Михаил ШАБАЛИН

ПРАВО НА ПРАВДУ

РАССКАЗ

Димка чувствовал себя пижоном. Среди людей в выцветших энцефалитках, рыжих, стоптанных сапогах, окруживших вертолет, он, в американских джинсах и новой — спецзаказ! — штормовке, был словно бельмо на глазу — заметен и не нужен. Засунув руки в карманы, он побрел по берегу ручья.

Пологий склон, по которому бежал ручей, повышаясь, лысел и переходил в заснеженную гору невдалеке. Вершину горы закрывало облако розового цвета.

По одну сторону ручья лежал снег, по другую — шли заросли трав. Растительность явно страдала гигантизмом. Среди осота, доходившего Димке до груди, покачивались огоньки размером с блюдце. Осторожно пропустив стебель между пальцев, Димка подвел ладонь под цветок. Ладони почти не было видно.

Созерцательный настрой его был внезапна прерван.

— Леша! Леша! — кричал низенький человек. — Вот! Попутчик тебе… Сын Василия Дмитриевича.

А потом, обращаясь уже только к могучего вида мужику, продолжил:

— Вертолет, сам знаешь, то ли будет, то ли нет… Возьми!

— Да ты что, — гудел мужик. — Ты же знаешь! Я… взял.

Что именно взял Леша, Димка не расслышал. Ясно было одно: это что-то теперь не позволяло захватить с собой Димку.

Маленького человечка окликнули. Он засуетился, хотел еще что-то сказать, но махнул рукой и убежал.

— Знакомы будем! — басил мужик, пожимая Димке руку. — Алексей Иванович. А ты, стало быть, Василь Мит'ча сын?

— Стало быть, — угрюмо ответил Димка.

— А зовут как?

— Димка.

— Ага… Выходит, ты — Дмитрий Васильевич. Хорошо!

Алексей Иванович рассмеялся и по-новому оглядел Димку. Тот с рассеянно-независимым видом отвел взгляд.

Имя отца, судя по всему, в здешних местах служило своеобразным пропуском. Кроме того, еще и авансом. Вот, дескать, — сын Воронова… Сами понимаете.

И все понимали. Вертолетчики залетели за ним чуть ли не домой. Димка, вспомнив, как он шел сквозь толпу сбежавшихся ребятишек к вертолету, поежился от чувства неловкости и неудовлетворения: с одной стороны — совершенно незаслуженное внимание, с другой — жаль, что не было никого из знакомых.

И вот теперь… Здесь, среди этих людей, отец, наверное, совсем другой человек, не такой как дома.

В последние годы в их отношениях будто взорвалось что-то. Отца не узнать. Что ни слово — то придирка. Что ни разговор — то нотация. А то и вовсе… А главное, с чего? Ни с чего. Все ему не так. Будто прозрел и впервые за многие годы понял, что сын у него растет не такой, как ему хотелось. Всего три года назад, направляясь на родительское собрание, уточнял, в каком классе учится сын, а теперь ему до всего дело есть:

— Это кто к тебе приходил? Почему он такой волосатый? Что у вас с ним за дела?

Дела у них были совершенно пустые, вдобавок, оказывается, Димка где-то подхватил заразу нигилизма. «Политбеседа», начинавшаяся с тяжелой иронии, заканчивалась громом отцовских речей и слезами матери.

В следующий раз:

— Что это за песни? Почему они американские? О чем он поет? Ты вот хоть понимаешь, о чем он поет?

— Я-то понимаю, — начинал бледнеть Димка, — а ты-то вот понимаешь?

Мать уже ходила рядом. Ее интересовали шкафы, книги, Димкин стол. С потерянным видом она задавала какие-то вопросы, пытаясь любым способом предотвратить назревающий скандал. Но отца уже несло. Отмахиваясь от матери, он наседал:

— Значит, говоришь, правду для всех? А ты знаешь, что на правду надо еще право иметь? Что правду надо уметь нести… Вот тут нести! — свирепея ни с того, ни с сего хлопал отец себя по загривку. И распаляясь кричал:

— А тому, кто не может нести правду, ее не говорят!

Раз хлопнув дверью Димкиной комнаты, он ушел. Немного погодя, вернулся и, опершись руками о стол, тихо начал:

— Случай был… Перед первым моим боем… Нас строили, а те уже рядом. Перелесок, а за ним уже крошево. И бежал от перелеска этого человек и кричал: «Танки! Танки!..» Тот, который построение проводил, поймал его за ворот, к строю подволок, десяток слов прокричал… Почти не слышно было, что кричал. Сипел он еле-еле… Сам в лицо выстрелил… «Зарыть собаку», — сказал. И пошел к перелеску. Не оборачиваясь… И мы следом. Белые от ужаса шли. Ноги подкашивались, а шли. Две правды там было. Одна — что танки, а другая — что Москва сзади. И обе эти правды нам было не утащить! Нам по семнадцать было. И тот понял, что не утащить нам обе правды. Вовремя понял… И одну из них пристрелил. Чтоб свет не застилала.

— …Что же с тобой делать, Дмитрий Васильевич? Давай, устраивайся. Вон он — наш с тобой транспорт. Вещи есть? В кузов их. Брезентом накрой. Сейчас уладим дела — и в дорогу.

Транспорт оказался артиллерийским тягачом. Димка уважительно обошел его, приткнул в кузове рюкзак и устроился в кабине. Ежась от холода, долго ворочался, пристраиваясь поудобнее, и незаметно задремал. Сны, как рваная кинолента, были коротки и бессвязны: Нинка смеялась, просила его пройтись перед ней в новом наряде геолога. «Похож, похож, — говорила она, — вот только шпор у тебя почему-то нет».

Хлопнула дверка.

— Дремлешь? — весело спросил водитель.

— Холодно, — ответил Димка. — Вроде и не июнь.

— Тут так, — согласился водитель. — Тут в эту пору и снег может выпасть. А облака лягут — и без снега кранты.

— Как это?

— А вот так. Ниже, ниже — и легли. Одежда — хоть выжимай. А человек в мокрой одежде слабеет быстро. Чуть присел отдохнуть — и уснул. А потом находят. Во-он крест… Видишь? Когда-то очень давно вздремнул по осени человек. Сто метров до избушки не дошел.

— И избушки не видел?

— Человека с пяти метров не видно. А за сотню уже кричи не кричи…

Димка недоверчиво покачал головой.

— А ты, стало быть, пороху решил нюхнуть, а, Дмитрий Васильевич?

Тягач зарокотал на холостых оборотах.

— Это ты правильно решил. Работа у нас, Дмитрий Васильевич, что надо. Для мужчин работа. Про романтику — это слюнявенькие в основном. Которые в парках по гитарам шлепают, А у нас — просто мужская работа. Понравится, может, по батькиной дороге пойдешь.

Димка слушал улыбаясь. Знал бы Алексей Иванович, кто «правильно решил» и как оно решалось.

Заслуженная поездка в Болгарию не состоялась. Несмотря на то, что путевкой Димку наградили в райкоме. «Обломова» и «тунеядца» не наградили бы. Но отец и слышать не хотел ни о каких поездках: «Лето будет работать со мной. Я посмотрю, чего он стоит. Пусть он сам посмотрит, чего он стоит».

Мать плакала:

— Васенька, ну нельзя же так… Ведь он мальчик у нас еще. Ему семнадцать лет.

Димка, слыша за стенкой голос матери, с досадой стукнул себя по колену:

— Зачем она о возрасте?! Сейчас же заведется…

И точно. За стеной уже грохотал отец: в семнадцать лет он ушел на фронт.

— …Куришь?

Алексей Иванович держал в руках пачку «Примы».

Курить-то Димка курил. Да не при отце. А тут теперь все рядом. Тот же Алексей Иванович в самый неподходящий момент отвесит: «Ну что, закурим еще по одной?»

Мысленно махнув рукой, Димка взял сигарету. Прикурили.

Бросив пачку на панель, Алексей Иванович откинулся на сиденье и, ткнув рычаг, усмехнулся:

— А батяня у тебя — мужик.

Быть мужиком, судя по его интонации, было хорошо.

У Нинки «мужик» — ругательное слово. «Мужик», да еще «тетеря».

В сумеречном свете несущийся по сторонам лес казался сплошной стеной. Тягач содрогаясь катился по просеке. Димка уже видел сегодня, как получается такая просека: когда дорогу перекрыл оползень, водитель, поплотнее захлопнув люк над Димкиной головой, весело спросил:

— Ну, что, господи благослови, что ли?

Рыкнув, тягач устремился на темную стену. В уши ударил грохот. Шесть огромных выхлопных труб с каждой стороны тягача упирались в колючую непроходимую стену из чахлых деревьев, и звук, отражаясь, бил в уши. У Димки тогда возникало ощущение, что он попал в мясорубку. С треском и стоном лопались деревья под напором стали. Верхушки сосен падали на кабину и капот.

Стало совсем темно. В желтых снопах света по-осеннему моросил дождь.

— Да-да… — вглядываясь в темноту, сказал Алексей Иванович. — Эта дорожка, Дмитрий Васильевич, — еще цветочки. Ягодки у нас впереди будут. Так что давай, проверим пальчики. Доставай «Машеньку»… под сиденьем у тебя…

Димка приподнял сиденье, соображая, что бы могло быть «Машенькой». Оказалось, пудовая кувалда. В руках Алексея Ивановича она казалась миниатюрной. Ласковое ее имя было оправдано.

Забив вылезший из трака палец, Алексей Иванович по-хозяйски обошел вездеход, попинал резиновую обшивку катков. По привычке, похоже, попинал. Для порядка. Вернувшись в тепло кабины, сказал:

— Судьбу свою мы сегодня искушать не станем. Выберемся на перевал, там и палаточку раскинем. Как ты на этот счет думаешь?

Димка пожал плечами.

— Груз, понимаешь ли, у нас сегодня строгий. Аммонит. Это, конечно, не динамит, но все-таки. К тому же я… Одним словом, привал будем делать. Просеку вот пройдем только.

В желтом свете фар, рассеченном вертикальными струями дождя, блестели поваленные стволы со следами гусениц. Димка высунулся из окна, пытаясь разглядеть «пальчики». Внизу была гудящая темень, и он, поежившись, откинулся на сиденье и закрыл глаза. Позади был трудный день. Даже не верилось, что еще сегодня мать собирала ему рюкзак. Сегодня Нинка провожала его напутствием: «Что же, трудовых тебе мозолей!..»

Он задремал, сквозь сон ощущая напряжение и дрожь машины.

Тишина пришла неожиданно. Димка открыл глаза. Или показалось, или правда — кто-то выдохнул воздух со стоном?

Алексей Иванович сидел, вжавшись спиной в сиденье и уронив голову на грудь. На коленях у него, на сиденье, на полу блестели крошки стекла.

— Алексей Иванович! — испуганно дернулся Димка. — Алексей…

Он вдруг понял, почему так напряженна была поза водителя. Из груди его торчал невесть откуда взявшийся острый кол.

Димка суетливо заметался. Попытался сдвинуть с места водителя, но тот застонал, и Димка отпрянул. Поднеся правую руку к глазам, он с ужасом понял, что она в крови.

Все случившееся было так неожиданно, так нелепо, что Димка оцепенел. Но Алексей Иванович застонал, и оцепененье спало. Открыв дверку, Димка выскочил под дождь и тут же упал, поскользнувшись на стволе. Оступаясь, он выбрался на свет фар и все понял.

Когда-то вездеход проломил эту просеку, идя в противоположном направлении. Невысокая жилистая сосенка, попавшаяся на пути, не сломалась, а только прилегла на измочаленном стволе. Теперь же она подкараулила возвращающийся вездеход и встретила его как копье. Скользнув под бампером, она отогнула тоненькую решетку, нырнула под капотик и, выдавив стекло, пришпилила водителя к спинке сиденья.

Все попытки вытянуть сосенку были безуспешны. Исцарапав руки и сразу вымокнув, Димка стоял, лихорадочно соображая, что делать. Наконец он понял, что единственным выходом из положения было сдвинуть вездеход назад. Рванув на себя дверку водителя, Димка забрался в кабину. Стараясь не задевать Алексея Ивановича, он выжал сцепление и зашарил рукой по панели. «Где-то тут… Две кнопки. Сначала вот эту…»

Запел в недрах танкового двигателя масляный насос.

«А теперь эту…»

Зарокотал двигатель.

«А теперь самое главное: где тут задний ход?»

У Димки пересохло во рту. И только сейчас дошло, что ошибаться у него не было права.

То ли вода, то ли пот застилал глаза. Мышцы сводило от напряженной позы. Ногу, которой следовало с максимальной осторожностью отпускать педаль, стал бить нервный тик.

Изогнувшись дугой и упершись в стенку кабины головой, весь содрогаясь какой-то неистовой, крупной дрожью, Димка смотрел, как, сдирая стружку, уползала под капотик сосенка. Вот она вынырнула и закачалась в струях дождя. Нашарив под потолком кабины плафон, он щелкнул выключателем. В тусклом красноватом свете запрокинутое лицо водителя со стиснутыми зубами было страшным. У Димки отнялись руки. Захотелось бежать, кричать, звать на помощь. Но куда было бежать? Куда? Когда «назад пятьсот, пятьсот вперед…»

Некоторое время он сидел подвывая и шмыгая носом, растирая по лицу чужую кровь. Но Алексей Иванович застонал. Даже не застонал, а просто вздохнул тяжко. И Димка спохватился.

Он попытался задрать энцефалитку, но та была узкой, а водитель на редкость тяжелым. Выпрыгнув из кабины, Димка забрался в кузов и, зубами развязав тесемки рюкзака, вытряхнул тщательно уложенные вещи. Найдя перочинный нож, вернулся в кабину. Под энцефалиткой была залитая кровью майка. Подумав, Димка начисто отрезал лямки. Рана показалась Димке неглубокой, к тому же была в правой стороне груди, что несколько успокоило его. Найдя аптечку, он зубами растеребил вату, вылил на нее полфлакона йода и обтер кожу вокруг раны. Почернев, проявились следы удара сосны. Начав с нижнего ребра и, видимо, сломав его, верхушка дерева пересчитала остальные и повыше воткнулась в грудь. Остаток чистой ваты Димка приложил к кровоточащей ране и перебинтовал водителя всеми имевшимися бинтами. Липкими руками снял с панели пачку «Примы» и закурил. Пачка, оказавшаяся под дождем, как только рассыпалось стекло, намокла, и сигарета не тянулась.

Алексей Иванович открыл глаза, зашевелил губами:

— Я же говорю… Работа у нас что надо.

Димка кивнул.

— Прикури и мне, — попросил водитель.

— Что делать будем, Алексей Иванович? — раскуривая новую сигарету, спросил Димка.

Ответа не последовало. Димка настороженно вгляделся в лежащего водителя. Грудь его поднималась и опускалась.

Щелчком отправив сигарету в свет фар, Димка вздохнул и выжал сцепление.

«Да… Это тебе не «Жигули», — понял он с первых же метров.

Три сотни лошадей, запряженных в сталь гусениц, норовили поставить вездеход если уж не вверх ногами, так, по крайней мере, поперек дороги.

Димка сразу выдохся от борьбы и с ужасом думал о том, что вот оно — первое испытание, в котором он проявит себя в точности так, как пророчил отец — неспособным белоручкой.

Лес кончался, начинались глинистые кручи. Водя носом и дергаясь, тягач стал задыхаться. Гусеницы визжали на изредка попадавшихся булыжниках.

— Рычаги… рычаги на себя… — послышался голос сквозь рев мотора.

Димка, покосившись на очнувшегося Алексея Ивановича, послушно рванул оба рычага на себя. По Димкиному разумению, в этом случае тягач должен был бы встать замертво, но он неожиданно бодро пополз в гору.

На перевале Димка остановился отдохнуть.

— Пальцы… Иначе конец…

Точно! Как он мог забыть об этих пальцах!.. Вернувшись в кабину, Димка попытался вытереть руки о штормовку. Но сколько не вытирал, руки становились грязнее. Вздохнув, он взялся за рычаги.

— Дима, погоди… Днем вертолет будет. Тут ракетница…

Алексей Иванович скосил глаза на дверку.

Димка слушал молча. Он все отлично понимал. Риск не добраться по дороге, которую даже профессионал называл не иначе, как «ягодки», был слишком велик.

«Хороший мужик, — подумал Димка, — правильный… Я же мог и не слышать, что говорилось о вертолете». Да только дело-то в том, что сказано было: может, будет, может, нет… Тоже риск. Но риск только для одного из них. Для того, кто лгал сейчас во спасение Димкиной души. Но Димка не имел сейчас права на ложь. Только на правду.

Водитель усмехнулся и тут же закашлялся и захрипел. Заговорил торопливо:

— Тогда… детонаторы. В кузове там, в мешковине. Белая коробка. Осторожно… в кусты.

Димка кивнул и полез в кузов.

Дальнейшая дорога ускользнула из Димкиной памяти. Дрожь рычагов, дождь, бьющий в лицо, потом остановка, кувалда в руках, сам он, ползающий по глине и ощупывающий гусеницы. И опять рев мотора, реки, распадки, кручи. Некоторое время его беспокоила кровь на руках. Он все не мог сообразить, откуда она берется. Оглядывал себя, пока, наконец, не понял, что кровоточат ладони. Поняв, успокоился.

Алексей Иванович больше не приходил в себя. Только бредил и просил пить. Димка на воду скупился. Он что-то слышал о том, что раненым воду давать не следует. Разрешал сделать глоток из небольшой капроновой канистры и, закрутив крышку, ставил ее на пол. И вновь вцеплялся в рычаги.

Постепенно он освоился с управлением. Оказалось, что излишняя трата сил происходила большей частью от стремления препятствовать совершенно закономерным эволюциям тягача, рыскавшего по разбитой колее. Он разрешил машине самой выбирать себе путь и вмешивался в управление лишь в крайнем случае. К тому же он убедился, что двигатель достаточно силен, чтобы справляться с большей частью подъемов, и, выставив ручной газ, снял с себя значительную часть работы. Самым трудным теперь стала борьба с чернотой перед глазами. Очнувшись в очередной раз, он не мог определить, как долго ехал механически. Но вскоре его и это перестало заботить. Ехал себе и ехал. После затяжного спуска, когда вездеход, не повинуясь Димке, заскользил по глубокой глинистой колее, словно по рельсам, и вывернул вслед за ней, Димка хрипло рассмеялся и сказал:

— Карька…

Однажды, в деревне, ему пришлось проехать на Карьке, который почему-то считал, что лучше хозяина знает дорогу, а потому выбирал ее сам. Заодно Карька и скорость движения выбирал сам. Для него существовали лишь две команды: «Н-но!» и «Тпру!» Всякие ускоряющие «Эть!» и «Ят-те!..» он игнорировал.

…Там, куда стремился вездеход, начинала разгораться заря.

Дождь кончился. Димка проехал бы, наверное, мимо базы, если бы на дорогу впереди не вышли люди. Не удивившись, не обрадовавшись, не осознавая даже, что все кончилось, он вздыбил «Карьку», заставив его выбраться из колеи, и подкатил к бревенчатому домику. Остановив машину, он принялся думать, как ее заглушить. Димка никогда до этого не имел дела с дизелем.

Кругом суетились люди. Димку тормошили. Вынесли из кабины Алексея Ивановича. Кто-то побежал на радиостанцию вызывать санитарный вертолет, а он все еще не пришел в себя и слабо пытался освободиться от ведущих его людей. Наконец поделился мыслью, не дающей ему покоя:

— Заглушить надо…

Вблизи оказалось отцовское лицо:

— Я заглушил. Ты понял? Я заглушил.

— Чего не понять-то? — ответил Димка и уже спокойно для себя вести.

Женщины ахали, по очереди осматривая его руки, потом смазали чем-то и забинтовали. Потом он блаженно, всем телом ощутил покой спального мешка и забылся сном. Смутно понял, что его будили, чтобы сделать укол. Никак не мог понять, чего от него хочет отец, трясущий его за плечо:

— Может быть, полетишь с ними? Подлечишь руки… И назад тебя доставят.

Спросонок Димка ничего не понял. Ему даже показалось на миг, что про Алексея Ивановича забыли, и он оторопело начал:

— Да не меня же!.. — Но потом вспомнил все и тихо добавил: — Сосна ему в грудь… Там… — махнул он рукой, — на просеке…

— Эвон ты откуда… — покачал головой отец и, улыбнувшись сдержанно, поправил спальный мешок, словно поправляя одеяло на спящем сыне в таком далеком Димкином детстве.

Content

Михаил ШАБАЛИН
ПРАВО НА ПРАВДУ