Сергей Булыга

ЖЕЛТАЯ ЖЕМЧУЖИНА

В Бескрайнем Океане, много южнее тех мест, где обитает Бородатый Змей, затерялся один маленький, всеми забытый острое. Точнее, даже не остров, а высокая, почти отвесная скала, своей вершиной уходившая едва ли не до самых облаков. На острове жили найраны. Их было очень много, тысячи и тысячи; жилища их, теснясь одно к другому, лепились меж камней и поднимались до самой вершины скалы. Однако только нижние жилища были обитаемы, а чем дальше от воды, тем чаще попадались брошенные гнезда. И, наконец, выше хижины старого Уллу уже не селился никто. Когда-то, говаривал Уллу, найраны занимали всю скалу от подножия и до вершины. А в рунах было сказано, что прежде на острове жили враги; найраны пришли из-за моря и истребили их и заселили их жилища, но не все, а лишь те, что были близко от воды.

Вся жизнь найранов проходила у воды — охота, ловля рыбы, собирательство. Море их кормило и растило, и оно же убивало. Море было прекрасным в затишье и жестоким в шторм. А лунными осенними ночами, когда планктон идет из глубины и волны становятся огненно-красными, когда рассерженно шипит прибой и на берег вот-вот может выйти Многоногий Зверь… Тогда найраны, стоя на порогах своих хижин, пели тихую Песню Печали.

Высокая скала — это песчинка среди вод. Когда-нибудь придет Большой Прилив, скала не выдержит и рухнет, и волны сомкнутся над ней. Наступит следующая осень, вновь из глубины поднимется планктон, и кто-то, пока не местный, будет петь новую Песню Печали… У всякого народа есть своя весна и своя осень.

Осень — это не только осенние штормы, а прежде всего угасание. Народ, пришедший к своей осени, не любит перемен; обычаи, дарованные предками, становятся законом, о новшествах никто не смеет даже говорить, а о прошлом…

О прошлом помнят только старики, и те молчат, легенды и сказания отрывочны и непонятны, а истинная мудрость прежних поколений, начертанная в древних рунах, безгласна, ибо найраны утеряли тайну чтения. Неровные ряды значков, рисунков и узоров покрывали прибрежные камни. Можно было подолгу стоять, склонив голову набок, смотреть на полустершиеся руны и гадать, предполагать и сомневаться в верности догадок.

А можно было прыгнуть вниз, нырнуть как можно глубже, широко раскрыть глаза и любоваться. На дне было особенно красиво в солнечные дни. Там едва шевелилась морская трава, к камням лепились гроздья мидий, сновали гребешки, а в зарослях кораллов плавали стайки креветок. И там же, на дне, утопая в песке, можно было пробраться в просторный и тенистый грот, позавтракать трепангами, а после, уже задыхаясь, торопливо вынырнуть.

Ну а потом, на берегу, среди серых камней и полустертых тайных надписей, среди обломков серой скорлупы и серых разбросанных перьев, всегда хотелось тотчас посмотреть наверх, на синий небосвод, на ослепительное солнце. Гли-гро не знал, зачем он это делает, ему так хотелось, и все. Быть может, древние найраны поклонялись солнцу? Знак солнца часто попадался в рунах. А может быть, тому была еще какая-то причина.

А по ночам, засыпая, Гли-гро мечтал о счастье. Счастливым можно стать тогда, когда добудешь желтую жемчужину — большую, яркую до ослепления. Но вот о том, какое оно, это счастье, легенды молчали. Равно как и о том, где можно отыскать заветную жемчужину. Однако же Гли-гро был как никто настойчив и с утра до вечера без устали нырял, бродил по дну, вскрывал ракушки, задыхался, всплывал, вновь нырял. Порой в ракушках он отыскивал жемчужины — белые, красные, синие. А в небе раз за разом поднималось и садилось солнце — ярко-желтое.

Легенды рисовали прошлое по-разному, В одних оно было великим и славным, в других беспокойным, воинственным, а в некоторых попросту тяжелым и голодным. Вот эти-то последние легенды найраны вспоминали чаще прочих. Сказитель тихо пел о давних временах, прошедших в изнурительных походах, эпидемиях, в деяниях жестоких королей, которые творили беззакония, казнили, изгоняли, помыкали — и слушатели, замерев от ужаса, смотрели друг на друга и подавленно молчали. Какое великое счастье, что все это в прошлом! Нет больше королей, нет гвардии, нет палачей, чиновников, доносчиков. Найраны — свободное племя, и каждый занят тем, что ему больше по душе. Каждый селится там, где захочет, никто не делится добычей с королем, не служит в гвардии и не боится палача, чиновники не отмечают в рунах исполнение повинностей, доносчики не прячутся среди камней. Давно уже всякий найран представлен только самому себе и, значит, каждый может отыскать заветную жемчужину и стать бесконечно счастливым.

Однако далеко не все стремились к тому счастью. Жизнь, как известно, преисполнена забот. Необходимо содержать в порядка дом, кормить семью, петь заклинания, которые отводят беды и болезни, и, наконец, просто отдыхать. Вот почему в погожий летний день великое число найранов обычно возлежало на камнях. Старики вспоминали былое, старухи дремали, хозяйки же, как правило, о чем-то спорили и разнимали передравшихся детей, ну а мужчины — те время от времени прыгали в воду и поднимали со дна гроздья устриц, чья прохладная сладкая мякоть считается очень полезной в жару.

Но разве можно долго лежать на раскаленных скалах, когда внизу, в приятной голубой прохладе, цветут затейливые заросли кораллов, ползают усатые лангусты, а осторожный гребешок при первой же опасности поспешно прикрывает створки, и за тобой через узкую щель наблюдает десяток его настороженных глаз?! Ноги вязнут в мельчайшем песке, вокруг, сверкая чешуей, плывут диковинные рыбы, а сверху, через толщу воды, светит бледно-желтое солнце. А если у поверхности воды покажутся медузы, то это значит — скоро шторм.

Шторм бывает по нескольку дней. Найраны забиваются в жилища, и те, кто оказались без запасов, голодают. Но это не самое страшное. Надрывно завывает ветер, огромные волны взлетают все выше и выше, весь остров сотрясается, и неустойчивые камни с грохотом падают вниз, порою увлекая за собой жилища тех, кто имел неосторожность поселиться у самой воды.

А после шторма наступала тишина. Найраны, выйдя из своих домов, смотрели вниз, на оголившиеся камни, и вверх, туда, где до самой вершины скалы виднелись брошенные гнезда. Конечно же, селиться там намного безопаснее, но как преодолеть отвесные уступы? Это невозможно. И снова у кромки воды возводились жилища.

Шторм — это смерть. Однако он приносит к берегу великое множество ракушек. Гли-гро ныряет до изнеможения, поспешно взламывает створки, ищет… и находит алые, зеленые, оранжевые, голубые, черные жемчужины.

Он с каждым днем заплывает все дальше, ныряет, задыхается, торопится, боится. Он знает — где-то в глубине живет ужасный Многоногий Зверь. Зверь прячется среди камней и появляется всегда внезапно. Сверкая белыми холодными глазами, Зверь тянет к жертве восемь извивающихся ног, усеянных ужасными присосками, и щелкает огромным клювом. И у Гли-гро есть клюв, которым он легко вскрывает панцири моллюскам, но… только бегство спасает найрана. Беглец, задыхаясь, плывет, вытягивая шею над водой, без устали гребет широкими размашистыми крыльями, а сзади, настигая, мчится Многоног, глухо, надрывно кричит и тянет к жертве устрашающие щупальца.

Ну а потом, уже на берегу, Гли-гро подолгу смотрит на вершину острова, на древние заброшенные гнезда, до которых ему никогда не добраться, и, разбросавши крылья, ложится отдохнуть на раскаленный камень. Рядом с ним плещется море, на дне которого сокрыто счастье, а в небе светит солнце, похожее на желтую жемчужину.

И вот как-то однажды, лежа на камнях, Гли-гро подумал: а ведь так оно и есть! Поскольку мир несправедлив, то и жемчужина должна быть недоступна, а посему она живет, конечно же, не в море, не на острове, а в небе. Жемчужина счастья всплывает над миром и светит, греет и дарует жизнь, а после, уставшая, тонет в волнах, вновь всплывает, вновь светит… О чем же тогда сказано в легендах? Кому дано подняться в небо? Никому, ведь это невозможно. И, значит, счастье недоступно. И больше незачем нырять, вскрывать ракушки, задыхаться от удушья и опасаться бегством от врага. Можно целыми днями лежать на камнях и, вытянув длинную шею, хватать прибитых к берегу креветок.

В тот день Гли-гро до поздних сумерек лежал не шевелясь, смотрел на бледные тела медуз, мелькавшие в волнах, и щурился от ярких желтых бликов — отражений вознесенного на небо счастья. И ночью он почти не спал, а, стоя на пороге своей хижины, пел тихую Песню Печали.

Наутро разразился шторм. Сверкали молнии, огромные, невиданные волны с ужасным ревом бросались на скалы и разбивали хижины, смывали камни, содрогали весь остров. Казалось, наступил Большой Прилив, который поглотит и остров и найранов…

Однако шторм внезапно стих, и небо просветлело, и остров озарился солнцем. А действительно, какое счастье видеть в небе желтую жемчужину! Да, она недоступна, и никто не в силах ею завладеть, но зато она радует всех. Быть может, в этом и сокрыт смысл древней легенды?

Вот только многим из найранов больше никогда не видеть солнца. Ужасный шторм смыл сотни гнезд и, залитые солнцем, у воды сверкали, высыхая, серые безжизненные камни. А на одном из них лежал…

Нет, Гли-гро не ошибся: он видел его высеченным в рунах, он слышал о нем страшные легенды…

На одном из прибрежных камней неподвижно лежал человек. Человек — это зло; он рожден убивать, а сам же неподвластен смерти. И то, что он лежит не шевелясь, — обман. Человек затаился и ждет.

Так оно и случилось. Человек медленно встал, осмотрелся. Прошел по берегу, наткнулся на гнездо.

Гли-гро поспешно отвернулся… и вздрогнул от раздавшегося крика, от второго… Тишина. Еще немного подождав, Гли-гро с опаской глянул вниз.

Человек сидел, привалившись спиною к скале, разбивал и жадно пил найраньи яйца, бросая скорлупу в плескавшиеся рядом волны. Насытившись, он встал, еще раз осмотрелся… и полез наверх.

Человек поднимался с трудом, оступался. Порою камень не выдерживал под ним, а порою ломалось гнездо, и тогда он хватался рукой за второе, за третье. Найраны, завидев его, разбегались. Крик ужаса, бессильной злобы и отчаяния стоял над островом. Злой рок, пришедший из легенды, губил насиженные гнезда. Злой рок бессмертен и неумолим. Уж лучше бы пришел Большой Прилив и погубил найранов вместе с островом; такая гибель много легче, нежели бессильно наблюдать за тем, как рушится твой дом.

А человек поднимался все выше и выше. Добравшись до заброшенных жилищ, он не остановился. Гли-гро смотрел на человека и — о, ужас! — чувствовал, что ненависть к нему проходит, а на смену является зависть. Нет, даже не зависть, а нечто другое. Когда человек оступался, Гли-гро замирал. Он боялся — а вдруг упадет?

Человек, подтянувшись на крепких руках, упирался ногой, поднимался, опять упирался. Крошились гнезда, оторвавшиеся камни летели вниз и, ударяясь о скалы, тонули в прибрежной воде.

Никто и никогда так высоко не поднимался. Чем выше, тем ближе к жемчужине, к счастью. И если ты не можешь стать счастливым, так хочется хотя бы посмотреть на то, какое же оно — счастье для других. И, глядя вверх, на человека, Гли-гро шептал полузабытые молитвы, надеясь, что они хоть как-нибудь помогут, не дадут сорваться вниз.

А человек становился все меньше и меньше. Он то исчезал за уступами скал, то вновь появлялся, то вновь исчезал. Солнце било в глаза, ослепляло до слез, но Гли-гро неотрывно смотрел на вершину скалы и гадал — что же дальше?

Поднявшись на вершину, человек исчез.

Шло время. Человек не появлялся. Гли-гро, обеспокоившись, взошел на самый край гнезда и посмотрел наверх — не видно. Тогда он осторожно выгнул шею и, уцепившись лапами, навис над пропастью, и снова глянул вверх.

Человек беспокойно ходил по вершине и пристально смотрел по сторонам. Ветер трепал ему волосы, солнце слепило глаза, а он все всматривался в даль — и ничего не видел.

Зато внизу лежало множество камней. И стоит лишь ослабить лапы и расправить крылья… Нет! Гли-гро поспешно отшатнулся и, весь дрожа, прижался к шершавой, надежной скале.

Под вечер человек спустился вниз, лег меж камней и заснул. А утром снова разорил гнездо, насытился, поднялся на вершину и целый день смотрел по сторонам. Море было пустынно.

На третью ночь Гли-гро спустился к человеку. Тот беспокойно спал, ворочался, вскрикивал. Ом был не страшен, а скорей беспомощен. Зато…

У него на груди сверкал ослепительно-желтый кружок, привязанный на тонкой желтой паутинке. Кружок был маленький, он был похож на солнце, на жемчужину. Так вот что придавало человеку силы и делало его бессмертным! Он каждый день, лишь восходило солнце, взбирался на вершину… Но зачем? Ведь он вполне мог жить внизу. Он разорял бы гнезда, насыщался, лежал на горячих камнях, отдыхал… Непонятно! И еще более того неясно, отчего Гли-гро так пристально следит за ним и словно бы чего-то ждет. Чего? И от кого? От злейшего врага!

И тем не менее…

С утра до вечера…

Не отвлекаясь ни на миг…

Гли-гро следил за человеком. Он чувствовал, он был уверен — это очень важно, важнее всех таинственных легенд, важнее полустертых рун и, может быть, даже важнее жемчужины счастья.

И он не ошибся. Однажды человек, забравшись на вершину, посмотрел на горизонт… И закричал! и замахал руками! снова закричал! Гли-гро увидел черный силуэт ка фоне голубого неба, растрепанную голову и машущие руки — и радостно вскрикнул. Его озарило, он вспомнил! Он этого, конечно, никогда не видел, но ясно представил себе древнюю волшебную картину — множество найранов, парящих в небесах. Они не падают, они летят как легкие пушинки, их крылья мерно поднимаются и опускаются; найраны подлетают к острову, садятся на вершину, вновь взлетают — высоко, туда, где солнце, желтая желанная жемчужина. Так вот какое оно, счастье! Оно и действительно в небе.

А человек уже молчал, смотрел на опустевший горизонт, и руки безвольно висели вдоль тела.

И что из того? Зато Гли-гро увидел счастье. Теперь он может сам взмахнуть… Но не решился. Прижавшись к скале, он глянул вниз, на замшелые скользкие камни, на белую пену прибоя, — и вздрогнул от страха. Должно быть, древние найраны не боялись высоты. Они строили гнезда у самой вершины, летали в небе, сочиняли гимны и сражались. А потомки…

Гли-гро посмотрел на вершину. Там человек сидел на камне и, обхвативши голову руками, что-то тихо и невнятно говорил. Потом, не дожидаясь вечера, стал спускаться вниз.

До самых поздних сумерек человек бродил вдоль берега и собирал какие-то обломки — те, что обычно выбрасывал шторм. Он собирал обломки и назавтра. Потом он сплел их длинными и крепкими корнями орхидей, стащил к воде, сам сел на них и попытался отгрести — не получилось. Найраны понимали — человек собирался уплыть — и с нетерпением ждали, когда же злой рок из ужасной легенды покинет их остров. Шум, радостные крики, возгласы, проклятия стояли над селением.

Один Гли-гро смотрел на человека и молчал. Он понимал — уходит тот, кому доступно счастье, кто носит на груди ослепительно-желтый кружок и не боится высоты. И будь у человека крылья, он бы полетел. И все равно он не останется здесь, уплывет. А у Гли-гро есть крылья, он мог бы летать, но он трус и поэтому будет сидеть на камнях и смотреть на вершину, на древние заброшенные гнезда, до которых ему никогда не добраться.

А человек тем временем стоял на берегу. Должно быть, он пережидал волнение, желая отплыть по спокойной воде. Нескладный плот и самодельное весло, конечно же, не лучшие помощники в далеком и опасном плаванье, однако нужно попытаться. Ведь оставаться здесь, на диком острове среди камней, испещренных какими-то дивными знаками, — это безумие. Вот только уляжется ветер, и прочь. Да, и еще не забыть про припасы. Человек взял весло, посмотрел…

И увидел Гли-гро. Найран стоял в каких-то десяти шагах и, кажется, не собирался убегать. Взъерошенный, нескладный, как и все найраны, Гли-гро нерешительно вытянул шею вперед и раскрыл было клюв… но смолчал.

Человек замахнулся веслом… и застыл — ибо взгляд его встретился с взглядом найрана. Невероятно: кто бы мог подумать, что у этих тварей встречаются такие умные глаза! Смешавшись, человек что-то сказал. Гли-гро не понял слов, но он услышал мысль:

— Ты кто?

Найран едва заметно улыбнулся и подумал в ответ:

— Я Гли-гро. Мне шесть лет.

— Схожу с ума, — подумал человек, затем отбросил в сторону весло и с надеждой спросил:

— Ты ведь птица?

Гли-гро подумал:

— Я найран. А что такое птица, я не знаю.

Человек отступил от него, осмотрелся.

— Это древние руны, — подумал Гли-гро. — Их оставили предки. Но мы, увы, не умеем читать, и мы скоро умрем. Придет большой Прилив, и острова не станет. Но перед тем, как мы расстанемся, прошу тебя…

Гли-гро молчал. А человек смотрел на него, хмурился и ждал.

— Прошу тебя, — еще раз повторил Гли-гро. — Мне стыдно признаваться. Ты, бескрылый, можешь мне помочь.

Человек, наклонившись к Гли-гро, взял его на руки, прижал к груди, поднес к скале и, не отпуская от себя найрана, стал взбираться наверх.

Он поднимался осторожно, по нескольку раз проверяя надежность опоры. Весь остров молчал; найраны удивленно наблюдали за своим собратом, который, преисполненный безумия, доверил свою жизнь коварному врагу. Ну а Гли-гро — тот видел лишь вершину, желтую жемчужину на небе и маленький желтый кружок на груди человека. Ему было страшно — так страшно, что казалось, будто он уже внизу, разбившись на камнях, а человек прижимает к груди лишь только одну его глупую, доверчивую душу.

Добравшись до вершины, человек осторожно поставил найрана на камень и, отвернувшись, чтобы не смотреть ему в глаза, стал поспешно опускаться к воде.

Волнение на море улеглось, плот беспрепятственно отчалил от берега и начал быстро удаляться. Человек, не давая себе передышки, усердно работал веслом. Ему очень хотелось бы мельком оглянуться, но он не решался. Еще раз заглянуть в глаза найрана было выше его сил.

А Гли-гро, распластавшись на самой вершине, смотрел ему вслед и с болью чувствовал, как что-то липкое и гладкое сжимает грудь, теснит дыхание и заставляет чаще биться сердце. Ведь он никак не мог предположить, что высота способна так страшить и в то же время так неудержимо звать, переворачивая душу, призывая:

— Прыгни! Прыгни! Да, ты не умеешь летать, ну и что? Падение — это прекрасно!..

Гли-гро неподвижно лежал на скале и, презирая себя, вдруг подумал, что счастье — недоступное ему — это преодоление страха.

Content

Сергей Булыга
ЖЕЛТАЯ ЖЕМЧУЖИНА