Елена Анфимова

ВОЙ ШАКАЛА

Доктор биологических наук Сидоров захлопнул дверь своей квартиры и, по давней шаловливой привычке, слегка прижал кнопку звонка. «Блям-блям», — пропело в глубинах его жилья. Сидоров укрепил на голове побитую молью полковничью папаху и двинулся было к лестнице, как вдруг ему открыли.

Сидоров прекрасно знал, что в квартире никого нет, и в то же время он ясно слышал, как щелкнул замок и видел растворившуюся дверь. Не веря глазам своим, стоял доктор на площадке. Но тут в проеме показался заспанный детина в коротковатом для него атласном халате женского, как успел заметить Сидоров, фасона.

— Надюшка, — проговорил сиплым со сна голосом детина. — Сидор-то наш, ни фига себе, сам вернулся.

После этих странных слов из-за двери высунулась огромная волосатая лапа, схватила доктора Сидорова поперек туловища, безо всяких усилий оторвала его от земли и внесла в квартиру. Еще несколько ужасных мгновений — и доктор оказался за решеткой.

«Кошмар», — содрогаясь успел подумать он и без чувств повалился на пол своей тюрьмы.

Долго ли пробыл в беспамятстве доктор Сидоров, сказать трудно. В наплывающих цветных видениях явились ему вчерашние обидчики, норовили уязвить побольней, особенно старались те, кто еще недавно зависел от него, пока не разогнали лабораторию. Секретарша директора, сама любезность, очаровательная Елизавета, еще неделю назад заносила почту к нему в кабинет и присаживалась рядом поболтать, а теперь не разрешила позвонить по «вертушке»: междугородный телефон личными разговорами просили не занимать… Тайным голосованием вывели из состава ученого совета.

— Перенесите это достойно. — Директор института смотрел ничего не выражающим тритоньим взглядом. — Мы дали вам возможность досидеть до пенсии. Деятельность вашей лаборатории уже давно внушала нам недоверие.

Сидоров гордо выпрямился.

— А вот тут я должен заявить, как доктор наук…

— Доктор… Оставьте вы это, — перебил директор. — Тема вашей диссертации до сих лор служит притчей во языцех. «Хиральность ряски»! Это, извините, что такое?

— К сожалению, — скорбно усмехнулся гонимый, — к сожалению, вы не биолог, и этот вопрос не в вашей компетенции.

— О да! — Директор встал из-за стола и нервно прошелся по кабинету. — А эта ваша повадка: стоит где-то появиться интересному результату, вы тут как тут и какими-то невероятными иезуитскими маневрами добиваетесь, чтобы вас включили в соавторы. За этот год вы, если мне не изменяет память, соавтор двадцати девяти работ.

— Людям видней…

— И, наконец, посмотрите, как вы опустились. Затрапезный вид, длинные волосы, бабья гребенка на голове, какие-то тесемки отовсюду торчат. Извините, Борис Борисович, но я солидарен с мнением коллектива. Тем более, вам давно пора на заслуженный, хм… отдых.

«Ну я им всем покажу, — хищно думал Сидоров, покидая директорский кабинет. — В Москве еще, слава богу, хорошие люди есть. А сейчас вот куплю бутыль водки и напьюсь как сапожник».

Однако, увидев очередь, томившуюся перед магазином, он понял, что насчет сапожника ничего не выйдет, и, стремясь излить тоску, позвонил по знакомому телефону.

— Ой, Сидорчик, — проворковали там, — сегодня не смогу. Ты бы заранее позвонил. Я вечером в гости иду.

— У меня сегодня был тяжелый день, — жалостно вздохнул Борис Борисович. — Кажется, меня съели.

— Да бедный, — посочувствовали на том конце. — А фейхуа ты мне достал? Я так и знала. Злюка. А достанешь? А почему ты не спрашиваешь, к кому я иду? К Василь Васильичу.

Доктор Сидоров обомлел:

— Что я слышу? Надюшка, лапа, поговори с ним насчет меня. Ты очаровательная женщина, воздействуй личным обаянием, ты же знаешь, как я тебя…

— А фейхуа не достал? А я такая болезненная…

— Ну я достану, сокровище. Боже-боже, как несправедлива эта жизнь. Вот так работаешь-работаешь, а под старость тебя — на улицу.

— Да ты же мой старенький…

Далее следовал бессмысленный щебет, который, возможно, волнует кровь влюбленному аспиранту, но вызывает глухую ярость разжалованного завлаба. Однако Сидоров взял себя в руки, перетерпел глупую воркотню, даже ответил что-то в том же духе, потом еще раз членораздельно повторил свою просьбу, попрощался и повесил трубку.

Больше звонить он никому не стал. А дома, пошарив рукой в рояле, нащупал непочатую бутылку азербайджанского коньяка. Борис Борисович на рояле не играл, но в период расцвета своей научной карьеры, поддавшись уговорам ныне покойной жены, которая считала, что рояль в квартире — признак роскоши, приобрел инструмент, и потом, чтобы покупка не простаивала зря, принялся складировать в его утробе дары защитившихся на безответной ряске кандидатов наук, которым оппонировал. В конце концов такой неопровержимый научный факт, как хиральность ряски, позволил опериться плеяде молодых ученых, чья благодарность в течение лет воплотилась в виде коньячной батареи. Время шло, батарея редела, но и теперь, пошарив среди музыкальных внутренностей, бывший завлаб нащупал сосуд с коньяком, некий символ былого процветания. Борис Борисович горько вздохнул и до краев наполнил чайную чашку. Коньяк он не любил, но поскольку пробку в запальчивости уже сорвал, надо быть последовательным. Потом он вспомнил, что завтра все-таки на работу: как-никак, приказа еще не было, — и точным движением биолога отлил большую часть обратно.

А утром… утром (смотри первую страницу повествования).

Прошло время. Сидоров приоткрыл глаза и сквозь головную боль (вероятно, падая, ударился головой) обнаружил, что находится в клетке. Рядом, с ним на полу, в большой капроновой емкости, напоминавшей перевернутую крышку от гигантской банки, была налита вода, громадная коробка была наполнена продолговатыми черными предметами, напоминающими семечки, но больше семечек раз в десять. Сидоров почувствовал, что хочет пить, и припал к воде. Потом он покрутил головой и легко вспорхнул на толстое бревно, находившееся наверху. Клетке стояла на подоконнике. За окном было еще темно. Во комнате зажгли свет, и темное утреннее стекло смутно отразило большого попугая с кургузым хвостом, который удивительно ловко повторял все движения Бориса Борисовича. Доктор провал ладонью по лицу, и попугай принялся скрести клюв своей заскорузлой лапой, доктор погладил себя по животу, и попугай судорожно зачесал в паху, потом доктор и попугай синхронно вздохнули. Потом к клетке приблизилась уже бритая физиономия детины, пленившего Бориса Борисовича.

— Что, оклемался? — спросил детина. — Надюшка, гляди-ка, оклемался!

И тут доктор Сидоров начал что-то подозревать. Лицо детины показалось ему странно знакомым, а мифическая Надюшка, находившаяся вне пределов видимости, наводила на мрачные мысли.

— Надюшка! — проскрежетал доктор. Лицо детины вдруг поползло в разные стороны, он схватил клетку с Сидором и бросился в другую комнату, где заканчивала свой туалет таинственная Надюшка.

— Он заговорил! Заговорил! — орал детина.

Надюшка обернулась, и Сидоров понял, что обманут.

Год назад, защитившись на ряске, Надюшка привела в лабораторию молодого ученого с периферии, который был ее дальним родственником и хотел посвятить свою жизнь изучению хиральности. Борис Борисович возразил тогда, заявив, что ставок нет, Надюшка надулась, целый день не желала разговаривать. Наконец, извернувшись, Сидоров пристроил молодого ученого в соседнюю лабораторию, которая изучала ночной вой шакала на южном склона Килиманджаро и имела частые загранкомандировки для изучения быта и воя шакалов в естественных условиях. Фамилия ученого была Бебехов, и звали его, кажется, Ростик.

Борис Борисович понял, что перестает верить в человечество. Надюшка подошла к клетке, и доктор грудью бросился на прутья, пытаясь вцепиться клювом в обманщицу.

— Ненормальный, — обиделась Надюшка. Потом она, не стыдясь, скинула свой атласный (дареный Сидоровым) халат и пошла в ванную.

— Это у него стресс, — сказал Бебехов и отнес клетку на месте. — Намерзся, мальчик, — пожалел он затворника, выпячивая толстые губы. — А не улетай. Форточка не для того, чтобы улетать, сделана, а для того, чтобы проветривать.

После этого Ростик обтянул свой ядреный зад джинсами, поцеловал Надюшку и отправился по своим делам, связанным с воем шакалов. Неверная Надюшка принялась раскладывать пасьянс.

«Ничего себе, на работу ходят. Который час, интересно?» Доктор повертел головой, но часов не заметил. Потом он почесал грудь и еще раз повертел головой, теперь уже для того, чтобы отогнать жуткие мысли, наползавшие со всех сторон.

Вообще-то любой не слишком образованный и склонный к предрассудкам человек давно понял бы, что произошло нечто, выходящее за пределы привычной реальности, но доктор был весьма учен, к тому же материалист, и не хотел понять своего положения. Самым неприятным на сегодняшний день он старался считать Надюшкину измену и теперь, оставшись с неверной наедине, решил объясниться. Сидоров хотел напомнить, скольким эта женщина обязана ему, но неприспособленный речевой аппарат не желал повиноваться, и единственное слово, которое удалось ему проскрежетать, вызвало у Надюшки такое негодование, что она набросила на клетку свой халат. Доктор в ярости походил еще по жердочке, но потом, умиротворенный запахом, наполнившим клетку, успокоился и, наконец, сунул голову под крыло и задремал.

Проснулся он от каких-то криков и в первый момент подумал, что в квартиру проникли грабители (Сидоров, еще будучи человеком, очень боялся грабителей), но потом прислушался и понял, что это не так.

— Ну ни фига себе, — нервно повторял мужской голос.

— Что же теперь будет? — ехала Надюшка.

Сидор, стараясь не шуметь, подкрался к прутьям клетки и глянул в небольшую щелочку, образовавшуюся между складками ткани.

Бебехов метался по комнате, Надюшка указательными пальцами массировала себе виски. В этот момент зазвонил телефон.

— Звонит телефон. Редактор субтитров Ээро, — проскрежетал попугай. От духоты у него помутилось в голове.

— Зачем ты его закутала? — спросил Ростик, направляясь и телефону.

— Знаешь, стыдно сказать, но он матерится. Если так дальше пойдет, придется его продать.

— Дурында, — возмутился молодой ученый, поднимая трубку. — Это же знаешь как пикантно. Алле! Алле! Привет… Что Сидоров-то коньки откинул? Я час назад узнал. Надюшка траур шьет.

Трудно подобрать глагол, который охарактеризовал бы состояние недавнего доктора. Будь он сейчас в своем человечьем обличье — его, несомненно, хватил бы удар, но семьдесят лет — что это за возраст для попугая? Молодость. Сердце здоровое, крепкое, сосуды эластичные. Поэтому Сидор деже не потерял сознания, но мозг его, отвыкший от научного поиска, впрягся в непосильную работу: надо было наконец оценить ситуацию и выработать линию поведения. Перед лицом неопровержимых фактов и, несмотря на твердую материалистическую позицию, Сидоров был вынужден признать, что теперь он попугай, а тот, кем он был еще несколько часов назад, — не существует. Душа усопшего переселилась в блудного Сидора, где, вероятно, и останется навсегда.

— Да, да, — сокрушался Ростик, — по пути на работу, прямо на лестничной площадке.

«Значит, это навсегда, — понял Сидор. — Значит, я не заколдован и никто не расколдует меня своим поцелуем». Он хотел было предаться унынию, но в этот момент Ростик сдернул с клетки халат, Сидору стало легче дышать, и он приободрился. «В конце концов еще ничего не ясно. Пересижу тяжелое время в птичьем облике, а там, глядишь, колесо фортуны снова повернется…»

— Знаешь, а мне его даже немножко жаль, — произнесла Надюшка, перекусывая нитку.

«Вот так сюрприз, — внутренне вздрогнул Сидор, — немножко!»

— Мне, в общем, тоже, — отозвался Ростик. — Блатной старикан был.

— Да… Связей имел предостаточно…

— Каких это связей? — хихикнул Бебехов и пощекотал полный Надюшки бок указательным пальцем.

— Пошляк, — шутливо обиделась Надюшка. — Вы с Сидором — два сапога пара.

Ростик приобнял Надюшку, и она, словно нехотя, отодвинула в сторону черную ткань.

— Не сметь! — закричал попугай, но его никто не слушал…

…Короткими птичьими ночами видел он себя в своем кабинете. От нечего делать он переключал на себя параллельный коридорный телефон и, когда звонили кому-то из его лаборатории, высовывал голову в коридор и хрипло кричал фамилию абонента. Он был доволен жизнью: читал лекции в обществе «Знание», звонил знакомым, устраивал кого-то в больницу или на работу, доставал дефицитные лекарства. Иногда ему на отзыв присылали диссертацию или статью. Отзыв, перепечатанный на машинке, как правило, прилагался, нужно было только подписать, и Борис Борисович с удовольствием ставил свою фамилию и звание. За все эти необременительные обязанности он получал четыреста рублей в месяц, чувствовал себя полноценным членом общества и не боялся переаттестации, поскольку сам входил в аттестационную комиссию.

— Так чем же вы, голубчик, занимались последние полгода? — любил спрашивать он какого-нибудь жалкого старшего лаборанта и грозно постукивал при этом пальцами по крышке стола. — Н-да, не густо, не густо…

Во время тайного голосования Сидоров с удовольствием подчеркивал в бюллетене жирной чертой: «Занимаемой должности не соответствует»…

Тут Сидор просыпался и замутненным спросонья оком, не понимая, оглядывал металлические прутья клетки, семечки, насыпанные прямо на грязную газету (чистить клетку его хозяева ленились, воду меняли, и то ладно), а потом снова укладывал голову под крыло, недоумевая, почему, будучи человеком, не пытался спать в такой удобной позе?

Прошло месяца три. Из окна перестало дуть холодным. Сидор иногда ловил себя на странной мысли: будто бы он успел катапультироваться из горящего самолета, и радостно было ему, и жутко, и неизвестность впереди за туманными пластами судьбы.

Как-то приятным весенним вечерком у Надюшки с Ростиком собрались гости. Гости кричали «горько» и, несмотря на трудности со спиртным, наполняли бокалы. Попугай, нахохлившись, сидел на жердочке, размышляя о безнравственности происходящего. Среди гостей были его знакомые, но ни один из них не предложил почтить память Сидорова. Это было обидно.

«Если бы знал раньше! Негодяи! Если бы я знал… А эти — тоже мне парочка. Он ей почти в сыновья годится».

— А попочка-то у вас загрустил, — обернулась на клетку Удойская из отдела снабжения. Лицо ее, обычно имеющее странное выражение порядочной женщины, которой предложили нечто непристойное, сейчас отмякло и подобрело. — Смотрит на молодых и завидует. Надо бы ему подружку купить.

«Что за бестактность! — возмутился про себя Сидор. — Вмешиваться в мою личную жизнь!» Он вспомнил, что такое же возмущение охватывало его в детстве, когда незнакомые старухи в сквере, где он прогуливался с нянькой, выясняли, есть ли у него папа, и когда он, воспитанный мальчик, отвечал, что да, есть, велели просить у папы с мамой братика или сестричку. «Без вас не разберемся, дуры», — в ярости думал он, сохраняя при этом вежливое личико.

«А теперь-то чего я стесняюсь?» — удивился Сидор, поскреб лапой по шее, словно ослабляя «кис-кис», и проскрипел:

— Старая девка.

И грязно выругался.

Стало тихо. Все смотрели на Удойскую, лицо которой обрело привычное выражение.

— Ах, извините, Олечка, милая, ради бога, — залепетала Надюшка. — Это же птичка. Она не понимает. Щебечет себе.

— А что он сказал-то? — спрашивали с другого конца стола.

Ростик закрыл лицо салфеткой и выскочил из комнаты. Надюшкины извинения утонули в общем хохоте. Удойская пыталась закурить. Из-за шума не сразу услышали звонок.

— Василь Васильич! — объявил Ростик, появляясь на пороге.

Сидор почувствовал, как заколотилось сердце.

— Василь Васильевичу гип-гип-ура! — закричал он, объятый холуйским восторгом, усилием воли заставляя повиноваться непослушный речевой аппарат. Гости подхватили его крик.

«Сейчас он подойдет, и я, наконец, скажу ему… Он поймет, как несправедливо со мной обошелся. Я расскажу, что творится кругом. В конце концов, перестройка у нас или нет?»

Но вместо Василь Васильича к клетке бочком подкралась Удойская с сигаретой в тощих пальцах и, воспользовавшись суматохой, принялась жадно затягиваться и выдыхать отработанный дым прямо в клетку. У Сидора закружилась голова. «Зажим критики», — взгрустнулось ему.

Закончив акт возмездия, мерзкая снабженка прошипела: «У-у, гнида!» — и бросилась порхать вокруг директора.

Наконец стало тихо, Василь Васильич поднял «штрафную» и только раскрыл рот, как из клетки, где сидел попугай, раздалось совершенно отчетливо:

— Хорошая жизнь приближается!

Последовала немая сцена. Дело в том, что каждый свой тост, мало того, каждое слово выступления в не слишком официальной обстановке директор начинал именно такими словами.

— Да здравствует советская наука! — подлил масла в огонь пернатый. — Советская ряска — самая хиральная в мире!

Директор сел и пристально, словно ожидая подвоха, посмотрел на собравшихся. Потом он перевел изучающий взгляд на Сидора. Попугай в страхе сунул голову под крыло и уже из-под крыла услышал первый лестный отзыв из директорских уст:

— Берите пример, товарищи. Если бы эта уникальная птица была человеком, я думаю, мы все уже работали бы под ее руководством.

Сидор вынул голову из-под крыла и прошелся по клетке.

— Девятью восемь — семьдесят два, — провозгласил он. — Курение вредит нашему здоровью!

Застолье было прервано, гости во главе с Василь Васильичем столпились вокруг клетки. Попугай был в ударе. Он читал из Северянина, пел «Еще не вечер», потом сообщил собравшимся, что является членом общества «Знание» и поведал о происхождении жизни на Земле, а в заключение программы рассказал известные ему интимные подробности из жизни некоторых отсутствующих на свадьбе сотрудников. Публика была удовлетворена. Только Надюшка, обидевшись, что центр внимания переместился, сидела за столом и, не снимая кружевных перчаток, нервно поедала селедку.

Прощаясь, директор долго жал руку Ростику и целовал ручку Надюшке.

— Милые вы мои, — возбужденно говорил он. — Может быть, его в цирк? Нет, что я говорю. Лелейте его, берегите, холите. Этот попугай — достояние всего нашего народа.

Пожалуй, за всю свою жизнь Борис Борисович не переживал подобного триумфа. Не в силах скрыть восторг, он то запрыгивал на жердочку, то снова оказывался на полу. Шелуха от семечек веером разлеталась вокруг клетки, вода пролилась на газету, которая жадно ее впитала.

«Боже мой, какой успех, какая слава, — билось в птичьей голове. — Мог ли я мечтать? Василь Васильич восторгался, а это чего-то да стоит. Наконец-то оценили! Нет, я всегда верил, что это будет. Талант пробьется! Я знал. Знал! Какое счастье!»

Но тут восторг Сидора несколько поуменьшился, так как Надюшка, проводив последнего гостя, вернулась в комнату и, заливаясь слезами, метнула в клетку дареным Чебурашкой. Попугай испуганно заметался.

— С ума сошла! — кинулся на защиту Ростик. — Уникальный экземпляр!

— Плевать я хотела, — разрыдалась Надюшка. — Весь вечер вокруг него: тю-тю-тю да тю-тю-тю, а о деле — ни слова. Лабораторию-то закрыли, куда теперь? Что я умею?

— Да ну на фиг, — утешал Ростик, — у нас безработных нет. Устроишься куда-нибудь.

— А я не хочу куда-нибудь. Я, кроме ряски, ничего не умею. А ты, ты с попугаем этим дурацким. Был бы жив Борис Борисович…

Попугай приосанился.

— Борис Борисович твои, между прочим, во всем и виноват. Пустое место в науке. Только и было, что очки да пузо, да еще гребенка в башке.

— Да ладно тебе, — обиделась Надюшка. — Можно подумать, что ты не пустое место.

— Я?! — захлебнулся Ростик.

— Ты, ты. Вот разгонят вас, тебе тоже плохо придется. Пойдешь к станку учеником в тридцать лет. Хи-хи.

— Нет, ребята, — загрустил Ростик. — Баба она баба и есть. Ты ж постарайся понять: есть наука прикладная, а есть фундаментальная. Разницу усекаешь? Дилетанту какому-нибудь, может, и покажется, что вой шакала — это так, детские игрушки. А если вникнуть? Может быть, через сто, двести лет наши исследования лягут в основу великого открытия. Вот ты, например, знаешь, — воодушевляясь, продолжал Бебехов, — чем отличается вой самки шакала в брачный период от воя той же самки на ранних месяцах беременности? Не знаешь? И никто пока не знает. — Ростик оглянулся на клетку с попугаем, который подозрительно насторожился. — А я знаю. Дело в том, что в вое беременной самки появляется звук, отдаленно напоминающий «нга». На этом факте, — он еще раз оглянулся на попугая, — на этом факте я собираюсь…

— Паразитировать, — гаркнул не в меру расшалившийся попка.

— Словом, это, возможно, станет темой моей диссертации, — не обращая внимания на глупую птицу, почти шепотом закончил Ростик.

Потом он быстро встал на четвереньки, обратил лицо к люстре, напружинил задние конечности и огласил прокуренный воздух комнаты душераздирающим кошачьим воплем, в котором действительно можно было различить звуки, похожие на «нга».

В стенку застучали. Ростик скорбно улыбнулся и встал на ноги.

— Никаких условий для научной работы, — потом ом внимательно посмотрел на Сидора и добавил: — Пока никому, как человека прошу.

С этого дня квартира Бебеховых превратилась в салон. Здесь собиралась избранная институтская публика и коротала вечера в беседах с попугаем. Любое высказывание ученой птицы вызывало восторг. Лекции о происхождении жизни на Земле пользовались особенной популярностью. Это удивляло Сидора, потому что в бытность его человеком на те же самые лекции собрать аудиторию было очень трудно. Иногда он, резвясь и наслаждаясь безнаказанностью, сдабривал свою академическую речь соленым словечком, и это тоже принималось на «ура». В салоне Бебеховых стали бывать известные люди: артисты, писатели, кое-кто из Академии наук на огонек заглядывал. Командированных из министерств и ведомств водили теперь не только в сауну, но и к молодой чете «на попугая». Холодильник Надюшки в связи с этим стал пополняться из фондового магазина, и дорогих гостей (не ударять же в грязь лицом!) потчевали отечественными деликатесами и бразильским растворимым.

Но однажды очередной высокий гость, прослушав цикл Сидоровых лекций, аккуратно протер очки и произнес:

— На месте хозяев этого уникального живого организма я не устраивал бы балаган, а сделал все ради процветания науки.

Бебеховы переглянулись, среди гостей прошел ропот.

— Да, — продолжал ответственный товарищ. — Содержать экспериментальное животное в домашних условиях считаю преступлением. Мы должны изучить этот удивительный мозг. Ввести электроды, воздействовать лучком нейтронов… В конце концов, сделать срезы для микроскопического исследования. Да мало ли что! Использовать этот уникум лишь для собственного развлечения недальновидно и, я бы сказал, преступно, особенно для такой уважаемой аудитории.

Гости молчали. Сидор понял, что переборщил и на всякий случай выдал примитивное:

— Попка дурак!

Никогда в своей прежней жизни не достигал он таких вершин, но и никогда не оказывался так близко к краху.

Ночью супруги обсуждали ситуацию.

— Меня на работе, можно сказать, только из-за Сидора и держат, — вздыхала Надюшка. — Отдадим его — я при первом же сокращении полечу.

— Ни фига себе, — отзывался Ростик. — Проблемочка.

«Не отдавайте меня!» — хотелось крикнуть Сидору, но теперь он предпочитал держать язык за зубами, вернее, за клювом. Электроды, облучение… бр-р, ужас какой! Вот они — превратности судьбы. Вот оно — горе от ума.

И главное, все зависело теперь только от этих двух людей, которые были многим ему обязаны раньше, когда Борис Борисович был еще завлабом, да и теперь, когда он стал попугаем. «Что вы были без меня? — телепатировал Сидор Ростику. — Кому были нужны? А теперь?! Какие знакомства! Какое общество!» Но сеанс телепатии не увенчался успехом: во всяком случае, единственным ответом на разумные мысли попугая стал рвущий перепонки храп Бебехова.

Потянулись тревожные дни. Бебеховы обсуждали, отдавать попугая или нет, а если отдавать, то за сколько, может быть, выгодней отдать безвозмездно? Попугай же внезапно замолчал.

— Бойкот объявил, что ли? — удивлялся Ростик.

— А может, он чувствует, что решается его судьба, — рассуждала Надюшка, — может, он что-нибудь понимает?

— Ни фига он не понимает, — злился Ростик. Но факт оставался фактом: попугай был нем как рыба. Он сидел, нахохлившись в углу клетки, и казалось, не имел сил взлететь на жердочку.

— Как бы он коньки не откинул, — беспокоился глава семьи.

Тем временем салон Бебеховых пришел в упадок. Гости, уставшие от созерцания безмолвствующего попугая, разбрелись кто куда, командированные из министерств и ведомств ограничивались теперь сауной. Фондовые запасы в холодильнике иссякли.

Однажды днем Сидор задремал, а когда очнулся, обнаружил в своей клетке какое-то пестрое пугало. Пугало сидело на жердочке и, заметив взгляд хозяина жилища, кокетливо потупило черненькие глазки. «Что это они? — удивился Сидор. — Коммуналку мне устроить решили?»

Но тут к клетке подошла Надюшка и разрешила Сидоровы сомнения:

— Повеселей с подружкой-то?

«Этого не хватало!» — чуть не крикнул попугай, но тут же осекся. Заговоришь — они снова приведут ужасного фанатика в очечках. А попугаиха, правильно понимая свою благотворительную миссию, спорхнула к Сидору и (о, ужас!) стала приглаживать его блеклые, местами испачканные перья своим мощным клювом. Сидор попытался отодвинуться, но клетка была невелика, и он тут же попал ногой в емкость с водой.

— Оставьте меня, что за наглость?! — не в силах сдерживаться, заверещал поругай.

— Ага, что я говорил, — входя в комнату, провозгласил Ростик. — Прекрасный пол — это сила, это даже попугаи понимают!

Попугаиха между тем продолжала усердно ласкать Сидора, который в конце концов покорился и даже начал находить удовольствие в невинном птичьем флирте. Иногда, размякнув от нежных прикосновений, он засыпал, и просыпаясь, радостно ощущал всей кожей, как Стелла (так называл незнакомку Ростик) осторожно почесывает его спинку, игриво лохматит перышки, а потом аккуратно их причесывает.

Так продолжалось пять дней. Стелла старалась изо всех сил. Сидор был пассивен. На шестой день он неожиданно для себя ощутил сильнейший удар по затылку и с удивлением оглянулся. Разъяренная, всклокоченная Стелла дико прокричала что-то на птичьем языке и снова долбанула сокамерника, теперь уже в лоб.

— Ты что, сбесилась? — пролепетал Сидор, но попугаиха не понимала человеческих слов, а Сидор не знал по-птичьи, поэтому найти общий язык не представлялось возможным. В последующие дни Стелла бросалась из крайности в крайность, переходя от неистовых ласк к побоям. Сидор уклонялся от любого контакта, насколько позволяла территория, но клетка была мала, и поэтому на затылке несчастного попугая вскоре образовалась значительная плешь, а хвост поредел и раздвоился. Сидор стал похож на ласточку. Это сходство отметил и Ростик. Но Надюшка заметила кое-что еще:

— Бедный попочка. Он с этой лысиной на Бориса Борисовича похож. Убери ты от него эту стерву.

Ростик как-то странно посмотрел на жену, но послушался, сунул руку в клетку, изловил заметавшуюся Стеллу… и дальнейшая судьба ее окуталась мраком неизвестности. Во всяком случае Сидор больше никогда ничего о ней не слышал. И снова потянулись безрадостные дни, наполненные страхом ожидания. Время шло, попугай безмолвствовал.

— Надо устроить ему стресс, — решил Ростик и на следующий день принес гадкого котенка со слепыми еще глазами.

— Будешь теперь жить, как на вулкане, — объяснил он попугаю. — Так что давай, обретай дар речи. Тварь бессловесная. Свой хлеб отрабатывать надо. Кто не работает — тот не ест, понял?

Начиналась зима. Снова задуло из окна, и на подоконнике появился снег. Снова шли по улицам нахохленные с поднятыми воротниками люди. Котенок хорошо кушал, толстел и рос. Он был резв и прыгуч и реагировал на любой шорох, доносящийся из клетки, поэтому Сидор предпочитал сидеть тихо. Впрочем, проблема, которую он пытался разрешить, и не стимулировала к подвижному образу жизни: попугаю надо было сосредоточиться. Он стоял перед выбором — попасть в зубы подрастающей кошке или же стать жертвой науки. Ни то, ни другое бывшего ученого не устраивало. «Должен быть еще какой-то вариант. В конце концов, не хотят же они, чтобы эта тварь действительно меня сожрала? Ведь я денег стою, в конце концов. Даже если бы я не был говорящим, рублей сто пятьдесят за меня в случае чего дадут». Тут Сидор слегка взбодрился — ведь в бытность его человеком никто не дал бы за него таких денег, а теперь он представляет собой несомненную ценность. Хотя, с другой стороны, будучи человеком, он сам получал ежемесячно четыреста рублей ни за что, а теперь, обладая уникальными навыками, имел лишь горсть семечек, глоток воды и жизнь за решеткой. «А еще говорят, что у нас дискриминации нет. Ну хорошо, предположим, в клетку кошка не проникнет, но она запросто просовывает лапу между прутьями и, когда Бебеховых нет дома, гоняет меня по клетке. Совсем не приятно. Надо что-то делать».

Жизнь Сидора висела, как говорится, на волоске, и помощи ждать было неоткуда. Он был один, совсем один в своей тюрьме и в этой суровой действительности. Вечерами, когда Бебеховы возвращались домой, слегка продвинув науку вперед, и кошка демонстративно не смотрела в сторону клетки, Сидор, пользуясь затишьем в военных действиях, анализировал свою жизнь, но жизнь его распадалась на части, не складывалась воедино и, пытаясь вспомнить детство, он вместо скверика, где гуляла с ним нянька, видел душные гомонящие джунгли, кишащие хищниками и гадами; концерты же симфонической музыки в филармонии, до которых он был большой охотник и которые теперь пытался прослушивать мысленно, звучали то воем шакала, то аденоидным криком слона. Мысли путались, наплывали какие-то почти забытые ароматы: запах эфира перемешивался с душным запахом испарений, поднимающихся от земли после тропического ливня, вот потянуло кофейным ароматом — раньше Борис Борисович, несмотря на склонность к гипертонии, позволял себе утром чашечку бодрящего напитка, а вот камфора — укол камфоры ему делали как-то во время сердечного приступа…

Ночи проходили тревожно, каждый новый день мог стать последним днем бедного попугая.

«И почему это все мне?!» — сокрушался Сидор. Виноват он разве, что так сложилась его судьба? Да, он дорвался до кормушки, а те, кто не дорвался, — завидовали, пытались изображать каких-то необыкновенных, не из костей и мяса живых людей. «Иисусики! Пусти их на мое место, и они точно так же стали бы». Но тут он вспоминал, что его место теперь — клетка, и погружался в безысходность.

Однажды Ростик, раздумчиво глядя на попугая, неторопливо произнес:

— Эксперимент в домашних условиях. Симбиоз! Содружество попугая и кошки. Надюшка, мы поселим их в одну клетку и снова пригласим Василь Васильича. Кошечка-то тихая, видишь, и не смотрит на Сидора. Вот завтра вечером и приступим.

Весь следующий день кошка сидела рядом с клеткой и с веселым цинизмом глядела на Сидора. Кажется, она вся пребывала в предчувствии эксперимента. Ближе к вечеру хищная тварь, утомившись от созерцания смертника, спрыгнула с подоконника и отправилась полакать воды, а, возможно, и нагадить под ванну (за последнее она подвергалась побоям, но сделать с собой ничего не могла), и в этот момент сумрачный взор Сидора наткнулся на два изогнутых прута. Видимо, кошка, просовывая лапу в клетку, постепенно раздвинула прутья. Сидор осторожно выставил голову — голова прошла без труда, тогда он прижал поплотней крылья, уперся в пол лапами, напрягся и, как намыленный, выскользнул на волю. Некоторое время он ошалело сидел на подоконнике. Форточка была открыта, но оттуда тянуло морозом, к тому же Сидору давно не приходилось летать, и теперь он не доверял собственным крыльям. Но тут кошка, видимо, закончив свои гнусные дела, завозилась под ванной, заскребла лапой, и Сидор, потеряв способность рассуждать, вылетел в форточку.

Было холодно и ясно. Воздух кишел голубями, иногда откуда-то из-за домов налетала разбойная группа воробьев, но Сидору ни до кого не было дела, он не собирался ни к кому примыкать.

Солнце светило в глаза, грудь со свистом рассекала упругий воздух, редкие снежинки проносились мимо с межпланетной скоростью. «Чому я не сокил, чому не летаю?!» — рвалось из торжествующих уст. Не было пропитания, не было уверенности в завтрашнем дне, но была свобода, было жутко и весело, и он был счастлив.

— Борис Борисович, — говорили где-то внизу, — Борис Борисович, что с вами? Вам плохо?

— Мне хорошо, — с трудом отвечал он. — Мне очень, очень хорошо.

Content

Елена Анфимова
ВОЙ ШАКАЛА