Владимир КЛИМЕНКО

ИСТОРИИ ФЕНОМЕНА И ЭКСТРАСЕНСА КИМА ИВАНОВИЧА ИВАНОВА, РАССКАЗАННЫЕ ИМ САМИМ

Сразу должен оговориться, что истории Кима Ивановича Иванова, о которых сказано в заголовке, еще впереди. Мои же имя и фамилия для дальнейшего повествования никакого значения не имеют, поэтому, думаю, не стоит их и называть. Признаюсь лишь, что я не писатель, не журналист, а бухгалтер и кроме специальных отчетов да докладных никогда ничего не писал. Взяться же за эти заметки вынудила меня одна странная встреча. Почти год прошел с той поры, а я все не могу забыть о ней, все ищу в газетах какого-нибудь сообщения, позволяющего разъяснить мне то, что услышал я прошлой осенью в Новосибирске от интересного человека — Кима Ивановича Иванова.

Но чувствую, что сбиваюсь с верной мысли, и потому считаю необходимым рассказать подробнее о некоторых обстоятельствах, предшествовавших этой встрече.

Итак, приехал я в Новосибирск в командировку. Дело привычное, работа у меня большей частью разъездная, так что ничего особенного для себя от той командировки я не ждал.

Приехал и поселился в гостинице «Обь», что на самой набережной. Тут же, у гостиницы, причел, к нему большие теплоходы подходят. Номер у меня оказался отдельный, что тоже случается не каждый раз. Живи, работай, ничего не отвлекает. А тут еще и теплая, сухая осень — повезло с погодой. Так что все складывалось пока удачно.

Человек я спокойных привычек. Работы было много, только чем же еще в командировке заниматься, как не работой. А вечера оставались свободными.

Вечерами в чужом городе, даже если быт налажен, скучновато. Одна радость — в кино сходить. И то за последнюю неделю приелось. Все фильмы, что шли в кинотеатрах, я уже пересмотрел, и занять себя было абсолютно нечем. Может быть, поэтому решил я в тот вечер прогуляться.

По набережной в сторону центра я уже ходил и на этот раз выбрал другое направление. Там и набережной никакой не было. Вернее, она быстро кончилась, и потянулись неказистые кварталы, застроенные деревянными домиками.

Шаг за шагом я углубился в хитросплетение улочек и переулков, где и местный заплутаться может, и через час понял, что без провожатого мне обратно не выйти. Как назло, улица была пустынна в обе стороны. Лишь у одного из домиков мелькнула одинокая фигура и вошла в калитку. Делать было нечего, и я поспешил туда же.

Каково было мое удивление, когда подойдя ближе к воротам, я увидел на них вывеску: «видеосалон». А ниже было приписано пляшущими печатными буквами: «Сегодня демонстрируется фильм «Свадьба с приданым».

«Надо же, — подумал я. — Видеосалоны и сюда добрались. Да ни куда-нибудь, а на самую окраину. Наверное, хозяин купил видеомагнитофон, вот и решил подзаработать. И фильм-то столетней давности. Это когда же его показывали, даже припомнить не могу. Разве не такой фильм кто пойдет?».

Но, подумав так, я решил заодно и развлечься. Ничего, что фильм старый. Я его давно не видел, можно еще раз посмотреть. Кстати, и вечер пройдет незаметнее.

С этими мыслями я толкнул калитку.

В небольшом дворике с тропинкой, выложенной деревянными плашками от калитки к крыльцу, никого не было, если не считать мужчины лет пятидесяти, небрежно опиравшегося на перила. Вида он был самого простецкого, в кургузой кепчонке и мятом сером костюме. Но, как оказалось, это и был хозяин видеосалона.

На вопрос, могу ли я посмотреть фильм, мужчина кивнул и коротко сказал:

— Рубль.

— Рубля не жалко, — попытался получить я более подробную информацию. — Давно ли у вас видеосалон и какой, простите, магнитофон, если не секрет?

— Почему секрет, — искоса взглянул на меня мужчина. — «Панасоник» у меня. Не сомневайтесь, показывает как надо.

Отдав рубль хозяину, я вошел за ним в дом и оказался в тесной комнате, вдобавок ко всему перегороженной простынью. Около простыни на стульях сидели еще три человека, ожидавших сеанса. Все они были с хозяином знакомы, так как называли его запросто — Иваныч.

Больше никого Иваныч ждать не стал, а ушел за простыню, и скоро по экрану поплыли титры.

С самого начала мне показалось, что титры промелькнули уж очень быстро. Фамилий режиссера и оператора я так и не увидел, а исполнители ролей были представлены лишь Васильевой и Дорониным. Но еще больше поразил сам фильм.

Нет, вроде, все в нем было нормально. Я и сам твердо не помнил перипетии сюжета, но когда под одобрительное кряхтение соседа по зрительному залу Курочкин, как будто на «бис», исполнил второй раз куплеты «Отчего, моя черешня, ссорюсь я с приятелем…», сомнения одолели меня вовсю.

Да и весь фильм был почти таким, каким я его видел когда-то в юности. Вот это «почти» и не давало мне покоя.

Сеанс окончился, мелькнула надпись — «Конец», и зрители, коротко поблагодарив Иваныча, потянулись к выходу. Вышел с ними и я, но к калитке не пошел, а остановился на крыльце, раскуривая сигарету. Следом вышел хозяин. Он тоже достал из пачки «беломорину» и, зажав ее в зубах, чиркнул спичкой. Я воспользовался этим, чтобы внимательнее посмотреть на владельца видеомагнитофона, так как некоторые странности фильма не давали позабыть о себе.

Открытое деревенское лицо мужчины было бы симпатичным и даже привлекательным, если бы не глубоко посаженные глаза под ершистыми бровями. От этого и взгляд его казался колючим и насмешливым. Угадав мой интерес, он спросил:

— Ну как, понравилось?

— Да, — замялся я. — Но как-то… неожиданно, что ли. Вот у вас Курочкин два раза подряд одни и те же куплеты поет. Это что, специально потом снято для видеофильма?

— Заметили, значит, — помолчав, сказал хозяин. — А другим нравится. Публика у меня, сами видели, не пацаны, народ серьезный, им ковбойские страсти ни к чему. А на этот фильм идут, хорошая, говорят, лента, жизненная.

Мы помолчали. Я затянулся еще несколько раз, а потом решился.

— Вы не могли бы еще раз показать мне ваш видеомагнитофон?

— Зачем вам это? — глухо поинтересовался хозяин. Он поглядел на меня оценивающе, словно хотел добавить что-то, и вдруг сказал: — Нет у меня никакого видеомагнитофона.

— Как же так?.. — От этих слов я даже растерялся. — А как же вы показывали?

— Так и показывал, — грубовато ответил Иваныч. — Впрочем, если вам интересно, я могу кое-что рассказать. Вы временем располагаете?

— Располагаю, — заторопился ответить я, но в голове мелькнула мысль — не псих ли? — Я, видите ли, приезжий. В командировке здесь. Остановился в гостинице «Обь», — и совершенно не к месту добавил: — В номере 442.

— Вот и отлично, — вдруг повеселел хозяин. — Сейчас я вам все расскажу. Давно уж собираюсь, всю, считай, жизнь. — С этими словами он как-то безвольно махнул рукой. — Только рассказ будет долгий.

Услышав это, я нервно заерзал на крыльце, отчего лицо Иваныча осветилось понимающей улыбкой.

— Вы не беспокойтесь, — просто сказал он. — Не псих я. Просто, видно, пришло время поделиться с кем-нибудь. А то, что вы приезжий, — хорошо. Уедете и забудете про Кима Ивановича Иванова. Считайте, все это я вам по нетрезвому делу рассказал.

Но, глядя на Кима Ивановича, трудно было поверить, что он нетрезв. Спокойный взгляд, обдуманная, правильная, только несколько замедленная, речь не давали повода усомниться в его здравом уме.

Неожиданно дверь за ним скрипнула, и на пороге показался высокий седой старик с тимирязевской бородой и в круглых очках с металлической оправой.

— Ким, — строго оказал старик. — Долго ты еще тут?

— Ты отдыхай, Федор Пантелеймонович, — отозвался хозяин. — Я немного с человеком поговорю по делу, и все. Кино сегодня больше не будет.

Старик сурово оглядел меня и вернулся в дом.

— Дед мой, — кивнул ему вслед Ким Иванович. — В этой истории и про него слово будет. — А потом, словно собираясь с духом, добавил: — Вот вы интересовались, как я кино без видеомагнитофона показывал, так это же простое дело. А начать придется с самого начала, чтобы понятнее было. Что хотите можете обо мне думать, только сразу должен предупредить, что я феномен и экстрасенс.

Увидев, как я при этих словах переменился в лице, Ким Иванович попробовал меня успокоить:

— Если бы мне такие слова раньше сказали, то и я, возможно, испугался. Но это ничего, привыкнете. Итак, начну по порядку…

История первая

ГРОЗА В ПЕТУШКАХ

Это сейчас слово «экстрасенс» у всех на слуху. Его и в газетах можно встретить, и по радио, а чаще всего в обычных разговорах. Даже анекдоты появились. А раньше без этого мудреного словца обходились. Проще народ был. Скажут «чудотворец», и дело с концом.

С другой стороны, от этого «чудотворца» церковью попахивает, несмотря на то, что чудеса ведь тоже разные бывают. Иные ни один святой сотворить не может, а нечистая сила — пожалуйста.

Но, чтобы сразу отделаться от всякого мистицизма, прямо скажу, мы — Ивановы — ни к какой религии отношения не имеем. Мы сами по себе, потому что — Ивановы.

Случилось это в самом начале пятидесятых. Я тогда совсем мальчишкой был, только семилетку заканчивал. И жили мы, Ивановы, всей фамилией в селе Петушки. Не называю точного адреса, так как есть на то причины, да это теперь и не важно.

Отец мой тогда уже год как помер. А мать еще раньше умерла, сразу после войны. Так что воспитывала нас с младшей сестрой Аленой тетка Наташа. Кроме нас она и своих близнецов поднимала, моих двоюродных братьев Сергея и Андрея. Да еще жили с нами дед Федор Пантелеймонович да баба Нюра. Все как есть Ивановы.

О том, как жили, рассказывать не стану. Сейчас почти в любой статье про колхозное бытье в те годы подробно описано. Бедствовали, конечно, не без этого, но веру в светлое будущее имели твердую.

Тетка Наташа в колхозе трудодни зарабатывала, дед и баба Нюра кое-как доглядывали за домашним хозяйством, а мы, мелкота, им помогали. Я-то, к слову, уже в то время свою будущую профессию осваивал — бегал по воскресеньям в клуб помогать киномеханику. Так и обучился, а позже сам киномехаником стал.

Помню, лето выдалось сухое и знойное. Все шло к неурожаю, и мы из-за этого сильно переживали. Так что, когда гроза загрохотала, обрадовались. Не знали еще, что резко изменится с той грозы вся наша жизнь. А к лучшему ли, сказать и сейчас трудно.

Трахнуло, значит, над деревней, будто небо лопнуло. Мы с теткой Наташей кинулись на огород: там у нас кроме разной зелени две яблоньки стояло. Ветки надо было подпереть, чтобы не поломало ветром, так как на яблочки осенью мы очень рассчитывали. И тут как ахнет молнией по бурьяну! Я первый раз видел, чтобы молния так близко била. Огонь покатился по траве красной лентой, но не опалил ее, зато волосы у меня на голове сами дыбом поднялись и затрещали, как аппарат у учителя физики, когда он нам в школе электрические опыты показывал. Мы сразу обратно, в дом, а сзади еще как ахнет! Потом град полетел, да такой, что у половины домов в селе стекла повыбивало. Но я не об этом.

Много гроза нанесла урона, но и дождичек был, да что там — ливень. А на другой день все и началось.

Назавтра, кстати, выдалось воскресенье. Вечером побежал я в кинобудку. Должны были показывать «Подвиг разведчика». Стоит ли говорить, что это за фильм! Нам его третий раз уже привозили, и все равно все село, кроме самых уж немощных, дружно в клуб шло. Мы же, пацаны, этот «Подвиг» наизусть знали.

В кинобудке меня ждал дядя Кеша. К нему как раз друг фронтовой из города приехал в гости, на один только вечер. Встречу свою они начали праздновать еще днем, а сейчас самое время было и продолжить, а тут кино. Так что я для дяди Кеши был сущей находкой. Он мне и доверил кино крутить, а сам потихонечку с другом новую четвертинку распечатал.

Гордый от того, что доверяют, я ленту и запустил через старенький наш аппаратик. Главное было — пленку угольными свечами не сжечь да части менять скорее.

Вот из-за смены этих самых частей я в тот вечер и пострадал.

Сначала все хорошо шло. За тем, как аппарат работает, я следил исправно. А потом увлекся фильмом. Что тогда с меня было взять — совсем мальчишка, и про пленку забыл. Дядя Кеша какой уж был нетрезвый, а и тот заметил, что дело неладно. Схватил меня за ухо и оттащил от смотрового окошечка. Только тогда в зале закричали и ногами затопали, а до этого ничего подобного, несмотря на то, что уже минут десять как очередная часть кончилась и аппарат вхолостую бобину мотал. Значит, я им это время безо всякой помощи техники кино показывал, по памяти, и все сходило. А когда дядя Кеша меня за ухо оттащил, тут, вроде, и пленка порвалась.

Киномеханик меня, конечно, из будки выпер и докрутил фильм сам. Зрители даже довольны остались, что им середину показали дважды, так что о случившемся знали только я да дядя Кеша. Но тот на следующий день уже во всем и засомневался, страдая от похмелья, а значит, никому и не рассказал.

Для меня же в тот вечер чудеса еще не кончились. Это тогда, правда, они казались чудесами. Сейчас для нас, Ивановых, все это совсем обычные вещи.

Побрел я потихонечку домой, по пути переживая неудачный сеанс, и вдруг замечаю, что псы за заборами замолкают, лишь я с очередным двором поравняюсь. До того погавкивают, а как подбреду ближе, так будто кто им пасть зажимает, только повизгивают жалобно.

А надо сказать, что таких злющих псов, как у нас в Петушках, больше во всей округе не было, и лаяли они обычно на прохожих так (свои шли, деревенские, или чужие), что Баскервильская собака сама бы от ужаса сдохла, их услышав. А тут молчок. И вот, цепенея, вижу, что у меня из глаз два луча так по дороге и шарят, словно автомобильные фары. Я даже сам от страха заверещал, проморгался и кое-как выключил иллюминацию, а потом уже до дома бегом бежал, боялся, как бы фары опять не включились. Хорошо еще, на улице ни души.

Прогрохотал я сенями, дверь рванул нараспашку и вижу такую картину. Стоит наше семейство вокруг стола, а на нем, не поверите, лежит картошка. Одна. Но с футбольный мяч. И все ее разглядывают и молчат.

На что уж я стремительно с улицы ворвался, а и то враз угомонился и тоже уставился на ту картошку. Кто в деревне рос да картошку копал, тот меня поймет. Это сугубо городскому жителю, что ни скажи, всему поверит: и тому, что горох бывает с апельсин, и тому, что у лошади печенки нет. Да и не время было еще молодой картошке. А вот этому громадному клубню с нежной розовой кожицей, только что из земли выкопанному, и подавно.

Тетка Наташа свою историю для меня отдельно повторила.

Окучивала она по случаю воскресного дня нашу только что отцветшую картошку, тюкала потихонечку мотыгой и мечтала. Хорошо бы, уродилась в этом году картошка большая-пребольшая, как в той сказке про репку. Тем более было отчего мечтать — сушь все лето стояла, не считая вчерашней грозы. И вдруг видит: под одним кустом земля как бы взбухла, словно лезет что-то наверх и шевелит ботву. Тяпнула тетка по кучке и отковырнула от картофелины кусок величиной с ладонь. Глазам не поверила. Но только потом успокоилась и аккуратно невиданный овощ на свет вытянула. Принесла в дом, и вот уже с час все на ту картошку пялятся, а понять толком ничего не могут.

И тут дед мой, Федор Пантелеймонович, год рождения 1880-й, который из-за слабого зрения газет давно не читал, а только радио слушал, вдруг изрек:

— Если следовать чисто научной версии, такой уникальный овощ мог появиться только в результате строгого генетического отбора в процессе гибридизации, что, несомненно, доказывает правильность метода Грегора Иоганна Менделя. Вот какое учение необходимо взять за основу нашему сельскому хозяйству, а не придерживаться слепо так называемой теории шарлатана Лысенко, будь он неладен с его кустистой пшеницей.

И еще несколько слов добавил, совсем ненаучных, что нас как раз не удивило, потому что и до сих пор дед на язык невоздержан — это, очевидно, в нем сказывается тяжелое наследие царизма, при котором формировался его характер.

Малышня, конечно, из той речи ничего не поняла, а баба Нюра замахала на старика руками и закричала, что тот совсем стыд потерял. Лишь мы с теткой Наташей переглянулись тогда, начало до нас доходить кое-что, но признаться в этом мы даже самим себе боялись. Это уж потом стало ясно, что все та самая проклятая молния наделала. Шарахнула по нашему огороду да, видно, еще и дом зацепила. Иначе с чего мы, Ивановы, так переменились.

Сварила в тот вечер тетка Наташа необыкновенную картофелину — на всех хватило, — а потом я ей рассказал потихоньку, что со мной случилось в клубе. И призадумались мы с теткой, и решили быть поосторожнее. Ну да разве в деревне от людей скроешься?

С братьями и сестрой Аленой ничего пока сверхъестественного не происходило. Это уж потом, в школе, они начали чудить, когда мы из Петушков уехали. Тетка Наташа своим даром пользовалась редко — сбегает быстро на огород, вырастит там минут за десять помидорину или огурец и под фартуком тащит в избу, чтобы соседи не увидели. Но вот деда с бабой мы никак образумить на могли.

Перво-наперво надо сказать, что они разом помолодели. Может, и не совсем молодыми стали, однако о болячках своих мигом забыли. Баба Нюра скорая на ноги стала, как девчонка. Дома мы ее удержать не сумели, и она в колхоз пошла работать, на ферму. Дед за ней рвался, но уж того, чтобы и Федор Пантелеймонович на люди вышел, мы допустить не имели права.

То, что он про свой радикулит забыл, — одно дело; дед с того вечера заговариваться стал. Такие слова начал употреблять по каждому поводу, что и нашему агроному не понятны были. Да я так думаю, что не только агроном, но и не всякий академик бы его понял. И все старался свою неожиданно приобретенную ученость на людях проявить. Потому мы ему крепко-накрепко заказали с другими стариками даже о погоде разговаривать. Ведь нет, чтобы как нормальные люди сказать: «Ветрено нынче вечером, завтра жди дождя», — так он обязательно примерно так выразиться норовил: «Ввиду перемещения мощных арктических масс с севера Финляндии завтра можно ожидать понижения температуры. Нижняя изотерма циклона пройдет, очевидно, через центр нашей области, что вызовет осадки над Петушками». Ну кто же так разговаривает? Его бы уже на второй день в психушку определили.

К тому же дед о своем слабом зрении сразу забыл и начал читать все подряд. Поскольку в библиотеку мы его не пускали, пришлось мне записаться туда самому и носить для него книги. А требовал он в основном энциклопедию, справочники для инженеров, философскую литературу — в общем, все то, что наша очкастая библиотекарша давала мне с трудом. Мол, еще мал умные книжки трепать. Сам я действительно не понимал в тех справочниках ни строчки, а Федор Пантелеймонович потом по-научному объяснил, что с нами, Ивановыми, произошло.

Случилось, по его словам, следующее. В результате воздействия на наши организмы мощного электрического заряда отдельные участки мозга у нас перестроились, и мы стали способны творить такое, что для других пока просто не в человеческих силах. Это, опять же по его словам, науки не опровергает, а наоборот доказывает, что наши организмы способны на то, о чем разные физики-химики даже не догадываются.

Но воздействовал этот электрический заряд на каждого по-разному. Мне, например, он учености и на грамм не прибавил, зато дал возможность посредством зрения воздействовать на окружающий мир. И не только кино показывать, это как раз пустяки, а еще испускать электромагнитные волны, что позволяло посылать радиосигналы, видеть, как рентген, или действовать, как оптический генератор, то есть лазер.

Я когда это от деда услышал, сразу нашему председателю темные очки заказал. Он мне их из города привез, и тогда меня местная ребятня сразу начала шпионом дразнить, что тоже сыграло потом свою роль.

О тетке Наташе дед тоже много чего непонятного наговорил. Но ясно стало одно — дело плохо. О себе, правда, Федор Пантелеймонович сказал, что у него никаких парапсихологических способностей не выявилось, но зато прорезался острый теоретический ум, который, очевидно, всегда дремал в нем, не разбуженный скудным образованием церковно-приходской школы.

Баба Нюра, кстати, тоже в стороне не осталась. Она всех лечить начала. Она и раньше баловалась разными травками, но это оказалось мелочи. Теперь ей было достаточно поглядеть на человека и сразу определить, где, что у него не в порядке, А потом, когда рукой, а когда и так, на расстоянии, раз — и здоров человек.

Поскольку мои способности самыми заметными оказались, с меня неприятности и начались. Но это я не про случай в кино рассказываю. О нем дядя Кеша не вспомнил ни разу, а вот мне эти чудеса покою не давали, точно.

Сначала я своих ребятишек развлекал. Телевизоров-то тогда не было. Вот я им и показывал разные сказки прямо на беленой печке. Заместо мультфильмов. Но потом бросил, и не потому что надоело, а просто невозможно было их удержать, особенно Алену, чтобы они об этом соседям не рассказали.

Дальше больше. Повадился я к нашей старой разрушенной церкви бегать. Туда больше почти никто не ходил, а стена, большая белая стена, была лучше любого экрана. И вот как-то вечером я там сам себе сеанс устроил, решил «прокрутить» фильм — «Праздник святого Йоргена». Да как на грех недалеко от церкви очутилась одна божья старушка — тетка Марья. Углядела она моих святых, что по стенке маршировали, и что потом было, даже рассказывать не хочу. Чуть до общего крестного хода не дошло. Я-то, конечно, ни гу-гу, но дед сразу обо всем догадался. Ох и было мне от него дома, страшно вспомнить. После этого о подобных проказах я даже думать не мог, на всю жизнь зарекся.

В общем, крепились мы все, как могли. И, может, до плохого так бы и не докатилось, но тут тетка Наташа решила свои способности применить для пользы общего дела. И вот что из этого получилось.

Работала в тот год тетка Наташа в звене по выращиванию сахарной свеклы. А год выдался неурожайный. Погода стояла сухая, а тут еще на свеклу хворь какая-то навалилась. Короче, решила помочь тетка колхозу. И потихоньку от подруг, когда вечерами, а когда и рано утречком, на то поле ходила и что-то там со свеклой делала. Не так, конечно, как на собственном огороде. Только свекла все-таки выросла огромная, такой у нас и не видели никогда. Каждая почти с ту картошку. Перестаралась, значит, тетенька.

Когда агроном первый раз увидел, что на поле делается, его чуть удар не хватил. Но быстро опомнился и побежал в центр телеграфировать о невиданном достижении.

Тетку сначала никто ни в чем не заподозрил, но когда речь зашла, что звено не худо бы и наградить за выдающиеся результаты, дрогнуло тщеславное теткино сердце и созналась она в том, что знает способ, как такие овощи выращивать.

И доказала. Выделили ей опытный участочек, и она на нем за неделю чудо-свеклу вырастила, и агронома второй раз чуть удар не хватил. Не мог он понять подобного феномена, и никто не мог.

Дед Наташу ругает, я, как младший, молчу, но тоже нехорошее предчувствую. А главное, ведь эти чудеса ни с какой научной точки зрения объяснить невозможно. Ну, что свекла уродилась необыкновенная — это еще туда-сюда. Но чтобы такую же вырастить за неделю — это уже ни в какие ворота не лезет.

Тут наезжает из города комиссия, тетка в героях ходит. Собирают наш стопудовый урожай и часть на выставку достижений народного хозяйства, а часть (ведь на выставку все не утащишь) — на перерабатывающий завод, сахар делать.

Привезли. К машинам все рабочие сбежались небывалые клубни щупать. А потом запустили нашу партию вне очереди. Уж больно всем хотелось поглядеть, какой сахар получится.

Но только тут — крак! — ломается перерабатывающая машина. Она на такие размеры была не рассчитана. Агрегат быстро чинят и опять запускают свеклу. И тут машина — крак-крак!! — ломается уже основательно. Завод, конечно, стоит, остальная свекла, которую раньше привезли, гниет, и пополз через какое-то время такой неприятный шепоток — вредительство. Вот с этим словечком агроном, который вначале от теткиной славы хотел и себе кусочек урвать, и вернулся. И сразу в район телеграфировать — (вредительство, мол, это, а не достижение никакое. А Иванова, тетка Наташа, значит, тайный враг империализма, глубоко пустивший корни в нашу черноземную почву.

Дальше больше. Приезжает из района уполномоченный, но к нам не идет, а сначала соседей обходит и все о нас досконально обспрашивает.

Ну ему и наговорили. За нами кое-что подозрительное и раньше замечали, а сейчас прозрели окончательно. И Ким, то есть я, племянник Наташин, несмотря на свое правильное имя, почему-то в черных очках, как иностранный шпион, ходит, и дед всякие заумные книжки читает (дознались все-таки), и сама тетка Наташа что-то мудрит со своим огородом — странно все это.

Подробно ценные сведения записал уполномоченный в свою черную книжечку и уехал, а дед нас в тот же вечер собрал на совет. И решили мы скорее уехать из Петушков, пока не прибыли другие уполномоченные. Таких-то мы уже два раза видели. Один раз, когда старого председателя увозили, а другой раз — учительницу. Так что знали, как бывает.

Дед, правда, требовал не только бежать, но и фамилию менять. Но баба Нюра, хотя и не обладала острым теоретическим умом, правильно тогда сказала, что мы — Ивановы, а кого же еще в России больше, чем Ивановых? Самая незаметная у нас фамилия. Так что фамилию мы менять не стали, а в ту же ночь повязали кое-какие узелки с бельишком да по темному полю и подались до железной дороги.

Я шел впереди, глазами светил, чтобы младшенькие не спотыкались, а взрослым веселее было. Дед рассуждал о той ступени развития общества, на которой невиданно разовьются производительные силы и будет достигнут самый высокий уровень развития людей и полностью исчезнут классовые различия. Баба Нюра с нас усталость снимала. Так и дошли мы до ближайшей станции, сели на поезд и сменили место жительства.

Необходимое отступление

На этом месте я вынужден прервать рассказ Кима Ивановича Иванова. Здесь он остановился и сам, а первая история, которую он мне поведал и которую, по возможности точно, постарался я изложить, заканчивалась именно так. Но чтобы не прерываться в дальнейшем, я буду просто нумеровать его истории, давая им небольшие подзаголовки.

А пока… Пока я незаметно для себя выкурил, пожалуй, сигарет пять и не заметил этого. На улице стемнело окончательно, и теперь я не видел не только лица собеседнике, но и вся его фигура казалась лишь смутным пятном на фоне чуть более светлой стены.

Признаться, не сразу я смог поверить всему, что он мне наговорил. Да и как поверить? Поставьте себя на мое место, и вы убедитесь, что сделать это весьма непросто. Хотя я и был свидетелем, вернее, зрителем, видеофильма, который таковым отнюдь не был, показанный на «видеомаге», которого тоже не было, но, как человек здравомыслящий, я все же был склонен приписать это, скажем, давно известному и неплохо изученному массовому гипнозу. Не верить же сразу в выдающиеся способности Кима Ивановича излучать электромагнитные волны! К тому же, кино, как известно, — это совсем другое, проецирование на экран движущихся объектов, а значит, к электромагнитным излучениям не имеет никакого отношения.

Словно уловив мои сомнения, Ким Иванович грузно шагнул к дверям и включил над крыльцом лампочку. Вспыхнул резкий электрический свет, и это застало меня врасплох.

Ким Иванович посмотрел на меня с крыльца сверху вниз и неожиданно грустно спросил:

— Ну что бы я мог сделать, чтобы вы мне поверили?

Я чувствовал, что для него почему-то очень важно, чтобы я поверил ему.

Не сразу я нашелся, что ответить, но, поглядев вокруг, увидел во дворе большую железную бочку, наполненную водой на случай пожара.

— А вы бы не могли, — нерешительно спросил я, — проделать в той бочке дыру, не сходя с места?

Ким Иванович насмешливо поднял бровь, потом внимательно огляделся, не наблюдает ли за нами кто, и тут вдруг из его глаз вырвались два тонких синеватых луча и пронзили сумрак двора, как спицы. И тотчас я услышал тихий плеск льющейся воды. Подойдя к бочке, я увидел две крохотные дырочки, из которых упругими струйками била вода и падала на землю, взрывая и скатывая шариками пыль.

Я потрогал дырочки, отчего вода залилась в мой рукав, и невольно отдернул пальцы. За спиной я услышал негромкий довольный смех Кима Ивановича.

— Что, и это галлюцинация? — спросил он.

Подождав немного и не услышав от меня ответа (я все еще не мог поверить до конца в случившееся), Ким Иванович подошел ко мне сам.

— Вы идите сейчас в гостиницу, — сказал он, — а завтра вечером я вас сам найду и расскажу, как мы, Ивановы, жили дальше, как наша судьба сложилась. Вы ведь хотите услышать, что было дальше?

…Всю ночь я плохо спал, мне снились говорящие овощи, гиперболоидные лучи, сжигающие корабли в бушующем океане. На другой вечер я едва дождался прихода Кима Ивановича. И вот что он мне тогда рассказал.

История вторая

КУДА ДЕВАТЬСЯ ОТ ТАЛАНТА!

В ту ночь уехали со станции мы удачно. Намного поспорили перед тем, до какого места брать билеты. Уразумели твердо — никуда, где родня там или знакомые, переселяться нельзя. И тут дед вспомнил, что есть такой городок — Ракитск. Он там лет тридцать назад бывал по каким-то надобностям, и остались у него от того посещения неплохие воспоминания. Тут бабка и взвилась. Не хотелось ей почему-то в Ракитск ехать: то ли дедовские воспоминаний не нравились, то ли капризничала просто. Но мы ее все же переубедили.

Так вот и оказались за тысячу верст от родимых мест.

Ракитск, даром что город, чуть больше оказался наших Петушков. Как раз то, что надо. Купили мы развалюху на окраине — за кривым забором уже совхозные поля начинались — и потихоньку стали обустраиваться.

Сначала пришлось, конечно, трудно.

Тетка в местный кинотеатр пошла мыть полы, потому что к работе на поле образовалась у нее вполне понятная боязнь, вдруг опять что-нибудь не то вырастит. Я в тот же кинотеатр киномехаником устроился, два месяца перед тем еще ушло на краткосрочные курсы. Нужда прижимала. Дед с бабкой пенсию не получали из-за отсутствия нужных документов. А было нас вместе с малышней, как никак, семь душ.

Мне, кроме работы в кинотеатре, пришлось еще и ремонтом нашего домишки заниматься, потому что без ремонта крыша могла рухнуть в ближайшие же дни.

Мало нам этих сложностей, а тут еще способности наши, с которыми мы в ту пору еще не очень-то научились управлять, покою не давали.

Сначала огородик, что при доме был, мы даже не вскапывали. Боялись теткиных фокусов, вернее, она сама всего боялась после слишком удачных опытов со свеклой. Но это ведь просто сказать: не следует делать того-то и того-то. А если само выходит?

Так и с теткой Наташей получилось.

У нас соседи были, Коровкины. Ничего себе, дружная семейка, работящая. В первое время они к нам большое сочувствие проявляли. Все спрашивали, откуда мы, да с чего в Ракитск переезжать надумали. Их огород с нашим соседствовал, и им очень удобно было общаться с нами через изгородь.

На том огороде царил у них полный порядок. Все как полагается: лучок, помидоры, огурчики и, само собой, малина да смородине. Тетка как-то возьми да позавидуй, какая, мол, у вас малина хорошая, урожайная. А они и вправду с тех кустов крупные ягоды в то лето собирали. И вдруг как-то прибегают и показывают решето, а в нем каждая малинка величиной с куриное яйцо. Тут и до нас дошло. Ох, не просто тетка на те кусты смотрела, что-то она еще и воображала при том, что-то думала.

Коровкины кричат: «Сейчас мы эту малину на ВДНХ отправим!» Мы в один голос кричим: «Не надо на выставку, не надо!» А почему «не надо», придумать не можем.

Старший Коровкин, любитель домашнего винца, разошелся не на шутку. «Это как же, — говорит, — не надо! Такую ягоду я даже на наливку не пущу, несмотря на то, что исключительно для того и выращивал. Пусть все знают, какой сорт у Коровкиных получился. А по-соседски, так и быть, вам тоже дам отросток той малины, пусть и вы хоть немного прославитесь».

Дед в тот вечер тетку Наташу предупредил:

— Что хочешь делай, а чтобы твоей гибридной популяции больше не было. Изничтожай, как вырастила.

Тетка с испуга сей же час пошла на огород, с Коровкиными побеседовала через изгородь и на те кусты посмотрела. А наутро нет ни кустов, ни малины. То есть кусты-то остались — стоят жалкие прутики, листья свернулись, стебли поникли. А от самой ягоды прах один. Коровкины погоревали, но на том дело и кончилось.

Но хуже всего среди нас, Ивановых, наверное, тогда все же мне пришлось. Я со своими глазами не знал, что и делать. Хоть черную повязку надевай и с палочкой ходи, как слепой. Очки не помогали.

Картины разные, которые я мог по желанию показывать, не так были страшны. С этим я кое-как управляться научился. И если чего воображал, то старался делать это в одиночестве, не на людях. С рентгеновским зрением тоже было ничего, если оно и включалось, то этого никто не замечал. Увеличением предметов (микробов запросто в воде различал, стоило только настроиться) я лишь на досуге от нечего делать баловался. А вот этот самый проклятый лазер просто житья не давал. И хотя я уже знал за собой этот грех, но стоило мне разозлиться по-настоящему, как мой оптический генератор и включался.

Сначала обходилось пустяками. Дырку на директорском пиджаке прожег, когда тот распекать меня начал за часто рвущуюся пленку, — виноват я, что ли, если ее такую привозят? Тетрадка сестры Алены у меня загорелась — это когда я ей, непонятливой, правила арифметики втолковывал. Но хуже всего получилось с соседскими курами.

Изгородь между нами и Коровкиными была так себе, гуляй в любую сторону. Мы я первые годы никакой живности не держали, а у Коровкиных, наоборот, птицы был полон двор. И повадились их куры ходить на наш огород. Не столько склюют, сколько разроют да разбросают. Баба Нюра каждый день за ними с хворостиной гонялась, а толку никакого. Здесь надо сказать, что на второй год мы свой огород все же засеяли, нужна же хоть зелень к столу. Но при этом с теткой Натальей провели серьезную беседу — огурчики пусть растит, но чтобы все было, как у людей.

В то утро я как раз от работы свободен был. Вышел на огород лук к завтраку сорвать, а там соседские куры. Петух, помню, особенно наглый у них был. Здоровый, как индюк, совершенно черный, а хвост желтый.

Заметил меня, но вместо того, чтобы деру на свою половику дать, лениво посмотрел в мою сторону и начал рыть землю, только комки полетели во все стороны.

Изо всей силы швырнул я палку в петуха, да промахнулся. Тут он, правда, побежал к изгороди, а я, вопя от ярости, бросился за ним. Куры переполох подняли, следом за петухом побежали, и вижу — опять уйдут проклятые. От злости, очевидно, в этот момент мой лазер и сработал.

Вспыхнуло вдруг пламя, раздался истошный петушиный вопль, и загорелось сразу во многих местах, словно маленькие костерки покатились по земле.

Опомнился я, когда куры сквозь изгородь к Коровкиным проскочили. Внимательно поглядел я на них, и разобрал меня смех. У всех пеструшек вместо хвостов — обгорелые метелки. А больше всего, естественно, досталось петуху. На нем ни одного пера не уцелело. Совершенно голый паленый петух, хотя живой.

Только я в дом вернулся, с соседского двора раздался такой крик, словно хозяйку опалило, а не кур. Через две минуты и сама Коровкина пожаловала. К груди она прижимала голого, как младенец, петуха.

— И чего же вы делаете! — запричитала она с порога. — Чего над животиной издеваетесь! Ой, беда…

Кое-как уговорил я соседку, что не мог же я прыткого петуха в пять минут опалить, как мертвого. А вот он, сидит у хозяйки на руках да еще косится на меня злобным взглядом.

— Наверное, — предположил я, — куры у нас на огороде электрический провод разрыли да расклевали, вот их и пожгло.

Коровкина недоверчиво выслушала мои нелепые объяснения и ушла, не поверив. Кур, правда, пускать на наш огород перестала, но с того времени ко мне начала относиться с величайшей подозрительностью.

И это был не единственный раз, когда я хоть чем-то выдал себя.

Неладно получилось и с ремонтом дома. Немного обжившись, я начал все перестраивать по-своему. Росли братья и сестра, нам становилось тесно в одной комнате, и я задумал сделать второй этаж и расширить сени. Купил бревен, а распилить их решил сам. Как это сделать, придумал давно, еще когда учился управляться с лазером. Стоило мне соответственно настроиться и повести взглядом вдоль деревяшки, как получался тонкий распил, и никаких стружек.

Таким образом настрогал я досок, и тут опять принесло соседа Коровкина. Был он под хмельком да приволок еще бутылку с собой, чтобы пообщаться по-мужски. Пить я категорически отказался, чем вызвал его искреннее недоумение.

Пошатавшись по двору, Коровкин пристроился на штабеле напиленных досок. Стоял на ногах он не твердо, так что не сел, а тяжело шлепнулся задом на гладкую поверхность и при этом проехался по ней, как по льду.

— Однако, — заметил он, погладив спил. — Это откуда же ты такие доски берешь? Лаком их сразу покрываешь, что ли? Я таких не видал никогда.

Пришлось опять оправдываться и бормотать что-то невразумительное. Коровкин хотя и был под хмельком, но вмиг почему-то посуровел и ушел, забыв прихватить с собой бутылку.

После этого случая кстати и некстати он туманно намекал про заграничные лесоматериалы и через слово повторял:

— Есть еще среди нас чуждые элементы. А мы их на чистую воду…

И хотя наступили иные времена, становилось мне от этих слов неуютно и холодно в груди.

Ясно было одно: долго нам, Ивановым, и на этом месте не удержаться.

А тут еще началась кукурузная камлания. Пришла и в наши края царица полей.

Тетка Наташа к тому времени перебралась в совхоз. Тосковала по живой работе. Ей, потомственной крестьянке, на земле работать хотелось, а не мокрой тряпкой в клубе махать. К тому же, на огороде своем она уже не чудила, все там росло как у всех, ну, может, чуть получше. Так это от ухода — тетка сил на огород не жалела. А деду оно слово дала, что на совхозном поле — ни-ни, никакой самодеятельности. Только на учла она текущего момента.

Кукурузу тогда сеять начали от крайнего юга до крайнего севера. А Ракитск был, прямо скажем, хоть и не у полярного круга, но и не на Кубанщине. Короче говоря, кукурузе здесь приживалась плохо.

У председателя совхоза за то лето от огорчения почти все остатки шевелюры вылезли. Из района гремят: «Давай!». А как «давай» — не говорят, сами, мол, выкручивайтесь. Вот и выкручивались, и все равно кукуруза выросла чуть выше колена, зато на теткином участке в два человеческих роста.

О вредительстве тогда уже не упоминали, забытое, можно сказать, стало слово, зато в районе ахнули. Вот она, местная рекордсменка и чемпионка. Ведь теткин опыт доказывал правильность курса, выбранного партией в стратегическом ударе по сельскому хозяйству. Теперь, указывая на ее пример, смело можно было сеять южную культуру хоть в Антарктике. И не успел дед как следует пропесочить тетку Наташу за самоуправство, как ей и премию выдали, и на Доску почета определили, и к ордену представили.

Ух, как загремела наше фамилия по всей округе. Да что округе! В «Огоньке» про нее писали, а до этого в «Сельской жизни», не говоря о нашей районной газете. И повалили к нам корреспонденты со всего света. И все бы ничего, но нашёлся один такой памятливый корреспондентишка, который вспомнил и тетку, и фамилию нашу, и не в связи с чем-нибудь другим, а именно с рекордной свеклой, из-за которой когда-то все беды и начались. Правда, он не точно вспомнил, а как бы предположительно. Он даже свой материал назвал «Талантливые Ивановы». В том смысле, что на этой фамилии вся русская земля держится и в каждый период времени находятся новые Ивановы, готовые этот период прославить. Когда-то свеклой прославляли, теперь кукурузой. Придет новая эпоха, и новые Ивановы найдутся, чтобы и этой эпохе воздать по достоинству. Что хочешь вырастят, какие угодно рекорды установят.

Вот эта статейка была уже ни к чему. Дед, Федор Пантелеймонович, опять срочно на совет нас собрал. Пообсудили мы эту проблему и пришли к одному: если начнут до теткиных корней докапываться, то, как пить дать, всплывет на свет божий наш побег из Петушков и причина этого побега, а чем это для нас обернется, кто же знает. Время, конечно, сейчас другое, ну а как сменится генеральная линия? Не станет ли тогда и урожайная кукуруза вредительством?

Дед все тогда себя в пример приводил. Ведь зреют же у него острые философские мысли, но он их обнародовать не торопится, хотя при его-то уме место ему не иначе как в Академии наук.

Мне самому, надо признаться, эти разговоры уже стали поднадоедать. В самом деле, куда нам, Ивановым, от своего таланта деваться? Что мне стоило, например, обратить свои способности на нужды народного хозяйства? Я уже и тогда мог любой импортный станок, купленный на самую твердую валюту, заменить, не говоря о движущихся картинах, с которых хоть фильм снимай. А баба Нюра давно местную больницу за квартал обходила, потому что стоило ей рядом оказаться, как больные целыми палатами выписывались и по домам разбегались. А тут еще и младшенькие подрастать стали и такое началось… Но об этом в другой раз.

Из Ракитска мы все же уехали. И ордена теткиного не дождались. Такая, видно, судьба у нас определилась.

История третья

В СИБИРЬ, КУДА ЕЩЕ

На этот раз мы даже особенно не спорили, куда нам ехать. В Сибирь, куда еще. Одно условие при этом дед, однако, поставил решительное. Больше никаких совхозов. Только город, чтобы подальше тетку от стопудовых урожаев держать. Так и вышло, что очутитесь мы в одном перспективном районе для добычи нефти и газа. Знали бы, что нас там ждет, ни за что бы не поехали. Но, при всех наших талантах, не оказалось среди нас футурологов, это, наверное, нам всегда и мешало. Но я отступил от темы.

Город Нижнедудинск во многом походил на Ракитск, но с одним отличием — ни в нем, ни рядом с ним ничего не росло. Картошку и ту привозили чуть на на вертолетах, но это, как помните, по известным причинам, нас сначала только радовало.

Я опять определился киномехаником. Незаменимая оказалась профессия, с ней нигде не пропадешь, так как тяга к прекрасному у нас в стране неистребимая.

Тут и дети подрастать стали. Наши близняшки — Сергей и Андрей — уже в школу вовсю ходили. На первый взгляд постороннему человеку различить их было трудно: оба черноволосые, кареглазые, оба с младших классов в кружок легкой атлетики записались. Короче, на свою мать — тетку Наташу — были совершенно не похожи. Та-то была женщина степенная, мягкая, а эти как ртуть, лишь успевай доглядывать. Но вот характеры у них вышли абсолютно разные.

У Сергея неожиданно обнаружились математические способности. Сначала мы этому радовались. Что ни день, у него по математике пятерка, что ни классное собрание, опять Сережку хвалят. В четвертом классе он уже решал задачки за восьмой, а в шестом к нам даже профессор приехал из Новосибирского академгородка, чтобы увезти с собой в специальной школе учиться. Но мы не отпустили. Дед тогда так и сказал: «Если вам что решить надо, что сами не сможете, вы задачку сюда пришлите, а уж вам Сережа все сделает в лучшем виде. Но чтобы из дома пацана отпускать, нет такого закона». С тем и уехал профессор, но долго еще из своего академгородка письма писал, просил передумать. Но мы, Ивановы, в своем слове тверды, как сказали, так и сделали. К тому же, я с Сергеем большой разговор имел и рассказал, отчего мы такие способные и к чему наши способности могут привести, если сильно высовываться. Он меня быстро понял, мальчик смышленый, да и тетки-Наташин пример был всегда перед глазами. Они уж, маленькие, понимали, почему мы по всему Союзу колесим и чего бояться следует, так что и сами могли профессору правильно ответить. Однажды только с Сергеем неприятность случилась, это когда он уже повзрослее стал, но и тут все обошлось.

Приходит он как-то раз ко мне на работу, в кинобудку, и держит в руках листочек. Клетчатый такой листок из школьной тетради, а на нем цифры. Я в этих цифрах, признаться, и сейчас понимаю мало. Но вижу, доволен парень, аж светится весь. «Вот, — говорит, — Ким, посмотри как я теорему Ферма решил». — «Ну вот еще, — отвечаю, — буду я твое домашнее задание проверять. Пусть это учительница делает». — «Да нет, — морщится Сергей, — нам это не задавали, это я из интереса сделал. Понимаешь, теорема теории чисел Ферма не имеет целых положительных решений. Справедливость теоремы доказана лишь для ряда показателей, но в общем виде не доказана никем. А я доказал. Что если я это решение в академгородок пошлю?»

Здесь я прямо взвился. Ведь весь в мать уродился, и этому слава нужна, а того не думает, что за нас тогда весь научный мир взяться может. Мало нам теткиных опытов.

Я кино крутить бросил, Серегу за ухо и к деду. Так, мол, и так, Федор Пантелеймонович, малый-то совсем спятил, в ученые метит. Тут и дед за него взялся. «Ты что себе воображаешь!» — закричал он сначала, но потом поутих и объяснил все уже спокойнее.

— Вот, — сказал он, — возьмем к примеру, чтобы тебе понятнее было, такую вещь. Как ты считаешь, кибернетика — наука или нет?

— Наука, конечно, — мрачно засопел внук и посмотрел на деда снисходительно.

— Так, — довольно пробормотал Федор Пантелеймонович. — А генетика?

— Да ты что, дед! — рассмеялся Сергей. — Ты же сам лучше меня знаешь.

— Вот-вот, именно лучше. И твердо помню, что еще совсем недавно генетика была продажной девкой империализма. А кибернетики вообще не было. То есть, в общем-то, она существовала, но место ей определялось рядом с алхимией. Не помнишь? А я все-о помню. А теперь возьмем твоего Ферма. Ну, решил ты эту задачу и что за нее ожидаешь? Когда тебе доктора наук дадут да Нобелевскую премию оформят? Вот здесь и есть твоя главная ошибка. Потому что завтра может выясниться, что твой Ферма — тайный капиталистический враг, специально подкинувший эту теорему для отвлечения сил пролетариата от интернациональной борьбы. Что тогда будет с тобой да и со всеми нами, ты подумал?

Дед утомленно вздохнул и погладил свой шишковатый лоб, а когда Сергей, удрученно мотая головой, порвал листок в клеточку на мелкие клочки, добавил:

— За талант надо страдать, Сережа. Запомни это. Это теперь наш крест, всех Ивановых, страдать за талант.

И, надо думать, не только мне, но и Сергею крепко запомнились эти слова, потому что больше с подобными глупостями он не приставал ни к кому. А новосибирский профессор со временем сам отвязался, ну, пописал еще пару лет и замолк, как его и не было.

Но больше всех напугал в то лето нас Андрей. У него в отличие от родного брата никаких способностей не замечалось долго. И это усыпило нашу бдительность.

Беда в том, что Андрей и сам не мог понять, к чему он способен. Учился плохо. Да еще хулиганистый оказался малый: то к воздушному змею кошку привяжет, то с соседом подерется. А однажды мне и говорит:

— Слушай, Ким, тебе ночью спать ничего не мешает?

— Ничего, — отвечаю. — Как лег, так и готов. Даже снов не вижу. — А я действительно так за день накручусь да фильмов насмотрюсь разных, что мне бы только до подушки добраться.

— А мне, — жалуется Андрей, — ужас как летучие мыши мешают. Так и крутятся вокруг дома, так и вьются.

— Ты что! — испугался я. — Не заболел ли?

— Да ну тебя, — отмахнулся Андрей. — Чуть стемнеет, они так и начинают вокруг дома шмыгать. А уж ночью такие кренделя выделывают над крышей, что в глазах сплошное мельтешение. Я и зажмуриваюсь как следует, да ничего не помогает.

Помчался я тогда к тетке Наташе, так, мол, и так — свихнулся Андрюша-то. Вот что гроза проклятая наделала. Мышей летучих всю ночь видит.

Но дед наш и тут нашел правильное объяснение. Послушал он внука и говорит:

— Все, еще один готов. У тебя, Ким, зрение нездоровое стало, так сказать, в видимом диапазоне, а у Андрея наоборот. Он теперь человек-радар. Его можно на любой аэродром помещать вместо локатора.

И тут же провел с Андреем обстоятельную беседу на предмет того, как бы этот его недостаток от окружающих скрыть. А то неровен час…

Потом настал черед Алены. Но об этом чуть позже, а сначала расскажу, какой со мной казус вышел.

Я уже упоминал, что городок наш, Нижнедудинск, оказался в сильно перспективном нефтяном районе. Это, когда мы приехали, о нефти еще никто не знал, а позже-то и началось. Сначала выяснилось, что мы находимся прямо на необъятном подземном нефтяном море, и, чтобы скорее сказку сделать былью, надо немедленно это море из-под земли извлечь. Народу понаехало — ступить некуда.

Сначала все рванулись в Нижнедудинск, а немного погодя стали разъезжаться по окрестностям. Что ни день, то новость. Скажем, передают утром по радио: «Вновь наши славные труженики, добытчики черного золота, пробурили сверхскважину, из которой хлынуло нефтяное богатство, способное затопить Бельгию, Францию и Голландию вместе взятые». А на другое утро свежее известие: «Теперь мы добытой нефтью можем затопить не только вчера перечисленные страны, но еще и Люксембург». Хотя, если хорошо подумать, зачем нам эти страны затапливать, когда и свои дома отапливать нечем. Но это уже другой вопрос.

Получилось так, что пришлось мне с передвижной киноустановкой ездить по буровым, выделят какой-нибудь фильм, машину — и действуй, Ким, колеси по буровым бригадам, не давай людям отрываться от культурной жизни. Когда мне эту передвижную киноустановку всучили, я даже не очень и сопротивлялся, потому что понимал — дело нужное.

Дома и без меня справлялись, братья подросли, а Алена так совсем большой стала. Они уже и хозяйство вели самостоятельно, высвобождая деду время для философских размышлений.

На какую буровую ни приеду — там праздник. И очень мне это нравилось, так как хотелось приобщиться к великим делам.

Сначала я не очень вникал в то, чем занимаются нефтяники. Считал, если бурят, то знают, где, хотя, как выяснилось позже, на этот счет я заблуждался.

Приехал я как-то раз на очередную буровую. Кругом болото, мошка, рабочие живут в палатках, сплошная романтика, одним словом. Но при этой романтике, заметьте, план выполняют на 120 процентов и дырявят болото весьма успешно. Как сейчас помню, привез я им фильм «В джазе только девушки». Ребята страшно довольными остались, а бригадир, здоровый такой кудрявый парень, мне даже лично благодарность выразил, выделил две банки сгущенки и сказал при этом:

— Приезжай, механик, к нам через пару недель. Как раз до нефти дойдем. Праздник будет.

— А, может, раньше, — спрашиваю, — или позже. Откуда такая уверенность?

— Через две недели точно, — смеется бригадир. — Сам главный инженер приезжал, сказал — через две недели. Он у нас никогда не ошибается.

«Вот, — думаю про себя, — до чего наука дошла. Наперед все знает. И таланта никакого особенного, например, как у меня, нет, а все может».

Но это я про себя подумал, а вслух ничего не сказал, потому что захотелось мне бригадирские слова проверить.

Отошел я потихоньку к своему грузовичку и давай рентген на весь максимум настраивать, не знал ведь, на какую глубину проникать придется, опасался, что не достигну. Но удалось. Вонзил я свой взгляд в самые земные недра, гляжу — и не вижу никакой нефти, зато воды хоть отчерпывай. Я и так и сяк — нет нефти.

В тот же вечер выложил я свои опасения бригадиру.

— А ты с чего взял? — заинтересовался бригадир. — Из местных, что ли?

— Да не из местных, — отвечаю, — но, кажется, напрасно вы здесь, ребята, горбатитесь. Премию, конечно, за ударную проходку получите, а вот за результат — нет. Так что советую бросить здесь это занятие и откочевать в другую сторону, а куда, я вам покажу.

И что вы думаете? Обсмеял меня бригадир.

— Слушай, — говорит, — мужик. Ты кино крутишь, вот и крути, а с нефтью мы сами как-нибудь разберемся.

И до того мне обидно стало. Ведь что получается, первый раз в жизни настоящее добро хотел людям сделать, а выходит, не нужен никому. Но, с другой стороны, сомнение закралось, а вдруг прав бригадир, ошибся я. Так что через две недели специально подгадал так, чтобы опять заглянуть на эту буровую.

Мастер встретил злой, как черт.

— Ну что, — спрашиваю, — праздновать будем? Есть нефть?

— Какая нефть! — в сердцах бросил бригадир. — Считай месяц зря потеряли. Это ты все накаркал!

— Да нет, — начал опять я свое. — Нефть здесь есть. Но чуть в стороне. Вон за тем болотом. Там точно нефтяная линза. Ты у своего инженера спроси, интересно, что он скажет.

Ну и что вы думаете? Не разрешил инженер там бурить, куда я показывал. Сняли буровую и за двести километров утащили новую дырку делать. Так что мои прогнозы оказались без надобности.

Долго я еще потом размышлял, почему к моим словам не прислушиваются. Чуть сам в академию не поехал сдаваться, мол, так вот и так, хочу, чтобы мой феномен служил людям. Но потом вспомнил, что с теткой Наташей было, и рукой махнул. Ну ее, эту науку. Ведь не проверят как следует, а возьмут да объявят необъяснимым явлением, не приносящим никакой пользы для жизни. Или еще хуже, шарлатаном назовут, ославят на всю страну так, что потом и не спрячешься.

А тут еще с Аленой накладка вышла, да такая, что опять нам срочно вещички пришлось собирать.

Началось все с того, что Андрей, освоившись со своим радаром, начал находить удовольствие во всяком подслушивании да подглядывании. То самолет секретный обнаружит (оказывается, они постоянно над нами летают), то ракету испытательную. И непременно при этом еще о своем наблюдении доложить норовил.

Сидим мы, к примеру, ужинаем, и вдруг Андрей застывает и начинает прислушиваться да башкой вертеть. И вдруг объявит:

— Вон, опять спутник-шпион за нами сечет. Вон он, вон, прямо над нами.

— Тьфу! — кричал на первых порах дед, в сердцах бросая ложку на стол. — Отвяжись, окаянный. И так тошно!

И точно, тошно становилось. Одно дело знать, что над тобой какая-то пакость летает, но не видеть, другое — когда тебе об этом постоянно напоминают.

Мы уже Андрея и предупреждали серьезно, и просили. Без толку. Как чего углядит, так тут же с докладом.

Один раз воздушный шар с подглядывающей аппаратурой на высоте тридцать километров засек. И как сказал, что он оттуда наш огород снимает, тут и тетка Наташа не выдержала, схватилась за хворостину, только Андрей от нее убежал.

А с летучими мышами он такое развлечение придумал. Сделал рогатку и начал по ним палить. Иной раз всю ночь занимается охотой, а наутро весь двор в летучих мышах. До того исхитрился метко стрелять, что скоро всех мышей в округе извел, и навалились на нас тогда комары.

Стали мы уже всем семейством подумывать, что с парнем делать. В школе он учился по-прежнему плохо, работать не хотел, а терпеть дальше его хулиганские выходки просто сил не было.

Но вот как-то сидим мы поздно вечером на крылечке, Алену с танцев дожидаемся. Она последнее время зачастила на городскую танцплощадку. Красивая девушка стала, статная, коса — рукой не обхватишь. Понятно — молодость веселья требует, но дед и тетка, да и я как старший брат строго-настрого запрещали ей всю ночь хороводиться. Чтобы в половине двенадцатого дома была. А путь от Дома культуры до нашей окраины не близкий. Чуть запоздаешь, доехать не на чем. И Алена частенько жаловалась, что с танцев ей приходится возвращаться раньше подружек. Гулянье в самом разгаре, а уж ей домой пора. Но мы ей воли не давали — полдвенадцатого, и точка, а то недолго и от рук отбиться.

И вот сидим мы, значит, на крылечке — ждем. Всем семейством сидим. Дед, как всегда, размышляет, весь углубился в себя, томик Канта лежит на коленях. Нет-нет, да и пробормочет что-то вроде: «Соприкосновение есть взаимное приложение сил непроницаемости многих элементов». Бабка согласно его словам кивает, привыкла старушка за последние годы не перечить мужу. Дед-то, чуть что не по его, сразу начинает вести разговор про нравственные принципы, его тогда вовсе не остановишь. Сергей таблицу логарифмов как стихи читает, с выражением. Я от нечего делать сухие листья поджигаю, что по двору валяются. Найду такой лист, прищурюсь и — пых! — загорелся маленький быстрый костерочек. А Андрей, тот с рогаткой сидит, прислушивается. И попробуй теперь эту рогатку отними, не сладишь ведь. Обычная, одним словом, картина для тихого семейного вечера.

И вдруг Андрей заерзал как-то странно, сначала из рогатки прицелился, потом раздумал стрелять и тихо говорит:

— Вот, на огороде приземлилась.

— Кто приземлился? — спрашиваю, а сам уже предчувствую неладное.

— Кто, кто… — передразнил меня Андрей. — Сестрица твоя, Аленушка, с танцев вернулась.

Ничего мы не поняли сначала, а тут и Алена точно со стороны огорода появляется и приветливо нам ручкой машет.

— Ну, как добралась? — поинтересовался я.

— Да как обычно, — отвечает Алена. — Еле на последний автобус успела.

— Что врать-то? — буркнул грубый Андрей. — Сам же только что видел, как на огороде села. Вот и нечего про автобус. Прилетела, так прилетела.

Тут даже при свете лампочки над крыльцом стало заметно, как побледнела Алена, а между нами начался страшный переполох.

— Что такое! — кричит тетка Наташа. — Надо же, срам какой, по воздуху летать. И это моя племянница!

Бабка Алену по головке гладит, обещает, что все само пройдет, а нет, так она вылечит. Я от волнения дар речи потерял, а Андрей ржет бесстыдно.

Дед же лишь на минуту от своих размышлений отвлекся и сказал одно слово:

— Левитация.

И все сразу примолкли. Вот как он нас одним словом прихлопнул. Что теперь поделаешь, если левитация. Ничего не поделаешь.

Это уже потом мы Алену подробно расспрашивать начали, давно ли да часто ли, а сначала растерялись все. Одно стало ясно: и Алена от той грозы не убереглась.

Алена же вот что нам рассказала.

Торопилась она с неделю назад домой с танцев. Но, как ни опешила, автобус из-под самого носа ушел, только помигал красными огнями. И поняла тогда Алена, что надо ей через весь город пешком топать. Мало, что боязно (от провожатых она отказывалась, боялась, как бы мы ее не застали с кавалером), а ведь и далеко еще. А время на исходе. Больше всего она, конечно, опасалась дедовских нотаций, считай на месяц воспитания хватит. Но делать нечего, побежала она вдоль дороги, да возьми и споткнись о камень. Падать начала, да подумала: «Ух, сейчас и полечу!» И даже глаза зажмурила. Но чувствует — не падает, а вроде действительно летит. Открыла глаза — точно, летит! И так ходко летит, что видит — догоняет автобус. Сначала она никак не могла с этой своей новой способностью освоиться, но через минуту уже и привыкла, как будто всю жизнь летала. Взяла повыше, благо темно было, никто не видел, и автобус обогнала. Так и долетела до самого дома.

На первых порах, говорила Алена, она никак не могла поверить, что научилась летать, даже пробовать боялась, но на другой же день и решилась, уж очень ей летать понравилось. Попробовала — получилось. Вот с тех пор и летает.

— Боже мой! — сказала, выслушав все это, тетка Наташа. — Спаси и сохрани! А вдруг тебя видел кто? Ты не гляди, что атомный век, живо ведьмой объявят.

И ведь как в воду смотрела тетка.

Летать мы Алене, естественно, запретили. Всего боялись. Если ненормальные способности Сергея и Андрея не очень в глаза соседям бросались, я со своим зрением вполне освоился и тоже не высовывался, а дед с бабкой постоянно дома сидели, то Алена ведь все время на виду. Она в тот год школу закончила, в торговый техникум собиралась поступать. Вдруг кто узнает, что она летать может. Не жить нам тогда в Нижнедудинске. А мы уже привыкли к сибирскому краю, не хотелось нам снова срываться с обжитого места.

Но с Аленой получилось точь-в-точь как со мной. Я-то ведь тоже на первых порах, когда из любопытства, когда ради озорства «кино» крутил. Вот и сестрица не убереглась.

Первые дни я ее на танцы сопровождал. Не запирать же родную сестру в чулан только за то, что летать научилась. Но потом понял — не дело это. Надо ей свободу дать, всю жизнь ведь за ней следить не будешь.

Характер у Алены оказался своенравный, да и взрослой себя почувствовала. А тут еще появился у нее ухажер из местных, Васей звали. Не знаю, чего она нашла в этом Васе, парнишка-то с виду совсем неказистый: нос картошкой, уши как пропеллеры, — но задружила она с ним по-серьезному. Что ни вечер, не можем дождаться девку с гулянья. А потом — раз — и уже идет к крыльцу с огорода. Снова прилетела, значит.

И пошла у нас не жизнь, а сплошная нервотрепка. Каждый день ждали, что кто-нибудь придет и о ночных полетах доложит. И дождались.

Сидим мы опять же на своем крылечке, а поздно уже, вновь Алену дожидаемся. И тут не со стороны огорода, а от калитки — шаги. Пригляделись — батюшки-светы, да это наш участковый, лейтенант Трушкин. Так-то мы с ним не очень знакомы были, лишь раскланивались при встрече, уже крайне суров был лейтенант: звезды блестят, портупея скрипит, а из-под фуражки еще на целый козырек вперед нос торчит.

Дошел Трушкин до крыльца, повел своим носом и без «здрасти» сразу заявляет: где мы, мол, прячем вражеских парашютистов, еженощно на наш огород падающих.

Чувствуем, дело опять не колдовством, а политикой запахло. А это значит — дрянь дело.

— Какие парашютисты? — зачастила было бабка. — Что ты, милок!

Но «милок» долго с нами разговаривать не стал, а достал из сумки приличную пачку бумажек, где корявым, но понятным почерком подробно описывалось, как к нам постоянно на огород забрасывают вражеских агентов. Подписи он, правда, оглашать не стал, но и без подписей стало вполне понятно, что тянет наше семейство на групповой шпионаж в особо крупных размерах.

Только Трушкин все это нам выложил, как топ-топ, идет сестра Алена.

— А-а! — закричал лейтенант, увидев сестру. — Тут и про тебя написано, гражданка Алена Иванова, что ты постоянно парашютистов на огороде встречаешь.

Фактов у участкового, конечно, никаких не было, это нас тогда и спасло. Постращал, да и ушел ни с чем. Но оставил нас в страшном беспокойстве.

Дед этой же ночью перед Аленой ультиматум поставил. Про левитацию велел забыть раз и навсегда. Да поздно было, привыкла Алена летать. Ее ведь теперь принудить ходить, что коня после овса заставить сено есть, ни за что не привыкнет.

Хитрющая Алена слово-то нам дала, что будет вести себя как следует, да теперь уж не вечерами, а ночами из дома стала пропадать. Под утро лишь и прилетала. А еще моду взяла: я ругаться да за ремень (хотя поздно уже с ремнем-то, раньше надо было!), а она под потолок — фьють! И сидит себе, бесстыжая, под потолком с голыми коленками, смотрит, как я с ремнем внизу прыгаю.

И пришел нашему терпению конец. Само собой, Алена из Нижнедудинска уезжать наотрез отказывалась. Говорила, что без Васи ей жизни не будет и никакой Трушкин ей не помеха. Но мы ее не сильно слушали. Где уговорами, а где и пригрозить пришлось, но добились своего — увезли из нефтяного города, но про это уже другой рассказ.

История четвертая

И ПОСЛЕДНЯЯ

На тайном от Алены семейном сходе решили мы ехать в какой-нибудь большой город. Там и затеряться легче, не так у людей на виду. Да и пора о ребятах подумать — им ведь учиться и работать. А еще мы надеялись, что в большом городе, среди больших талантов наши собственные станут совсем незаметными.

Так мы очутились в Новосибирске. Здесь мне и раньше бывать приходилось, правда, проездом, и даже дальняя родня у нас тут проживала. Словом, единогласно решили обосноваться в этом городе.

Долгая история была у нас с обустройством, но об этом отдельный разговор. Как бы то ни было — обжились, и завертелось все по-старому.

Я — в кинотеатр, татка — в заводское подсобное хозяйство, Сергей и Андрей — школу заканчивать, а сестра Алена, как и предполагалось, — в техникум.

Опять затаились пуще прежнего. Тем более, что годы застоя, как их теперь называют, были в самом разгаре.

Но что-то неладное стало твориться среди нас, Ивановых. С виду-то, вроде, все как прежде, а на самом деле — разброд и шатание.

Первым заскучал Сергей. Учителя ему в школе в один голос — математические способности исключительные. И дорога перед ним открывалась заманчивая: институт, аспирантура, научная работа. Может быть, так и стоило Сергею поступить, тем более, что и тетка Наташа, и я, и даже дед отступились от прежних наставлений. Ведь изо всех нас у Сергея самый понятливый для людей талант был. Но Сергей, насмотревшись на наши мытарства, уже не тот стал. Перво-наперво, поутихла его страсть к математике, и хотя ему ничего не стоило, как и прежде, любую теорему доказать на пользу советской науке, подался он после школы совсем в другую сторону.

Вы про человека-счетную машину слыхали? Ну как же? Серж Эверестов. Так вот, это Сережка Иванов и есть, двоюродный мой братец.

Сам ли он решил податься в цирк или надоумил кто, сейчас трудно сказать. Но весь его талант на одно ушел — публику забавлять.

Выйдет он на манеж в черном смокинге и давай четырехзначные цифры умножать да делить быстрее счетной машины. А чтобы дело без обмана — зрители ему сами задачки придумывают. Но это для Сергея раз плюнуть, он еще и не такое может, я-то знаю. Только вот про теорему Ферма больше не упоминает. Может, забыл совсем про великого итальянца, а может, разучился.

В прошлом году даже в Индию на гастроли ездил. Все у него в порядке, и уже звание заслуженного артиста получил, лишь когда домой в отпуск наезжает, говорит совсем мало, все в своих старых тетрадях роется. Что он там ищет, кто его знает. Но мне так кажется, — загубил Сергей свой дар окончательно. Если бы по-другому судьба с нами, Ивановыми, распорядилась, мог бы Сергей не под фамилией Эверестов в черном смокинге выступать, а совсем в другом качестве. Вон сколько у нас физиков да математиков закодированных ходит.

Но хуже всего с Андреем вышло. Затюкали мы пария совсем с его радаром. Сначала он и сам ото всех таился, школу закончил кое-как, на завод пошел, да так и не овладел никакой специальностью, до сих пор на подхвате. А еще пристрастился к бутылке. У нас в семье никто водкой не баловался, ну а с Андреем вышло все наоборот. Сначала, с друзьями, с получки, а потом уж и один начал пьянствовать. Сколько слез теткиных пролито было — все напрасно. До и помощи в семье от Андрея никакой — все деньги пропивал. Дальше больше. Научился он без вина обходиться. Что уж там у него в организме еще перестроилось, не знаю, но научился он от электричества хмелеть. Сунет палец в розетку, так что счетчик начинает крутиться как бешеный, и пожалуйста — наклюкался. К нам уж и из электроэнерго приходили. Что вы, говорят, электричества-то столько потребляете, завод у вас на дому работает, что ли? Смех и грех, не расскажешь ведь, что братец этим электричеством без закуски заправляется.

Дед посвирепствовал вначале, грозился все провода перерезать, но не при лучине ведь нам жить, опять же город, плита электрическая…

Не знаю, что на Алену повлияло, левитация ли ее проклятая, или то, что мы из Нижнедудинска ее силком увезли, но выросла девка сущей ведьмой. Замуж так и не вышла. Попрекает нас до сих пор своим Васей ненаглядным. Ездила она спустя пару лет в Нижнедудинск, только Вася в армию уходил, а как вернулся — женился. Алена от этого совсем извелась. Опять по ночам из дома пропадать стала. И ведь точно как ведьма, не через дверь, а через окно норовит. Чуть ночь, шасть с подоконника, только ее и видели до утра.

Не сложилась у нее личная жизнь, да и ни у кого из нас в этом плане ничего не вышло. Привыкли к недоверию да к утайке, прятаться привыкли, от чужого глаза свои способности охранять. Все боялись, как бы чего не вышло, воли себе не давали. Вот и результат.

Дед свой главный философский труд не записывал, все держал в голове, а в последнее время решил — настала пора, настало время дать людям светлое философское учение на века. Только не помнит уже ничего. Диктофон я ему купил, пишущую машинку. Вот он с этим диктофоном целыми днями и забавляется, а толку никакого.

— Совсем я, Ким, беспамятным стал, — жалуется дед. — Сколько ценных мыслей зря передумал, сколько надеждой себя тешил, что вот настанет день. День-то настал, да что-то с моей головой случилось.

И трет себя по шишковатому лбу, как будто от того трения новые ценные мысли появятся.

Баба Нюра от этих переживаний не то что других лечить, сама заболела. Лежит хворая, кряхтит:

— Ох, пришла пора.

И боюсь, действительно пришла, уж больно старушка слаба стала.

Тетка Наташа свои способности растеряла раньше других. Это, скорее всего, от того, что ей больше других через ее талант доставалось. Цветы у нее на окне даже засыхать стали, а ведь раньше в тех же горшках она могла джунгли вырастить.

А со мной ничего вроде особенного не произошло. Все еще креплюсь помаленьку. Вот в кооперативщики подался, патент взял. Кино могу еще показывать, хотя с каждым днем чувствую — труднее и труднее становится. Лазер тоже послабел. Раньше мог за километр дерево опилить, а сейчас только и осталось — дырки в бочках делать.

Сегодня во всех газетах пишут, по радио говорят — перестройка на дворе. Оно, конечно, так. Пора бы и нам, Ивановым, показать, на что мы способны, настало наше времечко. Только что показывать, если ушли таланты, как вода в песок. Совсем мы, Ивановы, не те стали. Раньше бы хоть на десяток лет перестройке быть — мы бы тогда весь мир удивили. Одна мысль греет, может, еще раз гроза случится. А пока грустная история получается.

Необходимое послесловие

Со странным чувством уезжал я из Новосибирска. Уже сидя в купе фирменного поезда «Сибиряк», стремительно увозящего меня из города, я вспомнил внимательные глаза Кима Ивановича, его неторопливый разговор. С одной стороны, сомневаться в том, что он рассказал мне, не приходилось. Своими глазами я убедился, что Ким Иванович не обманщик, но начали в мою душу закрадываться и некоторые сомнения.

Возможно, феномен семьи Ивановых существует на самом деле. Мало ли сегодня мы слышим о разных экстрасенсах и их неизученных способностях! Но, с другой стороны, уж очень неправдоподобны таланты этой семьи, уж очень они сверхъестественны, что ли. Это до чего же может быть могуч человек, проявись в каждом та чудодейственная сила, которую обнаружили члены этой семьи? Эдак ведь стремительно можно и сельское хозяйство поднять и науку вперед двинуть, да мало ли что еще можно сделать, обладай каждый таким даром!

За этими размышлениями я не заметил, как за окном стемнело. Мои попутчики, молодая симпатичная пара и старичок, который ехал в Свердловск к сыну, приготовились ужинать. Пригласили и меня. Вытащил я свой немудреный командировочный набор, состоящий из пары крутых яиц, купленных в вокзальном буфете, да бутербродов с сыром, и присел к столу.

— Чайку бы еще, — помечтал вслух старичок. — Только с чаем в поездах нынче плохо. В прошлый раз тек всю дорогу всухомятку и провел.

И тут неожиданно раздался стук в дверь, и в купе возник наш проводник, крепкий мужчина с пышными усами.

— Чай будете пить? — поинтересовался он.

— Да, да, конечно, — обрадовались мои попутчики.

А я насторожился. Вот ведь, только сказали вслух про чай, как проводник и появился. Не телепатия ли это?

И надо сказать, всю дорогу, стоило нам захотеть чаю, как тут же, словно читая наши мысли, появлялся проводник с усами и приносил чай.

Возле Свердловска старичок не выдержал.

— Вы скажите нам свою фамилию, — попросил он проводника. — Мы вам благодарность напишем за чуткое обслуживание.

— Моя фамилия Иванов, — смущенно сказал проводник. — Только благодарность писать не надо. Ничего я такого не сделал, за что благодарности пишут. Это просто моя работа.

«Вот так-так, — подумал я про себя. — И этот Иванов. Интересно, не родственник ли? И ведь явная способность к телепатии».

Когда уже старичок покинул наше купе, решил я все же наведаться к проводнику, прояснить для себя некоторые моменты.

Повел я разговор издали, сначала все больше об экстрасенсных возможностях, потом к личности проводника перебрался. Но все оказалось напрасно.

— Не было у нас в роду ничего такого, — поделился со мной проводник. — Вот, правда, дед мой здорово с пчелами умел обращаться. Они у него была как дрессированные. И меда было столько, что бочками на базар возили. Но деда в тридцать первом раскулачили, а из лагеря он не вернулся. Да еще мать моя, а раньше — бабка заговорами лечить умели. Бабка-то померла, а мать лет пятнадцать назад врачи чуть под суд не отдали за знахарство. Теперь она никого не лечит, говорит, разучилась. Вот и все. А у меня самого никаких особенных способностей нет, просто привык работать так, чтобы людям хорошо было. Но работать так с каждым годом все трудней. Сейчас чаем пассажиров напоить — и то проблема!

Вернулся я в купе. Залез к себе тихонечко на вторую полку, глаза закрыл. Колеса постукивают, по России поезд бежит мимо городов и деревень, где спят сейчас Ивановы, и снятся им сны о том, что когда-то они умели, а сегодня разучились. Одна надежда, что не все.

Content

Владимир КЛИМЕНКО
ИСТОРИИ ФЕНОМЕНА И ЭКСТРАСЕНСА КИМА ИВАНОВИЧА ИВАНОВА, РАССКАЗАННЫЕ ИМ САМИМ

История первая ГРОЗА В ПЕТУШКАХ

История вторая КУДА ДЕВАТЬСЯ ОТ ТАЛАНТА!

История третья В СИБИРЬ, КУДА ЕЩЕ

История четвертая И ПОСЛЕДНЯЯ

Необходимое послесловие