Елена Грушко

Картина ожидания

Сам по себе человек ничто, и все дело только в том, что он умеет любить.

Айрис Мердок

Рассказ

— И это все?! — Инспектор уголовного розыска Ерохин закрыл папку и утомленно помассировал веки. — Не густо!

Шаров прикусил губу. Он был новичком в милиции и частицу «не» в оценке своей работы воспринимал как суровое обвинение.

— Может быть, вы сами поговорите с людьми? — нерешительно предложил он. — Вдруг с вами будут откровеннее?

— Свои обязанности я знаю! — Ерохин вцепился взором в Шарова: — Хочешь сказать, с тобой скрытничают? Это худо, если участковый не может найти пути к душам людей!

«При чем тут души? — с тоской подумал Шаров. — Мне бы до их глаз добраться. Неужто никто ничего не видел? Ведь не собака пропала, не автомобиль, как в кино, не гараж даже, а…»

— Слушай, Шаров, — вдруг заговорил доверительным тоном Ерохин, — я в этом районе не часто бывал, как-то неважно все это представляю. Ты мне расскажи толком, что там было-то… ну, в этом месте… И вообще, почему ты опись похищенного не составил? Это надо знать, это азы нашего мастерства.

— Опись? — Шаров переворошил папку. — Опись была. А, вот, она к другому листку прицепилась. — И, словно извиняясь, пробормотал: — Странно, до чего люди невнимательны. Они все время это перед глазами имели, а начал расспрашивать, что же конкретно пропало, так кто в лес кто по дрова… Не совру — человек двадцать опросил, пока не составил более или менее точной картины.

Ерохин взял листок, и лицо его сразу стало тоскливым.

— «Две сопки: одна крутая, горбатая, другая с мягкой покатостью переходит в низкий берег, густо поросший смешанным лесом (лиственница, дуб, береза, липа, бересклет и другие виды кустарниковых), — читал инспектор безжизненным голосом. — Этот берег, плавно изгибаясь, вновь переходит в сопку, также поросшую лесом. Между второй и третьей сопками видна р. Обимур. Поскольку уровень воды в реке высокий, левого берега не видно, он затоплен до самых дальних сопок. Над рекой — небо, в воде обычно отражаются облака. Солнце садится как раз между второй и третьей сопками…» Это не опись похищенного, а верлибр какой-то! Сопка с мягкой покатостью переходит! Над рекой — небо! — зло передразнил Ерохин и вдруг издал тихий стон: — Господи… Да какому ж черту понадобилось это красть?!

Шаров опустил голову. Он не имел понятия, какому черту мог понадобиться участок реки, и три сопки, и небо, и облака, да, судя по всему, еще и закатная дорожка на воде: кража произошла между двадцатью и двадцатью одним часом.

— Скажи спасибо, что солнце было еще высоко! — с той же страдальческой ноткой произнес Ерохин. — А если бы и оно попало в эту «серую дыру»?!

Шаров, как всякий работник милиции, не страдал отсутствием воображения, а потому тотчас похолодел. К счастью, солнце в «серую дыру» не попало. Вот и сейчас оно устало светило как раз над пустотой, нежданно-негаданно возникшей вчера на его участке. Верхний край ее проходил чуть ниже солнца, скоро оно должно было сесть за эту пустоту или в нее — таким образом, день укорачивался на добрый десяток метров, кабы не больше.

— Может быть, тут что-то связано с космосом? — пробормотал Шаров, стесняясь сам себя и надеясь, что Ерохин не расслышит.

Но тот расслышал.

— Скажи еще, пришельцы! Или полтергейст! — зло буркнул он. — Бред это, бред!

— Но мы ведь должны строить какие-то версии, — робко сказал Шаров.

— Версии! Года два назад в профсоюзной газете была заметочка — пассажиры одного самолета видели летающую тарелочку. Ну, а у той газеты, чтоб ты знал, самый большой тираж в мире. Представляешь, какие всюду пошли версии?! А оказалось, — интимно шепнул Ерохин, — испытывали какую-то установку… Понимаешь?… Говорят, в той газете потом всех до вахтера поснимали. Может, и тут что-то испытывают?

— А что?

— Какой-нибудь лазерный отражатель, — туманно ответил Ерохин. — Откуда мне знать! Это совсем по другому ведомству.

— Может, туда сообщить? — осторожно предложил Шаров.

— А, надо им! — отмахнулся Ерохин. — Да и нам… Знал бы ты, сколько у нас, по сельскому райотделу, нераскрытых дел!.. Вот потому тебя и подключили так активно: парень ты молодой, энергичный, перспективный. Словом, так: работай самостоятельно. Я тебе доверяю. Побеседуй с народом. Все-таки не колпаки с «Нивы» сняли, не тонну комбикорма с Чернореченского свинокомплекса увели. Не может быть такого, чтобы никто ничего не видел!

Ерохин умчался в город, а Шаров опять поднялся на взгорок. Перед глазами струился Обимур, плыли облака, золотился закат, потом возникала серая пустота, а дальше опять золотился закат, плыли облака и мягко блестели воды Обимура. В затылок Шарову бил горячий июльский ветер, клонились долу травы, машины, взобравшись вверх, быстро переводили дыхание, и эти мгновения тишины были как вопрос.

— Ну ничего себе! — возопил кто-то вдруг. Рядом с Шаровым замерла «Волга» с шашечками. Рыжекудрый таксист таращился в окошко, а за дверцу держался высокий светловолосый мужчина средних лет.

— Что это? — невнятно выговорил он.

Шаров дернул плечом.

Светловолосый прошелся вдоль шоссе. Плечи его поникли. Окинув серость печальным взором, он снова сел в машину, и та, ловко развернувшись, умчалась под вопль таксиста:

— Ну и ведьма!.. А эти куда смотрели?!

«Эти», тотчас понял Шаров, относилось, прежде всего, к нему. «Эти», главное!.. Еще хуже другое: пропажа явно не произвела особого впечатления на население пригорода. Пожалуй, высокий мужчина был первым, кто поражен случившимся, да и его изумило, например, не то, куда вливается отрезанный Обимур и откуда он потом, за пределами серости, вытекает, а сам факт исчезновения именно этой части пейзажа.

Шаров повел рукой, повторяя очертания похищенного. Да, вот так, прямо, а потом странный изгиб, и дальше опять ровно и под прямым углом вниз…

— Юрочка! Привет! — нежно вздохнул кто-то у него над ухом, и у Шарова даже фуражка поехала на нос, потому что это была Александра, подруга жены, а раз так, то Маша максимум через полчаса узнает, как он тут стоял с обалделым видом, в буквальном смысле разводя руками.

— Привет, — повернулся он неприветливо.

Черные глаза, черные брови, даже черная косая челка Александры выражали восторг.

— Да… будто кто-то вырезал, правда? А вон там у него рука дрогнула…

— Что ты городишь! — пренебрежительно глянул на нее Шаров. Нет, нет, он вовсе не был грубияном и о женском уме имел самое высокое мнение, более того — сейчас готов был выслушивать самые фантастические предположения, но от Александры можно было добиться толку, лишь разозлив ее. Тогда она говорила подробно и понятно, а то бросит фразочку, имея в виду интеллект собеседника, а тот голову ломай…

Шаров рассчитал точно. Александра заломила бровь и холодно пояснила:

— Вчера мы с Марией были в кино. Там в фильме есть эпизод, когда вор вырезает картину из рамки ножом — неровно, вырезает, часть полотнища остается. И здесь так же. Будто у кого-то в руке был резец, он обвел часть пейзажа, а вот там, видишь, где изгиб, у него рука дрогнула, — продолжала Александра. — И пейзаж вывалился, как картина из рамки.

— Да, а потом он скатал три сопки и кусок реки в трубку, сунул под мышку, сел на «восьмерку» и уехал в город, — покивал Шаров. — Нормально. Осталось выяснить, почему у него дрогнула рука, да?

Александра дернула углом рта и, не вымолвив больше ни слова, пошла с пригорка. Шаров смотрел ей вслед, гадая, свернет она направо или налево. Налево был путь к Александриному дому, где ее терпеливо ждали муж Вова и два сына. Направо… направо был дом Шарова, где Александру всегда ждала Мария. Увы! Загорелые ноги Александры привычно понесли ее направо, и Шаров подумал, что, знать, судьба ему такая: сегодняшний вечер всецело посвятить работе.

И он посвятил. И устало жевал жвачку вчерашних вопросов, и уже мимо ушей пропускал вчерашние ответы: «Нет, не знаем, ничего и никого…», но в мозгу отпечатались-таки Александрины интеллектуальные игры, и, неизвестно почему, в одном из домов он задал неожиданный вопрос:

— А скажите… вы не видели, чтобы вчера там, на взгорке, стоял человек и вот этак водил рукой? — Он изобразил прямоугольник, заранее готовый вместе с этими людьми посмеяться над собой, как вдруг хозяин дома хлопнул себя по худым коленям:

— Я видел!.. Она стояла — и делала вот так, точно! — В воздухе возник еще один торопливый чертеж. — А тут таксист посигналил, она так и вздрогнула, рука аж подскочила…

— Ну? — застонал Шаров.

— Ну и все. Я домой пошел.

Шаров откинулся на спинку стула… Немного успокоившись, он начал выспрашивать приметы этой женщины, которую хозяин назвал «она», но толкового ответа не добился: «Вроде, молодая, в синем платье — да я сзади смотрел…», а в голове суетились мысли о том, что это, конечно, бред, в райотделе с такой версией его просто расстреляют смешками, а получается, Александра опять права, и неизвестно еще, что хуже: не раскрыть хищения или в очередной раз признать перед Машей Александрину правоту, а вообще-то, зачем кому-то что-то сообщать, в райотдел или Маше, об этой женщине и о том, что он намерен делать, тем более, что и сам он этого не знает?..

Ночью ему ни с того ни с сего приснился рыжекудрый таксист, который что-то выкрикивал, кружа возле Шарова на своей «Волге» с шашечками, то и дело зависая над землей, и если бы Шаров разобрал, какое слово выкрикивает парень, он сразу узнал бы, кто украл реку и сопки, но ревела машина, ревела…

Шаров проснулся. Ранняя заря разгоняла с неба облака. Непривычный гул не прекращался. Шаров вышел на балкон, смутно надеясь, что за ночь все оказалось на своих местах. Нет, пустота не исчезла, похищенный пейзаж не вернулся, а на том самом взгорке, где вчера мучился Шаров, стояло десятка два черных и желто-синих легковушек, толпилась люди в строгих костюмах и форме всех родов войск, над серой пустотой парил военный вертолет, а с обеих ее сторон вставали на дыбы катера.

В три минуты Шаров тоже оказался на месте преступления. Увидев в толпе Ерохина, протолкался к нему. И тот быстро рассказал Шарову, что несколько минут назад завершилось оперативное совещание в краевом управлении внутренних дел, длившееся всю ночь.

Как выяснилось, кража на шаровском участке была лишь фактом в ряду других, с методичной загадочностью происходивших в течение последнего года, но тщательно скрываемых доселе. Ну, предположим, место, откуда исчезло крыльцо обимурской гостиницы «Центральная» вместе с туго открывающейся стеклянной дверью, можно было обнести забором с надписью «Идут ремонтно-строительные работы!», а постояльцев гостиницы водить с черного хода, хотя это и создавало определенные трудности для работников гостиничного ресторана. Предположим, можно было закрыть «на переэкспозицию» зал «Родная природа» в краеведческом музее, где пропал целый угол. И огородить колючей проволокой и щитами с изображением агрессивного энцефалитного клеща исчезнувший участок Хехцирского заповедника. Не исключено, что творческая мысль обимурских властей изобразила бы нечто подобное и на участке Шарова, однако поблизости, на Втором Воронеже, располагалось десятка два пионерских лагерей, в один из которых проследовал вчера красивый интуристовский автобус с ребятишками и их сопровождающими из зарубежного города-побратима, приехавшими по линии обществ дружбы. Этим же вечером заокеанское радио сообщило всему миру о серой пустоте, образовавшейся в пригороде Обимурска.

На сверхскоростном самолете явились из Москвы руководящие товарищи, из архива были извлечены дела о подобных хищениях, начальники райотделов милиции, допустившие сокрытие, этой же ночью ушли на пенсию по состоянию здоровья. Начальник сельского отделения, попытавшийся успокоить авторитетное собрание сведениями о площади Обимурья, превышающей, как известно, территории Франции, Бельгии, Голландии и государства Люксембург, вместе взятых, задал вопрос: «Потеря ли это в масштабах такого края?», на что получил пламенный ответ председателя крайисполкома: «Это потеря в масштабах души!» — и решил, что ослышался. Рассекреченный с июля 1987 года, после публикации в «Литературке» о серых карликах, ведущий специалист по НЛО признал себя бессильным. Для консультации, на всякий случай, как мастера нестандартного мышления, были доставлены из Ленинграда два знаменитых брата-фантаста, которые в один голос заявили, что этого не может быть. На этом консультация закончилась. И все это происходило в течение одной ночи — той самой, когда рыжекудрый таксист кричал Шарову во сне что-то неразборчивое.

Разумеется, ни о какой «самостоятельной работе» Шарова теперь и заикнуться было нельзя. Оперативные группы возглавили товарищи из компетентных органов. Легковушки по залитому битумом, раскалённо блестящему под синевой небес шоссе усвистели в город, а Шаров, оставивший свои вчерашние догадки при себе, остался стоять на взгорке, опять же глядя в серую пустоту.

Ему не давал покоя сам этот «набор»: участок реки, кусочек леса, крыльцо гостиницы — со стеклянной дверью! — и уголок музейного зала. Судя по описаниям, они были так же «вырезаны» из окружающего. А если и там побывала та же «она», неизвестная в синем платье? Но зачем ей зал музея? Крыльцо?

Шаров машинально поднял руку, привычно обводя надоевший прямоугольник, но в это время раздался внезапный, как выстрел в спину, сигнал пролетевшего мимо автомобиля, рука Шарова дрогнула… и он вспомнил невнятное слово из своего сна: ведь его вчера наяву прокричал рыжий таксист, увозя странно-опечаленного пассажира, да Шаров это слово, что называется, в голову не брал, оскорбленный пренебрежительно-обобщающим местоимением «эти». А слово было — «ведьма».

Остальное оказалось делом техники. И как бы ни хотелось начать долгое и завлекательное описание того, как Шаров обошел все четыре городских таксопарка и только в самом отдаленном, с названием «Байконур», перебирая личные дела водителей, узнал на фотографии эту нахальную усмешку и кудри, а их обладатель потом долго и мучительно вспоминал, кого же он возил на Воронеж третьего дня, — все это будет неправдой, а неправда, как известно, противопоказана и детективу, и фантастике. Скажем все, как было: Шарову просто повезло.

В воротах ближайшего же таксопарка, куда он наудачу сунулся, он увидел за рулем готовой к выезду машины того самого парня — по имени, как выяснилось, Саша Гребенников, и через две минуты Шаров уже знал, что ведьмой Гребенников назвал жительницу 91-й квартиры дома № 34 по улице Астрономической.

Шаров подивился памяти шофера, а тот смутился: «Причем тут память? Просто уточнил только что в диспетчерской: я же по вызову ее тогда приехал». Тогда Шаров восхитился интуицией Саши, а тот не стал спорить, только тихо улыбнулся…

По рассказу Гребенникова, жительница улицы Астрономической («Какая она?.. Сам увидишь и поймешь. Словами тут ничего не скажешь!») позавчера вызывала по телефону такси, чтобы съездить на тот самый взгорок, «поразводить чего-то там руками» и вернуться сразу домой, бестрепетно выложив за все это десятку. Пораженный внешней бесцельностью столь дорогостоящего путешествия, Саша Гребенников спросил на обратном пути, сгорая от любопытства: «Что там делала? Колдовала, что ли?» — на что получил рассеянный ответ: «Да уж, конечно!»

Потом, увидев загадочную пустоту вместо реки и сопок, он вспомнил свою странную пассажирку, но, конечно, не всерьез, а так, для хохмы, вот и крикнул про ведьму. Всю дорогу тогда Саша развлекал разговорами о ней того, светловолосого, которого видел и Шаров, и который был так опечален пропажей пейзажа. Однако к концу пути (этот человек остановился в гостинице «Центральная», и вездесущий Саша открыл ему глазе на внезапность ремонтно-строительных работ на месте гостиничного крыльца) — так вот, к концу пути он повеселел и… Тут таксист скомкал свой оживленный рассказ и спросил:

— А правда, что эта красотка стащила сопки? Куда же она их девала, интересно?

— Наверное, дома над диваном повесила, — отшутился Шаров, потом выразил Саше горячую благодарность и бросился к остановке автобуса, хотя можно было, конечно, воспользоваться по такому случаю и такси. Однако Шаров хотел собраться с мыслями, а обимурский общественный транспорт, как известно, самое подходящее для этого место, потому что медлителен до фантастичности.

Однако сначала автобус припустил вскачь, счастливо минуя красноглазые ловушки светофоров, но не уберегся-таки от судьбы и попал сперва в пробку, а потом потащился по главной улице, перегруженной провинциально-неповоротливыми машинами. Водитель, видимо, заскучал и решил несколько разнообразить свое существование. А может быть, он был просто заботливый человек. Или имел своеобразное понятие о юморе.

— Уважаемые пассажиры! — провещал он ласково. — Не забывайте расплачиваться за проезд. Стоимость билета шесть копеек, стоимость бесплатного проезда три рубля.

«Мне надо хорошенько продумать линию поведения», — решил Шаров.

— Билеты приобретайте в кассах-копилках. Абонементные талоны пробивайте компостером. Просьба абонементные талоны в кассу не бросать!

«Так. Я приеду и скажу ей… А она мне ответит: „С ума сошел?!“»

— Остановка «Гостиница Центральная»! На выход проходите в переднюю дверь. Просьба заранее готовиться к выходу!

«Неужели я и правда верю, что движением руки можно… Нет, это идиотизм. И нет никаких доказательств. Зачем я еду?!»

— Уважаемые пассажиры! Уступайте места людям преклонного возраста и родителям с маленькими детьми!

«Скорее всего, она вызовет милицию, если я ей выложу свои обвинения!»

— Остановка «Речной вокзал». У водителя имеются в продаже проездные билеты на август и абонементные талоны. Продажа производится только во время остановок!

«Ну, спрошу я: „Не вы, дескать, украли то-то и то-то?“ А вдруг она ответит: „Да!“»

— Вас обслуживает экипаж первого ОПОПАТ. Просьбы и предложения можете сообщить по телефону 34-35-11.

— Вы выходите?

— Остановка «Астрономическая»! Стоящий автобус обходите сзади! — донеслось вслед благое пожелание. А с мыслями Шаров так и не собрался.

Ну что же, пришлось идти наобум. Вот угол улицы Астрономической, и вот этот дом, и этаж, и…

Дверь квартиры № 91 ничем не отличалась от других. Такая же грязно-голубая, и звонок стандартно курлычет, и черно-бронзовый лев сжимает усталыми зубами кольцо дверной ручки.

На звонок не открывали. «Спешил, летел, дрожал, вот счастье, думал, близко…» — подумал Шаров и разочарованно прислонился к двери. Ничего, он подождет!

И сердце его дрогнуло, потому что дрогнула дверь, и мягко подалась, и, ничего не соображая от волнения, Шаров нетерпеливо шагнул в темноту прихожей и тут же, спохватившись, замер, чувствуя, что у него даже ноги похолодели.

Дверь тихо захлопнулась за ним, но тьму впереди рассеивал неверный, словно бы узорчатый, свет, и Шаров, приглядевшись, вдруг увидел, что это закатные лучи пробиваются сквозь листву, сомкнувшуюся над его головой, а ногам холодно оттого, что они по щиколотку погружены в неширокий, но студеный лесной ручей.

…Шаров приткнулся к заскорузлой коре. Над ним цвела липа, и воздух был густо-сладким, будто наркоз. Ноги уже не держали. Шаров вытянулся на траве, глянул на запотевшее стекло часов. Сколько он здесь кружит? Деревья словно бы тасует кто-то, земля поворачивается под ногами, снова и снова возвращая на бережок ручья. И все нет конца пути, и никак не гаснет угасающий вечер, и все шуршит что-то, и мелькает за деревьями, и овевает взмокшее лицо дальним зовом: «Милый… милый! Иди ко мне, иди!»

Он уж кричал, кричал… Заблудился. Где, как? И что же теперь?

А Маша и не знает, где он, что с ним. Ждет. Болтает с Александрой по телефону. Или шьет, или читает новый детектив. Но никакой детектив не поможет ему выбраться отсюда.

Веют тихие ветры над головой. «Милый, милый! Иди!..» Шарову даже послышалось, будто в воздухе пронеслось его имя. Но кто здесь может знать его имя? Почудилось!

И вдруг — совсем другой голос. Не шелестящий, не призрачный — женский, живой, только очень усталый:

— Да отстаньте вы от человека! Это не он. Он не придет, зови не зови. А этот… пусть уходит.

И увидел тут Шаров, что совсем рядом, за ручейком лесным, проступили очертания вешалки, зеркала — а потом и двери. Нормальной двери из нормальной прихожей — той самой, через которую он попал сюда. Выход! Вот и фуражка валяется — а думал, что потерял. Все! Отпустили! Надо уходить, и поскорее, пока не передумали. Пока не передумали… Кто?

Встал с трудом. Застегнул ворот, надел фуражку. Ну, ходу! И… ломанул опять в чащу.

Тихо было. Стояла та вечерняя пора, когда солнце мягкое, и теплый воздух чуть дрожит, и возле каждого деревца, каждой травинки ложится зыбкая тень, и земля словно бы вздремнула под золотистой сетью.

Но вот лес кончился, и Шаров очутился у высокого крыльца. Оно поднималось к брильянтово-стеклянной двери, анютины глазки темнели в керамическом вазоне, а рядом, прямо на серых ступенях, понуро сидела женщина. Какая-то не то изможденная до крайности, не то совсем уж нереальная, полупрозрачная фигура маячила поблизости, но при появлении Шарова проворно истаяла.

Женщина осталась неподвижной. Было в ее позе что-то сломленное. Спит? И в синем платье. Она!

Шаров замер — вот удача! Но вновь сгустился в воздухе блеклый силуэт, и Шаров решительно взбежал по ступенькам.

При его приближении назойливый призрак исчез. Женщина, однако, по-прежнему не шевелилась. Шаров осмелился осторожно приподнять ее поникшую голову. Вот она. Вот она какая… И что особенного? Бледное утомленное лица, ресницы сжаты, брови сведены, губы набухли, словно у наплакавшегося ребенка. Медленно открылись глаза Ну глаза, конечно, ничего…

Серые глаза дремотно смотрели на Шарова, на ступеньках спять нетерпеливо заколыхалась белизна, но Шаров, возвращая себе уверенность и храбрость звуком собственного голоса, спросил:

— Зачем вы это делали?!

Усмешка освежила померкшие глаза, женщина приподнялась, тряхнула головой, Пронесся разочарованный вздох-ветерок — и стихла все.

— Кто это тут был? — спросил Шаров.

— Где? — Она оглянулась. — Ну, должно быть, моя Смерть. Я ведь умираю, молодой человек.

Конечно, она была явно старше Шарова, но уж не настолько же…

— Вы что, больны? Так надо же скорей!..

— Я умираю от любви, — просто сказала она.

— А как же расследование? — обалдело спросил Шаров, невольно снимая фуражку. — Не умирайте, подождите, подождите немножко!

Она улыбнулась, а Шаров покраснел.

— Хорошо. Я подожду. Час-другой роли не играет. Я ведь умираю уже давно-давно, и вот только сегодня, наконец, Смерть пришла за мной. Да тут вы явились. — В голосе ее зазвенела досада. — Зачем? Я же велела вас отпустить.

— Да, кстати, а кто это тем мелькал? Звал? — с беспокойством поинтересовался Шаров.

— В лесу? Это мои мечты, — тоскливо глядя на сверкающую дверь, ответила незнакомка. — Мечты, которые никогда не сбудутся.

— Почему? — спросил Шаров.

— Что, вы уже приступили к расследованию?

Все-таки рот был самым выразительным в ее лице. Казалось, он говорил, даже когда она молчала. В уголке его скопилось столько печальной иронии!

— Почему, спрашиваете? Потому что он не придет. Кто он? Тот, кого я люблю. Кого я люблю? Это не имеет никакого значения для следствия. Все? Есть еще вопросы?

Почему-то лишь сейчас до Шарова дошло, что крыльцо и надраенная дверь — пропавшее имущество гостиницы «Центральная»!..

У Шарова перехватило дыхание. Так. Получается, что две пропажи уже обнаружены: ведь лес, где он блуждал, конечно же, тот самый!

— Скажите, а сопки, что с Воронежа пропали, тоже у вас? — поспешно спросил Шаров.

Она кивнула.

— И музейный зал?

— Не весь, не весь! — вскинула она ладонь. — Только уголок. А почему вы не спрашиваете про фонарь из Паркового переулка?

Шаров смотрел непонимающе. Тогда она поднялась, поправила, волосы — и вдруг прыгнула с крыльца туда, где, оказывается, вздымался на серебристом от изморози столбе тусклый фонарь и темно блестела ледяная дорожка:

Незнакомка подскользнулась, искры взвились из-под ее взвизгнувших каблучков, но она удержалась и вновь вскочила на крыльцо. Волосы ее замерцали на солнце. Шаров зачарованно смотрел, как на черных туфлях таял снег.

— Вы об этом не знали? — догадалась она.

Он сконфуженно улыбнулся.

— А об этом?

Гостиничная дверь бесшумно приотворилась, и Шаров увидел обычную парковую скамью неопределенного цвета, и низкую металлическую ограду за ней, и нависший куст полуотцветшей сирени. Возле скамьи дремала тощая некрасивая дворняга.

Шаров невольно свистнул. Собака слегка повернула узкую морду, серьезно глянула на него и опять закрыла глаза.

— Она не пойдет к вам, — предупредила незнакомка. — Здесь все, как было тогда. Вернее, почти, потому что нет того красного «Москвича» с веселым семейством, которое покатывалось со смеху, глядя на нас. Дело в том, что мы гуляли, гуляли — и устали, и вот сели отдохнуть. Я положила ему на плечо голову, он прижался щекой к моим волосам, глубоко вздохнул, и вдруг голова его отяжелела, и я поняла, что он мгновенно уснул. Мне стало смешно, но я не шелохнулась, а вскоре и сама уснула, да так крепко! Мы ужасно не высыпались тогда… Прошло, наверное, полчаса, как меня разбудило холодное прикосновение к ноге. Открываю глаза — эта вот собаченция тычется влажным носом в мой чулок, словно хочет сказать: хватит народ смешить. Я посмотрела — и правда, кто ни идет мимо, вся к на нас оглянется. Тогда я осторожно коснулась его лица, и он сразу пробудился, поднял голову. А те смотрели на нас из машины и смеялись, и мы тоже стали хохотать. А потом пошли своей дорогой.

— Нет, — сказал Шаров, чувствуя неожиданную нежность к тощей бездомной собаке. — Эта кража в оперативке не значится.

Незнакомка переводила мечтательный взор с заснеженной улочки на музейную витрину, где желтоглазый обимурский тигр словно задумался о чем-то.

Шарову стало понятно многое.

— И крыльцо? — тихо спросил он.

Незнакомка кивнула.

— Ну а лес? И тот уголок на Воронеже? — Ему было стыдно, но он не мог удержаться от вопросов.

— Да, собственно, это не имеет прямого отношения, — виновато улыбнулась она. — И, конечно, если бы он приехал, я бы все вернула на свои места. Он не приедет, он даже адреса моего не знает теперешнего, но ведь нет ничего чудеснее ожидания счастья, нет ничего ознобнее. Я так ждала его! Изо всех сил! Вот силы и кончились. Боже ты мой! Он мне и на улицах чудился. Нет, нет никого в мире, подобного ему, — опровергла она сама себя, — он воистину явление природы, как ночь, луна, свет. Тысячу раз я в мечтах пережила его возвращение и нашу встречу. И мечтала показать ему все, что мне мило и дорого. Тысячу раз описывала эти места в своих пламенных посланиях. И вечерние тени, и этот тихий свет, и Обимур меж сопок. Знаете, как в стихах: закат, и облака, и воды…

Она смотрела вдаль, и Шаров посмотрел туда же. Там цвел предзакатный Обимур под ясным, уже чуть-чуть зеленоватым небом, и облака, пока бело-розовые, были слегка тронуты мглою.

Он вспомнил, как составлял опись. Нет, и очевидцы и он ошибались. Вовсе не до самого горизонта распростерся Обимур, но изрезал левый берег десятками проток, которые сейчас сверкали, одна ярче другой, а сопки на горизонте были неразличимы, завешены дымкой дальнего дождя. Такое уж тогда было дождливое лето…

— Ох! — сдавленно сказал Шаров. — Да как же вы это делаете? — Он в очередной раз изобразил в воздухе прямоугольник.

Она не то улыбалась, не то подавляла слезы, повторяя его жест:

— Именно вот так. А почему получается — не знаю. Когда дойдешь до такого состояния, до предела… когда умираешь от любви, а ожиданию нет конца, тогда получается все. Все! Кроме самого главного.

— Да как же так?! — повторил Шаров, но уже о другом. — Что же, вам ничего не дорого в жизни, чтобы умирать? Вы же где-то работаете, верно? Зачем вы хороните себя среди воспоминаний?

— Да вы садитесь, — предложила она, и Шаров послушно плюхнулся на низкий диван в просторной комнате. У невключенного телевизора был выпуклый злой лик, настороженно смотрели книжные шкафы. Откуда-то пахло жареной картошкой.

— Ну, похороню себя здесь — какая разница? — окинув комнату небрежным взглядом, сказала она. В голосе ее появилась жесткость, и Шаров подумал, что, наверное, эта женщина не любит, когда ей противоречат. — Кстати, увидеть все то удалось вам первому. Вы были настроены встретить нечто необычное, да?

Шаров кивнул, вспомнив таксиста с рыжими кудрями.

— Не буду домогаться ваших профессиональных секретов. Да, я сказала, что вернула бы похищенное, если бы он появился. Но когда я умру, оно вернется на место само собой, вы не волнуйтесь.

Почему-то это уже очень мало волновало Шарова.

— Но нельзя же, нельзя быть фигурой в картине ожидания! — страстно выкрикнул он и умолк на миг: вот сказанул! Даже Александре, пожалуй, не додуматься до такого. — Нельзя жить только мечтой! Можно подумать, это первая любовь.

Она пожала плечами.

— Любовь всегда первая. Ну а мечта… Все живут мечтой. Вы, к примеру, — раскрыть невероятное преступление, да? Ваша жена — мечтой, что вы не то чтобы продвинетесь по службе, но вдруг станете похожи на героев-сыщиков всех тех детективов, которые она читает, поджидая вас.

Шаров похолодел.

— Вы не обиделись, надеюсь? — спросила незнакомка. — Не удивляйтесь, что я это знаю. Как-то так получается. Я теперь все знаю, кроме одного: почему он забыл меня.

Она достала что-то из шкафа.

— Посмотрите, — на колени Шарову упал ворох материи, — вот моя работа.

Шаров смотрел. Это были вышивки — необычайно модные теперь вышивки «крестом», как вышивали в старину. Бум на них не проходил уже много лет и даже нарастал. По ним, знал Шаров, некоторые просто-таки с ума сходили. Модницы, коллекционеру, спекулянты. Возникла даже целая отрасль промышленности. Вышивки, которые он видел сейчас, были очень хороши. Портреты каких-то людей в старинных одеждах, фантастические сценки, былинные богатыри, пейзажи… Он раскладывал вышивки на диване, как вдруг заметил, что на всех изображен один и тот же человек. Со слепым упорством повторялись черты этого худого замкнутого лица. Правда, глаза были то серыми, то голубыми, то зеленоватыми, а волосы светло-желтыми, светло-серыми, совсем уж белыми, — но все был он, он. Кажется, Шаров видел где-то этого человека. Нет, просто лицо окружило со всех сторон и почудилось уже знакомым.

— Память о нем живет даже в кончиках пальцев, и, что бы я ни делала, она проникает в дело рук моих, — тихо сказала незнакомка.

— Как-то все это… слишком красиво, — с досадой сказал Шаров: испуганная обида еще не покинула его.

Она помолчала.

— Красиво? Ох, но меня учили любви строки прекрасных стихов, а не поцелуи после танцев. Я не верю в любовь, если о ней нельзя сказать красиво, если слова о ней линялые, как привычка, или неразборчивые, как знакомство на танцплощадке.

Дались ей танцы!

— А вы с ним где познакомились? — не скрыл Шаров своего любопытства.

Она покраснела:

— Да можно сказать, что на улице. Но важно другое — чем оборачивается встреча! Вы видите, чем. А впрочем, может быть, вы и правы, все это слишком красиво. И, главное, все уже было, было у других. Вот, пожалуйста:

Кто мне откликнулся в чаще лесной?

Утром и вечером, в холод и зной,

Вечно мне слышится отзвук невнятный,

Словно дыханье любви непонятной,

Ради которой мой трепетный стих

Рвется к тебе из ладоней моих…

— Но это же стихи! — возразил Шаров.

— Для меня нет и не было никакой разницы между жизнью и литературой. Ни-ка-кой!

Почему-то Шаров почувствовал себя уверенней. Не потому ли, что лицо на вышивках не таило в себе, на го взгляд, ничего особенного?

— Вот-вот! — наставительно изрек он. — Вы живете в выдуманном мире, оттого вам и не хватает воздуха. — Еще одна фразочка что надо! — А если бы вы вернулись на землю, то поняли бы, что там много таких радостей, которые излечили бы вашу печаль.

Она взглянула на него с изумлением, но тут же улыбнулась печальными губами:

— На землю? Господи! Да вы что, не видите ничего?!

И Шаров увидел кухню. Вот откуда так сладостно пахло жареной картошкой!

Его собеседница теперь стояла возле плиты. Над сковородой плавало облако пара, а хозяйка словно бы не замечала брызг скворчащего жира. Она была в простеньком платье и фартуке, волосы подобраны. Повернулась к зашипевшей кастрюльке — и Шаров увидел ее лицо. Да нет, это вовсе не та, что умирает от любви! Эта старше лет на десять!

Шаров растерянно повел глазами. Да, незнакомка в синем сидит рядом с ним на диване, заваленном вышивками, а хозяйка кухни понуро застыла у плиты.

— Я уж думал, это вы там. Но она по возрасту чуть ли не в матери вам годится, — решил Шаров польстить своей собеседнице. Однако та смотрела с грустью.

— Вы знаете, в ваших словах что-то есть. Я не родилась бы, не будь ее. И вот ее, и ее тоже, и ее…

И увидел Шаров свою незнакомку, которая, в незастегнутом халатике, поверх ночной рубашки, взлохмаченная, стояла перед зеркалом в ванной комнате и торопливо похлопывала кончиками пальцев по лицу, густо покрытому желтоватым, пряно пахнущим кремом, а глаза у нее были не то сонные, не то…

А вот она уже стоит в платье вызывающего вида, что-то такое черно-белое, и волосы подобны пепельному облаку, и надменны яркие губы, и холодно-неподвижны глаза за решеткой ресниц.

И увидел он ее опять, по-домашнему одетой, с вязаньем, в кресле, и спицы постукивали, а глаза смотрели мимо, мимо, никуда.

— Да что они все как мертвые?! — раздраженно воскликнул Шаров.

— Почему они? — пожала плечами женщина в синем платье. — Это же все я, как вы не понимаете?

— Какая же из них настоящая? — почти с испугом спросил Шаров. Он был почти уверен, что она скажет: «Конечно, я», но ответ был другим:

— Они настоящие все. Но скоро одна из них — я — умрет. А жизнь других будет продолжаться. Глаза их опустели, потому что они знают: их скоро станет меньше… И это не последняя смерть. Следом, наверное, умрет вон та злая красавица. Потом та, что тщится скрыть под кремом морщинки. А может, наоборот. Дольше других продержится хозяйка у плиты, но и ее пересидит та, что в кресле. Нет, она будет двигаться, одеваться, готовить еду и даже улыбаться, но останется одинока в себе. Вот тогда в женщине совсем умрет Женщина. Она будет ласкова и добра, и окружающие будут благословлять ее за то, что она отдала им всю себя, но…

«Маша! — вспомнил Шаров. — Неужели и тебя тоже — несколько? И твоей Александры? И любой другой женщины? А ты, Маша, умерла ли ты от любви? Или это тебе предстоит еще? А что тогда делать мне? Или я тоже теряю то одного, то другого себя?»

Ах, как мы умеем даже беды других, даже смерти других примерять на себя!.. И Шаров, устыдившись, воскликнул:

— Но как, скажите, как вернуть им цельность? Как сделать их единым существом, чтобы не разбивала их смерть на осколки? Могут ли они быть счастливы все, разом?

— Могут, — мягко улыбнулась та, что носила синее платье. — Вернее, могли бы, если бы вернулся он. Но что толку мечтать о несбыточном?

Она взяла Шарова за руку и повела к входной двери. Пальцы ее были как лед.

— Прощайте. Какое красивое слов, верно? Безвозвратное.

Шаров смотрел, смотрел на ее усталые губы, на уже почти безжизненные глаза.

— Зачем я сюда пришел! — вдруг прошептал он. — Зачем я вас увидел!

Губы испуганно дрогнули.

— Теперь я буду во всех искать признаки смерти, понимаете? И буду думать: этот человек — таким ли, как сегодня, будет он завтра? Или погибнет часть его души?

— Мой дорогой, — ласково сказала она, снимая с его рукава серую шелковую ниточку, — я виновата перед вами, наверное. Зачем растревожила? Но послушайте меня. Может быть, это и хорошая тревога? Может быть, в том и есть смысл, чтобы сердце успело выгореть все, дотла? Да, да, красиво, я знаю! — улыбнулась она, и Шаров улыбнулся в ответ. — И еще. Никогда не спасайте человека, который умирает от любви. Выжить можно, только озлобясь. А уж лучше гибель.

Она смотрела на него опять с жалостью, и подступило искушение спросить, не известно ли ей, когда это случится с Машей? И кто будет тем человеком, из-за которого… Но он не разомкнул губ, и она одобрительно кивнула:

— Да, да, вы правы. Но уж идите, идите! Все, сил моих больше нет. Идите!

Она торопливо отомкнула и почти вытолкнула Шарова на лестничную площадку.

Он побрел вниз, не разбирая ступеней, и оступился было, да его подхватил какой-то человек, поднимавшийся по лестнице. Шаров кивнул в знак благодарности и машинально пошел вниз, думая, что явно видел его где-то, и это усилие памяти на какие-то мгновения захватило его, и помогло выйти из подъезда, и миновать двор, и сесть в автобус.

И опять потянулись улицы и площади, площади и улицы, и внезапно, словно от толчка, глянув в окно, Шаров увидел, что от входа гостиницы «Центральная» торопливо убирают щиты. Знакомо сверкала дверь, чернели цветы в керамическом вазоне, только ступени были пусты.

«Все. Значит, все!»

Он знал, знал, что это должно случиться, но так быстро, так сразу? Рванулся было к выходу, толкнул какого-то парня с «фирмой» на спине, тот угрожающе обернулся, но при виде формы стушевался.

Шаров повис на поручне. «Это мои мечты, которые никогда не сбудутся… Нет ничего ознобнее ожидания, ничего чудеснее… Всюду мне слышится голос невнятный, словно дыханье любви непонятной… Никогда не спасайте человека, который умирает от любви!»

Все. А он даже не спросил ее имени!

И бесконечно тащился автобус, и чем дальше, тем медленнее, то подолгу замирая, что вновь качаясь почти на одних тормозах.

Шаров глянул вперед. Путь был запружен машинами и людьми. Наконец водитель, молчавший всю дорогу, угрюмо провозгласил:

— Автобус дальше не пройдет!

Да уж!.. Шаров с трудом пробирался сквозь толпу. Зачем? Не все равно ему было — сидеть в пустом автобусе, ожидая неизвестно чего, стоять на обочине, идти? Но он шел, шел, и наконец-то добрался до своего дома.

Вокруг кипела толпа, все смотрели в сторону Обимура, и когда Шаров тоже посмотрел туда, он увидел… увидел то, чему суждено было отныне и навеки стать главной достопримечательностью Обимурска и всего Обимурского края.

Те три сопки, которые «с мягкой покатостью»… и зелень леса… и блеск многочисленных проток и дымка дальних дождей… Все это вернулось, «картина» встала в «рамку», но… вниз головой! Все было перевернуто: закат, и облака, и воды.

И едва Шаров увидел это диковинное зрелище, как вспомнил, отчего ему таким знакомым показалось лицо человека, встреченного на лестнице. Это же самое лицо было изображено на вышивках!..

Шаров отвел взгляд от Обимура, струящегося в облаках, и тихонько рассмеялся.

Content

Елена Грушко
Картина ожидания