Павел Климешов

ЛЕСОША

Они пришли по мою душу. Три верзилы грозно топтались у входа, с деланной небрежностью поглядывая по сторонам, а когда я появился, насупленно двинулись следом. Один показался знакомым, но не сразу я вспомнил, где видел эту рожу. Да вчера, в автобусе! В том самом автобусе, где я — храбрец! — оттеснил плечом его, зажавшего в углу девчонку в школьном синем костюмчике, старшеклассницу по виду. Когда девчонка убежала, я, выйдя на своей остановке, думал, что «рожа» двинет за мною. Нет, не осмелился он: прилип к стеклу, с угрозой наблюдая. А здание-то нашего РСУ в двух шагах от остановки — вот и выследил! Однако трус — он трус и есть, с подкреплением явился…

Теперь нужно было спасаться мне. Почти бегом я устремился по улице. Автобусы были утрамбованы часом пик, «маршрутки» безостановочно мчались, ни единого такси… А троица не отставала.

Обернуться? Принять бой? Нет. Слишком неравны силы. Замедлю шаг — отстают и преследователи. Я было успокоился, а они по-прежнему «висели на хвосте». Троица вела меня неотрывно, умело и хладнокровно.

Наконец я выбежал к полузатоптанному леску, что подступал к моему микрорайону. Сзади загрохотал, ускоряясь, тройной топот.

В хорошенькое местечко они меня загнали! Чего я думал раньше? Почему не заскочил в магазин, в кафе?.. Почему не переждал? А теперь куда веду их? Домой? Чай пить?

Я нырнул в полузасохшие кусты и слепо помчался, не замечая рвущих лицо и одежду веток. Следом, как под трактором, трещал валежник. «Ко-нец…» — на бегу вспыхнуло в сознании. Я резко метнулся влево, сиганул в овражек, пробежал по нему и, обессилев, рухнул в заросли папоротника. В предательской тишине, казалось, на весь лес грохотало мое загнанное сердце.

Но где же они?!

Словно в обмороке, затаился я в предвечерних травах, не осознавая времени; по мне деловито засновали муравьи. Оправясь от волнения, я приподнялся, потом осторожно оглянулся и сел.

Ни единой души, ни ветерка, ни дуновения, только истомное солнце августа медово сочилось под желто-зеленый полог, и в его дымных стволах толклась вызолоченная мошкара. Я озирался поверх разлапистого папоротника, силясь сообразить, в какой стороне мой дом. Наверное, от пережитого испуга я не мог сориентироваться, разом позабыв о сторонах света и почти не узнавал тысячу раз исхоженного леса.

Дотемна блуждал я в пригородных зарослях, уже и забыв о погоне и ругая себя распоследним идиотом, — но выбраться не мог. И вот, на грани помешательства, в шестой раз выйдя к спасительному оврагу, я увидал там сутулого старичка, одетого в непотребное рванье. Обрадовавшись живой душе, сентиментально выкрикнул:

— Бог в помощь, папаша!

Старичок сделал странный, какой-то отстраняюще-оберегающий жест, медленно повернул иззелена-седую косматую голову и, сверкнув по-кошачьи глазами, кивнул.

— Ради бога, извините, вы не знаете, в какой стороне новый микрорайон?

Старик молча указал налево.

— Спаси… — только начал я благодарить, как вдруг мой незнакомец растаял в воздухе. Что за черт!.. Уж не привиделось ли мне с перепугу?! Да нет — вон вершинка болиголова, которую любовно ощупывал таинственный старичок, еще покачивается…

Лес молчал. Только на сумеречном дубе вдруг зашевелилось, змеино зашелестела листва. Странно, не было ни ветерка, а дуб угрожающе зашипел…

Я затравленно метался по квартире. Были бы жена с дочкой, уж перед ними-то я вывернул бы наизнанку свою болезную душу; но они — у моря, друзья мои — на другом конце города, телефона нет — так что майся в двухкомнатной клетке, бейся головой о стену в одиночестве…

Спал я в ту ночь плохо. Точнее, не спал, а метался в полузабытьи то ли в диковинном овраге, то ли на собственной тахте. Вскочил ни свет ни заря и как сомнамбула побрел в лес.

Утро выдалось серым, и предосенняя листва тускло серебрилась на ветвях. Волокна ночного тумана вяло оседали в мутной глубине леса, где-то истошно скрежетала сорока.

Я без труда нашел тот овраг и, поеживаясь от сырости, спрятался за осину.

Прошло двадцать минут — никого, сорок — тоже…

«Значит, показалось, — горько подумал я. — Пора идти в психушку!» И тут будто прострельнуло: стой, взгляни повыше!..

Поднял голову. Чур меня! Два пронзительных ока обожгли — и погасли. Тотчас тугая ветвь на ближнем дубе тяжело качнулась, кто-то лохматый спорхнул с нее во мрак овражный — и все стихло.

Теперь было о чем думать! И чем дальше, тем больше размышления о лесных чудесах вытесняли из моей головы воспоминания о мстительной троице. Попросту сказать, забыл я об автобусном инциденте и последовавшей за ним погоне. Да зря, как выяснилось! А впрочем, неделя прошла спокойно. И только в пятницу, когда я, как нарочно, задержался для оформления документации, у двери толпились уже пятеро! Я вышел через черный ход. Покружив дворами, очутился метрах в двадцати от здания РСУ и кинулся что есть духу почему-то в сторону лесе. Оглянувшись, увидел: меня опять заметили! Эх, давай бог ноги!..

Мы бежали, почти сохраняя дистанцию. Прохожие равнодушно сторонились. Может, и впрямь не понимали, в чем дело. Может, плевать им было. А я выбился из сил! А расстояние меж нами сокращалось… Но успел-таки я ухнуть в лиственный плеск и, как кабан, понесся сквозь орешник, потом круто взял влево, сиганул в овраг, пролетел по нему и нырнул в укромный болиголов.

Где-то совсем рядом тяжко трещал валежник, я различал срывающиеся голосе: «Где он?.. Как сквозь землю…» — и слышалась похабная брань. Но голоса помалу слабели, треск и шаги удалялись и совсем стихли.

Снова спасен! И опять — в сыром овраге, под сенью ржавеющего папоротника! Нет, это не случайность, разрази меня гром! Слабо колыхавшееся узорочье листвы, чудилось, плавилось в заревой желтизне, зато с противоположной стороны лес заливал синий сумрак. У овражной кромки, за призрачно голубеющей березкой, кто-то стоял.

Я поднялся и шагнул навстречу. Это был уже знакомый мне старичок. Укрывшись за стволом, он высунул серое волосатое личико и с интересом наблюдал за мной. Когда я двинулся к нему, незнакомец озорно сверкнул глазами, усмехнулся и, как мне показалось, поманил взглядом. Облегченно вздохнув, я протянул ему руку, но старичок, хохотнув, растворился в сумерках.

И опять я возвращался домой потрясенный. Не скрою, мысли мои толклись вокруг махровой чертовщины. На пятом десятке лет впервые думал я всерьез о лесной нечисти.

Но ведь с нею давно покончено! Наш воинствующий материализм эффективно расчехвостил дремучие суеверия и, как просеку в замшелом лесу, выстелил путь к свету. Так стоит ли петлять, блудливо заглядывая в дремные тысячелетние заросли?

Дома я обложился книгами по фольклору, решительно учинив славянофильский ликбез. Ох как трудно в век глобального мышления докопаться до своего, исконного! С азартом углубясь в старые, дореволюционные еще издания Максимова и Афанасьева, я пошел «на ты» с нечистой силой.

Итак, лесной дух, Лесовун, он же — Лесовик, Леший, Лешек. Информация к размышлению:

1. Среда обитания. Живет в лесных трущобах и на пустырях, но с первыми заморозками проваливается сквозь землю. Весной вновь появляется как ни в чем не бывало. Осенью, расставаясь с лесом, бесится, ломая деревья и разгоняя живность по домам-норам: душевно тоскует по умирающей природе.

2. Внешние данные. Неказист, небрит, начесан. Способен мгновенно изменять свои размеры — то вырастать, то уменьшаться. Передвигается наособицу: спереди и сзади у него сильный ветер, отчего Лешак никогда не оставляет следов.

3. Семейное положение. По преимуществу женат. Лешачиха — дамский вариант Лешего. Однако весьма дикого нрава и обличья — сплошь волосата, космата и когтиста. Свадьбы Леших шумны и разгульны; как правило, сопровождаются ураганами и крайним опустошением.

4. Нрав. Любит блуждать по лесу и раскачиваться на ветвях. Внезапно появляется то здесь, то там, свищет, хохочет и кричит на разные голоса: ржет лошадью, мычит коревой, лает и мяукает. Крайне коварен: кружит путника по лесу, превращаясь в ложные приметы — дерево, сук или кол; измотав до полусмерти, дико хохочет. Иногда является в обличим старца в лохмотьях и с длинной клюкой, либо рядится в кого-нибудь из знакомых и, заговаривая зубы, уводит в сторону. К сему Леший весьма властолюбив: всякое из лесных дел (охоте, сбор грибов и проч.) безуспешны без его протекции. Очень падок на приношения (соль-хлеб, курево и т. д.). Большой охотник до вина, очень любит употреблять ведрами, но никогда — в одиночку.

Странно — научное описание один к одному совпало с приметами… лесного старичка. Чего стоит хотя бы одна внешность! А дикий хохот? Ила манера внезапно исчезать? И потом эта замкнутость, почти нездешность…

Так значит, Леший?.. Да не может быть! Это на исходе двадцатого столетия, не окраине трехмиллионного промышленного города? Нет, не может быть. А если… Ну а если?

Пожалуй, долг вежливости обязывает меня хотя бы отблагодарить таинственного спасителя. И как можно скорее.

Но каким образом я смогу это сделать? Конечно, путь один — через приношения.

С хлебом-солью все ясно. А как насчет колбасно-мясного лакомства — гибки ли пристрастия Лесовика? А вдруг он закоренелый вегетарианец? Или вот еще — каким куревом его потчевать? Интересно, чем тешится Леший в полевых условиях? Но колебался я недолго и остановил выбор на махорке — что может быть надежнее этого пракурева!

Главные трудности оказались с напитками, но и это я преодолел и погожим вечером, молодечески поддергивая рюкзак с тенькавшими бутылками, вошел в лес. Ничуть не плутая, отыскал заветный овражек, спустился в него и, расстелив под березой чистую тряпицу, купечески щедро разложил дары.

Со времен первого поцелуя и самой первой зарплаты не было в моей судьбе мига более волнующего: шутка ли — контакт с нечистой силой! А вдруг Лешак снизойдет до меня — как с ним общаться? Мужик он исконно русский, от матушки-земли, так что стертыми городскими речениями его не очаруешь.

Так никого и не дождавшись, вернулся я домой и на скорый глаз пробежал «Слово о полку Игорева» и трехтомник народной поэзии. Выписал для зубрежки десятка четыре старинных словечка — чем черт не шутит, а вдруг сгодятся? Встану я пред очи Лешего, сотворю земной поклон, приосанюсь — и почну сыпать всякие там «волвянки» и «загозыньки», «кобры» де «подъелыши» похлеще натурального кержака; уж так зальюсь, так баско заплету словеса, что Лешуга аж растает от благолепия…

Наивный, как недооценивал я нечистую силу!

А было так. Назавтра, нарочно не побрившись, чтобы опроститься, я решительно двинулся знакомой дорогой. Как назло, студено задувал сиверко и колюче моросило, въедливый сизый сумрак затопил лес, неприветливо-траурно чернели столбы, бесформенно висла листва, заплетал ноги подлесок. Однако впереди, в направлении оврага, брезжило стройное зеленоватое сияние. Зачарованный им, шел я не разбирая дороги, но ни разу не споткнулся, не оцарапался.

На склоне оврага сидел Леший и попыхивал козьей ножкой. У ног фосфорически поблескивала пустая моя стеклопосуда, там же валялась распечатанная пачка махорки. Увидев меня, дед простецки поманил пальцем — и я нерешительно подошел.

— Доброго здравия, детиш! — глуховато вымолвил старец и протянул волосатую ладонь.

Я машинально пожал ее, неотрывно глядя в Лешачьи глаза. Как гипнотически они сияли! Даже кожей я ощущал их пронзительно-зеленый свет. Завораживающе-звериный, он то усиливался, то ослабевал, нездешне озарял лик Лешего.

Воистину, это был лик! С виду махонький и чрезмерно морщинистый, но буйная травяная бородища и огневые глаза под дремучими бровями придавали ему диковато-величавое выражение.

— Доброго здравия, детиш! — хрипловато повторил старик, мягко тряхнув мою ладонь. — Благодарствуй: брашно доброе! А я, мшара дряхлый, зажалковал было: нету тя и нет; ажно искорился: дескать, испужал, отвратил горемычного.

— Что вы, что вы! — залепетал я, пораженный его вполне литературным произношением.

— И гоже! — хохотнул Леший. — Гостьба так гостьба!

Он взмахнул десницей — и вмиг из-под земли вырос замшелый пень в форме ведерной чаши. Выем его был заполнен какой-то изумрудной жидкостью, которая тяжко заколыхалась в плотоядном сполохе Лешачьих глаз.

— Зелье загозье, — заговорщически подмигнул Леший, нагибаясь над пнем и зачерпывая из него пригоршнями. Вылив, он смачно крякнул (как мой покойный дед!) и озорно ошпарил меня взглядом:

— Отведай, детиш!

И я отведал — исключительно из уважения к представителю иной цивилизации. По очереди мы прикладывались к бездонному сосуду — жутковато-восторженным был этот ритуал! Под колдовское присловье Лешака, осенявшее дремучим смыслом, в зябком свечении средь лесной тьмы, задыхаясь, пил я огнистое зелье: оно пронизывало до костей, словно ключевая вода, и дурманило, ах как дурманило!..

А Лесовун распалялся. Бешеные глаза его сияли, словно сполохи, дремучая волосня вздыбилась; размахивая руками и притоптывая, он кричал:

— Гей, леса-древеса, пенья-коренья, муравчаты сутемья, грибные укромья, подземные удомья!..

Разбойно свистнув, Лешак цапнул меня за руку — и мы взвились. В уши бил ветер. Дико неслись мы во тьме, навылет прошивая кроны, кружась, подныривая, взмывая. Шабаш это был, леший меня дери! В пульсирующем свете глаз моего спутника, вернее — солетника, я то слеп, те прозревал, увертываясь от хлесткой листы, зацепистой ветки, убойного ствола. А дед скорил да скорил гонку! Неистово полоща лохмотьями, он со свистом пронзал воздух и адски хохотал в испуганную тьму. Ребристой громадой летела назад зелень, рушились за спиной стволы, шарахались вспугнутые птицы — а мы летели, мчали… Не соизмеря прыти, иногда вылетали из леса и проваливались то в зияющую пустоту поля, то в костистую опору высоковольтки, то в созвездие огней. Тогда Лешак жутко бранился и, больно дергая меня за руку, сворачивал в рощу.

Сколько это длилось, не знаю, только внезапно все кончилось: замедляясь, мы спланировали в овраг.

— Гоже ли, детиш? — услышал я почти то-светное.

— Это невероятно! — задыхаясь выпалил я. — Чертовщина… то есть, простите…

— Отудобляй-отудобляй! — усмехнулся дед, сосредоточенно раскурил козью ножку, добавил: — А ты лёту справен. Коего роду будешь?

— Иван Шибаев я.

Дед одобрительно кивнул и, протягивая руку, представился:

— Лесоша…

Вкусно попыхивая махоркой, он притулился на травяной кочке. И, понимаете, такую немощь, даже беззащитность являла всклокоченная и сутулая фигурка его, что у меня запершило в горле.

— Вы, наверное, устали, — посочувствовал я.

— Изустал? — удивился Лесоша. — На усладу лёт даден, услада и пресытит — николи не утомит. Заруби сие… Ты молвил, Шибаевых рода будешь? — вдруг переспросил он.

— Да.

— А ведь знал я Захария-то Шибаева из села Гребилова.

— Из Грабиловки? — уточнил я.

— Воистину из Грабиловки, детиш. Он, я чай, пращур твой?

— Дед Захарычем был. Так неужели… Нет, это невозможно… — От волнения я вспотел.

— И-эх, детиш! Дальнее — оно ближнее есть. Захариев ты, размурави тя: вельми схожи и ликом и статью.

Я не верил своим ушам. Тут тебе не шуточки шутят, а запросто, чуть ли не за руку знакомят с предком!

Начал Лесоша степенно;

— В летошний век, паче по-за тот было сие…

Надо ли приводить полностью рассказ Лесоши, дремучий от архаизмов? Конечно, можно было б, обратясь к незабвенному Далю. Только не стоит учинять филологического пижонства, потому я и продолжу, так сказать, по лексиконам сего времени.

Итак, мой прадед Захар, он же Захарий, как-то ночью возвращался с обозом в Грабиловку, что в пяти верстах от Нижнего. Будучи потомственным ломовым извозчиком, он ездил в Макарьев монастырь на ярмарку, удачно отторговался, с деньгами да покупками, чинно отправился восвояси. Переправившись через Волгу, где-то по дороге, как на грех, замешкался (подозреваю, в трактир завернул), но к вечеру миновал разбойничью нижегородскую Ошару, а в лес въехал к ночи. Именно в сей час, облетая свои владения, не в пример нынешним — неоглядные, Лесоша приметил: обочь лесной дороги прадеда моего поджидала шантрапа с чеканами да шалыгами, а по-нашему — с топорами да кнутами с привеском. «Вельми жалкуя безвинного», Лесоша завел его в чащобу, закружил, замаял до слез, а поутру, когда засаду сняли, вновь вывел на дорогу. Вот и вся недолга.

Рассказ меня сразил… Негаданно я хватанул горячего воздуха родной Истории, и этот непомерный глоток глубоко прожег меня, окатил полубезродную душу. Шевельнулись в ней вековые корни, и встрепенулась она навстречу минувшему, жадно приникая нынешними веточками к живительным подробностям.

— Захарий-от? — с удовольствием отвечал на мои расспросы Лесоша. — Вельми статен был, ликом — чист, очами — преголуб. Не ярыжка пропащий — справный мужик.

Значит, покровительство Лесоши не случайно? Ведь начисто отстали и от меня мои преследователи, словно дорогу забыли. Дух заходится, как представишь себе струйку немыслимой приязни, текущей аж из сумрака веков. Но чем вызвана эта Лесошина избирательность? Почему именно мои предки?.. И что унаследовал от них я, битый социумом полуинтеллигент-полупролетарий, странным образом осененный Лесошиной добротой!

Может, разгадка в несокрушимой старомодности моих вкусов? Ведь я всегда инстинктивно шарахался от новомодных закордонных пришествий; властно влекли к себе поруганные, но неумирающие национальные основы, будь то неторопкое деревенское бытие с вековечными работами, народные песни и присловья, старинные книги. И как награда мне — Лесоша.

Ле-со-ша. Какое милое имя! Сколько в нем сокровенно-древнего, щемяще русского. Да что имя — какой дивный старик оказался! Ни капли высокомерия, ни дешевой чертовщины. Если б не он, то, как знать, прадеда моего, а значит, и меня, грешного, не было б на свете?!

Вконец расчувствовавшись после наших разговоров, я отбил восторженную телеграмму жене, полагая, что она разделит мою вспыхнувшую любовь. Назавтра мне сухо телеграфировали: «Очень беспокоюсь твоем здоровье не переутомляйся скоро приеду».

Ох уж этот прагматизм! Эти кровоточащие изломы эмансипации!.. Но тут я окоротил себя: а сам-то каков был еще недавно? Твоя ль заслуге в собственном возрождении? Воровато смакую свою причастность к тысячелетиям, тайком впитываю животворные национальные флюиды — и никому ни слова, им полунамека!..

Ну хорошо, задумался я, обнародую свое открытие, что тогда? Тотчас нахлынут газетчики, сперва одиночки, потом полчища; само собой, теле- и кинохроника; а там — легион праздных зевак к туристов; на их волне накатит скептический шквал историков и геронтологов, лингвистов и психологов, фольклористов… и прочая, и прочая, и прочая. Затеребят, защупают, задергают, заисследуют в доску простого советского лешего, походя вытоптав куцые лески, где он застенчиво ютится.

И без того нависла над ним адская опасность! Городские власти решили протянуть через лес новую теплоцентраль, но самое страшное — там будет возведена гигантская транспортная развязка, которая якобы разгрузит перенасыщенные автотрассы. И хотя общественность слабо зароптала — нам ли не знать казенного самоуправства: под покровом ночи бросят на объект технику, армию штрейкбрехеров в спецовках — и пойдет дым коромыслом!..

Уязвленный темными предчувствиями, я спешил к Лесоше.

Опаленные заходящим солнцем, деревья, опоено тлели в тихом оранжевом пламени, смиренно роняя искры. Лесные закрайки корежила промасленные бульдозеры. Их хищный рык, извергаемый с сизыми выхлопами, грубо подминал под себя жалкий древесный треск…

Я кинулся в лесные укромья. «Все кончено! Вот и добрались!» Лес сиротливо сквозил зияющими глубинами. По дороге часто попадались грибники. Напропалую треща валежником, они плотоядно потрошили почву, часто перекликаясь. Ох уж мне эта «тихая охота»!

Лесошу я отыскал в овражном закутке. Сгорбясь сидел он за чахлой порослью болиголова, и был не один: на плече его громоздилась матерая сорока, на коленях копошился еж, а чуть поодаль, в ворохе шумной листвы, кормилась белка. Увидав меня, сорока всполошенно затрещала было, но Лесовик шепнул ей что-то — и та успокоилась. Зато белка стремительно взвилась на ближайшую сосну и угрожающе зацокала.

— И-эх, веверица! Легка, нежа неразумна еси, — беззлобно выговаривал ей Лесоша, когда я, оглядываясь по сторонам, приближался к нему.

— В добром ли здравии, детиш? — с грустной улыбкой повернулся он ко мне, отчего сорока на его плече качнулась, хвост ее изумрудно вспыхнул…

— Вот, жалую: запропал милостник-от, разнедужился, паче осерчал? — засветил глазами Лесоша, бережно опуская ежа. Тот на миг свернулся, да спохватился и, попыхивая вертким носиком, деловито побежал, мелькая кривыми ножками…

— И-эх, детиш! — вздохнул Лесоша. — Заосенило, пра, заосенило! Грядет сон великий, грядет…

Чем я мог утешить его? Скоро придется Лесоше разгонять лесную живность, скоро — ох, скоро! — хорониться в стылой подземной темени и прозябать аж до ядреной весны… А там — где пробуждаться?! Под цепким асфальтом?

Элегически сидели мы в янтарном закатном свете и сообща молчали, породненные осенними думами; где-то монотонно рокотал гигантский город, а тут, в сыром и душном от перегноя овраге, обволакивала дремотная тишина, смиренно устилала землю потухшая листва, и где-то совсем рядом жалобно посвистывал снегирь.

Наконец-то решившись, я сбивчиво рассказал о тревожных новостях, в том числе о строительные планах городских властей.

— Потонку разумеваешь, потонку, — вздохнул Лесоша. — Эх-хо-хо, под урез иду! — И глаза его затуманились.

В это время издалека, поминутно матерея, раскатисто надвинулся на нас страшный грохот. И вот через минуту, обрушивая на головы сатанинские децибелы, над вершинами пронесся вертолет. Лесоша сжался в комок, и когда шум откатил и перестала дрожать земля, старичок вскочил на ноги и неистово затряс кулачком:

— Тьфу! Малакия!.. Разрази тя!..

Сорока истошно верещала, панически вертя глазами. Лесоша вскинул ее вверх и со вздохом провалился сквозь землю.

И повлеклись дождливые осеннее дни. Голый, костистый лес уныло чернел, его словно бы победно попирало тяжелое серое небо, истекавшее бесконечной моросью.

Каждый вечер приходил я к заветному оврагу и, ежась от въедливой мокроты, все звал и звал Лесошу. На ошпаренном стылостью дубу почти зловеще скрежетала сорока (уж не та ли самая?), дремотно долбило догнивающую листву студеное ненастье — и молчал, все молчал Лесоша…

Наседал гнилостный сумрак. Я вздыхал и подавленно уходил мимо аспидных стволов, почавкивая черной грязью. А назавтра все повторялось.

И на было исхода моему тягостному сиротству. Умолк милостивец Лесоша, умолк. И кто знает, до следующей ли весны — или навсегда?..

Но нет, не навсегда!

В понедельник, когда ненастье истощилось и ударил ядреный утренник, я безутешно постоял над оврагом и уже собрался было уходить, как вдруг прихваченные инеем травы заколыхались, иглисто заблистали в низких лучах, тяжкие почвы разверзлись — и из аспидного зева медленно выплыла лохматая Лесошина голова, затем сутулые плечи, смиренно сложенные руки… Через мгновение Лесоша сидел на заиндевелой кочке и глядел на меня.

Боже, как он сдал! Заросший лик почернел, щеки круто запали, а глаза уже не полыхали неистово — только глуховато отдавали блекло-болотным светом.

— Здравствуйте! Что с вами случилось?! — кинулся я к старику.

— Благодарствуй, детиш, — слабо молвил Лесоша. — Огневица язвит, размурави тя. Туга велия гнетет, рамена отягчает…

— Да я расшибусь, а лекарств раздобуду!

— Э-хо-хо, детиш, — мучительно усмехнулся дед. — Несть зелий от изветов, воистину реку, воистину. На одре гасну, и смурно есть гаснище сие… — заключил он, уронив главу на грудь.

Я не мог глаз отвести от его тощей, немощной шеи, и такая жалость резанула по сердцу, что я, чуть не плача, принялся обнимать Лесошу, бессвязно утешая.

Старик с трудом поднял голову и, томительно глянув на меня, тихо спросил:

— Аз есмь твой пестун, так ли реку?

Я торопливо кивнул.

— Наследовать мне дашь ли согласие?

Я пожал плечами. На что мне какое-то там наследство без Лесоши!

— Ты жив будешь — я жив буду. И леса-раменья отстоим. Я-то на исходе сил. Ты — горяч, могуч вельми! Вместе-то мы… Новая поросль взойдет-воспрянет, новый лесовик глазом поведет, из-за елки глянет, элодею путь завяжет, доброго человека чащобою оборонит…

Я еще ничего не понимал. Но это его «вместе-то мы…» заворожило меня. Все, что грело душу — родное, исконное, стародавнее! — заставило протянуть ему руку.

— Завечен ты чадом моим! — возгласил Лесоша и, возложив на меня дрожащую десницу, хрипло заворожил: — Гей вы, силы подземны, крепи уремны, теми овражны, росные бражны! Аз, вещий Лесун, вам чадо несу!

И мы провалились под землю!.. Вечная, мрачная низь и темень, и всюду корни, корни, корни. Черные, могучие — деревьев; пронзительно-белесые — разнотравья; и все змеисто вьются, тянутся к худосочным водам и сосут, сосут. Среди них копошится подземная живность: тягучие красно-лиловые черви, чуткие увальни-кроты, молнийно-серые мыши и разносортная мелочь-мокреть… Не пачкаясь и не ощущая тесноты, проваливались мы все глубже и глубже. В фосфорическом свете Лесошиных глаз уплывали вверх черные корни, черви, личинки, и казалось: я навсегда утопаю в подземной бездне, но чудо — страха не было, и пьянило душу неведомое успокоение. Вдруг среди кромешного корнесплетения замерцала, слабо замаячила дверь, Лесоша шепнул — и она со скрипом отворилась. Мы вплыли в душную пещеру, на топчан, застеленный сухой травой.

— Хладная домовина моя, — хрипло пояснил Лесоша, устраиваясь на топчане. Я прикорнул рядом.

Посидели, прислушиваясь — но не к тишине вовсе! Мы внимали широкому гулу земли. Слабый, полуявственный поначалу, он постепенно обрел особую объемность. Лесошина рука легла мне на темя… Мнилось, подземье затрепетало, обволакивая меня. Вдруг почудилось, что не его, а моя собственная рука лежит на моей голове. И помимо укромного животного копошения, кроме тонкого посасывания корневого, хлынули в меня долгие вздохи трав и верховое сопение стволов, вскрики бьющихся веток и жалобные всхлипы листопада. И еще услышал я чьи-то тяжкие и осторожные шаги, потом другие, более резкие и торопливые, а затем всеохватно накатил городской гул, поющий в лад с гулом леса…

Что было потом, не могу вспомнить. Почуял только, как пронзительный жар ударил в сердце, словно проросли сквозь него все разом деревья и травы.

* * *

Из газеты «Тихогорская правда»:

«Милиция просит помочь»:

«…10 октября сего года вышел из дому и не вернулся Иван Александрович Шибаев, 1948 года рождения, техник РСУ № 24. Приметы: рост высокий, глаза серо-зеленые, волосы светло-русые, лицо правильное. Одет был в серую куртку из ткани «болонья», серые брюки и серые полуботинки. Последний раз его видели на пути к роще, прилегающей к Западному микрорайону. Всех, кто знает что-либо о местонахождении И. А. Шибаева, просят сообщить по телефонам…»

«Происшествия»:

«Несколько дней назад в одну из немногочисленных городских рощ, именно примыкающую к Западному микрорайону, была доставлена строительная техника. Роща подлежала уничтожению, на ее месте планировалось сооружение дорожной развязки. Однако вчера рабочие сами, не только без наказа начальства, но и без призывов «партии зеленых», как известно, зарегистрированной в нашем городе, вывели из рощи всю технику, наотрез отказавшись возвращаться к месту работ. По их словам, изгнала их из леса «сила нечистая», на сей раз имеющая облик не «заурядного» инопланетянина, а человека высокого роста (впрочем, сведения о росте незнакомца расходятся, некоторые говорили, что он крошечный, размером с чахлый кустик), зеленоглазого, с буйными зелеными кудрями, который то появлялся из-за по-весеннему (это в октябре-то!) буйно распустившихся деревьев, то проваливался сквозь землю…»

Content

Павел Климешов
ЛЕСОША