Николай САМОХИН

ПРЕКРАСНАЯ НЕСПРАВЕДЛИВОСТЬ

Тимка лежит за диваном в картонке из-под туфель. Лежит и дремлет. Дни проходят за днями: однообразные, серые картонные дни. Из-за высоких стенок коробки ничего не видно.

Иногда почтальон приносит письма в красивых конвертах. Хозяйка прочитывает их и кладет рядом с Тимкой. И тогда перед самым его носом мелькает рука хозяйки, опускающая письмо. Только рука. Она совсем маленькая, но Тимка знает, как много умеют делать эти руки.

Раньше, когда Тимка жил на этажерке, он наблюдал, как руки хозяйки мыли пол, вышивали и чертили какие-то непонятные чертежи. Тимка слышал только, что они называются курсовыми проектами. А иногда вечером хозяйка садилась за пианино, и тогда из-под ее рук вылетали удивительные звуки, то веселые, то грустные. Тимкина хозяйка любит музыку. Тимка тоже. Только он любит всякую музыку, а хозяйка нет. Тимка заметил это. Часто в соседней квартире заводят одну и ту же пластинку, и мягкий мужской голос начинает петь:

Ночью за окном метель, метель,

Белый беспокойный снег.

Ты живешь за тридевять земель,

Ты не вспоминаешь обо мне…

Хозяйка плотно закрывает дверь и уходит на кухню. «Чтобы не слышать», — догадывается Тимка. И до него слабо доносятся слова:

Ты меня не ждешь давным-давно.

Нет к тебе путей-дорог…

Он слушает музыку, смотрит на пухлую пачку писем, и медленные медвежьи мысли ворочаются в его плюшевом мозгу. Но сколько ни силится Тимка, он ничего не может понять. Какие странные эти люди! Тимка устает думать и снова начинает дремать.

…Ярко освещенный шумный универмаг. Он жил там, на второй полке, вместе с такими же плюшевыми медвежатами, клоунами, котами, обезьянами. На Тимкиной полке игрушки были дешевые. Покупатели редко останавливались перед нею. Их больше интересовала соседняя полка, где жила аристократия: большие говорящие красавицы-куклы, пестрые попугаи и заводные автомобили.

Для Тимки соседняя полка была святой. Там жила Наташа — прелестное существо с льняными кудряшками. Он мог часами рассматривать ее, скосив в сторону глаза-бусинки. Только Наташа не обращала внимания на молчаливое Тимкино обожание. Она отворачивалась от него с таким видом, будто хотела сказать: «Ну какой вы кавалер? Вы всего лишь маленький трехрублевый медвежонок, и к тому же меньше меня ростом».

Наташа была влюблена в большого рыжего медведя и постоянно смотрела в его сторону. Рыжий с достоинством носил свою великолепную мохнатую шубу. Он считался очень умным, умнее попугая и Буратино. И все остальные игрушки разговаривали при нем шепотом.

А в Тимке росла обида. Соперник казался ему уродом. Может быть, потому, что по ночам Рыжий тяжело сопел и вечно сидел, ощерив алый рот. Наверное, ему было жарко под такой шубой. Когда-нибудь, думал Тимка, он переберется на соседнюю полку и выскажет гордой красавице все, что наболело у него на сердце.

Однажды он попытался это сделать, но свалился с полки под прилавок. И, наверное, убился бы насмерть, если бы не был всего лишь плюшевым медвежонком.

Утром его нашла продавщица Таня, сердито схватила за ухо и засунула в самый угол полки, за большой грузовик. Теперь Тимка не мог видеть Наташу и только обиженно поблескивал глазами из своего угла.

Там он просидел еще несколько дней, а потом Тимку купили.

Этот день ему никогда не забыть. Покупатель был какой-то очень смешной, непохожий на других людей. Совсем взрослый, но ему почему-то все говорили:

— Молодой человек, разрешите пройти.

— Молодой человек, отодвиньтесь, пожалуйста.

— Молодой человек, вы берете что-нибудь или так стоите?

Он и правда очень долго стоял у прилавка, рассматривая игрушки. А когда Таня подала ему одного из братьев Тимки, он негромко попросил:

— Нет, не этого. Пожалуйста, вот того, в самом углу.

— Они же абсолютно одинаковые, — фыркнула Таня, протягивая Тимку. Покупатель смутился, как-то забавно поправил волосы (все поправляют ото лба к затылку, а он взъерошил их от затылка ко лбу) и совсем тихо сказал:

— А вот и не одинаковые. Вы посмотрите, какие у этого смышленые глаза.

Таня уставилась на Тимку, будто видела его впервые, потом взглянула на покупателя и вдруг улыбнулась ему. И как улыбнулась! Так она не улыбалась никому.

А потом Таня завернула Тимку в бумагу. Он сделал в воздухе два сальто-мортале и почувствовал, как его связывают шпагатом. Но не испугался. Он часто видел со своей полки, как заворачивают другие игрушки.

Из магазина Тимку куда-то понесли. Шли недолго. Поднимались по лестнице. Потом скрипнула дверь, и Тимка услышал, как добрый женский голос проговорил:

— Явилась святая душа на костылях. Ужинать с нами!

А Тимкин хозяин ответил:

— Большое спасибо, Антонина Антоновна, я только из столовой… А я вам подсвечник купил. Ничего, а?

— Мать ты моя! — протянула Антонина Антоновна. — Да на что он мне?

— Ну-у… на память, — сказал Тимкин хозяин. — И, вообще, вдруг электричество погаснет…

— Да у нас, слава богу, не гасло еще, — возразила Антонина Антоновна. — Ну, да ладно — спасибо. Вот чудак человек!..

«Чудак человек», — вспомнил Тимка. Таня часто говорила так, но ему никогда не приходилось видеть этого «чудака человека». Вот, значит, он какой!

Вскоре Тимка почувствовал, что его разворачивают. Он увидел над собой лицо хозяина. На хозяине был новый галстук. Волосы гладко причесаны. Он подмигнул и спросил:

— Ну как, Тимошка?

«Откуда он знает, как меня звать?» — подумал Тимка и тут же снова сделал сальто-мортале. Его опять заворачивали. Только теперь более любовно и тщательно. Потом куда-то шли, ехали на троллейбусе и… Тимка смутно помнит шумную комнату, громкий смех, звон гитары и чей-то голос:

— Ты уедешь к северным оленям…

Кажется, Тимка спал. Разбудило его прикосновение знакомых рук. В комнате было все также шумно, но по какой-то торопливости разговоров он понял, что люди расходятся. Он перекочевал под руку к хозяину и оказался в очень неудобном положении: ногами вверх.

Потом хозяин окликнул кого-то:

— Юлька, подожди!

И этот кто-то остановился и сказал:

— Быстрее!

Спать Тимке не хотелось больше. Он попытался представить себе того, кто идет рядом с хозяином. Почему-то вспомнилась продавщица Таня. Также нетерпеливо стучали ее каблучки, когда она уходила с работы.

Тимка хорошо запомнил этот последний разговор, хотя до сих пор толком не понимает, о чем говорили тогда эти двое.

— Вот, это тебе, Юлька, — сказал хозяин, — поздравляю… с днем рождения.

Чьи-то руки вернули Тимку в нормальное положение, и он близко услышал голос обладательницы нетерпеливых каблучков:

— Ох, несчастный! Опять он все перепутал. Ведь не пятого, а пятнадцатого!

Голос ему понравился.

— Пятнадцатого! — протянул хозяин. — Значит, выстрел вхолостую. А впрочем: — он помолчал, — впрочем, так правильно. Через неделю я буду далеко отсюда.

И еще сказал совсем непонятно:

Я уношу в свое странствие странствий

Лучшее из наваждений земных.

— Значит, уезжаешь, — сказал Юлькин голос. — Ты был хорошим другом, Костя.

— Только другом, Юлька?

И непонятно Тимке — спрашивает хозяин или повторяет то, что давно известно ему.

Снова только хруст снега под ногами.

— Юлька.

— Да.

— Неужели так бывает, Юлька?

— Бывает, Костя!

— Бывает! — И Тимкин хозяин вдруг заговорил быстро и горячо: — Но я не хочу этому верить! Не хочу! Это зло и обидно. Почему природа сделала меня способным любить, а потом хватает за горло и говорит: «Молчи!» Кто выдумал эту несправедливость?!

— Костя, милый! — слышит Тимка взволнованный голос. — Я понимаю, что не имею права говорить это, но, может быть, так тебе будет легче. Да, несправедливость! Но подумай, Костя, ведь это же прекрасная несправедливость.

Долго Тимка слушает тишину, а потом прямо на его нос ложится теплая рука.

— Вот, Тимка, твоя новая хозяйка, — слышит он, — полюби ее… как я. Полюби сильнее… если сможешь.

И последнее, что он запомнил в этот вечер:

— Я приду провожать тебя, Костя-а-а!

На другой день началась Тимкина жизнь на этажерке. Это было хорошее время. Хозяйка приходила домой поздно, усталая, но веселая. Еще из дверей она кричала:

— Хау ду ю ду, Тимка!

Потом ходила по комнате, жевала на ходу бутерброды, напевала или принималась рассказывать ему про сопромат и дифференциальное исчисление. А довольный Тимка косил взгляд на голубой бант, который красовался теперь на его шее, и ждал самого главного, — когда хозяйка сядет за пианино.

Теперь он каждый вечер слушал музыку. Мелькали над клавишами тонкие руки, а Тимка следил за ними и думал: «Совсем не такая, как Наташа. И говорит не только «мама», и на пианино играет, и к нему, Тимке, хорошо относится». Хозяйка с каждым днем все больше нравилась ему.

А в один из вечеров музыка была отставлена: к хозяйке пришел гость. Это случилось на пятый день после воцарения Тимки на этажерке. Гость был большой и шумный. Он ходил по комнате и весело ругался:

— Ерунда! На жизнь надо смотреть объективно. Ты знаешь, что это значит? Глазами фотообъектива, вот что. Ведь в кино такие же люди, как мы, но там все выпукло показывают, и хорошее и плохое. А мы смотрим на жизнь плоско и недовольно морщимся, пока нам все это не приподнесут на тарелочке с голубой каемочкой. Сказки живут на земле, и принцы шляются тоже по земле. Нужно только уметь это видеть.

А Тимкина хозяйка радостно металась по комнате, выбегала переодеваться, возвращалась, все не могла найти чего-то. И глаза у нее были какие-то рассеянные, ничего не замечающие.

Наконец она вошла в новом нарядном платье. Такой красивой Тимка ее еще не видел. Гость это тоже нашел и сказал ей. Именно в это время, Тимка помнит, зазвонил телефон.

Хозяйка торопливо взяла трубку. Она слушала, а сама радостно улыбалась гостю. Потом улыбка сошла с ее лица. Теперь уже тревожно она посмотрела на гостя, потом на часы и сказала в трубку:

— Ты знаешь, это ужасно обидно, но я не могу прийти тебя провожать. Да… проект… пришли девочки.

Последние слова она проговорила совсем тихо и посмотрела на Тимку виноватыми глазами…

Тимка так и не мог понять, чем он проштрафился перед хозяйкой. Но только с этого вечера все пошло прахом. Будто бы ничего и не изменилось: по-прежнему он слушал пианино каждый вечер и мог смотреть, как хозяйка чертит свои проекты. И все-таки все было не то. Не было больше непонятных слов «Хау ду ю ду», не было веселой болтовни про дифференциальное исчисление.

А еще через неделю в комнате появился Рыжий. Его принес тот самый гость.

— Во! — зашумел он еще с порога. — Видала зверюгу! Знаменитый медведь! Самый крупный в универмаге! Но я его главным образом за масть купил. Ты встречала что-нибудь подобное? Неповторимая рыжесть! Сногсшибательная.

Он посадил медведя на стол и сказал:

— Теперь у тебя целый зверинец! — и погрозил Рыжему: — Смотри у меня, Тимку не обижай, хищник!

Снова гость весело кричал на хозяйку, снова Тимке было непонятно, чему она так радуется. «Смешная, — думал он, — ее ругают, а она смеется».

А потом они пили вино, которое тоже принес гость, и Рыжий сидел рядом с высокой бутылкой и тортом.

Тимка был свергнут. На его месте воцарился Рыжий. Теперь уже ему хозяйка говорила: «Добрый вечер, Рыжик,» — и целовала прямо в раскрытую пасть. Спал он на подушке (хозяйка не расставалась с ним даже ночью), и Тимка слышал, как она сонно шептала: «Рыжик, милый!»

Тимке было обидно в его картонном плену. Ом дремал и старался не слышать ласковых имен, которыми хозяйка называла Рыжего. Приходили письма, ложились аккуратной стопкой за Тимкиной спиной.

А за стенками коробки текла своя жизнь, и в этой жизни происходило что-то непонятное. По вечерам в комнате почти не умолкало пианино. Иногда оно заливалось радостным смехом, а иногда грустило и жаловалось. Эта музыка убаюкивала Тимку, и он много времени проводил в полудреме. Просыпался он обычно, когда приходила хозяйка и здоровалась с Рыжим.

Однажды Тимка не услышал этого приветствия. Хозяйка вошла молча, опустилась на диван и тихо заплакала. Плакала она долго. А потом встала, подошла к этажерке и сказала:

— Вот так. Рыжик… Мы только друзья. Очень хорошие друзья. Самые лучшие. На всю жизнь… На всю, на всю. — И заплакала ещё сильнее.

В этот вечер был свергнут и Рыжий. Теперь он лежит рядом с Тимкиной коробкой и тяжело дышит по ночам. И странно, прошла Тимкина ненависть. Рыжий уже не кажется ему таким отвратительным. Теперь он товарищ по несчастью, и Тимка даже жалеет его.

А письма продолжают приходить. Хозяйка читает их теперь внимательнее, чем прежде, и часто плачет, а иногда негромко смеется. А вчера она, опуская письмо, посмотрела на Тимку и Рыжего, улыбнулась и спросила:

— Что же вы отвернулись друг от друга, косолапые мои?

Потом шмыгнула носом и сказала, обращаясь не к Тимке и не к Рыжему, а куда-то просто так, в спинку дивана, в солнечный столб, падающий из окна:

— Милые, глупые мишки! Ничего-то вы не знаете…

Вот и вся история. Тимка не понимает, почему так трудно этим людям. Он устал от воспоминаний, ему хочется спать.

Тимка засыпает. И тогда встают письма, разворачиваются, склоняются над спящим Тимкой и шелестят, шелестят… о тайге, перевитой белым колючим снегом, о заблудившихся собачьих упряжках, о девичьих руках, летящих над клавишами… о прекрасной несправедливости.

Content

Николай САМОХИН
ПРЕКРАСНАЯ НЕСПРАВЕДЛИВОСТЬ