Елена Грушко

Цветица

Посвящается МАШЕ

Она горит, твоя звезда, природа,

А вместе с ней моя душа горит.

Н. Заболоцкий

Повесть

Жила-была одна женщина, и не было у нее детей. А ей очень хотелось маленького ребеночка. Вот пошла она к колдунье и сказала:

— Мне бы очень хотелось, чтобы у меня была дочка. Не скажешь ли ты, где мне ее взять?

— Почему не сказать, — ответила колдунья, поднимая рассеянный взгляд от больничной карточки. — Почему не сказать? — повторила она, погружая взор в глаза Майи, и та подумала, что врач, конечно, поймет ее беду и поможет.

— Все проходит, — сказала колдунья как бы между прочим. — Ты об этом знаешь?

— Слышала, — коротко ответила Майя.

— Слышала? — Брови колдуньи приподнялись. — А ведь ты уже далеко не девочка. Прописные истины пора поверять собственным опытом.

Майя только плечом повела.

— Да, да. Как это ни печально, ничто не вечно под луной.

Майя невольно глянула в окно, до половины прикрытое белым шелком шторок. Известно, что никогда закату не настичь рассвета. Но есть при угасании дня особая пора — встречи бледной, еще немощной луны и уже усталого солнца. Как раз настал этот миг, и Майя подумала: «Зачем вообще встреча, если она кончается разлукой?»

— …ны все одинаковы, — встряхнул ее голос колдуньи. — Это тоже истина, к которой рано или поздно приходит любая женщина. А потом, можно ведь зажмурить глаза и представить, что с тобой именно Он, а не просто какой-то мужчина.

— Сердце-то не зажмуришь, — хмуро ответила Майя. — Я никогда не выйду замуж, потому что не могу забыть Его. Объятия другого мне отвратительны.

— Не зарекайся.

— Это — истина для меня. Но выходит, что я зря обратилась к тебе? Ты не в силах мне помочь?

— Почему же? Вот тебе зерно. Это зерно не простое, не такое, какие растут на крестьянских полях и какими кормят кур. Посади это зернышко в цветочный горшок…

— Я правильно поступаю?

— Верю тебе!

— …потом увидишь, что будет.

— Спасибо! — вскричала Майя, легко и радостно вставая, и выскользнула в коридор консультации, стиснув зернышко.

Душа ее сияла в этот миг. К тому же оказалось, что на дворе весна. Проклюнулась трава, первые одуванчики уже сигналили солнцу. Майя мигом сняла шубу и шапку — когда она шла к колдунье, дорогу заметал январь, — и ускорила шаг, надеясь добраться до дому прежде, чем станет невыносимо жарко в рейтузах и сапогах.

«Пожалуй, это конец апреля! — весело подумала она. — Или даже начало мая. Самое время сажать зерно!»

И она пошла еще проворнее, твердя про себя: «Время сеять и время убирать. Время сеять!..»

Однако она не утерпела и позвонила из автомата подруге. Ту не зря звали Умной Эльзой — сразу начала мудрить:

— На твоем месте я не очень доверяла бы какой-то там колдунье. Хоть проверили, зерно всхожее? Или… Вообще ты представляешь, кто родится в цветке?! Дюймовочка! Это только звучит красиво. Дюйм — по-нашему два с половиной сантиметра. Представляешь — дочка?! Как ты ее покажешь людям? А вообще-то зачем тебе ребенок, с твоей зарплатой?!

Бросить трубку было нельзя — Эльза обиделась бы навеки. Майя еле дождалась, пока разумные доводы подруги иссякнут. Наконец она простилась с Эльзой и уж со всех ног бросилась домой, потому что зернышко в кулаке, казалось, шелестит и стрекочет от нетерпения прорасти.

Дома Майя посадила зернышко в цветочный горшок. Только она его посадила — семечко сразу дало росток, а из ростка вырос большой чудесный цветок, совсем как тюльпан, только не красный и не черный даже, а нежно-сиреневый, невиданного, тревожного оттенка. Но лепестки его были прочно сжаты, точно у нераспустившегося бутона.

— Какой прелестный цветок! — сказала Майя и поцеловала красивые лепестки.

И как только она поцеловала лепестки, там, внутри, в бутоне, что-то щелкнуло — и цветок раскрылся.

Собственно говоря, именно этот миг Майя пропустила. Вот уж, действительно, умудриться проворонить самое главное, сказала бы Умная Эльза. Но лишь коснулась Майя губами цветка, как за ее спиной резко шумнуло, будто яблоко упало в траву.

Какое яблоко, какая трава?! Привычка за спиной, ничего более. Привычка комната, привычка одиночество, привычка жизнь… Но эта комната вдруг наполнилась голосами. Кто-то смеялся и плакал, звонко распевал и скрипуче бранился, торжественно клялся и издевательски хихикал… Однако в том-то и дело, что голос был один. Это был, без сомнения, женский голос. Или детский. Ну, в крайнем случае, мужской. Но уж конечно — человеческий. А может быть, и нет.

Майя снова приблизила лицо к цветку. Но сердцевинки его — обычной сердцевинки с пестиком, тычинками и пушистой пыльцой — не увидела. Там что-то струилось и поблескивало, и все это было сиренево-серебристое, с опаловыми облаками. Мельканье все убыстрялось, оттенки веселились. Но это уже от усталости в глазах рябит, подумала Майя.

Между тем поблекла за окном улыбка заката, на землю обратила свой печальный взор луна. Майя с трудом оторвалась от созерцания удивительного цветка. Пора спать! Она побрела к постели, и одежда сыпалась с нее, будто переспелые яблоки с утомленной яблони. Простыни холодно мерцали. Майя зябко свернулась, стараясь не глядеть в сторону сиреневого сияния, прикрыла ладонями глаза, призывая к себе сон, и наконец-то уснула, и всю ночь на нее смотрели лица то ли людей, то ли звезд, то ли трав, но были те травы высоки и заглядывали в комнату снисходительно, как звезды. Иногда Майя просыпалась и видела, что луна не отходит от ее окна и настойчиво смотрит в сонное лицо цветка, стоящего на подоконнике. Ночь бежала мимо дома, не сминая трав. А на рассвете Майя услышала торопливо удаляющиеся от своего крыльца шаги, бег, скок и трепет листьев.

Ах, как чудесна была та неспокойная ночь! Но утро завистливо изгнало ее, и над землей задрожал зыбкий зимний рассвет. Да, опять пришла зима, от вчерашнего апреля-мая не осталось и следов: все их замело. Сопки вдали, за рекой, были похожи на большие синие сугробы.

Майя, подняв от холода плечи, подошла к окну. Цветок поблек. Сейчас он напоминал озябшего котенка. Цветок и цветок, ничего особенного!

Раздался отдаленный рокот, засветилась молния. Среди зимы? Не к добру это. Быть беде!

У ворот, закачавшись, как от последней усталости, остановился автомобиль, и кто-то черный проскользнул в подъезд.

«Конечно, все эго очень мило со стороны колдуньи, — сердито подумала Майя. — Ложь во спасение. Гомеопатия, траволечение — как это называется? Лучше бы мне сразу обратиться в Дом ребенка. Но мала у меня зарплата, могут не дать мне дитя на воспитание. Так и останется мое одиночество…»

Одиночество неслышно прильнуло к ней сзади, грустно дыша в затылок: «Привыкай, знать, судьба…» Майя досадливо отстранилась и взяла телефонную трубку. «Позвонить колдунье. Нет ли еще какого средства? И Умной Эльзе. У этой везде блат. Может быть, и в Доме ребенка тоже?.. Я больше не могу, не могу, мне нужно любить и беречь, иначе сердце остынет во мне и я умру».

Оказалось, зимняя молния накликала-таки неприятность: телефон не работал.

Майя заметалась по комнате. Воспоминания начали нанизываться, как петли на спицы, и вот уже протянулось целое полотнище… Ведь так уже было в ее жизни — не работал телефон. Тогда она ждала звонка и не могла понять, отчего его нет. От ожидания она обессилела, словно от потери крови. А потом оказалось, что звонили ей, звонили! Однако предатель телефон затаился и промолчал. А заговори он тогда, отзовись… Может быть, Любимый остался бы жив? Может быть, Майе удалось бы уговорить, умолить, уплакать его отказаться от бредовой мысли — заглянуть в глаза Природе? Нет, Любимый не поговорил с ней и уехал без ее слез и благословений — так бессвязно далеко! Сколько писем улетело вслед легким клином сизокрылым! Ответа Майя так и не дождалась. Только тучам оставалось молиться: «Уходит облако — потемневшее, отяжелевшее. Оно словно бы впитало в себя мои слезы. Где устанет оно носить их над землей? Они прольются, люди скажут — дождь. Коснется ли хоть одна капля твоего усталого лица?» Теперь-то она поняла, что когда человек пребывает долгое, долгое время лицом к лицу с Природой, в море ли, в тайге, среди полей или хребтов, — он уверен, что остается самим собой. Но это невозможно, нет, он уже не прежний! Он дышит воздухом Природы и думает ее думу, и эта дума начинает кружить ему голову, и он решает остаться с Природой навсегда — чтобы всегда смотреть ей в глаза. А говорят — заплутался в тайге, утонул, упал со скал… какая глупость! Он все там, самозабвенно рыщет среди деревьев, волн, камней, но не найти ему дороги назад, да и не ищет он ее…

И вот снова не работает телефон. Кто знает, что скрывает его молчание на этот раз? Нет, надо немедленно позвонить от соседей и вызвать мастера.

Майя вышла в подъезд. В стекло било холодное раскаленное солнце, черный силуэт маячил у двери напротив. Майя обогнула его, притронулась к кнопке звонка, но дверь не отворяли: очевидно, соседки-старушки не было дома.

— Нет ее, нет, — подтвердил мягким баритоном черный силуэт. — Я тоже ее жду. Вызвала телефон отремонтировать, а сама ушла. Забыла, вероятно.

— Вот повезло! — сказала Майя. — Может быть, вы заодно и ко мне зайдете? У меня тоже сломался телефон.

Солнце ушло из окна, и у силуэта образовалось лицо. Ох, задуматься бы Майе: что же это за человек, лицо которого видно лишь во мраке, а на свету оно пропадает? Но она отметила лишь, что это — красивое лицо.

Мастер что-то говорил, но его губы не шевелились. Казалось, рот его сжат навечно, и не только словом, но и поцелуем не разомкнуть его. Еще бы! Так он скрывал, что вместо языка у него — змеиное жало. И Майя не увидела жала и впустила незнакомца к себе в дом. А то был Змей. Надо сказать, он действительно был славен своей красотой, и уж давно люди знали его силу. Сколько бедных женщин он погубил на своем веку, и даже Ева была не первой среди них. Искони предостерегают женщин от Змея: «Не любя полюбишь, не хваля похвалишь такого молодца; умеет оморочить он людей, душу красной девицы приветами; усладит он, губитель, речью лебединою молодую молодицу; заиграет он ненаглядную в горючих объятиях, растопит он, варвар, уста алые. От его поцелуев горит красна девица румяной зарей; от его приветом цветет она красным солнышком. Без Змея красна девица сидит во тоске, во кручине; без него не глядит она на белый свет, без него она сушит, сушит себя!» Но Майя не знала этого, и теперь пришла ее очередь. Змей опасен, потому что он всегда является именно тем, кого хочет видеть женщина, будь то прекрасный юноша, или мудрец с яблоком познания в кармане, или телефонный мастер. Он почуял в Майе ожидание весны, а ведь именно в пору ожидания весны пробуждаются змеи…

Телефон, однако, он починил мгновенно, как будто вступил в сговор с медной проволокой. Майя благодарно улыбнулась Змею и тут же оцепенела под его взглядом. Словно за спасением, подошла она к окну. За стеклом клубился морозный туман, и дома напротив были похожи на затонувшие корабли. Головы прохожих плыли отдельно, а тела растворял туман.

— Как уныла, черно-бело-однообразна зимняя толпа. И только женские лица оживляют ее, словно розовые цветы болиголова. Не правда ли?

Над ухом Майи словно сквозняк просвистел. Она повернула голову, чтобы возразить: болиголов цветет белым, но тут Змей стиснул ее в объятиях и ужалил в рот. И сразу стемнело — ведь страсть всегда рыщет впотьмах.

Отравленная, Майя упала бы, но он держал ее не только руками, он окольцевал ее всем телом. Она задыхалась, но губы онемели от укусов Змея и не давали прорваться стонам. Она сама себе показалась змейкой, которая линяет, потому что одежда сползла с нее, как узорчатая кожа, и тело стало гибким, бескостным, их языки свились, будто разогретые жаром ртов змеи, и ноги, и руки, и тела переплелись, и Майя перестала дышать…

Наконец она почувствовала свободу и смогла впустить воздух в омертвелую грудь. Змей уже стоял у двери, косясь на Майю золотистым глазом.

— Слышу, пришла твоя соседка. Надо оправдать вызов. А тебя я еще найду! — Он провел рукой по косяку и выскользнул из комнаты.

— Почему ты не дала мне спасти ее?

— Во-первых, я не сразу увидела железную булавку в косяке. А потом — от чего спасти?

— От этого ужаса.

— Это не ужас. Это жизнь. Иначе Майя умерла бы с тоски.

— Зачем тогда я?

— Ты еще скажешь свое слово. И очень скоро.

Майя сидела на полу, прижавшись спиной к батарее. Подкрался с улицы Поземщик, обнял ее колени, приник очами к очам, велел: «Стынь!» Она покорно застывала, и с этим холодом не справиться было отопительной гармошке.

Сколько уж сидит Майя вот так, на полу? Заря не мигая смотрит в окно, но скоро солнце снова уйдет из города, да жаль, что не навсегда, а только на ночь. Уйти бы вослед за солнцем и луной! Холодно, холодно. А когда-то она засыпала, и Любимый убаюкивал ее, еле слышно целуя в голову. И не было тогда рядом, конечно, Поземщика, весь мир грел ее. Слово «тепло» было равнозначно слову «любовь».

Но что это? Отопления прибавили, что ли? Волны приятного жара поплыли по телу. Отпрянул от коленей Поземщик, испарился из комнаты. Можно расправить окоченевшее тело, открыть растаявшие глаза.

Все ласково и тепло кругом, но кто сделал это? В комнате пусто, темно… Нет, не темно. Льется с подоконника серебристо-сиреневый свет. А, цветок!..

— Ты снова раскрылся, цветок? Ну что же, сияй, если не умеешь ничего другого. Но… где же раньше было твое сияние, бездушное и бездумное созданье? Тебя дали мне на утешение, на спасение моей охолодавшей души, но вспомни, как ты утешило меня? И глаз своих сиреневых ты не открыло, чтобы спасти меня, увидеть этот кошмар!

— Я видела. Глаза — они не все увидеть могут. Я видела — иначе, может быть, но ничего не скрылось от меня.

— Ох, видела она! Да чтоб тебе иссохнуть! Чтоб вверх корнями прорасти тебе, вонзивши венчик в землю!.. О боже, что я говорю? Прямо шекспировская героиня. Да и цветок… Чревовещатель!

— Не обижай цветы убожеством подобных мыслей. Одумайся, взгляни: не зря мороз, волшебный живописец, рисует на стекле не очи жаркие людей, не лики скорбные животных, а мир цветов, диковинных, магических растений. Ну и звезды, ведь без звезд нельзя никак. Что? Призадумайся!

— Мороз рисует нам на стеклах только мир растений, потому что… Ох, привязался этот стиль! Да, так вот: что мы хотим увидеть, глядя на морозное стекло, то и видим.

— Быть может, это так. Но значит, что хотите видеть вы одни растения — цветы и травы?

На эго ответить было нечего. Да и что мог ответить бедный, свернувшийся в клубочек от одиночества разум Майи? Хотелось только слушать и слушать этот голос. Голос? Слова? В них, казалось, поют все ветры мира, а разве ветры поют словами? Они непостижимы, как звездный свет, неуловимы, как волна.

— Кто ты? — спросила Майя.

Молчание.

— Не умолкай, не оставляй меня! — Она подошла к окну.

Играли звезды в середине цветка, будто пылинки в солнечном луче, складываясь в неведомые созвездия и снова распадаясь, взрываясь, превращаясь в смешение лиц, городов, крыльев, полей… Перед глазами Майи складывались странные картины: над одуванчиками таяло солнечное марево, птица заката роняла перья-облака, а сколько картин неописуемых, чуждых уму, непредставимых — неземных, можно сказать!

— Вселенная — в горшке цветочном? Вот так диво!

— Нет, человек стоит лицом к лицу с собою — вот в чем диво.

Это было именно так. Смотреть в цветок и разговаривать с ним… Майе казалось, что ее душа имеет лицо и смотрит на нее же.

— Как тебя зовут, цветок?

— Что имя? Людям надо непременно заклеймить названием явленье, будто это вещь, что им принадлежит от века. Все, что существует, носит ваши клейма. Не проще ль ощущать и сострадать, не называя слова?

— Да. Но ты — цветок. Вселенная. Ты вихрь метелей междузвездных. И вновь цветок. Не человек. Страдание неведомо тебе.

— Ох, ваши истины смешны — и так верны порою! Кто не живет — лишь тот и не страдает. Кто не страдал — тот не изведал жизни.

— Страдала ты? Ты — женщина… цветка, звезды?.. Цветунья?

— Цвет… как меня ты называешь?

— Цветунья? Нет. Цветида? Нет… Цветица!

— Ты только что усмехалась над страстью людей всему давать названия. А теперь и у тебя есть имя. Ты не протестуешь?

— Но ведь так хотелось Майе.

— Ты будешь покорна всем ее желаниям? Всем?

— Что тебя волнует?

— Ну хорошо, не будем забегать вперед.

В саду облаков и звезд цвела планета. Люди ее и растения пели одну общую, ладную песнь до той поры, пока людям не показалось, что голос растений слишком звонок и вообще — они занимают чересчур много места. Люди попросили соседей потесниться. Странна была эта просьба. Ведь не зря говорят мудрые: украсить землю цветами — все равно что украсить ее любовью. Но как не ответить добром на доброе слово? Погоревали цветы, посоветовались со звездами — цветы и звезды прекрасно понимают друг друга, ведь они вечно глядят друг другу в очи, — и отправили многих детей своих в дальние дали, на попечение знакомых звезд. А на самой планете новых растений, молодых и сильных, становилось все меньше. Однако они по-прежнему нежно обращали взоры на людей.

Но людям этого показалось мало. Они перестали просить — они начали требовать все больше свободного места, чтобы украшать все новые и новые пустоши грудами камней, морями вонючей жидкости и собственными отходами.

Цветы любили людей. Однако нельзя до бесконечности испытывать любовь.

И все же растения не озлобились — они затаились. Перестали приветствовать людей и отвечать им, даже сделали вид, что забыли их язык. Они много знали о планете и ее тайнах, но перестали поверять эти тайны человеку. При всем своем терпеливом могуществе, они начали провидеть разрушительную опасность, исходящую от человека, который, вечное дитя, очаровывается поддельным больше, чем истинным, и дело рук своих тщится сравнить с изделием Природы, заранее готовый присудить победу себе.

…Летел, летел в небе, исчерченном созвездиями, удивительный живой корабль. Путь его был прекрасным и бесконечным. Но экипаж его в безумной самоуверенности начал постепенно разрушать свой корабль, систему его жизнеобеспечения, рассчитанную на длинный, длительный полет. Корабль заболел. А потом началось его медленное умирание. Однако он был еще жив и, выполняя извечную программу, продолжал оберегать своих обитателей — своих разрушителей. А они не сомневались, что по-прежнему властны над собой и кораблем. Однако странно, странно! Медленное убийство корабля стало их медленным самоубийством. Сначала погибла жалость; потом занедужила память о прошлом; угасла благодарность родному кораблю, столь долго и верно несшему их по вселенной; захворало преклонение перед Вечной Красотой; тяжко бредила ответственность перед грядущим; уродливо нарывала созидательная сила… Иные здоровые голоса были слишком слабы, бессильны перед общей тупой, надвигающейся, прогрессирующей болезнью. «Мы летим! Мы долетим!» — еще мечтали в своем самодовольстве обезумевшие люди, но куда? как? Накормит ли их метеоритный рой, напоит лед абсолютного холода, согреют косматые солнца, утешит чернота межзвездных провалов? У вселенной времени сколько угодно, а у человека?

…По умирающей планете, населенной умирающими растениями, бродили умирающие люди, уверенные, что идут твердой поступью к счастью. Но только призрак памяти о прежней красоте и согласий витал над останками растений. Их становилось все меньше и меньше. И, наконец, последний цветок, умирая на обломках корабля, уничтоженного своим же экипажем, взял погибающую планету под защиту. Он разметал семена свои в небе, потому что на земле уже не было для них места — взойти! Пыль семян смешалась с межзвездной пылью. И в иные ночи она достигала дальних миров, оставляя на них всходы странной, фантастической жизни. Каждое из семян — такое малое — унесло в себе родную планету — такую огромную — прежней: цветущей и живой. В каждом из тех семян — память о счастье дружбы людей и растений, горечь смертельной обиды — и вечное стремление простить эту обиду, возродившись в мирах иных, вновь оживив в себе свою планету — цветов и людей.

Цветица закончила свой рассказ. Закатный розовый туман, висевший за окном, сменился ночной тьмой. И засветила свои недолговечные огни маленькая вселенная города.

— Ты думаешь, Майя поняла, кто ты?

— Да, я верю.

— Уж слишком все это… непривычно нашему разуму.

— Природа бесконечно изобретательна. Где объять это разуму человека. Иной раз вера нужнее понимания.

— Хорошо, тогда поясни мне…

— Тебе? Тебе, которая создала все это?!

— Да, да, мне, которая… И сама великая Природа не все понимает в созданиях своих. А я всего лишь… Ну, не о том речь. Неизвестно, есть ли на других планетах люди, но цветы есть. Они это заслужили! Но почему же ты носишь людей, тех, кто сгубил твою планету, в себе, как мать носит дитя во чреве своем? Почему не даешь им погибнуть? Разве мало тебе хранить поля, реки, леса и небеса далекой родины? Зачем тебе люди?

— Никто так, как человек, не умеет радоваться красоте цветка.

Прошло некоторое время, и вот однажды в автобусе, повернувшись, Майя увидела рядом колдунью.

— Ой, здравствуйте, дорогая колдунья! — вскричала она. — Я все хотела зайти к вам.

— Вас что-то беспокоит? — профессиональным голосом спросила колдунья.

— Нет, разве что невысказанная благодарность беспокоит меня! Я так счастлива благодаря Цветице… Целый мир теперь мое дитя.

Колдунья будто и не удивилась, только дрогнул в улыбке уголок рта.

— Да, я понимаю. Счастье… Давно не слышала я этого слова о настоящем. Все больше произносят его с глаголом «были» или «будем». Ну что же, я рада за тебя. Лови свои счастливые мгновенья. Ты увидала ленту золотую в нечесаной косе сероволосых буден. Смотри же на нее и глаз не отводи.

Майя радостно и непонимающе рассмеялась.

— Ну вот и моя остановка. Но я не прощаюсь с тобой надолго, — сказала колдунья. — Имей в виду, завтра у меня прием с восьми утра до двух. — И спорхнув на асфальт, она понеслась к избушке на курьих ножках с надписью «Поликлиника Центрального района».

«Зачем мне на прием? Странно?..»

Однако вечером она уже знала, зачем ей завтра на прием к врачу.

Возвратившись с работы, Майя зашла в свой подъезд и сразу почувствовала запах… Наверное, где-то жарили лук на растительном сале. Жирные брызги этого запаха усеяли все вокруг, и даже пропитали солнечные лучи, бьющие в окно. И все отвращение, которое Майя когда-либо ощущала в жизни, тяжелым мячом подпрыгнуло к ее горлу. Она перестала слышать, видеть, она еще успела отпереть дверь, но обморока уже не помнила.

…По реке плыла лодка. На ее борту было написано «Катерина-одиночка». Река светилась от солнца. Какие-то люди стояли на берегу, в густой тени, показывали на Майю пальцами и смеялись. Они отличались от нее только тем, что Майя плыла по широкой реке, а люди стояли на берегу, но не было более чуждых существ в мире! И Майя легла на дно лодки, чтобы эти люди не видели ее.

Это был бред.

Майя оказалась в своей комнате. В незапертую дверь вошли Чужие, стали мучить смехом. Чужие были все разноликие, разноглазые, но все они были на одно лицо, одинаковые, будто покрытые общей оболочкой. А Майя лежала перед ними — одна, особенная, другая — уже не меж деревянных бортов «Катерины-одиночки», а меж ладоней Судьбы. Сначала они показались теплыми, а теперь медленно остывали.

«Если бы встать, закричать! Если бы помогли!..»

«Если» стоял среди Чужих и равнодушно смеялся.

«Если», помоги! Верни время назад! Избавь меня от этого!»

Великий волшебник по имени Если посещает каждого. Сколько он сулит соблазнов! Но это все обман, туман и морок. А время — самое непреклонное, что есть на свете, оно всегда уходит, несмотря на наши мольбы.

«Поземщик! Замети все мои следы и все дороги ко мне в памяти, мыслях и сердце, замети, Поземщик!»

И послушно мело, мело — по оледенелому дворцу тайги, и сквозным коридорам рек, и пустынным залам полей… И над горным озером, которое, промерзнув до дна, лежало в отрогах Сихотэ-Алиня, будто чье-то вынутое и брошенное сердце, мело, мело.

И замело следы Майи, и Чужие заблудились в метели и ушли. Поземщик прощально вздохнул и исчез. Его кто-то позвал издалека, кто-то страстно мечтал задержать вылет самолета. Поземщик опоздал, самолет улетел. Но это тоже был бред.

Когда Майя очнулась, ночь наводила мосты на землю.

— Цветица! Ох, Цветица, что со мною?

Молчала радость, жившая в цветке.

— Мне худо, успокой меня, Цветица!

Вскипели ветры, звезды заискрились.

— Цветица, это все обман, не правда это! Скажи мне — светом, звуком или цветом! — что я ошиблась, не беда со мною!

Цветок молчал, но звезды все играли.

— Ох, усыпила ты меня своею сказкой. Как я могла забыть, что Змей меня поганил? Мне лучше петлю было б свить, чем песни твои слушать, сладенькая лгунья! Нет, быть того не может!.. Избавиться от яда, что набух и мерзко созревает теперь во мне! Зеленоцветный, златоглазый яд — с руками и ногами? Или вечно он на брюхе будет ползать, рот сомкнувши, и лишь единожды его разверзнет, чтоб до смерти ужалить мать свою — меня?

Она уткнула в пол лицо и билась лбом о крашеные доски. И тут Цветица голос подала:

— Всегда в душе у вас, людей… у всех живых таятся в душах змеи. Бывает, ползают они, скрипят своею чешуею — так, что достигает этот скрежет пределов мирозданья, которому не найдено пределов — быть может, потому, что не искал никто. Бывает, человек уже насквозь пропитан ядом. Яд в кончиках ногтей и в концах волос. Во взгляде и в походке. Даже платье не скрывает, что из пор не пот, а яд сочится. Вечно Змей над человеком власти ищет, но… не всегда находит. Скрутить в клубок упругий, придавить под гнетом доброты тугую змейку злобы, ей зубы затупить, а яд отдать алхимику великому — душе своей бессмертной, чтобы свинцовое безумье злобы в златое милосердье обратить. Так поддержи, о Мать, свое дитя при входе в жизнь. Пусть ласкою, любовью и заботой с первых же часов благоуханья его во чреве, в этой маленькой вселенной, будет обезврежена невидимая змейка.

— Цветица! Мне — любить змеенка?!

— Ни одно дитя, хоть и чужое, хоть и чуждое, хоть с четырьмя руками, шерстью вместо кожи, родителей себе не выбирает. Откуда же у взрослых это право — решать вопрос о жизни или смерти? Вы, люди, — вы Судьбу свою способны хоть на йоту повернуть с ее дороги звездной? А дитя, которое от вас зависимо всецело? Твой вздох, глоток, слеза — его. Жжет его твоя печаль огня сильнее. Крепче яда травит ненависть твоя. Живой воды скорее исцеляет движенье сердца: «Там, во мне, святое существо. А я — сосуд всего лишь, охранитель. Мне святость ту беречь, не расплескав ни капли и приумножив благодать, что детям всем даруется от века!»

— Цветица! Но за что в меня вонзился перст Судьбы?

— Чтоб из твоей невинности бессильной, которую разрезал нож распутства, взошел иной цветок. Цвет беспокойства! Нет в покое света, звука, мысли. Покой и глух, и темен, и безжизнен. Лишь из раскола, муки, боли мысль восстает и чувство. Твое дитя пусть так восстанет в стремленье вечном к счастью — не к покою! Узнать он обречен, что к достиженью путь — счастливей достиженья. Узнать — и научить других.

— Но он достигнет счастья?!

— Может быть. Но тут же и отринет его, чтобы не стало счастье надоевшим прошлым. Тускнеет исполнение желаний перед желанием самим. И только это импульс посылает движенью вечному вперед.

— Ох… бедное мое дитя!..

— Его уже ты любишь.

— Мы дышим в лад. И руки равно стынут, и ноги заплетаются, блуждая в болотах чужеродья. Но снова — вздох единый — и снова сердце бьется — одно на нас двоих — и мы идем вперед — одно стремленье: вместе, разом — звук и отзвук.

— Ты все поймешь, я знала. Во вселенной мужчинам — биться. Женщинам — жалеть. Цветам — цвести. А детям — нарождаться.

Зеленый луч весны проник на землю и поджег ее. Воскурили туманы свои фимиамы солнцу. Сперва дерзкий подснежник выглянул. Потом, излечивая зимние хвори, давая прорваться застойной крови, Природа выпустила адонис и ветреницу. Наконец сиренью омылась душа, и земля превратилась в одно сплошное поющее горло.

Утром Майю, как всегда, поднял своим подлым звоном будильник. Затревожился сон и исчез. Бросив прощальный взгляд Цветице, Майя поспешила на работу. Она была машинисткой в НИИ экологии. Но и грохот машинки не мешал ее мыслям возвращаться домой, снова и снова внимать Цветице, до бесконечности выспрашивать, каким он будет, ее ребенок… У человека и растения два пути в этом мире, отвечала Цветица, прорасти или погибнуть, но как несведущему невозможно определить по виду семечка, что скрывается в нем, так и нрав новорожденного неопределим. Будет ли он красив, размышляла Майя. Некрасивых детей и цветов на свете нет, утешала Цветица. Будет ли умен? Взрослые могут только случайно прозреть то, что понимают дети всем существом своим, уверяла Цветица, сияя, как звезда.

«Почему же ты, звезда моя, светила так отрадно, когда рвали тело мое и пили душу? Ты знала, что когда-нибудь я, стыдясь себя самой, благословлю и тот день, и твой тихий свет?»

Майе казалось, что Цветица знает больше, чем говорит. Да что! Ей чудилось, что Цветица непонятным образом знает все не только о ребенке, не только о Майе, но даже и о печалях ее матери, и матери той, и той… до печалей Матери изначальной! И Майя смутно чувствовала почему. В Цветице был воплощен некий общий разум, опыт всех людей и растений, живущих в ней.

А Майя была лишь частью, даже частичкой, страдающей от одиночества. Одиночество людей! Майя верила — а стало быть, знала: люди, которых носит в себе Цветица, уже стали иными. Растение передало им свою созидательную силу, и родная планета живет в Цветице по законам добра и красоты. И только память о прежнем циркулирует между мозгом людей — землей — растениями — животными — вновь людьми, и никогда не прерывается этот круг, потому что непрерывны смерть и жизнь.

…Дверь отворилась. Майю позвали в соседний кабинет к телефону. Она шла очень прямо, втянув живот. Живота еще не было заметно, но грудь ощутимо налилась, и Майя чувствовала себя неловко.

Давно она не слышала голоса Умной Эльзы, не видела ее лица. Правда, ей показалось, что Умная Эльза мелькала в толпе Чужих, но ведь это был бред… И Майя обрадовалась подруге.

— Ну, как твоя Дюймовочка? — насмешливо спросила Эльза после многочисленных упреков, что Майя не звонит и не заходит. — Не она ли так отвлекла тебя?

— Приходи, посмотри на нее, — загадочно ответила Майя, и что-то словно бы укололо ее: зачем?! — но Эльзе будто только того и надо было:

— Приду! Сегодня же, в шесть. У меня для тебя сюрприз.

Возвращаясь домой, Майя попала под внезапный дождь. Ничто не предвещало его в голубой пустыне неба. Первыми непогоду почуяли деревья. На березе поссорились листья — страх перед внезапным дождем нарушил их согласие. И скоро с неба, вспоротого молнией, хлынул ливень.

Майя первым делом сменила мокрую одежду и только собиралась подойти к Цветице, повиниться перед ней, что позвала Эльзу, как сама Эльза вбежала с веселым смехом: черные волосы, подобно шлему, облегали ее небольшую головку, желто-зеленое платье шелестело. Она была похожа на хорошенькую, ласковую змейку — никогда Майя не видела ее такой.

Следом за Эльзой появился какой-то мужчина. Ни он, ни она не вымокли под дождем. Мужчина, войдя, бросил на Майю тревожный взор.

— Вот! — объявила Эльза. — Это Смок. Извини, дорогая, но он измучил меня требованиями привести к тебе. Я уж и отговаривала, и предостерегала… Ни в какую, а ведь ты знаешь, что я создана отговаривать и предостерегать. Но от него не отвяжешься. Всю душу высосал. На то он и Смок.

Майя смотрела на Смока. Он был светлоглазый, с чеканным профилем и слегка вьющимися светлыми волосами. Он побледнел под взглядом Майи, и у нее дрогнуло сердце. Это было похоже на столкновение звезд.

— Прекрасное… Почему оно потрясает?

— Ты сегодня очень взволнована.

— Да, трудно оставаться сдержанной, когда заранее знаешь исход — и ничего уже не в силах изменить… А сила прекрасного, наверное, в том, что оно редкостно, а значит, вне обыденности. Оно внезапно! И во встречах с людьми мы ищем того же, и летим на внезапный огонь, думая, что он маяк прекрасного, и чаще всего сжигаем свои крылья.

Смок оперся о косяк, не скрывая волнения. Наконец он заговорил — низким, приятным голосом:

— Я принес вам цветы.

Удивительно — минуту назад Майя не видела в его руках букета.

— Они красивы, как вы! — торжественно произнес Смок, водружая чудесные, жаркие розы в вазу. Оказывается, там уже была вода.

Майе показалось странным, что он не отдал цветы ей, а сразу поставил, но тут Смок взглянул на нее — и она вздрогнула от радости, что он принес ей цветы.

В его лице было неуловимое сходство с тем, кого она потеряла навсегда. Первый мужчина, который напомнил ей Любимого! Глаза у Майи повлажнели.

— Красиво! — с завистью сказала Эльза, расправляя на столике кружевную салфетку. — Ставьте сюда, Смок.

— Нет, — покачал головой Смок. — Лучше сюда. — И он пристроил вазу на подоконник, на котором возвышался сиреневый цветок с плотно сжатыми лепестками.

— Взгляните! — воскликнула Эльза. — Рядом два извечно враждующих рода — роза и лилия.

— Это скорее тюльпан, — пояснила Майя, которая никак не могла вспомнить, как называется этот цветок и вообще — откуда он у нее.

— Тюльпан — вернейший рыцарь лилии, — провозгласила Эльза, — а значит, роза ему враг.

Смок перевел на нее взгляд.

— Да, — внезапно заспешила Эльза. — Извини, Майя, мне пора бежать. Я позвоню тебе, дорогая!

Она схватила сумочку, выскользнула за дверь.

— Я страстно люблю тюльпаны, — сказал Смок. — У меня их целый сад. Но такого редкостного цветка я не встречал в жизни своей. — При этом он не сводил глаз с Майи, и она ощутила горячее желание подарить ему этот вовсе не нужный ей цветок такого тревожного, сиреневого оттенка.

Смок подошел к ней. Ощутив внезапный озноб, в замешательстве, Майя сняла с подоконника вазу и перенесла на стол:

— Там солнце опалит нежные лепестки ваших роз, да и здесь, по-моему, они смотрятся лучше.

Даже если Смок был недоволен, на его чеканном лице ничего не отразилось. Он просто поставил вазу обратно.

— Я принес вам еще подарок. Вот он. Это древнее украшение.

— О!.. — Горло у Майи перехватаю от восторга.

Наверное, украшений было золотое, так мягок казался его блеск. Широкий с чернью браслет, от которого тянулись пять ажурных цепочек к пяти перстням — для каждого пальца — в виде причудливо свившихся змеек и травинок. У всех змеек — крошечные красные камешки вместо глаз. А в браслет вправлен крупный, выпуклый камень тусклого желто-зеленого цвета со змеистыми прожилками. Тревожная, давящая красота была в этом украшении.

— Боже мой, что это за чудо! Какие же это камни?

— В перстнях драконит, в браслете серпентин, — пояснил Смок.

— Я и не слышала о таких, — простодушно сказала Майя.

— Может быть, вам по душе изумруд? — спросил Смок настороженно.

— Ну что вы, эти так прекрасны!

Тогда Смок надел чудесное украшение на руку Майе. Что было холоднее, объятие металла или его пальцев, она не смогла различить. Глаза его были холодны — цвета глубокого льда, но Майе вдруг захотелось, чтобы растаяли они. Если правду говорят, что любопытство, тоска и доверие — триада, которая рождает любовь, го любопытство и тоска снедали Майю. Доверия к Смоку она не ощущала, но… луч заката, что ли, воспламенил ее.

8 полях травы к земле прилегли, будто усталые змеи. Серьги Майи прислонились к плечам Смока. Его руки легли на ее тело и…

— Ну, в этом никто не виноват: просто он сам поставил вазу со своей травой слишком близко к краю подоконника.

— Да? А не ты ли слегка подтолкнула его руку при этом?

— А, что скрывать! Такие мелочи я еще могу себе позволить, это не нарушает сюжета. Невозможно ведь равнодушно смотреть на все это.

— Белена и дурман едва не задушили меня. Да еще кругом это железо…

…вдруг с грохотом свалилась с подоконника ваза и разбилась на тысячу кусков. Стебли роз сломались, лепестки были разорваны осколками.

— Ой! — воскликнула Майя, вырываясь из объятий Смока. — Вот горе!

Она склонилась над розами. Но где же они? Где изящные стебли, надменные шипы, бархат лепестков? Острые узкие листья… грязно-желтые, с сетью фиолетовых прожилок и темным зевом, цветки… дурманящий запах… Во что превратились розы?

— Что это? — обернулась Майя к Смоку.

— Белена и дурман, — ответил он.

Он?..

Голос его из низкого, глуховатого стал мягким, вяжущим. Лицо исказилось, исчезла благородная четкость черт, кожа посмуглела, светлые глаза загорелись, даже волосы стали черными! Теперь-то он меньше всего напоминал Любимого! Майя узнала ненавистно красивое, скользящее лицо Змея.

— Почему же он назвался таким именем?

Слово «Смок» на языках некоторых славянских народов означает «Змей». А изумруд по древним поверьям — могучий талисман, один вид которого смертелен для ядовитых гадов.

— Успокойся, — быстро сказал Змей, протягивая к Майе руку. — Успокойся. Я тебя не трону сейчас. Пришло время сказать тебе…

— Ни слова я с тобой не скажу! Вон отсюда! Вот уж воистину: льстец под словами — змей под цветами! — прервала его Майя, но по его лицу проползла улыбка:

— Пословица неплоха. Но вот послушай, какую я тебе расскажу сказку… Однажды некий князь поджег в лесу сухое дерево. А в нем жила змея. Увидел князь, что змея вот-вот погибнет, услышал ее мольбы, пожалел — и выхватил из огня. Змея обернулась женщиной столь дивной красоты, что князь и помыслить не мог ни о чем другом, как только взять ее в жены. Она согласилась — на том лишь условии, что он никогда, даже во гневе, не назовет ее змеей. Иначе…

Князь обещал все, что она хотела, женился на ней, и они жили счастливо. Но вот единожды, осердясь на своенравную, острую на язык жену, он злобно обругал ее: «Змея!» И в тот же миг она исчезла. Князь все отдал бы, чтобы вернуть ее, да поздно! Так, в. горе, дожил он свой век, не зная, что…

— Что? — с невольным волнением спросила Майя.

— Что жена его родила сына, который обречен нести дар оборотня и предателя как проклятие. Этот сын — я…

— Ты!..

— Да. Но послушай еще сказку, — властно произнес Змей. — Ее рассказывают на далеких южных островах.

Жила когда-то женщина, у которой вместо сына родился Змей. Змей рос и рос. Своим родителям он был противен. Но все же они заботились о нем, ведь это был их ребенок. Когда он вырос, ему построили отдельную хижину. А потом родители решили его женить.

Долго они искали невесту. Наконец, после долгих трудов, нашли девушку, которая согласилась выйти за Змея. Родители предложили ей жить с ними, и только на ночь отправляться к Змею. Но девушка ответила, что раз она вышла замуж, то должна жить с мужем.

Однажды она пошла ловить рыбу. Змей сбросил шкуру и превратился в юного вождя. Когда жена вернулась, она не узнала своего мужа. А тот притворился, будто ищет человека-змея.

Прошло три дня. И женщина начала догадываться: незнакомец — ее муж.

На четвертый день она сказала, что опять пойдет ловить рыбу. А сама осталась дома, нашла змеиную кожу и сожгла ее. Вечером опять пришел юный вождь. Он спросил, где Змей.

— Он здесь, — ответила жена. — Он — это ты!

Все люди узнали об этом. Девушки, которые когда-то не хотели выйти замуж за Змея, горько пожалели!..

Последние слова Змей произнес как бы с ударением и выжидательно посмотрел на Майю.

— Ну и что? — угрюмо спросила она.

— Я прошу тебя стать моей женой, — вкрадчиво прошептал, будто просвистел, Змей.

— Боже сохрани! — со страхом вырвалось у Майи.

— Уж сколько ваших грехов принял на себя бог, а вы все просите его о чем-то!.. Но ты не спеши отказывать мне. Клянусь, жалеть тебе не придется. Мое племя могучее, а я в нем владыка. И в царстве растений… — он бросил косой взгляд на подоконник, где стоял серебристо-сиреневый цветок, и глаза Змея, огненные, колючие, казалось, застыли на миг, — живет моя могучая родня. Ты только послушай, как победно и величественно звенят их имена: Змейка, Змеиная Головка, Ужевка, Драконова Кровь, Змеиный Язык, Змеевник, Змеевец, Змееголовник, Змеедушник… Их еще много, много. Даже в небе, куда ты столь часто обращаешь свои взоры, — снова косой взгляд в сторону подоконника, — даже там есть могучие братья мои: Змея, Скорпион, Змееносец… А сколько змееносных людей окружает тебя!

— Оставь уговоры!

— Согласись! Совсем скоро, 30 мая, на Исакия, ночь великой змеиной свадьбы. Змеиный праздник! Ежегодно венчался я в этот день с прекраснейшими из земных дев, но только тебя хочу взять в жены не на год — навеки. Вспомни сказку южных морей. Ты не пожалеешь. Другие будут завидовать тебе:

— Но ты мне тошен! Попроси Эльзу — она явно к тебе неравнодушна.

— Эльза! — отмахнулся Змей. — Эльза пуста, будто коробочка дурнишника, из которого ветром выдуло семена. А ты…

Майю словно ожгло, она крест-накрест обхватила руками живот.

— Нет, нет! — шепнула она.

— Да, да! — властно произнес Змей. — Там мое семя, а значит — мой плод.

— Нет, нет!..

— Ты умная женщина, — холодно вымолвил Змей. — Я скажу тебе, зачем мне ребенок. Когда я получу его… с меня спадет проклятие моей матери и всех тех, кто вступал в брак с людьми. Я перестану бояться за свою кожу: ведь если ее сжечь, я не стану человеком — я погибну! Лгут проклятые сказки, не лжет только древняя песня о Змее-женихе!

Глаза Майи блеснули, и Змей заметил это.

— Напрасно надеешься, — покачал он головой. — Тебе никогда не найти моей кожи. Надежно хранит ее медяница. Да и подумай о ребенке!

— «Ребенку нужен отец» — так, кажется, говорят в подобных случаях? — ехидно спросила Майя. — Или: «ребенку нужен змей»?

— Легче сосчитать опадающие сентябрьские листья, чем уговорить тебя, — произнес Змей со злой печалью. — Ты — слабая женщина, где тебе справиться с порождением Горечи и Мудрости. Оборотень в мире людей обречен на изгнание. Все вы хотите быть одинаковыми. А тот, кто рознится с вами и превосходит вас, ненавистен вам и гоним вами. И даже если он будет жизнь свою отдавать за вас, вы с благодарностью распнете его, чтобы потом молиться на него, украдкой радуясь, что он мертв.

— Нет, нет! — Майя зажала уши.

— Да! — Голос Змея проникал всюду. — И ему не найти счастья в вашей так называемой доброте. Добра та — жалость… Тому, кто жалеет — других или себя, — никогда не узнать, чью песню поет дерево на могиле, чьи проклятия и обеты звучат в раскатах грома, по кому проливает слезы дождь, кого разит своей беспощадной усмешкой солнце, кого благословляет закат и напутствует рассвет. А я воспитаю ребенка безжалостным и острым. Я воспитаю его душу сильной, стремительной и ядовитой.

Майя, защищаясь от силы его слов, подняла руки к лицу и… еще одно превращение! Не серпентин, драконит и золото, а грубое железо, позеленевшее и проржавевшее, облепляло ее запястья и пальцы! С криком сорвала Майя украшение, отшвырнула. Змей поразительно гибким, бескостным движением нагнулся, подхватил его, пряча, и только тут Майя внезапно вспомнила: «Вечно Змей над человеком власти ищет… но не всегда находит. Скрутить в клубок упругий, придавить тугую змейку злости, ей зубы затупить, а яд отдать алхимику великому — душе своей бессмертной, чтобы свинцовое безумье злобы в златое милосердье обратить…»

Цветица! Как можно было забыть о ней!

Она метнулась к подоконнику, а Змей скрипнул зубами:

— Да, недаром предписано поверьями белену и дурман срывать лишь ночью! Дневные запахи быстротекучи и слабы. Вот и рассеялись их чары. Но в чем ты ищешь опоры? В хрупком цветке. Наивная! В тени одинокого облака от солнца не скроешься. Не защитит тебя цветок. Смотри — он молчит. Так подумай хорошенько — принимаешь мое предложение?

— Я от тебя не приняла бы и яду, если бы решилась отравиться: вдруг не подействует! — Майя обожгла рот злобой своих слов.

— Ну что же. Я уйду — пока. Я сомневался, что ты любишь этого ребенка. Теперь вижу — ты приняла его в душу свою. Это хорошо. Я сомневался, что ты во власти говорящего цветка. Напрасны были сомнения. Это плохо. Раз так… мне надо подумать. Прощай пока.

Скользящей походкой он направился к выходу. Мягко обернулся на пороге и непонятно произнес:

— А цветок молчит и будет теперь молчать всегда. Цветок — или ребенок? Что выбрать?

Змей исчез. Исчезли белена и дурман. Цветица молчала.

Майя звала — напрасно. Сбрызнула ее водой, отворила окно, молясь свежему ветру, — не помогло и это. И капли горючих слез не разомкнули лепестки.

В отчаянии Майя решила бежать за колдуньей, но оступилась в дверях, подвернула ногу, ухватилась за косяк, чтобы не упасть… и громко вскрикнула: в руку ей вонзилась толстая железная игла, почему-то торчащая в косяке!

От боли снова брызнули слезы. Майя выхватила иглу и вышвырнула в окошко. «Чья это подлая шутка!»

Ладонь ныла. Майя по-детски слизнула капельку крови — и мгновенно забыла о боли, увидев, что Цветица медленно раскрывает лепестки. И, как всегда при этом, Майя ощутила взмахи невидимых крыльев, замирающие вдали раскаты небесной музыки…

— Цветица!!! Что, скажи мне, что с тобою?

— Игла…

— Игла?

— Игла меня околодовала, усыпила. Запах трав змеиных одурманил. Но я все знаю, что происходило.

— Цветица! Страшно мне.

— Ложись. Усни. Забудься. Утром все иначе будет.

Майе казалось, что каждый волосок ее плачет от нервной усталости. Она крепко заперла двери и окна и легла, до последнего мига ловя светлый взор Цветицы.

— Прости меня.

— Ну что с тобой?

— Не только Майя полюбила тебя. Я с каждым днем все больше привязываюсь к тебе, и мне горько от беды, на которую я тебя обрекла. А горше всего, что уже ничего не остановить.

— Что же случится дальше?

— Змей поставит Майе условие.

— Какое?

— Я не могу тебе сказать. Иначе мой замысел рухнет, действие сломается.

— Вот как?.. Ну что же, не мучай себя. Пока Майя не узнала главного условия Змея, давай и мы будем делать вид, что ничего нет страшного. Но расскажи, почему на меня так действуют эти уловки Змея: железо, иглы… это колдовство?

— Да, это колдовство, Ведь у нас, на Земле, в цветах тоже живут диковинные существа: феи, эльфы… Как и ты, вырастают они из крохотного зернышка. Замки фей, сверкающие золотом, серебром и драгоценными каменьями, кроются в темных чащах. Эльфы живут в цветах. Тем, кто спит среди цветов, навевают они сладкие сны. На холмах, на лужайках при свете месяца танцуют эльфы. Утром, если присмотреться, можно увидеть на траве следы их ножек. Воздушные эльфы — друзья человека, но бедные, одурманенные Змеем люди верят, что эти дети Природы — их враги, как вообще все непонятное разуму человека.

— Скажи, почему именно в общении с травами, цветами, корнями растений человек особенно склоняется к суевериям и страхам?

— Он полагает суеверием и чудом все, что не умещается в крошечный кузовок его представлений и знаний! Вот и стережется от диковинного. А знаешь ли, что самое надежное оружие против эльфов и фей — железо? При входе в жилище, где поселились они (как ты поселилась у Майи) надо воткнуть в косяк нож, булавку или иглу — и духи не тронут, не причинят вреда, дадут спокойно уйти.

— Да зачем беречься от чуда?!

— Чудо — дитя не ума, а чувства. Ум человека развивается, чувства его блекнут… Но тише! Ты слышишь? Они идут!

Птица Ночь медленно летела над Землей. Стояло полнолуние. Было так тихо, что можно было расслышать, как растения пьют воду.

И в эту самую пору сквозь запертую дверь в комнату Майи неслышно вошли тени вещего сна. Майя заметалась в постели, но тени, став по обеим сторонам дивана, наложили свои бледные руки на ее разгоряченный лоб.

…Снилось Майе лето, цвела тем летом, казалось, только жара. Обмелевший Обимур готов был вот-вот истончиться и умереть.

Но Майе было не до реки — жара томила ее сильнее, чем реку. Раскинувшись лежала Майя среди увядших трав в непостижимо огромном поле, накрытом раскаленно-синим куполом небес. Ей было так больно, словно рожала она не крохотного ребенка, а целую планету, населенную горами, лесами, полями и многочисленными, враждующими друг с другом людьми.

Но вот наконец опал ее живот и дитя легло к ней на руки. Мгновенный теплый дождь ее слез омыл младенца. Он посмотрел на мать зелеными, как молодые листочки, глазами, засмеялся и вдруг быстро побежал по увядшей, растоптанной солнцем траве. Майя, полумертвая от счастья и усталости, приподнявшись на локте, смотрела ему вслед. И вдруг длинное, скользкое, черно-желтое тело с плоской головой, увенчанной алмазным гребнем, возникло перед ребенком и метнуло в него раздвоенный язык. Дитя с жалобным стоном упало, а цветы, только что вяло лежавшие на земле, поднялись и алчно раскрыли свои лепестки.

Майя взметнулась, отбрасывая простыни, и тут же вновь рухнула на постель, чтобы опять испытать и жару, и блеск небес, и муку, и облегчение, и взгляд своего ребенка, и холодную внезапность змеиного появления… но цветы, которые только что радостно цвели, мгновенно упали, скорчились, закрыли змее дорогу к ребенку. Он бежал по умирающему полю…

— Что это? Я не понимаю! — простонала в забытьи Майя.

— Это мое условие, — ответили тени сна голосом Змея.

— Нет…

— Если тебе дорого дитя, если хочешь видеть его живым, уничтожь звездоносный цветок!

Майя всхлипнула сквозь сон. Тени медленно отошли от ее постели.

Прилетели стаи звезд, посидели на небесных качелях, а наутро улетели в другие страны.

И вот пришло в жизнь Майи время выбора. Ну что же, человек обречен всегда жить с необходимостью какого-то выбора. Направо идти — богатому быть, налево идти — друга потерять, прямо идти… А между тем все в мире шло своим чередом. Солнце и Луна сменяли друг друга на небе с такой неумолимой точностью, как будто исполняли некий обет или подчинялись проклятию…

В один из дней, выйдя после торопливого обеда хоть немного подышать солнцем, прежде чем снова сесть за машинку, Майя увидела в сквере у крыльца своего НИИ незнакомую женщину. У нее были выцветшие волосы и светло-серые, будто разбавленные слезами, глаза. Лицо ее тоже было блеклым, даже платье — линялым, не новым, и при этом она была мила своей печальной простотой и невзрачностью.

— Вы — Майя? — сказала женщина. — Я к вам от Эльзы.

Уловив отвращение на лице Майи, незнакомка опечалилась.

— Пройдемся немного. Я вам все объясню.

Как-то очень быстро они вышли из сквера и оказались на набережной, за которой блестела серебряная чешуя большой реки. В этот день была чудесная, неутомительная жара, изредка прерываемая ветром. Облака — листья с небесного дерева — порхали над городом, но они слишком легки, не долететь им до земли, вечно носит их ветер…

На воде у берега качалась лодка — белая, как платье невесты.

— Какая красота! — невольно воскликнула Майя.

— Это моя лодка, — сказала женщина. — Хотите покататься?

— Перерыв заканчивается, — объяснила Майя с невольным сожалением, представив, как вздернет лодка нос на крутой обимурской волне, а ветер заключит ее в свои объятия.

— Пустое! — пожала женщина плечами, крепко беря ее за руку.

Майя не успела опомниться, как уже стояла в лодке, а та легко отплывала от берега.

— Ну ничего себе! — сказала она сердито. — Сейчас же гребите назад.

Женщина молча опустила глаза, и Майя увидела, что весел в лодке нет. Это была не моторка, а обычная плоскодонка, и она плыла без руля и без ветрил, волны влекли ее вперед, к зеленому облаку леса.

Глупо было бесноваться, и Майя сердито спросила:

— Как же вас зовут?

— Катериной, — покорно ответила женщина. — Ты не сердись ни на Эльзу, ни на меня. Она одурманена, а я… Поверь, сила, которая прикоснулась к тебе, которая нас влечет, неодолима, ей лучше покориться. Когда-то и я была молодой, как ты, только еще краше, и вот однажды ночью на исходе мая непонятный зов завлек меня в лес. Там встретила я своего суженого во всем великолепии его чудесной и чуждой власти. Там прошла наша свадебная ночь. Она была мне страшна и непонятна, но вскоре я почувствовала, что беременна. А мой недолгий муж сперва исчез, потом появился снова. И рассказал, кто он. — Она многозначительно посмотрела на Майю, но та прогнала страшную догадку резким взмахом руки.

— От этой мысли трудно отвязаться, — вздохнула Катерина.

Чайки летали над ними и громко кричали, широко разевая клювы.

— Птицы просят хлеба, но лучше бы они исклевали печаль мою! — тоскливо сказала Катерина и продолжила рассказ: — Он потребовал у меня ребенка во имя искупления проклятия своего рода. Я отказала, неразумная. Не стану описывать тебе мир ужасов, которым он меня окружил. Слова — линялые тряпки в сравнении с действительностью. Притом для тебя он избрал другое испытание. Скажу лишь, что я скрылась от него в измученном летней жарою поле и там, под музыку цветов, родила ребенка с глазами зелеными, как молодые листочки. От его взгляда весь мир заговорил со мною. Мне показалось, что в этих словах — надежда на спасение. Однако жизнь только молча обещает, а если говорит, то одно лишь слово: «Никогда». Пока я отдыхала, возник он, отец… Я обманным движением схватила ребенка, над которым он уже склонился, и бросилась бежать. Он скользил за мною, но я успела добежать до реки.

Путь назад был отрезан его многочисленной родней, и чудом показалась мне одинокая лодка. Я вскочила в нее, радуясь спасению, и лишь когда она отошла от берега, обнаружила, что нет весел. Одной рукой я держала ребенка, другой пыталась грести. А он стоял на берегу и молча смотрел на меня. И вдруг… его ли взгляд был тому причиной, мое ли неловкое движение… но лодка опрокинулась! Поверь, я долго плавала, ныряла, но не нашла моего ребенка.

Волна выбросила меня на берег, к его ногам. Он посмотрел на меня своими золотистыми глазами без злобы и горя и ушел, оставив меня вечно кататься на волнах, а по ночам дремать, уткнувшись в песок. А на прощанье… на прощанье он проговорил… слова его показались мне непонятными, но теперь я знаю их смысл: «будет еще один. Последний. И уж тогда я не упущу свой шанс».

Ты поняла? Он надеется теперь только на твоего ребенка. Это последняя удача для его, больше он не сможет иметь детей, и останется ему вечно ползать и вечно носить проклятие змеиного рода. Он готов на все, лишь бы заполучить ребенка. Ты выслушала меня… не противься ему. Ведь дитя твое останется с тобою — он только один раз коснется ребенка своим ядовитым языком, чтобы переложить на него родовое проклятие. Пусть дитя останется чужим — оно будет жить. Твоей одинокой душе не придется вечно носиться по волнам тоски. Все равно он своего добьется.

Все смерилось перед Майей, а лодка между тем мягко вышла на берег.

— Теперь иди, — устало сказала Катерина, махнув в сторону близко подступившего темного леса. — И помни мой рассказ.

Она облокотилась на борт, а Майя ступила на влажную кромку песка, переходящую в узкую полоску травы. По ней тянулись следы, но чьи — человечьи, птичьи, звериного ли когтя, — различить было невозможно.

— Не мешкай! — подтолкнул ее голос.

Майя сделала несколько шагов и оглянулась.

— Иди же, иди!.. — реяло в воздухе, но белой и красивой, как платье невесты, лодки и бледной женщины в ней Майя не увидела. На волне печально покачивалась серая, выцветшая плоскодонка с облупленной надписью на борту: «Катерина-одиночка».

Никто не нашел бы брода через ручьи и речки, которые пришлось перейти Майе, никто не нашел бы дороги в том бездорожье, какое являла собой ощетиненная темная тайга, но внезапно чаща расступилась, будто по чьему-то грубому приказу, и перед Майей оказалась россыпь синих камней. Ни солнца, ни луны не было в небе, и чудилось, будто сами камни источают неяркий, холодноватый свет.

Зарокотал гром. «Чьи проклятия и обеты звучат в раскатах громах…» — вспомнила Майя, и сквозь оцепенение неизбежности прорвался трепет мгновенного ужаса.

Две темные тучи, похожие цветом на лежащие перед Майей камни, начали сходиться — сперва медленно, а потом с разгону ударились друг о друга, сотрясая мир грохотом и опуская дождевую мглу.

Лес зашумел, трава затрепетала. Майя стояла, не зная, куда идти, слыша, как из тьмы возникают голоса, протяжно что-то напевающие.

Наконец мгла рассеялась, и Майя увидела огромный колодец, из которого клубясь выползли змеи.

Множество змей! Майя сама не могла бы объяснить, почему не бежит прочь с криком. Словно бы кто-то нашептывай ей слова, приказывающие остаться на месте и не закрывать в страхе глаз. И она смотрела.

Среди цветов, подобных которым не встретить ни в поле, ни в чаще, вырезных, тонких, остролистых, узорчатых, цвета старой меди, монотонно звенящих, мерно поблескивающих, на поляне змеились голубоватые, зеленоватые, желтые, черные тела. Но странно — чем дольше смотрела на них Майя, тем отчетливее различала в этом серпантине человеческие фигуры… черты… Женщины, мужчины в самых причудливых одеяниях всех времен и народов, прекрасные и безобразные, старые и молодые. И только детей не было среди них, и в тонких, как ветви, змеенышах, шнырявших в траве, не могла различить Майя человеческих черт, словно дети змей, как и дети людей, еще не научились притворяться, лгать, изменять себе.

Странно! Многие лица были знакомы Майе, Где, когда она видела их? Да ведь это Чужие! Печать смутного, ядовитого сходства лежала на них. И вдруг — лицо Умной Эльзы! Она под… к Майе. Нет, невозможно подобрать слова для описания движений Эльзы, которая не могла подползти, потому что до пояса была человеком, но не могла и подойти, от пояса превратившись в змею. Лицо ее отливало то прежним румянцем, то тусклой зеленью.

— Майя! — радостно взвизгнула Эльза. — Не удивляйся. Скоро и ты будешь такой А без ног вообще-то куда удобнее. Чувствуешь себя такой стремительной! — И она завертелась в немыслимом танце. — Конечно, когда, уже совсем скоро, я вовсе превращусь в змеиху, мне будет еще легче двигаться. Но и сейчас я уже кое-что умею. Смотри! — Она неуловимым движением метнулась к Майе, но та успела отпрянуть. — Нет, я все-таки еще по-человечески неуклюжа, — в искреннем огорчении произнесла Эльза. — Иначе бы я коснулась тебя. Змея должна всегда настигнуть! А ты напрасно боишься. Я всегда хотела тебе только добра.

— Как же она могла?

— Ты же сама говорила, что вечно змей над человеком власти ищет. Он проскользнет в любую трещинку души. Это древняя и недобрая сила — судить о других по себе, считать свою мерку единственно правильной, тем самым оправдывая себя и в малых проступках, и в гнусностях.

— Но сегодня ты станешь нашей, — продолжала Эльза. — Не скрою, — перешла она на пронзительный шепот, — здесь многие завидуют тебе. Не слушай их лживых завываний. Зла тебе они не посмеют причинить.

Рядом с ними взвилась тонкая, длинная, желто-зеленая змея. Прекрасная собой женщина, высокая и тонкая, в переливчатом платье, приблизилась к Майе. Ее брови напоминали сомкнутые у переносицы луки, а длинные черные косы змеились до самых пят.

— О, Шемаханская царица! — склонилась перед нею Эльза.

Губы красавицы на миг приоткрылись, выпустив стремительную холодную улыбку, и снова сомкнулись.

— Дева, лучшая дева, звездочка-дева! — негромко произнесла она. — Сейчас мы тебя обрядим, невеста. Ты распусти свои волосы, мы заплетем их по-новому. Помоги ей, Эльза.

Холодные пальцы легли на волосы и на плечи Майи, поползли, повергая ее в оцепенение. Три молодые змеихи в кимоно, с булавками в прическах, держали перед ней огромное медное зеркало, и в нем Майя с ужасом разглядела свое бледное лицо, и гладко стиснутые, перевитые золотыми нитями, русые волосы, в которые была вплетена золотая змейка о двух головах, изогнутая, как полумесяц. Золотой венец с серпентином стиснул ее голову, а от обилия украшений стало тяжело пальцам, ушам и плечам.

— Невеста ждет жениха! — провозгласила Эльза и шепнула по-свойски: — Дурочка, успокойся! Такая везуха бывает раз в жизни.

Длинный, толстый змей выполз на середину поляны. Высокий, крепкий человек в доспехах римского легионера, блещущих золотом, поднял большой, тяжелый лук. Он щелкнул пальцами, и сразу несколько змеенышей взвились из травы, визжа:

— Выбери меня, меня, меня!..

Легионер, показалось, был в нерешительности. Тут незаметным движением приблизилась к нему голубоватая жирная змеиха — напудренная дама в голубом кринолине — и что-то сунула в его толстую ладонь. Глянув искоса и довольно улыбнувшись, змей сунул дар за пазуху и, спросив: «Который из них твой сын?» — благосклонным жестом подозвал самого неказистого змееныша. Остальные разочарованно зашипели и расползлись.

Змей натянул тетиву и послал тонкую стрелку-змееныша в небо. Стрела вонзилась в тучи, на миг высветив в них очертания высоких скал и глубоких пещер.

Словно чье-то жаркое дыхание пронеслось по лесу, клоня вершины деревьев, сотрясая их корни. Распалась туча, оставив на небе только огненный знак молний, который, подобно карающему персту, вонзился в землю в центр змеиного колодца.

Из зеленой травы поднялся столб синего пламени до самого неба. Золотящийся силуэт сначала смутно, потом все ярче проступал сквозь синий огонь, и наконец на притихшей поляне, среди Чужих, припавших к земле, словно травы, склоненные ветром, возник Огненный Змей. Лицо его светилось, будто полуденное солнце в разгар засухи, он был прекрасен, как пламя, но это опять был тот же самый темный, скользкий Змей, который ужалил Майю.

— Ну, здравствуй! — оживленно сказал Змей голосом телефонного мастера, — На, держи. — Он небрежно сунул Майе невесть откуда взявшийся букет: — Это былина. Полынь. Вот образец последовательности, а? Она горька всегда, неумолимо и беспощадно горька. Своим постоянством она побеждает недругов. Этим она сродни змее, воплощению постоянной ядовитости. Ну что ты на меня так смотришь? — усмехнулся он, ловя оцепенелый взгляд Майи. — Удивлена моими словами? Я много знаю о травах. Это перед вами, людьми, лежит великая книга, в которой вы ничего не можете прочесть. Корни и змеи ближе к земле и друг к другу. Ведь и в вас слиты воедино созидание и разрушение, доброта и злоба. Так и мы с растениями сосуществуем рядом. Но слишком сильны они в борьбе за душу человека, а нам нужна она вся, без остатка. Цветы, травы… сколько мы ни запускали в их стан лазутчиков — цикуту, аконит, дурман, — ничто не поколебало их единства. Сплетение их корней теснее сплетения наших колец. Они вырвали у моего брата Змееносца победу. Теперь результат этой победы цветет у тебя на подоконнике. — И ядовитый смешок Змея пошел кругами вокруг Майи. — Неужели ты думаешь, что я могу быть спокоен? Только красота спасет мир, вещают ваши мудрецы, Они правы, к несчастью. На Земле красота живет рядом с ложью и правдой, но вы не умеете брать у нее уроки. Вам достаточно сказать: «Ах, как прекрасно!» — и отвернуться. Не то, не то… Красота отнимает дыхание и дарит слезу, вот в чем ее сила. Какое счастье для нас, что вы ничего не видите, не слышите, не понимаете! Красота могла бы перекрыть нам путь в ваши души, а вы не прибегаете к ее помощи. Зачем же нам, змеям, посредники между людьми и Природой, которые рано или поздно откроют вам глаза и научат вас разуму чувств?. Существа, подобные твоему звездноносному цветку?

Змей умолк. Затаив дыхание, словно околодованное, внимало ему сборище.

— Теперь ты станешь моею. Тотчас после нашей свадьбы ты вернешься домой, и никто из людей не заметит, что вместо ног у тебя — тугой змеиный хвост. Ты придешь домой и переломишь стебель у Цветка. Иначе… Ты видела Катерину-одиночку. Какая удача, что мне удалось заманить тебя на эту поляну, в эту ночь. Теперь ребенок будет моим всецело.

И, махнув ослепительно сверкающей рукой, он приказал:

— Начинайте обряд венчания!

Чужие с шепотом и шелестом отпрянули на край поляны. Над змеиным колодцем возникла огромная медная чаша. К ней приблизилась Шемаханская царица и спросила, обводя взглядом сородичей:

— Пришла ли полночь?

— Полночь пришла… — пронеслось над поляной.

— Увяли травы с именами, что горчат на губах?

— Увяли… увяли… горечавка… могильник… белена… кровохлебка… осока… мать-и-мачеха… чернобыльник… спорыш… — зашелестело кругом, и Эльза, совершив круг вокруг поляны, собрала у змеих в золоченое решето увядшие, поникшие травы и с поклоном приблизилась к Шемаханской царице. Та по одной выбрала травинки, побросала их в чашу, накрыла сверху решетом и протянула к Змею руку. Он тоже протянул ей руку, и крошечная золотистая гадючка пробежала от Змея к Шемаханской царице, скользнула по складкам ее платья, коснулась травы и подожгла ее под медной чашей.

— Я больше не могу этого видеть.

— Да. Но уже недолго…

— И что? Она примет змеиный облик? Потом подойдет ко мне как друг и сломает меня?

— …

— Ты жестока!

— Я?!.

— Но ведь это все твое колдовство!

— Куда же деваться, если такова правда?

— Поднялся ли пар над нашим зельем? — вопросила Шемаханская царица, и головы змей потянулись к медной чаше над огнем:

— О зелье… зелье для невесты…

— Нет. Я не хочу. Я не допущу, чтобы Майя была отягощена предательством.

— Но ведь она совершит его ради ребенка!

— Ну что же… Я была первой, кто научил ее любви к этому ребенку. Значит, будет вполне естественно, если я сама прерву свою жизнь ради него. Как друг ради своего друга. Как Природа ради человека, которому она извечно жертвует.

— А теперь подайте мне базилик! — приказала Шемаханская царица, и зеленоватая рука тотчас протянула ей пучок травы, слегка пахнущей гвоздикой. Чужие испуганно отшатнулись от чаши с зельем.

— Губить самой целую планету ради…

— Это кажется тебе неразумным?

— Да. Нет. Не знаю.

— Известные вам законы благоразумия ничтожны в сравнении с тем, чего вы не знаете. Не спокойное мудрствование оттачивает разум, а возвышенные тревоги, величавые страдания и благородные радости. Неужели ты думаешь, что спасение жизни и души ребенка даже ценой моей жизни неразумно? Ведь как раз в этом разгадка вечного сияния небес: на смену одной звезде приходит другая.

— Но послушай… Сейчас Майя будет обвенчана со Змеем. И ребенок ее останется жив.

— Жив… Но проклят?

— Да…

— Значит, и тебе придется сделать что-то такое, чтобы моя жертва не была напрасной.

— Что ты задумала?

— Переломи мой стебель.

— Я?!

— Ты не хочешь вмешиваться? Предпочитаешь, чтобы я погибла от рук Майи? А потом ты будешь наблюдать за гибелью ее и ребенка? И на этом закончится твое колдовство?

— Я не знала, я не думала, что ты можешь решиться…

— Посмотри! Сейчас ее окропят чародейным зальем — и все, будет поздно!

— Погрузим базилик в землю и совершим обряд!

— О зелье, зелье для невесты!

— Не могу!

— Я на прощанье дам тебе надежду. Ты тени птиц убитых стереги сегодня ночью… Все, базилик над Майей занесен. Еще мгновение — и страшное свершится. Прошу, молю тебя, спаси ее!

— Ну так прощай!

— Звезда Денеб — запомни это имя…

Базилик, роняющий тяжелые капли зелья, выпал из рук Шемаханской царицы, и словно бы тяжесть упала с плеч Майи. Золотой Змей, стоявший рядом, отшатнулся. Его ослепительное лицо увяло, стало серым. Злобное изумление отразилось на нем.

— Опять! — взвизгнул он. — Опять цветок спасает человека! Опять я обезоружен его добротой!

И под разочарованный грохот грома мгла легла на поляну, и в ней растворились змеи, змеихи, змееныши, змеиный колодец, змеиные цветы и сам Змей Огненный.

Майя слепо побрела вперед, натыкаясь на кусты. Буквально через несколько мгновений она почувствовала перед собой холодную стену. Постаралась взять себя в руки, напрягла зрение и увидела, что стоит, прижавшись всем телом к фасаду своего НИИ экологии.

Деревянными ногами она прошла через сквер, откуда ее совсем недавно увела Катерина-одиночка, воткнулась в автобус. Дорога миновала, как один миг. Майя словно бы спала на ходу, просыпаясь, чтобы где нужно — повернуть, спуститься по лестнице, войти во двор… Окна ее квартиры ослепли от света заката, и Цветицы не было видно. Майя оглянулась. Казалось, где-то далеко-далеко, уже за горизонтом, цветет огромное поле клевера…

— Как снисходительна, легка и милосердна улыбка заката! А он уходит и безвозвратно уносит с собой день жизни. Нет ничего более жесткого, чем та ласковая улыбка.

Майя вошла к себе. Цветица лежала на подоконнике. Она была как будто прежней — и в то же время другой. Так похожи и отличны друг от друга цветок — и его подобие, распластанное «на память» между страницами книги.

Теперь Майе стали понятны последние слова Змея.

Она опустилась на колени и склонила голову на подоконник, рядом с Цветицей. Что настало потом? Забытье, бред? Но в стекло настойчиво, словно порывы ветра, бились какие-то серые плоские тени.

Распахнулась, ударилась о косяк дверь. Влетела, грохоча каблуками, колдунья. Ее синее платье взлетало над коленями. Словно не видя Майи, бросилась она к окну и растворила его. Серые тени задели поникшие плечи Майи. Колдунья осторожно подняла с подоконника Цветицу, и серые крылья приняли ее. Медленно потянулись тени к быстро темнеющему небу, к далекой, ясной, печальной звезде, похожей на крик птицы.

— Кто это? — с трудом поднялась Майя с колен. — Кто они?

— Тени убитых птиц. Они унесут Цветицу туда… может быть, там она… — Голос колдуньи прервался.

— Звезда, какая это звезда? — отчаянно спросила Майя, как 6 чем-то жизненно важном.

— Денеб! — донеслось из-за двери, со двора, с дальней улицы, из ночи и темноты.

И тут сон пожалел Майю и вычеркнул ее из жизни. Спи, тоска! Спи, горе! Спи, мечта! До утра, спокойной вам ночи!

Майя проснулась от унылой мелодии. «То ли птица плачет, то ли душа моя меня не отыщет никак?» — подумала она сквозь дрему. А душа ее всю ночь металась между звездами, тщась настичь тени птиц, унесших Цветицу, но далеко улетели они, далеко был таинственный Денеб…

За окном был сад теней. Только ветер утешал опавшие, примороженные листья. Сухие будылья торчали из сугробов, как тела растений, казненных Зимой. Деревья впали в спячку. Ветер пытался разбудить их, затеяв перестук ветвей. Деревья недовольно отмахивались сквозь тяжелый сон, прервать который было невозможно.

Майя вышла в зиму. Неужели у реки теперь всегда будет это рябое, старое лицо?.. Степенно подошла ворона, оставляя на снегу вязь крестов, вспорхнула на ветку вровень с Майей и внимательно заглянула ей в глаза.

Майя стремительно пошла прочь. Ей казалось, что глаза ее поседели.

А надо было жить. Днем она заглушала мысли грохотом машинки, а утром и вечером, когда волей-неволей приходилось в толпе добираться на работу или домой, думала: «Люди словно бы и не видят зимы. Иногда чудится, будто всем вокруг хорошо, и спокойно, и счастливо, и только твоя одинокая душа то устало бродит, то неистово рыщет, то бестолково мечется по миру. Чего она жаждет? Кто утолит ее печали?» Теперь во всех встречных она ловила приметы Чужих и порою находила. Даже удивительно: много было их, слишком много, и неужели так будет всегда?

Нет, Майя боялась заглядывать в будущее. Сама себе казалась она недописанной строкой. Следующее слово было неизвестно, впереди лежал белый, как зима, как неопределенность, лист бумаги, ее жизненного пути, над которым мучительно замер сочинитель…

Дни текли, как лунный свет сквозь листья. Снег смело ветром, и планета была пуста, гола, только ковыли вмерзали в пространство. Стало совсем худо, ведь, когда лежал снег, оставалась надежда на дерзкость подснежников. А что пробьется сквозь эту стылую корку, в которой была заключена земля? Летние, отягченные дождями облака блуждали по небу в полном недоумении: их приношения были никому не нужны.

Майя чувствовала себя чем-то вроде этого облака. Ее жизнь была так же никому не нужна теперь. Разве только ребенку, но он лежал на своем месте тихо, словно затаившись или чего-то боясь. И Майя опять начала страшиться его появления на свет.

Через несколько вечеров телефон Майи зазвонил. Она сначала даже не поняла, в чем дело. Отвыкла от его живого голоса!

— Алло?

Странно. Трубка снята, а телефон звонит по-прежнему требовательно, даже назойливо.

Майя постучала по рычажку, положила, потом снова подняла трубку, потрясла аппарат — звенит! Ну что ты будешь делать?

— Ну, я слушаю, слушаю! — крикнула она трубке сердито. — Я здесь! Говорите!

Звонки мгновенно прекратились, но еще отдавались в ушах Майи, и поэтому она не сразу различила голос:

— Ужасно рад, что ты готова меня выслушать спокойно.

Майя застыла, прижав трубку к виску. Снова начинался змеиный кошмар! Избавиться от него можно было только одним путем — и она с размаху швырнула трубку. Телефон обиженно взвизгнул, а по комнате прокатился рокочущий смешок:

— О-хо-хо-хо! Да оглянись же!

Оглянулась… Высокий и тонкий черный силуэт прислонился к притолоке.

Майя невольно зажмурилась, вспомнив, как ослепляло ее обличье Змея Огненного, и этот, черный, опять захохотал:

— Полно тебе! Давай поговорим.

Майя по привычке, в поисках защиты, бросила взгляд на подоконник. Змей издал не то короткое шипение, не то ядовитую усмешку, но тотчас же его лик принял темное, почти скорбное выражение:

— Вот-вот!.. Об этом я и хотел с тобой поговорить, моя дорогая. Моя дорогая!.. Ну уж коль ты равнодушна к моим мольбам, не слышишь призывов благоразумия… нельзя же быть такой жестокой к другим людям, ко всем живым существам! Посмотри только, что ты устроила.

— Я? — слабо попыталась удивиться Майя, сразу поняв, о чем ведет речь Змей. — Но ведь не я же!

— Не ты?! — возмутился он. — Эта твоя… как ее там… — Опять короткое шипенье прорвалось из его горла. — Она покончила с собой из-за тебя. Вот и получается: ты во всем виновата.

И впрямь, обреченно подумала Майя и опустила голову. Цветица погибла из-за нее? Да. Вся Краса Земли в трауре из-за этого. Только люди не понимают, думают, опять чья-то прихоть перетасовала времена года. Дети Природы, однако, были более сведущи, и Майя ловила неприязнь даже во взгляде соседской кошки. Что кошка! Чудилось, и звезды отвратили от нее свои милосердные очи. Да и сама она могла смотреть на себя только с ненавистью, понимая, что тот, из-за кого погибло живое существо, достоин казни сам.

— А что? И очень даже запросто тебя могут предать смерти! — сочувственно покивал Змей. — Вообрази, что будет, если об истории с цветком-вселенной станет известно не только кошкам и звездам, но и людям!

В мысли он ее вполз, что ли?! Однако поползновения его вполне понятны. Хоть слова «змей» и «шантаж» странно смотрятся рядом, однако что же это, если не прямой шантаж?

Змей нахмурился. Будь у него сейчас хвост, он бы яростно бил им по полу! Но Майя смотрела на него без страха. Прошел первый шок неожиданности, что мог сделать ей Змей теперь, после того, как Цветица пожертвовала собой? Что может быть сильнее этого страха и горя? Разве что горе земли. О, если бы можно было воскресить былое! Деревья — небожители земные; травы, цветы, простые на вид, но не зря уверяют мудрецы, что Природа равную силу прилагает, поднимает ли бурю на море, изукрашивает ли ваши лепестки, — все это принесено в жертву Майе. Не велика ли цена? И не пора ли теперь ей уплатить долг?

Змей так и взвился от нетерпения. Конечно, ему ведь только этого и надо.

— Ну и что? — попытался он прикрыть свой восторг обидою. — Каждый имеет свой расчет. Мне нужно дать благословение ребенку — тебе нужно, вернее, ты должна вернуть живое на землю. По-моему, равный обмен. И вообще, не пойму, чего ты так переживаешь? Не хочешь видеть меня, не хочешь жить среди нас — останешься в этой каморке с малышом. Твое дело, пожалуйста, изображай мать-одиночку. Другой разговор, что с моим отпрыском хлопот будет много… Но, на худой конец, ты всегда сможешь сплавить его мне. Отец я или нет?

Майя слегка усмехнулась. Всегда, встречаясь с нею, Змей принимал какой-то новый облик. То насильник «телефонный мастер», то вкладчиво-элегантный Смок, то властный, как молния, Змей Огненный в своей истинной сути. А теперь ведет себя, словно какой-то наглый забулдыга. Понятно, сейчас-то уж Майю не надо соблазнять. Оттого и утратил Змей блеск.

Однако странно, неужели в эти мысли он не проник? Или счел их не стоящими его усилий? О, что таится в этом напряженном взоре? Майя смотрела в темные неуловимые глаза — и наконец начала понимать:

— А что, ты мог бы… в обмен… вернуть мне Цветицу?

— Цветицу — нет, — категорично произнес Змей, гибким движением выставляя ладонь. — Цветицу — нет. Все остальное вернется само, если ты…

— Если я принесу эту жертву, да? — всхлипнула Майя и уже готова была выкрикнуть: «Нет!», когда в окно вдруг жалобно поскреблась мертвая ветка.

Майя подбежала к окну, распахнула форточку, схватила тополь за руку, сжимала ее, целовала, гладила… Нет, ветка была бесчувственна, да и тополь весь не затянешь в квартиру, не отогреешь ни его, ни всей земли уснувшей. А когда-то, совсем недавно, на этом окне жила Цветица. Ее мир! Мир каждого цветка, дерева, листа! И Майя, не выпускавшая ветки, вдруг вспомнила старые, когда-то любимые слова:

Принесли букет чертополоха,

И на стол поставили, и вот

Предо мной пожар и суматоха,

И огней багровых хоровод.

Эти звезды с острыми концами,

Эти брызги северной зари

И гремят и стонут бубенцами,

Фонарями вспыхнув изнутри.

Это тоже образ мирозданья,

Организм, сплетенный из лучей,

Битвы неоконченной пыланье,

Полыханье поднятых мечей.

Это башня ярости и славы,

Где к копью приставлено копье,

Где пучки цветов, кровавоглавы,

Прямо в сердце врезались мое…

Майя вздрогнула, словно укололась невидимыми копьями.

«Вот, значит, что? — в смятении подумала она. — Как же я не знала этого раньше? Почему об этом не написано во всех тех рефератах и диссертациях, которые я перечитываю целыми днями?»

Она соскочила с подоконника и замерла посреди комнаты, не обращая внимания на притихшего, затаившегося Змея.

Задиристый мир чертополоха, нерассуждающее сладострастие кометы-росянки, алчное солнце тюльпана, коварство метеоритного роя ирисов, наивная откровенность луны-ромашки, голубой смех утреннего неба-василька, звезды гвоздик… О боже, так ведь живой мир таится в каждом цветке! И сама Цветица — тому подтверждение. Да и как можно было не услышать безмолвных уроков цветов, которые сопровождают нас всю нашу жизнь?

Человек, бедный одиночка, лишенный оберегающих и наставляющих инстинктов, он учится на своих, только на своих ошибках, и все для того, чтобы совершать их снова и снова. Мы пришла на Землю последними, неподобно неуверенным детям, делаем открытия там, где другим обитателям нашей планеты все давно ясно.

У кого же спрашивать совета человеку? Птица и зверь сторожатся его. А ведь рядом с ним, вокруг него есть другие учителя, молчаливые, но доброжелательные, целая школа мудрости! Человек в своих науках разъял цветок на пестик и тычинки, вычислил траектории полета семян дерева, вынул из травы соки для лечения своих хворей — и просмотрел при этом главное: разум и нравственность, чувства растений.

Некто мудрый сказал, что растение в борьбе за жизнь поступает так же, как человек. Ох уж эта вечная страсть к антропоморфизму! А не наоборот ли? Человек уверен, что разумен лишь он. Но нет. Просто разум, который тихо и неприметно сияет во всех формах жизни, ярко и свободно пылает только в человеке. Заслуга ли человека в этом? Или воля Природы была отметить именно его? Воля — или прихоть?.. Так или иначе, но свет разума бросает отблеск и на чувства человека. Однако существуют, внешне неприметные, и чувства растений. Деревья, цветы, травы живут и умирают, чувствуют, испытывают жажду и боль, страдают, любят, помнят… Только-только новая мысль Майи начала расцветать, как голос Змея снова метнулся из-за угла:

— Ну вот, наконец-то ты поняла!..

Да. И Майе ничего не оставалось, как склонить голову. Но как, как произнести слова, обрекающие себя? А Змей уже не давал передышки:

— Впрочем, может быть, ты не веришь, что жизнь вернется на землю, если ты согласишься? Пойдем. Я тебе покажу кое-что.

Они спустились с крыльца и пошли по двору к воротам. Майя настороженно поглядывала по сторонам, Ну и что? Все по-прежнему пусто, голо.

— Ничего, ничего! — подбодрил Змей. — Сейчас твои сомнения и колебания дадут всходы! Сейчас!..

Неясный шорох послышался позади Майи, словно кто-то бежал вдогонку на цыпочках. Она испуганно обернулась, ожидая подвоха, нападения, чего угодно, — и увидела, что ее следы зарастают крапивой. Вечная спутница бед и разрушений, она первая из растений почуяла разрушительную силу тоски Майи и отправилась врачевать кровоточащие следы ее.

Майя смотрела на шевелящиеся, шершавенькие листки как завороженная. Нет, не видела она ничего чудеснее этой воскресшей жизни! И как чудовищна вокруг пустота обмерзшей земли…

— Я согласна! — выкрикнула Майя, не помня себя.

Змей мгновенно исчез. Словно и не было его! Таял в воздухе радостный отзвук его голоса:

— Мы явимся за тобою, когда время придет. Помни наш уговор!

Но Майя едва ли слышала его слова. Потому что, взломав стылую корку, вышел на свет лиловый прострел. Звона его пушистенького колокольчика никто не слышал, но ему вторили горицвет, и одуванчик, и кукушкины слезки, и ландыш… Однако Майя, опустившись на колени среди всего этого полузабытого благоухания, поцеловала раньше всего листья крапивы. Боль ожога напомнила ей условие Змея, но сейчас это казалось не такой уж горькой ценой за цветы и траву.

— Цветица. Ты просила меня помочь Майе. А кто поможет мне? Я намеревалась распрощаться с ней после твоей гибели, но теперь не могу бросить ее, иначе твое самопожертвование окажется напрасным. Я научила Майю увидеть в каждом цветке твое воплощение, но привело это только к току, что она сама готова на жертву. Что же мне теперь делать? Кого призвать для спасения Майи? Остались вокруг нее одни Чужие. Они казались ей похожими, потому что их объединяет Зло. А где же единство Добра? Неужели только цветы защитят ее от Змея?

Колдунья понуро стояла перед большим плакатом с надписью: «Астрономический календарь природы». В верхней его части грубо изображались созвездия Северного полушария. Там, словно оперение стремительной стрелы, была обозначена звезда Денеб.

Колдунья зажмурилась в отчаянии от своей растерянности, от ответственности, которую сама себе взвалила на плечи, и два смутных образа возникли в ее сознании: Любимый и Катерина-одиночка. И едва начали связываться воедино обрывки мыслей, как кто-то тихо постучал в дверь.

Колдунья обернулась, обрадованная и удивленная. Ведь в поликлинике, где обычно шагу было не ступить из-за беременных животов, давно царила пустота. За все долгие дни Белого Траура в городе не родился ни один ребенок, словно матери боялись выпускать детей своих в эту нежить. А теперь, значит, кто-то пришел проситься на свет?

Она распахнула дверь — и отпрянула. Это был совсем не знакомый человек! Высокий, в толстом свитере, грубых штанах, кирзовых сапогах, заросший и длинноволосый, он был до того странен среди стерильных стен поликлиники, что колдунья невольно преградила ему путь. Незнакомец вскинул бровь:

— Но ведь ты меня только что позвала!

— Я? — не веря ушам, пробормотала колдунья и, вдруг все поняв, всплеснула руками: — Так ты — Любимый?! Господи, о боже мой! Как же я тебя не узнала?

— Да мы ведь не виделись, — улыбнулся гость, — ты придумала мое отсутствие раньше, чем нарекла меня именем, раньше, чем дала мне облик. Немудрено, что не узнала.

— Так вот ты какой! — ревниво всматривалась колдунья в лицо своей очередной выдумки. — Да. Да. Похож, как же ты похож на… Впрочем, это неважно. Главное, что ты жив. И очень вовремя явился!

— Если бы ты вернула меня раньше, Майя не попала бы в беду, — угрюмо ответил Любимый.

— Если бы я вернула тебя раньше, сказки бы вообще не было, — рассудительно ответила колдунья.

— Сказка твоя!.. — отмахнулся Любимый и тут же с тревогой спросил: — Скажи, неужто ты вызвала меня из небытия, чтобы снова туда отправить, не дав повидаться с Майей? Это жестоко!

— Я не знаю, — искренне молвила колдунья. — Не знаю, поверь! Это будет зависеть от того, осилим ли мы Змея.

— Мы? — вопросил Любимый. — А вот это ты, пожалуйста, оставь. Достаточно, что в этой твоей сказке и так все добрые дела взвалены на плечи женщин. Гляди, обвинят тебя в мужененавистничестве! Сиди и пиши — вот твое дело.

— Конечно, — согласилась колдунья, — но пока ты будешь сражаться со Змеем, я должна найти его кожу, чтобы ты сжег ее, понимаешь? Я знаю травы, среди которых она схоронена, а ты — у тебя сила в руках. И эту силу мы умножим. Не зря же я читала стихи, сказки и старые книги о змеях…

Парила колдунья Любимого в трех водах, в трех щелоках мыла, обдавала отваром чертополоха, разгоняющего вражью силу, и тонкого желтого донника, отворяющего вражью кровь. Потом плескала колдунья отвар на лес и на воду, чтобы не было от них подмоги Змею.

Брала колдунья лозину, гибкую, словно змейка, клала ее в новый глиняный чан, колола веткой шиповника, приговаривая при этом:

— Как эта лозина бьется-мечется, так пусть Змей Огненный бьется-мечется, погибая.

Срывала колдунья кору с лозины и кору эту сжигала, приговаривая:

— Как сгорит эта кора, так пусть сгорит и Змеева кожа, лишив его жизни.

Потом брала колдунья рубашку Любимого, разные травы вшивала, злые травы, губительные для врага, и первой среди них была ясень-трава, которой придана сила, оцепеняющая змей…

А потом разыскала колдунья «змеиную траву» — так называли древние чеснок, и три дольки его положила в сапог воину, для подкрепления силы.

Не было лишь меча-кладенца… Но знала колдунья, что первое средство от злых оборотней — осиновый кол. Выстрогал витязь себе меч из осины — и отправился на змеиную поляну.

Спешил он, потому что знала колдунья: подходит Майе время родить — приходит время держать слово, данное Змею!

Ох, сколько же сомнений грызло в ту пору бедную душу Майи! Дитя росло в ней — росла и любовь к нему. А день расплаты пришел. «Может быть, Чужие не успеют?» — торопила Майя боль, но тут же увидела прильнувшее к стеклу зеленоватое, мерцающее лицо Эльзы. Вскрикнула Майя, но в дверь уже ломились Чужие.

Майя не давалась, но Чужие облепили ее холодными, скользкими телами, тугим клубком выкатились из комнаты на лестницу, с лестницы во двор, со двора на улицу, с улицы в чащу, все ближе и ближе к синей груде камней на поляне.

Но там уже ожидал врага воин, и когда, в переливах дождя, пронеслась по небу молния, ударилась оземь, чтобы обернуться Огненным Змеем, богатырь встретил эго поднятым мечом. Ткнулся Змей в осиновое острие, повис над ратником, уставил в него свой огненный взор… Тут бы и обратился воин в горюч-камень, да не зря ворожила колдунья.

Смекнул Змей, что лихо ему придется, и решил взять противника подкупом. Махнул он огненным рукавом, рассыпал искры, и там, где коснулись они земли, заиграло летучее пламя, отворились клады. Не блеском монет манили они — блеском богатств земли. И приковали клады взор Любимого, потому что когда-то, давно, еще до того, как засмотреться навек в глаза Природе, был он искателем сокровищ Земли, геологом.

— Откуплюсь от тебя, чем только пожелаешь! — громыхнуло в небесах. — Бери злато, серебро, каменья самоцветные, змеиное молоко — ртуть, белый свинец — олово, ярую медь и черный уголь!

Поник меч в руке богатыря, но во все века обычаем было у змей вероломство, а потому тотчас обрушился на него дым, пламя, бурные вихри. Ядом наполнился воздух.

А колдунья между тем искала Змееву кожу. Конечно, она должна была быть где-то здесь, неподалеку от поляны синих камней, скрытая в чаще трав, притворившаяся одной из них! И, стоя на коленях в пахучем разнотравье, перебирала колдунья чистотел и медвежье ушко, живокость и лунник, башмачок и дурнишник, белокопытник и журавельник, золототысячник и повилику… Но все травы были теплы, чутки, добры. И вдруг метнулась из земли тонкая медная стрелка… То была трава-медяница, которая зарождается от гниения зловредных гадов и охраняет Змееву кожу. Чуть завидит она человека, бросается на него стрелою и пронзает насквозь!.. Но кружевное опахало папоротника заслонило собой колдунью, когда медяница была уже у самой цели. Упала медяница, и на этом месте увидела колдунья Змееву кожу. Была она гладка, будто вода Обимура, и тяжела, как малахит, и холодна, как промерзшая земля, чудно переливались на ней краски и сверкал алмазный гребень.

Лишь коснулась колдунья кожи, как распался клубок Чужих вокруг Майи, и, не разбирая дороги, побежала она вперед, оказавшись через несколько мгновений на берегу Обимура, где дремала, уткнувшись в песок, верная Змею Катерина-одиночка. А позади, прорываясь сквозь сплетение деревьев и трав, ломились опомнившиеся Чужие, и не было возможности обойти их, и один путь оставался — к воде, и заплакала Майя, не желая умирать. От этих слез встрепенулась лодка, волна ударила в берег…

— Катерина, ты видишь? Бежит в отчаянии женщина, спасая свое дитя, как ты бежала когда-то. И нет ей пути назад, как не было тебе. Одна только утлая ладья перед ней… Все повторилось, Катерина!

Лодка метнулась к Майе, кренясь, чтобы удобнее было взобраться в нее. Не помня как, очутилась Майя в лодке, и Катерина-одиночка рванулась вперед. Майя зажмурилась от страха и не видела, что сонмище Чужих вдруг замерло, а потом, словно повинуясь некоему зову, опрометью бросилось обратно в лес, на ходу сбрасывая человечье обличье и превращаясь в змей.

Колдунья схватила кожу — и тут же отцвел клад-приманка, рассеялся ядовитый туман вокруг Любимого, а Змей со стоном вонзился в дождевую тучу, но так яростен он был, что туча с шипением иссохла, а Змей вновь грянул с высоты. Там, где опустился он на землю, истлела трава, но Змеи не бросился на противника, а обманным движением обогнул его, скользя к реке. Воин решил, что Змей убегает, но колдунья знала, что, когда кожа Змея оказалась в чужих руках, он внезапно ослабел и начал сохнуть от внутреннего жара, и надо было ему немедля унять этот пламень, вернуть силу, окунувшись, по обычаю всех змей, в воду. Она сорвала сухих стеблей донника и гонкой горечавки, чиркнула спичкой и бросила огонь на тропу, по которой Змей стремился к Обимуру.

Завыл, закружился Змей, не в силах преодолеть зачарованное пламя, но тут, откуда ни возьмись, Умная Эльза возникла перед ним с чашей парного молока и потайной травой припутником. С шипением припал Змей к чаше, высосал молоко, приложил припутник ко лбу — и силы вернулись к нему. Изрыгая яд, кинулся он к богатырю, не заметив даже, что одна капля яду упала на Умную Эльзу, уничтожив ее на месте… Но сколько он ни брызгал слюной, сколько ни впивался взглядом в богатыря, надежно оберегали того отсушки. А Змей то взмывал к тучам и носился среди них, сам подобный живой, огнедышащей туче, то ввинчивался в глубину змеиного колодца, чтобы, набраться сил в объятиях соплеменников, но все Чужие покинули свои норы, когда преследовали Майю, и Змей вновь и вновь обрушивался на врага. Деревянным мечом не мог воин смертельно уязвить Змея, но держался, ожидая колдуньи со Змеевой кожей. И тогда, чуя погибель, воззвал Змей к своему племени:

— Все, кто злобен, кто переполнен отравой, кто коварен, вероломен и жесток, все, готовые умножать пороки и поражать добродетели, зловредные и злокозненные, трусливо жалящие сквозь улыбки, все предатели, клеветники, сплетники, доносители, лжецы и фарисеи, придите ко мне!

Тогда-то Чужие оставили преследование Майи и устремились к своему повелителю.

Зашипел и заскрипел лес, обвитый ядовитыми гадами, и поняла колдунья, что не добежать ей до Любимого. Она бросила Змееву кожу и торопливо зачиркала спичками. Огонь умирал, едва коснувшись ледяной поверхности. Тогда колдунья подгребла сухие травинки, листья, прутики, заслонила слабый огонек ладонями, волосами его завесила от малого ветерка, но тщетно.

— Ох, Цветица, я бессильна!

Оглянулась колдунья в отчаянии, и взор ее упал на растение с высоким крепким стеблем, с крупными сиреневыми цветками, собранными в тугие небольшие кисти.

— Ясенец!

Головокружительный запах источало растение, и у колдуньи потемнело в глазах, но все-таки она чиркнула последней спичкой и поднесла ее к кисти цветов.

Нежно-голубое мерцающее пламя окутало растение, колдунья пригнула его к Змеевой коже… Светлый пламень упал на кожу, она вспыхнула черным огнем. А чудесный цветок постепенно угас, и никаких следов огня на нем не осталось. Ведь не зря зовется в народе ясенец неопалимой купиной.

Молния прошила тело Змея, бешено заметался он, силясь оторваться от земли, то скручиваясь кольцами, то обвивая себя руками и ногами, жаля сам себя. Он чернел, белел, ослепительно сверкал, горя и сгорая в своем огне, но ничто уже не могло спасти его от гибели.

И когда последняя огненная струйка пробежала по сгоревшей Змеевой коже, в предсмертном усилии смог-таки он приподняться над лесом, окинуть его гаснущим взором. И увидел он, что его подданные снова торопливо напяливают обличье людей и разбегаются из заветного леса, чтобы не возвращаться туда до тех пор, пока оскорбленная Природа вновь не породит Змеиного царя на устрашение оскорбителю своему — человеку. А еще увидел он опустелый змеиный колодец, богатыря, опьяненного быстрой победой, и Катерину-одиночку, несущую в своих деревянных ладонях Майю и нерожденное дитя, которое уже никогда не будет отравлено змеиным поцелуем. И тогда испустил Змей три предсмертных, самых сильных молнии, против которых нет и не было оберега! Уничтожила первая молния то место, где был змеиный колодец, а вторая испепелила героя и никогда не узнать Майе, что воскрес — и вновь погиб ее Любимый… А третья молния достигла реки, целясь в Майю, но лодка резко качнулась, Майя повалилась на борт, и молния ударила не в нее, а в Катерину-одиночку.

И сгинул Змей.

Закричала Майя, стоя в пылающей лодке посреди реки, но Катерина была еще жива. От обугленных бортов поднимался пар, змеилось по ним жадное пламя, однако Катерина-одиночка плыла. И только на мелководье, выдохнув из последних сил: «Все! Больше не могу!» — она скрылась, всхлипнув, в волнах Обимура.

Майя побрела по колено в воде к берегу, а в лесу, обожженном битвой со Змеем, залилась слезами колдунья. Плакала, что она — не собственная выдумка, а потому осталась жива, хотя погибли друзья, что нести теперь ей горе вечной разлуки с их светлыми душами, а пуще всего — что сказка уже рассказана, осталась лишь последняя глава.

Никто не заметил, пока длилось сражение, как волшебник закат в одночасье воздвиг терем ночи, а волшебник рассвет так же скоро разрушил его. Измученная Майя повалилась в траву недалеко от реки и закрыла глаза. После пережитого весь мир представлялся ей пустыней, где властвуют Чужие. Ей захотелось стать цветком, родить семена, множество семян, и засеять Землю, чтобы вернуть добро и красоту, но боль прервала ее мысли. Майя открыла глаза и в солнечном небе ясно различила высокую, яркую звезду. Это была Денеб, альфа Лебедя.

— Цветица! — позвала Майя, вонзая ногти в землю. Ей было так больно, словно рожала она не крохотного ребенка, а целую планету — с лесами, горами, морями, цветами и людьми.

…Напрягся, удлинился стебель царских кудрей. Отягощенные семенами стебельки резко изогнулись вверх, придав цветку вид диковинного зеленого канделябра. Солнечный ветер взлохматил луг, и цветок закачался, роняя семена.

Головка мака устало поникла и, послушная малейшему движению воздуха, начала сеять свои черные зернышки.

Набухли семена кислицы и прорвали оболочку, выбросившись на волю.

Растопырились васильковые хохолки, семенам стало тесно в корзинке, и они, опираясь друг на друга, вздыбились, готовые к полету.

Откинулась крышечка подорожниковой коробочки, впуская ветер. С силой расправились тычинки крапивы, поднимая и катапультируя плод…

Майя почувствовала себя равной вселенной — и самому малому цветку. Она услышала ветер, и увидела пенье птиц, и родила ребенка с глазами зелеными, как молодые листочки. Она омыла его своими теплыми слезами и уложила на траву.

Еще одна тайна Природы открылась ей, наполнив душу невыразимым чувством собственного достоинства. Какая неспокойная сила ни гнездилась бы в крови лежащего рядом младенца, он был ее кровинкой, и Майя знала, что путь его будет столь же труден, сколь труден путь растения. А ее, Матери, дело внушить ему благоговение перед уроками Природы. О, если бы это видела Цветица!..

Дитя ее засмеялось, и Майя повернула голову. Невдалеке, по прибрежной гальке, катился серый прозрачный шар из прутьев, при каждом обороте равномерно роняя из узких коробочек-плодов по одному семени. Это была верблюдка, перекати-поле.

Дитя уперлось ручками в землю, поднялось и, бросив счастливый взгляд измученной матери, вначале неуверенно, а потом все быстрее побежало за диковинным мячом. Майя пошла следом.

Расступились зыбкие тела белых берез, и перед ними раскрылась долина, словно великолепный влажный цветок. Ветер прошел по траве большими шагами, и след его долго пахнул росой. По этому легкому следу бежал ребенок Майи, и был он не один.

Медленно планировали, описывая причудливые кривые, крылатые дети льнянки. Семена люцерны кружились, словно косматые солнца. Легкие спирали дикого клевера отправились в путешествие. Реяли, словно тончайшая пыль, семена ночной красавицы. Парили парашютики одуванчиков, безостановочно вращались штопоры ковыля. Прозрачные крылатки ясеня порхали, будто стрекозы. Играли с ветром зеленоватые бабочки семян липы. Летающие тарелки ильма спешили следом.

Бежало дитя Майи, свободное от темноты матери и злобы отца, а за ним по полям, по пескам, по лесам, по зеркалу вод, спешили, освобожденные от векового проклятия — тупой неподвижности — цветы, травы, деревья, и каждое из них было родиной целой вселенной:

Одуванчик

Незабудка

Адонис,

Гвоздика

Осока

Ромашка

Ирис

Тимьян,

Травенка

Ветреница

Омежник

Яснотка,

Заманиха

Валериана

Ежеголовник

Зимолюбка

Дремлик

Аконит,

Первоцвет

Рябинник

Истод

Репейник

Обвойник

Девясил

Аир,

Алтей

Вейник

Мятлик

Евтерма

Страстоцвет

Толокнянка

Ежа,

Стрелолист

Наперстянка

Единорог

Йодник,

Майник

Очиток

Ясменник,

Душица

Уруть

Шалфей

Арника,

Голубушка

Отавник

Росянка

Иван-чай

Таволга!

— Смотри, Цветица! Летят на праздник жизни лесные и полевые, знаменитые и никому не ведомые братья и сестры твои. Ты видишь?

— Да. Я вижу.

Content

Елена Грушко
Цветица