул в карту Кузьма Петрович.

— Долетишь?

— Долечу, — отрезал пилот.

— Понял. А я думал: собирался до Риги, а может долететь и до ФРГ. Это вон еще сколько отмахать надо.

— У нас топлива под заглушку.

— Это зачем же и почему? Везде экономят, а у тебя «под заглушку». Что ты за король такой? Или ты блатной?

— Ерунду мелете. Топлива много, потому что в Прибалтике погода, как обычно, не ровная, море рядом. Вдруг назад лететь придется без посадки, запасные облачность закрыть может, так же, как и основной.

— Какие запасные?

— Аэродромы запасные. Да что объяснять. Я ведь тоже не самоубийца, не камикадзе. Сыну моему десять лет, жена молодая. Жить хочу, так что не дергайся. А теперь дай людям пару слов сказать. Кто ты — сам себя величай, а я — командир корабля, что бы ты не думал. Это наш закон — командир за пассажиров отвечает. Вы, я имею в виду тебя — твоих… коллег — тоже пассажиры.

— Валяй.

Кузьма Петрович прошел в кабину, сел в левое кресло, взял микрофон.

— Товарищи пассажиры. Наш полет будет необычен. Террористы захватили самолет и выдвинули свои требования. Ради спасения ваших жизней мы их удовлетворим. Я доставлю их в ФРГ и верну вас всех назад на Родину. Потерпите, пока они здесь хозяйничают. Уйдут с борта, опять будет нормальная обстановка, товарищеская, добрая. Все, извините, надо работать под дулом пистолета. Не волнуйтесь, я постараюсь. К сожалению, не могу вам пожелать счастливого полета.

Резаный стоял сзади и слушал. Потом перебрался в правое кресло, револьвер из рук не выпускал, голову носил бережно, как будто шея не поворачивалась, красная нить спускалась изо рта отвратительной слюнявой змеей.

— А ты за границу летал?

— Летал, летал, угомонись. У меня международные права пилота. Дурака не пошлют.

— А сейчас чего же в Ригу летаешь? А не за кордон?

— Не летаю, и все.

— Это почему же? Не доверяют? Чего же они тогда к нам тебя прислали?

— Не хочу говорить с тобой об этом. Не твое это дело. Давай так: мне приказали увести вас отсюда к чертовой матери. Сам дал десять минут, где тебе за них международника получше меня найти? Теперь уж терпи, что есть. Я свое дело сделаю. А ты мне не мешай. Все-таки мне лететь надо, а не на пляже валяться. Не трепи мне нервы. — Пилот повысил голос.

— Во, псих. Давай-ка я тебя тоже пришпилю, а то ты вон какой кипяток. Так-то у тебя лишних мыслей не возникнет. Отдохни перед дорогой, Рубец, подстрахуй, а то я к нему нагибаться буду, стукнет еще.

Рубец подошел сзади и ткнул стволом в шею Кузьме Петровичу. Тот поморщился, но промолчал.

— Лечиться тебе надо, Кузьма, — Резаный откинулся в кресле. — Иди, Рубец, гляди за дверьми и Тюбетейку окликни, заснет гад.

— Да нет, не спит, мы с ним переглядывались сейчас. — Рубец вышел из кабины.

— Хорошо я придумал с гранатой. А? На штурм не пойдут, побоятся. И нам вольготнее.

Кузьма Петрович отмахнулся и закрыл глаза. Надо было ждать.

«Дверь, дверь, чертова дверь. Была бы закрыта, я бы их как цыплят…» — думал он.

Прозвучал сигнал вызова на связь.

— А ну? — Резаный вскинулся и наклонился к пилоту. — Чтоб и я слыхал.

Кузьма повернул к нему один из наушников.

— Слушаю, борт 1521.

— Привезли ювелира. Петр Петрович его зовут. Старенький, волнуется. Внуки у него. Воевал, был ранен. Так что скажи Иванову, чтобы грех на душу не брал, не измывался над стариком.

— Пошел ты… — прошипел Резаный и крикнул: — А остальное где? Не привезли! Если…

— Привезли, привезли. Давай договоримся, Иванов, как вам все передать.

— Это ты молодец, полковник. Исполнительный. Пусть этот увечный воин идет в самолет. Как войдет, выпускай человека с деньгами. Сколько мешков? Два?

— Три, Иванов, три. Ты же вон сколько запросил.

— Весь миллион привезли?

— Да, весь. Миллион народных денег.

— Не дави, не проймешь. Вот он все три пусть принесет и поставит возле трапа, я скажу где. И опять смотается за питьем, и опять у трапа поставит, и опять назад смотается — уже, думаю, насовсем. Прощаться мы с ним не будем. Выпускать будешь по моему сигналу, вы нас в оптику смотрите, знаю. И у меня бинокль есть. Наш человек возьмет все это барахло. Я знаю, что снайперы сидят и нас пасут. Но, если его положите, я самолет взорву или нет, зачем взрывать, десятерых застрелю. Понял, Поводырь? Уж я потешусь, на выбор бить буду.

— Ты же обещал не убивать, Иванов.

— Это если ты не будешь на рожон лезть, лягавый.

— Все лаешься, Резаный! — не выдержал Иван Степанович.

— Нервы, Поводырь, нервы. Раньше ты сильнее был. Все понял?

— Понял, понял. Кто же стрелять по самолету будет. Промахнись — и взрыв. Да ладно, тебе не понять. Людей жалко, Иванов, а то бы я с тобой по-другому поговорил бы. Я хоть и стар уже и, как ты говоришь, посильнее когда-то был, но «маятник» с тобой бы покачал один на один. Всю твою пушку опростал бы, а тебя голыми руками взял.

— Знают у нас, что в разведке ты был. Знают и за это уважают тебя. Но сейчас не тот момент.

— Вот и уважил бы, отпустил бы детей…

— Не будет этого. Давай ювелира.

— Хорошо, — вздохнул Степанов.

Пилот в разговор не встревал.

— Вот и правильно, — сказал Резаный. — Отдыхай, твоя работа впереди, а моя сейчас. Связь без меня не трожь.

Кузьма Петрович промолчал. Резаный вышел из кабины и высунулся наружу.

К самолету тихо, спокойно шел человек, запахивая на ходу пальто. Ветерок усиливался.

— Ты, старикан, давай побыстрее. Тут люди ждут. Дети описаются, а ты время тянешь. Небось тоже в детский садик ходил, в штанишки дул! — Резаный призывно махал руками. Он понимал, что в заправленный самолет, да еще с людьми, никто стрелять не будет. — Давай, давай, торопись.

Человек прибавил шагу.

— Во, молодец, — завеселился Резаный. — Во дает. Чемпион мира и его окрестностей. Тебя в Японию надо, на Олимпиаду, ты там точно первым будешь… от заду.

Рубец не вытерпел и тоже выглянул из двери, подтянулся в тамбур и Тюбетейка. Резаный увидел их и аж позеленел.

— А ну назад, сволочи. Все трое здесь, толкнет кто сзади, и посыплемся как горох. Уж тут-то они нас точно перестреляют как куропаток. А ну, суки, — прошептал он, — на место.

Рубец и Тюбетейка отпрянули. Отошел от двери и Резаный, он вышел в салон, взялся рукой за красную нить, поводя тяжелым взглядом на пассажиров… Все замерли, одна женщина вскрикнула. Резаный нарочно медленно вынул изо рта красную нить и неожиданно заорал:

— Встать!

Многие дернулись, но ремни их не пустили. Никто не поднялся.

— Это я вас на испуг взять хотел. Может, кто и освободился от ремней и вскочил бы. Но нет, никто мой запор не разгадал. И не пытайтесь. А ты, Тюбетейка, все равно смотри в оба, понял?

Тот кивнул.

Резаный вернулся к дверям. У трапа ежился на ветру ювелир, в руке был маленький чемоданчик.

— Замерз, дядя? — опять развеселился Резаный. — Ну заходи, погреешься, правда, и тут не тепло. Из-за тебя всю хату выстудили. Дорого ты нам обходишься.

Ювелир поднялся.

— Обыщи! — скомандовал Резаный.

Рубец проверил карманы, вытащил из одного из них три рубля и сунул себе.

Резаный захохотал:

— Отдай, Рубец, сейчас миллион принесут, а ты?..

Рубец осклабился:

— Прошу принять назад. Как тебя величать?

— Петр Петрович.

Рубец сунул трешку в карман ювелира.

— Под пальто погляди. Расстегните пальтишко, Петр Петрович.

Ювелир поставил чемоданчик на пол. Расстегивал пальто долго, руки подрагивали.

Рубец сунулся было ощупывать карманы пиджака, но удивленно поднял глаза на Резаного.

— Чего? — спросил +от.

— Что-то твердое.

— А ну, дай я посмотрю, — с растяжкой и с угрозой в голосе сказал Резаный. — Отвали в сторону, Рубчик, и на мушку его пока.

Резаный пощупал одежду Петра Петровича.

— Смотри-ка, каков старикан. Мышцы на груди прямо железные. Зачем же ты это жилетик пуленепробиваемый надел?

— Так к вам шел, под пули вроде. Иван Степанович велел. Внуки, говорит, у тебя, так будет лучше, ты же, говорит, не из штурмовой группы.

— Ладно, это мы с Поводырем поговорим. Нарушает он договор.

— Какой договор? — встрепенулся Петр Петрович.

— Не твоего рыла дело. Покажи, что там у тебя в чемодане.

В чемоданчике лежала лупа, колбочка с жидкостью, кисточка, резец. Больше ничего.

— Рубец, топай с товарищем ювелиром в конец самолета и пусть посмотрит товар. А Тюбетейка пусть сюда идет, я в кабину схожу.

— Резаный, а чего ты веревочку изо рта вытащил? — осторожно спросил Рубец.

— Молодец, что сказал. Забыл. — Резаный сунул нитку в рот и вошел в кабину.

Кузьма Петрович сидел откинувшись, с закрытыми глазами.

— Спишь?

Пилот лишь пошевелился, не открывая глаза.

Резаный надел гарнитуру и начал говорить:

— Ты чего же это, Иван Степанович, договор нарушаешь? Почему ювелира в жилетике прислал?

— Старый он, все про внуков рассказывал, переживал. Раненый. Чего он тебе дался? В нем мощи-то лет на пять осталось, не тронь ты его.

— Не в нем дело. Ты нарушил договор. Жив будет ювелир, — с тенью чего-то нехорошего медленно сказал Резаный. — Выпускай носильщика. И не дай бог, он в жилете будет. Захочу, спущусь и проверю. Я не боюсь, граната при мне, веревочка во рту.

Эфир молчал.

Рубец вытащил камни и с явной неохотой протянул их ювелиру.

— Смотри, считаны, — предупредил он.

Петр Петрович молча занялся своим делом, раскладывая бриллианты на грязной тряпке, в которой их держал Рубец.

К самолету подошел милиционер с мешками в руках.

— Поставь справа от трапа… Вот так.

Милиционер повернулся и хотел было уйти.

— Стой, — скомандовал Резаный. — Возьми из каждого по бумажке и покажи мне… Молодец, чуть повыше держи. — Резаный вытащил из-за пазухи театральный бинокль и рассматривал через него купюры. Смотрел долго.

— Поверни.

Милиционер перевернул деньги другой стороной.

— Вроде они, доллары, — решил Резаный. — Как в журнале, я специально смотрел. На-ка, посмотри, Тюбетейка.

— Да что мне смотреть, я их сроду не видел, — безразлично ответил тот.

— Сейчас увидишь… и много, — с жадностью сказал Резаный, потирая руки. — Положи их в мешок… — Нет, постой. Они в пачках?

— В пачках.

— Переложи все пачки из одного мешка в другой.

— Зачем?

— Не твое дело, перекладывай… Теперь возьми пустой мешок за углы и потряси. Тряси дырой вниз… — Так, пусто. Теперь из этого тугого мешка все переложи в пустой…

Тюбетейка с изумлением смотрел на Резаного.

— Так. Теперь этот потряси… вот здорово, пустой. Теперь из тощего мешка все переложи в этот, пустой… Потряси опустошенный мешок. И этот пустой. Надо же, ничего не подложили. Исправляется Иван Степанович. Топай за пивком.

Милиционер принес коробку и сверток.

— А ну, покажи, что там?

Милиционер молча вскрыл картонную коробку и вытащил бутылку. Показал.

— Прочти, что написано.

— Пльзеньское, — неохотно прочитал милиционер.

— Все такие?

— Все.

— Ладно, посмотрим. А водка где? — встревожился Резаный.

— В свертке.

— Сверток открой, поставь бутылки на снег рядком. И пиво тоже… Вот так. Бумагу и ящик забери и топай отсюда.

Милиционер захватив пустой ящик и бумагу, спокойно пошел в здание вокзала. Широкая его спина мерно покачивалась. Шаг был широк, но не быстр. Эта уверенность разозлила Резаного. Что-то знакомое шевельнулось, но вспоминать было некогда… Он целился ему прямо в спину, ожидая, что тот повернется назад, увидит револьвер, побежит. Милиционер так и не повернулся.

— Тюбетейка, сгоняй, возьми денежки и выпивку.

— А если?..

— Не ложи в штаны, не будут, ихний мент еще на дистанции. Шевелись. Я его тут же уложу. Не посмеют.

Тюбетейка опрометью перетащил все в самолет. Резаный не сдержался и посмотрел мешки. Денег было навалом. Он понюхал их и прикрыл блаженно глаза. Близость денег заставила его ускорить события.

— Где этот ювелир, какого он… возится. Лететь надо, а то скоро здесь дерьмом запахнет. Тюбетейка, сходи за ними.

— Да вот они, пришли.

— А ты на место свое пошел. Ну, что за камни?

— Их и проверять-то не надо было. Это бриллианты с платья придворной ее величества Екатерины.

— Хватит трепаться. Нам вот водяры подкинули и пивка. Кто их знает, что там внутри. За работу тебе полагается. Вот и выпей водочки и пивком запей, а мы посмотрим, здоров ли ты будешь или лапами задергаешь. Иль косой станешь.

— Мне нельзя, печень у меня больная.

— Все больные, Рубец, откупоривай. Пей, Петр Пет-трович, а не то сам в твою глотку вылью.

Петр Петрович беспомощно озирался.

— Стакан ищет, — подсказал Рубец.

— Некогда, из горла хлебнет. Пей, некогда нам.

Петр Петрович глотнул из бутылки водки, поперхнулся и невольно заспешил запить из бутылки пивом.

— Во дает, а еще стакан искал. Алкаш… Пошел вон отсюда и быстрее, пока ноги держат… — неожиданно яростно заорал Резаный.

Петр Петрович оторопел и попятился к двери под тяжелым, мстительным взглядом Резаного.

— Стой, сука. Передай этому легавому полковнику, что не на того напал, чтобы прощать нарушение договора. И камни улетят, и миллион. Говорил ведь ему, чтобы без бронежилета все приходили. А он, жилетик, колом торчит под твоим пальто и мне на нервы действует. Он и правда от пуль берегет?

— Не знаю, я войну без жилета прошел, вот пулю и схлопотал.

— Посмотрим, как в жилетике будет. Иди, иди.

Петр Петрович уже спустился на четыре ступеньки, когда грохнул выстрел. Пуля ударила в спину, Петра Петровича кинуло вперед, он охнул, схватился за перила и стал оседать. Следующий выстрел сбросил его с лестницы. Петр Петрович на коленях отползал в мертвую зону, под фюзеляж самолета. Резаный целился опять, но Рубец перехватил его руку:

— Ты что, сдурел, рикошет может быть. Уж стреляй в башку, если убить хочешь.

— Не надо мне его убивать. Пусть ему будет больно. Пусть знают, что слово Резаного твердое. Все, кончаем валандаться. Убираем трап и взлетать будем. Извозчик, готовься, работать пора.

— Ты, Иванов, меня отвяжи, мне работать и за себя и за второго пилота. И Анатолия Ивановича сюда приведите, он мне должен помогать. Один я не управлюсь.

Тюбетейка остался охранять салон. Резаный сидел на кресле правого пилота. Рубец стоял позади Анатолия Ивановича.

Трап убрали.

— Давай взлетай, — торопил Кузьму Петровича Резаный.

— Дверь надо закрыть.

— Ну и закрывай.

— Это сделает Анатолий Иванович.

— Рубец, присмотри.

— Закрыл. Набираю схему. — Анатолий Иванович защелкал тумблерами, переключателями. Кузьма Петрович запустил двигатель.

Бандиты следили за всеми действиями авиаторов.

«Дверь закрыта, блокировки сняты, пора», — решил пилот.

— Ты вот что. Эту веревочку изо рта вынь. Будем рулить, трясти будет. Дернешься, граната сработает.

— Ничего, удержу.

— Я тебе правду говорю. При рулении я тормоза проверять буду или просто тормозну резко, мало ли чего. До беды недалече.

Резаный медленно, нехотя вынул шнурок изо рта. Кузьма Петрович не торопясь надел кислородную маску.

— Зачем? — насторожился Резаный.

— Положено, — отрезал командир. — Иначе нельзя. — Он включил тумблер подачи… газ вырвался из баллонов и быстро заполнил самолет, шипения не было слышно, двигатель свистел.

Резаный был доволен… он взял в руки бутылку проверенной водки и прислушался к работе двигателей, исправно певших восторженную песню полета. Впереди была райская жизнь! Резаный разрешил выпить Рубцу и Тюбетейке, а затем вливал и вливал в себя холодное пиво… Радостная жизнь началась…

Время шло… Деловито пересчитали деньги: ни одной куклы, все тик в тик, все монеты на месте… После посадки их встретила огромная толпа. Многие были с цветами. То тут, то там гремела музыка. Резаный одернул залитое пивом пальто, распрямил гармошку на сапогах и важно вышел на трап. Он повторил жест, который видел по телевизору — помахал всем рукой. Толпа радостно взревела и вдруг смолкла…

— За мной, — скомандовал Резаный. Все трое спустились по трапу. Снега не было, пахло весной и жизнью. Навстречу, четко печатая шаг, шел высокий мужчина с погонами на плечах. Он остановился и приложил руку к фуражке. Резаный сделал то же самое, явственно ощутив мягкость неказистой шапки… Тот, в фуражке, что-то сказал и резко опустил руку. Резаный хотел было сделать то же, но рука не опускалась. Он посмотрел, что с ней, с его рукой… взгляд его уперся в наручники. Одна рука судорожно сжимала сидение кресла, другая пыталась повторить движение того несуществующего уже офицера в высокой фуражке. Резаный непонимающе огляделся вокруг. Рядом спали Рубец и Тюбетейка. Рубец нещадно храпел, Резаный сморщился. Они были тоже в наручниках. Самолет стоял. Пассажиры тоже спали. Коля улыбался во сне. Около Марии Никитичны суетились врачи, ей было плохо.

Тень заслонила свет, Резаный поднял глаза — над ним склонился тот самый милиционер, который носил мешки.

«Так ведь это он и есть Иван Степанович, Поводырь. Как же я его не узнал…» Резаный провалился в полусон.

Еще одна тень появилась в проеме дверей.

— Ну что же, вот и первый опыт. Не всем это безразлично, вон Марии Никитичне худо, но людей и самолет спасли. Спасибо тебе, Кузьма Петрович, — Иван Степанович протянул руку.

Силуэты заколебались и, перечеркивая сникшие фигуры угонщиков, на них упала тень от мужского рукопожатия.

Content

Юрий ГЛАЗКОВ
ПОПЫТКА