Николай САМОХИН

НАШ ВЕСОМЫЙ ВКЛАД

Все истинно верующие да разбивают яйца с того конца, с какого удобнее.

Джонатан Свифт

Думаю, многие мои сограждане (особенно из представителей старшего поколения) хорошо помнят тот исторический, переломный момент, когда известный академик Угнетенных, глава созданной им школы, поддержанной большой группой внезапно прозревших ученых и государственных деятелей, решительно развенчал этих ползучих идеалистов-остроконечников с их насквозь гнилой буржуазной теорией.

Тогда это долгожданное историческое событие повсюду очень живо обсуждалось, а газеты — с постановлением и разъяснениями — затрепали, можно сказать, до дыр.

Ну, конечно, и мы у себя в отделе тоже обменялись мнениями. Неофициально обменялись пока что, без подсказки сверху, в узком, как говорится, кругу. Тошкин, начальник наш, так и сказал: давайте, мол, для начала в узком кругу потолкуем, выработаем единую точку зрения, чтобы потом, если что, дружно стоять и не оказаться на поводу у каких-нибудь оголтелых личностей.

В общем, собрались. И поскольку собрание, повторяю, было внеплановое, без установочного обязательного доклада, то и разговор завязался непринужденный.

Машкин, помнится, первым голос подал.

— Ну, теперь держись, — сказал он весело и даже руками потер. — Теперь кое-кто погорит. Ох, погорит!

— Кое-кто! — хмыкнул Мишкин. — Теперь, брат, многие погорят. Она, зараза-то, пустила корни.

— Знаешь примеры? — быстро спросил Гошкин.

Мишкин наморщил лоб, повспоминал и честно сознался:

— Среди своих не замечал… Да вот и товарищи, думаю, подтвердят.

Гошкин рассеянно покивал.

— Да-а, — вздохнул я. — И как это у нас еще умеют…

— Что — как умеют? — настороженно прищурился Гошкин.

Я закашлялся:

— Да вот, говорю, умеют у нас все же своевременно подметить и должным образом отреагировать.

— А ты что же хотел? — спросил Гошкин. — Там ведь тоже не тыквенные головы сидят. Не лаптем щи хлебают.

— Вот не понимаю! — горячо заговорил Машкин. — Не понимаю и никогда не понимал выкрутасов этих овомодных. Я, например, всегда разбивал яйца с тупого конца. И, сколько помню, у нас в семье все так делали: и отец, и мать, и бабушка, и прабабушка, и обе тетки по материнской линии…

— Лично я вообще яйца не ем, — печально сказал Гришкин. — Мне врачи запретили. Яйца запретили, колбасу твердокопченую, свиное сало и водку. Ну, думаю, все. С такой жизни, думаю, коньки отбросишь: того нельзя, этого нельзя. Решил по частям бросать. Начал с яиц — прям как в воду глядел. Теперь в рот их не беру. И ничего, знаете, не тянет.

— Это еще ни о чем не говорит! — осадил его Гошкин. — Сам не ешь, зато домашние нажимают. И бьют, возможно, с острого конца. А тебе наплевать. — Тут Гошкин обернулся к нам и добавил осуждающим голосом:

— У нас еще встречаются, к сожалению, такие: сам, видите ли, в рот не берет и думает, что чистенький… Как в воду он глядел… Прозорливец, едреный корень!

Гришкин прикусил язык.

Так мы поговорили и разошлись.

А буквально на другой день многие начали гореть. К счастью, не у нас. На соседнем этаже, в управлении смешанной промышленности, разоблачили большую группу остроконечников. Оказывается, они были связаны с первым этажом — кое с кем из межрайонной комиссии по доводке, а те в свою очередь с кем-то еще — из смежного ведомства. Дальше — больше: когда начали копать, обнаружилось, что корешки уходят куда-то, чуть ли не в Симиез.

Вслед за этим и в других организациях, а также на некоторых жилмассивах и в микрорайонах были выявлены приверженцы прежнего способа разбивки. Выяснилось, словом, что порочный метод и на местах тоже пустил бурные побеги, уже нанес значительный вред, и борьба с ним поэтому предстоит нелегкая.

В нашем учреждении в связи с такой обстановкой собрался расширенный актив. На высшем, так сказать, уровне — с присутствием представителя инспектируемой организации. Ну, заслушали обращение, высказались в поддержку его, проголосовали честь по чести, отдельные нетерпеливые товарищи уже полезли в карманы за сигаретами, думая, что сейчас скомандуют «расходись» — как вдруг слово взял представитель.

— Меня удивила, — сказал представитель, — как бы это выразиться, недостаточная, что ли, самокритичность сегодняшних выступлений. Так, вообще, собрание прошло на достаточной высоте, в смысле порядка ведения даже идеально, а вот самокритики и глубокого настоящего анализа положения дел не было. А ведь, наверняка, и у вас кое-кого необходимо поправить, кое-кому подсказать, кое-кого, может, и одернуть по-хорошему.

— Да у нас таких нет! — крикнул с места Гришкин. — Мы уже тут прикидывали!

Председательствующий Гошкин застучал карандашом по графину и назвал реплику Гришкина безответственной.

— Вместо того, чтобы выкрики выкрикивать, — сказал он, — надо бы поблагодарить товарища представителя за критику! Потому что товарищ представитель действительно прав. И надо это признать. Признать, присмотреться к себе и ответить делом. А мы, понимаешь, выкрики выкрикиваем!

В результате с актива мы вышли изрядно ошарашенные. В некоторой степени сбитые с толку.

— Все же я не понял, что это значит — ответить делом? — задумчиво произнес Машкин. — Каким таким делом? И как ответить? Если я, например, всегда с тупого конца разбивал. И бабушка тоже, и дедушка…

— Сам голову ломаю, — пожал плечами Мишкин. — Может, он имел в виду, что мы теперь обязаны резко увеличить потребление яиц, разбиваемых с тупого конца? Только куда же еще? Я уж и так решил довести до четырнадцати штук в неделю.

— А мне что делать? — заволновался Гришкин. — Я же их совсем не принимаю — мне врачи запретили.

— Иди ты знаешь куда? — взорвался Мишкин. — Хороший какой выискался! Мог бы начать отвыкать от твердокопченой колбасы! А то вякаешь тут над душой!

Короче, обстановка создалась нервозная. А тут еще, как назло, наши одноэтажники преподнесли нам колоссальную пилюлю. У нас одну комнату в конце коридора временно арендовал отдел сбыта и сплава. Их там всего-то шесть душ было. И надо же! — нашли какого-то замухрышку, не то счетовода, не то нормировщика. Одним словом, выявили.

Начальник этого самого сбыта и сплава, некто Рубанович, ходит — грудь колесом. Отбомбился! А наш Гошкин чуть волосы на себе не рвет. Действительно, обидно получается: у других, как у людей, — и групповщина, и все такое, а у нас ну хоть бы какой-нибудь сочувствующий, что ли.

А время идет. Время неумолимо движется. Гошкин каждый день вызывает нас с Машкиным и задает один и тот же вопрос:

— Ну как? Никого?

— Никого, — разводит руками Машкин. — Мы уже и по месту жительства присматриваемся, в гости друг к дружке начали ходить — никого.

— Это кошмар какой-то! — говорит Гошкин. — Чувствую — кресло подо мной шатается. Умом, конечно понимаю, что не должны вроде бы за такое снимать, а вот чувствую — и все. Между прочим, уже подбиты предварительные итоги — тут он разворачивает перед нами сводку, — и смотрите, что получается: отстаем от соседней области по выявлению на ноль целых четырнадцать тысячных процента. И как раз эти четырнадцать тысячных падают на наше учреждение. Прямо хоть сам начинай эти проклятые яйца с острого конца разбивать. Честное слово!

Неизвестно, чем бы все кончилось, если бы…

Короче, однажды в обеденный перерыв прибегает запыхавшийся Гришкин, отзывает нас знаками в уголок и с таинственным видом шепчет:

— Кажется, есть!

— Что есть?

— Кажется, Яшкин, — говорит он. — Только прошу не душить меня и не хватать руками — я и так запалился, пока бежал… Кажется, обнаруживает симптомы.

Тут мы, конечно, все сыпанули вниз, к Яшкину, в его слесарку. Прибегаем и видим: точно! — сидит Яшкин, разложил на верстаке газету, колет яйца. О шестеренку. И колет, представляете себе, не с тупого конца! Правда, и не буквально с острого. Как-то скорее середкой угадывает, но все-таки ближе к острому концу.

— Здорово! — говорит ему Мишкин. — Закусываешь, что ли?

— Ага, — отвечает Яшкин, — закусываю. Давайте присоединяйтесь, мужики. Только вот мало уже осталось — всего три яйца.

А сам между тем берет одно из трех яиц и замахивается им, чтобы тюкнуть о шестеренку.

Я хватаю ребят за руки и выдергиваю в коридор.

— Надо, братцы, что-то делать! — говорю. — Сейчас он дожрет эти оставшиеся яйца — и привет! Беги потом, доказывай!

— Тогда пустите меня вперед! — вызывается Мишкин и тут же заскакивает обратно:

— Закусываешь, значит?

— Закусываю, закусываю! Что ты пристал, как банный лист! — в сердцах отвечает Яшкин и шмякает о пол скорлупой.

— Почему же ты на сухую закусываешь? — спрашивает Мишкин. — Ты бы хоть пивка взял.

— Ишь ты! — говорит Яшкин. — Какой рационализатор нашелся! А то без тебя не знаю. Человек только из командировки вернулся, шестнадцать сорок должен остался, а до получки — неделя. Пивка…

— Слушай, — мигает Мишкин, — ты придержи два яйца, не доедай. Мы сейчас через дорогу смотаемся, в гастроном. Буквально пять минут.

— Это другой коленкор! — оживляется Яшкин. — Мотайте — я подожду.

Ну, мы, понятно, кинулись не в гастроном. Мы кинулись наверх, к Гошкину, и через минуту, под его личным председательством всей толпой опять ввалились в слесарку.

— Закусываешь, товарищ Яшкин? — спросил Гошкин.

— Так точно! — сознался перетрусивший Яшкин и встал.

— Да ты сиди, сиди, чего вскочил.

— Неудобно как-то, — сказал Яшкин, — в присутствии…

— Ерунда! — махнул рукой Гошкин. — Сиди давай. А мы тут около тебя… покурим.

— Ну, если так, — Яшкин сел.

— Конечно, — сказал Гошкин, не сводя с него горящего взгляда. — Бери яичко-то, чего стесняешься. Коли его, коли!

Яшкин ткнул яйцо боком. Ближе к острому концу.

— Ох! — сказал Гошкин, хватая себя за уши. — А круче можешь? Круче?

Яшкин, затравленно покосившись на него, тюкнул яйцо прямо носком.

— Стоп! — закричал Гошкин. — Держи так! Не отпускай! Товарищ Яшкин! Дорогой! Знаешь, какой ты для нас человек! Как же ты можешь, а?! Всухомятку! Без горячей пищи! Это же гастрит, колит, скоропостижно и что угодно!

— Да у него денег нет, — сказал наконец-то отдышавшийся Гришкин.

— Денег! — грозно протянул Гошкин и поворотился к Машкину. — А у нашего профсоюза средства, выходит, иссякли? На что другое есть: на разные клюшки-бутсы, на танцы-шманцы-кавээны!

— Изыщем! — побледнев, заверил Машкин.

Назавтра Яшкину вырешили безвозмездную ссуду.

И отдали приказ о его увольнении.

Правда, учитывая чистосердечное раскаяние Яшкина, его сочли возможным восстановить на работе. Понятно, не в прежней должности слесаря-наладчика, а с понижением. Взяли внутренним вахтером.

И правильно сделали, что окончательно не уволили. И сам Яшкин молодчина, что остался. Он сначала сильно обиделся — что его при такой квалификации — и вахтером. Но потом отмяк маленько, одумался — все же за столько лет прикипел душой к родному коллективу — и остался. Тем более, что мастерская от него никуда не делась. Новый слесарь попался такой, что гаечный ключ от газового с трудом отличал, и Яшкин в свободное от вахты время ковырялся там на общественных как бы началах.

Дальнозорко, в общем, поступили, потому что буквально через год Яшкин опять крепко нас всех выручил. Это когда вернулся из города Нерчинска опальный академик Несгибайло и развенчал своего бывшего, так сказать, зоила академика Угнетенных, со всеми его приспешниками. Несгибайло поддержали здоровые силы в соответствующих высоких инстанциях, и в результате вышло новое разъяснение. Разбивание яиц с тупого конца было признано антинаучным и вредным. Оказалось, что колоть яйца правильнее всего боком. Не возбраняется также, в отдельных регионах, и острым концом. Тут все зависит от породы кур, климатических условий и оснащенности холодильными установками. Так, для нашего, к примеру, пояса было рекомендовано разбивание как раз с острого конца.

Это разъяснение опять очень вживо повсюду обсуждалось, и кое-кто из тупоконечников основательно погорел.

У нас погорел Яшкин. Он после того случая, видать, затормозился, а может, за прессой не уследил, и все продолжал колоть яйца с тупого конца.

Яшкина решительно ударили по рукам — перевели из внутренних вахтеров в наружные дворники.

Некоторые горячие товарищи настаивали, правда, на крайней мере: вытурить его вообще к чертовой матери с работы, а также из профсоюза. Сколько, мол, терпеть-то можно? Ведь это же, прям, сознательный какой-то диверсант!

Но времена уже маленько изменились, и шибко распалившихся товарищей одернули на этот раз аж сверху: сказали, что употребить строгость, конечно, следовало, но уж совсем-то в порошок человека стирать негуманно.

Обернулось как нельзя к лучшему. Потому что вышло, в конце концов, окончательное разъяснение. Нашлись дотошные умы, докопались до истины. До истины, которая известна была еще в семнадцатом веке и начало которой процитировано в эпиграфе к нашему повествованию. А концовка ее звучит так: «А какой конец считать более удобным — тупой или острый, это, по-моему, личное дело каждого верующего».

У нас же весь сыр-бор разгорелся из-за того, что истина была сформулирована для верующих людей. Мы же, как известно, атеисты. И поэтому должны были идти своим, непроторенным путем.

Ну вот… А пока мы шли, обнаружилось, что за границей яйца вообще уже никто не колет. Конкретно, в Японии. Эти хитроумные черти изобрели какой-то уникальный прибор, простенький с виду, вроде мясорубки. Значит, опускаешь в него с одного конца яйцо сырое, а с другого буквально через минуту выскакивает вареное, облупленное уже, на пластинки аккуратно нарезанное и майонезом политое.

Наше учреждение, поскольку у нас теперь хозрасчет и окупаемость, приобрело этот прибор — за валюту, естественно. Но оказалось, что он, сволочь, на отечественном майонезе не работает. То есть он, возможно, и работал бы, да только майонеза нет.

Спасибо Яшкину, умельцу нашему несравненному, возвращенному, слава богу, на свою прежнюю должность. Помороковал он над прибором недельку, усовершенствовал там чего-то, переналадил — и теперь успешно выпрямляет на нем гвозди.

Content

Николай САМОХИН
НАШ ВЕСОМЫЙ ВКЛАД