Сергей Булыга

ХОККА

Ночь, как всегда, была душная. Имширцао, поднявшись на крышу, сидел на циновке и думал, глядя в сторону Реки. Над Рекой поднимался туман. Ее западный берег, скалистый и дикий, и днем-то был виден только иногда, перед песчаной бурей. Тогда туман срывало ветром, Река начинала бурлить, а с горизонта наползали тучи. Люди, бросая работу, бежали с полей, поселок замирал, и даже Имширцао, и тот приказывал закрыть все двери. Видеть западный берег Реки — не к добру; не зря там каждый вечер умирает солнце.

А здесь, на этом, на восточном берегу — поля. Два раза в год, после разлива, на них выходят люди и взрыхляют землю, сеют, а потом каждый день от зари до зари они таскают воду, поливают, вырывают сорняки и вновь взрыхляют. Порою им случается собрать богатый урожай. Они, конечно, трудятся не покладая рук, но главное — это Река. Чем сильнее бывает разлив, тем больше ила остается на полях, тем жирнее земля и тем больше повозок с зерном будет отправлено в столицу. Вот почему перед каждым разливом Имширцао замеряет уровень Реки, следит за звездами, за направлением и силой ветра. Он должен точно предсказать, когда наступит наводнение, как долго оно будет длиться, когда пахать, что сеять, сколько будет собрано — и в срок оповестить Верховного, а после сбора урожая направить ему ровно столько, сколько сам же предсказал. Но если вдруг останутся излишки, то Имширцао — укрыватель, а если его людям после уплаты подати не станет хватать на прокорм, то он подстрекатель к бунту. Конечно, ни за то, ни за другое его не умертвят — да это просто невозможно, — но отправят на каменоломни или на строительство дорог, где люди, подчиненные тебе, строптивы и коварны.

А здесь он служит с незапамятных времен. Ему здесь все знакомо и привычно. И люди чтут его. И поклоняются как богу. Имширцао улыбнулся, поднял стоявшую перед ним чашу и медленно выпил — до дна. Вино было черным как ночь и сладким как жизнь. Одним оно давало силу и бессмертие, а для других было страшнее яда. Другие — это те, кто рождены лишь для того, чтобы работать в поле. Они низкорослы и бритоголовы, а кожа у них цвета красной глины. Они покорны и трусливы, им не дано пить хокку — изысканный напиток избранных. Чудесное вино прекрасно утоляет жажду и делает голову чистой и ясной. Тому, кто пьет хокку, не хочется есть и, главное, он не стареет — он вечен, бессмертен.

А тот, кто бессмертен, тот бог.

Имширцао встал, посмотрел на уснувший поселок, на темное ночное небо — значит, рассвет еще нескоро, — спустился в дом, неслышно вошел в кабинет и запер за собою дверь.

В кабинете было пусто, темно и прохладно. Стены от пола и до потолка обшиты черным деревом, на маленьком окне тяжелый плотный занавес, и лишь в углу, возле массивного обитого железом ларя, едва горел светильник. Мягко ступая по шкурам, устилавшим пол, Имширцао подошел к ларю, встал перед ним на колени и, склонившись к самой крышке, что-то невнятно прошептал. Ларь тут же открылся. Имширцао наощупь достал из него свиток тонко выделанной кожи, развернул — записей было немного, от силы на треть. Прищурившись и поднеся пергамент ближе к свету, Имширцао стал читать, едва слышно шевеля губами:

— Второй день месяца лозы года сонной змеи. Вода растет. Четыре му. Ветер северный. Звезды молчат. Люди работают хорошо. Приказов из столицы нет. Маленькая девочка… — и, насупившись, запнулся, не понимая, что же мог обозначать последний иероглиф, а после все же вспомнил: «слезы». Значит, маленькая девочка плакала. Так…

On взял баночку с тушью, обмакнул в нее кисточку и начал записывать дальше, диктуя самому себе:

— Третий день месяца лозы года сонной змеи. Вода растет. Пять с четвертью му. Ветер северный слабый. Звезды молчат. Приказов из столицы нет. Луна красивая. Туман…

А как изобразить туман? Оставить белое пятно. Итак:

— Туман над Рекой несет смерть. Меня переполняет страх.

Зачем он это написал? Бессмертный не боится смерти, это глупо. Зато как красиво у него сегодня получилось — знак к знаку, ровная строка, рисунок четкий, ясный. Полюбовавшись на удавшуюся запись, Имширцао не спешил сворачивать пергамент: он ждал, когда подсохнет тушь.

Уже прошло шестнадцать дней, как из столицы нет ни одного приказа. Странно! Прежде скороходы приносили вести едва ли не каждый день. Он принимал их, стоя на верхней ступени крыльца. Скороход падал ниц и подавал бессмертному дощечку с бахромой из разноцветных нитей, бессмертный читал…

В дощечке было девять дырочек. Нить в первой означала: «Верховный повелел…», нить во второй: «из города…», нить в третьей: «из поселка ниже по реке…», ну и так далее. Нить красного цвета гласила: «немедленно исполнить…», нить желтого: «предупреждаем…». И, главное, узлы. Так, узел «спелый колос», завязанный из черной и зеленой нити, говорил…

Смешно! И неудобно в обращении, ведь нити часто обрывались или же переплетались в непредвиденных местах. Но даже и такие примитивные послания бессмертный был обязан немедля, на глазах у скорохода, рвать в клочья и в дальнейшем исполнять приказы единственно по памяти.

Память — это туман над Рекой, где каждый день как взмах весла, когда лодка все дальше уходит от берега. Месяц, два, три — и события в дымке; полгода, год — в густом тумане. Ну а то, что случилось три года назад, не сможет вспомнить ни один бессмертный. Узлы развязаны, все ниточки оборваны, поблекли, ну а дощечки одинаковы — на всех по девять дырочек, и только. А вместо памяти — привычка. Привычка каждый день пить хокку, выходить к Реке и наблюдать, поднялась ли вода, привычка получать приказы из столицы и неукоснительно их исполнять, привычка надзирать за работами в поле, карать нерадивых и быть уверенным в собственном счастье. А кто он такой и откуда, давно ли правит здешними людьми и даже где находится столица, Имширцао не знал.

А у трусливых и бритоголовых есть сказания, в них говорится и о прошлом поколении и о событиях глубокой древности. Людям вместо вечной жизни дарована память. Однако эту память они тщательно скрывают; их не пугают пытки, не соблазняют щедрые посулы. Они боготворят бессмертных — но молчат.

Когда-то это приводило его в бешенство, но теперь Имширцао спокоен; теперь и у него есть память — ведь он научился оставлять следы всего увиденного за день. Он отмечает вещие приметы, предсказания, знамения, он может сравнивать и делать выводы, не ошибаться в вычислениях разливов, помнить всех должников, упреждать мятежи…

Но о своем открытии он никому не скажет, так спокойнее. Ведь его хитроумные знаки опасны уже тем, что они много лучше ненадежных разноцветных узелков, которые гонцы приносят из столицы. А посему он и впредь будет терпеливо ждать, пока заснет прислуга, и лишь потом брать кисточку… и чашу хокки. Чудесное вино дарует стройность мыслям. Имширцао привстал, потянулся к кувшину…

И увидел в проеме раскрытой двери незнакомца. Тот был в двурогом шлеме, весь закован в панцирь, а в правой руке держал короткий меч.

— Имширцао, — негромко сказал незнакомец. — Верховный прислал за тобой.

Имширцао вскочил, уронил на пол свиток, воскликнул:

— За что?!

— А это, — незнакомец брезгливо поморщился и указал мечом на свиток, — ты возьмешь с собой.

— Нет!

Но незнакомец, обернувшись, властно выкрикнул:

— Взять!

И тотчас в кабинет вбежали двое воинов и заломили Имширцао руки за спину. Тот попытался вырваться, но тщетно. Незнакомец с улыбкой сказал:

— Имширцао, опомнись, нас могут увидеть.

Бессмертный сразу сник. Еще одна привычка: люди даже не должны себе представить, что боги могут враждовать между собой. Все боги — единоутробные дружные братья. Перечить и сопротивляться им бессмысленно, ибо воля их всесильна и непоколебима. Их старший брат, Верховный, властвует в столице, а младшие рассеяны по всей стране. Одни из них указывают людям, что сеять, когда убирать урожай, вторые надзирают за порядком на дорогах, взимают подати, охотятся за беглыми, вершат суды, карают непокорных, а третьи стерегут границы, четвертые наводят страх на соседние народы, пятые, шестые… Все они — боги, лишенные людских пороков, как то: страх, голод, нищета, болезни, зависть, смерть. И если это так…

Имширцао, неспешно шагая впереди сопровождавших его воинов, спустился во внутренний двор, сел в поджидавший его паланкин и приказал открыть ворота. Перепуганный сонный привратник, косясь на обнаженные мечи, не сразу совладал с засовом, а потом еще долго смотрел вслед удалявшейся процессии.

Задернув полог паланкина, Имширцао откинулся на мягкие подушки и закрыл глаза. Куда они его несут? Караваны с зерном поднимались на холм и скрывались в пустыне. Там, за пустыней, столица, Верховный. Верховный призвал Имширцао… А паланкин почему-то несут от поселка к Реке. Быть может, боги отправляются в столицу по воде? Вода поднялась на пять с четвертью му. Люди работают хорошо. Все подати уплачены, никто на голодает. Быть может…

Нет. Воины свернули и пошли вдоль берега вверх по течению. И это хорошо, что над Рекой висит туман, — видеть западный берег опасно. Можно, слегка отдернув полог, посмотреть на прибрежные заросли тростинка и послушать, как плещется рыба. Рыбу ловят сетями и вялят на солнце. Бунтовщиков бросают в воду. А что они сделают с ним?

Воины остановились. Имширцао вышел из паланкина и осмотрелся. Вдоль берега, сколько хватало глаз, расстилалась пустыня. Как далеко они ушли…

— Имширцао, — окликнул незнакомец, — я жду.

Он стоял на прибрежном камне и веслом придерживал легкую тростниковую лодку, которая слегка покачивалась на волнах. Имширцао спустился к воде, взошел на лодку и сел на корме. Незнакомец прыгнул за ним следом, оттолкнулся от берега и стел размеренно грести.

Туман над Рекой становился все гуще и гуще, и вскоре Имширцао уже не различал ни паланкина, ни воинов, ни берега, ни даже неба. У самого борта журчала вода, с негромким, потаенным всплеском окуналось в Реку легкое весло и снова поднималось, окуналось, поднималось. Казалось, это будет длиться бесконечно.

И вдруг незнакомец запел — однообразно, глухо, с хриплым придыханием растягивая странные, лишенные всякого смысла слова. Он перестал грести, прижал весло к груди и то шептал, то вскрикивал, а то и вовсе замолкал — и снова пел. И эхо разносилось над Рекой. И туман застилал все вокруг. Было душно и страшно. А когда незнакомец, отбросив весло, обернулся к нему, Имширцао с трудом облизал пересохшие губы и тихо, с гадкой дрожью в голосе, спросил:

— О чем ты пел? О смерти?

— Нет, — улыбнулся незнакомец и сел на дно лодки.

У него, как и у всех бессмертных, были длинные белые　волосы цвета тумана и серая кожа, подобная водам Реки.

Не потому ли, обращаясь к подданным, Имширцао всякий раз возглашал:

— Мы, дети Реки, говорим…

И бронзоволикие люди покорно становились на колени. Река несла им жизнь и пропитание, она спасала их от жажды и два раза в год дарила полям жирный ил, в Реке водилось много рыбы и, наконец, Река в своем чреве взрастила богов. Боги вышли на берег и милостиво согласились повелевать людьми. Власть сыновей Реки будет длиться ровно столько, сколько будет жить сама Река, а это значит — бесконечно. Богов необходимо ублажать, ибо Река может разгневаться, покинуть берега и затопить поля, селения, пустыню, горы — всю страну, — и погубить людей. И люди, памятуя это, не противились бессмертным. Богам возводились дворцы и роскошные виллы, вокруг которых разбивались тенистые сады, в коих пели чудесные птицы, журчали ручьи, а в прохладных купальнях дно усыпали отборным, просеянным через густое сито золотым песком. Диковинные фрукты, жареная дичь, вино, наложницы, неограниченная власть…

Все это там, на берегу. А здесь весло отброшено, и лодка медленно плывет вниз по Реке. Незнакомец молчит. Где-то плещется рыба. Вокруг непроглядный туман и, кажется, остановилось время.

— Скажи, — прошептал Имширцао, — куда мы плывем?

Но незнакомец и не думал отвечать. Он по-прежнему сидел не шевелясь и пристально смотрел на Имширцао. За его спиной…

Туман стал медленно редеть. И показались камни. Скалы. Берег. Высокий и отвесный западный берег, темневший в предрассветных сумерках. Так вот где умирает солнце! И, может быть, даже бессмертные на этом берегу уже не боги, а становятся обычными людьми. Ну что ж, пусть будет так. Имширцао вцепился руками в борта и стал ждать. Течение неумолимо влекло лодку на острые камни. Еще немного, и она…

Закружилась, вошла под скалу и замерла в просторном гроте.

— Вставай! — приказал незнакомец и первым выпрыгнул из лодки.

Имширцао не посмел ослушаться.

Вытащив лодку на камни, они по колено в воде прошли к дальней стене, поднялись по высоким, грубо выбитым в скале ступеням, потом, согнувшись в три погибели, пробрались по тесному лазу и наконец остановились возле старой истлевшей циновки, висевшей прямо на скале. Вокруг было темно, а через прорехи циновки пробивался слабый свет. Она, должно быть, прикрывала вход в пещеру.

— Что там? — с опаской спросил Имширцао.

Вместо ответа незнакомец подтолкнул его вперед. Имширцао, откинув циновку, вошел.

В небольшой полутемной пещере, прямо на каменном полу сидел бессмертный, все серое тело которого было расписано желтым узором. Узор гласил о том, что власть Верховного мудра и беспощадна, а исполнитель его воли властен над всеми людьми и богами. Имширцао в дни великих праздников покрывал свое тело иными, менее могущественными знаками… Но главное не это — на коленях у бессмертного лежал тот самый свиток, который, как мечталось Имширцао, поможет в предсказании разливов, взымании податей, розыске мятежников.

При виде Имширцао бессмертный приветливо кивнул ему и знаком предложил садиться.

Имширцао сел и осмотрелся — пустая, низкая пещера; светильник на стене да циновка, скрывавшая вход, составляли все ее убранство.

Бессмертный, сидевший напротив, спросил:

— Ты и есть Имширцао, правитель поселка Арну?

— Да, старший брат.

— Хорошо ли работают люди?

— Хорошо, старший брат.

Бессмертный улыбнулся и сказал:

— Зови меня просто Меджа.

И, словно забыв об Имширцао, Меджа стал внимательно рассматривать свиток. Конечно же, весьма неосторожно было держать свиток в ларе, у всех на виду. Ведь сколько раз он говорил себе…

— Скажи мне, Имширцао, — снова заговорил Меджа, — кто научил тебя… — и вдруг запнулся, посмотрел на свиток и сказал: — А этот знак, я думаю, обозначает цифру «три».

Имширцао молчал. Ведь неизвестно, как поступят с ним, когда поймут, что он возжелал иметь память.

— Ну конечно! — воскликнул Меджа и, указывая пальцем на рисунки, продолжал: — Вот цифра три, вот ветка, вот змея. А вместе это означает: «Сегодня, в третий день месяца лозы года сонной змеи, я, Имширцао, повелитель поселка Арну…» — и замолчал, с улыбкой посмотрел на Имширцао.

Тот опустил глаза. Скрывать, похоже, бесполезно, но и признаваться… лучше погодить.

А Меджа продолжал:

— Насколько я понял, ты отмечал прошедшие события. Боялся их забыть. Желал неукоснительно исполнять все приказы. Так?

Голос у него был мягкий и доброжелательный. Но Имширцао молчал. Тогда Меджа сказал:

— Два месяца назад я проверял один поселок. Выше по Реке. Поля были запущены, люди жили впроголодь, а правитель целыми днями пил хокку. Его наказали. А у тебя, мне донесли, порядок. Похвально. Теперь я держу этот свиток. Он, несомненно, помогал тебе повелевать людьми, предсказывать разливы, собирать урожай, и если бессмертные вот так же, как и ты, начнут записывать прошедшие события, страна сразу станет богаче. По возвращении в столицу я непременно скажу о тебе. Я покажу свиток Верховному и, если ты меня научишь, то и прочту твою память. Верховный щедро наградит тебя, он ценит ревностную службу, он заботится о младших братьях…

Меджа продолжал говорить, но Имширцао не слушал его. Он понял: от него хотят, чтоб он раскрыл секрет. Так вот зачем они его пугали! Чтоб Имширцао стал сговорчивым. Но как только он научит Меджу читать и записывать память, то сразу станет ненужным. Меджа возвратится в столицу, падет перед Верховным и скажет:

— Смотри, что я придумал!

Да только зря они надеются. Имширцао не так прост. Если хотят, чтоб он прочел свой свиток, то пусть возьмут его в столицу. А посему он тихо, но решительно сказал:

— Я ничего не знаю. Я не понимаю, о чем ты говоришь. Я хочу отдохнуть.

— О! — воскликнул Меджа. — Несомненно! — и хлопнул в ладоши.

В пещеру вошел незнакомец — тот самый, который переправлял Имширцао через Реку.

— Возьми его, — сказал Меджа, — он хочет отдохнуть.

Имширцао встал и покорно пошел за незнакомцем.

Тот долго вел его по узким темным переходам, а после, пропустив вперед, вдруг сильно толкнул в спину…

Имширцао, оступившись, полетел куда-то вниз, ударился о камни раз, второй — и потерял сознание.

Очнувшись в полной темноте, он встал, шагнул вперед — и наткнулся на стену. Тогда он повернулся влево, вправо, отступил назад — везде была стена. Он вытянул вверх руки — бесполезно; нащупал под ногами камень, бросил — тот, где-то высоко ударившись о стену, свалился вниз. Так значит, он в колодце. Имширцао сел на пол и замер; прислушался — тихо. Ну что ж, он терпелив.

Ночь, проведенная без сна, дала о себе знать, и он скоро уснул. Проснувшись, Имширцао вновь прислушался — ни звука. Они надеются, что он не выдержит, начнет кричать. Зачем? Он не спешит. Впереди у него бесконечная жизнь. Имширцао лег на камни и закрыл глаза.

А у себя на вилле в полуденный зной он возлежал в тени возле купальни, пил хокку и в полудреме наблюдал, как перед ним танцуют юные наложницы. Юность — это прекрасно, но старость… И он всегда жалел наложниц, понимая, сколь недолговечна их красота. Год, два, от силы три — и все они уйдут в поселок, у каждой будет муж и дети, работа до изнеможения, ячменные лепешки, вяленая рыба. Одна из наложниц однажды сказала:

— Если бы ты не был богом, я родила б тебе сына.

Он засмеялся тогда. Да, у богов не бывает детей. Дети — это бессмертие смертных.

А она, еще крепче прижавшись к нему, прошептала:

— Через год ты умрешь для меня. А так бы у меня был сын, похожий на тебя.

Он не засмеялся. Он смотрел на нее и молчал. Он пытался понять — и не мог.

— Спи, — сказала она.

Он уснул.

На рассвете, с первыми лучами, он проснулся, а она еще спала. Желая разбудить наложницу, он осторожно тронул ее за плечо и тут же в ужасе отдернул руку — горящая на солнце бронзовая кожа было прохладна, как фаянс. Имширцао вскочил…

И увидел возле изголовья пустую чашу из-под хокки. Значит, пока он спал… Но ведь она прекрасно знала: хокка — только для богов, а для людей это ужасный яд. Зачем она хотела умереть? И разве ей было не страшно? Такая юная, она могла бы еще долго жить. И он, возможно… Что?!

Шло время. Имширцао наблюдал за уровнем Реки, получал из столицы приказы, понуждал людей работать на полях… И непрестанно думал о наложнице. У нее была нежная кожа и подведенные сурьмой большие и красивые глаза, ногти крашены хной, а на запястьях — это он ей подарил — браслеты из белого золота. А когда она пела печальные песни, он, привалившись к стене, наливал себе хокки…

Имширцао вскочил, закричал — надрывно и протяжно, словно он заблудился в пустыне. Закашлявшись, он замолчал и прислушался — тихо. Тогда он уткнулся в стену и стоял так до тех пор, пока не успокоился. Тогда он снова лег и почти сразу уснул.

Он еще много раз просыпался, вспоминал свою былую жизнь, кричал и бился головой о камни, а после снова засыпал. Должно быть, прошло много дней, прежде чем где-то далеко вверху мелькнул неверный свет, а потом на дно колодца шлепнулся конец веревки. Имширцао поспешно вскочил, рванул веревку, проверяя ее на прочность и, задыхаясь от нахлынувшей надежды, полез по ней наверх…

Меджа при виде Имширцао улыбнулся и как ни в чем не бывало сказал:

— Садись, я ждал тебя.

Пустая пещера, светильник… и чаша хокки на полу, возле Меджи. Чудесное вино дарует леность мыслей и легкость телу, оно снимает усталость и помогает быть уверенным в себе даже тогда, когда, казалось бы, нет никакой надежды на спасение. Глоток чудесного вина вернул бы Имширцао силы, и тогда он мог бы без страха…

Меджа взял чашу, пригубил вино, поморщился… и выплеснул его на камни. Имширцао, не сдержавшись, закричал:

— Ты думал, что я испугаюсь? Надеялся, что я раскрою свой секрет и научу вас читать и писать? Никогда! Ты бросил меня в подземелье, и я рассчитаюсь с тобой!

Имширцао рванулся вперед, но его тут же схватили, сбили с ног и прижали к камням. Имширцао затих. Смотрел на лужу хокки на полу и тяжело дышал.

Меджа покачал головой и сказал:

— Глупец. У нас давно есть письменность; огромная страна немыслима без запечатленных на века законов, без посвященных братьев, которые ведут учет запасов, воинов, врагов, людей. Но я был удивлен, узнав, что ты, непосвященный брат, сам по себе научился записывать память. Твоя сообразительность похвальна, но… Не понимая твоих знаков, я встревожился: а вдруг в них сокрыты опасные мысли? И посему, ради спокойствия страны, ты должен прочесть свою память. Я жду.

Имширцао молчал. Меджа подумал и спросил:

— Может быть, ты хочешь хокки?

— Да!

Они сидели рядом. Имширцао, выпив черного чудесного вина, вновь чувствовал себя легко; кровь разносила по жилам тепло, душа переполнялась некогда привычной для нее беспечностью. Вот также он сидел под опахалами и слушал игру на тамбурине… А сейчас он держал в руках свиток и медленно, от знака к знаку, вспоминал:

— Шестой день месяца песка года сонной змеи. Река опустилась на два му. Ветра нет. Люди работают хорошо. Приказов из столицы нет. Седьмой день месяца песка года сонной змеи. Река опустилась на два с третью му. Ветер южный, слабый. Люди работают хорошо. Приказ из столицы. Отправил на каменоломни сорок пять людей. Восьмой день месяца песка…

Меджа внимательно слушал его и согласно кивал, лишь иногда просил объяснить какой-нибудь замысловатый знак и снова слушал. Наконец он сказал:

— Хорошо. Я вижу, в твоей памяти нет ничего, что бы могло принести вред стране. — Немного помолчав, он спросил: — А кто еще кроме тебя умеет вот так же записывать память?

— Никто.

— Подумай, не спеши.

Имширцао лишь пожал плечами.

— Тогда… — Меджа прищурился, — тогда тебе придется прочитать и это, — и он достал из-за спины еще один свиток.

Этот свиток был испещрен знаками с обеих сторон. Законченный еще в прошлом году, он был надежно упрятан в саду, и все равно его нашли. Имширцао опустил глаза.

— Чей это свиток?

— Мой.

— Читай.

Имширцао молчал. Увидеть этот свиток он никак не ожидал. А уж читать его… Нет, ни за что! Пусть лучше они снова бросят его в каменный мешок, пусть дни слагаются в месяцы, месяцы в годы, и память, как и прежде, покинет его, он позабудет то, что здесь записано, и станет, как и все бессмертие, лишенный прошлого. Да, это очень страшно, но лучше молчать.

Меджа раздраженно напомнил:

— Я жду.

Имширцао отрицательно покачал головой.

— Ну что ж, — сказал Меджа, — я вижу, ты снова устал, — и, призывая воинов, хлопнул в ладоши.

Имширцао увели.

Вновь оказавшись в темноте, на дне колодца, он лег, закрыл глаза и стал думать о той, которая была, как множество других, красивой, ласковой, послушной. Другие уходили от него и быстро забывались, старели, терялись в покорной толпе. А эта, выпив хокку, навсегда осталась юной. Другим в день расставания Имширцао дарил богатые подарки, и они плакали, просили сжалиться над ними и обещали снова стать желанными. А эта… Он не мог ее понять. Ему казалось — вместе с ее смертью от него ушло нечто такое, что могло бы объяснить всю его бесконечную жизнь, все заботы и страхи, надежды, сомнения. Он вспоминал ее слова и повторял их, тщетно пытаясь уяснить их тайный смысл. И, что ужаснее всего, он стал забывать их. Шло время, и память тускнела, терялась в тумане. Как удержать ее? Еще полгода, год — он окончательно забудет. И…

Он до сих пор не мог понять, что надоумило его, но однажды он нарисовал — как мог — ее лицо, а рядом чашу, полную луны, закрытый глаз. Потом он научился рисовать другие знаки: страх, радость, столица, Верховный, Река, урожай. Хотел, чтоб знаки отражали все события, всю жизнь. Ведь только так он мог бы уяснить ее слоев.

Имширцао записывал и перечитывал, думал. Жизнь текла как Река — бесконечно — и была такой же непонятной и таинственной, как и слова наложницы. Он был бессмертен и богат, повелевал людьми, пил хокку. Чудесное вино дарило ясность мыслям и радость душе, оно спасало от тоски, от чувства собственной никчемности, от страха. Для людей оно яд, а для богов — бессмертие, И его нужно пить каждый день, иначе кожа станет дряблой, а глаза будут слезиться, голова — гореть, безумные мысли заполнят рассудок, и будет казаться, что люди счастливей богов, люди смертны и им не понять, насколько это невыносимо — бесконечные мучения. Да, он понимает, что это кощунство, но так оно и есть: люди выше богов. Простой наложнице понятно то, что ни один бессмертный никогда не сможет уяснить. Он больше не желает быть бессмертным. Жизнь все равно покинула его, он ничего не хочет — только хокки. Он будет биться головой о стену и кричать, молить, грызть камни, лезть, ломая ногти, вверх. Он не может без хокки. Он молчал и терпел, а теперь расскажет о наложнице и о своих мечтах, надеждах — обо всем…

— Ну хорошо, — сказал Меджа. — Я верю. Успокойся. Выпей.

Снова стало тепло. Разжались скрюченные пальцы, голова перестала болеть. Воины подняли Имширцао за плечи и усадили напротив Меджи. Тот строго посмотрел на Имширцао и заговорил:

— Мысль твоя совершила великое зло. Ты посмел усомниться в собственном величии и, более того, уверовал, что люди… — Меджа поморщился, сказал: — Нет, я не могу повторить.

Он долго молчал и рассматривал свиток, а посла отложил его, подумал и спросил:

— А где еще один?

— Еще? — не понял Имширцао.

— Да, еще, — Меджа повысил голос. — Где третий свиток?

— Какой?

— Это тебе лучше знать.

Имширцао растерялся. Он понял — что бы он ни говорил, как бы ни клялся, ему не поверят. Что делать?

А Меджа спросил:

— Где третий свиток? Что в нем? Для кого написан?

— Его нет!

— Молчи! И отвечай. Кому ты отправлял послания? Кто еще из бессмертных согласен с тобой? Сколько вас? Есть ли заговорщики в столице? И кто из них намерен стать Верховным? Отвечай!

— Я ничего не знаю!

— В яму!

И вновь стало темно и тихо. Меджа его не понял. Меджа боится мятежа, а он о нем-то и не думал. Он думал о наложнице, о людях. Они живут, пока у них есть сила и надежда, потом умирают. Они свободны в выборе. А он, вечно живущий Имширцао, — раб хокки. Да, хокка сделала его бессмертным, зато лишила памяти, и из всей бесконечности прожитых лет ему даровано всего лишь два-три года, а остальные годы умирают, их словно и не было. Так что же это, если не обман? И мало этого; ему внушили, будто он правитель, бог, но он даже не знает, сколь далеко раскинулась его страна и где находится столица, кто такой Верховный. От него скрывают письменность, а если захотят, то могут бросить его в каменный колодец и держать там без хокки. И кожа станет дряблой, а глаза начнут слезиться; он лишается ума и бьется головой о камни, кричит — и никто не придет, не поможет. Так разве он бог? Он такой же, как и люди, раб Верховного, нет, даже больший раб, ибо рабство его бесконечно. Ну так дайте хотя бы глоток! Ну хоть каплю! Он больше не может. О, будьте вы все прокляты, бессмертные рабы! Имширцао дико закричал и потерял сознание.

Очнулся он в пещере, на полу. Его, лежащего навзничь, поили хоккой. Он жадно пил, давился, кашлял. Черное вино плескалось на лицо, на горло, на пол.

— Хватит, — наконец сказал Меджа. — Дайте ему отдышаться.

Имширцао посмотрел по сторонам — Меджа, четыре воина, светильник, циновка у входа. Ему отсюда не уйти. Они будут пытать его год, десять, сорок, двести — бесконечно долго. А он… Он отомстит им, он немедленно расправится со всеми разом — здесь, за Рекой, в столице и, если повезет, то и с самим Верховным. Вы никому не верите? Ну что ж! Так пусть змея пожрет саму себя! И, облизавши губы, Имширцао начал говорить:

— Третий свиток я отправил ниже по Реке в поселок Ирбес, а тамошний правитель передал его в каменоломни. Четвертый свиток скороход доставил на рудник, что в двух днях пути от меня…

— О чем там говорится? — перебил Меджа. Он весь дрожал как гончая, напавшая на след.

Имширцао молчал. Закрыв глаза, он видел, как десятки, сотни воинов врываются в дома бессмертных, как…

— Ну, отвечай! — вскричал Меджа. — Не вздумай отпираться!

— Мы призываем к мятежу, — продолжил Имширцао. — Пятый свиток доставлен в столицу, в казармы, шестой…

Жизнь бесконечна; можно не спешить и называть не торопясь, обдумав. Имширцао так и поступил. Он говорил — Меджа, кивая, запоминал. Запоминал, запоминал, запоминал…

Content

Сергей Булыга
ХОККА