ЛЕГЕНДА

О СЕРЕБРЯНОМ ЧЕЛОВЕКЕ

Фантастика. Приключения. Путешествия.

Евгений ГУЛЯКОВСКИЙ

Юрий ГЛАЗКОВ

Владимир и Светлана ВАСИЛЬЕВЫ

Лев ВЕРШИНИН

Владимир КЛИМЕНКО

Виталий ПИЩЕНКО

Юрий ШМАКОВ

ФАНТАСТИКА

Евгений ГУЛЯКОВСКИЙ

ЛЕГЕНДА О СЕРЕБРЯНОМ ЧЕЛОВЕКЕ

РАССКАЗ

Город, в котором я живу, наверное, самый жаркий на свете. Жара в нем стоит такая, что трескаются каменные заборы, а склады покрываются коричневой коркой загара. Хатаму здесь нравится. Он родился и вырос в этом городе. А мой город совсем другой, хотя я его почти и не помню, только огромные кусты пестрых цветов, росшие у самой калитки, врезались в память. Давно уже город Хатама стал и моим городом. Я учусь с Хатамом в одной школе. Одни и те же улицы встречаются нам после уроков. Мы проходим по улице Лесной, названной так, наверное, в шутку, по длинной Красноармейской и Колхозной. Отец говорил, что улицы с такими названиями есть во всех городах. А мне почему-то кажется, что улицы, как и люди, неповторимы. У них свои лица и должны быть такие же неповторимые имена. Но отец знает об этом лучше меня, он много ездил, пока меня еще не было, и я жалею иногда, что родился так поздно, что самое интересное люди успели прожить без меня.

За последним домом на Колхозной город вдруг исчезает. Перед нами открывается до самого горизонта огромное пространство пустыни, поросшей сухими колючками и кустиками желтой травы.

Солнце, уставшее за день, лениво катится к горизонту, и мы спешим, чтобы успеть перехватить старика Дамира с его отарой на перевале.

Каждый вечер гонит здесь Дамир колхозную отару на ночлег и располагается у источника на короткий отдых после трудного пути через горы. Мы должны успеть к источнику раньше его, чтобы собрать хворост для костра. Хворосту вокруг мало и на сбор его уходит не меньше часа. К концу сбора все руки у нас исцарапаны о верблюжьи колючки, но мы этого даже не замечаем, все наше внимание направлено на перевал: мы с нетерпением ждем, когда там зашевелится густая, плотная масса овец, розовая в лучах заходящего солнца.

Дамир неторопливо разводит костер, кипятит чай, разламывает душистую белую лепешку и протягивает нам тонкие, звенящие от прикосновений, голубоватые пиалы с древним узором. Нам совсем не хочется чая, но отказываться нельзя и торопить Дамира бесполезно. Наконец он вытирает усы и бороду рукавом халата и начинает рассказ точно с того места, на котором остановился вчера. Дамир говорит медленно, как будто вспоминает события, очевидцем которых был. Трудно поверить, что все, о чем он рассказывает, случилось так давно, полторы тысячи лет назад. Нам с Хатамом не удается даже представить всю громадность этого времени, и все же, слушая Дамира, мы видим улицы древнего города. Такого древнего, что даже память о нем не сохранилась, а пыль, оставшаяся от его домов, смешалась с песками пустыни много веков назад.

Это был богатый и красивый город. У восточной стены, рядом с базарной площадью, находилась улица мастеров. Здесь-то в маленькой хижине и жил Мансур. Мы услышали о нем от Дамира несколько дней назад, и с тех пор его имя всегда вызывает у меня волнение, хотя прошло уже много лет и я давно ушел от того мальчишки, что сидел перед потухшим костром с остывшей пиалой в руках.

Мансур, серебряных дел мастер, был самый знаменитый во всем Бактрийском государстве. За его изделиями охотились приезжие купцы, назначали тройные цены, но сам он всю жизнь оставался бедняком, словно золото и серебро не могли задержаться в ладонях этого человека и лишь ложились прекрасным узором на чаши и кубки, на щиты и шлемы богатых горожан. Да и не один он был таким бедняком: все, что зарабатывали его соседи, тоже уходило из их рук в виде податей и налогов.

Мансур был жизнерадостным и сильным человеком, он любил свою работу, дружно жил с соседями — кузнецами и шорниками. Они всегда выручали друг друга в трудные минуты, делились последним, а когда есть у человека верные друзья, ему легче переносить бедность. Может быть, мы никогда не узнали бы о Мансуре, не будь у него одной тайны да не случись беды… Мало ли на свете мастеров, чья работа пережила века, а имена не сохранились. Но Мансура ждало другое. На смертном одре отец передал ему небольшую запечатанную шкатулку и наказал не открывать ее без крайней необходимости. И вот такое время пришло…

Мансур понял, что дело неладно, сразу, как только появился посыльный от правителя города Патрокла. Раз уж зовут во дворец, добра не жди… После его ухода Мансур долго сидел задумавшись, ковырял в каменном корыте засохшую краску, все искал причину, по которой он понадобился самому Патроклу. На всякий случай велел жене собрать инструменты, хотя знал, что они не понадобятся. Не станет Патрокл утруждать себя заказами, не за тем звал.

Весь день ждал мастер под палящим солнцем, его не пустили даже во внутренний двор. И лишь поздно вечером стражник выкрикнул его имя и, грубо подталкивая, провел через длинный коридор в комнату досмотра. Там его обыскали, вытрясли из пояса две бронзовые монеты и забыли положить обратно. Искали оружие, но он не взял с собой даже ножа. Отобрали ящик с инструментами и велели надеть чистый халат, словно лишним оскорблением хотели вывести его из себя, но он и тут промолчал. Кто он такой перед воинами великого Патрокла? Вот уже четвертый год, как приехал из Македонии этот рыхлый жадный человек, и с тех пор город не знает покоя от поборов и податей. Тех, кто пытался возражать, давно казнили на городской площади, и глаза им выклевали вороны…

Красив дворец Патрокла. Прекрасны резные чаши фонтанов, огромные вазы, сделанные из неизвестного бактрийским мастерам материала… Велика и могуча Македония… Побывать бы там, познакомиться с людьми, что создали всю эту красоту…

Мансур так засмотрелся на светильник, изваянный в виде козлоногого человека, что не заметил, когда в зал вошел Патрокл, и только тяжелая рука сотника, швырнувшая его ниц перед великим, заставила опомниться. Патрокл движением руки удалил сотника и охрану и остался один на один с Мансуром. Долго молча стоял он над распростертым человеком, задумчиво разглядывая затылок лежащего ничком мастера.

— Значит, ты и есть Мансур?

— Так, господин.

— Слышал я о тебе немало сказок. Говорят, ты знаешь тайны всех металлов?

— Молва лжет, господин.

— Лжет? Может, и лжет. Встань. У нас с тобой не простой разговор.

С трудом поднялся Мансур, проклиная тяжелого на руку сотника.

— Еще я слышал, что в городе нет мастера искусней тебя.

— Кое-какое искусство перешло мне от дедов, и если великий захочет…

— Кувшины и чаши мне не нужны. Своих достаточно. А кроме искусства, ничего не перешло тебе от дедов?

Мансур весь сжался, вспомнив заветную шкатулку. В голове вертелись смятенные мысли… Откуда? Как мог узнать?.. А может, не о том он? Зря я подумал?

— Что ж молчишь, мастер? Может, есть у тебя тайна, которую забыл мне поведать? Подумай. Подумай хорошенько!

Долго молчал Мансур. Не поднимая головы, он думал о том, что не уйти ему живым из дворца и что не домой лежит отсюда его дорога, а вниз, в подвалы, туда, где находятся пыточные подземелья… Пожалел, что не взял с собой ножа, — может, не заметили бы при досмотре. Близко стоял от него Патрокл, одного прыжка могло бы хватить, но Мансур знал, что за тяжелыми складками занавесей скрыты незнающие промаха македонские лучники, догадался об этом по легкому движению материи и понимал, что голыми руками, без ножа, ничего не успеет сделать. А потому стоял молча, еще ниже опустив голову, тянул время, стараясь догадаться, понять, что же именно пронюхал сатрап и как много он знает…

Да, в этой шкатулке скрывается тайна, которая могла бы заинтересовать не только сатрапа, но и самого Александра, будь сейчас жив великий завоеватель мира. И была эта тайна такой старой и от того такой привычной, что Мансур словно бы и забыл о ней. Приучил себя не думать, не вспоминать даже во сне.

— Что-то долго ты думаешь, мастер. Может, пора уже попросить палача, чтобы помог тебе освежить память и развязать язык?

— Я не знаю, о какой тайне говорит господин.

— Не знаешь?! Зато я знаю! От кого ты решил скрыть черное серебро, что лежит в твоей шкатулке? Дрожишь!

— Простой смертный даже пряжки не сделает из того серебра… Зачем оно тебе? Боги послали то серебро, боги заберут его, когда придет время.

— Серебро мне не нужно. Ты сделаешь чашу, наполнишь ее кореньями и травами, напиток принесешь мне… — Последние слова Патрокл произнес шепотом, нагнувшись к самому уху Мансура. — Ступай. Срок тебе шесть дней. Надеюсь, не забыл рецепт? Смотри не попутай! Сына и брата возьму заложниками. Напутаешь что-нибудь — им отсекут головы, а тебя… Ну да ты знаешь… Ступай и не вздумай меня дурачить! Гетайры проводят и постерегут от темных мыслей. Ступай!

Мансуру казалось, что колонны дворца расплылись и качаются с каждым шагом. Он уже не замечал ни красоты мраморных фонтанов, ни светильников, ни сосудов. Двое гетайров с короткими мечами шли сзади, и он слышал, как позвякивают цепочки на их перевязях при каждом шаге. Мансур вспоминает слова, услышанные от отца на его смертном одре, слова звучат в его ушах вместе с тяжелым дыханием и звоном металла за спиной: «Возьми три горсти мяты, два корня мандрагоры… Серебро из черного камня уже готово, три сотни лет прошло… столько велели ждать боги, принесшие его на землю… Сделай из серебра чашу… Это великая тайна… Сбереги ее и передай сыну… А если случится беда, возьми три горсти мяты… Для себя не бери, тебе самому ничего, кроме горя, не принесет напиток… Только если большая беда… Сохраняй тайну».

В ту ночь долго не гас огонь в хижине Мансура. Мансур сидел перед раскрытой шкатулкой с заветным слитком черного, похожего на губку черного металла, что передавался из рода в род, из поколения в поколение.

Кто его знает, может, это и не серебро вовсе… Говорили старики, что этот камень упал когда-то с неба, а может, его принесли сами боги и вложили в него свою великую силу… Два конца в одной палке, два начала в любой силе. Все зависит от того, какое начало выбрать, куда направить эту великую силу, на какое дело. И не может она вечно лежать на дне шкатулки. Кому-то все равно пришлось бы испить из этой чаши свою судьбу. Случилось так, что эта доля выпала ему. Не сладкая, трудная доля. Пронюхал все-таки сатрап. Никто из живых людей не знал тайны черного серебра. Но правду, видно, говорят, что великую тайну не уберечь даже мертвым. Хитер сатрап. Мог бы забрать серебро, да знает, видно, что не всякому оно дается в руки. Пробовал уж, наверное, подсылать своих людишек… Вот так оно и случилось. Ничего теперь не сделать. Только два пути. Можно отдать Патроклу напиток. Пусть властолюбивый и жестокий Патрокл до дна выпьет волшебную чашу. И не станет у него врагов во всей Бактрии, во всей Македонии, во всем мире. Всех превратит он в рабов, а потом в золото начнет превращать их кровь и пот. Но что тебе до этого?.. Тебя-то он оставит в покое, раз уж ты один умеешь совладать с черным серебром… Тебя он будет беречь как зеницу ока, и твое слово для него станет нерушимо… Не всякое слово, конечно. Но твой интерес он наверняка соблюдет, так что ты много можешь потерять в эту ночь, Мансур. Подумай хорошенько, еще ведь не поздно…

В соседней комнате громко зевнул один из приставленных к нему стражей. Мансур вздрогнул и протянул руку к ящику с инструментами, словно не хватало ему этого последнего звука, чтобы решиться.

Напиток власти… Чуть горьковатый, вяжущий, словно пьешь полынный настой, но во рту остается металлический привкус.

Мансур поставил на стол пустую чашу и стал ждать. Чаша выглядела сейчас не черной, а серой, и стала легче. Так и должно быть. Она отдала напитку всю свою силу, теперь это простой металл…

Напиток должен был подействовать лишь через час, но уже через несколько минут он почувствовал, как кожа постепенно теряет упругость, точно в него изнутри накачивали свинец. Голова стала тяжелой, словно в ней уже ворочались металлические мысли.

«…И умрет в тебе все человеческое. И станешь ты сильнее врагов своих, и уйдут от тебя дела твои и дела друзей твоих, и потеряешь ты близких своих и дом свой, и останешься ты один, ибо получающий многое многое и отдает…» — так говорило древнее пророчество. Наверное, у него не хватило бы мужества испить эту чашу, не окажись ненависть и отчаяние сильнее страха.

Шатаясь встал он и пошел через весь дом на половину жены своей Астары. Она словно бы ждала его прихода, будто знала, что за решение он принял и что сделал. Огромные грустные глаза Астары заглянули ему в самую душу, как будто уже прощались с ним навсегда. Протянул к жене Мансур свои руки, видно, хотел обнять ее в последний раз, прижать к груди, но неловко задел за светильник, что стоял перед ее ложем. Сначала с удивлением, а потом со страхом смотрели они на тонкий лист бронзы, вдавленный в треснувший стол. И понял Мансур, что между ним и другими людьми уже встала навеки нерушимая стена отчуждения. И не могут его руки больше ласкать и творить, а могут только разрушать и калечить…

Ничего не сказал он Астаре, молча постоял посреди комнаты, опустил голову и тихо вышел, унося с собой ее пронзительный крик.

Дамир кряхтя поднимается, в последний раз шевелит в костре угасающие угли и, не попрощавшись с нами, уходит к отаре, а мы долго еще сидим неподвижно, слушаем дробный стук овечьих копыт, щелканье бича и лай собак. Звуки отары постепенно стихают за поворотом, а мы все сидим и смотрим на рыжий пепел костра, словно именно в нем можно найти ответ на все вопросы, которые бродят у нас в голове и которыми мы, наконец, начинаем засыпать друг друга.

Что такое черное серебро? Почему именно из него нужно было сделать чашу, чтобы приготовить волшебный напиток? И что теперь случится с Мансуром? По крайней мере, ответ на последний вопрос мы получим завтра, если погода не испортится, если Дамир не очень устанет и если не будет шестого урока.

По дороге домой Хатам начинает доказывать мне, что Бактрийское царство существовало на этом месте на самом деле, что Дамир его не выдумал, как будто я сам не знаю. Я уже спрашивал об этом Марью Андреевну, нашу учительницу истории, и она очень удивилась, почему меня интересует такое древнее и малоизвестное государство. «Изучал бы лучше государство Урарту. Оно тебе пригодится на экзаменах». Но меня не интересовало государство Урарту. Здесь, у меня под ногами, лежит древняя земля таинственной страны, которая была и сгинула где-то во тьме веков, словно растворилась в пустыне…

Дома я долго не могу заснуть. Как только закрою глаза, вижу фигуру серебряных дел мастера, склонившуюся над рабочим столом. Он что-то делает. Что-то такое, что должно остаться людям, над чем не властно время. Какую-то вещь, след которой не исчезнет, останется, и его найдут… Светильник на рабочем столе Мансура горит тускло, и я не могу рассмотреть лица мастера, но вот он повернулся — и я узнаю его бородку клинышком, только черную и густую, без проседи, как у Дамира…

— Ты хочешь знать, каким был Мансур? — Дамир смотрит на нас с минуту, потом наклоняется к костру, находит небольшой уголек и раскуривает свою старую, потертую трубку. — Время многое стирает в памяти людей. А лица… лица в первую очередь. Зато имена великих батыров не забывает народ. И не забывает их дела.

Мансур был сухим и жилистым, как ствол саксаула. Может быть, поэтому, когда он поднимал лук и натягивал тетиву, казалось, что это ветер раскачивает и приподнимает над землей ствол тонкого дерева. Стрела с пронзительным визгом уносилась в сумерки вечера и сразу же пропадала из глаз. Не видно было тех, в кого он стрелял. Сильно пахло овечьим пометом, цветами и сухой травой. Казалось, в этот тихий вечер не может быть стрельбы и яростных криков внизу холма.

Сотник Никол велел своим людям оцепить холм, но не разрешил брать с собой оружия. Даже когда случайная стрела попала в его любимого коня, он лишь скрипнул зубами, не смея нарушить приказ самого Патрокла. Этого нечестивца, этого грязного плебея, местного мастеришку из города приходилось брать живьем, рискуя жизнью прославленных воинов.

— Доставишь во дворец в целости, — сказал Патрокл. — Запомни, я сказал, — в целости.

К приказам Патрокла надлежало относиться внимательно, он никогда не прощал ошибок. Люди Никола короткими перебежками и ползком постепенно стягивали цепь, а наверху раз за разом звенела тетива, свистели стрелы и вот уже кто-то вскрикнул от боли. Вот на глазах у Никола зашатался и рухнул на землю, выронив щит, еще один гетайр.

Никол выругался, отшвырнул копье и выкрикнул команду. Гетайры поднялись во весь рост и с яростным коротким криком бегом бросились к вершине сразу со всех сторон. Послышался шум борьбы, звуки глухих ударов, как будто били кулаком по кулю с мукой, потом с холма вниз побежали гетайры. Было хорошо видно, как они бросают на землю пустые ножны, чтобы удобнее было бежать. А сверху вслед за ними не спеша шел худой человек, опиравшийся на длинный охотничий лук, как на посох. Было очень странно видеть, как десяток сильных, тренированных воинов бегут прочь от одного человека, который не преследовал их и, в сущности, был безоружен. В первые секунды Никол ничего не понял, подумал только, что у Мансура, должно быть, кончились стрелы, и тут же, осознав происшедшее, потерял способность рассуждать от ярости и гнева. Он что-то дико крикнул, хлестнул коня и понесся вверх по холму, на ходу выхватывая меч. Он закрутил его в воздухе так, что обозначился сверкающий круг, и мысленно уже видел то место, куда должно было опуститься лезвие в конце последнего круга. О приказе Патрокла он даже не вспомнил в эту минуту. Меч взвизгнул в воздухе. Никол привстал в седле, чтобы удар был сильнее, и послал меч вниз на вытянутой руке, как на ученьях. Удар вышиб его из седла. Падая, он успел услышать звон расколотой таирской стали и увидеть, как в облаке пыли переворачивается его жеребец, словно налетевший на скалу. Последнее, что он видел, была спина медленно спускавшегося по холму человека, который не повернул головы в его сторону, не поднял даже руки, чтобы защититься от верной смерти. Он шел вниз своей дорогой, так, как шел секунду назад, не обращая внимания на всадника, словно ветер гнал ему навстречу всего лишь облачко пыли. Пыль теперь осела, и путь был свободен.

Паника охватила дворец Патрокла снизу. Вспыхнув у ворот дворца, она вихрем промчалась через внутренний двор и портик, разметала по дворцовым лестницам щиты и копья стражников, ворвалась во внутренние покои, погнала пеструю толпу поваров и слуг, в подвалы, очистила лестницы, переходы и анфилады от людей быстрее, чем это мог бы сделать ураганный ветер с кучей опавших листьев. И только личная стража Патрокла, его самые надежные и храбрые воины, осталась на своих местах у входа в посольский зал. Они остались там и тогда, когда в глубине коридора появилась напряженная фигура Мансура. Слух о разгроме отряда гетайров достиг дворца задолго до прихода самого Мансура. И все же воины остались на своих местах. А когда Мансур приблизился, скрестили перед ним копья. Мансур развел копья у себя над головой и вошел в зал. Стражники не двинулись с места. Сила подчинялась еще большей силе. Что они могли сделать с человеком, который не боится ни меча, ни копья? Да полно, человек ли это? Может быть, сам Геракл в шкуре Немейского льва? Вот только посеревшее, усталое лицо Мансура не похоже на лицо легендарного героя. Герои не ходят сгорбившись, шаркая ногами об пол.

Странную картину довелось увидеть финикийскому послу Ретию. Непонятные вещи творились в этой далекой, забытой богами Бактрии!

В посольский зал, к самому сатрапу, без разрешения вошел какой-то грязный, оборванный человек, а Патрокл, завидев его, не позвал стражу, а почему-то медленно сполз со своего высокого кресла.

Дальше началось уж совсем непонятное. Незнакомец опустился в кресло рядом с послом напротив сатрапа и секунду молча смотрел на побелевшее, покрытое каплями пота лицо Патрокла. Потом движением руки приказал ему подняться с пола, и Патрокл повиновался, как балаганная тряпичная кукла.

— Вот видишь… Выполнил я твою волю, приготовил напиток власти, и настал мой час. Где узники?

— Они… Они там… Живы… Я сохранил, — дрожа ответил Патрокл.

— Прикажи привести!

Дежурный сотник вошел в зал по зову Патрокла, словно ничего не случилось и повернувшись, четко как на параде, пошел выполнять распоряжение, а в зале повисло тяжелое грозное молчание.

— Любезный Патрокл, что все это значит? Кто этот человек, отдающий приказы в твоем дворце? — Финикийский посол привстал в своем кресле, ожидая ответа, но никто не удостоил его даже взглядом, слишком заняты были друг другом эти двое непохожих людей.

— Пощади… Возьми золото, у меня его много, возьми все… Только жизнь… Жизнь оставь… — Патрокл хватал воздух широко раскрытым ртом, и темные полосы пота проступили на его шелковых одеждах.

— Прошлый раз ты был храбрее… Кому нужна твоя жалкая жизнь? Возьми ее с собой и убирайся. Скажи в своей Македонии, чтобы они оставили нас в покое. Это все, что нужно моей стране.

Утром следующего дня небольшой отряд македонских воинов во главе с Патроклом покинул пределы Бактрии. Казалось, впервые за много лет над страной Мансура взошло, наконец, солнце свободы и люди нашли свое счастье. Но так только казалось…

Управителем города Мансур назначил старого кузнеца Шарипа, который славился своей мудростью и справедливостью. Первыми же указами Шарил отпустил на волю рабов и отменил непомерные налоги. Во дворце не осталось ни писцов, ни стражников, привыкших работать за большие деньги, а бывшие воины Патрокла, те, что не ушли вместе с ним в Македонию, объединились с богачами и затеяли смуту, и в это время прибыла весть о том, что к границам Бактрии подошли македонские отряды…

— А Мансур? — не выдержал я. — Ведь он один мог бы справиться с целой армией!

— Один? Что мог сделать один Мансур с полчищами врагов? Они не стали вступать с ним в схватку, попросту обошли и ворвались в беззащитный город. Запылали пожары, закричали дети и женщины, рекой полилась кровь невинных людей. И понял Мансур, что не свободу принес своему народу, а только новые несчастья, грабежи и насилия…

Он мог разрушать стены и сокрушать скалы, но стены его родного города уже были разрушены врагами. Он мог раздавить в лепешку любого врага, но враги бежали от него и продолжали убивать его друзей, а когда те спешили к нему, ища защиты, враги издали осыпали их кучами стрел. Стрелы ломались о металлическую кожу Мансура, не причиняя ему самому вреда, но убивали всех, кто хотел к нему подойти… И тогда вновь вспомнил Мансур слова древнего пророчества: «Задумавший стать сильнее всех окажется слабейшим. И останется он один, и отойдут от него дела друзей его…»

Тогда Мансур решил покинуть город. Ничего для себя ему не надо было от полученной силы, и ничего не сумел он подарить людям. Оставались еще горы с их несметным богатством. Мансур подумал, что богатство может сделать людей счастливей, хотел хоть его подарить людям. Скалы подчинялись тому, кто принял напиток власти. Вон там, у поворота тропинки, видите — обвалившийся склон? Сюда пришел Мансур. Здесь он вошел в горы. В самое их нутро.

Больше его не видели. Может быть, он до сих пор бродит по подземному царству в поисках богатства? Этого никто не знает.

Разное говорят люди. Говорят, что за перевалом Ак-Мансур есть пещера, через которую выходил Мансур к солнечному свету. И там, где он проходил по земле, оставались серебряные следы. Может, так оно было, кто знает. Хорошо, когда человек оставляет на земле серебряный след, не каждому это дано.

А может, так и не удалось ему выбраться к свету. Может, годы оказались сильнее. Навалилась непомерная тяжесть, стиснула, сдавила со всех сторон. Не поднять руки, не сделать шагу…

Принявший напиток власти становится бессмертным… Возможно, простоял он там, под скалой, целые века, пока сам не превратился в камень, не стал частью горы, не растворился в ее жилах со всеми своими мыслями о свободе и счастье людей, не пробился в конце концов к свету крапинками серебряных месторождений и все-таки, значит, оставил на земле свой серебряный след.

До сих пор ищут люди следы Мансура. Ищут и находят, и радуются каждой находке, каждой блестке красивого и чистого металла, приносящего здоровье и силу… Вот почему так много серебра в наших горах. И если вам посчастливится его найти, вспомните о Мансуре.

Давно ушла отара, спустились сумерки, взошла огромная белая луна и погас костер. А мы все сидим и спорим, и молчим, и снова спорим. И нет сил уйти и расстаться со сказкой, которая притаилась здесь, в горах, совсем рядом, может быть, там, у полуосыпавшегося склона, или за тем поворотом тропинки…

Юрий ГЛАЗКОВ

ВТОРОЙ СПИСОК

ФАНТАСТИЧЕСКИЙ ДЕТЕКТИВ

Выспавшись в прохладном купе, Сименс сошел с поезда и, отослав багаж в гостиницу, слывшую самой дешевой в этом небольшом, но респектабельном городе, медленно побрел по улице.

Городок прилепился ярко-зеленым пятном к голубому морю. Между голубизной и зеленью пролегала довольно широкая желтая полоса — песчаный берег. Сименс брел и радовался, что вырвался, хоть и ненадолго, из гигантского серого мегалополиса, где судьба заставила его жить и работать, где колонок заправки машин было не меньше, чем колонок заправки кислородных баллонов людей. В этом задымленном, человеческом муравейнике трудно было ориентироваться даже полиции. Попробуй узнать преступника с усами, длинным, хищным носом и шрамом на правой щеке, если на нем кислородная маска, и все прохожие — будто разноцветные жабы с огромными стеклянными глазами-очками, чтобы не попали в лицо капли ядовитого дождя!..

Сименс с радостью вырвался из этого ада в райский уголок, хотя и здесь особенного счастья не испытывал. Он шел медленно, а хотелось просто присесть и надышаться чудесным воздухом на месяц вперед.

«Увы, — подумал Сименс, — наесться на год вперед тоже невозможно, так уж мы устроены».

Вот улица «самых денежных папаш», так ее назвали в полиции; на самом деле она именовалась улицей Свободы.

«Трепачи несчастные, какая тут свобода, — вздохнул Сименс, вспоминая красную, злую физиономию шефа, распекавшего его на всякий случай. Оскорбления и бессонные ночи, проведенные в грязи и холоде, — послать бы их вместе с их свободой… Благо для вас, что те, кто знает, как как вы делали деньги, кто осмеливался только пикнуть об этом — или в потустороннем мире, или за решеткой, а это немногим лучше. Свобода! Безнаказанность — вот ваша свобода… Ладно, мне тоже надо сделать свои деньги и положить их в свой, пока еще совсем маленький мешочек, но он будет, будет большим, уж я постараюсь».

Улица была действительно богатой, как и те, кто на ней жил. Именно здесь «свили гнезда» самые могущественные, распустив щупальца по всей стране и далеко за ее пределы. Старческие, с распухшими от подагры суставами, руки сгребали миллионы. Горожане называли и улицу и район по-своему — «клубок тихих скандалов». Тут затевались смертные схватки между семьями за рынки и сырье, а на званых обедах, ужинах и приемах нередко мелкие обиды превращались в злую и утонченную месть, от которой появлялись банкроты, закрывались предприятия, зарастали сорняком поля, исчезали города, умирали тысячи людей. А виллы стояли прочно, и густела зелень садов, скрывая от палящего солнца согбенных стариков и старух, почтенных джентльменов и молодых наследников. А полиция их надежно защищала. Правда, простые люди и так редко забирались сюда, им не давали возмущать тишину улицы и спокойствие города, а тем более его отцов.

Вот и сейчас. Вроде бы ничего страшного — умер старикан Хенк. Старейший, богатейший из богатых. Ему было 83 года, молодость он провел совсем не тихо, в свое удовольствие, оставив на свете много молодых людей, похожих на него черными бровями и широким носом. А вот теперь взял и умер. Нашли его утром, в рабочем кабинете. Старик сидел в кресле, голова его была откинута назад, глаза выпучены, руки лежали на столе, пальцы сжимали листы бумаги, листы были чистыми. И все.

Вчера Сименса вызвал Лейк, шеф их конторы.

— Сим, посети это осиное гнездо, понюхай, что там. Старикан Хенк умер, а почему — это всех очень интересует, но никто не знает. Газеты пишут всякую чушь. Хенк разоряет Хука, Хук погибает, сын Хука женится на приемной дочери Хенка, Хенк умирает. Покопайся. Все может быть — убили или сам умер от старости, попробуй разберись. Только, Сим, поаккуратнее, прошу тебя, ты их знаешь не хуже меня, перекусят и глазом не моргнут. Кстати, старик был крепкий, у него и подруга имелась не одна. Сходи прямо с поезда к Куну, может, он чего-нибудь скажет, не зря же мы ему платим. Информации в общем-то много, все газеты забиты вымыслами и догадками, а правды нет. Моралисты против того, чтобы бросать тень на порядочных людей, а там, по-моему, не тень, а просто сплошной черный мрак.

— Сколько у меня времени, сэр? Печень давит, расшалилась совсем, а с этой публикой придется понервничать… Не лучше ли к этому делу приставить кого помоложе, — понизив для убедительности голос, сказал на всякий случай Сименс. Но в его просьбе не было надежды.

И правда, чуда не произошло.

— Нет, Сим, ты ведь сам знаешь, что нет. Не спеши, но и не тяни. Сейчас многое там уже успокоилось, просей что можно, надо поставить, наконец, точку и заткнуть глотку газетчикам. Влейся в среду города. Кун поможет понять, что к чему. Побудь там, покрутись в их обществе, посмотри, как блестят их бриллианты. Может, светанется кто-то или что-то нам нужное. И перестань ныть, это твоя работа и печень тоже твоя, а деньги, которые ты любишь не меньше других, мои, понятно? Плевал я на твою печень! На лекарства тебе, надеюсь, денег хватит. Вот и купи себе в дорогу хоть целый мешок. Поменьше на юбки смотри, чтобы печень была спокойней! — Лейк вспыхнул и, как это часто бывает, тут же успокоился, продолжая наставления спокойным голосом: — Одним словом, Сим, ты уж постарайся. И еще одно, почему я именно тебя выбрал. Вокруг Хенка-старшего всегда было много красивых женщин, а ты мастак в обхождении с ними. И как всегда: влезешь не в свое дело — помощи не жди. Твоя забота — узнать, как и почему он умер. Будь здоров.

Лейк уткнулся в бумаги.

Сименс помялся еще, потом махнул рукой и вышел из кабинета. Полли, секретарь шефа, призывно впилась в него взглядом, отодвигая на второй план и Хенка, и Лейка, пытаясь заставить забыть о всем на свете и вспомнить горы, заснеженные вершины и номер гостиницы с огромным окном… Сименс улыбнулся Полли, быстро поцеловал ее в макушку и, задохнувшись от удушливо-приятного запаха рыжих волос и хлынувшей на него волны воспоминаний, выскочил из приемной. Сименс знал: Полли нравится не одному ему. Шеф очень любил, когда она с блокнотом и ручкой склонялась к нему, касаясь плеч приятной округлостью. К тому же шеф, как и многие начинающие стареть, но еще сильные мужчины, был яростно ревнив.

«И еще этот намек на обхождение с красотками. Нет, нет, Полли, без тебя мне не обойтись, ты мне еще поможешь, но сейчас, прости, не до тебя. И поссориться с тобой нельзя, да и невозможно, несмотря на тигриный характер, — Сименс заулыбался, вспомнил утреннюю ярость Полли, вызванную предложением совершить лыжную прогулку вместо сражения в номере. — Да, Полли — это Полли, а в контору к этому кисло-сладкому китайцу Куну идти совсем не хочется, но придется».

Сименс, вспомнив горы и короткий отпуск, улыбаясь и даже приостанавливаясь от наплывающих в памяти картин, медленно приближался к конторе Куна, зажатой между японским и китайским ресторанами. Запах чего-то восточного всегда витал на этой части улицы, причем с особым, терпким вкусом, дразня и заманивая под островерхие крыши. Сименс тоже не смог победить себя и толкнул легкую бамбуковую дверь с изображением драконов. Маленький китаец с застывшей улыбкой, мгновенно согнувшись пополам, бесшумной тенью возник перед Сименсом и замер, словно фарфоровая статуэтка на камине. Несколько секунд Сименс рассматривал его иссиня-черную голову, широкие одежды, крыльями топорщившиеся сзади крохотного человечка, косу, упавшую через правое плечо и маятником раскачивающуюся взад и вперед. Сименс молчал, китаец не поднимал глаз.

«И таких четверть на земле, — подумал Сименс, — случись что с ними, ни поесть, ни попить, ни купить. Кажется, что они везде и всюду и все на свете в их руках».

— Перекусить. И вызови Куна из его конторы, а то он задохнется в своей клетке, скажи, Сим зовет.

Китаец, ловко лавируя в тесных проходах и не отрывая взгляда от Сименса, исчез.

«Глаза у него на спине, что ли, надо же, ничего не задел».

Сименс плюхнулся в плетеное кресло, оно жалобно скрипнуло под его тяжелым, литым телом. Едва он успел утихомирить скрипящее кресло и собрался оглядеться, как на столике перед ним Стали появляться одно блюдо за другим. Устрицы, небольшой кусочек осьминога, желтоватые яйца, зелень… Сименс смотрел и пытался вычислить, сколько же это ему будет стоить, а вернее, сколько будет стоить то, что ему расскажет Кун. Взгляд его уперся в крохотные руки, порхающие над столом. Они закончили метать маленькие и большие тарелочки, ножи, вилки, палочки и прочее обеденное оружие и были готовы взлететь над столом и исчезнуть. Сименс бросил бесполезные математические изыскания и поднял глаза на обладательницу этих рук. Перед ним стояла маленькая живая куколка с черными бусинками глаз и белой, безукоризненно ровной низкой приоткрытых в улыбке зубов. Китаянка молча улыбалась, ожидая указаний. Сименс рассматривал ее, не в силах отпустить, но что-то заставило его оторвать глаза от китаянки и посмотреть вправо. Кун стоял, опираясь одной рукой на кресло, и тоже улыбался.

— Привет, старина Кун, старая лиса и хранитель всего и вся и на всех, но не для всех. Садись. Что будем пить?

— Здравствуйте, мистер Сименс, — вежливо ответил Кун, и кресло не скрипнуло под его легким телом. — Я пью чай, хороший китайский чай.

— Кун, я пригласил тебя пообедать со мной. Давно мы не виделись, год-полтора, заодно и потолкуем. Много мне не надо, но кое-что я хотел бы от тебя услышать, именно от тебя, Кун. Мы всегда благодарны тебе, твоя картотека меня лично просто восхищает, лучшей я и не видел. Меня интересуют новости города. Я заказал обед по-китайски и сам с удовольствием вспомню Восток, я был в Японии лет пятнадцать назад. Помню, меня учили, как себя вести в восточном ресторане, в восточном шоу… Ну, чай так чай, мне тоже нужна ясная голова. Приятного аппетита, Кун. Обойдемся без виски.

Ели молча. Сименс знал неторопливость Куна, помнил восточные обычаи и ждал от него первых слов. Впрочем, какой он, Кун, восточный человек, когда прожил здесь лет пятьдесят, не менее? Но лучше все же подождать. Такие любят уважение к своему прошлому. Хотя и в пятом колене.

Лишь за чаем Кун продолжил деловую часть встречи.

— Мистер Сименс, что бы вы хотели узнать о семье Хенков?

«Вот бестия, понял, о ком будет идти речь. Впрочем, не так уж трудно было и догадаться», — подумал Сименс.

— Право, не знаю, Кун, что именно. Выкладывайте все. Мне надо понять, чем и как они жили и живут сейчас. Одним словом, расскажи, что знаешь, да ты и сам понимаешь, что мне надо, не впервой ведь мы встречаемся.

— Перейдем в контору? — спросил Кун, но в голосе его не было настойчивости.

— Кун, если надо, можем и перейти, а если нет, то давай посидим здесь, — предложил Сименс, следя за китаянкой, обслуживающей толстого клиента.

— Это мистер Баркс. Цемент. На мешках и вагонах часто можно прочитать его имя, — не повернув головы, произнес Кун.

Сименс оторвал взгляд от китаянки. Кун, улыбнувшись тонкими губами, достал из кармана пиджака записную книжечку, открыл ее и, положив на стол, начал тихо говорить:

— Основатель семейства — выходец из переселенцев. Битва за место под солнцем была для него не проста. Средний брат убит какой-то бандой. Удача пришла не сразу, и деньги, исчисляемые теперь цифрой со многими нулями, тоже. Кстати, в этой сумме и доля младшего, брат его разорил. Так что Хенк-старший заграбастал все, что было у семьи. Начинал с шерсти и овец, потом провернул аферу с оружием для индейцев. Афера была двойной: он получил признание и деньги от индейцев за оружие, которое должно было безотказно стрелять, а от правительства — за то, что оно не стреляло. Правда, полиция занялась его делом — вожди индейцев настояли. Индейцы хотели его прикончить, но он вывернулся, сославшись, что они хранили патроны в сырых пещерах. Он был смел, говорят, самолично стрелял из ружей своими патронами и тут же вставлял в них патрон из пещеры индейцев. Они даже не пшикали, но ведь кто знает, может, они не пшикали сразу. Одним словом, это был блестящий обман. Полиция, висевшая у него на хвосте по этому делу, внезапно круто изменилась и изо всех сил стала его оберегать. Сейчас его деньги везде — в нефти, золоте, электронике, оружии. Как-то промелькнуло его лицо на фотографии среди генералов из Пентагона. Так что, мистер Сименс, вы должны знать, чью память собираетесь ворошить… Сами понимаете. Росли деньги, росла семья. Жена Хенка вот уже десяток лет занимает место под липами на семейном кладбище, оставив после себя сына. В семье есть еще племянница — сирота от младшего брата — Лиззи, которую Хенк удочерил, Брата, отца Лиззи, разорил, а сироту удочерил. Это и есть Хенк — в нем клубок противоречий, мистер Сименс. Жена жила с Хенком более сорока лет бок о бок, но так и не заняла главного места в его жизни. Он всегда был более близок со своими, так сказать, подружками. Например, с секретаршами. Сын — недостойный кутила и бабник, делом так и не занялся, холостяк. Работает представителем одной из фирм отца за границей. Живет почти всегда в Париже, что всех устраивает. По-моему, они готовы вывешивать траурные флаги, когда он приезжает. Одним словом, Хенк откупился от него Парижем и всем, что там есть. Не любит, когда тот рядом. Мешает. Здесь вроде бы все ясно.

А вот с Лиззи, мистер Сименс, сложнее. Приемная дочь Хенка вышла замуж за Хука-младшего, а этот Хук-младший — сын одного из разоренных Хенком предпринимателей. Странные у него пристрастия! Разорит, а потом кого в дочери, кого в сыновья. Совесть играет? Хенк слопал Хука-старшего в три месяца. Причем, как писали в нашей сплетнице — местной городской газетенке, причиной была вовсе не деловая конкуренция. Нет, Хук совсем не мешал Хенку. Здесь чисто личное. Газета намекала, что Хук на одном из званых обедов сказал что-то скверное о старых переселенческих делах Хенка. Он, как и многие, пришел на запад с берегов Атлантики. Вернее, о партии виски, от которой вымерло индейское население долины, где сейчас южная плантация и ранчо нашего магната. Хенк, выходит, попросту отомстил Хуку. Дальше происходит занятная история. Кстати, репортеришка, написавший все это — мистер Билл-«Откушенное Ухо», Вы его знаете по прошлому приезду, мистер Сименс, по скандалу с Бетси-бабочкой из варьете «Смазливая плясунья». Она уже прочно «сидела на игле» и откусила ему ухо, когда он пришел к ней брать интервью по случаю юбилея варьете.

— Помню, Кун, помню этого пройдоху, он еще отсудил тысячу долларов за кусок своего уха.

— Совершенно верно, мистер Сименс. И кроме того он намекал, но уже не в газете, а здесь, и после виски, что жена Хука была любовницей Хенка и что с долгой бездетностью семьи Хуков было покончено не без помощи Хенка. У Хука один-разъединственный сын — Хук-младший, Джон. Но все его звали и сейчас зовут именно так: Хук-младший.

— А где сейчас этот Билл?

— Он жив, но толку от него никакого, они с Бетси-бабочкой пропащие наркоманы, живут в своем мире, от них ясного слова не добьешься.

— Жаль.

— Что делать, мистер Сименс. Так вот, когда Хук разорился, сын его вроде бы пытался покончить с собой. Самолюбивый и гордый парень. Наглотался какой-то дряни и приготовился отдать богу душу, но тут якобы подоспела горничная и отволокла его на собственной машине в больницу. Так она заявила полиции. Его там быстренько отходили, организм крепкий, да и горничная не замешкалась. В это время кто-то позвонил Хуку и сообщил ему, что его сынок в морге. Хук-старший не справился со всем этим и решил застрелиться. Причем сделал это просто ужасно. Видно, ему все-таки хотелось жить и он опасался, что выстрелит неудачно и лишь ранит себя. Поэтому он все это сделал на балконе, чтобы после выстрела рухнуть вниз и так найти смерть наверняка. Как потом выяснилось при вскрытии, Хук-старший действительно не убил себя выстрелом, рука все-таки дрогнула, смерть наступила от удара о землю. Так что подстраховался он не зря. Его кабинет был на четырнадцатом этаже. Теперь о событиях в больнице. Они произошли раньше. Простите за непоследовательность, мистер Сименс. Младший Хук, очнувшись от раны, бросился из больницы прямо к Хенку-старшему, видно, был еще не в себе и хотел то ли отомстить за разорение семьи, то ли ему кто сказал о звонке отцу насчет его смерти и указал на Хенка. Я много думал, и вы поймете позже, почему, о совпадении этих событий во времени. На первый взгляд, здесь все зависело от ряда случайностей. Однако потом я решил, что все-таки это далеко не так. И вот почему. Откачали Хука-младшего в больнице, а тут ему кто-то преподносит, что отцу-де позвонил какой-то тип, или прямо сказали, что позвонил Хенк и сообщил отцу о его смерти здесь, в больнице. У того и так в голове сумбур, почти на том свете был, а тут еще такое. А может, опять же кто-то умно направил его, парень-то молодой, горячий, и состояние такое, что трезво ничего оценить не мог. Вариантов много, именно поэтому я и думаю, что они не случайны. Потому что все они толкают молодого Хука на одно решение — отомстить убийце отца, немедленно отомстить! Вот Хук-младший и бросился прямиком к Хенку, голову ему оторвать. А тогда этот неизвестный, убедившись, что Хук уже бежит по лестнице или поднимается на лифте к Хенку в кабинет, на самом деле позвонил Хуку-отцу о смерти сына в больнице. Не ранее. Звонки в больницу о самоубийстве отца — провокация, рассчитанная на молодость и вспыльчивость младшего Хука. Отец тут же схватился за револьвер, а его сынок был уже в кабинете Хенка. Именно этой ситуации «кто-то» и добивался. Может быть, так было, все возможно. Во всяком случае, озверевшего парня не задержали нарочно или не нарочно, кто знает теперь, но он попал в кабинет Хенка. Хенк был смелый человек. Он распорядился пропустить к нему Хука-младшего, как только тот придет. Поступок вроде бы легкомысленный, но именно это наводит на мысль, что он ждал парня, и, значит, можно предположить — это действительно он звонил Хуку-старшему и был уверен: младшему сообщат о его звонке. Но это уже опять мои предположения. Что было в кабинете, никто не знает. Кроме трех человек. Кроме меня, Хука, да еще кое-кого, но она не в счет. Через некоторое время Хенк выбежал из кабинета, обхватив голову руками. Хука вынесли полуживого, без сознания.

— И что же, его избил в кабинете или его избили люди Хенка? Выстрелов, как я понял, не было?

— Не торопитесь, не торопитесь, мистер Сименс. Я много раз слышал от европейцев и американцев, что мы, люди Востока, очень коварны и жестоки. Может быть! Но у кого пальма первенства, это еще вопрос: вы только послушайте, что придумал этот бестия Хенк. Вы помните нашу лучшую улицу делового квартала города: море, прибой, набережная и два здания для фирм или контор по двадцать этажей каждое. Так вот, окна кабинетов Хука и Хенка были напротив друг на друга, оба на четырнадцатом этаже. Это и составило основу дьявольского плана, остальное искусство заключалось, чтобы пустить события по расписанию. Что было сделано мастерски! Как раз во время разговора или скандала Хенка, когда Хук-младший доказывал Хенку его вину, на лоджию своего кабинета выходит Хук-старший. Он становится лицом к морю и медленно, явно нехотя достает пистолет, неуверенно приставляет его к груди и замирает. Хук-младший бросился к двери на лоджию кабинета Хенка, но дверь не поддается, очевидно, и это продумал Хенк. Хук кричал, конечно, ничего отец не мог услышать, — размахивал руками, чтобы привлечь внимание отца. Но ведь сейчас везде это особенное стекло — наружу видно, внутрь — нет. Если дирижером был Хенк, то он очень хорошо все продумал и изучил характер парня. Тот бросился к нему, даже не позвонив отцу, ничего не проверив. Позвони он, все было бы иначе. Но ведь нет, в нем разгорелась ненависть и надо было отомстить сейчас же, немедленно. Выстрела никто не слышал, но оба отчетливо поняли, что выстрел был. Поняли по тому, как вздрогнул Хук-старший, сложился пополам и, перевалившись через перила, полетел вниз бесформенным мешком. Как потом выяснилось, Хук даже встал на ящик, чтобы уж наверняка упасть через перила, он ведь был небольшого роста, не то что его сын. Младший Хук бросился на Хенка, пытаясь вцепиться ему в горло, но не выдержал и завалился в обморок. Хенк выскакивает из кабинета и исчезает. Секретарша вызывает врачей, Хука увозят в больницу, в ту же, откуда он убежал некоторое время тому назад. Оттуда он тоже исчезает довольно быстро, так как тем же вечером начинает охоту на Хенка. Это несколько странно — два обморока в день и такая выносливость. С ума Хук-младший, а теперь просто Хук, не сошел, но месяц как настоящий маньяк караулил Хенка у входа в виллу, наверное, хотел напасть и отомстить. Все-таки у него что-то с головой сделалось. Ведь это глупо: стоит он — и рядом полицейский. Хенк возмущался, требовал, чтобы его оградили от парня, пытался через других убедить Хука, что ни в чем не виноват, но его уговорили пока входить в собственный дом с черного хода, там тоже стоял полицейский.

— Ты, Кун, рассказываешь так, словно сам был при всем этом или складно выдумал. Мне нужны факты, Кун, и я плачу за факты. Кстати, где жена Хука-старшего, надо бы с ней встретиться.

— Это вряд ли, мистер Сименс, она уехала сразу же после трагедии в Южную Америку и о ней ни слуху, ни духу. Говорят, она ушла в какую-то религиозную секту. Что касается моего рассказа, то я ручаюсь за 90 процентов правды. Понимаете, я и секретарша Хенка, ее зовут Барбара, давно дружим. Ну, как это сказать… в общем, она любит китайское искусство, а я люблю ее волосы. Это увлечение мне дорого обходится, но меня это устраивает. Так вот, оказалось, что у Хенка вся эта сцена записана на видеомагнитофон, вернее, сцена в кабинете Хенка и сцена на балконе Хука. Очевидно, он следил за Хуком и везде, где мог, понатыкал скрытых камер для наблюдения и микрофонов для подслушивания. Как рассказывала мне Барбара, если Хук или какой-либо другой предприниматель выходил с кем-нибудь на лоджию полюбоваться морем или видом города, то их снимки тут же ложились на стол Хенка. А если еще они и говорили что-то, то и лента с записью разговора тоже. Широко поставил дело Хенк. Поэтому всегда и обо всех он все знал, мог и умел стравливать многих друг с другом. Она, секретарша, все это мне выдала после той ужасной сцены, о которой я вам рассказал и которую она, кстати, тогда и сама полностью не видела. Ее всю трясло, она была вне себя, да еще думала, что и Хук-младший ушел из мира сего. Очень уж плох он был, когда его несли из кабинета. А потом я уговорил ее показать мне пленку. Хенк улетел в Европу дать очередной разгон бездельнику старшему сыну, а я посетил его кабинет, вместе с Барбарой, разумеется. Мистер Сименс, какая у него аппаратура, это просто чудо. Компьютер синхронизирует кадры, снятые в один и тот же момент, но под разными ракурсами, и выдает изображение на полиэкран и на динамики с раздельной трансляцией. Я думаю, что вся эта электроника включается автоматически, как только открываются двери кабинета и кто-либо переступает порог. Точно не могу сказать, но мне так кажется. Почему? Сцена именно с этого и началась: открывается дверь — и на пороге Хук-младший. Он с порога летит прямо к столу Хенка, тот даже немного отшатнулся, вскочил — и к нему навстречу. На одном экране разъяренный, кричащий Хук-младший, теснящий Хенка. Тот отступает, но отступает так, что в поле зрения сына Хука оставалась лоджия кабинета отца. На другом экране через минуту-другую распахивается дверь на лоджию и выходит Хук-старший. Я повторю немного свой рассказ. На полиэкране вся эта сцена воспринималась немного по-другому. И прежде всего потому, что несколько событий проходят перед тобой одновременно и достаточно крупным планом. Восприятие другое, странное и немного жуткое. Жизнь со стороны. Согласитесь, это необычно.

Хук наклоняется, что-то делает, наверное, ящик пододвигал, подставляя его под стенку лоджии, взбирается на него, возвышаясь над перилами, вынимает пистолет. И все дальше идет опять-таки одновременно. Лицо Хука-младшего окаменело, старший стоит, закрыв глаза и не решаясь выстрелить. Он тихо раскачивается, словно старое, слабое дерево под ветром. Глаза Хука-младшего становятся огромными. «Нет!» — ревет он и бросается к двери на лоджию кабинета Хенка, старается открыть ее, ломает ногти, в кровь раздирает пальцы… Сзади молча стоит Хенк, а отец Хука все стоит и раскачивается с закрытыми глазами. Мистер Сименс, оба экрана смонтированы рядом, еще раз скажу — это жуткое зрелище. Каждая секунда изменяет события, и когда смотришь на них разом, то получается одна ужасная, подчиненная ритму времени сцена единой пьесы, имя которой жизнь, а актеры ведут с безукоризненной достоверностью кульминационный эпизод этой пьесы. Когда я смотрел эти кадры, у меня, мистер Сименс, промелькнула мысль: если бы люди могли вот так, как на полиэкране, увидеть одновременно все то, что творится на белом свете в эту секунду, а? Где-то убивают, где-то грабят, где-то насилуют, где-то падают в самолете, где-то тонут, где-то строят, где-то рожают детей, где-то зверски мучают друг друга, где-то любят… И все это в одно мгновение.

— Кун, а ты можешь стать хорошим писателем, подумай об этом, Кун, так живо и красноречиво ты рассказываешь, что у меня мороз по коже! Ну и что дальше ты увидел?

— Дальше вот что, мистер Сименс: раздался выстрел и Хук-младший ударился о дверь, в безумии, пытаясь вроде бы подхватить своего несчастного отца, спасти его. Но не удалось, и он бросился на Хенка, но сил уже не было. Он упал и забился в истерике — и затих без сознания. Да, вот еще, к слову, мистер Сименс, эта деталь характеризует Хенка более полно. Управление компьютером настолько продумано, что можно, выбрав любой сюжет или точку кадра, остановив его или нет, неважно, создать увеличение и записать на другую пленку то, что вас интересует. Я понятно говорю? Ну, например, идет толпа, а вам нужен лишь один человек, вы его выбираете и переписываете сюжет на отдельную пленку, да еще с увеличением. Гони потом две пленки синхронно — и будет просто замечательно. Он посмотрел куда-то, на общем плане этого не заметишь, а на крупном — пожалуйста. А что он там разглядывает, можно посмотреть опять же на общем плане. Да, дело стоящее!

— Ясно, ясно, Кун, а дальше-то что?

— У Хенка есть пленка, где запечатлены глаза старшего Хука. Они сначала закрыты, веки старого орла — дряблые и подрагивающие. Потом они вздрогнули, сильно сжались, это была боль от пули. Затем они широко распахнулись в удивлении и ожидании смерти, и наконец, глаза потухли… и вдруг исчезли. Впечатление такое, что ты сам летишь рядом с ним, уставившись в его глаза, ожидая удара о землю. Это просто кошмар какой-то, мистер Сименс. Я потом только догадался, почему Хук раскачивался, он нажал спусковой крючок пистолета в тот момент, когда качнулся вперед, навстречу бездне за перилами лоджии. Ну и силен же был старик. И еще, последнее, что связано с этой ужасной сценой. После того как сознание ушло от Хука-младшего, Хенк вдруг сказал вслух, ясно и отчетливо: «Прямо как индейцы после моего виски», нагнулся, погладил Хука по щеке и выбежал из кабинета. Это демон, а не человек. Потом вошла Барбара, через некоторое время врачи… началась суматоха, ну и прочее, я уже говорил вам об этом. Я бы во многом здесь разобрался сам, но не было приказа…

Кун замолчал, молчал и Сименс, пытаясь осмыслить рассказ.

— Можно дальше, мистер Сименс?

— Неужели еще что-то в этом роде, Кун? — вырвалось у Сименса.

— Нет, мистер Сименс, дальше будет просто еще более удивительное, но светлое, по-моему, светлое.

— Ну валяй, удивляй, Кун.

Кун заглянул в записную книжку.

— 2 октября 1983 года была самая шикарная свадьба: Хук-младший женился на Лиззи — приемной дочери Хенка. Хенк-старший был самым счастливым человеком на свадьбе, его подарки были просто потрясающие: раскошные авто, бриллианты, чековые книжки, а самое удивительное — договор на ведение дел семьи Хенков на равных началах между Хенком-старшим и Хуком-младшим. Сын Хенка, тот, что пропадает в Париже, поскандалил с отцом. Говорят, даже лез с ним драться, но у него была уже защита — Хук-младший, которого он только и делал, что обнимал и называл сыном. Законный сын психанул и удрал опять в Париж, откуда начал судебный процесс против отца. Но это дело было заведомо дохлое, и оно не выгорело. Как Хук-младший завоевал сердце Хенка и когда, никто не знает и не догадывается — это тайна нашего города и нашего времени. Как завоевал Хук сердце Лиззи и когда? Поговаривали, что, когда он подкарауливал Хенка у его виллы, то наткнулся в саду или на теннисном корте на Лиззи, она была одна. Что между ними было, никто не знает. Может, она его и утешила, как бы извиняясь за отца. Может быть… А может, отвлекала его от мысли мстить. Но около полицейского у входа в дом Хенка его видели, и не один раз. Ну а потом Хук на ней женился. Может, и вправду влюбился, она девушка и красивая и умная, учила испанский язык. Поведение Хенка-старшего все приняли как пробуждение раскаяния, сострадания и угрызений совести. Правда, лично я в это не верю. Та встреча в саду Хенка между Лиззи и Хуком-младшим была два месяца назад, свадьба — месяц назад. Посмотрим, когда появится Хук-маленький, может, здесь собака зарыта.

Газеты и журналы словно соревновались в словоблудии, рассказывая о благородстве Хенка, о благотворном слиянии капиталов двух семей. Как будто и не было смерти Хука-старшего. Общество гордилось своим достижением, только-де в таком обществе возможно, чтобы Хук понял и простил Хенка, ведь бизнес есть бизнес. А Хенк в свою очередь простил Хука и принял его в свою семью. И все это во имя процветания страны и укрепления общества. Благороднейшие из благороднейших, и все тут. Это был бум! Но не добились своего, кое-кто об этом имеет свое мнение и пытается называть Хенка-старшего убийцей, а Хука-младшего подлецом. Оба были просто неразлучны, все деловые встречи они проводили вместе, их чаще видели вдвоем, чем Хука с молодой женой. Про отца своего Хук словно забыл, управляя его же заводами, но уже вместе с Хенком. Одним словом, тишина и благодать в нашем королевстве. Будто не стрелялся Хук и не летел с четырнадцатого этажа. И вот на тебе, выкидывает номер Хенк-старший: взял и умер. Шума большого не было, умер и умер, но вся эта история, о которой я вам рассказал, мистер Сименс, заставляет кое о чем крепко задуматься.

— Что ты имеешь в виду, Кун?

— Э, нет, мистер Сименс, это уже запрещенный прием, я ничего не имел в виду, я дал факты. За мои гипотезы плата отдельная, я и так наговорил лишнего, увлекся. А впрочем, ладно, деньги зарабатывать, так все сразу. Не так ли, мистер Сименс? Все-таки вам скажу. Старик Хенк в последнее время стал, что называется, дурить. Забросил оружейный бизнес и стал заниматься… вы не поверите, чем… строить дешевые дома для безработных. Сталь, железо, бетон и дерево пошли на какие-то бараки. Это далеко не всем понравилось. Дешевые дома отняли большие деньги у домовладельцев, а они, эти скупые люди, привыкли к превращению жалких грошей, но в большом количестве, в одну цифру с длинным рядом нулей и поэтому с другими возможностями. Закон перехода количества в качество, сэр! Извините за маленькое отступление.

Сименс ухмыльнулся и с любопытством взглянул на Куна, тот невозмутимо продолжал:

— Началась свалка на бирже и в газетах, но Хенк-старший был неумолим, несмотря на приличные улыбки. Ему, видите ли, очень стало жалко свой народ, как он заявил газетчикам. Все умирали со смеху. Это Хенку-то, акуле, стало жалко свой народ! Хенк этим разорил многих своих поставщиков, резко сократив закупку сырья. На бараки стали ведь почти не надо. И конкуренты не выдержали, не хватило силенок и капитала, они просто не имели того, что имел Хенк. Другим акулам ранга Хенка, а то и выше, это тоже стало не по душе, он их подвел, им надо было срочно перестраивать свои заводы на то, что раньше делал Хенк. К Хенку приезжал сам мистер Стивенсон, но и это не помогло, старикан был упрям. Вот и доупрямился — не выдержал. Я так думаю.

— Хорошо, Кун, думать и я умею. Сколько стоит твоя информация?

— Две сотни, не считая обеда, мистер Сименс.

— Держи, Кун, обед за мой счет.

Две бумажки благополучно перекочевали в карман Куна.

— С кем еще надо поговорить в этой дыре?

— Это уже в счет обеда?

— Кун, твои восточные шутки не все поймут. Да, да, за стоимость обеда ты мне должен посоветовать, с кем мне еще надо поговорить в вашем городе.

— С вами на эту тему с удовольствием поговорит любой прохожий этого города, но я рекомендую поговорить с миссис Генри и Хуком.

— Кто она, Генри?

— Вот вам ее визитная карточка, мистер Сименс, до свидания.

Кун положил карточку на стол и исчез.

Сименс расплатился, засунул сдачу и визитную карточку в кошелек, и с сожалением поглядывая на миниатюрную китаянку, вышел из ресторана.

«Куда идти? — размышлял он. — К родственнику или к этой Генри?»

Сименс достал визитную карточку миссис Генри: дом, указанный в ней, оказался совсем рядом. Сименс направился к нему. В просторном холле дома предъявил свою визитную карточку консьержке.

Прочитав в ней «Джон Сименс — сыскной агент частного бюро мистера Лейка», консьержка удивленно взглянула на него еще раз и нерешительно нажала кнопку вызова квартиры номер восемь.

— Слушаю вас, — приятный голос лился сверху.

Сименс невольно осмотрел потолок, но не нашел динамика.

— Миссис Генри, к вам пожаловал мистер Сименс, он, простите, агент частного сыскного бюро.

— Агент? — удивленно переспросил голос.

— Да, миссис Генри, агент, — вздохнув, подтвердила консьержка.

— Пригласите мистера Сименса подняться ко мне.

— Хорошо, миссис Генри, — консьержка дала отбой вызову и проводила Сименса к лифту.

— Пятый этаж, номер восемь, мистер… — Она сделала паузу, внимательно глядя на Сименса, будто запоминая его лицо.

— Сименс, — представился он и понял, что она просто хотела услышать его голос.

«Зачем он ей, мой голос? Не записывает же она голоса всех проходящих. А впрочем… Надо разобраться…»

Сименс вошел в лифт, дверь закрылась, он искал кнопки с номерами этажей, но их не было.

— Не беспокойтесь, мистер Сименс, я сама подам команду, — услышал он знакомый голос консьержки, и лифт начал движение. Дверь открылась тоже сама, он был на пятом этаже.

«Ну и мешок, право, даже неприятно ехать в таком ящике», — подумал он и направился к двери с номером восемь.

Он уже собирался нажать кнопку звонка, но другой голос его остановил:

— Входите, мистер Сименс, и обождите в гостиной, через две минуты я выйду к вам.

«Значит, и видит тоже, лифт остановился бесшумно, дверь лифта не грохнула, ну и гнездышко свила себе эта Генри. А голос у нее приятный. А может, Хенк свил это гнездо и сделал все для присмотра за своей птичкой? Старики очень ревнивы. Надо детектор записывающих устройств с собой брать».

Он толкнул дверь, она была не заперта, прошел в прихожую, задержался на секунду у зеркала и, убедившись, что выглядит достаточно прилично, прошел в гостиную.

«Хороший вкус, — любуясь мебелью, отметил Сименс, — ничего лишнего, строго, изысканно, но богато. Интересно, что за затворница эта миссис Генри?»

Гостиная была обставлена мебелью начала прошлого века: гнутые ножки, разное дерево, овальные формы, мраморные столы, малахитовые тумбы, по углам стояли бюсты Гомера и Нерона.

«А эти-то чего здесь?» — удивился Сименс.

Он перенес внимание на стены, но легкое движение справа привлекло его внимание — вошла хозяйка.

Сименс, что называется, раскрыл рот и не мог оторвать от нее глаз: красивая, стройная, в белой тунике, волосы причесаны а lа римская матрона, золотой пояс подчеркивал тонкую талию…

«Вот это да, — ахнул про себя Сименс, — но уж слишком хороша».

Он неохотно отвел глаза от этого живого великолепия и представился, глядя в пол, как провинившийся мальчишка.

— Сименс. Прошу принять мои извинения за столь внезапное вторжение, причину я попытаюсь объяснить.

— Генриетта Генри. Кофе, чай, виски? — предложила Генриетта, увлекая его за собой в угол гостиной, где стоял небольшой столик.

— Я бы предпочел кофе, — ответил Сименс и, воспользовавшись тем, что хозяйка шла впереди, опять внимательно ее стал разглядывать.

— Бразильский, кубинский, конго?

— Бразильский.

— Прошу вас, садитесь, мистер Сименс, — хозяйка села на краешек стула. Сименс опустился в кресле напротив, оно громко скрипело.

— Вы, наверное, много занимаетесь спортом, мистер Сименс, фигура стройная, а кресло заскрипело на все лады. Вы, наверное, набиты тяжелыми мускулами. Очевидно, вас заставляет много тренироваться ваша работа, не так ли?

«И набитое китайскими яствами брюхо», — про себя добавил Сименс.

— Нет, нет, что вы, миссис Генри, я предпочитаю не вступать в сражения с гангстерами и убийцами, не хватаю их железными пальцами за горло, нет, хотя действительно занимаюсь спортом.

— И чем же?

— Раньше это был бокс, сейчас теннис, очень увлекательная игра, надо много думать, много работать.

— У нас с вами одинаковые увлечения, простите, я имела в виду спортивные увлечения, исключая, конечно, бокс. Я тоже люблю теннис за его интеллигентность и красоту.

Служанка внесла поднос с дымящимся кофе, расставила чашки на столе, поклонилась и вышла.

«И сколько же тебе лет, — думал сыщик, отхлебывая кофе и поверх чашки посматривая на хозяйку, — тридцать, не более, хороша и, видно, умна».

— У вас Гомер и Нерон… — прервал молчание Сименс.

— Да, — рассмеялась Генриетта, — но я не увлечена ни одним, ни другим. Это причуда моего друга, вернее, бывшего друга. Ум и власть — так он их называл, стараясь соединить это и в себе. И это ему удавалось! Он был очень сильный человек.

— Кто же этот человек, позвольте спросить?

— Хенк, Хенк-старший, и ведь вы пришли именно из-за него и, надо сказать, вовремя. Только теперь я могу говорить о нем и делаю это с удовольствием, я многим ему обязана, собственно, всем, что имею. И я не скрываю этого, наоборот, готова об этом рассказать всему городу. Я любила его, любила и очень жалею, что не имею от него ребенка. Жаль, очень жаль, мне было бы сейчас гораздо легче. Он все время говорил, что слишком стар для ребенка, хотя был сильным мужчиной. Все лучшее связано у меня с ним, с Хенком. Его смерть меня страшит, она так неожиданна, как-то загадочна, во всяком случае, для меня. — Она сникла и опустила голову. — Ничего не предвещало беды, ничего. В последнее время он чуть-чуть отдалился… Но это я связываю с появлением в семье Хука. Он жил только им, настаивал на его управлении всеми делами. Хук оказался хорошим учеником.

«Почему вдруг такая откровенность», — не мог понять Сименс. Эта доверчивость и чувство к Хенку, которое она не скрывала, тронули его.

— Миссис Генри, примите мои искренние соболезнования, — Сименс умолк, пригубив кофе.

— Вы, наверное, думаете, мистер Сименс, почему это она так разоткровенничалась перед агентом. Я объясню. Мне очень хочется ясности в этой смерти, я хочу понять, узнать, почему умер Хенк. Я хочу помочь его памяти, он был добр и отзывчив, он любил людей, но жизнь, жизнь, понимаете, жизнь заставляла его быть иным… Думаю, что вы хотите тоже разобраться в этом деле. Значит, мы сейчас союзники, и я вам помогу. Я не спрашиваю, на чьей вы стороне, мистер Сименс, для меня это неважно. Я хочу знать правду и вам буду говорить правду, Хенка не в чем обвинить. — Генриетта умолкла.

«Вот так, для одного «серый волк», убивший целое пламя индейцев, а для другого, для нее — «любил людей, а жизнь, жизнь заставляла быть жестоким». Не в этом дело, милая Генриетта. И в «озарение» с бараками не верю, видно, переговоров в верхах испугался за падение спроса на пушки, вот и мотнулся, хотел других опередить, да, видно, просчитался, — размышлял он, — просто ты в чем-то просчитался, Хенк! Кстати, не один Хенк просчитался, время такое. То договорятся и запретят один вид оружия, то, нарушая принятые законы, вновь его воскрешают или делают еще страшнее. Разве угонишься за этими метаморфозами. Некоторые явно не смогли. Может, и Хенк? Но вряд ли, дела, как я понял, у него шли неплохо».

Миновало несколько минут. Генриетта сидела неподвижно, уставившись влажными глазами в стол, Сименс потихоньку отхлебывал кофе и думал о том, что и как спросить эту красивую женщину о Хенке. Вопросов рождалось все больше и больше.

— Миссис Генри, скажите, а Хенк не болел в последнее время?

— Нет, мистер Сименс. Вернее, скажем так: ничем новым он не заболел, я уже говорила, что он был сильным человеком. Никогда не жаловался на недомогание. Любил конные прогулки, теннис, мы часто играли вместе. Лет пять назад он перестал играть, а больше смотрел, как играю я, хотя я всегда брала ему ракетку и он был счастлив этим. Он стал предпочитать прогулки в лесу, прогуливаясь нескорым шагом, любил идти, философствуя и придерживая меня под руку… Я потом поняла, в чем тут дело. Как-то у него была поездка в Бразилию, откуда он приехал чем-то встревоженный. Случайно я увидела у него рецепт, но понять, что там написано, не смогла. Я не знаю языка врачей, прячущих истину в умершем языке, в латыни. Запомнить каракули врача, они ведь, как правило, пишут ужасным почерком, тоже не смогла. А потом успокоилась, так как никаких признаков болезни я не замечала, думала, что это связано с чисто мужскими заботами, все-таки возраст… Но мне казалось, что он побаивался запаха резины. Почему? В последнее время он бывал на всех своих заводах, кроме производящих резину, их он не посещал. Хотя раньше держал за правило лично инспектировать свои предприятия все без исключения. И до поездки в Бразилию он никогда не отступал от этого правила.

— А Хук, что вы можете сказать о нем?

— Хук. Хук-старший? Это был тоже орешек, они были похожи с Хенком, оба задиристые, смелые. Капитал Хука был значительно меньше. В свое время они были достаточно дружны, дружны настолько, насколько позволяли их дела. Они и рабочие кабинеты оборудовали так, чтобы окна лоджии были напротив. Я была свидетелем, когда они выходили на балконы и поднимали бокалы друг за друга, за здоровье или за удачные сделки. Деловая часть их жизни очень интересовала одного и другого, здесь они никогда не были друзьями, несмотря на взаимные поздравления в случае успеха. А потом эта ужасная смерть — сначала разорение, а потом смерть… Хенк, поверьте мне, переживал эту смерть, хотя часть, притом значительная часть, заводов Хука отошла к нему, но это как раз никого не удивило — дело есть дело и упустить заводы в другие руки было бы просто смешно.

— Но газеты писали, что Хенк, именно Хенк, разорил Хука.

— Мистер Сименс, кто держит капитал, кто занимается этой работой: заводы, фабрики, сбыт, рынки, сырье — тот или разоряет, или разоряется. Хенк был на стороне разоряющих. Ну не Хенк, так какой-нибудь Пит разорил бы Хука, не все ли равно.

— Вы назвали этого Пита случайно или в какой-нибудь связи?

— Нет, случайно, я могла бы назвать любое другое имя.

— Да, бизнес — дело тонкое и рискованное. А вы можете мне сказать, как разорился Хук, что его разорило или лучше, наверное, спросить, в чем он промахнулся?

— Нет, мистер Сименс, не знаю, об этом лучше поговорить с Барбарой, мисс Брайон, вся деловая часть жизни Хенка связана с ней, со мной — другая, совсем другая. Я была для него радостью. Барбара — делом. Это живой компьютер, начиненный цифрами, справками, телефонами, адресами, фамилиями, фактами, ценами, расписанием его деловой жизни на каждый день. Но только до 19.00 и кроме воскресенья. После 19.00 и этот день недели были моими. Суббота была для дома, для сына, когда он приезжал из Парижа, для Лиззи. Особенно строго насчет субботы стало после того, как Лиззи призналась ему, что беременна. Это было как гром среди ясного неба. Тихая Лиззи, книжная душа — и вдруг такое. Лиззи много читала, училась, что называется, на дому, играла в теннис. Когда был здесь брат, она ходила с ним на городской корт, но как только он переехал в Париж, она играла лишь на корте виллы. Так что где и когда это могло произойти — ума не приложу. Отлучалась она из дома только на уроки испанского языка, который знала в совершенстве и подрабатывала переводами — так, для самоутверждения. И вдруг наша тихоня, крошка Лиззи, беременна. Невероятно! В доме из мужчин лишь отец и старый негр Джо — шофер, который возил только Лиззи на уроки и обратно и был предан ей как собака. Открылось всем, когда Лиззи упала в обморок. Такое бывает у женщин в положении, особенно в первые месяцы. Ну, Полли, жена Джо, и перепугалась. Примчался врач, Лиззи без сознания, врач осмотрел, привел ее в чувство, поговорил с ней и шепнул тихонько ей о беременности. Лиззи опять в обморок. Полли в крик — и к Хенку в кабинет, а он стоял за дверью. Хенк ворвался в спальню Лиззи и, конечно, вынудил врача обо всем сказать. Полли в тот же день ушла из дому, и ее больше никто не видел. Джо теперь работает в баре на южном шоссе, в забегаловке. Допрос, учиненный Хенком, ничего не дал. Джо признался в том, что аккуратно привозил Лиззи к дому учительницы, а там на три часа уезжал к друзьям, потом приезжал и отвозил Лиззи домой. Учительница сказала, что Лиззи не пропускала ни одного занятия.

Врачи помогли Лиззи, она стала еще тише, но признаться, кто мог стать отцом ее ребенка, отказалась наотрез и впадала в такую истерику, когда ее спрашивали об этом, что Хенк оставил ее в покое. Так она и жила: читала, переводила, гуляла в парке.

Я вам много рассказываю, мистер Сименс. Поверьте, я не из болтливых, но вся их семья мне очень дорога, я несколько отдалилась от них лишь после свадьбы Хука-младшего и Лиззи. Ну и после смерти Хенка я решила, что в их доме меня больше не ждут. Тем более, что мне пришлось настоятельно требовать, чтобы никто ничего не трогал в его домашнем кабинете, так просил меня поступить Хенк и так написал он в завещании. «Пусть он будет моим музеем, памятью обо мне», — не раз говорил Хенк.

— И там действительно ничего не тронули? — спросил Сименс.

— Да, ничего, кабинет закрыт и в него никто не заходит, пока не входит, прошло мало времени после смерти Хенка, может, что-то еще и изменится. О, мистер Сименс, я сделала маленькую хитрость, и если кто-то туда войдет, то я узнаю, что дверь открывали. Уверена — никто не заметит моего знака, мне очень хочется, чтобы просьба Хенка была удовлетворена, хотя и понимаю, что для молодой семьи я в общем-то никто. Когда я бывала в их доме в последнее время, то просила, разрешения постоять у кабинета Хенка, никто и не возражал и тогда я проверяла мою хитрость-знак. Пока он не был тронут. К сожалению, я бываю там все реже и реже. Я дружила лишь с Хенком, у нас было общее увлечение — его коллекция пластинок. Это была его страсть — именно пластинки. Ему нравилось их вращение, он говорил, что они для него как живые и поэтому их музыка тоже как живая. А магнитофоны с кассетами где-то внутри он называл безжизненными «музыкальными ящиками». Причуда? Наверное, но он имел на это право.

— Миссис Генри, а что вы скажите о свадьбе Хука-младшего и Лиззи?

— Я ждала этого вопроса. Хенк после самоубийства Хука-старшего и буйства Хука-младшего страдал, ему было искренне жаль эту семью. И вот через два месяца после похорон отца Хук-младший просит аудиенции у Хенка. Аудиенция состоялась в ресторане. Хенк нервничал, но напрасно, я и Барбара позаботились о его безопасности. Сам бы он этого никогда не сделал. Гордыня! Был длинный разговор, мы с Барбарой психовали вовсю и ждали Хенка у меня здесь. Где вы сидите, мистер Сименс, сидела Барбара. Мы сидели молча, не могли говорить. И вот прозвучал телефонный звонок. Сначала мы обе не решались взять трубку, это сделала все же я, посчитав, что вправе это сделать, так как Хенк должен был позвонить не о деловой встрече, а о деле личном. Но я ошиблась ровно наполовину. Радостный голос Хенка меня ошарашил и обрадовал. «Генриетта, — кричал он, — знаешь, кого я обнимаю сейчас? Нет? Я обнимаю моего дорогого сына». — «Разве Руди прилетел из Парижа?» — спросила я. В ответ послышался смех Хенка и рядом — звонкий молодой смех, я не знала, кому он принадлежит, но это не был смех Руди.

«Нет, Руди в Париже продает мои товары, правда, не очень здорово. Я обнимаю моего второго сына». — Он опять умолк, явно провоцируя меня на следующий вопрос. И я задала его: «Ты мне никогда не говорил, что у тебя есть еще один сын. Хенк, милый, кто же он, откуда он приехал, как его зовут?» Смех усилился и превратился в хохот. Откровенно говоря, я разозлилась, Хенк так бестактно себя никогда не вел. Но, зная, как ответственна была встреча, на которую он отправился с тяжелым сердцем, я простила ему эту бестактность. Далее он весело заявил: «Нет, милая Генриетта, я обнимаю моего сына Хука. Через две недели свадьба Хука-младшего и моей Лиззи. Он, оказывается, безумно ее любит, а она любит его. Я ей звонил по телефону, и она это подтвердила, хотя он и клялся, что она его действительно любит. Надо же, какой самоуверенный наш молодец. Он теперь будет Направлять делами на заводах своего покойного отца, мы обо всем договорились, он чудесный, а главное, умный малый. Все, Генриетта, мы продолжим наш вечер». Хенк повесил трубку. Вот такой диалог произошел в тот вечер, я его запомнила слово в слово. Хенк, разумный Хенк назвал меня при постороннем человеке милой Генриеттой, он даже не подумал разобраться, когда и где успели полюбить друг друга Лиззи и Хук-младший, он уже ему наобещал огромное совместное дело. Это было очень непохоже на Хенка, но меня это даже обрадовало, очевидно, из-за слова «милая» во всеуслышание. Я еще тогда пыталась связать скоропалительное согласие на замужество Лиззи и тот случай с неловким положением, из которого ее столь удачно вызволили врачи, но не смогла. А главное — меня возненавидел бы Хенк, если бы я попыталась все это выяснить. Он не хотел ворошить старое… Вас не утомил мой длительный монолог?

— Ну что вы, миссис Генри, конечно нет, все это мне просто необходимо, я благодарен вам, продолжайте.

— Простите меня за подробности, которые, может быть, вас не интересуют, но я — женщина и не могу пройти мимо них. Хенк повесил трубку. Вид у меня, наверное, был настолько растерянный, что Барбара крикнула горничной, чтобы та принесла лекарство, думала, что мне дурно. Но я остановила ее и приказала подать шампанское. Я ничего не говорила Барбаре, покуда не наполнили бокалы. Когда мы их подняли, я сообщила потрясающую новость… Барбара взвизгнула от восторга, мы обнялись как сестры, мы были счастливы. И не только мы. С того вечера Хенк прямо-таки светился от счастья, Лиззи тоже, Хук-младший улыбался, но, как мне показалось, многозначительно. Лиззи объяснила Хенку свою любовь к Хуку очень просто, до того по-наивному просто, что в это можно было поверить. Она рассказала, что встретилась с Хуком случайно около дома, когда Хук бродил около него в надежде или поиске встречи с Хенком. Он обрадовался Лиззи и открыл ей свою душу. Лиззи обливалась слезами, рассказывая о том, с какой болью он говорил о смерти своего отца, о своем безумии. Как Хук-младший гневно осуждал Хенка, уверяя, что именно он позвонил отцу и сообщил о его смерти. Что именно этот звонок и убил отца, добил его, подведя к самоубийству. Лиззи, по ее словам, сумела переубедить Хука в том, что не Хенк виноват во всем, а сама жизнь. Ей нравилось успокаивать его, слушать его сомнения и лечить его горе. А вскоре Хук предложил ей стать его женой — она согласилась. Я думаю так: Хуку нужна была женская ласка, а Лиззи — мужская опора. О своем сомнении я уже говорила. Вот так. Ну, а что дальше — все знают, и вы, полагаю, тоже. Теперь Хук — хозяин почти всего, что имел Хенк, за исключением малой доли Руди и неприкосновенной доли Лиззи, так было означено в завещании Хенка. И когда только он успел его написать, вернее, переписать? Мы с Барбарой сумели бы его переубедить, знай об этом хоть чуть раньше его смерти. Вы не думайте, мистер Сименс, что я пекусь о нас, обо мне, Барбаре. Нет, нас он обеспечил на всю жизнь и нам ничего не надо, а вот Руди и Лиззи… И эта монополия Хука, она меня настораживает. Вот и все, мистер Сименс.

Генриетта помолчала, а потом, решившись, все-таки спросила:

— А зачем вам все это?

— Я лишь исполнитель, миссис Генри. Сказать по правде, тоже не знаю, зачем и для кого, но мне надо узнать обо всем этом правду, просто правду. Вы мне советуете поговорить с Барбарой?

— Ну что же, о таких людях, как Хенк, всегда и все интересно, желаю успеха. Вот телефон и адрес Барбары, я ей позвоню, предупредив о вашем визите. Всего доброго, мистер Сименс.

— Всего доброго, миссис Генри.

Сименс позвонил Барбаре через час после разговора с Генриеттой. Час ему потребовался на запись прошедшей беседы. Сименс никогда не делал пометок во время встреч, это сдерживало и настораживало собеседника. Магнитофоны легко обнаруживались — современную электронику не обманешь. Сименс надеялся на свою память, и она его не подводила…

Барбара согласилась с ним поужинать. Ресторан, ужин по-итальянски, берег моря, шелест волн — все было красиво и даже немного торжественно. Барбара оказалась очень милой черноволосой красавицей с умными глазами, около которых иногда разбегались лучи чуть заметных морщинок. От этого ее лицо становилось добрым, чуть снисходительным, мудрым и располагающим. Неожиданно для Сименса, их ужин не был обременен деловым разговором лишь о Хенке. Наоборот, они танцевали, слушали виртуозную игру на гитарах, покачивались в такт мелодичным итальянским песням. Ели с удовольствием, не забывая наполнить бокалы. Общение было приятным и… неофициальным.

— Сим, — Барбара сразу же нашла форму простого и дружественного общения, — как тебе понравилась Генриетта?

— Обаятельная женщина, умна. Я вижу, Хенк сумел окружить себя красивыми и умными женщинами. Это признак силы, ума и, думаю, надежная защита. Вы, женщины, умеете быть очень преданными друзьями, не так ли, Барбара?

— Спасибо за комплимент, Сим, я тронута. Да, ты прав. Хенк был именно таким: и сильным, и добрым. Было за что быть ему верным другом. Мне Генриетта рассказала, зачем ты здесь и что тебе надо, ввела в курс вашего разговора, чтобы я не повторилась.

— Да нет, так не надо, рассказывай обо всем, что посчитаешь нужным, ведь Генриетта могла что-то упустить, а что-то попросту и не знать.

— Конечно, конечно… Я тебе сказал, что Хенк был добр. Лишь однажды я чуть было не обвинила его в жестокости, про себя, разумеется. Это было, когда в его кабинете потерял сознание Хук-младший. Хенк пролетел мимо меня, не сказав ни слова, а мне пришлось вызвать врача, помочь отправить парня в больницу. Я думала, что он просто бросил его, не считая необходимым хотя бы предупредить меня. А он, оказалось, убежал в бассейн и долго сидел там, уставившись на воду. Смотритель бассейна говорил мне, что он чуть не плакал, кусая губы, руки его дрожали. Ладно, Сим, пошли еще потанцуем.

Сименс с радостью отдался неторопливому ритму. Барбара тихо зашептала:

— Понимаешь, Сим, Хенк, как и все, кто делает бизнес, был, конечно, жесток. Это необходимость и суть их жизни. Но, очевидно, возраст или еще что-то все-таки надломили его, хотя очень немного… или… Хук-младший… похож на него. Иногда, закрывая глаза и слушая Хука, я узнавала голос Хенка, ведь я больше его слышала, чем видела. Что ни говори, а я была деловая секретарша. Да ладно, Сим, наш мир не прощает слабостей, может, и он не простил и Хенка! А с тобой хорошо, Рим, спасибо тебе за вечер…

Сим, прижимая к себе Барбару, брел в медленном ритме музыки, лавируя на тесной эстраде. Барбара притихла в его сильных руках, потом вздохнула и положила голову на его плечо. Сим уткнулся в черные волосы Барбары и чуть крепче привлек к себе. Она не возражала. Музыка смолкла, а они стояли на эстраде и не отпускали друг друга, закрыв глаза и не желая видеть ничего вокруг. Аплодисменты, которыми их наградила часть посетителей ресторана, вернули их в мир настоящего. Ни слова не говоря, они прошли мимо столика, Сим сунул деньги под тарелку, чтоб не сдуло ветерком, и они, взявшись по-детски за руки, вышли из ресторана…

Утром Сименс бодро потянулся, раскрыл глаза и увидел в открытую дверь спальни стол, над которым вился пар. Запах кофе плыл по всей квартире.

Барбара накрывала на стол, ласково улыбаясь.

Сименс прыгнул ей навстречу, поднял на руки, закружил, опустил на пол и исчез в ванной.

Когда он вышел умывшись, Барбара так и стояла, прислонясь к стене и закрыв глаза. Сименс взял ее за руку, поцеловал в ладонь и посадил за стол, заняв место рядом.

— Прислуги не держу, не жадная, просто не люблю лишних людей в доме, — пояснила Барбара. — И время убиваешь быстрее, когда все делаешь сама. А у одинокой женщины тоскливого времени очень много, и его надо чем-то занять. Это трудно, особенно вечером.

— А я как же, лишний или нет?

— Сим, не задавай глупых вопросов, пей кофе и ешь, кто знает, покормят тебя сегодня еще или нет.

— Это правда.

Ели не торопясь, будто боялись, что конец завтрака их разлучит.

— Сим, ты вчера ничего не успел выяснить, так что ты спрашивай сейчас, а то у нас мало времени. Я должна быть сегодня на службе, теперь я работаю в отделе координации. Прости, Сим, мне было с тобой так хорошо, что я не могла много говорить о делах, а тем более о Хенке. У меня нет от тебя секретов: он хорошо ко мне относился. Сим, надо было жить. И он давал мне жить.

«И еще китаец Кун», — подумал Сименс, но промолчал. Барбара ему действительно очень понравилась.

— Слушай, а те видеозаписи, сделанные в кабинете Хенка, где они?

— Ты и об этом знаешь, нетрудно догадаться от кого. Но это теперь не имеет никакого значения. Все пленки у Хука в сейфе, и до них теперь не добраться.

— Жаль!.. А с кем мне еще поговорить?

— Попробуй с семьей Хуков-Хенков, с Лиззи, может, они что-нибудь скажут. Но имей в виду, Сим, то, что у них сейчас, их это очень и очень устраивает, они живут душа в душу, не говоря уже об объединении капитала, это просто находка, и все вокруг исходят слюной от умиления и страха. Да! Еще Хук-младший — большой талант, хотя и молод, хитер и умен. И вот что… Тебе, конечно, Генриетта рассказывала о домашнем кабинете Хенка. Надо бы туда попасть. Прикинься репортером, или мы с Генриетой что-нибудь придумаем. Однажды Хенк обронил интересную фразу, когда я возилась с заменой кассеты в видеомагнитофоне его кабинета: «Дома я делаю это немного быстрее, Барбара, хотя добраться труднее». Думаю, что в его домашнем кабинете, стоит такая же штука, только, по-видимому, хорошо скрытая. Во всяком случае, Генриетта мне говорила, что всех, кто бывает у Хенка дома, она знает в лицо. А ведь она далеко не всегда бывала у него дома. По-моему, всех, кто к нему приходил, и все переговоры он записывал и на работе и дома. Потом он в конторе сидел, смотрел видеозаписи и слушал собеседника, анализировал разговор, поведение, его реакцию на свои вопросы. Он сам был как вычислительная машина. Иногда на полях деловых бумаг я находила такие пометки: «В доме говорил не так, и глаза были другие» или «Эти данные и данные дома расходятся», или коротко: «Врет, сравни с домашними записями». Сим, мне все равно уже никогда не сидеть в приемной Хука-младшего, хотя он туда еще и не перебрался, я человек практичный и мне нужны деньги. Скажи, тебе все надо знать о кабинете Хенка?

— Барбара, я тоже понимаю разницу в чувствах и работе. Ты честно заработала свои сто долларов. Работа должна быть оплачена, твоя информация стоит этих денег. Они еще вчера вечером лежали на твоем рабочем столе под письменным прибором. Если его поднять, то легко поместится и другая бумажка.

— Ты просто удивительно смышленый, Сим, и мне хотелось бы с тобой еще увидеться. Так вот, за два месяца до печальных событий в кабинете Хенка монтировали еще один компьютер. Он в правой стенке кабинета. Мы, секретарши, часто записываем телефонные разговоры на магнитофон, так как, если хозяина нет, а информацию надо принять, то другого выхода просто нет. Кстати, это выгодно, потому что записывать под диктовку другой секретарши — дело длительное, звонки идут со всех сторон. Часто просто включаешь на запись, когда звенит телефонный звонок и записываешь всю свою беседу, чтобы потом не упустить что-либо. Так вот, как-то после звонка из Осло, Хенк, прослушав такую пленку, вдруг улыбнулся и сказал:

— Барбара, пусть это будет правилом, записывай все разговоры, а из пленок, с учетом абонентов, сделай фототеку, но чтоб ее никто не видел и о ней не знал.

Я сделала, как он сказал.

Так у нас появились голоса всех, кто ему когда-либо звонил, и их секретарш. Были записаны голоса и анонимных абонентов, такое тоже случалось, притом не так уж редко.

Я долго думала, зачем ему это было надо, а потом все-таки поняла — он хотел иметь возможность по записи определить, кто же ему звонил, хотя абонент и не назвал себя.

Но ведь голос можно изменить, можно говорить в банку, через тряпку, зажать нос и поди узнай, кто с тобой разговаривает. И это учел Хенк. Как ни хитри, а компьютер разбирается. В нем голоса всех, кто когда-то звонил, и он сам сравнивает их с голосом говорящего. Понимаешь? Он легко, в одно мгновение, определяет, кто звонил, как бы тот ни менял голос. Лишь бы его «голосовой паспорт» был в фонотеке. Что-то обязательно остается в любом случае, присущее именно этому человеку, его голосу. Ну, как отпечатки пальцев, что ли. Наладчики как-то произносили сложное слово. Спектр, что ли. Вот так, Сим! Но это были лишь идеи, при Хенке эту систему только отлаживали, отладили уже без него, но при мне. Я однажды проверила ее. Взяла пленку со своим голосом и поставила — машина тут же напечатала: «Барбара Брайон, секретарь мистера Хенка». Я положила сливу за щеку и опять наговорила на пленку. Результат тот же. Мне стало страшно, больше я не пробовала, по своей воле не пробовала.

— Спасибо, Барбара, это очень интересно.

— Все, Сим, пока. Дверь сам захлопнешь… Позвонишь мне, да? Ты меня просто покорил!

Барбара вспорхнула и исчезла в дверях, послав ему воздушный поцелуй. Сим вынул детектор из кармана пиджака. Красная лампочка горела — в доме Барбары был регистратор. «Хорошо еще, только голос», — подумал Сименс.

Он посидел еще, налил кофе и сделал пометки в записной книжке, поставив напротив имени Барбары: «100+20» — информация, «80» — ужин, графа гостиница осталась не заполненной.

«Нет, двадцатку мало за информацию о дешифраторе голоса. Пожалуй, полсотни она стоит», — решил Сименс. Исправить цифру в записной книжке он тоже не забыл. «И у Генриетты все пишется. Богатая информация была у Хенка: и на работе, и у подруг. Обо всем знал, ну и лиса».

Подумав, Сим решил все-таки пошарить вокруг, прежде чем выходить на семью Хука. Он набрал телефон бара южного шоссе. Довольно грубый голос сообщил, что сегодня они работают с одиннадцати.

— А как можно поговорить с Джо?

Трубка довольно долго молчала, потом послышался звук, похожий на свист вбираемого мехами воздуха на кузне, и наконец послышался рык:

— Ты, черная образина, может, тебе еще и позвать его из помойной ямы, он у меня мусорщик, а не метрдотель, черт тебя побери, с его рожей…

— Достаточно, — в свою очередь рявкнул Сименс и повесил трубку.

Приложив к сотне пятьдесят долларов и придавив бумажку пресс-папье, Сименс вышел и, как просила Барбара, захлопнул за собой дверь. Постоял минуту, улыбнулся, нарисовал фломастером на двери профиль Барбары и след от поцелуя на ее щеке.

…Улица встретила Сименса ярким солнцем и плотным потоком машин. На поднятую руку к обочине ринулись сразу три машины. Сименс сёл в самую проворную. Шофер-негр, сверкнув зубами, спросил адрес.

— Бар на южном шоссе, — ответил Сименс.

Глаза негра выражали крайнее удивление.

— Что-то не так? — нарочито строго поинтересовался Сименс.

— О нет, сэр, что вы, заказ есть заказ, просто туда из города никто не ездит, это ведь проезжая забегаловка, а здесь, в центре, много приличных ресторанов… ну, заказ есть заказ! — Негр умолк, машина направилась на окраину города.

Сименс решил испытать удачу.

«Джо работал шофером, этот тоже негр-шофер, городок небольшой, может, что и узнаю, надо попробовать», — решил он.

— Нет, я еду туда не для того, чтобы позавтракать, отнюдь нет, мне надо повидаться со стариной Джо, он ведь там работает?

— Со стариной Джо, вы сказали, сэр? Я его хорошо знаю, он возил добрейшую из богатых белых девушек — мисс Лиззи Хенк. Это был самый честный парень на земле — наш старина Джо. С ним что-то случилось, его уволили, и он теперь работает мусорщиком в том баре, куда мы едем, он все время молчит и почему-то всех боится. И много стал пить, сэр. От этого у него сделался скверный характер. Это уже не тот Джо.

Такси подкатило к бару. Бар был неказист, но стоял на бойком месте. Машины то и дело останавливались около него, и двери вертелись, впуская и выпуская в основном водителей грузовиков. Сименс огляделся вокруг. Метрах в ста от бара была мусорка, а около нее стояло что-то отдаленно напоминающее лачугу, сбитую из ящиков. Сименс вошел в бар и присел на высокий стул.

— Банку пива, пожалуйста, — обратился он к человеку за стойкой.

— Сию минуту, сэр, вот ваше пиво. Креветки, соленые галеты?

— Нет, спасибо. Слушай, приятель, у вас нет какой-нибудь работы?

— Для вас, сэр? — удивленно вскинул брови бармен.

Сименс понял свою оплошность.

— Нет, конечно, нет, для одного парня, он помог мне с ремонтом машины на дороге, сейчас без работы, жаль мне его, парень с головой и с золотыми руками.

— Сердобольный вы, сэр. Но ничем помочь не могу. Было местечко, грязная работенка мусорщика, но оно уже занято трудолюбивым негром. Странный негр, скажу я вам, все время в чем-то раскаивается. Я поначалу думал, что он натворил что-либо, кому хочется неприятностей с полицией, но потом убедился, что он добр, хорошо воспитан и даже благороден. Простите за болтливость, сэр. Но он опять напился с утра и некому перетаскать мусор. А я за все в ответе. А в общем он неплохой.

— То-то ты его и поселил в собачью будку, вместе с его благородством, — рассмеялся Сименс. Уловка удалась.

— Не я, сэр, это хозяин, а я тут ни при чем.

— Да не бойся, я не из социальной комиссии. Спасибо за пиво! — Сименс бросил на стойку монету и вышел.

Он с полчаса бродил около бара, не решаясь направиться к жалкой лачуге, — было людно, и это могло вызвать недоумение. И все-таки Сименсу повезло, Джо сам вылез из своего логова и побрел к бару, чтобы проверить мусорные ящики.

— Джо, — окликнул его Сименс.

Джо замер, будто столкнувшись со стеной.

— Джо, — повторил Сименс, — это я тебя зову.

Мутные глаза Джо остановились на лице Сименса.

— Кто вы? — с трудом проговорил Джо.

— Джо, старина, я тебя заметил случайно и думаю, ты это или не ты? Ты работал шофером мисс Хенк, и я тебя видел у учительницы испанского языка, мисс Гордон, моей тетки. Ну, вспомнил? Ты меня еще подвозил как-то, — Сименс придумывал ситуацию на ходу, учитывая состояние Джо.

Голова Джо качнулась, и это можно было принять за согласный кивок.

— Никаких других молодых людей я не возил и к ним не возил Лиззи, это они зря меня обвиняют, а тебя, наверное, возил, но без Лиззи, — возразил Джо.

Сименс пошел дальше, пытаясь направить мысли Джо в нужное русло.

— Джо, как раз сегодня я увижу Лиззи, что ей сказать? Ты хоть знаешь, что она дышла замуж за Хука-младшего, а?

— Хм, за Хука-младшего. Я бы сильно удивился, если бы она вышла замуж за кого-нибудь другого. Это было бы просто смешно, — прошамкал Джо.

— Да ты что, Джо, сколько не менее богатых парней хотели бы быть на месте Хука!

— Это место занято давно. Хук давно был на своем месте, это не чета другим. Испанский испанским, а голуби ворковали по-английски, и гнездышко было, все было…

Джо умолк и стал присматриваться к Сименсу.

Сименс понял, что наступил решающий момент. Он быстро извлек двадцатку и протянул Джо.

— На, возьми, Джо, я думаю, Лиззи тебе поможет, а сейчас возьми хоть это, не беспокойся, я ей скажу, что дал тебе двадцатку, она мне вернет, у меня их тоже не густо.

Джо цепко схватил двадцатку.

— Сэр, передайте миссис Хенк, то есть Лиззи, что старый Джо не проронил ни слова. Хук молодец, он все сделал заранее, она не могла не любить его, он был ее первым мужчиной, но я ничего не сказал, иначе Хенк-старший просто прибил бы меня. Если бы не Хенк с его характером и не молчание Лиззи, у них был бы уже малыш. Ох, и хитер этот Хук, Хук-младший… это все он, и малыша своего не пожалел, зверюга.

— Эй, ты! — послышалось от бара. — Какого черта пристал к джентльмену? А ну хватай свои помои!

Джо качнулся и побрел к бару. Сименс напрямик вышел на дорогу. Такси подкатило через несколько минут.

— Отель «Бретань», — бросил Сименс шоферу.

Через пятнадцать минут он уже стоял под душем и отдыхал под струями холодной воды, это помогало думать.

«Так, — размышлял он — значит, тот негодяй, от которого понесла кроткая Лиззи, был не кто иной, как сам Хук-младший. Почему он заставил ее молчать? Почему заставил сделать аборт? Потому что Хенк и Хук были в ссоре? Или Хенк уже грыз горло Хуку, и такой оборот дела еще более бы усилил и ускорил расправу? Или, наоборот, остановил? Или Хук-младший занимает оба места, и постель Лиззи, притом уже законно, с благословения тогда еще живого Хенка. Вот это да, вот тебе и Хук-младший, безумец, любящий отца!»

Сименс выскочил из ванны, наскоро вытерся и, схватив телефон, набрал номер Генриетты.

— Миссис Генри, добрый день, это Сименс. Спасибо за совет, я виделся с Барбарой. Миссис Генри, скажите, когда случилось с Лиззи то, о чем вы мне говорили? В начале сентября. А свадьба? Через три месяца. Понятно, спасибо. Да, да, я, конечно, перед отъездом. Ваш город так хорош, что уезжать просто не хочется. Простите, не расслышал, что вы сказали? Посетить картинную галерею? Непременно, спасибо за совет. До свидания, миссис Генри.

«А Хук застрелился в конце сентября», — отметил Сименс.

Он повесил трубку, записал дату и позвонил Барбаре.

— Привет, Барбара, не думал, что ты уже дома, но все-таки позвонил на всякий случай. Как, почему? Соскучился. Кто, я молодец? Ну спасибо. На теннис? Когда и где? На вилле Хука-Хенка, в его доме, в семь вечера? И я приглашен? А как ты меня представишь? Хорошо, друг так друг, во всяком случае, это намного лучше и приятнее, чем идти журналистом. Я за тобой заеду? Ты заедешь. Хорошо, отель «Бретань». Как ты сказала? Спартанский отель! Хорошо ты его назвала, здесь действительно нет ничего лишнего. А скажи, Барбара, на чем сгорел Хук? Хорошо, хорошо, в машине, так в машине.

Сименс опустил трубку и, устроившись в кресле, стал размышлять, пытаясь найти какую-нибудь логику в информации, которой уже располагал.

Его привел в себя телефонный звонок.

— Сим, я тебя жду уже пять минут, спускайся же, наконец, — голос Барбары был весел.

— Три минуты, Барбара.

Через три минуты Сименс уже сидел рядом с Барбарой в красном «пежо». Барбара была в красном искрящемся платье, и по восхищенному взгляду Сименса она тотчас же поняла, что выбрала то платье, что нужно.

Машина влилась в поток и устремилась вперед.

— Сим, пока мы вдвоем… Этот сентябрь был месяцем трагедий, в конце месяца разорился Хук. Как это происходило? Был странный анонимный звонок Хенку, мужской голос, словно через вату, сообщил, что Хук вложил деньги в одно дело, притом вложил столько, что, потеряв их, уже не оправится. Это был риск, большой риск.

— В какое дело?

— Сим, тебе это ничего не даст, поверь, это химия, даже не химия, а какой-то химический лазер, оружие. Ты и так сейчас все поймешь. Это дело хорошо знал Хенк и знал, как его загубить или как дать ему расцвести. Хенк выбрал первое, он не мог пропустить такой случай, это было бы не по правилам их круга. И дело, и деньги Хука перекочевали к Хенку. Вот и все. Хенк не перевел заводы Хука на свои дурацкие бараки, наоборот, он сам разработал грандиозный план их реконструкции. Хук-младший был просто в восторге. Так что бизнес, и мирный, и военный, стеклись в одни руки. Хук предлагал вернуть и те заводы в старое русло, но Хенк упрямствовал… А может, в бараках для безработных он видел казармы для солдат?.. Это было время, когда Россия активно выступала против ядерного оружия и его испытаний. Может, и решил Хенк, что наступит пора обычного оружия. И, конечно, тогда понадобятся казармы. В ядерный век, вроде, казармы и не нужны. Наверное, так рассудил Хенк. Кто его знает! В общем-то, делать и то и то — право сильного, но упрямство и публикации на этот счет крепко подорвали его позиции… Особенно в высших сферах. Я тебе как-нибудь потом расскажу об этом подробнее. Это целая политическая экономия.

— Голос не показался тебе знакомым? Ты не пробовала его расшифровать?

— Нет, но кассета есть в фонотеке. Ты знаешь, я не прослушала ее сразу и даже до сих пор, хотя я знаю, что надо было. Не могла! Страшно!

— Барбара, ты к ней можешь добраться?

— Могу, Сим, завтра она будет у тебя.

Подъехали к дому Генриетты, она уже ждала их.

Сименс выскочил из машины, склонил голову.

— Простите, миссис Генри, это я виноват!

Барбара тоже вышла:

— Привет, Генриетта.

— Привет, Барбара.

Сименс смотрел на женщин и не мог скрыть своего восхищения ими: каждая была красива по-своему.

«Ну и молодец этот Хенк, окружил себя таким цветником, да еще и со светлыми головками. Это искусство, среди них и сам будешь стараться быть молодым и бодрым. Молодец ты, старина Хенк, акула Хенк, — размышлял Сименс, — деньги есть деньги, они позволяют иметь и такую роскошь, как эти красавицы».

— Генриетта, сегодня Сименс будет представлен как мой друг, так что вы бросьте свои «мистер» и «миссис». Мой друг не может быть с тобой так официален, этому никто не поверит. Поможешь ему, он должен попасть в кабинет Хенка. А все остальное по ходу пьесы. Знаешь, Генриетта, у меня проснулся охотничий азарт, мне кажется, что мы наступили на чей-то хвост.

— Хорошо, Барбара, пусть Сименс будет твой друг, — ответила Генриетта и опустила глаза.

«Ну прямо школьница», — подумал Сименс.

Барбара припарковала машину. Высокий каменный забор, литого чугуна ворота, чугунную решетку с гербами обвивали плющ и дикий виноград.

Сименс вышел, открыл дверцу и подал руку Генриетте. Пока он помогал ей, Барбара уже нажала кнопку звонка у калитки. Что-то тихо зажужжало внутри каменной колонны, и калитка плавно отворилась. Барбара, Генриетта и Сименс гуськом двинулись по узкой дорожке к дому. Мелкий ракушечник скрипел под ногами.

«Тихо не пройдешь, услышат», — оценивал обстановку Сименс. Подстриженный кустарник доходил ему до локтя, перепрыгнуть тяжело, не разбежишься.

Массивная высокая дверь была открыта. На площадке их ждал высокий молодой человек, обнявший тоненькую девушку. Оба улыбались, рассматривая сверху своих гостей. Хук протянул к ним руки.

— О, да нас сегодня много, на две команды, да еще и с запасным игроком, — звонко воскликнул он.

— Здравствуйте, Барбара, здравствуйте, Генриетта, здравствуйте…

— Сименс, — представила Барбара, — проще Сим, мой друг.

Барбара и Генриетта расцеловали Лиззи.

— Здравствуй, Лиззи.

— Здравствуйте, — тихо ответила та, прижимаясь к Хуку.

— Хук-младший, — запоздало представился хозяин. — Моя жена — Лиззи. Добро пожаловать в дом. Я не ошибся — Сим, если позволите, вы играете в теннис?

— Да, играю, но был большой перерыв.

— Это иногда даже лучше, — заметил Хук. — Как планируем время: теннис, обед, шоу? Или обед, прогулка на лошадях, шоу?

— Нет, нет, — Барбара была решительна. — Теннис, обед, а там посмотрим.

— Лиззи сегодня не совсем в форме, так что имеем две смешанные пары и отличного судью. Прошу прощения, Сим, я напрасно спросил, играете ли вы в теннис. Раз вы друг Барбары, то должны играть, не так ли?

— Да, да, но у меня с собой нет ни формы, ни ракетки.

— Форму мы вам найдем, у нас есть все размеры на такие случаи, ракетка «Шлезингер», я думаю, вам пойдет. Сколько унций?

— Четырнадцать, если можно.

— Пожалуйста, вы все это найдете в кабинке спортивного комплекса.

— Благодарю вас.

— Не стоит благодарности. Лиззи, дорогая, ты согласна быть нашим судьей? — Хук наклонился к ней и поцеловал ее в лоб.

— Как скажешь, милый.

— Ну вот и хорошо. Тогда прямо на корт, — скомандовал Хук.

Корт был в глубине сада. Рядом домик с душем, сауной, крохотным бассейном. В домике по периметру располагались шесть комнат для переодевания, посередине стоял овальный, старинный стол, окруженный высокими стульями. Шесть мягких кресел были расставлены в зале, угол занимал камин.

— Ваша комната, Сим, — предложил Хук, — а эта комната теперь пустует, мы думаем не занимать ее в будущем, она принадлежала Хенку, нашему отцу.

Сименс вошел к себе. Кресло, столик с напитками, холодильник, душ, кожаная лежанка, шкафчик для одежды. Спортивный костюм сложен на кресле. Вскоре, блистая белизной одежды, с ракеткой в руке, Сименс вышел в общий зал. Хук ожидал, их около камина.

— Вы просто атлант, Сименс, с вами играть страшно. — Хук подошел к Сименсу, как бы примериваясь к нему.

Хук был высок, но голова Сименса возвышалась над ним сантиметров на десять, плечи Сименса были шире, грудь мощнее, руки мускулистее.

— Ну и красавцы, — Барбара сияла, глядя на них.

— Сим, я играю с тобой, Генриетта сегодня настроена агрессивно, пусть они попробуют с нами потягаться.

Вошла Генриетта, и все двинулись на корт, Лиззи уже сидела на месте судьи.

Играли с азартом и весело. Барбара оказалась надежна в защите, играла с умом, посылая мячи в трудные для партнеров места. Сименс был силен в нападении. Они выиграли. Генриетта приняла проигрыш мужественно, хотя в игре злилась и даже швыряла ракетку. Хук бесился, но старался не подать виду. Лиззи, переживая за мужа, кусала губы. Ударами мяча в ноги или под левую руку Сименс специально травмировал самолюбие Хука, «заводил» его, чтобы ему потребовалось время для успокоения после игры, и тогда, думал Сименс, ему будет больше свободы в доме Хука.

Барбара и Генриетта умчались переодеваться. Лиззи попросила Хука пройти с ней — посоветоваться насчет обеда, но Сименс понял — просто хочет его успокоить.

Сименс приветливо махнул рукой и не спеша пошел к домику. Барбара и Генриетта еще плещутся под душем, решил он, Хук задержится с Лиззи, ситуация благоприятная…

Сименс заглянул в комнату Хенка-старшего. В ней прибрано, светлым квадратом белел комплект спортивной одежды.

«Чтят или чудят?» — подумал Сименс.

На дверях комнаты Хука висела фотография — два молодых человека стояли, обнимая друг друга за плечи, в их руках были ракетки. Они смеялись — друзья. Хук с теплотой смотрел на своего напарника.

Мгновенно, на всякий случай, Сименс сделал снимок, затем решил заглянуть в комнату Хука.

Кресло, лежак для отдыха, столик, соки, вода, хрустальные стаканы — все было такое же, как и в других комнатах. Сименс открыл шкафчик с одеждой. Внизу валялась какая-то серая картонка. Оглянувшись, Сименс схватил ее, сунул ее под рубашку и выскочил в общий зал. Никого не было. Облегченно вздохнув, Сименс прошел в свою комнату, спрятал находку в карман пиджака и с удовольствием залез под душ.

В динамиках послышался голос Лиззи:

— Прошу всех через пятнадцать минут собраться в столовой, обед ждет вас.

К обеду никто не опоздал. Обедали, оживленно разговаривая. Барбара опять принялась рассказывать о Сименсе, их старой дружбе. От шоу отказались. Это опять была идея Барбары. Лиззи, Хук и Барбара отправились на короткую верховую прогулку, лошади были подготовлены. О том, что прогулка будет короткой, объявила опять же Барбара, подчеркнув недомогание Лиззи. Сименс чуть заметно кивнул в знак благодарности. Она выбежала вслед за хозяевами.

Сименс и Генриетта остались вдвоем. Прислуга занялась столовой, Генриетта почувствовала себя хозяйкой, пригласила Сименса наверх и смело открыла кабинет Хенка. «Контрольная хитрость» ее не была нарушена, туда никто не входил.

Массивный стол, кресло хозяина, кресло для гостя, бар, встроенный в стену справа от кресла, слева огромное окно с видом на теннисный корт. Поражало обилие пластинок — стена была занята стеллажами, стоявшие на них пластинки придавали им вид гигантских радиаторов.

— Вон там, справа, пульт управления, — сказала Генриетта, — надо только ввести координаты пластинки, и она сама сползет в проигрыватель. Тридцать секунд — и музыка заполнит кабинет. Хотите попробовать?

— Нет, нет, — поспешно отказался Сименс, — не надо здесь пока ничего нарушать, пусть будет все как было. А если пластинка еще не в каталоге, тогда как ее послушать?

— А вон, видите — узкая прорезь, отправляйте туда пластинку, и автомат доведет ее до проигрывателя. Если музыка понравилась, по сигналу пульта она отправится на стеллажи и ее координаты запомнятся. Если не понравилась, то пластинка возвращается сюда же, и ее можно забрать.

Сименс подошел к проигрывателю. Он был пуст. Изучение стола тоже ничего не дало. Стопка чистой бумаги, книга учета пластинок. Сименс встал сзади кресла хозяина и осмотрелся вокруг. В корзине для мусора валялась какая-то бумажка. Сименс взял ее, это был чек на двенадцать долларов.

«Мусорщик», — подумал он о себе с насмешкой и сунул чек в карман.

— Генриетта, а вы не знаете, где находится камера и ее атрибуты?

— Знаете, Сим, я два раза смотрела с ним здесь видеозаписи его путешествия по Бразилии. Но когда он звал меня, экраны уже были вот здесь, под потолком. А сейчас их нет и в помине, как обычно. Так что я не знаю, как он управлял всеми своими тайными глазами и ушами, если они вообще здесь есть. Да, вот еще что. Я обратила внимание, что оба раза на столе, на рабочем столе Хенка, стояли две бутылки виски «Блекс хес», бутылки были нетронутые. Это было просто поразительно, Хенк не пил вообще, во всяком случае, последние пять лет, а тут две бутылки, да еще на рабочем столе — более чем странно. Когда увидела во второй раз, я в шутку спросила, не хочет ли меня Хенк угостить, но он рассмеялся и ответил, что нет, не хочет, а эти бутылки всего лишь только груз. Какой груз, я не поняла, но что еще мне запомнилось — оба раза стояли одни и те же бутылки. Это я заметила, так как на одной из них была надорвана наклейка, а на другой был номер, состоящий из одних четверок.

— Я посмотрю, Генриетта?

— Смотрите, если это поможет чем-то памяти Хенка, а я на все согласна. Если бы вы знали, как мне его не хватает, его советов, его присутствия, его голоса. Он был так добр ко мне.

Сименс слушал и делал свое дело. Ом открыл бар и стал изучать его содержимое.

— Генриетта, поглядывайте, пожалуйста в окно, хорошо?

— Конечно, конечно, Сим, я смотрю в окно, пока ничего не видно.

— Это хорошо.

«Так, — размышлял Сим, — вот два ряда бутылок, ни одна не тронута, действительно, не пил старикан. Видно, здоровье все-таки покачнулось, шеф говорил, что в молодости Хенк по всем делам был мастак, надо найти его врача, поговорить с ним».

В зеркальной стенке бара Сименс заметил: отражение его профиля неестественно изломано и искажено в нескольких местах.

«Или трещина, или люк в зеркале, — решил он. — Вот она, скрытая ниша для приема кассет, и по размерам подходит».

Кнопок или рычажков рядом не было. Сим задумался, провел по зеркальной стене рукой, ничего не произошло, не сработало, ничто не пришло в движение. Сим стал вынимать одну бутылку за другой. Когда приподнял бутылку, что-то тихо зажужжало, и в зеркальной стене образовалась ниша, а из нее вылезла кассета. Сим вынул ее и отправил в карман пиджака, карман оттопырился.

«Не слишком ли много находок для одного дня?» — подумал он.

Тихое жужжание слышалось и откуда-то сверху. На глазах Сименса и Генриетты в потолке напротив стола Хенка образовалась узкая щель, из которой выползли два экрана и застыли, чуть качнувшись.

«Теперь все ясно», — Сименс внимательно осмотрел эту третью бутылку, наклейка была надорвана. Сименс нагнулся к бару: следующая бутылка была с номером из всех четверок.

«А эта давала команду на воспроизведение, система что надо, вот бы посмотреть все это, да не выйдет», — размышлял он.

— Сим, Сим, — зашептала Генриетта, — они идут, быстрее, Сим.

Сименс обернулся к ней, глаза ее были испуганными, она показывала пальцем в окно. Хук и Лиззи шли по аллее, Хук обнимал Лиззи за плечи. Впереди вприпрыжку бежала Барбара, смеялась, что-то выкрикивала.

«Ну и умна же, еще и пытается привлечь внимание, только не рассчитала, что окна-то здесь — броня, ничего не услышишь. Все равно умница», — порадовался Сименс.

— Генриетта, они придут минуты через три-четыре. Это раз. Не прячьтесь за стенку, стекло прозрачное только наружу, вы же хорошо знаете. Это два. И можете говорить во весь голос, они ничего не услышат, — рассмеялся Сименс.

Он быстро привел все в порядок, поставил бутылки на место — ниша закрылась, экран спрятался в потолок. Сименс и Генриетта вышли. Генриетта, воровато оглянувшись и пряча от Сименса, что-то сделала у двери.

«Ставит свою «хитрость», — догадался Сименс, — святая наивность, это же глупость. А впрочем нет, она может хранить там что-нибудь. Лучше тайника не придумать. Отношения с Хуком и Лиззи она сохраняет такими, что доступ в дом ей хоть и редко, но обеспечен, и доверие тоже. Умна ж ты, хитра, хитра, ничего не скажешь».

В зал спустились вовремя — там никого еще не было. Через минуту влетела Барбара и, метнув взгляд на Сименса и Генриетту, уселась смотреть телевизор. Там, на экране, сражались боксеры, и по движению плеч, подрагиванию рук Барбары Сименс понял — она действительно увлечена событиями на ринге.

Появились Хук и Лиззи. Не обращая внимания на Сименса, Генриетту и Барбару, они уселись за стол.

— Не скучали? — с набитым ртом спросил Хук.

— Нет, нет, — заторопилась с ответом Генриетта. Вопрос застал ее врасплох, она мучительно думала, заметил ли Сименс ее тайник в баре.

Глаза Хука озорно сверкнули, и он рассмеялся, закашлялся, подавившись сэндвичем.

Сименс недоуменно взглянул на Генриетту, и ему стало все понятно — она необычайно покраснела и очень напоминала пойманного за руку воришку. Генриетта заметила взгляд и Сименса и Хука и совершила вторую ошибку, отодвинувшись от него.

Хук захохотал еще сильнее.

«Совсем мальчишка, — подумал Сименс, — а вот от Генриетты никак не ожидал такого детства».

Хук перестал кашлять и хохотать и заерзал на стуле, уставившись в телевизор. Сименс тоже посмотрел туда, но наткнулся на колючий взгляд Барбары.

— Спасибо за вечер, мне надо быть дома, — сказала Барбара, глядя в упор на Сименса, — Генриетта, Сим, а вы?

Сименс почувствовал гнев Барбары и объяснил его ревностью к Генриетте или замаскированным нетерпением.

— Я к вашим услугам, мои милые дамы, — ответил он. Ему нужна была дружба и той и другой.

Ехали молча, Барбара сначала отвезла Сименса. Он облегченно вздохнул, войдя в номер. Сбросил пиджак, запустил в карман руку и ощутил плотный прямоугольник. Это была сильно выгоревшая фотография, но все же проступили контуры высокого лба, умные глаза Хенка.

Сименс попытался распрямить согнутый уголок — и почувствовал на обратной стороне фотографии что-то, нарушавшее гладкость ее поверхности. Сименс перевернул снимок и увидел отчетливые бугорки проколов. Пригляделся — были проколоты глаза и сердце Хенка.

— Отвратительно, — прошептал Сименс и отбросил фотографию в сторону, но тут же схватил ее: она напомнила ему годы войны, когда они мальчишками дырявили глаза на портретах Гитлера…

«Но мы это делали из ненависти, за зверства фашистов на войне, особенно в России. А что побудило сделать это Хука? Тоже ненависть? Ненависть — больше ничего. Ненависть, бессилие и злоба. А ведь все восторгались их отношениями: Хук-младший и Хенк-старший — образец всепрощения, человеколюбия и делового бизнеса. Что-то тут не так, что-то тут не вяжется. Посмотреть бы пленку, но где? В рабочем кабинете Хенка, так ведь Барбара разъярилась как пантера из-за этой Генриетты, не согласится, да и сейчас уже довольно поздно. Придется потерпеть до завтра. А сможет ли Барбара вообще туда проникнуть? Ведь теперь она работает в отделе координации, а не сидит в приемной. А кабинет пуст».

Сименс стал сопоставлять факты, анализировать.

«Итак: незначительная ссора на обеде Хенка и Хука-старшего, властолюбие и гордыня обоих, жестокость Хенка, желание отомстить Хуку. Может быть, это и прошло бы, но тут звонок Хенку о рискованной сделке Хука. Звонок был как раз вовремя — ни раньше и ни позже. Раньше не было зла на Хука, позже — злость могла пройти. Значит, кто-то хорошо знал характер Хенка, его вспыльчивость и отходчивость. Совпадение событий, наверное, все-таки искусственное совпадение, приводит к скоропалительному решению разорить Хука, что мастерски и молниеносно делает Хенк. Его самолюбие удовлетворено. Самоубийство Хука, временное безумие его сына, сцена в кабинете — запутанный клубок. Незадолго до этих событий Хук-младший, так сказать, увлек племянницу, а по сути дела, дочь Хенка, она забеременела. Факт этот Лиззи скрыла, вернее, не факт, факт вскрылся, а имя горячего парня. Значит, любила его. Как и где все произошло? Джо возил ее на уроки испанского языка, а тихая Лиззи выкраивала время и для любовных свиданий. Лиззи впечатлительная, тихая и преданная. Хук на нее действует, как удав на кролика, хотя на глазах ласков, целует, обнимает. Трагичность событий, наверное, еще больше влюбляет Лиззи в Хука, еще бы, такой страдалец! Тут тебе и свадьба. Все говорят, что Хенк был просто счастлив на этой свадьбе. Это доказывает, что Хенк мучился тем, что разорил Хука, чувствовал себя все-таки виноватым, об этом и Генриетта говорила. Хенк встретил Хука с открытым сердцем, Хук постигает науку Хенка, становится его правой рукой, да такой, что Хенк переписывает завещание в пользу Хука. А если Хук-младший действительно сын Хенка? Тогда понятно его «раскаяние» и жалость к Хуку, радость на свадьбе и прочее. А дальше?.. Дальше счастье до смерти, деньги, деньги и отличная практика рядом с Хенком! Смерть Хенка! Опять все вовремя, как по сценарию, написанному той же рукой. Хук стал хозяином двух домов и капиталов, не считая части сына Хенка. Логическое завершение сыновней любви и уважения, выраженное в долларах. И вдруг эта фотография… Что-то здесь не так, не вяжется. Может, нашел где-то эту фотографию Хук? Рвется цепь событий, не хватает звена или нескольких звеньев. Кто звонил Хенку? Откуда фотография у Хука? Что на кассете? Где хранил Хенк кассеты с записью или портретами домашних посетителей Генриетты и Барбары? Их бы не мешало послушать или посмотреть».

Звонок прервал размышления Сименса.

— Сим, и долго тебя еще ждать на ужин? Или ты сегодня ужинаешь в другом доме? — Голос Барбары чуть дрожал.

Сименс так и подпрыгнул от радости, буквально заорал в трубку:

— Барбара, милая, я не ужинаю по два раза — это во-первых; во-вторых, я не ужинаю в доме Генриетты; и, в-третьих, я очень хочу тебя видеть. Если тебе скучно без меня, я брошусь к тебе сию минуту.

— Спасибо, Сим, — с облегчением вздохнула Барбара, — именно это я и хотела от тебя узнать и услышать. Нет, сегодня отдыхай, а завтра — завтра мы что-нибудь придумаем, мой милый детектив. Спокойной ночи!

Короткие гудки никак не увязывались со словом «милый», Сименс с удивлением уставился на трубку.

Он дал отбой и набрал номер портье:

— У вас есть где воспроизвести видеокассету?

— Простите, сэр, нет: как нарочно, что-то случилось с видеомагнитофоном в холле, он не работает, а другого у нас нет. Завтра будет ремонтное обслуживание, и мы будем к вашим услугам, сэр.

— Спасибо, — Сименс зло бросил трубку.

«Что бы еще придумать? — Он повертел кассету, махнул рукой, умылся и забрался в постель. Стал было засыпать, но вспомнил: — Господи, а чек! Я не изучил его».

Чек как чек, на двенадцать долларов, выданный в магазине «Нежная струна», и дата, больше из него ничего не выудишь. «Стой, стой, да ведь чек-то получен за два дня до смерти Хенка. Это уже интересно. Ладно! Надо спать».

Утром Сименс подскочил, как пружина, обуреваемый идеей, возникшей то ли еще во сне, то ли уже наяву. Он схватил телефон, набрал номер Барбары.

— Слушаю, — послышалось в трубке.

— Барбара, доброе утро, я тебя видел во сне, не бойся, одетую, говорят, если видишь обнаженную, то обязательно будет неприятность. Но у тебя была обмотана полотенцем голова, так что не жди неприятностей. Как кто это? Это я, Сим. Ах вот что, да, действительно, я и не думал, что тебя может еще кто-нибудь увидеть во сне; извини, я, как и все мужчины, самонадеянный. Но это не столь важно, все равно, неприятностей у тебя сегодня не будет. Я ужасно соскучился, хочу тебя видеть, позволь заехать за тобой и отвезти тебя на работу… Я буду целый день торчать у дверей твоего офиса, Барбара…

— Ладно, хитрец, говори, что тебе надо, не морочь голову взрослой женщине, хотя это и приятно, особенно утром. Я же тебе сказала, вечером встретимся, ведь ты будешь искать возможность посмотреть кассету. Не сделай глупость, не сунь ее в любой магнитофон, может, и в ней есть какая-нибудь хитрость и все просто-напросто сотрется. Помни, Сим, всегда помни, Хенк был очень умный, осторожный, он все продумывал, исключительно все, включая наш дуэт — Генриетта и я. Я вчера хотела сказать тебе об этом, но ваши рожи с Генриеттой меня вывели из себя.

— Барбара, что ты говоришь, — начал оправдываться Сименс, — да я…

— Ладно, Сим, в общем, вечером надо попасть в кабинет Хенка. Что еще?

— Барбара, у Хенка был врач?

— Это спроси у Генриетты, это по ее линии.

— Барбара, я думаю, что она не знает. Она несколько раз говорила мне, что Хенк прятал от нее свои слабости и недостатки и делал он это просто классически.

— Дура, — категорично отрезала Барбара.

Этого Сименс не ожидал и благоразумно промолчал.

— Был, это доктор Блюм, немец, но от него ты ничего не добьешься. Если бы не нужда в еде, то он бы, наверное, не открывал рта всю жизнь. У него вид потенциального убийцы. Иногда мне кажется, что он один из тех, кого ищет Европа за «врачебные» деяния в концлагерях. Все, будь здоров, я опаздываю.

— Счастливо, — благодарно пожелал ей Сименс.

Разыскать доктора Блюма не составляло труда. Он принимал дома. Дородная медсестра долго не могла понять, что Сименсу надо, так как на вопрос о болезни Сименс заявил, что никакой болезни у него нет, но в то же время ему просто необходима консультация доктора. Врать Сименс не мог, доктор это обнаружил бы сразу, а начало разговора, настоянное на разоблаченной лжи, с таким человеком, как Блюм, обрекло бы весь замысел на провал. В конце концов Сименсу пришлось предъявить карточку, медсестра задохнулась от неожиданности и ярости, но тут же исчезла за дверью кабинета.

Через минуту его пригласили в кабинет. Доктор Блюм действительно напоминал не врача, а громилу, облаченного в белый халат.

— И что же вам угодно, мистер Сименс? — Блюм и не думал поздороваться.

Сименс решил ответить тем же.

— Мистер Блюм, всего один вопрос, который очень интересует нашу контору, — Сименс огляделся — ни одного стула, лишь Блюм сидел, нависнув крупным телом над столом.

— И что же это за вопрос? — язвительно переспросил Блюм.

— Чем болел Хенк-старший?

Реакция доктора была странной: послышался вздох облегчения.

— Итак, вас интересует болезнь Хенка… Что ж, я могу сказать вам о его болезни. Люди, подобные ему, думают, что, пытаясь остаться в водовороте событий, они живут и продолжают свою жизнь, притом еще и кичатся своим мужеством цепляться за жизнь.

Ничего подобного — надо иметь мужество оценить свои силы и сделать это вовремя. Хенк загнал себя. Он ничем не болел, он был здоров, но он был в вечном напряжении, и это многого ему стоило. Настоящую болезнь он привез из Бразилии, откуда его вывезли срочным порядком. Это была совершенно необычная астма. Аллерген ее был запах каучуковых плантаций, вернее, каучукового дерева — и никакого другого. Диагноз он привез оттуда, из Южной Америки, рецепт тоже. Но здесь он был в полной безопасности. Откуда здесь быть этому самому каучуковому дереву? Но на всякий случай я ему запретил, вернее, не рекомендовал, как я могу запретить, посещение заводов, связанных с производством резины. Других изъянов у него не было.

— Спасибо, доктор Блюм. Еще один вопрос: кто кроме вас знал об этом?

— Сказать, что никто, не могу. Знала Хельга, моя медсестра, но это все равно, что знал только я. А кто еще мог быть в курсе болезни Хенка… Рецепт он мне отдал лично, так что этот канал я исключаю, больше никого он в это дело не посвящал. Я говорю, не знаю, лишь потому, что куда-то исчезла вся рецептурная книга у медсестры, а в ней был записан рецепт и мистера Хенка. По нему можно было определить его недуг.

— Вы единственный в городе специалист по этому профилю?

— Да, один… впрочем, доктор Петерсон — терапевт, и может оказать в этом помощь, но, как правило, подобных больных он направляет ко мне, а я в свою очередь некоторых больных направляю к нему. Такая кооперация среди нас, врачей, не должна вас удивлять, мистер Сименс. Простите, при всем уважении к вашей профессии, через пять минут у меня прием, не в наших правилах задерживать пациентов.

Сименс понял, что его выпроваживают.

— Благодарю вас, доктор Блюм, до свидания.

— До свидания, мистер Сименс, вот вам карточка доктора Петерсона.

Хельга проводила его, и Сименсу показалось, что дверь за ним захлопнулась слишком энергично.

В телефонной будке Сименс набрал телефон доктора Петерсона.

— Слушаю вас, клиника доктора Петерсона, — послышался бойкий женский голос.

— Могу ли я поговорить с доктором Петерсоном?

— По какому вопросу?

— Я бы хотел получить консультацию по поводу астмы, понимаете, Южная Америка, там специфические плантации каучука, я приобрел там эту гадость и мне посоветовали обратиться к доктору Петерсону.

— Вы там были вместе с мистером Вайдо?

— А что?

— Он обращался к нам, правда, несколько странным образом. Показал рецепт и попросил определить по нему болезнь, Доктор Петерсон выполнил просьбу и определил болезнь, но такой способ проверки компетенции врача вызвал у него вполне естественное негодование. Доктор Петерсон выдержанный человек и выразил свое отношение к этому по-своему, как истинно воспитанный человек, он посоветовал мистеру Вайдо обратиться к доктору Блюму. Вы очень хорошо сделали, что обратились к нам. Ваш банковский счет, имя, фамилия? Я готова оформить консультацию. Простите, я много говорю, отнимаю у вас время, простите меня. Подобная болезнь — такая редкость, вот я и разговорилась. Итак?

— Спасибо, не беспокойтесь, вы ничего не сказали лишнего, наоборот, вы меня даже успокоили. Мы, больные люди, всегда успокаиваемся, когда узнаем, что твоей болезнью больны и другие, значит, вроде бы и ничего страшного в твоем положении нет. Живут же люди с твоими болячками. Спасибо, я сам зайду к доктору Петерсону, кстати, смогу поблагодарить и вас. Всего хорошего, вы ничего не сказали предосудительного.

Сименс повесил трубку, записал в книжку имя Вайдо и поставил большой знак вопроса. Несколько секунд он стоял в задумчивости.

«Генриетта должна знать этого Вайдо; она ближе к семье, чем Барбара, а этот Вайдо мог пронюхать о болезни Хенка только в семье, больше нигде. Да, надо звонить Генриетте», — решил он.

— О, Сим, здравствуйте, — обрадованно воскликнула Генриетта, — я только сейчас о вас думала. Эта Барбара буквально выбросила вас из машины вчера. Сумасшедшая, что на нее нашло, не понимаю! Сим, вы сегодня вечером не согласились бы со мной поужинать?

Сименс растерялся.

— Генриетта, вполне возможно… я хотел сказать, с удовольствием, вот только не знаю, как нога, я подвернул ее вчера в гостинице и сейчас лежу, стараюсь привести ее в порядок к вечеру, нельзя же вам идти в ресторан с хромым Симом… — Сименс плел все подряд, лихорадочно думая, как выкрутиться из этого положения.

— Сим, я звонила в ваш номер три минуты назад, телефон не ответил.

— Я был, наверное, в ванной, делал компресс.

— Сим, не лгите, ваш ключ был у портье, — беззлобно разоблачила его Генриетта. — А вы ничего больше не заметили в баре Хенка, Сим?

— Сдаюсь, — признался Сим, — простите, Генриетта, отказаться не было сил, я занят по горло все тем же делом. А в баре я больше ничего примечательного не заметил, Генриетта! Я что-нибудь упустил?

— Нет, нет! Чем могу помочь? А о баре я просто так спросила…

— Кто такой Вайдо?

— Тренер и партнер Хука-младшего по теннису, они учились вместе. Все, освободитесь, звоните, буду рада. Да, они, Хук и Вайдо, друзья… их фотография на двери комнаты Хука в теннисном клубе виллы, да вы наверняка видели эту фотографию, ведь вы раздевались рядом с комнатой Хука. Его судьба, этого Вайдо, трагична: он погиб на охоте, его убили, перепутав с каким-то крупным зверем, не помню с каким, а того, кто перепутал, так и не нашли. Газеты об этом писали. Чего только не бывает в нашей жизни… И вот что, если будете заняты, передайте привет своей Барбаре.

Гудки.

«Черт, так я и не узнала, увидел ли Сименс тайник, он очень внимательный и опыта, видно, ему не занимать. Придется переложить бумаги из-за зеркала бара, такое было удобное место и от воров, и от полиции, и от себя. Но переложить придется, все-таки 50000 долларов, рисковать нельзя. Интересно, знает ли, догадывается ли о них Барбара? Наверное, нет, иначе устроила бы мне скандал. А к этим «ангелам любви» надо будет опять приходить, придумывать предлог… Надоело, хочу быть самой собой. Вот если бы Сименса заполучить, крепкая и надежная была бы опора в жизни, во всяком случае, мне так кажется, но ведь эта Барбара его уже спеленала по рукам и, как видно, по ногам тоже, везде успеет!» — размышляла Генриетта.

«Ну и язвочка!» — Сименс положил трубку, задумался.

Вайдо как-то узнает о болезни Хенка… Это он заходил к Блюму. Крадет рецептурную книгу и узнает суть болезни у Петерсона, Вайдо — друг Хука. После свадьбы Вайдо мог, как тренер и партнер по теннису, быть в доме Хенка, но это ничего не значит, Хенк тщательно скрывал свою болезнь. А вот самому Хуку узнать о том, что Хенк заезжал к врачу, ничего не стоило, тем более, последнее время они были почти всегда вместе. Но почему-то выведывал о болезни Вайдо, а не Хук! Но наверняка Хук знал о шагах Вайдо. Если, конечно, Вайдо не выполнял просьбу Хука. А может, Хук не хотел, чтобы проявление подобного интереса хоть как-то омрачило их дружбу с Хенком? Или не хотел, чтобы на него упала хотя бы тень подозрения? А значит, концы в воду… Нет, это лишь предположения. Ну, узнали, чём болен, и что? Эх, как надо посмотреть кассету!

Сименс пошел перекусить в знакомый китайский ресторанчик, плотно поел, полюбовался маленькой официанткой и попросил телефон.

На звонок Сименса Барбара ответила мгновенно, как будто ждала его. Так оно и оказалось:

— Сим, ты где? Сейчас как раз время, офис почти пуст — важная встреча назначена. Ключи у меня есть, охрана там плевая, да они знают меня и все уважают по инерции. Так где ты? У китайца? Нашел место, любитель Востока. Жди. Через десять минут я там.

Сименс расплатился и вышел. Подлетел красный «пежо», Барбара распахнула дверцу и нетерпеливо махнула рукой, приглашая его в машину. Сименс не успел захлопнуть дверцу, как машина уже рванулась вперед.

Охранник вяло пытался возражать против Сименса, но быстро сдался, когда Барбара объяснила ему, что ей надо помочь спустить вниз связку с тяжелыми книгами. Вскоре они были в кабинете Хенка. Барбара сдвинула картину с морским пейзажем, сунула продолговатый ключ в прорезь, часть стенки отошла в сторону, и перед Сименсом оказался приемник кассет.

Барбара включила систему, нажала клавишу на столе. Часть стены против стола расступилась, и появились два экрана, засветившиеся бледно-голубым светом.

Сименс сунул кассету в приемник — на экране появился домашний кабинет Хенка, Хенк что-то писал, дверь открылась, вошел Хук, стал рядом. Хенк окончил писать, показал лист Хуку. Включился звук.

— Спасибо, отец, я постараюсь продолжить ваши дела, думаю, что они пойдут не хуже, чем сейчас, я постараюсь, — голос Хука.

— Я уверен в этом, — убедительно произнес Хенк, потом встал, обнял Хука, — а завещание положим в сейф, пусть будет поблизости.

Хенк подошел к сейфу, открыл его, положил внутрь бумагу, закрыл сейф и передал ключ Хуку. Хук принял ключ и в свою очередь протянул Хенку пакет. Хенк радостно заулыбался и взял пакет.

— Спасибо, спасибо, посмотрим, что там, — голос Хенка был возбужден и радостен.

Отчетливо было видно, как Хенк вскрыл пакет, что-то вынул оттуда, прочитал и поднял руку, большой и указательный пальцы образовали кольцо, остальные были вытянуты вверх: «о'кей!» означал этот жест.

Далее все происходило как в немом кино и придавало происходящему зловещую таинственность. Хенк подошел к проигрывателю и вставил тонкий диск в щель.

«Пластинка», — догадался Сименс.

Зазвучала музыка, протяжная, низкая, слышалось щебетание птиц, гортанные крики попугая, трубный рев какого-то животного. Хенк сел за стол и с удовольствием слушал. Потом взял карандаш и, раскрыв книгу на столе, что-то записал, отложил карандаш и стал слушать дальше.

В позе его появилось напряжение. Хук стоял за спиной Хенка. Напряжение на лице Хенка превратилось в явное беспокойство.

Глаза его забегали, словно искали что-то пугающее, в них появился страх, руки потянулись вверх, он попытался вскочить, его руки рвались к горлу.

Из динамиков слышались крики диких животных, вопли обезьян и рычание зверей. Муки Хенка сплелись с этим музыкальным сопровождением, дрожь пробирала, глядя на эту сцену!

Хенк еще раз дернулся, руки его упали на стол и судорожно сжались в кулаки, комкая листы бумаги. Вырвался хрип, и Хенк затих, голова его свалилась на плечо, неподвижные глаза блестели, точно стекло.

Хук улыбнулся, нажал что-то на столе, подошел к проигрывателю. Музыка стихла.

Раздался резкий телефонный звонок, Хук выхватил пластинку из проигрывателя и бросился из кабинета. Дверь бесшумно закрылась.

Экран погас. Сименс повернулся к Барбаре, та с ужасом смотрела на погасший экран, обхватив голову руками. Сименс подскочил к ней и зажал рукой ее искаженный рот, тело ее обмякло, Барбара повисла на его руке.

«Не такая уж ты легкая», — отметил Сименс.

Экран засветился. Дверь кабинета открылась, вошла горничная, уставилась на Хенка и с криком выскочила. Экран погас и засветился вновь. Дверь опять открылась, в кабинет вошли врачи, склонились над телом Хенка, санитары уложили его на носилки и унесли. Дверь закрылась, экран погас и вскоре ожил вновь.

Генриетта осторожно вошла в кабинет, открыла бар, повозилась там, закрыла его, оглянувшись, вышла. Дверь закрылась в очередной раз.

«Вот как! Так ты уже здесь не в первый раз и что-то прячешь! Жаль, не знал раньше, а только догадывался, уж я бы посмотрел, что «чистая и преданная Генриетта» таит в кабинете Хенка! Каждый из вас, и я в этом числе, играет здесь свою игру и рассчитывает на свое «мастерство».

Экран засветился. Дверь кабинета открылась. На экране появились Сименс и Генриетта, они воровато вошли в кабинет. Осмотр стола, проигрывателя, бара, ниши в баре — все это промелькнуло вновь. Сименс с удовольствием наблюдал за своей работой со стороны, Генриеттта стояла позади него. От Сименса не ускользнуло выражение ее лица: оно было ожидающим и испуганным, когда он осматривал бар.

«Значит, все-таки что-то прячет, причем что-то дорогое и, очевидно, дорогое в денежном исчислении. Наверное, чек, уж очень маленькая эта тайная вещица, раз я не заметил».

Экран опять погас, Сименс понял, что это были последние кадры. Локоть Барбары перестал дрожать, глаза ее открылись.

— Выключи, — приказал Сименс и извлек кассету, — мы уже двадцать семь минут здесь, пора уходить. Глубоко вдохни, медленно выдохни.

Барбара как механическая кукла исполнила его приказы. Экраны исчезла, кассету Сименс сунул в карман.

— Поставь картину на место.

Барбара сделала это.

— Где анализатор речи?

— Вон там, в том углу.

— Долго его готовить к работе?

— Нет, но я не знаю, смогу ли я сейчас, Сим, у меня дрожат руки, я боюсь.

Затрещал телефон, Сим вздрогнул, Барбара побледнела и пошатнулась.

— Это телефон охраны, — прошептала она.

— Возьми трубки, говори резко, скажи, что идем.

Телефон продолжал трещать, Барбара взяла трубку.

— А, это вы, Гордон! Что случилось? Я как раз стояла на стуле, не могла дотянуться до книги, а тут ваш звонок. А у него руки заняты книгами! Что посмотреть? Какие сигареты? Ах, вон что, у вас кончились. А Джеку, напарнику брать? А, он спит. Понятно. Да, Гордон, вы все помните правильно, у меня в столе всегда был запас. Хорошо, захвачу, они и сейчас лежат.

Барбара положила трубку и облегченно вздохнула.

Телефон опять затрещал.

— Все, идем, — Сименс взял за руку Барбару и потянул к выходу, — сигареты у тебя есть?

— Да, есть.

Сименс остановился:

— И все-таки возьми кассету с тем злосчастным анонимным звонком о рискованном деле Хука, мало ли что здесь произойдет после нашего визита.

Барбара подошла к своему бывшему столу, открыла книгу, посмотрела в нее, набрала код, нажала клавишу — послышался щелчок. Нужная кассета наполовину выскочила из хранилища. Сименс быстро выхватил ее.

— Барбара, улыбнись, нам надо достойно пройти мимо охранника.

Барбара опять застыла как манекен. Сименс обнял ее, прижался губами к ее губам и крепко стиснул свободной рукой. Барбара пыталась вскрикнуть… она, задыхаясь, замахнулась на Сименса. Тогда он выпустил ее.

— Вот так, пошли… — приказал. — Теперь все выглядит правдиво.

Сименс схватил наугад несколько толстых справочников со стола и с полок и двинулся к лифту.

Спускались молча, Барбара приходила в себя. Одарив пачкой сигарет охранника, Барбара взяла под руку Сименса, и они пошли к выходу.

— Одну минуту, — послышалось за спиной.

Тут уж вздрогнул и Сименс, и его глаза встретились с удивленным взглядом охранника.

— Простите, я хотел попросить спички или зажигалку, в моей кончился газ.

Барбара протянула зажигалку.

— Оставьте себе, Гордон, это вам подарок за вашу любезность, — сказала она.

Охранник расплылся в улыбке.

— Благодарю вас, мэм, прошу, — он любезно открыл дверь, и Барбара с Сименсом шагнули на улицу.

Сименс сел за руль. Барбару начала бить дрожь, она закрыла лицо руками и отчаянно зарыдала.

Едва они очутились в квартире, Сименсу пришлось снять с нее платье и поставить под холодный душ… Струи холодной воды затекали в рукава его пиджака и бежали вниз, под рубашку. Вскоре плечи Барбары обмякли, она схватилась за Сименса и заплакала тихо, без истеричных всхлипываний.

— Сим, — шептала она, — Сим, что же это? Я ничего не могу понять. Почему Хук не спасал его? Почему не звал на помощь? Почему не звонил врачу? Почему убежал? Что его убило, Сим, что? Сим, дорогой, разберись, умоляю тебя, разберись, Сим!

— Хорошо, хорошо, Барбара, я обязательно разберусь, завтра же, если ты опять мне поможешь, разберусь, — шептал Сименс.

Он закутал Барбару в халат и положил в постель. Всю ночь она металась, кричала, обнимала Сименса и, дрожа, как испуганный ребенок, прижималась к нему. Затихла она лишь к утру.

Сименс, поспав час, приготовил завтрак, горячий кофе, поставил все это на поднос и стал будить Барбару. Она проснулась сразу после первого его прикосновения, села в постели и уставилась на Сименса:

— Сим, все это было?

— Было, Барбара, было, и еще кое-что предстоит сделать сегодня — надо нанести последний удар.

Барбара ничего не стала есть и лишь выпила кофе. Сименс, стоя на коленях возле постели, уплетал бутерброды.

— Сим, какие у нас на сегодня дела? Я ничего не помню.

— Во-первых, послушаем пленку, которую мы взяли вчера в твоей фонотеке, в приемной Хенка, это самое главное сейчас. Остальное потом. Может быть, позвоним Генриетте, так как может понадобиться сходить в домашний кабинет Хенка еще раз. Да, и вот что еще, надо съездить в магазин под названием… — Сименс вынул из кармана чек и прочитал: — …под названием «Нежная струна», я думаю, там великолепный выбор пластинок.

— Это на берегу, недалеко от меня, Сим.

— Ты вставай, одевайся, а я тебя подожду внизу на улице.

Сименс оделся, вышел и сел в уличном кафе в ожидании Барбары.

«Что это была за пластинка и почему ее забрал Хук? Что за странная музыка звучала? — рассуждал он. — Что записал Хенк в домашнем кабинете? Надо было бы посмотреть сразу, но время, время… И вчера не все доделали, не прослушали пленку, Барбара запсиховала. Но все равно молодец она, просто молодец. Ладно, сначала в магазин, потом опять в кабинет Хенка, в рабочий кабинет, а потом… трудно сказать, что будет потом».

Вышла Барбара и, помахав Сименсу рукой, направилась к машине. Сименс бросил деньги на стол и догнал ее.

— Давай пешком, проветримся, — предложил он.

— Давай.

Взявшись за руки, они зашагали к морю, потом по набережной к магазину «Нежная струна».

В магазине Барбара стала рассматривать рекламы, а Сименс разглядывал пластинки, анализировал их цены. Пластинок стоимостью в двенадцать долларов было много, причем совершенно различного содержания: от церковных хоров до собачьих гонок, от фуг Баха до джаза, и все за двенадцать долларов. Слушать все подряд было безумием.

Сим решил порасспросить продавца.

— Я недавно слушал пластинку. Там были крики животных. Что это за пластинка?

— Сэр, их множество. Животные Африки, Америки, Австралии, России… У нас есть все. Что вас интересует?

— Спасибо, я почитаю картотеку и разберусь сам.

Так ничего и не выяснив, они вышли из магазина.

— Этот дешифратор речи только в рабочем кабинете? — спросил Сименс.

— Да, Сим, только в рабочем, так что опять туда надо будет проходить мимо охраны.

— Пойдешь одна, вдвоем второй раз подозрительно, скажешь, что забыла сумочку или еще что-то в этом роде. До обеда есть время, давай искупаемся, все равно ты сегодня не работаешь.

— Давай.

— Позвони Генриетте, мне надо с ней поговорить.

— Хорошо.

Генриетта забрала Барбару и Сименса из кафе. Заехали к Барбаре, в гостиницу — и помчались из города вдоль берега. Облюбовали безлюдное местечко, наскоро переоделись и шумно ворвались в воду.

Обе женщины плавали великолепно, Сименс с трудом оторвался от них, причем только за счет выносливости. Женщины отстали и стали звать его назад. Сименс вернулся и поплыл рядом.

— Сим, не бросай нас, акул здесь никогда не было, но все-таки страшно, нас теперь некому защитить, — прерывистым голосом произнесла Барбара и внезапно захлебнулась.

Сименс поплыл к ней, поддержал. Барбара восстановила дыхание и, не удержавшись, поцеловала Сименса. Генриетта дружески улыбнулась: ясность в «треугольник» была внесена.

— Теперь я понимаю, почему вы не звонили мне вчера вечером, такой ужин пропал! А его я накрывала на троих, вот так-то, друзья мои…

— Генриетта, как ты думаешь, что записал Хенк в книге на столе своего кабинета? — Сим рискнул перейти на «ты».

— Я не думаю, я просто знаю, Сим. Он записал в книге учета коллекции пластинок название той, что ему подарил Хук.

— А что это за название?

— Нет, Сим, не знаю, надо было прочитать, пока мы были там.

— Это правильно, но, Генриетта, помнишь свое состояние? Черт возьми, как же прочитать то, что там написано, второй раз туда трудно забраться, да, может быть, и нет уже этой записи? Надо искать другие пути. У вас в городе есть графологи?

— Не знаю, Сим.

— Есть, есть, — Барбара повернулась к Сименсу, — мне приходилось ездить к нему, и не один раз, я забирала кое-какие бумаги. Он глухонемой, у него исключительный талант и беспроигрышное дело. Движения пишущей руки у него превращаются в буквы, слова, предложения. Это просто виртуоз какой-то, ты знаешь, даже страшно, но и по движению губ он определяет, что говорит человек.

— Генриетта, у тебя есть видеомагнитофон?

— Есть.

— Едем к тебе.

Генриетта занялась сэндвичами — прислуга до вечера была отпущена. Сименс и Барбара прошли в кабинет. Сименс еще и еще раз осмотрел кассету, никаких следов хитростей он не обнаружил, кассета как кассета.

— Рискнем? — предложил Сименс.

— Давай.

Вставили кассету, экран ожил.

— Все, проверил? — Барбаре явно не хотелось смотреть все сначала.

— Потерпи, Барбара, мне нужны кадры, где Хенк пишет название пластинки, понимаешь? Нам надо знать ее название.

— Проиграй музыку кассеты в любом магазине, и тебе скажут, что это за пластинка, — предложила Генриетта, входя с подносом.

— Молодец, правильно, но мне нужно подтверждение, что Хенк получил именно эту пластинку, что он сам видел ее название, сам записал. Тогда будет полное подтверждение. Я и так слышу эту странную музыку, но мне нужно ее название, как бы подтвержденное самим Хенком, понимаешь? Мелодия одно, название пластинки можно сделать и другим, а мне нужно их совпадение.

— Ну, тебе виднее.

— Теперь стоп, — скомандовал Сименс. — Барбара, у тебя есть такая система?

— Да ты что… — начала было Барбара, но осеклась: — Да, Сим, есть, они у нас одинаковые, у меня и Генриетты.

«Мог бы и сам догадаться, — подумал Сименс, — ну, Барбара, чуть не проговорилась, что я был у нее, все-таки догадки одно, а подтверждение — другое, не надо огорчать Генриетту».

— Вот что, надо переписать только кадры, где Хенк пишет, а потом в кабинете Хенка хорошо бы переписать крупным планом только одни руки. Графологу не надо знать, чьи это руки, понимаешь? Если это сделаем, то придется закрыть часть экрана и переписать камерой на твоей системе, Барбара. Вот так, надо действовать, действовать.

— Нет, Сим, не мудри. С установкой в кабинете Хенка я работала много, сделаю все быстро и качественно и кассету с голосом проверю.

— Барбара, ты золотой человек, — Сименс расцеловал ее.

— Нет, Сим, уже не золотой, это меня так раньше называли из зависти, что — секретарь самого Хенка. Теперь я просто одинокая женщина, еще не старая, положим, не глупая, умеющая играть в теннис, говорить на многие темы, танцевать, веселиться и плакать. Сим, знаешь, хорошо, что ты появился, мне было очень грустно без Хенка, без его кипения, без его вечно бурлящей жизни, но, как оказалось, не вечной, далеко не вечной.

— Да, Барбара, не забудь кассету с записью сцены в домашнем кабинете Хенка унести с собой. Ее нельзя оставить Хуку.

— Конечно, конечно, Сим, я все заберу, и кассету с голосом тоже.

— Вот тебе чистая кассета для переписывания, вдруг там не окажется, — Генриеттта протянула коробку Барбаре. — Сим, ты из нас сделал заправских сыщиков. Но все-таки, зачем все это?

— Вам для знания правды, мне для доклада начальству — вот и все.

— Ну, я поехала, — помахала Барбара, — ждите.

— Слушай, Барбара, может, нам постоять внизу, рядом с входом? — предложила Генриетта.

— Нет, — решительно отверг Сименс, — не надо, вдруг кто-то следит за мной. В случае чего, звони, мы здесь, но звони только в крайнем случае, там наверняка все пишется.

Барбара уехала. Сименс и Генриетта молча ходили по гостиной, ожидая ее возвращения. Прошло сорок минут, напряжение росло.

Наконец Барбара влетела в гостиную и упала на диван, на лице ее было недоумение, злость и полная растерянность.

— Кто? — спросил Сименс.

— Хук, — ответила Барбара.

— Какой Хук?

— Младший, — Барбара залилась слезами.

— Сейчас, Барбара, сейчас, с пленкой как, переписала? Все забрала?

— Да, Сим, я все сделала как надо, даже покурила с охранником. Мне повезло, стоял опять Гордон, кто-то там заболел из их своры. Я сказала ему, что теперь я осталась без сигарет и мне надо подняться наверх и взять сигареты и сумочку, которую я забыла в приемной. Пообещала и на его долю. Этот крохобор не устоял и, конечно, пропустил…

Запись получилась великолепной, руки Хенка, крупные, узловатые, водили карандашом по листу открытой книги. Можно даже было прочитать название фирмы на карандаше. К сожалению, буквы на листке книги оказались не в фокусе, но движения карандаша были отчетливыми.

— Лучше б и я не сделал, Барбара. Теперь надо связаться с этим графологом.

— Не надо, он уже смотрел, я заехала к нему, я часто к нему заезжала и раньше, так что все в норме. У него такая система, что движение на экране можно сделать медленным-медленным, будто ребенок старательно пишет свои закорючки…

— Барбара, что там писал Хенк?! — грубовато прервал ее Сименс.

— «Прогулка по джунглям», новая серия, — обиженно ответила та, — я и в магазине была, но он уже был закрыт.

— Слушайте, это нечестно, — возмутилась Генриетта. — Я только догадываюсь о некоторых событиях, а вы ничего не говорите при мне. Не доверяете?

— Постой, Генриетта, сейчас мы все вместе и обсудим. Пока мы собрали факты — ты свои, я свои, Барбара свои, а некоторые совместно. Давайте будем рассуждать вместе.

— Да, Сименс, наверное, это пора сделать, пора превратить улики в факты, а догадки в уверенность.

— Хорошо, если я буду ошибаться, вы меня поправите.

— Давай, — Барбара села, прижавшись к Сименсу.

— Итак. Была мелкая ссора Хенка и Хука-старшего на званом обеде. Многие оказались ее свидетелями. Это и распалило обоих, хотя они уважали друг друга в известных рамках, как дельцы-предприниматели. Оба твердые орешки, с характером, — затаили обиду до поры до времени. Именно тогда Хук-старший решается на рискованную сделку, не зная, что она во многом зависит от Хенка. Анонимный телефонный звонок Хенку-старшему был вовремя, в пылу обиды Хенк немедленно разоряет Хука-старшего. Позвонил ему Хук-младший. Парадоксально? Факт есть факт. Второй звонок: о смерти Хука-младшего Хуку-старшему. Хук-старший кончает жизнь самоубийством, к этому его вроде подтолкнул Хенк. Именно так думают и многие сейчас. Хук-младший демонстрирует, как он потрясен смертью отца. Телефонные звонки сработали безукоризненно. Причем действительно вполне можно предположить, что об отравлении Хука-младшего отцу позвонил, конечно же, Хенк-старший, чтобы добить его окончательно. Итак, для окружения налицо Хенк — зверь и несчастные Хук-старший и младший. А что если все это было не так, и, как предполагал Кун, кто-то из друзей Хука позвонил отцу об отравлении Хука-младшего именно тогда, когда тот поднимался к Хенку в кабинет. Например, Вайдо? Здесь играли роль буквально секунды. Хук знал, что это добьет отца и он покончит с собой. Знал и другое — инсценировкой своего безумия после смерти отца он сильно поколеблет Хенка, заставит его почувствовать угрызение совести. А значит, появится и желание как-то помочь ему — Хуку-младшему. А как помочь — это он сделал заранее, окрутив Лиззи и запугав ее беременностью. Страшная тайна — имя отца возможного ребенка — свято хранилась бедной Лиззи, именно поэтому Хук был уверен, что его свадьба с Лиззи обеспечена, а значит, и вход в семью Хенков — тоже. Так оно и произошло. Хук умен, он быстро входит в доверие к Хенку. Тот искупает свою вину перед покойным Хуком-старшим, приблизив Хука к своим делам и относясь к нему как к сыну. А, может, он и был его сыном, кто теперь скажет наверняка? Но Хуку и этого мало, он убивает Хенка-старшего, я уверен в этом. И убивает его лишь после того, как тот исправляет завещание в его пользу. Почему Хенк исправляет завещание? Любовь Лиззи к Хуку. Эту любовь видит Хенк, но не понимает ее причины. Он рад, он поощряет эту любовь, как бы искупая вину перед Хуком. Деловые качества Хука не вызывают сомнения, он трудолюбив, настойчив, аккуратен, требователен. Не в пример родному сыну Хенка. А ведь продолжение дел для этой категории людей зачастую дороже родственных чувств и отношений. Отсюда и новый текст завещания.

Почему именно убил? Во-первых, фотография с издевательской, мальчишеской выходкой. Выколоть глаза на фотографии, проколоть сердце — это ненависть, это желание уничтожить человека. Может, Хуку подсказали, что он сын Хенка, и отсюда ненависть? Во-вторых, сцена в домашнем кабинете Хенка. Как убил? Узнаем завтра, после посещения магазина «Нежная струна». А пока созванивайтесь с Хуком и договаривайтесь о вечерней встрече завтра у них дома. Я думаю, что доказать мы ничего не сумеем, но увидеть лицо убийцы сможем.

Утром Сименс и Барбара опять посетили магазин «Нежная струна». Знакомый продавец подбежал со стандартной улыбкой:

— Доброе утро, сэр. Нам очень приятно, что вы решили сделать покупку в утренние часы. Вы уже остановили на чем-то свой выбор?

— Да, мне нужна пластинка «Прогулка по джунглям».

— Двенадцать долларов, сэр. Это изумительная пластинка, новая серия, слышали о такой? Вы окажетесь в Бразилии, сэр, в джунглях, среди зверей, звуков, — трещал продавец. — И… нет, сэр, это надо почувствовать!

Сименс расплатился и решил выйти. На улице он достал записную книжку и внес в статью расходов запись о двенадцати долларах за пластинку.

— Барбара, иди на работу, а я отдохну, — Сименс поцеловал ее тихонько и подтолкнул в спину. — До вечера.

Весь день Сименс писал отчет. Он получился на славу. Дело только за последними строчками. Для них он оставил один чистый лист.

Вечером все втроем поехали к Хукам. После кофе Сименс попросил Хука подняться в кабинет Хенка-старшего. Хук замялся. Выручила Генриетта, сказав, что ей надо взять там свою книгу. Все прошли наверх в кабинет.

Генриетта подошла к столу и начала перебирать книги, раскрыла каталог пластинок, запись «Прогулка по джунглям» была последней.

— Мистер Хук, в коллекции мистера Хенка одной не хватает.

— Ну что вы! — встревоженно проговорил молодой человек. — Сюда никто не входил после смерти мистера Хенка.

— И все-таки одной пластинки нет, я ее принес, — настаивал Сименс.

Не дожидаясь разрешения Хука, Сименс сунул пластинку в щель проигрывателя. Щелчок, и кабинет заполнился щебетанием птиц, резким гортанным криком попугая, трубным ревом какого-то животного. Все эти звуки смешались с тихой мелодией джаза. Да, стоило закрыть глаза и полное ощущение, что вокруг тебя сомкнулись джунгли. Наплывали волны звуков, запахов… Так вот чем замечательна эта «новая серия»!

— Как резко выделяется запах каучукового дерева, не правда ли? — сказал Сименс, глядя в расширенные от ужаса глаза Хука-младшего…

Сименс ушел, оставив Хука, Лиззи, Генриетту, Барбару. Он хотел выяснить еще одну маленькую деталь, которая в общем-то и без того была ему ясна. Он хотел узнать кое-что о роли Вайдо. Найти больницу труда не составило, горничная могла привести Хука только в одну — самую блистательную больницу города. Найти и тут же очаровать медсестру, принявшую тогда Хука, — тоже. Сименсу везло, а в умении обходиться с девушками он был действительно мастер, Лейк тут не ошибался. На фотографии с дверей теннисного клуба она тотчас опознала Вайдо.

— Он примчался буквально следом за больным, сидел и ждал, когда мы его откачаем. Помог мне отвести его в палату, что-то ему говорил, нервничал. Я его отправила в приемный покой, чтобы не мешал, он там и сидел. Потом не помню, был сумасшедший вечер, было много больных. Помню, что исчезли они из больницы оба, это точно, так как я не нашла пациента в палате, а посетителя — в приемной. Я зашла в палату, а мистера Хука нет. Я бросилась в приемную, где околачивался этот тип. Простите, я слишком много тогда пережила, может, он и уважаемый человек, простите. Я думала, может, он к нему ушел, сильный парень этот мистер Хук, организм справился с отравлением мгновенно, просто на удивление. Но такого и я не ожидала, чтобы через полчаса как с того света — и уже ускакать к другу в приемную. Но их там не было. За это меня чуть не выгнали с работы, выручил меня мистер Хук, заплатив за меня штраф. Я ему так благодарна, хотя работать мне стало, конечно, труднее…

— Спасибо, сестра, я ему передам от вас привет.

— Что вы, что вы, не надо, не напоминайте ему об этих мелочах. Он такой человек, такой человек… я молюсь за него!..

Сименс ушел, а вслед ему слышался восторженный шепот медсестры. Сименс быстро зашагал к гостинице, он решил сегодня же уехать поездом, а отчет отправить самолетом с нарочным из конторы. Время было.

Сименс уезжал вечерним поездом. Его провожали Барбара и Генриетта.

— Сим, а как ты догадался насчет пластинки? — спросила Генриетта.

— Догадался я еще в магазине, там висела реклама о новинке — пластинках, способных воспроизводить не только музыку, но и запахи. Но их было много, я не знал, которую из них купил Хук. Помогла Барбара с ее графологом. Это хоть какое-то, но доказательство. А впрочем, на мой взгляд, ничего не докажешь — это раз, а потом станет ли кто-нибудь доказывать — это два.

— Ну и умен же ты, Сим, — восхищенно сказала Генриетта.

— Да, он у меня такой, — подтвердила Барбара. Она знала, что у Сименса в кармане лежат два билета.

— Генриетта, прости, но мы уезжаем вместе, — глаза Барбары чуть заблестели, — прости, так уж получилось!

— Я вам принесла пирожных в дорогу, — Генриетта вынула из сумки пакет, — я догадалась, поздравляю.

Сименс и Барбара молча смотрели вслед удаляющейся Генриетте, и жалость мучила их.

«Как ты одинока, особенно теперь», — подумала Барбара.

«И все-таки у нее очаровательная фигурка, — еще раз отметил про себя Сименс. — Время, время, вот чего нам вечно не хватает…»

Поезд вез их в отвратительный город, грязный и удушливый. И лишь сияющая Барбара почти не давала места мрачным мыслям и плохому настроению. Она неумолчно щебетала, обсуждая, в основном сама с собой, детали их будущей жизни, их квартиру, мебель, ванну… Сименс наблюдал за ней, изредка высказывая свое мнение, кивая и удивляясь новому доброму чувству, родившемуся в нем так внезапно.

«Сейчас о детях заговорит», — подумал он, так и не поняв, хорошо это или плохо.

— Сим, а ты детей любишь? — услышал он. Сименс засмеялся и решил отделаться шуткой:

— Да, конечно, люблю, но таких, как ты — взрослых и в меру наивных.

Барбара промолчала. Нет-нет, а в сознании Сименса возникало лицо Лейка, и что-то тревожное закрадывалось в его душу, охватывало его, унося из счастливого купе в кабинет шефа. Город неумолимо приближался — с его работой и заботами, счастье постепенно уступало ему место в мыслях и настроении.

Голос кондуктора вывел его из задумчивости:

— Газеты, газеты, вечерние газеты!

Сименс решил воспользоваться ситуацией и увильнуть от роли слушателя счастливой женщины. Он открыл дверь купе:

— Сюда, пожалуйста.

Расплатившись с кондуктором, Сименс стал просматривать газеты. Брабара трещала и трещала, переодеваясь в халат. Полы халата задевали газету, его лицо, мешали читать, но Сименс терпел, с удовольствием вдыхая аромат духов Барбары.

— Сколько тебе платят, Сим? — словно между делом спросила она.

Но Сименс не ответил, зарывшись в газету.

— Барбара, смотри, новости о Хуке-младшем. Он закрыл производство этих дешевых домов и срочно взялся за старое, но с большим размахом. Ну и хватка у него, — качая головой, возвестил Сименс, — деловой парень, ничего не скажешь.

— Деловой, деловой, — откликнулась Барбара, — если бы Генриетта в свое время сумела вдолбить эту мысль Хенку, то, может, не ехали бы мы с тобой сейчас в этом купе.

— Вот как, ты думаешь?

— Уверена!

— А что, Генриетта пыталась?

— Да, пыталась, но сначала пыталась я, а так как он меня не послушал, то я попросила об этом Генриетту, она ближе к нему… у них было и духовное родство, — не удержалась от ехидства Барбара. — Сим, хватит о них, мы с тобой вместе — и это самое лучшее, что мы могли извлечь из этого, как я поняла, совершенно бесперспективного расследования!

Она обняла Сименса, прижала его к себе и повалила, веселясь как девочка. Он тоже расхохотался, приняв игру, газеты смялись под их тяжестью, и лицо Хука-младшего, поданное на первой полосе крупным планом, сморщилось в обиженную виноватую гримасу.

Утром поезд прибыл в город. Заскочив на загородную холостяцкую квартиру, Сименс наскоро познакомил с ней Барбару и помчался в контору на доклад. Барбара оставалась одна.

— Отправь телеграмму Генриетте, пусть на уикенд приедет к нам, — крикнула вслед Барбара.

Сименс усмехнулся.

«Женщина есть женщина, то старалась держать ее подальше, а тут — пусть приедет, полюбуется. Ох, собственницы…»

Застоявшийся «ягуар» фыркнул и ожил ровным, тихим гудением. Сименс выехал из гаража, помахал Барбаре, стоящей на балконе, послал ей воздушный поцелуй, и автомобиль влился в поток деловито спешащих машин. Дорога к конторе была недлинная, но Сименс успел еще раз кое-что обмозговать. Статья в газете распределяла события несколько по-иному, но не хватало информации, и Сименс пока не мог найти верный ход в этой новой расстановке. Рубашка намокла и противно липла к телу. Сим не понимал, от чего ему так жарко: то ли из-за нахлынувшего волнения неизвестности, то ли от удушья городского воздуха, от которого не спасал и кондиционер машины.

Припарковав машину, Сименс поднялся на второй этаж. Немного отдышавшись в прохладном туалете, он умылся и медленно, собираясь с мыслями, вошел в приемную.

— Полли, привет!

Даже не повернувшись, Полли указала на дверь кабинета Лейка.

«Такого еще не было. Может, о Барбаре уже наслышана? Ладно, дело ее, но признак в общем-то нехороший».

Сименс легко стукнул в дверь и вошел.

— А, Сименс! Я час назад прослушал твой отчет. Молодец, что его прислал самолетом. А что это ты решил сам поездом, ты всегда, если мне не изменяет память, предпочитал авиацию? Или твоя дама не переносит болтанки? Вот что, Сименс, ты просто отличный парень, сделал все как надо. Расходы твои я утвердил, ты, на мой взгляд, даже сэкономил, особенно на бедняге Куне, из наших так скупо никто не оплачивал, да и не кормил столь скромно. Если бы все так берегли наши деньги, то я бы спал намного крепче и значительно дольше. Тебе тоже кое-что перепало, твои деньги в банке, притом на счету, который ты забыл указать в последней анкете, счет в банке Скотта. Я знаю, что ты болел полгода назад скарлатиной, болезнь детская, но на взрослых действует плохо. Видно, она и подействовала на твою память. Не расстраивайся, Сименс, все мы немного грешны! Как там Кун? Ему тут тоже причитается, — Лейк скосил глаза на лежащий рядом листок.

Он старался говорить тепло и дружески, но Сименс улавливал легкий холодок и отчуждение в его глазах и голосе.

«С чего бы это? — пытался понять Сименс. — И за вранье в экономической анкете обычно гнали сразу в шею, а тут — «не расстраивайся, все мы грешны». Подозрительно отпущение грехов, пересыпанное собственным раскаянием! Как перед плахой».

Но он молчал, стараясь не выдать своих лихорадочных мыслей.

— Вот что, Сименс, дела младшего Хука — это его дела. Ты, надеюсь, меня понял: ни полслова информации никому. Ты свое дело сделал — и сделал, повторяю, хорошо. Но все-таки одну ошибку ты совершил: не надо было брать с собой Барбару, хотя она, конечно, хороша, судя по твоему поступку. Здесь другой воздух, Сименс. Ты это знаешь не хуже меня, а она привыкла к чистому и свежему.

Зря ты это сделал. Да и как быть с Полли? Она была под большим впечатлением после горной поездки с тобой. Я видел видеозапись. Молодец. Я бы на твоем месте отправил Барбару сейчас же назад, пока она совсем к тебе не привыкла. Или ты собираешься с ней оставаться до конца дней своих? — Лейк вопросительно уставился на Сименса.

«Намек, приказ или человечность, а впрочем, какая к черту человечность, если приплел сюда и Полли. Какая-то сволочь успела поработать, добра не жди. А может, ревность? Или все-таки угроза?» — гадал Сименс.

— Да, мистер Лейк, я нашел наконец свою женщину, — ответил он.

— Поздравляю тебя, но все-таки это ошибка, Сименс, ошибка! Вот так. — Лейк даже утвердительно прихлопнул ладонью по столу. — Я бы ее отправил к морю, там ей будет лучше, немедленно отправил!

— Не в моих правилах, но все же спрошу. Почему, мистер Лейк?

— Эх, Сименс, Сименс, ты всегда был очень сообразительным парнем, умным, думающим, а тут вдруг такой вопрос. Вот видишь, женщина уже повлияла на тебя! Подумай, Сименс, подумай, это проще мата в три хода, погляди вокруг себя.

Сименс молчал, ему хотелось побыстрее покинуть кабинет Лейка, уйти от загадочности, неоднозначности и неопределенности. Во всяком случае, напряженность, появившуюся в их разговоре, Сименс чувствовал уже ясно. Лейк молчал, что-то обдумывая. На счастье Сименса, зазвонил телефон, Лейк живо схватил красную трубку и даже привстал в почтительном полупоклоне, не проронив ни слова, он слушал… глаза его прикрылись от внимания.

«Кого это он так уважает?» — промелькнуло у Сименса, но он тут же отбросил размышления и решил воспользоваться моментом. Сименс впился глазами в лист бумаги, испещренный словами и цифрами, он умел читать перевернутые тексты, лежащие «вверх ногами». Сименс напрягся, раздвоился, одновременно читая текст и следя за глазами Лейка, готовыми открыться в любую секунду. Но Лейк слушал, кивал, казалось, не собирался взирать на Сименса.

«Уж очень удачный момент, нарочно не придумаешь, как будто специально подстроили», — подозрительно подумал Сименс. Он уже понял смысл и содержание документа: это были списки и колонки цифр напротив фамилий. В одном из них, насчитывающем около десятка имен, Сименс прочитал знакомое: «Кун — 5000».

«Почему так много, такого еще не было, а я с двумя сотнями к нему, стыдно», — размышлял Сименс и побежал глазами дальше, но они словно споткнулись, застыли: «Хук — 10000».

«Хук-младший оплачивается здесь! В одной со мной конторе! Миллионер Хук получает здесь жалкие для него и баснословные для меня 10 000 долларов? Ничего не понимаю. Значит, все шло по плану, разработанному здесь, в нашей конторе, и Хук был одним из действующих лиц всей пьесы!

Так, значит, я не его изобличал? А кого же? И зачем было это расследование? Кому оно нужно, если здесь давным-давно знали убийцу?»

Глаза Сименса бежали по списку дальше… вот и его имя, но напротив ничего не было, никаких цифр. Напротив его имени зияла пугающая пустота. Сименс ничего не понимал, но чувствовал, что разгадка рядом…

«Вайдо — 7000». Цифра была зачеркнута жирной чертой.

«Ясно, платить ему уже не надо, на том свете деньги не нужны, а то, что он в списках, не удивительно, роль его понятна, наушник и подсказчик».

«А что там, во втором списке?» — решил заглянуть Сименс и вздрогнул: тот список был короткий, в нем было всего три фамилии, три имени: Сименс, Барбара, Генриетта. А цифры напротив? Да это же дата, сегодняшняя дата!

Холодок пробежал по его спине, что-то стало выстраиваться в конкретную картину, сплошь нарисованную черными красками. Голос Лейка вывел его из размышления и заставил еще более насторожиться.

— Окончание операции, простите, успешное окончание операции гарантируем, никаких следов, господин министр, — отчеканил в трубку Лейк и нежно, дождавшись отбоя, положил ее на рычаги.

«Не похоже на блеф», — решил Сименс.

Лейк не смотрел на него, но Сименс все же заставил себя расслабиться, шеф был чуток на внутреннее состояние своих агентов.

— Иди, Сименс, кути со своей очаровашкой, я тебе даю неделю. Деньги не жалей, у тебя их хватит. И не увлекайся, тебе худеть не надо, и так одни мышцы. Иди, — Лейк даже и не взглянул на него, рассматривая календарь.

«А лист календаря перед ним пустой, — заметил Сименс, — какого черта там разглядывать! Далась им Барбара! Неделю можно гулять, да такого наша фирма не знала и не узнает со дня своего основания. Врет, блефует, что-то случилось, но что?»

Он вышел из кабинета и сломя голову бросился вниз, нырнул в машину и рванул, не жалея мотора.

Лейк наблюдал за ним из окна и задумчиво тер правую щеку — признак сомнения и раскаяния. Щелкнул динамик внутренней связи:

— Сэр, все по расчету, он помчался как на пожар собственного дома. Список вывел его из себя, это было здорово придумано, вы просто гений. Клабс держится за ним, связь со мной прямая через каждые две минуты, он ведет его до конца. — Речь закончилась полувопросительной ноткой.

— Я видел, смотрел в окно, мне искренне жаль. Конечно, до конца.

Сименс был классным водителем, этого требовала его работа. Он выписывал сложнейшие фигуры по асфальту, оставлял позади одну машину за другой. Номера сотрудников их конторы полиция знала и не чинила им препятствий.

«Так, — рассуждал Сименс, петляя среди машин, — Хука-старшего разорили, старикан Хенк, по их мнению, стал выживать из ума, так как вздумал отойти от военного бизнеса. Молодой Хук быстро продался и загнал его в могилу, притом просто мастерски это сделал. Старикан, как это часто бывает в старости, взбрыкнул, правды захотелось, стал артачиться, а может, действительно надоело людей «кормить» автоматами вместо хлеба и масла. Неужели все-таки Хук — сын Хенка и знал это, отцеубийца? Впрочем, мало ли таких случаев, досье которых лежат на полках наших сейфов. «Где деньги, там нет родственников», — как частенько говорил Лейк, а я бы добавил: «И отцов». Так что оружие теперь опять пойдет навалом, да еще и какое, химические лазеры, не выговоришь сразу. Ладно, черт с ними, давай о себе… Если этот подонок Хук-младший их человек, ставленник мира сего, то зачем был весь этот спектакль с моей командировкой? Ведь все в общем-то было им известно! Именно в общем!.. Бог ты мой, я же выявил всех, кто знал об убийстве, — кто еще жив, Вайдо убили раньше, даже не заплатив, сволочи. Это Барбара, Генриетта и я. Кун не в счет, он лишь, как всегда, для информации и направил к нужным людям. Так-так…» Сименс вздрогнул, перед ним всплыл второй список и дата: сегодняшний день.

Машина вильнула, но, к счастью, рядом никого не было. Сименс выправил машину, и она стремительно неслась дальше, вырвавшись из города и приближаясь к дому, к Барбаре.

«Значит вот зачем я работал. А теперь, если они, то есть мы, исчезнем, то и концы в воду, неплохо придумано. Неужели решили убрать? И намеки на ошибку с Барбарой. И поведение Полли! Я-то, дурак, «нашел свою женщину», разговорился. Вот теперь и дели с ней все пополам, идиот! А списки с гонораром! Сумма не стоит только напротив моего имени! Список на столе, на моих глазах. Что это — оплошность, столь не похожая на Лейка, или… нарочно, специально подсунули, чтобы я увидел и понял, а потом психанул. Значит, список попадает мне на глаза, я его читаю, оценить ситуацию не так уж трудно, — и несусь к Барбаре, спасти ее, несусь, именно несусь… они просто заставили меня нестись сломя голову, спровоцировали, подлецы, мешки с дерьмом! Заставили нестись… Что это — ни одной машины рядом, надо полегче, так и до беды недалеко».

Впереди, на перекрестке, тормозил огромный фургон, плотно закупорив дорогу и не оставив даже малейшей надежды на спасение, обе обочины были глубокими, с каменистыми обрывами. Настоящие пропасти!

Сименс давил и давил тормоза, педаль уперлась в пол, но машина летела, колеса продолжали бешено вращаться, фургон стал огромным…

«Сволочи, — успел подумать Сименс, — грызутся, а я погибай…»

— Лейк, у нас несчастье, — голос из динамика был наполнен сарказмом, — Сименс разбился, сразу насмерть. Клабс случайно оказался неподалеку, говорит — ужасное зрелище, Сименса просто нет, осталось красное пятно, мчался как угорелый, не заметил фургона, раззява, спешил к своей…

— Спасибо за информацию, — сухо прервал голос Лейк, — и поменьше эмоций, выставьте траурный портрет, мне искренне жаль его. Надеюсь, портрет найдется?

— Да, еще вчера я все подготовил и портрет тоже, у нас ошибок не бывает, — воодушевленно доложил голос, — как вы приказали…

— Идиот, — прорычал Лейк, — продолжайте операцию!

— Слушаюсь! — голос стал испуганно-исполнительным и чуть удивленным.

— И без болтовни, ясно! — еще раз рыкнул Лейк.

— Есть, шеф.

Обливаясь слезами, Барбара сидела среди разбросанных вещей, раскрытых чемоданов, вновь и вновь перечитывая телеграмму — Генриетта утонула. Хлюпая, как девчонка, носом, Барбара вспомнила их совместное купание, как Сименс нежно оберегал ее и Генриетту, держась рядом с ними, как осторожно плыла рядом Генриетта.

Потом ее воображение нарисовало море, Генриетту, беспорядочно бьющую руками по воде, отчаяние в ее красивых глазах и страшную толстую акулу с широко разинутой огромной пастью. Испуганные глаза Генриетты становились все больше, все шире шли круги на воде, забурел водоворот… Море опять стало спокойным, будто и не было Генриетты вовсе. Барбара зарыдала.

Стук в дверь заставил ее вскочить. Барбара оправила халат, прическу и, мельком взглянув в зеркало, все еще всхлипывая, бросилась к двери.

— Сим, наконец-то! — крикнула она, — Генриетта погибла, утонула, мы ее теперь никогда…

Последнее, что она увидела, — это разлетающиеся в разные стороны щепки белой двери и маленькое черное отверстие, вдруг появившееся напротив ее сердца.

«Расследование закончено» — размашисто написал Лейк на тощей папке с номером 52. Потом подумал и приписал: «В сейф № 1».

Это был сейф, шифр от которого знали только он и министр.

Владимир ВАСИЛЬЕВ, Светлана ВАСИЛЬЕВА

ОГЛЯНИСЬ, ЭРИК!

…И шагом марш по круче, не скуля,

Вперед, покуда вертится Земля —

Ведь кто-нибудь шагает за тобой…

РАССКАЗ

Тесно… Прутья клетки сдавливают мое Я, уродливо деформируя его, то есть меня. Я — это самоощущение моего тела и духа… Нелепый, карикатурный образ, но я вижу, как Самоощущение натужно выпирает из прутьев, словно опара из кастрюли, разрастаясь и поглощая клетку. Многомерная опара в многомерной клетке… Или как воздушный шар, который надувают внутри нее?.. Нет — опара точнее, хотя взрыв все-таки происходит, и мое Я излучается в пространство. Блаженство! Я ощущаю мироздание! Нет, увы, пока я все еще только приближаюсь к ощущению мироздания, я уже представляю это ощущение, но мне мешает боль. Хотя это тоже не совсем точно. Боль — это телесное. Мне мешает болезненное ощущение несвободы. Как если бы, и в самом деле, мое тело выросло из клетки, а она вросла в него и теперь сжимает сердце.

Какая назойливая «боль»!.. Неужели она никогда не позволит мне перешагнуть этот порог?! Порог, за которым — Свобода…

Раньше было не так. Раньше было лишь наслаждение медитативного растворения в мироздании. Состояние, которое было подчинено моей воле. Но постепенно я начал ощущать, что поглощаемая мною энергия Космоса — не просто энергия, а информация о Космосе. Причем обо всем Космосе сразу. Но информация закодированнная. У меня не было ключа к этому коду. Так ребенок слышит звуки речи, но не понимает смысла их, чувствуя, что они обращены к нему.

Я терпеливо учился языку Вселенной. И, когда приоткрылось значение первых, самых простых «слов», появилась боль непонимания. Я чувствовал, что не пойду дальше первых «слов», пока не обрету свободу. И странно — чем внятней становился голос мироздания, тем сильнее врезались в меня прутья.

И все-таки это счастье! Не «растительное» безмысленное блаженство, а счастье как движение через преодоление — к цели, достойной не только меня, человека, но и всего человечества. Я проложу путь к вершине — и оно пойдет за мной.

— Эри-и-ик! — доносится до меня зов древнего мира.

Это Мария, понимаю я. Лучи самоощущения вздрагивают и начинают втягиваться в опару, она сжимается, «боль» ослабевает, и мое Я вновь возвращается в свою клетку — в свою экологическую нишу. Не сразу. Невесомые крылья «Икара» все еще трепещут над землей, впитывая энергию Космоса, внимая его голосу, мое тело еще парит, послушное воле воздушных потоков, ощущая каждую свою частичку, готовую подчиниться моей воле… Ах, Мария, знала бы ты, от чего отказываешься: ведь сам процесс подчинения себе своего организма — одно из сильнейших наслаждений бытия, не говоря уже о блаженстве прямого «подключения» к мирозданию, когда гармония мира становится настолько очевидной, что хочется облобызать ее многомерные уста. И даже пресловутая «боль» делает это наслаждение более острым. Тебе должно быть знакомо это ощущение наслаждения на грани боли… Тебе должно быть понятно, что энергия Космоса не еда, а способ существования, подключение к нему — не питание, а мироощущение. Но ты не желаешь этого понимать, и поэтому злишься, потому что именно понимаешь и ревнуешь?..

«Когда-нибудь ты забудешь, вернуться в человеческое состояние! — предупреждает Мария, потому что любит меня и боится, как бы чего… — Ты — растение! Нет, ты одноклеточное!» — ругается она, воздействуя на мое самолюбие. А я смеюсь и отвечаю, что ее любовь меня из-под земли достанет. Смех смехом, но это элемент абсолютной истины.

Когда я рассказал ей про наш проект, она со мной неделю не разговаривала. Как будто это метод!? Нет, чтобы обсудить все «за» и «против» — куда там, рвет душу на части — молчит и даже в мою сторону не смотрит. Обстановочка была, надо сказать, прямо как в «черной дыре». Вышел я из этой недели, словно из гравитационного вихря, — не человек, а пластилин. Мария пригрозила, что никогда не простит мне этого Проекта, но, веря в Коллективный разум планеты (некоторые умники называют его гомоноотронной (ГНТ) системой), заключает со мной временное перемирие. Она уверена, что наша высшая интеллектуальная инстанция зарежет проект и поэтому нет смысла дальше держать меня в «черной дыре». Резонно… Она меня вполне убедила, что человечество — это миллиарды Марий, и сама она — безумно любящее меня персонифицированное большинство. Но я не мог позволить, чтобы любовь большинства задушила мою идею… Я сделал личный выбор…

Я поддакиваю Марии, чтобы не обижать ее. Я говорю:

— Да! Коллективный разум затем и создавался, чтобы человечество не делало глупостей.

Но Мария замечает, что понятие глупости не столь очевидно, как многим представляется. Все зависит от критерия оптимизации, то есть от цели.

«В один ужасный день все человечество может «забыть» вернуться в человеческое состояние, очень уж это экономично «растительное», — пророчествует она, презрительно растягивая это «эко-но-ми-и-чно», словно видит в нем синоним глубочайшего нравственного падения.

Мария обвиняет меня в том, что я предлагаю человечеству навсегда перечеркнуть свое человеческое прошлое. Она считает это страшным преступлением, а по-моему, надо быть последовательными: если мы дали человечеству возможность прямого поглощения лучистой энергии, то логично полностью освободить его от связи с Землей, расширить его экологическое пространство до всей Вселенной. Но Марии этого говорить нельзя — гравитационные вихри мне ни к чему. Тем более, что для меня уже все решено, бесповоротно… Поэтому я шучу, что пока она жива, будет кому привести человечество в надлежащее состояние. К тому же я не перестаю мыслить в «растительном» состоянии, объясняю я ей, только это происходит по-другому, в другой системе координат. На это Мария грустно усмехается и говорит, что если бы я мыслил, то должен был бы понять, что исчезнет единственный в своем роде вид живой материи по имени «человек разумный», исчезнет созданная им система ценностей…

В этом все дело — Мария держится за свою родную систему координат, в которой есть я, наша дочь, она сама, все наши чувства, ну и, разумеется, все остальное человечество. Ничего другого ей не нужно. И я ее отчасти понимаю. Понимал до того, как пришло ощущение Порога, несвободы. До моей Идеи, родившейся из этого ощущения. До нашего Проекта… Тогда мне тоже сверх этого ничего не нужно было. Ну, разве что малость отключиться, посмотреть на все со стороны. Но в такие моменты моя глупышка обижалась: «Ты отчуждаешься от меня! Ты становишься уже не ты, не человек! Мне страшно…» Это ерунда, никуда я не отчуждаюсь. Предположим, что я просто сплю. Не обвиняю же я ее в том, что она смотрит сны без меня…

Теперь все значительно сложнее — ОПЕРАЦИЯ прошла успешно… Мне стоило неимоверных усилий сохранить в тайне от Марии этот факт. Конечно, немного жаль себя и свою систему координат, но, я думаю, надо смотреть дальше во всех направлениях… Очевидно же, что вид Homo sapiens обречен либо на смерть вместе со своим светилом, либо на космическое бродяжничество, которое все равно трансформирует его неизвестно во что. Можно уже сейчас полюбоваться на переселенцев: разумны-то они бесспорно, а вот насчет того, люди они или нелюди, — космобиологи до сих пор договориться не могут.

Поэтому я считаю, что надо быть готовым к осмыслению и планомерной самотрансформации. Мария твердит, что всякие необратимые изменения чреваты тупиковой ситуацией. А я вовсе и не настаиваю на необратимости. Хотя не стремимся же мы обратно в обезьяны и не обвиняем эволюцию в необратимости, в безжалостном уничтожении целых биологических видов. Эволюция ищет оптимальный вариант — мы тоже. Только нас не устраивает ее стратегия — метод проб и ошибок…

Изредка Мария соглашается со мной, но чувствуется, что соглашается из-за какой-то женской жалости ко мне. «Бедненький мой», — говорит она так жалостно, словно я неизлечимо болен, а то вдруг ни с того, ни с сего расплачется… Я-то вижу, что все ее существо восстает против нарисованной мной перспективы, она даже смерти так не боится. Странно… Хотя, если вдуматься, ничего странного в этом нет. Просто она любит меня. И я ее тоже. И, вообще, моя Мария — лучшая женщина во Вселенной. И вовсе она не такая ретроградка, какой я ее выставляю в своих внутренних дискуссиях. У нее свой взгляд на будущее человечества: она считает, что надо заниматься преобразованием Вселенной, а не биологического вида. Это, мол, проще и гуманнее. Их астрофизический центр разрабатывает проект автономного энергетического обеспечения планеты при отсутствии центрального светила. Грандиозно, конечно, но это же — тупик. Они хотят превратить человечество в окаменелость, сохранить в неизменности, как муху в куске янтаря…

Мне очень жаль Марию. Но я надеюсь, что она последует за мной. Все последуют за мной. И тогда мы вновь… Хотя кто может знать, что будет тогда?.. Нет, моя милая Мария, это не я отчуждаюсь от тебя, а твоя «идея» прижимает тебя к земле, не дает взлететь со мной. Ведь я всегда в момент возвращения из «растительного», нет, Мария, — из «вселенского» состояния! — думаю о тебе, о самой прекрасной женщине во Вселенной. И все мои внутренне споры с тобой — свидетельство силы твоего влияния на меня. Я защищаюсь, ибо боюсь, что в один прекрасный день не смогу различить, где ты и где я… Почему ты этого не боишься?..

…Вон болтается мой Эрик, как медуза в воде. Поглощает и поглощает эту идиотскую энергию, в которой организм его вовсе не нуждается. Ведь прямое поглощение энергии предназначено только для «аварийных» случаев. Он уже нарушил свой обмен, и неизвестно, что из этого может выйти. Вроде бы умный человек, а элементарных вещей понимать не желает… «Мария, ты меня ревнуешь к моему уединению!» Сначала он мне морочил голову, что это всего-навсего высшая степень овладения своим организмом, высшая йога и т. д. и т. п., но я всегда знала, что добром это не кончится. Нельзя безнаказанно играть с обменом веществ, нельзя так необдуманно менять природу человека. В общем-то он правильно провозглашает: «Это не еда, а мироощущение». Он и сам не заметил, как трансформировалось его мироощущение, как сместились его цели, как он перестал понимать меня. Хотя, видимо, это взаимно… И вот результат — его безумная идея и проект ослепленных ею фанатиков, для которых главное — принцип экономичности, принцип кратчайшего расстояния, линейная логика которого не могла не привести к мысли о постоянном «растительном» состоянии. Хотя они, конечно, высокопарно называют его «вселенским», «космическим», «лучистым». Еще бы! Как экономично! КПД сто процентов!.. Не понимаю, как эти проценты могут заменить хоты бы одно мгновение человеческого счастья?! Ну как можно сравнивать это амебообразное состояние, в котором сейчас пребывает мой Эрик, с хорошим бегом по траве? Он обижается, когда я обвиняю его в отчуждении, на что общего между этой зеленой инфузорией, плывущей по воле воздушных потоков, и мной? Я чувствую каждую свою мышцу и радуюсь ее радостью! Я ощущаю босыми ногами каждый камешек, каждую травинку и мне это нравится! Мне нравится, что у меня есть ноги, руки и все остальное, от чего, кстати, он тоже в восторге. Неужели он надеется, что я променяю все это, всю себя на приспособление для переработки солнечной энергии — разумную хлореллу? Да и разумную ли? Все-таки разум — это способ борьбы за существование, за познание, за счастье. А какая может быть борьба при КПД в сто процентов? Они будут бессмертны… А любовь? Зачем им тогда любовь? Эх, Эрик, скоро ты и размножаться делением будешь… Тьфу! Все удовольствие от бега испортил! И за что мне это наказание? Эта тоска зеленая?..

Не знаю, может быть, и нужно человечеству, как он говорит, целенаправленно трансформироваться, но не сломя голову, не при первой же подвернувшейся возможности! Нельзя спешить в таких вопросах. Сколько великолепных идей дискредитировало себя из-за преждевременного внедрения. Каждый вид материи существует в своем времени-пространстве, каждая идея тоже…

Сейчас мы встретимся. Эрик уже спускается к нашему коттеджу. Мне стоило огромного труда затащить его сюда, в дикую тайгу, где земная красота настолько сконцентрирована, что ее невозможно просто не почувствовать. Я надеялась, что она поможет мне переубедить его. А он все возносится над ней, и неизвестно, замечает ли ее вообще… Сегодня с самого утра встал мрачный, нервный. Еще бы — именно сегодня обсуждение его проекта, оценка его Коллективным Разумом человечества… Бедный Эрик, у него нет никаких надежд, если даже я — против. И никакая туманная формулировка, вроде этой: «Проект перестройки энергетической структуры человека с целью перехода на полное питание космической энергией», не может заслонить страшной сути их идеи. Это — отчуждение человека от биосферы Земли, его полная автономия, превращение в самостоятельный космический объект, судьба которого никак не связана с судьбой планеты. На первый взгляд, конечно, романтично и перспективно, но… любая стратегия предусматривает ограничения, а для этих фанатиков не существует никаких ограничений. Поэтому их проект, в сущности, план убийства, задрапированного термином перехода в иное, якобы высшее, качество. Я считаю, что никакая высшая цель, никакое высшее качество не могут быть достигнуты посредством убийства, уничтожения неповторимого состояния материи. Я — против! И Эрик Косидовский это знает, и знает, что у него очень мало шансов на победу, потому что Коллективный Разум учитывает интересы и мнение каждой личности… Я люблю тебя, Эрик, но у нас разные цели. Для тебя — это гармония мироздания, а для меня — человек и его счастье. Каждый отдельный человек: я, ты, Аленка и любой из миллиардов живущих. Пока мы люди, мы должны быть гуманны. Я так считаю, Эрик…

…Мария увидела, как на плечо ей планирует комарик и, улыбнувшись, приказала ему лететь на свое болото. Комарик круто развернулся и скрылся.

— Над насекомыми издеваешься, — засмеялся Эрик, сбрасывая «икар». У Марии широко раскрылись глаза…

— Хорошее местечко, однако, мы с тобой выбрали. Красотища! — раскинул он зеленые руки. — И воздух сладкий, как парное молоко от моих «солнечных коров»… Что ты на меня так смотришь? — вдруг заметил он дикий взгляд Марии.

— Ты почему до сих пор зеленый?

— Разве?.. Ах ты, действительно… Забыл! Ну, это мелочи. Потом переключусь, сейчас уже нет времени — через пятнадцать минут подключение.

— Косидовский! Ты меня обманываешь! Ты НЕ СМОГ переключиться.

— Ну, что ты, глупышка, — прижал он ее к своей зеленой груди. — Разве я тебя когда-нибудь обманывал? Честное слово, забыл. И, вообще, ты можешь прочитать мои мысли, если не веришь.

Она недоверчиво посмотрела на него, но на крайность не решилась. Мария привыкла верить людям, а Эрику тем более.

— Ладно уж, — хмуро ответила она, — завтракать будешь?

— Нет, спасибо. Я сыт своим солнышком. И некогда.

— Ну и катись! — обиделась Мария. — Огурец пупырчатый!

Косидовский засмеялся и ушел в кабинет, повторяя:

— Пупырчатый! Надо же!

Потом сел в кресло и отключился. Это он умел. Нужно собраться, морально подготовиться к борьбе. Хотя какая может быть борьба с таким оппонентом? Это тебе не шеф и не Мария, а Коллективный Разум, превративший планету в единый разумный организм — гомоноотронная система, состоящая из соединенных друг с другом усилителей интеллекта и подключающихся к ним людей. Она может все: и управлять планетой практически без человеческого вмешательства, так же, как управляется наш организм без вмешательства сознания, и объединять человечество в единую интеллектуальную субстанцию для решения принципиальных общечеловеческих вопросов, при этом информировать всех подключенных, проводить мысленные эксперименты, что делается при обсуждении новых проектов, анализировать результаты этих экспериментов и выбирать общеприемлемые решения, учитывая мнение каждого, то есть каждому предоставляется возможность воспрепятствовать мнению большинства, переубедить это большинство и доказать свою правоту с помощью мысленной «экспериментальной» проверки. Честная борьба идей, не допускающая снижения общего функционала счастья. Абсолютная гуманность, капелька смолы, обволакивающая человечество. Она вездесуща, ибо орбитальная ГНТ-система накрывает своими интеллектронными лучами всю поверхность планеты, проста, ибо не требует никаких специальных приспособлений — лишь волевого усилия, согласия на контакт. Надежно, выгодно, удобно! Доведенный до совершенства гомеостат, вывести из равновесия который не может ни один человек, потому что гомеостат действует исключительно в интересах человечества, утвержденных всеобщим решением. Но Косидовский сейчас эти интересы понимал иначе. Для исчисления функционала счастья у него теперь была иная математика, основы которой он и попробует изложить человечеству…

…Нет, моя милая Мария, все не так безнадежно, как ты думаешь. Но такой уж я у тебя наивный дурачок. И все вы скоро в этом убедитесь. И вынуждены будете мне простить мою маленькую хитрость. У меня не было иного выхода. Что, кроме хитрости, я мог противоставить неопределимой мощи Коллективного Разума Человечества?.. Я знаю, что моя идея проложит себе дорогу. Не сразу, конечно, но… Сначала каждый человек в «мысленном эксперименте» переживет то, что пережил я: и ОПЕРАЦИЮ, и свое «космическое состояние», — побывает «космическим существом». Потом, скорее всего, Проект будет отвергнут, потому что люди испугаются его, так же как ты, но маленькое зернышко сомнения, волнующее воспоминание о своей космической жизни, осознание ее возможности навсегда останется в человеческой душе, пустит корни и прорастет новым мироощущением… Вот тогда, моя бедная Мария, мы и поймем друг друга, тогда и сольются, аннигилируют наши идеи, родив свет взаимопонимания и любви. А пока, лучшая женщина Вселенной, мы с тобой живем в разных мирах…

— …Эрик! — раздался над самым ухом голос Марии. — Ты заснул, что ли? Две минуты осталось.

— Ух ты! — вскочил он. — Спасибо, мой будильничек. Задумался я. Ну, дай лапку на счастье, — печально улыбнулся Эрик.

— Ни пуха! — вздохнула Мария, протянув руку.

— К черту! — крикнул Косидовский, и они разошлись по разным комнатам, чтобы один на один общаться с Коллективным Разумом.

Эрик установил связь со своими коллегами, и они слились в свою группу ГНТ-систему. Мария привычно отыскала в интеллектуальном океане родную капельку — Аленку, тоже подключившуюся к системе в своем интернате…

…Я знала все, что они могли сообщить мне, и поэтому информационный этап обсуждения не произвел на меня особого впечатления, ничуть не поколебал моего отношения к их проекту. Единственное, что меня несколько удивило, это одобрительное отношение большинства к их идее. Но это была естественная вспышка энтузиазма на почве массового дилетантизма. Неосмысленная информация — еще не знание… А вот имитация осуществления их проекта, когда в моем сознании был промоделирован весь путь превращения человека в космическое существо, подействовала на меня гораздо сильней, чем я ожидала… Как хорошо, что это было только в сознании, что могла сделать выбор.

Сначала была ОПЕРАЦИЯ. Я оказалась внутри большого шара, повиснув в пространстве в самом его центре. Миллиарды направленных лучей пронзили мое тело, совершая невидимую работу по переключению энергетических связей на новый тип энергообмена, прдготавливая процесс трансформации меня в космическое существо. Я знала, что трансформация произойдет не сразу. Более того, сама она, скорее всего, и не произойдет — слишком слабы энергетические возможности индивидуального интеллекта. ОПЕРАЦИЯ лишь распахивает дверь, ведущую в новую жизнь, но силы для этого, чтобы сделать первый шаг, может дать только всепланетная ГНТ-система. Лишь Коллективный Разум человечества может достаточно активно мысленно промоделировать процесс трансформации…

Потом я оказалась дома. Вот дверь, за которой сидит Эрик. Я огляделась вокруг, прислушалась к себе. И не узнала… ни мира, ни себя. Пришло совершенно новое само- и мироощущение. Мир перестал быть собой, открываясь тысячами не называемых на человеческом языке ощущений, он был неповторим в каждом своем мельчайшем проявлении, он вызвал восторг и жажду познания, он дарил ощущение всеобщности, гармонии и личной причастности к этой гармонии, потому что превращал человека из мыслящего муравья в полноценное космическое существо, делал явной всю бессмысленность «земной» суеты, направленной на всемерное устройство своего «муравейника». Я совсем не чувствовала, что мне нужно это мироощущение. Оно было моим. И я ясно видела всю мнимость «бессмертных человеческих ценностей», порабощающих разум, превращающих мир в клетку, накрытую темным покрывалом нравственных аксиом. Я презирала «муравьиный» земной разум, который всегда будет цепляться за свое человеческое нечто, которое в космических масштабах — ничто…

Потом я ощутила, что моя земная оболочка уже не обязательна для меня, — я могу иметь любую форму, наиболее удобную для контакта со всеми видами энергии, что мне подчинены и пространство и время, что я допущена во все множество измерений многомерного мира, что я мыслю всем «телом», которое является одновременно и «мозгом» и «исполнительным механизмом», способным на все, что я могу помыслить… И вот я лечу к звездам!.. Да нет, не лечу! Мне больше не надо куда-то лететь, я ощущаю их, я знаю о них все…

И в этот момент я отчетливо услышала голос Косидовского:

— Спасибо! Я свободен! Ради этого стоило родиться человеком! — И он отключился от Коллективного Разума. Сеанс контакта с ГНТ-системой закончился. И тотчас же я почувствовала, что Эрика нет в нашем мире и что мне незачем больше жить. И, кажется, на мгновение потеряла сознание…

— Папа! Папочка! — закричала Аленка в своем далеком интернате.

А я, очнувшись, бросилась в его комнату и утонула в какой-то цветомузыке: вся комната была наполнена переливающимися из цвета в цвет мерцаниями, вспышками света, поющего неслышную мелодию. Мне показалось, что ОН говорит со мной, но вряд ли такой мыслящий микроб, как я, мог для него существовать. Потом он сжался в яркий огненный шар и, вытянувшись тонким лучом, вылетел сквозь стену, оставив аккуратно оплавленное отверстие.

Я выскочила на улицу и услышала яростные раскаты грома, а по безоблачному небу метались молнии. Потом к моим ногам упала громадная радуга, а другой ее конец упал к ногам Аленки. И над всей землей вспыхнуло полярное сияние…

Что ты хотел этим сказать, Эрик? Зачем тебе быть молнией, радугой, полярным сиянием?.. Мой бедный, бедный Эрик, как ты там, в своей Вселенной гармонии? Не одиноко?.. Мы сделаем все, чтобы помочь тебе, только нуждаешься ли ты в нашей помощи?.. Как ты мог решиться на это? Если бы я знала, если бы хоть кто-нибудь знал, что ты прошел через ОПЕРАЦИЮ!.. Не к истине ты стремился, а к удовлетворению своей гордыни, к использованию интеллектуальной энергии ГНТ-системы в личных целях. Хитростью, Эрик! Да, ты перехитрил Коллективный Разум Человечества — это нетрудно, ибо он доверяет каждому из нас и для него свят суверенитет личности. Ты перехитрил себя, Эрик! Как ты мог лишить себя выбора?! Или ты рассчитывал, что благодарное человечество ринется за тобой?..

Оглянись, Эрик! К этой вершине ты идешь один…

ГЕРОИКА. Страницы поэзии

Лев ВЕРШИНИН

КУРГАНЫ

Маргарите

Двунадесять веков, а то и боле

тому назад, у этого села,

когда почти таким же было поле,

но все же было диким, и дотла

жарою были выпалены травы

в еще тогда непаханных степях,

и конные степняцкие заставы

прорыскивали тропы в ковылях, —

была война.

Верней сказать, войнишка,

из тех, что не описаны нигде:

ватага конных, пять десятков с лишком,

в полночной непролазной темноте

ворвалась в град, без шума выбив стражу.

Копыта в землю вмазали тела.

И ветхий вал мгновенно пал. И даже

петух не завопил — нашла стрела

и сбросила с плетня. И враг со смехом

поймав за хвост, швырнул его в суму,

и факел, с маху сунутый под стреху,

окрасил красным пепельную тьму…

А на рассвете, под холодным солнцем,

у тына опрокинутых столбов,

проворные проезжие торговцы

мехи с вином меняли на рабов.

Кочевники смеялись, пели, пили,

швыряли мясо в жаркие угли…

Потом своих убитых хоронили

и каждый бросил пригоршню земли

в могилу павших. И туда же — пленных,

у коих купчик выискал изъян

и не купил. Коням задали сена,

уздечки подтянули, в барабан

ударил вождь — и рысью в степь…

Как странно!

Тому — века, а все же, как назло,

глядит на нас из каждого кургана

то самое спаленное село…

«На князе кольчуга до пят…»

На князе кольчуга до пят.

На хане — парчовый халат.

Отбросив поводья подручным холопам,

содруги на Киев глядят.

Без всяких изъянов златы

на древних часовнях кресты,

и князь улыбается: «Брате, в накладе,

поверь, не останешься ты!»

От сабель скуластых гостей

навалено русских костей,

а хан отвечает: «Пришел не по злато,

но ради приязни твоей!»

Таранов отчаянный гром

висит в небесах над Днепром,

нукер и дружинник ползут к заборолам,

за киевским лезут добром.

В кольчуге — природный русак,

в халате — безродный степняк…

А стольный сражается. Стольный не знает,

который опаснее враг.

БАЛЛАДА О НЕПОСТИЖИМОМ

Погуляла Орда по Руси, как могла,

и, упившись кровищей, за Волгу ушла,

и, добычу везя в тороках у села,

во степи одинокую юрту нашла,

А над юртою той небо резал дымок,

а у юрты крутился кудлатый щенок

и, тряся курдюком, жировала овца,

и над темным котлом занималась дымца…

У Орды на груди твердокаменье лат,

У Орды на боку хоросанский булат

и подруга-стрела в саадаке тверда…

Что ж ты бросила повод, злодейка Орда?

Налететь бы, котел опрокинув в золу,

да по юрте — копытом, да сгинуть во мглу —

где искать покаранья или даже суда…

Что ж ты спрыгнула наземь, злодейка Орда?

Нет, Орда поплелась по травище степной,

брел за ней седловой, а за ним — заводной,

и от юрты бежал черноглазый малец

и кричал по-ордынски: «Вернулся отец!» —

и от счастья визжа, лез на шею Орде,

как, по правде сказать, не бывало нигде.

А Орда пацана — к небесам, к небесам!

А слеза у Орды — по усам, по усам!

Кто б поверил в такое в закатных краях,

где носилась Орда на буланых конях?..

…Вот ковер. На ковре — и питье, и еда.

Без сапог да без сабли Орда не Орда,

и, любуясь Ордой, забывают жевать

однорукий отец и иссохшая мать.

Брат за лук ухватился — пристало юнцу!

Дочь-трехлетка пошла на колени к отцу,

а жена, вдруг робея к Орде подойти,

умоляет Луну поскорее взойти…

Вот Луна разгулялась над степью седой —

из юрты несмело: «Вернулся, родной!

Извелася совсем — ну а что, как беда?»

И под ласковый смех засыпает Орда…

Приутихло кочевье. Над степью покой.

Только шарит Луна серебристой рукой

словно стая лихих, да бессильных воров,

в окровавленной груде ордынских даров.

«Почти что нет ночей у лета…»

Почти что нет ночей у лета,

пришлось коней не пожалеть —

и мы поспели до рассвета.

Теперь осталось — одолеть.

Мы бранной силой небогаты,

семь сотен — вот и весь отряд,

а этих — девять тысяч в латах…

Но мы не спим. Они же — спят!

Костры у них покрыты тенью,

дремотой страхи сражены,

а мы готовы к нападенью,

и значит — силами равны.

В дремучей пуще сыч смеется,

нагие лезвия остры,

летят с опушки новгородцы

и шведов сонные шатры.

И, словно смятые обвалом,

не дознавая, что почем,

летят в траву сыны Упсалы,

славянским скошены мечом.

Они того хотели сами,

отродье северных божков, —

пришли сюда, чтоб стать князьями,

а стали — сытью для волков.

Забыв про северные саги,

по перепаханным полям,

бегут белесые варяги

к своим рогатым кораблям.

Встает восход, еще далекий,

заря ложится, трепеща,

и юный князь с меча потеки

стирает пламенем плаща.

СИБИРСКАЯ ЛЕГЕНДА

Визжат жеребцы под плетью,

за лесом укрылись чумы,

И лисий хвост малахая

болтается у виска…

Звеня железом и медью,

несется орда Кучума,

владыки тайги и тундры,

за стругами Ермака.

Нагайками вспорот воздух,

болота плюются гнилью

и визг над тайгою рвется,

степную кровь горяча…

Сегодня булат ответит —

кому же владеть Сибирью,

природному господину

иль пришлым бородачам!

А небо бело от зноя,

кольчуги мерцают сизо,

послушна коню дорога

и сабля руке легка…

С налета орда урусам

напомнит удра Чингиза,

и станет Сибирь могилой

для этого казака!

Ревут над тайгой надрывно

вогульские барабаны,

трясутся знамен зеленых

ободранные хвосты,

дробятся на русских саблях

татарские ятаганы

и стрелы из рыбьей кости

ломаются о щиты.

А солнце пылает яро

над темной таежной ширью

и дарит кровавый отблеск

иззубренному клинку…

Выходит, булат ответил,

кому же владеть Сибирью:

ордынскому басурману —

иль дерзкому казаку!

«На деревне парень угнал коня…»

На деревне парень угнал коня.

А погнались — спалил да в пыль завалил.

А догнали — дернул кол из плетня

да тем самым колом мужика убил.

Вот и выпало парню в подвале лечь

на худую солому, колодный мох,

указали парню голову сечь,

не пущать попа,

чтоб по-песьи сдох.

Парень выл в окно, парень цепи грыз,

(чуть закрыть глаза — увидать топор),

парень бился в пол да орал на крыс,

так, что крысы боялись глядеть из нор.

И молился парень, сырой от слез,

без икон-крестов — да к чему ж они:

«Отче-боже наш, Иисус Христос,

защити, спаси и ослобони!

Я — убивец-тать, душегуб-злодей,

во грехах хожу, как петух в пере, —

да тебе-то што? Ты ж за всех людей

принимал искус на Голгоф-горе!

Упаси меня от палачьих рук,

отомкни подвал да в меня поверь —

я уйду в пустынь, натяну клобук,

сотворю добро, как никто досель!»

И упал на мох, от молитвы пьян…

Утром дьяк вошел: «Подымайся, тать!

Там, в соседнем подвале лежит смутьян,

а палач запил — и не может встать.

Тот лихой смутьян — государю враг.

Ты в сравненьи с ним — скоморошный смех.

А палач запил…

В общем, паря, так:

порешишь того — и отмоешь грех!»

Дьяк наверх ушел: мол, решай, не то…

Забежал стрелец, загасил свечу.

И взмолился тать:

«Отче наш, за что?

Я ж не то просил, не того хочу!

Я во тьме бродил без высоких дум,

продавал я душу за звон монет,

в подвале лишь я взялся за ум

и отныне, боже, приемлю свет!

Не хочу ходить до ушей в крови,

как заморский гость в дорогих шелках,

а выходит что? Говорят — живи!

А какая жизнь с топором в руках?

Ну пускай смутьян, государю враг.

Я ж не тот сегодня, что был вчера…»

Проскрипела дверь. На пороге — дьяк.

«Выходи, злодей. Начинать пора!»

…В кабаке гульба. В кабаке народ.

В кабаке — разлив зелена вина.

Парень мясо жрет да сивуху пьет,

и мошна туга, и рубаха красна.

Были чарки полны — а теперь сухи.

Пробудилась душа — да, выходит, зря.

Запивает парень свои грехи.

Пропивает, убивец, грехи царя.

БОЛОТНЫЕ МУЖИКИ

Зачем России воля? России нужно море.

А чтобы выйти к морю, Руси потребна плеть.

Чуток погорше горе, да бед немного боле —

Все вытерпит Россия, коль надо потерпеть.

Залив воняет потом.

Тела гниют в болотах.

А кончится работа — на нары до утра.

С восхода до заката

ворочаем лопаты,

зато построим город для батюшки Петра.

Сегодня после порки повесили Егорку,

замешкался Егорка, побудку проморгал,

а нам глядеть велели, как он хрипел на рее

с Петрухой из Тамбова, который убегал.

Кровавая короста,

могилки на погостах,

солдатики у моста. Отсюда не уйти…

Видать, придется, братцы,

нам долго здесь копаться,

до отдыха большого, до смертного пути.

Деревни — разогнали, соборы — ободрали…

Да чтоб вы запропали, проклятые моря!

Одна у нас забота: хоть все сгнием в болотах —

зато построим город для батюшки царя!

ДЕКАБРЬСКИЙ СОН

(МАЛЕНЬКАЯ ПОЭМА)

ПРОЛОГ

Метель петербургская белыми перьями водит,

Все пишет и пишет поземкой вдоль края канала…

И все о свободе, поручик, и все о свободе —

тем более нам о свободе молчать не пристало.

О да, да, возможно, — холопу не вырасти в Бруты

И в вольности русской от веку ни складу, ни ладу…

На площади — ветер, морозы сибирские люты —

а все-таки надо, поручик, а все-таки надо.

Свеча догорает, качается маятник мерно,

за синими окнами явь занавешана снами…

Декабрь за порогом — и что-то случится, наверное,

со всею Россией, а в первую очередь — с нами.

НОЯБРЬ. ВОЛЬНОМУ — ВОЛЯ!

Гусара мучает отрыжка.

Взбодриться надобно.

И он мусолит западную книжку

под титлом «Ла револусьон».

Когда в кармане голым-голо,

не так грешно хватить с утра

главу про стр-рашного Мара́

за неимением рассола.

Но в дверь — звонок.

«Бонжур, Мишель!

Цыгане ждут. Сигай в шинель!»

И прочь летит французский том —

дочитан будет он потом!

Звенит гитарами Фонтанка

и не по-русски горячо

притерла смуглая цыганка

к гусару жаркое плечо,

А он сидит, как некто Ленский,

известный пушкинский герой,

в усах, измазанных икрой,

и в настроении премерзком,

в костер уставясь:

«Эко дело!

Клико, цыганы…

Надоело.

Ужель и завтра — как вчера?

Дочту-ка дома про Мара́!»

Рассвет и книга.

Даже странно,

что на Руси звучат слова

об устранении тирана

и неотъемлемых правах,

и что закон для всех — един…

Гусар качает головою;

«Мы помыкаем все тобою!

Каков ты будешь гражданин?»

Одетый в снежную зарю

ноябрь  подходит к декабрю,

и за окном гудят ветра,

неукротимы, как Мара́…

ЯНВАРЬ. КАЖДОМУ — СВОЕ

Присядьте, поручик. Быть может, хотите сигару?

А я подымлю — уж простите, бессонница мучит.

Сегодня ко мне наезжала кузина Варвара

и срочно просила принять в вас участье, поручик.

Поклон вам от Жоржа, а также… записка от Нелли!

Ну, экий вы, право… довольно с меня и «спасибо».

Как вы побледнели, поручик, как вы побледнели…

Они там зарвались, но это, мон шер, перегибы.

Мы с вашим семейством отнюдь не далекие люди,

Я папенькой вашим за Лейпциг представлен к награде…

Давайте обсудим, поручик, давайте обсудим,

чем можно помочь вам в сегодняшней грустной шараде!

Что спорить? Понятно — теперь вольнодумие в моде.

Признаться, и сам я когда-то ходил в сумасбродах.

Вот вы о свободе, поручик, вы все о свободе…

Простите, мой ангел, а что же такое свобода?

К чему горячиться? Извольте подумать резонно —

и суть революций вам станет понятней немножко:

Вы вашему Прошке пророчите лавры Катона,

однако, простите, вы просто не знаете Прошку!

Вот эти французы — ведь тоже воззвали к народу.

Народ отозвался. И помните, что за картина?

Ах, вы про свободу, поручик, опять про свободу…

А вся-то свобода скрежещет ножом гильотины.

Но, впрочем, довольно. На время отложим беседу.

Подумайте дельно, а там, мон ами, и решите…

Я вас приглашу ближе к вечеру, после обеда.

Прощайте, дружок — и пишите, пишите, пишите…

ЕЩЕ ОДИН НОЯБРЬ. СУХАЯ ГИЛЬОТИНА

Казачьи папахи.

Мещанские страхи

и слухи.

Ружейные дула,

пустые аулы.

И мухи.

Отцы-командиры.

Жандармов мундиры.

Визиты без стука.

Глинтвейны и гроги.

Кареты и дроги.

И скука.

Заречные воры.

Немирные горы.

Персидские тучи.

Хмельные угары.

Рыданье гитары.

«Сдавайте, поручи…»

Здесь музы не властны

и даже опасны.

Здесь — проза.

Грудастые Глашки,

чеченские шашки —

и слезы.

Кресты на погостах,

скабрезные тосты —

бессчетно.

Кобылы-невесты,

сырые, как тесто…

Тошнотно.

Надейся на случай:

помрешь, коль везучий,

в постели…

Нерчинска не лучше.

«А где же поручик?» —

«Убит на дуэли».

ЭПИЛОГ

Я Вас убил на Кавказе. Поверьте, так было лучше.

Кто пишет, тот знает, право, когда погасить свечу.

Но вот — зову для беседы. Согласны ли вы, поручик?

«Извольте, сударь, извольте. Отказывать не хочу…»

Вы помните? Лед и площадь. Укрыться негде и нечем.

И снег под Петром дымится. И глупо сломался меч.

Скажите, а очень страшно — в каре стоять под картечью?

«Ах, сударь, совсем не страшно. На то она и картечь…»

Я знаю, что это больно, но Вы попытайтесь, ладно?

Припомните: мох на стенах и лязг, сводящий с ума.

Скажите, а очень страшно — на нарах хлебать баланду?

«Ах, сударь, совсем не страшно. На то она и тюрьма…»

Понять мне, признаться, трудно, но, впрочем, дело не в этом.

Мы с вами в полном расчете и вы уже не в долгу.

Скажите, а очень страшно, когда в грязи эполеты?

«Не знаю, сударь, не знаю. Сочувствовать не могу…»

БАЛЛАДА О ГЕОРГИЕВСКОМ КРЕСТЕ

А мы получали Егория так:

пустыня была седа,

а впереди был Зера-Булак —

река, и значит — вода.

Горнист протрубил пересохшим ртом,

припомнив прошлую прыть;

мы, право, не знали, что будет потом,

кто будет с крестом, а кто под крестом…

Нам просто хотелось пить.

Но поручик Лукин прокричал приказ:

мы дошли до приречных мест,

и не хлеб да соль ожидают нас,

а эмирская стая к сарбазу сарбаз

сползется скопищем в этот час,

куда ни гляди окрест.

Юнкер Розен поднял жеребца свечой,

излагаясь и в мать и в прах…

А река извивалась кайсацкой камчой

и воняла прокисшей конской мочой,

как повсюду в здешних местах.

У реки и вправду стояла орда,

нависая со всех сторон,

словно скатка на марше, душила жара

и комком подступали ко рту изнутра

сухари с солониной, что жрали вчера,

и водочный порцион.

На истертых ногах мы качнулись к реке,

выжимая кровь из сапог…

Но с пригорка харкнул кара-мултук —

и поручик Лукин матюкнулся вдруг

и фуражкой ткнулся в песок.

Черногривый его не заржал — завыл

(кони тоже умеют выть!),

и ряды сарбазов были пестры,

но что нам было до Бухары,

если в глотках стоял перегар махры,

и очень хотелось пить!

Взрыли пушки-китайки песок столбом,

на куски развалили взвод,

юнкер Розен упал с разрубленным лбом,

толмача Ахметку накрыло ядром

и фельфебель Устин чугунным бруском

получил отпускной в живот.

Он сучил сапогами, зажав дыру,

и кричал, пока не затих:

«Сыночки, сарбазы ползут, как вши,

порежут вас до единой души,

но кто доберется до бей-баши —

спасет себя и своих…»

Мы в кустах залегли, а мимо —

орда пробежала, кусты круша.

Было трое нас — и плюнув на взвод

я, Ильин Кузьма да Седых Федот,

сомкнувшись шеренгой, пошли вперед —

к холму, где был бей-баша.

Мы отставших бухарцев крушили вмах,

хрипя матерую бредь…

И дуром, на крике, прорвались к холму,

по крови, мясу, тряпкам, дерьму,

но эмирская пуля добыла Кузьму,

сократив шеренгу на треть.

Бей-баша стоял на вершине холма, у зеленого бунчука…

К нам навстречу метнулся чернявый щенок

и Федота — с оттяжкой,

наискосок,

и увидел я, как сползли в песок

голова, плечо и рука.

Я мальчишку четко достал штыком,

встал с башою лицом к лицу

и, смеясь в ответ на гнусавый лай,

я отправил его в мухаметкин рай,

словно чучело на плацу.

А потом зазвенело в ушах — и тьма…

Я очнулся, уже когда

в небе мчался каракуль казачьих папах:

это сотни, застрявшие в Черных песках,

выйдя с фланга, сарбазов втоптали в прах

и на юг бежала орда.

Два усатых казака мне встать помогли,

и утерли лицо, и к реке подвели,

а вода, где кровь и навоз текли,

так была вкусна и чиста…

Генерал-отец, галуны в огне,

перед строем в пояс кланялся мне,

и при всех целовал в уста.

Не Кузьме Ильину, не Федоту Седых,

а тебе, за то что живой,

и за то, что соблюл государев стяг —

Крест-Егорий, славы солдатской знак,

увольненье на месяц — гуляй, казак!

И «катенька» на пропой!

Так сказал генерал

и к могилкам пошел,

на песке оставляя след…

Строй ровняя, лежали поручик Лукин,

юнкер Розен, фельфебель дядька Устин,

половина Федота, Кузьма Ильин

и толмач-киргизец Ахмет.

…Что смеетесь, ребята?

Не брешет дед.

Был когда-то и я в чести.

Был не промах, а нынче сошел на нет,

стал один как перст и гол как сокол…

Кто сегодня с монетой в кабак пришел?

Не побрезгуйте поднести.

«На истрепанной книги пожелтевших страницах…»

На истрепанной книги пожелтевших страницах,

что увидели свет четверть века назад,

я прочел о китайцах, защищавших Царицын,

тот Царицын, который теперь Волгоград.

Может, авторы нынче вконец осторожны,

а возможно — редакторы слишком умны,

только книжек на полках найти невозможно

о китайских солдатах гражданской войны.

…Узкоглазые дети предместий Пекина,

никогда никому не желавшие зла,

вас Россия ввозила рабочей скотиной,

но другая Россия вам ружья дала!

Белочешских винтовок звенящие пули

вашей крови в сраженьях отведали власть —

умирали в атаках китайские кули,

на Советской земле, за Советскую власть.

Вас начдивы считали козырною мастью,

для запаса держа, как наган в кобуре,

и бросали на карту послушные части,

как последнюю ставку в военной игре.

По ночам вы дрожащие песенки пели,

пили терпкий сянь-нянь, гиацинтовый чай…

Имя «Ленин» сказать не всегда и умели,

только знали, что Ле Нин придет и в Китай.

Так зачем же теперь осторожность такая?

Уж казалось бы, это понять не хитро:

если там, за стеною, добро вспоминают,

то пристало ли нам забывать про добро?

Разве можно забыть ваши желтые лица?

Как нам нужно сейчас оглянуться назад —

на китайских парней, защищавших Царицын.

Тот Царицын, который теперь Волгоград!

АВГУСТОВСКИМ ПОЛОНЕЗ

Провисли провода, как аксельбанты,

замедлилось движение минут…

Союзники молчат. И нет десанта.

И танки из-за Вислы не идут.

Закат цветет в развалинах кроваво,

разрывы, как басовая струна,

который день сражается Варшава,

но ясно, что не справится она.

За Польшу, за Варшаву и за Бога!

Еще чуть-чуть, а там наступит ночь…

Панове! Простоим еще немного,

союзники не могут не помочь!

Разбитых танков мертвое железо

на мостовых. Среди дырявых стен

звучит в предместьях вместо полонеза

«Хорст Вексель» пополам с «Лили Марлен».

Кварталы тонут в тыловом тумане,

закатный луч осколки посекли…

Так где же ваши «томми», англичане?

И где же ваши «брони», москали?!

Гниет в крови растерзанная слава.

На западе бледнеет алый жгут.

Последний день сражается Варшава…

И танки из-за Вислы не идут.

«Историк был талантлив в меру…»

Историк был талантлив в меру,

и — торжества настала дата! —

он вскрыл ошибки Робеспьера

и скоро станет кандидатом.

Архивной пылью пропитался,

но доказал неоспоримо,

в чем Неподкупный ошибался

и почему — непоправимо.

Его солидную работу

ругать не нужно и не стоит…

И все ж… дружок! — оставь работу

и помечай. Ведь ты — историк!

Представь себе, что ты в Конвенте, когда камзол промок от пота, когда на каждом документе печать — как пропуск к эшафоту, когда звонок не слышен в шуме, когда людей звереют лица… И ты идешь к пустой трибуне под хриплый ропот якобинцев… И вот, ссылаясь на примеры, не слыша стонов и проклятий, ты критикуешь Робеспьера, совсем как в автореферате! Как перед стареньким доцентом, что дал тебе когда-то тему, ты представляешь документы. Ты чертишь выкладки и схемы. Но в зале вой: «Да как он смеет!» — и, темляком метя по доскам, уже идет к тебе гвардеец, а за окном скрипит повозка… В лицо плевки. Сверкают шпаги. Тебя ведут по коридору…

Историк прячет в стол бумаги

до наступленья термидора.

«Роты двигались на Трою…»

Роты двигались на Трою…

Впрочем — эка незадача! —

в древней Греции герои

не поротно шли.

Иначе

я рассказ начну: на Трою

орды шли…

И вновь напутал!

Как делили там героев,

разве вспомнить за минуту?

Батальоны?

Легионы?

Полной точности не надо!

Шли пехотные колонны

к Карфагену, к Сталинграду…

Расточители монеты,

пожиратели припасов —

шли под сильные куплеты,

чтобы стать кровавым мясом.

Чтобы птичьим стать обедом

шли, таща мечи-винтовки…

И брели за войском следом

нерожденные потомки.

КАК РОЖДАЮТСЯ БОГИ?

Как рождаются боги? Рассуждали об этом

мы в трактирах, памфлетах и даже куплетах,

и мудрец, и бездарность подводили итоги,

но никто не ответил, как рождаются боги.

Век двадцатый, по счастью, фанатизма не знает,

атеисты спокойно по Европе гуляют,

и, к познанью стремясь, в череде аналогий

вновь приходит к вопросу: как рождаются боги?!

…Палестинское небо обуглено зноем,

лица нищих у храма измазаны гноем,

и, облеплен мушней, побелев как бумага,

на Голгофе-горе умирает бродяга.

Не умея провидеть всех грядущих столетий,

самый умный бродяга из рожденных на свете,

самый добрый бродяга… И не знает, прибитый,

что бессилье его обернется молитвой,

что проникнет из хижин в царевы чертоги,

что кострами взойдет…

Так рождаются боги!

…Или так: по дороге, сухой и соленой,

мчится конная лава под стягом зеленым.

На горбатых носах исступление стынет,

полумесяца сабля висит над пустыней,

и глядит в никуда непонятно и пьяно

человек на соловом,

творец аль-Корана.

Человек, не умевший простить и проверить,

осознавший свой долг приоткрывшего двери.

Гулко тают в песках лошадиные ноги

в этом первом походе…

Так рождаются боги!

…Или так, наконец: на распутьях Востока,

там, где даже Добро превратилось в жестокость,

где не просто казнят, а сначала терзают,

седовласый старик одиноко блуждает.

К нищете и богатству приходит с советом,

не взыскуя даров, не связуя обетом,

рядом с тем, кто несчастлив, в любой неудаче,

он, где словом, где делом, где взглядом горячим

ободряет и учит. И в шафранные тоги

одеваются царства…

Так рождаются боги!

…Да, вопрос из вопросов, загвоздка столетий:

как рождаются боги на нашей планете?

Откадили курильницы, гимны отпеты,

нынче есть на любые вопросы ответы…

И в одном лишь вопросе мы все так же убоги,

в этом вечном вопросе:

как рождаются боги?..

ДАРЫ СУДЬБЫ

Если б судьба усмехнулась:

«Ладно!

Бери, что желаешь, —

воля твоя!»

Если б долиной легла необъятной

передо мною доля моя,

и в этом искусе многомиллионном

Судьба б намешала щедрой рукой

лихую удачу Наполеона,

и Дантов талант,

и Кантов покой —

так вот,

если б это свершилось чудо,

в минуту везения своего

я выбрал себе бы

лук Робин Гуда,

а больше, наверное, ничего.

Обычная палка из тисовых кущей

с тетивой, поющей звончей рогов.

Отличный лук, без промаха бьющий

любую пакость за сто шагов!

Но мне тогда бы судьба сказала,

зарей поплотнее укрыв плечо:

«Все ясно. Но этого все же мало.

Сегодня добра я. Бери еще!»

И с ней согласился бы я без спора,

ведь сто шагов — увы, не длина,

коль полпланеты берут за горло

подлый расчет и злая война,

повсюду добру заломили руки,

а зло, как всегда, повсюду в чести —

и даже с Робина верным луком

пешком не справиться,

как ни крути.

Судьба подвела бы жеребчиков в мыле

арабской, текинской и прочих пород,

Судьба предложила бы автомобили

и даже, расщедрясь, ковер-самолет!

Но в этом скопище конно-машинном,

хлещущим гривами на ветру,

я б отыскал осла Насреддина

и, взяв за ухо, сказал:

«Беру!»

Я знаю — Судьба языком прищелкнет

и станет улыбка ее мягка:

где конь падет,

а мотор заглохнет —

там нет преграды для ишака!

И я бы поехал по белу свету

ногами в пыли, а задом в седле

и всякая мерзость — ручаюсь за это! —

в копыта бы кланялась светлой стреле.

И я бы вовек не искал причины

признаться, что ноша не по плечу…

Лук Робин Гуда,

ишак Насреддина,

а большего, право, и не хочу!

ПРИКЛЮЧЕНИЯ, ПУТЕШЕСТВИЯ

Владимир КЛИМЕНКО

ЗДРАВСТВУЙ И ПРОЩАЙ, или ПО СЛЕДАМ СНЕЖНОГО ЧЕЛОВЕКА

Знают взрослые и дети —

в Гималаях ходят йети.

Из туристской песни

ПОВЕСТЬ

В детстве я мечтал побывать в настоящей экспедиции. Проплыть на паруснике по бушующему Тихому океану, пересечь пустыню с караваном верблюдов, проникнуть в дебри Африки. Но годы шли, и со временем я о путешествиях даже думать перестал.

И вот как-то раз сидел я в одиночестве и размышлял, где лучше провести отпуск — у дяди Васи в деревне или на даче, выращивая помидоры. От этих мыслей меня отвлек телефонный звонок.

— Привет! — раздалось в трубке, и я сразу же узнал своего друга Бориса, доктора химических наук и лауреата всевозможных премий. В основном он проводил время в заграничных командировках, поэтому я поинтересовался, откуда он звонит на сей раз, из Барселоны или из Варшавы.

— Вчера я приехал с международного симпозиума в Лондоне, — небрежно заметил Борис. — А сегодня у меня родилась идея. Где ты проводишь отпуск?

— Как раз решаю эту проблему, — уныло ответил я.

— Никаких проблем! — послышался бодрый голос. — Мы сплавляемся на плоту!

— По Амазонке? — с надеждой спросил я.

— По Синей речке!

— Никогда не слышал о такой.

— Неудивительно. Это небольшая река на Урале. Ну так как?

— М-мм, — неопределенно промычал я в ответ.

— Вот и договорились, — подвел итог разговору Борис. — Завтра встретимся у меня, обсудим детали.

Больше всего на свете Борис любил обсуждать детали. Он составлял сложные маршруты для похода в магазин за хлебом, расписывал дни по минутам и читал газету с карандашом в руке. Никто не умел так обсуждать детали, как Борис. Он был гений деталей. Если бы ему пришлось разбирать шариковую ручку, то я бы не удивился, окажись у нее вдвое больше запасных частей, чем требовалось.

— Значит, так, — на другой день Борис сразу же взял инициативу в свои руки. — Для того, чтобы проплыть на плоту по реке, нам нужно пять-шесть человек.

— Я думал, мы поедем вдвоем, — робко заметил я.

— Вдвоем нам с плотом не справиться.

— Может, тогда лучше поплывем на лодке?

— На лодке?! — Борис посмотрел на меня как на сумасшедшего. — Да ты не знаешь, какие там перекаты, шивера и пороги? Нет, лодка не годится. Только легкий плот. И, потом, мы едем не развлекаться.

— Тогда зачем же?

— Мы едем искать снежного человека!

«КАПИТАНОМ БУДУ Я!»

По словам Бориса, недавно туристическая группа сотрудников его института видела в верховьях Синей речки странное существо, напоминающее большую обезьяну. Снежный человек, а, по мнению туристов, это мог быть только он, убежал от группы, похитив перед этим две банки сгущенного молока. Настичь его не удалось.

Услышав эту историю, Борис загорелся идеей отправиться на поиски снежного человека, или йети, как называют это существо народы Гималаев и Тибета. Самый доступный путь пролегал по Синей речке, поэтому вид транспорта определился сразу. Им мог стать только плот. Остальные детали Борис обещал сообщить, когда соберутся все участники экспедиции.

— Впрочем, — продолжал Борис, расхаживая по комнате, на стене которой висела громадная карта Южного Урала, — одного члена экспедиции ты знаешь. Ира! — позвал он. Из кухни, как кукушка из дупла, выглянула жена Бориса. — Вот наш будущий повар!

— Не буду поваром! — встряхнув кудряшками, сердито сказала Ира. — Дома — повар, в экспедиции — повар. Сколько можно!

Но тут прозвенел звонок. Борис вышел в прихожую и через минуту вернулся с толстеньким человечком, подталкивающим перед собой вертлявого черноглазого мальчишку.

— Во-вторых, нам будет нужен врач. Знакомьтесь.

— Гоша, то есть Георгий, — представился толстячок. — А это мой сын — Антон. То есть Тоша.

— Итак, Гоша и Тоша, — подытожил Борис.

— Хорошо, — с интересом рассматривая будущих товарищей по путешествию, заметил я. — Повар есть, юнга тоже есть, а кем буду я?

— Ты будешь вести судовой журнал, — решительно сказал Борис. — Назначаешься первым помощником капитана.

— А кто будет капитаном? — спросил любопытный Тоша.

И тут все взгляды устремили на Бориса. Эффектно выдержав паузу, он погладил свою курчавую бороду и довольно произнес:

— Ну что ж. Если вы все так настаиваете, капитаном буду я!

ОТСТУПАТЬ БЫЛО ПОЗДНО

— Друзья! — Борис любовно оглядел расположившуюся на диване команду. — Экспедиция — дело серьезное. Без четко разработанного плана и продуманных деталей она осуждена на провал. Поэтому я взял на себя труд составить список всего необходимого.

При этих словах он раскрыл толстую общую тетрадь и, призвав взглядом к тишине и вниманию, начал перечислять:

— Каждому надо иметь при себе: одеяла — два, подушку — одну, свитер — два, брюк — две пары, шорт — одни, сменную обувь, фонарик, нож, миску, ложку, дождевой плащ и обязательно спасательный жилет.

— Плот может перевернуться? — прервал я этот монолог.

— Плот может дать течь и потонуть.

— Чтобы не потонуть, мы быстро пристанем к берегу и привяжем еще одно бревно.

— Какое бревно! — Борис негодующе всплеснул руками, как будто я сказал, что Обь впадает в Черное море. — Это невозможно. Плот — резиновый!

— Резиновый? — настал черед удивляться Гоше.

— Да, обыкновенный резиновый надувной плот. Ира! Где у нас плот?

— Он в кладовке, — отозвалась из кухни Ира.

Борис пошел в кладовку и пыхтя приволок громадный рюкзак.

— Вот наш плот! — победно сказал он. — Я же говорил, что обо всем позаботился. А-а, я вижу вы никогда не слышали о надувном плоте. Но ничего. Плот я уже проверил, он прекрасно надувается. В прокате мне сказали — в нем всего две дырки.

— Так он еще и дырявый! — снова не выдержал я.

— Две дырки — это чепуха, — жестом фокусника Борис извлек из кармана тюбик с клеем «Момент». — За десять минут мы заклеим любую дыру. Не забывайте, что имеете дело с химиком.

Нам пришлось молча согласиться с этим утверждением.

— На чем мы остановились? — Борис с усилием задвинул рюкзак с плотом в угол. — Да, нам еще необходим запас продуктов. Продукты закупаем по следующему списку…

Пока шло перечисление тушенки, крупы, вермишели, сгущенного молока, я молчал, но когда дошло до муки, урюка, чернослива и изюма, попытался бунтовать.

— Нельзя ли обойтись хотя бы без части продуктов? Ну зачем нам, например, мука?

— Мука! — вскричал Борис и посмотрел на меня как учитель на огорчившего его ученика. — А что ты будешь делать без муки, если негде будет купить хлеб?

— Не станем же мы печь хлеб на костре?

— Станем! Мы будем печь лепешки. Ира, ты умеешь печь пресные лепешки?

— Не-а, — беспечно ответила Ира.

— Хорошо, — угрожающе сказал Борис. — Лепешки я возьму на себя.

— А я возьму на себя сгущенку! — тотчас нашелся Тоша.

— Мы все возьмем на себя сгущенку, — быстро сказал я. — Но зачем нам урюк и чернослив?

— Урюк и чернослив? — Борис посмотрел на меня, и я поежился. — А Ты знаешь, какой там авитаминоз! Фрукты нам нужны, чтобы уберечься от цинги.

— Боже мой! — сказал Гоша. — Я думал, цинги уже не бывает. Особенно летом.

— Именно летом она и бывает, — отпарировал Борис. — У неопытных путешественников.

Вскоре выяснилось, что, кроме всего этого, нам нужны два фотоаппарата, кинокамера, вспышка для ночных съемок, удочки для рыбной ловли и веревка, чтобы связать пойманного нами снежного человека.

— Может, мы его только сфотографируем? — с жалостью сказала из кухни Ира.

— И сфотографируем тоже! — категорически отрезал Борис. — А теперь по магазинам!

В тот день я ушел домой, неся в кармане длиннющий список необходимых вещей и продуктов, которые мне предстояло тащить на себе. С тоской подумал я о даче, но отступать было уже поздно.

ТЕЛЕГРАММА

Через два дня квартира Бориса напоминала небольшой продуктовый склад. На полу стояли банки с тушенкой и сгущенным молоком. Под ногами хрустела вермишель из порванных полиэтиленовых пакетов. На столе холодным синеватым блеском посверкивали объективы кино- и фотокамер. Частично надутый плот занимал все остальное пространство. Настало время укладывать вещи, иначе они грозили заполонить всю квартиру и вытолкнуть нас на лестницу.

Упаковывать рюкзаки в одиночку Борис нам не разрешил.

— Это тонкая наука, — сказал он. — Рюкзак укладывается так.

Он взял сковороду и сунул ее на самое дно рюкзака, потом проложил вермишелью банки с тушенкой и запихнул сверху кеды.

— Да, чуть не забыл, — учил Борис. — Если шнурки вылезут из обуви и потеряются, придется ходить босиком.

С этими словами он собственноручно выдернул шнурки из своих кед и положил в карман.

— И не забывайте о непромокаемых вкладышах!

Непромокаемые вкладыши необходимы для водного туризма. Предположим, плот даст течь и вода зальет дно. Вещи при этом непременно промокнут. Чтобы этого не случилось, в каждый рюкзак сначала вставляется вкладыш из прорезиненной материи. После того, как все вещи были уложены, Борис показал, как следует завязывать вкладыши, а потом уже застегивать рюкзаки.

Вскоре комната преобразилась. Словно громадные мешки с картошкой, там и сям возвышалось наше туристическое снаряжение.

— Это только на первый взгляд страшно, — подбадривал нас Борис. — Потом вы будете поднимать этот груз, как пушинку. Показываю технику подъема рюкзака. — Он сел на пол и просунул руки в лямки. — Теперь кто-нибудь помогите мне встать.

Я охотно предложил свои услуги. Борис крепко ухватился за меня и скомандовал:

— Тяни!

Я потянул, и Борис вместе с рюкзаком сантиметров на двадцать оторвался от пола, после чего силы мои иссякли, и он мягко шлепнулся обратно.

— Сильнее тяни! — приказал он.

Я дернул. Борис приподнялся и рухнул на линолеум, но при этом ловко, как заправский самбист, перекинул меня через голову. Очнулся я на балконе.

— Телеграмму принесли! — крикнула из прихожей Ира.

Она вошла к нам, держа в руках телеграмму.

Борис схватил бланк и ликующе зачитал: «Прибыл утром, жди обеду. Тынис».

— Какой еще Тынис? — слабым голосом поинтересовался я.

— Из Таллинна, — громогласно объявил Борис. — Мой коллега. Великолепный спортсмен и товарищ. Только почему прибыл? Он что, уже прилетел? Тогда зачем телеграмма? Да вот и он!

По асфальтовой тропинке к дому в технике спортивной ходьбы приближался высокий блондин. Его шорты и майку покрывала дорожная пыль. Сосредоточенно взглянув на ручной хронометр, он молча помахал нам и скрылся в подъезде.

— Пойду встречать, — недоуменно сказал Борис и пошел открывать дверь.

Через минуту он ввел в комнату блондина. Тот мрачно оглядел присутствующих и вместо приветствия с сильным прибалтийским акцентом сказал:

— Три часа 28 минут. Неплохой результат.

— Тынис! Когда ты прилетел? — спросил Борис.

— Я уже говорил, — Тынис пожал плечами. — Три часа 28 минут назад. Я тренировался. Сколько километров от вас до аэропорта?

— Тридцать пять, — сказала Ира.

— Поход требует тренировки, — довольно пояснил Тынис. — Настоящий спортсмен всегда найдет время для спорта.

Я с завистью посмотрел на мощные ноги Тыниса и вздохнул. Я не был спортсменом.

— Через четыре часа поезд, — напомнил Борис.

— Тынис, ты назначаешься старшим матросом. А теперь распределим груз.

Когда мы упаковывались, я думал, что каждый понесет свой рюкзак сам, но, оказалось, Борис решил по-другому.

— У нас пять рюкзаков на шесть человек, — капитан пренебрежительно посмотрел на маленькую сумку Тыниса. — Я и Гоша возьмем свои рюкзаки и еще по коробке с тушенкой. (Дело было в том, что всю тушенку в жестяных банках купить не удалось, поэтому стеклянные пришлось упаковать отдельно в картонные коробки). Тынис, кроме сумки, возьмет еще один рюкзак. Ира и Тоша понесут свой груз.

— А я? А меня забыли, — поторопился напомнить я о себе, но, как выяснилось, напрасно.

Мне предназначалось нести плот. Среди нашей команды, по словам Бориса, я оказался самым неподготовленным. Все ходили в однодневные походы, а Борис даже поднимался на фуникулере в Швейцарских Альпах, так что мне предстояло укрепить мускулы, чтобы стать достойным членом коллектива.

— Я не хочу нести плот, — сказал я, отлично понимая, что никакие возражения не помогут, и с ужасом посмотрел на мешок, который возвышался над остальными, как Эверест.

— Какая слабохарактерность, — сказал Гоша и обнял свой родной рюкзак с аптечкой. — Чтобы стать сильным, надо преодолеть слабость.

— Надо преодолеть, — подтвердил Тынис.

А я про себя вспомнил пословицу — «Любишь кататься, люби и саночки возить», но вслух не сказал ничего. Мне надо было беречь силы для борьбы с плотом.

ПУТЕШЕСТВИЕ НАЧИНАЕТСЯ

— И чего же люди с собой делают, — жалостливо вскрикнула проводница, когда мы нестройным караваном добрели до нашего вагона. — Куда же это вы?

— За снежным человеком! — гордо сказал Тоша и повис на вагонном поручне, как обезьяна на ветке.

— Немедленно слезь! — приказала проводница. — И покажи билет.

Тоша был послушным мальчиком. Он охотно спрыгнул вниз, прямо на коробку, которую Гоша бережно держал перед собой.

— Бзынь! Трах! — услышали мы противный звук бьющегося стекла.

— Это к счастью! — предупредил Тоша и ловко увернулся от отцовского подзатыльника.

Мы с грустью посмотрели на осколки восьми литровых банок, в которых еще мгновение назад лежала тушенка.

— Ничего, зато груза меньше, — попытался успокоить нас Гоша.

Путешествие начиналось.

В плацкартном вагоне мы полностью заняли купе и два противоположных боковых места. Почти сразу же все были сражены сном — сказалось напряжение последних дней. Изредка мы просыпались, завтракали и обедали и снова засыпали на качающихся полках. Но одно мы знали твердо — каждый миг приближал нас к заветной цели.

Иногда к нам заходила проводница и расспрашивала о снежном человеке. Больше всего ее интересовало, как снежный человек обходится в горах без чая. Не знаю, как без чая обходится снежный человек, но мы без него обходились — чая не было.

На нашу станцию поезд прибыл на рассвете, и в лиловых сумерках мы сонно толкались в купе, собирая вещи. Кроме нас здесь сходила только молодая пара с младенцем. Проводница была в хорошем расположении духа и щекотала младенца, приговаривая:

— А вот сейчас как укушу за пяточку!

Младенец отчаянно орал. Поезд замедлил ход.

НЕСОМНЕННАЯ ПОЛЬЗА УРЮКА

Станцию окружали горы. Они возвышались полукругом, оставляя незамкнутым пространство на востоке. Там над степью поднималось солнце.

Кряхтя и позевывая, мы вышли на привокзальную площадь. По ее краям сидели туристические труппы с огромными альпинистскими рюкзаками. Было видно, что некоторые провели тут не первую ночь — быт был вполне налажен. Прямо на асфальте расстелены надувные матрацы, бренчали гитары, а на пустыре, за площадью, самые предприимчивые жгли костер из ящиков.

— Это конкуренты, — недовольно заметил Борис.

— Им тоже надо в приют «Семь отшельников». Дорога здесь одна, меня предупреждали.

— Где же автобус? — спросил Гоша.

— Рейсовый туда не ходит, — ответил Борис.

— Спортсменам надо тренироваться. Пойдем пешком, — предложил Тынис.

— Шестьдесят километров я не выдержу, — предупредил я.

— Все предусмотрено, — успокоил нас капитан. — Я с Гошей и Тошей пойду на шоссе ловить попутку. Вы, — он посмотрел на меня, Иру и Тыниса, — останется здесь. Попробуйте договориться с какой-нибудь машиной. Если получится, заберете нас на шоссе.

Оставшись на станции за старшего, я с грустью осмотрел вещи и понял, что если даже удастся договориться с машиной, погрузить все это втроем мы будем не в силах.

После шести часов утра на площади стали появляться грузовики. Каждый раз к ним кидалась стайка туристов, но шоферы были непреклонны.

Тынис несколько раз журавлиным шагом приближался к грузовикам и скромно стоял в стороне, склонив голову набок. По-русски он разговаривал неважно и стеснялся обнаружить это при незнакомых людях.

Наконец и ему надоело бесполезное занятие. Но тут Ира толкнула меня локтем. На площадь лихо въехал небольшой автобус, на боку которого ярко синела надпись — «Семь отшельников».

— По-моему, это то, что нам надо, — прошептала Ира.

— По-моему, это то, что надо всем, — безнадежно ответил я, так как отчаявшиеся от ожидания туристы кинулись на штурм.

Но на их пути встал шофер. Сдвинув кепку на затылок так, что, казалось, она непременно должна была свалиться оттуда, но почему-то не падала, он заслонил собой амбразуру двери.

— Беру только туристов с путевками, — громко объявил он.

Пять-шесть счастливцев с зажатыми в кулаках путевками заняли места. На две трети автобус оставался пустым.

— Смотри, сколько еще свободного места, — теребила меня Ира. — Иди попробуй договориться!

Должность старшего помощника обязывала к действиям. Неохотно встав, я пошел к автобусу. К шоферу я протолкался одновременно с напористым парнем в красной спортивной шапочке с длинным козырьком. Парень оттер меня в сторону и зашептал что-то на ухо водителю.

Несколько раз тот отрицательно мотал головой, но потом, видимо, чем-то заинтересовавшись, согласно кивнул. Тут же еще пять человек проскочили в авто бус, а шофер занял прежнюю позицию в дверях.

Я не умею договариваться и хорошо знаю это, но иного выхода не было.

— Слушай, друг! — протиснулся я поближе. — Нам надо в «Семь отшельников».

— Всем надо, — коротко ответил «друг», глядя на далекие вершины гор.

— С нами дети, — просительно сказал я.

Взгляд шофера был по-прежнему устремлен вдаль.

— Мы заплатим, — пообещал я, и шофер зевнул.

— У нас есть тушенка! — выложил я козыри.

— Что я, тушенки не видел, — со вкусом потянулся водитель, но потом смилостивился и спросил: — А что еще есть?

— Ну… — замялся я. — Вермишель есть.

— Вот народ, — рассердился шофер. — А еще ехать хотят.

— Сгущенка, мука, урюк, — стал быстро перечислять я запасы провианта.

— Урюк? — поинтересовался шофер. — С косточками или без?

— С косточками, — обреченно признался я.

— С косточками — это хорошо, — обрадовался шофер. — Люблю косточки из компота. Залезай!

Мы с Тынисом перекидали наше барахло в автобус за пять минут, как будто рюкзаки были вовсе лишены веса. Никогда мне уже не повторить этот подвиг. Машина развернулась и помчалась к шоссе, где безнадежно голосовали попутчикам наши товарищи.

— А ты говорил, зачем урюк! — снисходительно напомнил мне Борис, когда мы дружно подлетали на ухабах по дороге к приюту «Семь отшельников».

СЕМЬСОТ СЕМЬ ОТШЕЛЬНИКОВ

— Это приют? — удивленно спросил Тоша, когда, под льющиеся из громкоговорителя звуки «Санта Лючии», мы остановились на противоположном от лагеря берегу Синей речки.

— Приют, приют, — хмуро буркнул шофер. Мешочек с урюком уже лежал рядом с ним, и он потерял к нам всякий интерес.

— Выгружаемся! — скомандовал Борис.

Но выгружаться не хотелось. За те часы, что мы добирались до речки, погода испортилась. Небо затянуло тучами, и дождь, слабый вначале, припустил теперь вовсю.

— Надо закаляться, — попытался воодушевить нас Тынис.

— Да быстрее же! — торопил шофер.

Мы скинули рюкзаки на обочину, и они тотчас потемнели под дождем.

— А где же снежный человек? — задал еще один вопрос Тоша.

Вопрос остался без ответа. По лагерю и вокруг него толпами ходили туристы. Томная неаполитанская мелодия отражалась от гор и усиливалась эхом. В общем шуме потонул рев удаляющегося автобуса.

Скатившись с рюкзаком под мост, где вместо дождя падала грязь с проезжающих поверху машин, мы созвали военный совет.

— Надо немедленно уходить отсюда! — сказал Гоша.

— Сначала надо надуть плот! — напомнил Борис.

— Я не хочу плыть под дождем, — тихо подал я голос.

— А я не хочу здесь ночевать, — заявила Ира.

— Спортсмен может тренироваться в любую погоду, — сказал Тынис.

И только один Тоша не сказал ничего, а сразу же полез в речку, откуда мы его объединенными усилиями не без труда вытащили.

«Санта Лючия» сменилась разухабистым роком.

— У меня такой план, — продолжил Борис. — Ира пойдет в лагерь и попробует взять у инструкторов подробное описание маршрута. Отсюда начинают сплавляться плановые туристы. Я с Тынисом и Гошей займусь плотом.

— А что делать мне? — не вовремя напомнил я о себе.

— Ты будешь готовить обед.

— Пусть повар готовит.

— Ира пойдет к инструкторам. Она — симпатичная.

Проклиная свою несимпатичность, я потащился под дождем за хворостом, а Ира вытащила из рюкзака косметичку и стала подводить тушью глаза.

Вернувшись, бывшего повара я уже не застал, зато вся троица плотогонов ползала по расстеленному под мостом громадному резиновому блину и озабоченно переговаривалась:

— Кажется, здесь.

— Нет, это вон где свистит.

— Да не дырка это, дырка у меня под ладонью.

Тоша топал по ножному насосу — «лягушке» и беспрерывно вопрошал:

— Почему не надувается, а? Не надувается почему?

— Чтобы полностью надуть плот, надо полчаса работы двумя насосами, — важно пояснил Борис.

Я махнул рукой и принялся разжигать мокрые ветки.

Через час груда резины стала отдаленно напоминать большой черный таз с перемычкой посередине. На дырки были наложены заплаты.

— Когда клей окончательно высохнет, накачаем плот как следует, — сказал Борис. — А пока пообедаем.

Обед, как я считал, мне удался. Я гордился своим обедом. В одном котелке булькала фасоль с тушенкой, в другом заваривался чай. Восхитительный запах тревожил группки гуляющих туристов. Хищно шевеля ноздрями, они бродили около костра, постепенно сужая круги.

— Оголодали отшельнички, — пояснила вернувшаяся из лагеря Ира. — У них там плита сломалась на кухне, вот всех отдыхающих и отправили из приюта на прогулку. Выдали обед сухим пайком.

— Ребята! — отчаянно крикнул я. — Все равно ведь на всех не хватит.

Фасоль не лезла в горло под пристальными голодными взглядами.

— Смотрите, — сказал тощий парнишка с торчащей из кармана ложкой. — У них фасоль с тушенкой!

— А, черт! — не выдержал я. — Подходи, налью.

Парнишка не заставил просить дважды. За ним подошла девушка.

С грустью глядя, как они расправляются с нашим обедом, я с надеждой спросил:

— Может, не вкусно?

— Вкусно! — находчиво ответил парнишка и протянул миску за добавкой.

— Слушай, — попробовал я извлечь пользу из такого общения. — А снежного человека вы здесь не видели?

Парнишка поперхнулся фасолью и отставил миску в сторону.

— Ну, такого большого, косматого, похожего на обезьяну.

— Спасибо, — сказал парнишка, быстро моргая. — Я уже сыт. Так я пойду?

— Иди, иди, — разрешил я. — Так как насчет снежного человека?

Спасенные остатки фасоли достались нам. А потом двумя «лягушками» мы накачали плот так, что он стал гудеть как барабан. Уютная резиновая лохань закачалась на мелкой волне и, закинув в нее коробку с тушенкой, я уселся на низкий борт, мстительно предвкушая, что теперь плот повезет меня, а не наоборот.

Семьсот отшельников стояли по обеим сторонам речки, видимо, плиту в приюте еще не починили. Они с завистью смотрели, как мы готовимся к отплытию. Наступал волнующий момент.

КОЕ-ЧТО О ТЕРМИНОЛОГИИ

— Мы скоро поплывем? — без конца спрашивал изнывающий от безделья Тоша.

Дырки были заклеены, обед съеден и, по его мнению, программа подготовки к отплытию завершилась.

— Скоро, скоро, — пыхтел Борис, таская на плот рюкзаки.

Рюкзаки укладывались точно посередине и ни на сантиметр в сторону — об этом мы были предупреждены с самого начала.

— Только почему «поплывем»? Моряки так не говорят. Для этого у них существует точный термин — «пойдем». Вот так и надо спрашивать: мы скоро пойдем по реке?

— Мы скоро пойдем по реке? — послушно повторил Тоша.

— Сейчас, но сначала надо переодеться. Кстати, дождь кончился. Каждый надевает шорты, возможно, придется спрыгивать с плота на перекатах, чтобы уменьшить груз. И, соответственно, надо переобуться.

Все безропотно надели шорты. Я потуже затягивал тесемки на кедах, когда услышал бормотание Бориса:

— Ребята, вы не видели мои шнурки?

— И мои? — эхом отозвался Гоша.

— Боря, ты спрятал шнурки в карман, — напомнила Ира.

— Ну да, чтобы не потерялись, — Борис проверил карманы. — Только, кажется, те брюки остались дома.

— И мои, — растерянно признался Гоша.

— Пойдете босиком, — вслух посочувствовал я, но про себя порадовался, что не успел в точности выполнить все указания.

— Тут камни, — заныл Гоша.

— Надо приучать себя к трудностям, — сказал Тынис.

— А в пионерском лагере, — вспомнил Тоша, — когда рвались шнурки, мы брали бинт в медпункте.

— Где аптечка? — взревел Борис.

Мы перенесли все рюкзаки обратно на берег и отыскали аптечку. Потом перетащили весь груз опять на плот.

— Не унывать! — подбодрил нас Борис. — Приготовились к отходу! — Мы приготовились. — Вперед!

Но сколько Тынис, Гоша и я ни отталкивались складными дюралевыми веслами от каменистого берега, плот стоял как вкопанный.

— Здесь мелко, — сказал Тынис и прошел до середины реки. Вода едва закрывала его коленки.

— Навались! — скомандовал Борис.

Мы послушно навалились. Скрипя по гальке дном, плот с трудом вышел на течение и наконец свободно закачался на стремнине.

— Идем! — ликующе воскликнул Борис.

— Кажется, плывем, — боязливо подтвердил я.

— Я же говорил, что по воде не плавают, а ходят, — возмутился Борис.

— Плавать все-таки лучше, — тихонько сказал я, боясь сглазить. И, как оказалось, не напрасно.

Не успели мы насладиться окрестным пейзажем, сидя на собственном судне, как метров через двести плот опять нашел мель, и мы, ругаясь и проклиная перекат, снежного человека и почему-то Бориса, который здесь был как раз ни при чем, опять спрыгнули в речку. Плот почувствовал свободу, тотчас подскочил вверх, как лосось, и устремился вверх со скоростью моторного катера.

— Держи его! — услышал я чей-то отчаянный вопль с берега.

В этот момент плот забился и задергался на середине реки, как акула на крючке. Подбредя к нему поближе, мы убедились, что он и вправду пойман. По берегу метался рыбак и дергал снасть, из резинового борта со зловещим шипением выходил воздух.

— Наставили тут переметов! — шипел в унисон плоту Гоша.

— Господи! — донесся до нас рыдающий голос рыбака. — Да здесь и не плавает никто!

— Естественно, — вполголоса ворчал я, отцепляя крючок. — Разве здесь можно плавать? Здесь можно только ходить.

ОБОДРАНЦЫ И ОБОРВАНЦЫ

Как ни печально было прерывать путешествие в самом начале, пришлось приставать к берегу и ставить новую заплату. На это ушло часа полтора, и когда мы вновь столкнули нашу резиновую посудину на воду, солнце начало задевать верхушки гор.

— Поднажмем, ребята, и отплывем хотя бы на пару километров, — подгонял нас капитан. — Заночуем, а уж завтра пораньше…

Плот, вихляя и рыская от одного берега к другому, все же продвигался вперед. На четыре весла нас было шесть человек и всем хотелось показать свое умение. Поэтому гребли меняясь.

Мне в пару достался Тынис, и я сначала порадовался, что так повезло. Как никак, Тынис — спортсмен, а значит, и сильный гребец. Грести с ним, казалось мне, — одно удовольствие. Но скоро выяснилось, что это не так. Тынис путал команды «право» и «лево».

— Право! — отчетливо произнес Борис, который сейчас был впередсмотрящим.

Я навалился на весло, зная, что вправо надо загребать мне. Но Тынис не пожелал уступить мне честь изменить направление. Он в свою очередь усиленно заработал веслом и плот стремительно вынесло на мель. Все спрыгнули за борт, и столкнули плот на глубокую воду, но через минуту ситуация повторилась.

— Тынис, — решил я обучить русским командам своего товарища. — Ты какой рукой пишешь?

— Этой, — коротко ответил Тынис и показал правую руку.

— Ну вот, — обрадовался я. — Сейчас будем грести вправо, в ту сторону, где у тебя правая рука.

— Да, — согласился Тынис и загреб влево.

— Больше не могу! — взмолился я. — Борис, подмени меня, а я пока буду впередсмотрящим.

— Пожалуйста, — Борис охотно поменялся со мной местами. — Главное, с самого начала установить психологическую совместимость, потом будет легче.

— Впереди камни! Обходим слева, — скомандовал я. — Тынис, ты видишь камни?

— Вижу! — Тынис решительно направил плот прямо на торчащий над водой зубец.

— Налево, налево греби!

— Я и гребу налево, — обиделся Тынис. — Я обхожу камни слева.

— Да ты же гребешь прямо на него!

— A-а, этот камень. Я думал, другой, — огрызнулся Тынис, разворачивая плот боком.

— Уй-ю-й! — возопил Тоша: плот несся прямо на обломок скалы.

И в тот же миг, чиркнув по камню днищем, плот проскочил опасное место.

— Камни делятся, — облегченно сказал, вытирая пот со лба, Борис, — на ободранцев и оборванцев. Этот — ободранец.

— Я знаю, почему ободранец, — догадался Тоша. — Он только чуть дно ободрал.

— Точно, — кивнул Борис. — А теперь внимание — по курсу еще один камень.

— Вправо! — приказал я, пользуясь правом рулевого.

Плот тянуло течение, и он неохотно подчинялся воле экипажа, но можно было еще избежать столкновения, стремительно отработав влево, и таким образом, словно по слаломной дорожке, проскочить перекат. Поэтому я почти тотчас закричал:

— Влево!

Две команды подряд, да еще указывающие противоположные направления, — это оказалось чересчур для Тыниса. Он в отчаянии бросил весло, и плот прочно сел на каменную плиту.

Дно пропороло точно посередине. Рюкзаки разметало в стороны и тотчас в образовавшуюся дыру ворвалась вода. Теперь из середины плота торчал острый обломок, а мы, скатившись к краям, увидели, как вверх забила небольшая струя. Издали, очевидно, мы напоминали парковый фонтан со скульптурой — «Потерпевшие кораблекрушение».

— А вот этот камень — оборванец, — в полной тишине послышался Тошин голос.

ПЕРВЫЕ СЛЕДЫ СНЕЖНОГО ЧЕЛОВЕКА

Утро следующего дня встретило нас противным моросящим дождиком. По тенту палатки дробно стучали капли и больше всего хотелось натянуть одеяло на голову и поспать еще хотя бы с полчасика, но около костра слышались звуки бурной деятельности.

— Ты неправильно разжигаешь хворост, — узнал я голос Бориса. — Кто же так делает? Видишь, дрова мокрые.

— Вот и разжигай сам! — раздраженно ответила Ира.

— Сейчас. Так… Ломаем сучья мелко-мелко и подкладываем бересту.

— Давай, давай…

— А теперь подносим спичку…

— Еще подуть надо, — вспомнила Ира.

Раздалось шумное пыхтенье.

— Ты не так дуешь, дай-ка я.

— Пожалуйста, — уступил Борис.

Через пару минут дым пополз в палатку и защекотало горло. Я кашлянул, в ответ раздался дружный кашель поваров.

— Все-таки ты плохо дуешь, — заметил Борис. — Теперь я попробую.

— Пожалуйста, — сказала Ира.

Рядом со мной, приподнявшись, внимательно прислушивались к тому, как готовится завтрак, остальные члены экспедиции.

Борис, набрав полную грудь воздуха, мощно подул. Отдаленно это походило на разыгравшуюся в степи метель.

— Горит! — разнесся в неожиданно наступившей тишине ликующий Ирин голос.

И сразу же за этим послышалось падение чего-то большого и тяжелого, бряканье котелка и шипение заливаемого огня.

Выскочив из палатки, я увидел застывшую в испуге Иру и Бориса, лежавшего около костра. От углей поднимался пар, смешиваясь в воздухе с дымом от тлеющей капитанской бороды.

Вместе с Гошей и Тынисом мы с трудом оттащили обмякшее тело капитана к берегу. Ира забежала вперед и принесла воды. Пострадавший медленно открыл глаза.

— Что с тобой?! — закричала Ира.

— Немного закружилась голова, — томным голосом отозвался Борис.

— Это бывает, — мрачно констатировал Гоша. — Отлив крови от мозга с потерей кислорода.

— Костер горит? — с надеждой спросил Борис.

Я обернулся — в мутной луже плавали кусочки бересты и мелкого хвороста.

Завтрак проходил в скорбном молчании. Не до конца еще пришедший в себя Борис время от времени поглядывал в сторону плота, на днище которого красовалась громадная заплата.

— Боюсь, если дело так пойдет и дальше, нам будет не до снежного человека, — поделился я своими сомнениями.

— Он где-то рядом, я чувствую, — сказал Гоша.

Все настороженно замолчали, прислушиваясь.

— Да это просто в приюте радио работает, — сказала Ира. — Мы ведь еще недалеко отплыли.

Я ожидал, что Борис сейчас поправит Иру и скажет, что моряки не плавают, но тот промолчал. С одной стороны его борода стала немного короче.

Дождик, казалось, не думал переставать, но, когда мы погрузили вещи на плот, предчувствуя, что придется мокнуть весь день, тучи наконец разорвало и в просвете показалось солнце.

— Погода благоприятствует нам, — заметил оживший Борис.

Мы дружно заработали веслами, отгоняя плот на середину. Там нас поджидала мель.

— Это ненормальная река, — заявил Тынис, бредя по воде. — Нормальная река на середине глубже.

Но что поделаешь, Синяя речка не желала подчиняться общим правилам. Со временем мы научились распознавать мелководья издали и, поочередно прижимаясь то к одному, то к другому берегу, миновали перекаты. Но тогда мы были еще новичками, и слова Тыниса поверти всех в раздумье.

— И что интересно, — сказала Ира. — Никаких следов снежного человека.

— А ты думала, — ехидно заметил Борис, — он выйдет нас встречать. Да его ученые по всему миру ищут.

— Вон, вон следы снежного человека! — завопил Тоша, указывая на отвесную скалу. — Я вижу!

Действительно, на высоченной горе, нависшей прямо над рекой, неясно виднелись белые непонятные знаки.

— Наскальная живопись, — тоном знатока сказал Борис. — Причаливаем.

С ходу причалить не удалось. Течение протащило нас намного ниже. Вытолкнув плот на узкую кромку берега, мы запрокинули головы, пытаясь определить расстояние до рисунков.

— Метров двести, — прикинул Гоша.

— Думаю, с полкилометра, — покачал головой Тынис.

— Да я сейчас, мигом, — суетился Тоша, порываясь немедленно взобраться на кручу.

— Это хорошая тренировка, — успокоил всех Тынис. — Нужно, чтобы работали разные группы мышц. Когда сидишь — ноги не работают.

Я пропустил это замечание мимо ушей, я был согласен, чтобы ноги не работали.

— Кто со мной? — спросил Борис, раскручивая длинную альпинистскую веревку.

Идти хотели все — кроме меня и Иры.

— Мы быстро, — заверил нас Тоша и устремился вперед.

Через два часа я видел спины скалолазов все еще на середине горы.

— Э-ге-гей! — крикнул я, но мой голос, пометавшись между отвесных берегов, видимо, не достиг цели, так как ответа не послышалось.

К вечеру, когда, отчаявшись увидеть друзей живыми, я приготовился подниматься следом, сверху на плот посыпались мелкие камни, и покорители вершин один за другим скатились вниз, цепляясь за густой кустарник.

— Сфотографировали? — спросил я, радуясь, что все целы и невредимы.

— Фотоаппарат забыли, — хмыкнул Борис. — Но зато срисовали, — и он протянул мне страничку из записной книжки.

На косо вырванном листке виднелась беспомощно изображенная группка танцующих людей с подписью:

«Мы здесь были. Учащиеся 6-го класса Синереченской средней школы № 15».

РАЗБОЙНОЕ НАПАДЕНИЕ

Остаток дня прошел без приключений, если не считать трех-четырех мелочей и Тошиного падения за борт при отчаянном маневре у самого берега. Хуже было то, что заплатка, задев несколько раз камни, начала отклеиваться, и на дне плота вновь заплескалась вода.

— Пора выбирать стоянку, — напомнил Борис, взглянув на часы. — Сегодня прошли неплохо. Километров пятнадцать.

Оголодавший экипаж быстро присмотрел симпатичную полянку под обрывом, поросшим сосняком и березами. Рюкзаки выгрузили минут за десять и на руках дружно вынесли плот на берег для просушки и ремонта.

— Заплата держаться не будет, — покачал головой Борис, оглядев течь. — Очень большой разрыв. Может, попробуем зашить? Ира, ты умеешь зашивать плот?

— Не-а, — отозвалась Ира, доставая косметичку. — Могу пуговицу пришить.

— Пуговицу? — задумчиво повторил капитан и сделал движение, словно собирался застегнуть днище.

— Вы что, с ума сошли? — невежливо спросил я.

— Какой толк от пуговицы?

Гоша решительно оттеснил нас плечом и уставился на заплатку.

— Могу попробовать, — предложил он.

Все с надеждой посмотрели на врача.

— Доверьтесь старому хирургу, — бормотал Гоша, нагревая толстую иглу на огне.

— Дезинфицируешь, да? — ехидно спросил я, наблюдая за его действиями.

— Такую поверхность надо зашивать кривой иглой, — пропустил мое замечание мимо ушей Гоша.

Действительно, через несколько минут у него была готова отличная хирургическая игла, и он ловкими стежками стал обрабатывать дыру. Скоро на месте разрыва виднелся лишь аккуратный шов, на который ничего не стоило положить крепкую заплату.

— Вот видите, что может медицина, — уважительно произнес Борис.

А я, поглядев на Гошины и Тошины кеды, зашнурованные бинтами, подумал, что самой популярной среди снаряжения нашей экспедиции оказалась аптечка.

Вечер был прекрасным. Дымок от костра поднимался вертикально, предсказывая ясную погоду на завтра. Умиротворенные сытным ужином, мы лежали в вольных позах около палатки. Бледные звезды появились на небе, мирно рокотала река, перекатывая гальку, и все тише стрекотали засыпающие кузнечики.

— Пора на боковую, — неохотно сказал Борис. — Завтра рано вставать.

— Спортсмен должен соблюдать режим, — сказал Тынис.

— А где-то рядом, — напомнила Ира, — бродит снежный человек.

— Не оставить ли нам дежурного на ночь? — опасливо предложил я. — Все-так и человек-то совсем дикий. Вдруг его потянет к огоньку. Он придет, а мы все спим.

— Глупости, — рассердился Борис. — Если он и придет, то мы услышим. Дежурный может его только напугать. А вот фотоаппарат со вспышкой надо на всякий случай приготовить.

Пришлось согласиться с капитаном, тем более что дежурить не хотелось никому.

Повоевав немного перед отбоем с комарами в палатке, мы крепко заснули, но посреди ночи я был разбужен бряканьем оставленных на берегу мисок.

Первой мелькнула мысль, что проспал. Наутро предстояло дежурить, и я подумал, что, не дождавшись моего пробуждения, кто-то из ребят встал и теперь готовит завтрак. Поэтому я совсем было собрался встать и помочь энтузиасту, но, открыв глаза, обнаружил, что в палатке царит кромешная темнота. Этого не могло быть — светало сейчас рано.

— Значит, все-таки пришел, — охнул я, вспомнив про снежного человека.

Рядом заворочался Борис. Несколькими энергичными толчками я привел его в чувство.

— Слышишь? — осторожным шепотом спросил я.

Но можно было уже не спрашивать, не спала вся палатка. За брезентовой стенкой брякало и грохотало, раздавались быстрые и твердые шаги. На некоторое время все смолкло, но за этим послышался такой жуткий хруст, как будто грызли мозговую кость.

— Это он! — сказал Гоша и затрясся так, что ходуном заходил тент.

— Мне страшно, — призналась Ира.

— Настоящий спортсмен ничего не боится, — сказал Тынис, но остался на месте.

— Сейчас я его сфотографирую, — сдавленным голосом произнес Борис. — А ты, — обратился он ко мне, — приготовь веревки.

Веревки искать было некогда, и я сжал в руке большую эмалированную кружку. С этой кружкой, вмещавшей ровно литр и получившей у нас название «сиротской», Гоша не расставался никогда. Обороняясь, я решил нанести удар точно в лоб снежному человеку.

— И зачем я только поехала? — пожалела себя Ира.

Один Тоша не говорил ничего, он крепко спал.

— Хватит разговаривать, — приказал капитан. — Вперед!

Мы разом выскочили из палатки. Сверкнула молния фотовспышки, и я, сжимая бесполезную кружку в руке, увидел страшные рогатые рожи с выпученными глазами, устремленными прямо на нас.

— Зажигайте фонари! — закричал Борис. — Я его щелкнул!

Тынис зажег фонарь. Луч выхватил из темноты метнувшихся в сторону коз. Раздался дробный топот, и небольшое стадо дружно поскакало вверх по круче, оставляя нас посреди разгромленного лагеря.

Наутро мы подсчитали потери. Не вымытые с вечера миски оказались начисто вылизанными, но разбросанными по всему берегу. Сильно пострадала картошка, которой и так было немного. Козы ее не съели, но надкусали почти всю, а потом еще и потоптали копытами. Но самое печальное было то, что ночные разбойницы погрызли наши деревянные ложки. Они почему-то особенно пришлись им по вкусу.

Мы грустно бродили по лагерю, подбирая откусанные ручки.

Надо сказать, что о деревянных ложках перед путешествием Борис предупреждал особо.

— Металлические ложки, — говорил он, — не годятся для похода. Есть горячую пищу из котелка надо только деревянными.

Лишь у одного Тыниса была алюминиевая ложка. Сейчас он бережно прижимал ее к сердцу, ловя на себе завистливые взгляды.

МОКАРИ

Итак, запас продуктов убывал значительно быстрее, чем мы на это рассчитывали.

Во-первых, восемь литровых банок с тушенкой разбились при посадке на поезд, еще две Борис кокнул, когда вытаскивал подмоченную картонную коробку из плота — порвалось дно. Во-вторых, ночью, во время козьего набега, погибла картошка, а теперь еще выяснилось, что хлеба осталось всего на два дня при самом жестком режиме экономии.

— Ничего, — утешал Борис. — Есть еще мука, ну и, конечно, сухари. Мы ведь насушили целых шесть буханок.

Сухари действительно были, и хотя мы думали, что пригодятся они в самом крайнем случае, есть их пришлось уже сейчас.

Ира развязала мешочек с сухарями, и мы великолепно обошлись за завтраком без хлеба.

— Кроме того, — сказал Борис, — сухарями можно подкрепляться прямо на плоту. Они будут нашим сухим пайком. Не отвлекаться же днем на приготовление обеда.

Все молча согласились с капитаном. И едва отплыли от мест ночной стоянки, Тоша потребовал, чтобы ему выдали его порцию, так как без дела ему скучно. Потом по горсти сухарей взяли остальные члены экипажа, и под аппетитный хруст плот, подпрыгивая по волнам, быстро понес нас мимо живописных скал.

— Красота-то какая! — восхищался Гоша. — Вот это скалы!

Скалы почти отвесно поднимались по правому берегу Синей речки. Левый берег был более полог, но вдоль него тянулась заросшая вековым лесом горная гряда, так что мы только успевали в удивлении крутить головами, показывая друг другу особенно красивые вершины.

Река в этом месте стала уже и течение стремительнее, но зато и мелей было поменьше.

Но полоса безоблачного неба над ущельем недолго оставалась голубой. Скоро появились первые низкие тучи. Краями они цеплялись за острые скалы и лохмотьями сползали вниз, предвещая дождь.

Первая крупная капля шлепнулась на туго надутый борт и разлетелась мелкими брызгами.

— Надеть дождевики! — приказал капитан.

Упрашивать никого не пришлось. Все мигом почувствовали опасность — причалить плот к берегу не было никакой возможности. Скалы стояли, купаясь в реке. Плот шел словно по коридору.

И тут грянул гром. Он действительно грянул, словно в нас выстрелили в упор из пушки. Не успело эхо отметаться между горами, как раздался второй залп такой силы, что плот подбросило. При каждом раскате мы жмурили глаза, но все равно молнии полыхали так, что сквозь закрытые веки ощущалось красное сияние.

Потом стеной пошел дождь. Да что там — ливень! Потоки хлынули внутрь плота. Скоро ноги оказались по колено в воде и осадка судна резко увеличилась.

— Сейчас потонем, — предсказал Тоша, отчерпывая воду «сиротской» кружкой.

— Не успеем, — заметил Гоша. — В нас попадет молния.

— Отставить панику! — сказал капитан. — Гроза сейчас кончится.

И гроза кончилась. Она кончилась так же внезапно, как и началась. Плот закачался на нестрашной волне, его бодро тащило течение, и через пять минут резина стала сухой под ярким солнцем, словно ничего не происходило.

Так же бывает и в тропиках, — важно пояснил Борис. — Когда я в последний раз был в Эквадоре…

— А когда я в последний раз был в пионерском лагере, — сказал Тоша, — ливень тоже кончился за пять минут.

Борис выразительно посмотрел на него, но промолчал.

— И вообще, — напомнил Гоша, — не пора ли где-нибудь пристать, чтобы обсохнуть? На мне сухой нитки нет.

Оказалось, что ни на ком сухой нитки нет и, несмотря на солнце, все стучали зубами. Звук был такой, словно все усиленно трясли детскими погремушками.

— Первым делом надо согреться, — высказал мудрую мысль Гоша.

— Надо развести костер, — предложила Ира.

— Надо согреться, используя внутренне резервы организма. Так всегда делают спортсмены, — остался верен себе Тынис и красиво пробежался вдоль берега.

Но костер устраивал всех больше. Поэтому через пять минут мы развели такое пламя, что около него могло обсохнуть по крайней мере десять таких экипажей, как наш.

— А не кажется ли вам, — спросил Борис, — что при больших затратах энергии не мешает восстановить силы? Как вы насчет того, чтобы перекусить?

Возражающих не было. Но когда Ира полезла в рюкзак за консервами, лицо ее сначала выразило недоумение, а потом ужас.

— Что случилось? — закричал Борис.

Ира молча откинула клапан и мы увидели, что рюкзак был не застегнут, водонепроницаемый вкладыш не завязан и мешочек с сухарями, лежащий наверху, как-то странно обмяк и уменьшился в размерах.

— Наши сухари! — закричал Гоша. — Кто не завязал вкладыш?

— Я взял совсем немного, — признался Тоша.

— Что значит немного! — рассвирепел Борис. Что мы теперь будем есть? Это уже не сухари!

— Это мокари, — печально сказал Тоша. — Вот и все.

НЕУДАЧНЫЙ КОНТАКТ

Время шло, мы привыкли к реке, а река к нам — недоразумений между нами возникало все меньше, а снежный человек так и не попадался.

— Может, его вообще нет? — размышляла вслух недоверчивая Ира. — Может, Борис, твои туристы ошиблись?

— Не может быть никакой ошибки, — категорически возражал Борис. — Он у них точно утащил две банки сгущенки.

— Предлагаю ловить снежного человека на сгущенку, — предложил Гоша.

— На сгущенку я бы и сам поймался, — мечтательно сказал Тоша.

— Нам не хватает наблюдательности, — предположил Борис. — Мы все время плывем и плывем. К берегу пристаем только на ночь. Надо попробовать поискать днем.

— Я могу пойти на разведку, — охотно предложил Тоша. — Вон в ту сторону. Там малина растет.

— Хорошо, — одобрил Борис.

— Тогда я тоже пойду на разведку, — сказал Ты-нис. — Только в другую сторону. Надо тренироваться в беге.

— А я, — сказал я, — буду сторожить плот, чтобы в лагерь не пришли козы и не съели остатки продуктов.

Не успели Ира и Борис развести костер — стоянка предстояла долгая и надо было готовить обед, — как из малинника вернулись Гоша и Тоша и попросили чашку. Малины оказалось видимо-невидимо.

— Вот что, ребята, — повеселел капитан. — Пойдемте-ка за малиной вместе. Наберем ягоды для компота.

Идея понравилась, и даже я, увлеченный компотной перспективой, потащился вместе с остальными.

Нетронутый малинник и вправду был богат на ягоды.

— В этом году урожай, — мурлыкал от удовольствия Тоша, пробираясь через самые густые заросли.

— Осторожно, сынок, — напомнил Гоша. — Здесь могут быть медведи.

— Откуда здесь быть медведям, — беспечно заметил Борис. В его бороде запутались две крупные ягоды. А у Иры губы алели так, словно она подкрасила их помадой.

— Что же, по-твоему, — сварливо возразил Гоша, — снежный человек тут может быть, а медведь не может?

— Медведь не мо…

И тут в метрах двадцати от нас кусты закачались и послышались тяжелые шаги.

— Ира! Это ты? — осторожно спросил Борис.

— Я здесь, — отозвалась Ира совсем с противоположного места.

— А там тогда кто? — глупо спросил Борис и крикнул: — Эй ты, выходи!

Кусты опять закачались, послышался треск веток.

— Это — он! — шепотом сказал Гоша.

— Я пошел за фотоаппаратом, — сказал Борис.

— Не смей никуда ходить! — пискнула Ира, в мгновение оказавшись рядом с нами.

Снова в малиннике затрещало и на секунду между зеленью листьев мелькнул рыжий лохматый бок.

— Все его тело покрыто густой рыжей шерстью, — процитировал Борис. — Рост имеет около двух метров и обладает невероятной силой.

— Ой, мамочки! — уцепилась за мой рукав Ира.

— Но иногда он охотно идет на контакт, — словно, читая инструкцию, продолжал бормотать Борис.

— Иду на контакт! — бесстрашно крикнул Тоша и, прежде чем мы успели остановить его, бросился в заросли.

Кусты затрещали, словно в них на полном ходу вломился танк, раздался тонкий Тошин крик и в то же мгновение прямо на нас выскочил симпатичный рыжий теленок, преследуемый по пятам отважным юнгой.

— Я же говорил, здесь медведей не бывает, — непоследовательно заметил Борис.

Мы шуганули теленка, который теперь ни за что не хотел от нас отставать и выказывал горячее желание продолжить путешествие вместе с нами. К лагерю мы подошли одновременно с Тынисом — он тренировочной рысцой возвращался с противоположной стороны.

— Там, — махнул рукой Тынис, — за поворотом, деревня.

ПЕРВОБЫТНАЯ СТОЯНКА

Больше всех известию о том, что деревня близко, почему-то обрадовался Гоша.

— Надо обо всем расспросить местных жителей, — предложил он. — Они-то наверняка знают, живет здесь снежный человек или нет.

— Что ж, дельная мысль, — поддержал его Борис. — Если они встречались со снежным человеком, то обязательно расскажут об этом.

— А еще, — воодушевился Гоша, — в деревне можно купить продуктов.

До деревни добрались быстро. Лихо причалив к берегу, мы обнаружили, что нас встречают мальчишки. Они подпрыгивали, как туземцы, впервые увидевшие большой корабль. Так, очевидно, встречали Миклухо-Маклая на островах Новой Гвинеи.

— Леска есть? — кричали они. — Крючки есть?

Для установления дипломатических отношений мы поделились с ними рыболовной снастью.

— Мальчики! — обратился к ним с речью капитан. — Не могли бы вы нам помочь?

Мальчики высказывали живейшее желание помочь, но, к сожалению, плохо понимали по-русски. Деревня была башкирской.

Устав показывать на пальцах, чего мы хотим, пришлось отправиться на поиски взрослых.

Деревня словно вымерла. Мальчишки бегали за нами и суетились, но толку от этого было мало.

— Надо пойти на ферму, — предложил Гоша. — Там-то точно кто-нибудь есть.

Но до фермы мы не дошли. Навстречу по дороге ехал мужчина в тюбетейке и ватнике.

— Вот кто нам нужен! — сказал Борис.

Подъехав поближе, всадник остановился и, свесившись с коня, неприветливо поинтересовался:

— Туристы?

— Да-да, туристы, — улыбаясь, мы дружно подтвердили его догадку.

— Молока нет, — сказал мужчина.

— А хлеб можно у вас купить? — спросил Гоша.

— Хлеба нет, — мрачно ответил всадник.

— А картошка? Картошка у вас есть?

— Плохо с картошкой. Нет.

— Да что это, такое негостеприимство! — недоумевал Гоша. — А что у вас есть?

— Ничего нет.

— А другие туристы здесь бывали?

— Да, много.

— Послушайте, — взял разговор в свои руки капитан. — Вы нас, наверное, неправильно поняли. Мы приехали сюда, чтобы отыскать снежного человека. Не могли бы вы нам помочь? Скажите, пожалуйста, не приходилось ли вам встречаться со снежным человеком?

Эта фраза повергла мужчину в недоумение. Он долго молчал, разглядывая и пытаясь понять нас. Потом спросил:

— Кто такой снежный человек?

— Ну, это такой дикий человек, — начал объяснять Борис. — Живет в горах. Иногда спускается вниз. Крадет продукты, пугает людей.

Лицо всадника озарила слабая улыбка. Он понимающе покивал головой и неожиданно ответил утвердительно.

— Да, такой человек видел. Могу показать.

— Можете показать? — Борис обвел нас взглядом. — Какая удача! Вы сами видели его?

— Да, видел сам.

Мужчина тронул коня и медленно поехал впереди, указывая дорогу. Мы поспешили за ним.

Сначала мы шли по дороге, потом свернули на узкую тропинку около самого берега. Деревня кончилась, и мы вновь оказались у Синей речки. За редкими деревьями открылась небольшая полянка. На ней виднелись следы недавней туристской стоянки.

Большое кострище было завалено гнутыми консервными банками, валялись полиэтиленовые пакеты и бумажные обрывки, немного в стороне ветер раздувал мятые птичьи перья, а рядом лежала голова гусака.

— Совсем дикий человек, — сказал мужчина. — Ел мой гусь. Сначала крал — потом ел.

— Здесь какое-то недоразумение, — начал оправдываться Борис. — Мы не знаем этих людей. Это плохие туристы. Мы — нет, — постепенно он начал подстраиваться под речь аборигена. — Мы спрашивали про снежного человека.

— Ты сказал — «дикий». Дикий — это турист!

Мужчина, понукая коня, погнал его в обратную сторону. На секунду он остановился и уже издали крикнул:

— Молока нет!

— Это безобразие! — возмущался Борис, бродя по грязной стоянке. — Такие люди позорят нас!

— Да, — коротко согласился Тынис.

— Мне за них стыдно, — сказала Ира.

— А давайте здесь уберем, — предложил Тоша и кинулся собирать рванью пакеты.

ЗОЛОТАЯ ЛЕПЕШКА

За чистотой своих стоянок мы следили тщательно. Пустые банки зарывали в землю, сжигали остатки мусора, поэтому нам ничего не стоило навести порядок и за других — дело привычное, но все равно было обидно, что по таким туристам судят о всех. Борис потом еще долго возмущался, но, как бы то ни было, хлеб в той деревне купить не удалось.

Мокари, сколько их ни подсушивали на сковородке, никак не желали становиться прежними хрустящими сухарями. Оставалось одно — печь лепешки, ведь не зря же мы с собой везли муку.

Борис, как и обещал вначале, взял это дело на себя.

— Значит, так, — тоном опытного кулинара распоряжался он у вечернего костра. — Для того, чтобы лепешки хорошо пеклись, нужны угли, а не открытый огонь.

Я и Тынис развели громадный костер, а после того, как весь хворост прогорел, сгребли в кучу малиново-красные угли.

— Очень неплохо, — одобрил Борис, замешивая тесто.

Непостижимым образом ему удалось замесить симпатичное пузырчато-белое тесто в большой чашке. Сначала он размешивал его палочкой, но потом запустил в чашку обе руки. Через минуту его ладони были густо облеплены тестом, словно он надел парадные перчатки.

Между тем темнело и все сильнее хотелось есть.

— Не имеет смысла печь лепешки на один раз, — поделился своими соображениями Борис. — Напеку еще и на завтрак, а там посмотрим.

Мы бродили вокруг костра, бросая жадные взгляды на сковородку.

Борис все делал основательно. Он тщательно нагрел сковороду, растопил жир, большой ложкой, вернее, тем, что осталось от нее после козьего набега, зачерпнул белое месиво и размазал его по сковороде. Лепешка поднималась в своей металлической форме и пахла так, что если бы я был снежным человеком, то давно бы прибежал к костру на запах.

— Одна лепешка, — считали мы, — две…

— Три, — спокойно продолжал Борис, выкладывая третью лепешку. — Что-то углей мало стало, печется плохо, да и не видно ни то.

Пока еще горели мелкие веточки, сковорода, а значили лепешки на ней были видны. Но теперь о том, испеклось тесто или нет, можно было лишь догадываться.

— Давайте сюда фонарик! — потребовал Борис.

Это была обычная вечерняя шутка. Как правило, суп и второе блюдо приготавливались в мгновение ока, стоило только развести как следует огонь, зато чай потом кипятился не меньше часа. Мы уже давно успели поесть, а вода в котелке никак не хотела кипеть. Чего только не пробовала истомившаяся от жажды команда, притаскивая из уже темного леса самые сухие сучья, подкладывая и березу и сосну, — толку от этого было мало. К тому же становилось не видно воду в котелке, и тогда кто-нибудь обязательно кричал: «Светите фонариком!»

И — о чудо! Стоило включить фонарик, как вода немедленно закипала. Это был феномен, совершенно необъяснимый с научной точки зрения, но зато неоднократно проверенный на практике.

Но на сей раз не помог и фонарик. Лепешки пеклись так же медленно. Зато что это были за лепешки, когда Борис смилостивился и разрешил взять нам по одной к ужину! Горячие, мягкие, вкусные; одним словом, таких, я уверен, никому не приходилось есть в городе.

Мы наперебой хвалили капитана, а он смущенно принимал поздравления.

— Это еще что! — воодушевился Борис от комплиментов. — Я могу и пончики печь!

Но до пончиков дело не дошло, час был уже поздний.

Наутро, за завтраком, Борис раздай всем еще по лепешке. Казалось, теперь проблем с хлебом не будет у нас никогда.

Вскоре к лагерю пришел рыжий теленок. Я подозреваю, что это был тот самый теленок, которого мы встретили в малиннике. У меня создалось впечатление, что он искал нас всю ночь, потому что, едва завидев Тошу, кинулся, к нему, как к родному.

Тоша немедленно отломил кусок от своей лепешки и поделился по-братски.

— Это, что за безобразие! — возмутился Борис. — Я что, для телят лепешки пек? Прекрати сейчас же!

— Есть! — браво ответил юнга и украдкой сунул теленку еще кусок.

Гоша встал и лениво огрел теленка хворостиной. Обиженно задрав хвост, тот отбежал в сторону и грустно встал около плота, не решаясь подойти ближе.

— Ребята, — неожиданно сдавленным голосом спросил Борис. — Вам в лепешках ничего не попадалось?

— Ничего, — опасливо ответил я. — Ты туда не кузнечика случайно запек?

— Не кузнечика, — растерянно ответил Борис и пошел по лагерю, ища что-то в траве.

— Скажи наконец, что случилось, — потребовала Ира.

— Кольцо, — с усилием выдавил из себя Борис. — Мое обручальное золотое кольцо. Вчера было на руке.

Ира закрыла лицо руками. Все остальные кинулись на поиски кольца.

— Когда месил тесто, кольцо было на пальце, — безнадежно шептал Борис. — Это я хорошо помню. Пожалуйста, — взмолился он, — жуйте тщательнее!

Я ощупал свой живот. Мне казалось, что кольцо свинцовым грузом упало мне на дно желудка.

Когда выяснилось, что ничего похожего никому не попадалось, Борис устремил мстительный взгляд на ничего не подозревающего теленка.

— Это он слопал! — завопил капитан и бросился к чутко дергающему ухом животному. — Отдай кольцо!

— Отдай кольцо!!! — закричали мы хором.

Это для теленка оказалось уже слишком. Резвым галопом он поскакал в заросли и скрылся из виду.

— Ничего, — утешали мы капитана. — То ли еще может произойти в опасной экспедиции.

На все наши утешения Борис отвечал одно:

— Если бы знал, какие здесь обитают вредные животные, ни за что бы не поехал.

ОСТОРОЖНО — КУРАЙ!

На пятый день плавания деревни по берегам Синей речки потянулись одна за другой. Нам не очень нравилось плыть мимо пусть и небольших, но все же населенных пунктов, ведь главной целью путешествия были поиски снежного человека, а он, как известно, избегает людных мест. Но пришлось смириться, тем более, что с реки в сторону не свернешь.

Проплывая под висячим мостом, подвешенным на тросах-паутинках между двумя обрывами, мы увидели знакомый автобус с надписью «Семь отшельников». Около него суетились туристы, выгружая снаряжение.

— Смотрите, — сказала Ира, — туристов привезли. У них отсюда начинается сплав.

— Точно, — сверившись с картой, подтвердил Борис. — Это начало их планового маршрута.

Мы успели помахать ребятам, прежде чем наш плот скрылся за поворотом.

— Может быть, обследуем эту деревню? — предложил Гоша.

У него в последнее время появилась непреодолимая тяга к обжитым местам. Почти около каждой деревни он требовал пристать к берегу. Но, наученные горьким опытом общения с местными жителями, мы пока сопротивлялись.

На этот раз Гоша был особенно убедителен.

— Что нам стоит, — говорил он, — пристать хоть на полчасика. Купим хлеба, картошку. А то тушенка с вермишелью уже в горло не лезет.

Он так разнылся, что капитан не выдержал.

— Хорошо, — сдался он, — только быстро. Мы подождем на плоту.

Гоша и Тоша, сменив шорты на нормальные брюки, весело побежали к деревенским домикам, а я от нечего делать закинул удочку, хотя давно убедился, что рыба мудро предпочитает прыгать и плескаться в Синей речке, а не в ухе.

Через час Гоша и Тоша вернулись. Они сыто отдувались и по одному их виду было понятно, что время они потратили не впустую. Гоша тащил, прижимая к груди, трехлитровую банку молока, Тоша нес две хлебные буханки.

— Повезло! — поделился радостью Гоша. — Встретил местного фельдшера. Свой брат, медик.

Пока мы расправлялись с молоком и хлебом, Гоша опять побежал в деревню и вскоре вернулся с черным тубусом. В таких тубусах студенты обычно носят чертежи.

— Что это? — сгорали мы от любопытства.

Но Гоша только хитро улыбнулся в ответ.

Секрет раскрылся на стоянке, после ужина, когда тубус был торжественно открыт и все увидели, что в нем вместо чертежей хранится длинная труба — засушенный стебель тростника, — косо срезанная с одного края.

— Это — курай, — гордо пояснил Гоша, демонстрируя свое приобретение. — Мне помог его купить фельдшер.

— Что такое курай? — спросил по-европейски невозмутимый Тынис.

— Это национальный башкирский инструмент, — снисходительно сказал Гоша. — Сейчас я покажу как на нем играть.

— А ты играл на нем раньше? — поинтересовался Борис.

— Видел, как играют, — небрежно махнул рукой Гоша. — Ничего сложного. Курай — примитивная флейта.

Все согласились, что играть на такой флейте совсем не сложно.

Гоша потоптался немного перед костром, как на авансцене, примерился и, страдальчески перекосив свою толстенькую физиономию, дунул в трубку.

Раздался унылый, немного шипящий звук.

Приободренный достигнутым успехом, Гоша дунул второй раз значительно сильнее.

Полный жуткой тоски вой пронесся над рекой. Так мог бы стонать издыхающий старый козел, осознавший в последнее мгновение всю бессмысленность своей козлиной жизни.

Все вздрогнули.

— Может, больше не надо? — умоляюще спросил Борис. — Потом порепетируешь.

— Где же мне репетировать, как не здесь, — заупрямился Гоша и еще несколько раз дунул в курай.

Вопли, которые никак нельзя было принять за звуки, издаваемые музыкальным инструментом, неслись в чистом воздухе. Они метались между скалистыми берегами, улетал и в горы и возвращались оттуда слабыми, но все же зловещими отголосками.

Первым не выдержал я. Схватив удочку, я поднялся, чтобы немедленно убраться из лагеря куда угодно, лишь бы очутиться подальше от Гошиных экзерсисов. Но в тот же момент кусты над обрывом закачались, и я ясно увидел высокую человекообразную фигуру, пробирающуюся опушкой леса.

— Вот он! — крикнул я так громко, что Гоша, поперхнувшись, перестал играть. — Человек! Снежный!

— Где, где? — загалдели все разом, вертя головами.

— Да вон же! Скорее! Уйдет!

Фигура сначала пригнулась, словно пыталась остаться незамеченной, но когда мой указывающий палец уперся прямо в нее, отбросила хитрости и, выпрямившись во весь рост, дала стрекача.

Стыдно признаться, но мы ломились за снежным человеком как дикари. Лес огласился воинственными криками и улюлюканьем. Впереди всех бежал Борис, раскручивая перед собой веревку на манер ковбойского лассо. Следом с фотоаппаратом мчался Тынис. Выйти на первое место в этом забеге ему мешала камера, так как время от времени он останавливался и пытался фотографировать. За Тынисом нога в ногу бежали Гоша с кураем, Тоша и Ира. Я благоразумно замыкал погоню.

Наконец Тынису надоело идти вторым. Он отбросил фотоаппарат и в несколько прыжков догнал убегающего. Сцепившись со снежным человеком в отчаянной схватке, он упал вместе с ним в траву.

— Осторожнее! — суетился над катающимся клубком Борис. — Осторожнее, Тынис! Не порань исчезающий вид!

Но Тынис вошел в азарт. С эстонской основательностью он подмял под себя противника и прижал к земле.

— Кто это? — крикнул я, подбежав последним. — Это же не снежный человек!

Но все уже и так видели, что произошла ошибка. Тынис поднялся сам и смущенно помог встать щуплому вихрастому пареньку. В нем я неожиданно признал давнего знакомца из приюта «Семь отшельников». Того самого, что подходил к нам, когда я приготовил первый в этом походе обед.

— Чего это вы? — спросил паренек, стряхивая со своей штормовки мусор. — Чего навалились?

— А ты зачем убегал? — строго спросил Борис.

— Да страшно же, — признался паренек. — Сначала выли, как людоеды, а потом набросились.

— Мы думали, ты снежный человек, — признался я.

— Это вы вопили как снежные люди, — возразил паренек. — Ну, думаю, не иначе дикари. Да вы же сами меня об этом спрашивали, — обратился он ко мне. — Помните, там, у приюта «Семь отшельников». Я и пробрался поближе, чтобы посмотреть в чем дело. А вы как наброситесь, как кинетесь…

Оказалось, группа туристов, сплавляющихся по Синей речке первый день, остановилась совсем недалеко. Парнишка пошел прогуляться по берегу и тут услышал звуки Гошиного курая. То, что их можно извлечь из обычного музыкального инструмента, неподготовленному человеку не могло прийти в голову, и отважный разведчик пробрался поближе.

— Ты нас извини, — попросил я паренька. — Пойдем с нами, чаю попьем.

— Нет уж, — опасливо ответил тот. — Я лучше пойду к своим. У них курая нет.

ПЛЕС — ЭТО МИНУС

После неудачной попытки поймать снежного человека все совсем приуныли. То и дело наш плот теперь обгоняли плановые туристы, начавшие сплавляться совсем недавно. Они только что вышли на реку, и задора у них было хоть отбавляй. Они плыли под черными пиратскими флагами и отчаянно орали флибустьерские песни.

Кроме плотов часто стали попадаться группы на байдарках. С воинственными криками индейцев они, словно на пирогах, стремительно появлялись из-за ближайшего поворота и, весело всплескивая воду веслами, легко выходили вперед.

Сколько ни призывал нас капитан держаться веселее, все как-то сникли. Наш многострадальный плот по сравнению с новеньким снаряжением туристов казался потрепанным.

— Ребята, навались! — призывал то и дело Борис. — Совсем сегодня плохо идем. С такой скоростью с этим маршрутом и за месяц не справиться.

— Неужели? — пугался Гоша и энергично загребал, разворачивая плот поперек течения.

— А если будем так грести, — мрачно предсказывал я, — то обязательно налетим на какую-нибудь корягу.

— Не надо на корягу, — пугалась в свою очередь Ира. — У нас клей кончается.

И лишь Борис и Тынис сохраняли спокойствие. Тынис потому, что его действительно было трудно вывести из себя, а Борис — потому что постоянно помнил — он капитан.

Вскоре перекаты пошли один за другим. Иногда река разделялась на рукава, и тогда между нами возникал короткий спор, по какому из них плыть.

— Зачем удлинять дорогу? — сказал молчавший до этого Тынис, указывая на более прямое русло.

Второй рукав, делая большую петлю, уходил влево.

— Да может, здесь мельче, — предположил Борис.

Но удлинять дорогу не хотелось никому. Все уже нагреблись досыта и никто не желал зря махать веслом. Плот пошел прямо.

Метров сто мы оживленно переговаривались, посмеиваясь над чужим плотом, который шел за нами и сейчас остановился, не решаясь плыть следом.

— Чудаки! — хохотнул Гоша. — Они хотят свернуть влево. Сейчас мы оторвемся от них на пару километров.

Сразу же за этими словами наш плот резко ткнулся в гальку. Гоша боднул головой воздух и красиво перелетел через борт. Через мгновение его голова показалась на уровне наших коленок. Выяснилось, что он сидит на дне.

Шедший за нами плот изящно развернулся и ушел в левый рукав. Мы проводили его завистливым взглядом.

Пришлось спрыгивать в воду и тащить свое судно на себе. Издали мы, очевидно, напоминали бурлаков с известной картины Репина. Не успели мы пройти и половину пути до глубокой воды, как отставший от нас плот выскочил из-за поворота, словно поезд из тоннеля, и стремительно удалился вниз по течению.

— Конечно, — пыхтел Гоша, упираясь в резиновый борт, — им хорошо идти за нами. Сразу ясно, где мель, где камень.

— А что, догоним лидера! — стал подстрекать нас Борис. — Они ведь еще недалеко ушли.

— Догоним! — попались мы на капитанскую уловку:

Мы поднажали. Весла замелькали в воздухе, словно пропеллеры. За первым же поворотом мы увидели соперников. Река опять расходилась по рукавам.

— Посмотрим, куда они пойдут, — сказала Ира.

— Чего смотреть, — возразил Гоша. — Ясное дело — прямо делать нечего. Налево они пойдут.

Но лидеры рассудили иначе. На этот раз они пошли прямо.

— Ха! — вскричал Гоша. — Не хотят удлинять дорогу. Вот мы их сейчас…

Немного поколебавшись, мы направили свой плот налево. Течение здесь было более быстрым. Ловко лавируя между камнями — сказался приобретенный опыт, — мы мчались по полоске глубокой воды. Слева был берег, справа — топорщились острые валуны.

— Вот это скорость! — восхищался Гоша.

Неожиданно наш путь преградил наклонившийся ствол дерева. В зазор между ним и водой мог бы, наверное, проскочить сам плот, но никак не вместе с командой.

— В сторону! — заорал капитан так, что плот от одного звука его голоса сам рыскнул налево.

Со всего маха нас выкинуло на мель. Гоша снова боднул головой воздух, но на этот раз не изящно, как прежде, а грузно вывалился за борт. Плот остановился, упершись в его затылок.

— Сиди на месте, — приказал капитан. — А то плот снесет.

Конечно, когда мы вытащили свое многострадальное судно из протоки, впереди никого не было видно. И мы снова вяло, как суповыми ложками, стали загребать мелкую волну, едва продвигаясь вперед.

Хорошо еще река помогала нам. Течение было довольно быстрым, и нам не приходилось прилагать особенно много усилий.

В том, что на пути попадалось много перекатов, было свое преимущество. Осадка плота стала не очень большой. Рюкзаки теперь весили значительно меньше, да и экипаж, за исключением Гоши, в основном был поджарым, так что мелководье доставляло не так уж много хлопот. И если не считать двух позорных остановок, которые, если говорить честно, произошли по нашей вине, все было неплохо. Команде не хватало лишь энтузиазма.

Свое самолюбие мы утешили, когда на длинном перекате со множеством валунов удалось обогнать байдарочников. Еще минут двадцать назад они с гиканьем обошли нас и умчались за горизонт. И вот те же самые люди беспомощно барахтались на мелкой воде. Гребцы были вынуждены нести байдарки на руках.

Наш плот в то же самое время несся мимо них, и мы, не замочив ноги, давали советы, как лучше обходить опасное место.

— Ничего, — не выдержав наших насмешек, крикнул вслед один из байдарочников. — Впереди — плес!

Мы не особенно придали значение этим словам. Что мы, плесов не видели? Ну, будет плес, ну, поплюхаем с полкилометра, зато потом опять перекат, а на перекатах — мы короли.

Так что, когда начался плес, мы, все еще возбужденные прохождением переката и тем, что позади остались байдарочники, гребли, как и полагается на плесе, то есть усиленно. До поворота недалеко, а по опыту недельного плавания мы знали, что плес должен кончиться где-то на закруглении реки.

Но ничего подобного на этот раз не произошло. За поворотом открылась такая же гладь без единой морщинки, как будто речку затянули полиэтиленовой пленкой.

— Когда же он кончится? — спросил Гоша, страдальчески охая.

— Ты про плес? — уточнил Борис.

— Да это каток какой-то! — не выдержал в свою очередь я.

Плот, казалось, стоял на месте. А если мы чуть замедляли темп, то и вовсе застывал, как на якоре, а иногда даже двигался в обратную сторону — это когда начинал дуть встречный ветер.

— Посторонись! — услышали мы сзади.

Вспарывая поверхность реки острыми, как ножи, носами, байдарки проносились мимо, как будто сзади у них было приделано по моторчику.

— Ну как плес? — услышали мы брошенную мимоходом фразу.

— Плес — это минус, — афористично изрек Борис и помахал уплывающим байдаркам рукой.

НАУКА МОЖЕТ ВСЕ

По вечерам мы обычно отмечали на карте пройденный за день маршрут и прикидывали расстояние, которое хотели пройти назавтра. Но график движения в последние дни не выдерживался. Все чаще стали попадаться плесы, все менее охотно мы гребли на слабом течении, а перекаты, те самые страшные перекаты, которых мы так боялись вначале, а теперь ждали с нетерпением, попадались все реже. К тому же команда растеряла значительную часть своего энтузиазма. Становилось понятно, что снежного человека отыскать будет очень трудно и, скорее всего, честь открытия будет принадлежать не нам.

— Братцы, — сказал как-то Борис, внимательно изучая карту (он один в последнее время следил за маршрутом). — А ведь завтра мы будем проплывать Паповую пещеру.

— Ура! — закричал Тоша. — Даешь пещеру!

С Паповой пещерой с самого начала были связаны оптимистические надежды. Дело в том, что находилась она в одном из наиболее глухих районов Урала, в самом центре горного заповедника. Об этой пещере ходило немало слухов. Во-первых, ее громадные залы и многочисленные переходы были проделаны подводным руслом древней речки. Во-вторых, в ней, по словам исследователей, сохранились рисунки первобытных людей. В-третьих, мы подозревали, что в пещере, может быть, нашел себе пристанище снежный человек.

В свое время мы даже пометили Паповую пещеру на карте жирным красным крестом. Так искатели сокровищ отмечают на старых манускриптах местонахождение кладов.

Оказалось, что команда отчаялась еще не полностью. Как можно раньше утром мы столкнули свой плот на воду — впереди замаячила вполне определенная цель!

В тот день экипажу везло. На пути попадалось немало перекатов, и дважды плот проходил шивера — узкие глубокие протоки, усеянные камнями. Но мы удачно миновали все опасности и к вечеру над рекой раздался отчаянный Тошин вопль — он первым увидел большой щит на берегу, предупреждающий, что мы пересекли границу заповедника.

Но Борис быстро остудил наш пыл, начав скучным голосом читать правила поведения в заповеднике. Запрещалось: разбивать стоянку, жечь костер, ловить рыбу и, боже упаси, шляться около Паповой пещеры. Рядом с запретами громадными красными цифрами, как в прейскуранте, были проставлены цифры всевозможных штрафов.

— А приставать к берегу можно? — печально спросила Ира.

— Приставать можно, а останавливаться нет! — сказал Борис.

— Если можно приставать, значит, можно и останавливаться, — закапризничала Ира. — Что если мне надо прогуляться?

— Все же, наверное, не случится ничего страшного, если мы разыщем егерский кордон? — предположил я.

Кордон был тоже указан на карте.

— А вдруг нас там оштрафуют? — опасливо спросил Борис.

— Но нам обязательно нужно попасть в Паповую пещеру. Нельзя же уплывать, не осмотрев ее!

— Уплывать нельзя, — поддержал меня Тынис. — И пора остановиться. Надо тренировать ноги, они весь день без движения. Спортсмен должен быть развит гармонично.

— Что же, — без особого энтузиазма согласился Борис. — Давайте попробуем сходить на кордон. Кто согласен, чтобы его оштрафовали?

Согласными оказались я и Ира. Плот причалил к берегу, но перед этим под самым нашим днищем проплыла большая черная щука. Она лениво, как мрачная субмарина, скользнула вдоль правого борта так близко, что при желании я мог бы погладить ее по спине. Но я помнил, что нахожусь в заповеднике.

Оставив команду дожидаться на берегу, мы с Ирой отважно устремились по едва заметной тропинке в лес.

Нитка тропинки петляла и извивалась, как будто была размотана с бабушкиного клубка шаловливым котенком. Через десять минут, когда мы уже решили, что она ведет в никуда, сквозь стволы осин замаячила островерхая железная крыша.

— Это кордон! — сказал я.

— Это пасека, — настороженно заметила Ира и замерла на месте.

Издалека доносилось мощное гудение, словно рядом работал тяжелый мотор.

Старательно вытянув шею, я разглядел, что действительно около дома много ульев, а прямо перед нами буквально врос в землю старый полуобвалившийся омшанник.

Подойдя поближе, мы ощутили, как от сотен тысяч пчелиных крыльев воздух плотно дрожит и вибрирует, словно мы попали в поле гигантского трансформатора.

Ульи были везде. Некоторые из них оказались сделанными в форме классических пчелиных домиков, но нас поразили другие ульи — они напоминали громадные комоды с выдвижными ящиками, в каждом из которых жила отдельная пчелиная семья.

Осторожно пробираясь к не подающему признаков жизни дому, я почувствовал, как волосы на голове поднимаются дыбом, словно их намагнитили. Так плотен был воздух и грозно неумолкающее жужжание!

Обнаружив на дверях дома большой ржавый замок, мы побоялись возвращаться обратной дорогой — путь снова лежал мимо «комодов» — и отчаянно направились по тропинке дальше. Но скоро наше упорство было вознаграждено. После того, как мы вышли на опушку, на ровной круглой поляне обнаружилась высокая копна сена, а чуть подальше, сквозь редкие теперь деревья, показались аккуратные крыши одноэтажных домиков.

— Кордон! — на этот раз безошибочно определил я.

Встречать нас выбежали две крупные белые и молчаливые лайки. Держась чуть поодаль, они проводили нас до ближайшего домика и остались стоять в стороне, дожидаясь пока кто-нибудь ответит на наш робкий стук в дверь.

На крыльцо вышла молодая высокая женщина в зеленой штормовке и удивленно с нами поздоровалась.

— Не могли бы вы помочь нам попасть в Паповую пещеру? — спросил я.

Женщина поколебалась и ответила, что туристов в пещеру не пускают.

— А останавливаться на берегу можно? — спросила Ира.

— Останавливаться в заповеднике нельзя, — категорически предупредила женщина и быстро повторила все и так нам уже известные запреты.

— Но мы ведь можем не успеть покинуть до темноты заповедник, — попытался я застраховать команду от неприятностей.

— Тогда егери обязательно задержат вас для выяснения личности, — осталась непреклонной женщина. — Так что поторапливайтесь.

Ничего не оставалось, как последовать ее совету. Обратно мы пошли другой дорогой, не желая возвращаться мимо пасеки, и неожиданно через пять минут оказались на берегу, метрах в двухстах выше плота.

Как мы не заметили с воды домиков кордона, оставалось загадкой.

Экипаж по-разному отнесся к нашему сообщению о том, что попасть в Паповую пещеру, очевидно, не удастся.

Борис в задумчивости стал пощипывать свою паленую бороду, Тоша со злостью запустил камень в реку, а Тынис, не сказав ни слова, стал приседать, делая зарядку. И только один Гоша, оперевшись на тубус с кураем, как солдат на ружье, загадочно пробормотал:

— Ничего, егери тоже люди.

— Что ты имеешь в виду? — удивился я.

— Положитесь на меня, — по-прежнему не вдаваясь в объяснения, сказал Гоша. — Мы попадем в Паповую пещеру!

Экипаж с надеждой посмотрел на врача.

— Вперед! — приказал Гоша, беря бразды правления в свои руки.

Через километр на правом берегу снова показался большой щит, извещающий, что недалеко заветная пещера. Гоша велел причалить и решительно направился к запретному объекту.

— Сейчас его там арестуют, — уныло сказал Борис. — Потом задержат нас.

Полчаса прошло в томительном ожидании, и тут на тропе показался Гоша в сопровождении двух бородатых мужчин самой угрюмой наружности. Они медленно приближались к нам, ведя Гошу посередине.

— Идет под конвоем, — прокомментировал Борис и начал лихорадочно рыться в рюкзаке, отыскивая документы.

Но Гоша мало походил на арестованного. Он по очереди обращался ток одному, то к другому бородачу, приветливо показывая на плот пухлой ручкой.

— Вот наша группа, — представил он команду своим сторожам. — Все, как видите, врачи. Путешествуем с целью консультации местного населения. В нашу задачу входит охватить как можно больше людей, нуждающихся в квалифицированной медицинской помощи.

Егери согласно покивали.

— Вот руководитель экспедиции, — представил Гоша бородачам Бориса.

Капитан растерянно стоял перед ними, сжимая в ладони удостоверение академического института, в котором ясно указывалось, что он доктор химических наук.

— Видите ли, доктор, — озабоченно взял его под локоть один из егерей. — У меня в последнее время…

И он отвел Бориса в сторону. Гоша хитро подмигнул капитану, стараясь, чтобы этого не заметил второй егерь.

— Резекция, инфекция… — доносилось до нас глухое бормотание капитана.

— Ну вот и отлично, — услышали мы веселый голос пациента. — Значит, говорите, пройдет?

— Обязательно пройдет! — вмешался в разговор Гоша. — Завтра же.

Он тихо поговорил с егерями, после чего они ушли, оживленно обмениваясь мнениями по поводу полученной консультации, и вернулся к нам.

— Так, — призвал всех к вниманию Гоша. — Останавливаемся за поворотом на противоположном берегу. После десяти часов вечера нас будут ждать у входа в Паповую пещеру.

— Как тебе это удалось? — воскликнула Ира.

— Пара пустяков, — засмущался Гоша. — Я сказал, что мы врачи.

— Ну, даешь! — покрутил головой Борис. — А если бы проверили документы?

— Ну кто проверяет на реке документы? И потом, разве ты не доктор?

— Доктор, — согласился капитан.

— Наука может все, — многозначительно сказал Тынис.

И все молча согласились с этим утверждением.

ПАПОВАЯ ПЕЩЕРА

Гоша договорился, что проводник нас будет ждать около десяти часов вечера. Времени у команды было немного, поэтому мы сразу занялись лагерем и ужином. Но как ни торопились, все равно с каждой минутой становилось ясно, что опоздаем.

Наспех перекусив и замаскировав вещи ветками, мы столкнули плот на воду. Нам еще ни разу не приходилось грести против течения и сначала мы думали, что это не особенно трудная задача. Поэтому экипаж дружно налег на весла. Но через десять минут мы с удивлением обнаружили, что практически стоим на месте и все усилия уходят на то, чтобы нас не унесло за очередной поворот.

— Раз-два! — командовал Борис. — И раз-два!

Буквально по сантиметру мы стали в конце концов преодолевать течение.

Между тем стремительно темнело. Мы уже потеряли способность ориентироваться и только тупо и автоматически гребли, не имея представления, где сейчас находимся.

— Кажется, здесь! — наконец с облегчением воскликнул Гоша.

Вытащив плот на берег, мы обнаружили, что нас никто не встречает. Часы показывали без пятнадцати одиннадцать.

— Наверное, решили, что уже не приплывем, — предположил Борис.

— Тогда разыщем их сами, — не пожелал сдаваться Гоша.

Гуськом, держась друг за друга, команда побрела по узкой тропинке вглубь заповедника.

Подойдя к сторожке около входа в пещеру, громадным и абсолютно черным пятном выделявшимся на фоне горы, мы прислушались.

— Никого нет, — разочарованно сказала Ира.

— Мы же договаривались, — прошептал Гоша.

— А, это вы, — послышалось вдруг из-за домика и яркий луч фонарика прорезал воздух. — Поздновато пришли.

Перед нами из темноты возникла фигура одного из бородачей.

— Сейчас в пещеру нельзя.

— Почему?! — возмущенно пискнул Тоша.

— Вовремя не пришли, а тут приехала из города группа милиционеров на экскурсию. Вот их и повели в пещеру. А сразу двум группам туда идти нельзя. Да некому вас вести.

— Как же нам быть?

— Есть вариант, — егерь немного замялся перед тем, как изложить свой план. — Они там побудут часа полтора, потом мы уйдем домой. Ведь поздно уже. Но, если хотите, то пропустим вас в пещеру без сопровождения. Правда, удастся тогда осмотреть лишь нижний этаж. И вы должны дать слово, что не полезете вглубь пещеры.

— А если мы там заблудимся? — сурово спросил Борис.

— Как же заблудитесь? — удивился егерь. — Ведь вы дадите слово, что не полезете на второй и третий этажи. Туда идут только специальные группы. А вы — товарищи неподготовленные, вас полагается и вовсе в пещеру не пускать.

Все сразу испуганно замолчали, не решаясь больше возражать.

— И еще, — продолжил егерь. — Нельзя никому, кроме нас, попадаться на глаза. Вы здесь нелегально. Так что спрячьтесь пока, не разводите костер, не курите и не разговаривайте.

Егерь показал копну сена, за которой мы могли укрыться, и ушел.

— Черт знает что! — ворчал Борис, устраивая себе что-то вроде гнезда. — Где это видано, чтобы пещеры осматривали ночью?

— Какая разница, когда осматривать, — оправдывался Гоша. — В пещере и днем темно.

— Зато днем спать не хочется, — уютно зевнула Ира.

— Спортсмен должен выдерживать любые нагрузки, — напомнил Тынис.

Мы лежали на сене и смотрели в небо. Словно большая звездная река, тек над нами Млечный путь. Скоро над горизонтом показался молодой месяц. Улыбкой Чеширского кота, доброй и загадочной, месяц застыл над нами, слабо серебря темный лес. Команда вяло перешептывалась и скоро замолчала, погрузившись в сладкий сон на свежем воздухе.

Проснулся я оттого, что прямо в глаза ударил жесткий луч света.

— Вот они! — как мне показалось спросонок, обличающе воскликнул егерь. — Так пойдете в пещеру или нет?

— Конечно! — бодро ответил всегда готовый к приключениям Тоша.

— А где милиционеры? — поинтересовался осторожный Борис.

— Уехали милиционеры, — устало отозвался егерь. — Пойдемте со мной.

Вздыхая и позевывая, мы побрели к пещере. Фонарик осветил высокую деревянную решетку, которая перегораживала нижнюю часть входа. Под решеткой виднелась дыра, в которую свободно могла бы пролезть комнатная болонка.

Егерь торопливо проконсультировал нас и еще раз повторил, что нельзя забираться на верхние этажи. После чего пересчитал членов экипажа и грозно предупредил, чтобы мы не отходили далеко друг от друга.

— А то всякое бывает, — добавил он напоследок.

— Что «всякое»? — попытался уточнить Борис, чувствуя ответственность за нашу безопасность.

— Ну, всякое, — повторил егерь. — Завтра я к вам зайду на стоянку. Проверю, что да как.

— Откройте ворота, — попросила Ира.

— Ворота? — удивился егерь. — А они не открываются. Ключа нет. Надо пролезть под решеткой.

Все с сомнением уставились на узкий лаз. Бородач воспользовался нашим замешательством и растворился в темноте.

Пример показал Тоша. Он ужом скользнул под решетку и, основательно вывозившись в грязи, через мгновение очутился в пещере.

— Осторожно, Тоша, — забеспокоился Гоша и кинулся вслед за юнгой.

Но то, что свободно мог проделать Тоша, Гоше оказалось не под силу. Он отчаянно бросился на землю и, извиваясь, просунулся в дыру по плечи, после чего жалобно признался, что застрял.

Борис решительно схватил его за ноги и потянул обратно.

— Больно! — взвизгнул Гоша.

Тогда Тоша обнял его за шею и потянул в пещеру. Он тащил отца к себе и на наших глазах сначала уши, а потом и вся Гошина голова начала багроветь так, что, казалось, можно выключить фонарик — света хватало и без него.

— Отпустите меня, — захрипел Гоша, и мы оставили его в покое.

— Может, попросить пилу? — предложила Ира.

— У кого? — задал риторический вопрос Борис.

— Предлагаю пощекотать пятки, — внес я свое предложение.

Гоша умоляюще замычал.

В этот момент откуда-то сбоку к моим ногам из темноты выпрыгнула большая безобразная жаба. От неожиданности я подскочил и направил луч фонарика на безобразное животное. Жаба возмущенно дернулась и прыгнула вперед, но, видимо, потеряв ориентировку, пролетела сквозь решетку и очутилась в пещере. Там на нее, в свою очередь, топнул Тоша. Жаба сделала еще один отчаянный прыжок и шлепнулась на Гошину лысину. Багровый цвет Гошиной головы мгновенно сменился смертельной бледностью.

— А-аа! — разрезал крик ночную тишину, и тотчас Гоша встал рядом с нами.

Он стоял и ощупывал свою драгоценную лысину, как будто пытался обнаружить на ней следы ужасной раны. Не найдя повреждений, он виновато улыбнулся и сказал, что больше в дыру не полезет.

Немного посовещавшись, остальные члены экспедиции решили, что осмотреть пещеру все же стоит. Возможно, нам удастся в ней обнаружить следы снежного человека — такой шанс упускать нельзя.

Правда, Тынис выразил сомнение, что мы найдем там что-нибудь стоящее после посещения опытных криминалистов, но Борис убедил его тем, что милиционеры посещали пещеру без предварительной установки на открытие, а значит, могли пропустить несомненные улики.

Один за другим, пачкая животы в грязи и обдирая спину о решетку, мы перебрались к изнывающему от ожидания Тоше. Наши фонарики зашарили по грязным, заляпанным глиной, стенам и не обнаружили ничего интересного.

— Вы дальше идите, — давал советы Гоша с другой стороны решетки.

Мы пошли дальше.

Сначала пол пещеры покрывали узкие деревянные мостки, кое-как спасающие ноги от слякоти. Но скоро мостки кончились. Направленные вверх лучи фонариков напрасно пытались осветить потолок — до него свет не доходил. Потом, держась за руки и ежеминутно спотыкаясь, мы побрели вглубь, рискуя провалиться в многочисленные ямы. Казалось, здесь до нас поработала не одна группа кладоискателей. Постоянно шныряющий по сторонам Тоша неожиданно притащил банку из-под сгущенки.

— Это он, я чувствую! — торжественно сказал Борис, вертя банку в руках. — Это его работа. Видите, как сплющена. А вот здесь явно видны следы зубов.

Мы склонились над банкой, как археологи над золотым браслетом, извлеченным из недр скифского кургана.

— Вам не кажется, что он сейчас наблюдает за нами? — тихо спросила Ира.

Все вздрогнули и зашарили фонариками по сторонам.

— Ну и что, — попытался приободрить нас Борис.

— Давайте его позовем. Все же снежный человек — существо разумное.

— Эй! — робко крикнул Тоша.

— Э-ге-гей! — донесся до нас мощный Гошин голос. Он истомился, дожидаясь нашего возвращения.

— Сейчас, сейчас, — успокоил его Борис и мы побрели дальше.

Скоро в одном из пещерных закоулков обнаружилось целое кладбище погнутых консервных банок, а чуть в стороне валялась рваная туристская штормовка.

— Всякое бывает, — задумчиво, словно про себя, повторил слова егеря Тынис.

— Ребята, я хочу обратно, — честно призналась Ира и умоляюще тронула Бориса за рукав.

Тот поднял одну из банок и запустил ее вглубь пещеры.

Банка врезалась в невидимую стену, и тут же вдалеке что-то зазвенело и задребезжало, словно тысяча пустых банок. Мы замерли, слыша, как капает вода с высоких сводов и глухо отражается наше хриплое дыхание от мокрых стен.

— Да нет тут никакого снежного человека, — деланно спокойным голосом сказал Борис. — Пошли обратно, а то здесь грязно, как в свинарнике.

Строго соблюдая порядок отхода и поминутно оборачиваясь, мы организованно отступили к входу. Там, как узник, стоял, вцепившись в решетку, Гоша.

— Я уже думал, вы не вернетесь, — признался он. — Что это у вас грохотало?

— Да так, чепуха всякая, — неохотно сказал Борис.

— Возвращаемся в лагерь.

МЫ СХОДИМ С МАРШРУТА

Следующее утро полностью ушло на то, чтобы привести в порядок плот. Нашему резиновому суденушку крепко досталось за последний дни, и теперь оно шипело и свистело, как больной прохудившийся удав.

Обильно намазав «Моментом» заплатки и заклеив дыры, Борис ходил вокруг плота и озабоченно качал головой.

— Ручаюсь, — сказал он тихонько мне, — если мы еще раз налетим на камень, резина не выдержит.

Но солнце пригревало, небо было безоблачным, и опасения капитана разделяли далеко не все. Тоша беспечно купался, несмотря на строгие предупреждения, что купаться в заповеднике нельзя. Тынис, увлекшись тренировочным забегом, забрался так далеко, что его пришлось дожидаться, отложив отплытие на полчаса.

Первые пять километров плот бодро подскакивал на волнах, словно детская игрушка в ванной, а на шестом стал обмякать и медленно погружаться в воду.

— Течем, — трагическим шепотом предупредил Гоша.

Свободная от гребли команда взялась за ручные насосы. Судно теперь держалось на плаву только благодаря постоянной подкачке.

— Нет, так долго мы не протянем, — не выдержал я. — Надо причаливать.

То, что причаливать действительно надо, становилось яснее с каждой секундой.

Спрыгнув в воду, мужская часть экипажа поволокла плот на берег. Недавно упругие и твердые его бока теперь мягко прогибались под рукой и, вообще, плот сейчас походил на очень старого и худого бегемота.

Гоша привычно вытащил из аптечки кривую хирургическую иглу и начал зашивать широкую течь. Все собрались вокруг, ожидая исхода операции.

— Жить будет, — сказал Гоша, распрямляясь. — Но недолго.

— Да, далеко не уйти, — поддержал его Борис.

— Что же делать? — спросила Ира.

— Надо сходить с маршрута, — сокрушенно развел Борис руками. — Другого выхода нет.

Примерно в паре часов пути мы обнаружили на карте населенный пункт, откуда вела проселочная дорога до станции с многообещающим названием — Страхово.

— Что ж, Страхово, так Страхово, — безнадежно сказал Борис. — Это все-таки лучше, чем тащить потом плот на себе через перевал.

Перспектива похода с плотом через перевал так напугала меня, что я потребовал немедленно отправляться в Страхово на любом виде транспорта, хоть на телеге.

— Телега и будет, — кисло предсказал Гоша. — Здесь машины не ходят.

В полном унынии мы отправились в последнее наше плавание по Синей речке. Никто не шутил и не смеялся, все знали — экспедиция завершается.

Вечером, не дойдя до деревни, мы разбили лагерь и развели прощальный костер. На ужин и в суп и в кашу ввалили двойную порцию тушенки — все равно добру пропадать, — сварили компот и не пожалели сахара. Но подсластить горький финал не мог даже сироп, который получился у нас вместо компота.

— Жаль, что мы не нашли снежного человека, — сказал после ужина Борис, когда мы сидели вокруг костра, лениво подкладывая в огонь мелкие веточки. — До конца маршрута еще три дня пути.

— Жаль, — поддержали его остальные члены экипажа.

— А все-таки мы найдем его, — сказал вечный оптимист Тоша.

— Тебе давно пора спать, — немедленно отреагировал Гоша.

— Да и всем пора, — подвел черту капитан. — Завтра трудный день.

ПОСЛЕДНЯЯ ВСТРЕЧА

Следующий день и вправду оказался трудным.

Добравшись до деревни и узнав, что машины отсюда до станции все же ходят, но редко, мы занялись упаковкой вещей. К нашему удивлению, их оказалось ненамного меньше, чем в начале путешествия, хотя мы считали, что съели, по крайней мере, центнер продуктов.

Сгибаясь под тяжестью рюкзаков, экипаж вошел в деревню и расположился на крыльце магазина. Мы приготовились к долгому ожиданию, даже, может быть, к ночевке, но неожиданно для всех пронырливый Гоша уже через полчаса перехватил открытый грузовик, направляющийся в Страхово.

Не веря своей удаче, мы быстро перекидали вещи и залезли в кузов сами. Грузовик негодующе фыркнул, недовольный тем, что приходится везти лишний груз, и рванулся с места.

Что такое проселочные уральские дороги, мы поняли еще на первом километре. Трясло и подбрасывало так, что иногда, взлетая над днищем кузова, мы думали, что не упадем обратно.

Ветки деревьев над дорогой хлестали, как веники, словно в сотню рук нас обрабатывали в парной. Так что, когда грузовик остановился и шофер сказал, что можно выходить, мы — в Страхово, у нас едва нашлись силы спрыгнуть на землю.

В маленьком дощатом вокзале было тесно и душно, и мы, привыкшие за последние дни к свежему воздуху, без сожаления покинули зал ожидания, чтобы скоротать время до поезда. Нам повезло и с расписанием и с билетами, не хватало одного — удовлетворения от выполненного дела. Снежный человек остался в горах, и нам ни разу не удалось его даже увидеть.

На привокзальной площади не оказалось скамеек, и мы, как зеленые чечако, уселись на собственные рюкзаки. Сидеть на рюкзаках у опытных туристов считается дурным тоном, но иного выхода не было.

Так мы сидели и наслаждались самой что ни на есть настоящей газированной водой «Буратино», когда к нам, возбужденный каким-то происшествием, подлетел Тоша. Он давно уже рыскал вокруг вокзала, осваивая неизвестную территорию, и его не могла удержать на месте даже газированная вода. За собой Тоша тащил мальчугана лет шести. Юнга еще издали закричал, что разыскал снежного человека, и мы понимающе улыбнулись его шутке. Но Тоша не шутил.

Вытолкнув вперед приведенного с собой мальчишку, он потребовал, чтобы тот повторил все, что сказал ему.

Мальчуган стеснялся и старался не смотреть на бутылки с газировкой. Борис, который лучше остальных умел объясняться с местным населением, налил полный пластмассовый стаканчик «Буратино» и протянул его гостю.

Гость выпил и передал стакан обратно. Борис налил еще.

— Ну, чего же ты молчишь? — теребил Тоша своего малолетнего приятеля. — Скажи всем, что видел снежного человека.

— Да, — наконец коротко сознался мальчуган.

— Вот, слышите, — торжествовал Тоша. — Он видел!

— И где же ты его видел? — заинтересовался Борис.

— Там, — махнул мальчишка в сторону.

— А откуда ты знаешь, что он снежный?

Мальчишка уставился на Бориса, не понимая, почему вокруг столько шума. Потом вздохнул и сказал:

— Он сам говорил.

— Что говорил, что?

— Что он с гор. Снежных.

— То есть он пришел оттуда, где на горах снег? — вмешался я в разговор.

— Да.

— Представляете, какое открытие! — Борис обвел нас ликующим взглядом. — Снежный человек в Страхово! А ведь это почти город. Он что, и говорить умеет? — обратился он опять к пьющему уже пятый стакан пацану.

— Он говорит, но плохо, — ответил тот, пуская носом пузыри.

«Буратино» в него уже не лез.

— Ты можешь его нам показать?

На этот раз мальчишка не стал даже отвечать, а просто кивнул. Он икал, но крепко держал в руках еще не распечатанную бутылку.

Мы бросили свои вещи без присмотра, как ненужное барахло, и устремились за нашим проводником. Тот гордо выступал вперед, прижимая бутылку к сердцу, и иногда оглядываясь на нас. Ему явно льстило, что сразу столько взрослых послушно следуют за ним.

Выйдя с площади, мы свернули на пыльную улицу, претендующую на звание проспекта, и там, около желтого киоска «Спортлото», увидели большой ржавый мангал с жарящимися шашлыками. Легкий уксусный дымок поднимался над улицей. Рядом с мангалом стоял восточный красавец в белом халате, и несмотря на жару, в норковой шапке. Он стоял подбоченясь, другой рукой крутил шелковый ус и при этом ослепительно улыбался.

Мальчуган завороженно застыл перед шашлыками.

— Чего же ты, — деликатно напомнил ему Борис про обещание показать снежного человека.

Но мальчишка, не сводя глаз с аппетитных шашлыков, мотнул головой в сторону красавца и лаконично ответил:

— Вот он.

— То есть как? — удивилась Ира.

— Он сам говорил, — продолжал упорствовать мальчишка. — Приехал с гор. Снежных.

— Па-адхади, дарагой! — по-своему расценил наше замешательство продавец шашлыков. — Выбирай любой!

— Тьфу! — не удержался Гоша. — А я и вправду подумал: нашли…

Тоша исподтишка сунул незадачливому гиду кулаком в ребра. Я оттащил Тошу в сторону. Мальчишка подумал немного и заревел. Он ревел так громко, что испуганный Борис купил сразу три шампура. Только тогда гид мало-помалу успокоился.

Мрачные, мы вернулись к нашим рюкзакам и снова расселись в кружок, стараясь не смотреть друг на друга.

— Снежный-то человек! Каково! — вдруг коротко хохотнул Гоша.

— А ты-то, ты-то хорош, — весело рассмеялась Ира, указывая на Бориса. — Покажите, говорит, где тут у вас живет снежный человек!

Борис иронически хмыкнул.

И тут раздался хохот Тыниса. Это было настолько неожиданно, что мы разом замолчали, повернувшись в его сторону. За все путешествие Тынис не смеялся ни разу.

Через мгновение смеялись уже все. Гоша гоготал так, что свалился с рюкзака, и мы сообща еле смогли усадить его обратно.

К СОЖАЛЕНИЮ, ЭПИЛОГ

Сейчас зима. За окном идет крупный пушистый снег. Хлопья падают медленно-медленно, так что успеваешь проследить их полет взглядом. Вот уже и крыши стали белыми, и тротуары, и даже машины под окном превратились в большие пухлые сугробы.

Телефон уснул в углу на тумбочке, как белый кот, и только иногда внутри у него что-то щелкает. Очевидно, ему снятся прежние разговоры.

Борис уехал в Японию на очередной симпозиум. Ира ждет его к Новому году и по вечерам делает пельмени. Она их уже целый мешок наморозила и выставила на балкон. Борис позвонил из Японии и сказал, что соскучился по сибирским пельменям.

Вчера на улице я встретил Тошу. Он шел из школы, где на уроке географии получил двойку за снежного человека. Тоша рассказал про наше путешествие, а учительница возразила, что снежного человека не бывает и все сообщения о нем всего лишь непроверенные слухи.

Гоша, по его словам, отлично выучился играть на курае, так что надо будет сходить послушать.

От Тыниса из Таллинна недавно пришла открытка. Он спрашивает, нельзя ли следующим летом опять поехать в экспедицию. Честно говоря, пока я этого и сам не знаю. Вот приедет Борис, тогда и решим.

Помнится, он мне говорил раньше:

— Ты знаешь, старик, самые частые наши слова — это «здравствуй» и «прощай». Только с кем-нибудь встретишься, поздороваешься, а, глядишь, уже пора и прощаться. Так вот, я очень люблю слово «здравствуйте», и мне не нравится слово «прощай», так что, думаю, мы скоро Синей речке снова скажем: «Здравствуй!».

Виталий ПИЩЕНКО

ДАЛЕКО НА ТАЙМЫРЕ

ОЧЕРК

— На юге Красноярского края 22–26 градусов тепла, на Таймыре плюс восемь…

Я озадаченно уставился на радиоприемник.

— Позвольте, а куда я, собственно, лечу?

Перевел взгляд на зеркало. Оно отразило мою растерянную физиономию, летний костюм, светлый галстук, Все правильно, на календаре 10 июля, лето в разгаре. Однако — плюс восемь?! И я решительно вынул из шкафа пальто.

Красноярск встретил удушающей жарой большого города — асфальт плавился. Самолет на Норильск вылетел точно по расписанию, и пассажиры были как пассажиры, одеты легко, по-летнему. Толстый дядя вез болонку, изнывающую от жары в своей мохнатой шубе. В руках у многих пассажиров букеты цветов: гладиолусов, роз, пионов, — ну да это зрелище не редкое. В общем, ничего неожиданного не было.

И только когда самолет пошел на посадку и под крылом замелькали серые полосы не успевшего растаять снега, когда мои соседи дружно стали доставать свернутые плащи, а потом сильный порыв холодного ветра едва не сбросил меня с трапа, я понял, что попал на север, и пожалел о легкомысленно упакованном в багаж пальто. Кстати, по расписанию, без коррективов погоды, я пользовался услугами Аэрофлота на Таймыре в первый и последний раз. Просто повезло как новичку.

Теоретически подготовиться к поездке сюда я успел. В самолете, например, читал книгу Ф. Нансена «В страну будущего». Великий путешественник побывал в этих краях лет семьдесят тому назад. Конечно, в то время не было ни аэропорта «Алыкель», где произвел посадку наш самолет, ни самого Норильска. Нансен только упоминает о залежах каменного угля, обнаруженных в тундре. Уголь здесь действительно высокого сорта, но главную славу Норильску и Таймыру принес не он, а запасы руд цветных металлов: меди, никеля. Именно им обязан Норильск своим бурным ростом, с их открытия началось развитие некогда забытого края.

Цель моей поездки — НИИСХ, научно-исследовательский институт сельского хозяйства Крайнего Севера, точнее, работа молодых ученых. Институт был создан в 1973 году, располагался в Ленинграде, а потом переведен в Норильск. Основное направление деятельности — разработка важнейших вопросов системы ведения всех отраслей сельского хозяйства и охотничьего промысла в Таймырском и Эвенкийском автономных округах, Игарском и Туруханском районах Красноярского края, зоне БАМ, рациональное использование и охрана природных биологических ресурсов, а также методическое руководство научными сельскохозяйственными учреждениями Крайнего Севера. Вот и все, что я сумел почерпнуть из методички-буклета. Остальное предстояло узнать на месте.

И вот я сижу в кабинете заместителя директора НИИСХ Крайнего Севера А. Л. Штеле и думаю, чем мне заняться. Помимо хозяина кабинета в решении этого вопроса активно участвует секретарь комсомольской организации института Татьяна Михайловна — Таня Власова. Председателя совета молодых ученых нет, он изучает сенокосное угодье «где-то на левом берегу Енисея». И вообще почти вся молодежь «в поле».

— Ну что, — подводит итог раздумьям Альберт Львович, — если есть желание непосредственно познакомиться с делами молодых ученых, то посмотрите работу Анатолия Полякова, об оленеводстве расскажет Виктор Доленко. В Дудинку поедете?

Киваю.

— Вот и отлично. Заедете в совхоз «Полярный», посмотрите, как мы здесь занимаемся животноводством. Если интересуетесь тепличным хозяйством — совхоз «Норильский» рядом. Ну а появится желание посмотреть работу полевиков, можно слетать с Татьяной Михайловной к геоботаникам. Не возражаете?

Татьяна Михайловна не возражает. Внешне, во всяком случае. Я тоже ничего не имею против предложенной программы.

— Вот и отлично, — заканчивает Альберт Львович.

Так была определена моя судьба на десять дней командировки. Но сделать удалось не все, поэтому через полгода, зимой, я побывал на Таймыре еще раз.

ЧТО ТАКОЕ «ХВОСТЫ»?

Когда я еще только собирался ехать в Норильск, то зашел к П. И. Ерохину — ученому секретарю секции животноводства и ветеринарии, который курирует Институт Крайнего Севера от Президиума СО ВАСХНИЛ, и поинтересовался, какие научные разработки норильчан он считает наиболее перспективными. Среди прочих упомянул Порфирий Иванович и проблему, совсем уж для меня непонятную.

— Есть там важное дело — освоение «хвостов». Этим в основном, по-моему, как раз молодежь занимается.

Что такое «хвосты» и почему их нужно осваивать, я не знал. Так и осталась в блокноте запись, а рядом вопросительный знак.

Впрочем, вопрос разрешился чуть ли не в первый час моего пребывания на таймырской земле. Словоохотливый шофер горкома комсомола, взявший на себя роль внештатного гида по Норильску и его окрестностям, заметил недоуменный взгляд, брошенный мной на красноватую отмель, почти начисто перегородившую речушку.

— Хвосты…

В руде, которую добывают на таймырской земле, помимо ценнейших металлов, присутствует и пустая порода. Вот эти неиспользуемые «отходы производства» годами сбрасывались в долины рек и речушек, в места, где не живет человек. К тому времени, когда норильчане задумались о целесообразности такого способа «складирования», безжизненные, как марсианские пустыни, «хвосты» заняли изрядные площади. В основном в состав «хвостов» входят песок, глина, илистые остатки, и считалось, что в условиях северной тундры расти на них ничего не может.

— У нас другое мнение, — Анатолий Поляков, старший лаборант отдела растениеводства НИИСХ Крайнего Севера, почему-то недоверчиво посматривает на меня. — Наши северные растения могут расти даже на скудных почвах «хвостов».

— Это пока только мнение, или есть результаты? — интересуюсь я.

Опять недоверчивый взгляд.

— Поедем, — решает Поляков, — посмотрите сами.

И пока газик выруливает по улицам Норильскана дорогу, ведущую к Талнаху — металлургическому городу-спутнику столицы Таймыра, Анатолий продолжает свой рассказ.

— Дело ведь не только в «хвостах», — говорит он, — когда-нибудь они еще понадобятся людям — в них содержатся редкие металлы, которые мы пока еще не научились извлекать из руды. Проблема стоит значительно шире. Вы видели, как заметны в тундре следы деятельности человека?

Да, видел. Тундра — не тайга, не леса средней полосы России, даже не степь — у нее не хватает сил скрыть последствия человеческого вмешательства. Годами лежат, раня глаз, вдоль полотна железной дороги Норильск — Дудинка старые, сваленные за ненадобностью телеграфные столбы. Травы тундры слишком низкорослы, чтобы их скрыть, гнилостные процессы в холодном климате идут слишком медленно… А следы вездеходов, четко, как шрамы, выделяющиеся на теле тундры! Говорят, что такой след заметен около десяти лет, а почвенный слой, растительное сообщество, поврежденные вездеходом, не восстанавливаются никогда…

— С каждым годом проблема рекультивации поврежденных земель становится все острее и острее, — объясняет с заднего сидения Анатолий. — Растительность на площади около 700 тысяч гектаров уничтожена пожарами, земли промышленного освоения в округе составляют 1,5 миллиона гектаров. Только при строительстве и эксплуатации совсем небольшого по протяженности — всего-то около 280 километров — газопровода Мессояха — Норильск был сильно нарушен растительный покров на площади 70 тысяч гектаров, причем более трети этих земель являлись зимними и ранневесенними пастбищами совхоза «Октябрьский». А ведь есть еще третья, если можно так выразиться, сторона той же медали. Видели наш Норильск?

Я понял вопрос Анатолия. Только центральные улицы Норильска могут похвалиться зеленой аллей ивового кустарника, к которому доверчиво льнут трепещущие под порывами ветра стебли травы. Дворы в основном залиты асфальтом, отчаянно и зачастую безрезультатно пытающимся противостоять капризам вечной мерзлоты. Даже трава здесь не растет.

— Ну вот, — подводит итог разговору Анатолий, — не должно ведь так быть.

Тем временем наша машина оставляет в стороне «южный оазис» санатория-профилактория «Валек» с его пальмами, лебедями в бассейне, обезьянами Машкой и Яшкой, канарейками, привыкшими засыпать во время послеобеденного «тихого часа» вместе с отдыхающими, и сворачивает на проселок в сторону знакомых уже мне марсиански-красноватых «хвостов».

— У нас есть питомник, — объясняет Анатолий. — Совсем небольшой, — добавляет он извиняющимся тоном, — но, думаю, все равно посмотреть интересно.

Выдрав ногу из цепких стеблей мха, перепрыгиваю через полоску встрепанных шариков пушицы (издали точь-в-точь одуванчики, только под напором ветра не разлетаются). Песчано-глинистая почва «хвостов» почти сухая, плотная, безжизненная.

— Здесь вечная мерзлота начинается уже на глубине 35 сантиметров, — поясняет Анатолий. — Однако, если верхний слой почвы обработать, мерзлота отступает.

На гладкой поверхности «хвоста» разбиты делянки, виднеются зеленые ростки.

— Второй год ведем опыты, — рассказывает Поляков, — ива прижилась, причем сразу четыре вида: енисейская, грушанколистная, мохнатая, сизая. Приживаются и черенки и дички. Скоро можно будет иметь настоящий большой питомник.

— А почему делянок несколько? — интересуюсь я.

— Так ведь много еще выяснить надо, — говорит Анатолий, — выявить оптимальную длину и толщину черенка, определить угол посадки. В наших условиях все важно, каждый теплый летний денек…

Чуть в стороне еще одна небольшая делянка, на ней тоже что-то зеленеет, но это «что-то» прикрыто полиэтиленовыми колпачками.

— А там что посажено? — спрашиваю я.

— Там? Лиственница. Посадка семенами.

Подхожу поближе. Под колпачком торчат стебли в палец толщиной с листьями, никак не похожими на узкие листья лиственницы…

— Да нет, — смеется Анатолий, — лиственница еще не взошла. А это черенки, ива. У нас каждое высаженное семечко таким столбиком отмечено. Садили неделю назад, ну и вот…

Велика сила жизни! Всего за неделю, попав в благоприятные условия, черенки пустили корни, выбросили нежно-зеленые розетки листьев. Живут, используя каждый час, отпущенный им северным летом.

— Лиственница это, конечно, лишь для озеленения, — пояснил Анатолий. — Собственно, дело не только в иве или лиственнице. Давно отмечено — за кустарниками идут злаки. Если приживется ива, можно быть уверенным — вскоре здесь появится и трава, земля вновь оживет…

С отрогов гор Путораны поползли клочья тумана, ветер принес длинное темное облако, уныло моросящее дождем. Молча доехали мы до института.

— Ну, до свидания, — протянул руку Анатолий, — мне сегодня еще вдоль трассы трубопровода пройти нужно, — посмотреть, посадки, степень поражения почвы уточнить… Думаю, километров 10–15 осмотреть успею.

И он шагнул в дождь.

КАК РАССЧИТЫВАЮТ ОЛЕНЕЕМКОСТЬ, ИЛИ ДВА ДНЯ НА ВЕРТОЛЕТЕ

Дождь, то нудно моросящий по-осеннему, то переходящий в холодный ливень, заливал землю четверо суток подряд. Насквозь пропиталась водой тундра, вспухла мутная волна Енисея, и я совсем уж махнул рукой на предполагаемую поездку с геоботаниками, даже будильник не стал заводить: надеяться на северную погоду — дело абсолютно безнадежное. Поэтому ранний телефонный звонок застал меня врасплох.

Голос, звучащий так, будто его обладатель сидит в глубоком подполье, мрачно сообщил, что вертолет вылетает через полчаса и что специально ждать меня никто не будет.

Я метнулся к окну. Голубело небо, всего лишь несколько часов назад затянутое непроницаемой пеленой туч, солнечные лучи ярко поблескивали на влажных еще стенах домов…

До гидропорта, откуда вылетают вертолеты, десять минут езды на машине, но ведь машину-то еще нужно найти! К счастью, Таймырский окружком комсомола поддерживает с местной ГАИ хорошие отношения, и после пробежки по деревянным, круто карабкающимся на косогор тротуарам Дудинки, куда я приехал накануне, я оказался в кабине «рафика», отважно ринувшегося по залитой водой дороге. Секундная стрелка неутомимо описывала круг за кругом, надгробный памятник над умирающей надеждой рос с каждой минутой, и окончательно махнуть на все рукой мне не давало только абсолютное спокойствие секретаря окружкома комсомола, трясшегося на соседнем сиденье.

— Не волнуйтесь, успеем. Это ведь север, а он спешки не любит.

Рискуя растянуться в первой же луже, я вывалился из машины и отчаянно запрыгал к вертолету, мерно вращающему винтами. Какие-то люди споро забрасывали в него последние ящики.

— Куда летит? — окончательно задохнулся я.

— На Хантайку.

— А тот? — кивнул я на вторую машину.

— В Потапово.

— А на Волочанку который?

— Не знаю.

Впрочем, больше вертолетов на стоянке не было. Я поплелся обратно к машине. И тут от группы людей, стоявших у конторы гидропорта, отделилась улыбающаяся Таня Власова.

— Нашему экипажу пришлось неожиданно в Норильск лететь. Я звонила, но вас уже не было…

Вздохнув, я провел ладонью по непобритым щекам. В воздух поднялись мы только через три часа…

Раньше я никогда на вертолете не летал, и вполне объяснимо, что встречу с новым для себя летательным аппаратом ждал с некоторым волнением. Но все оказалось по-будничному просто — МИ-8 легко оторвался от земли, повисел над бетонной площадкой, словно раздумывая, стоит ли лететь, и легко скользнул вбок, быстро набирая высоту.

Вертолет почти доверху нагружен картофелем и прочей снедью. Все это мы выгрузим в поселке Усть-Авам, а уж потом машина перейдет в безраздельное владение ученых. А пока расспросы о сущности работы геоботаников придется отложить. Меня как гостя, а также, подозреваю, учитывая мой немалый рост, усадили на узенький, все время пытающийся встать дыбом стульчик. Татьяна устроилась на мешках с картофелем под самым потолком вертолета, а остальных участников поездки: инженера-землеустроителя Л. И. Логинова и доктора биологических наук Р. П. Щелкунову — я и вовсе не вижу. В общем, обстановка не для задушевной беседы. Поэтому смотрю в иллюминатор. Картина, разворачивающаяся перед тем, кто подобно мне с любопытством прильнул к прозрачному плексигласу (Татьяна, например, давно уже спит) больше всего напоминает фотографию из первого тома Детской энциклопедии. Было мне, наверное, лет шесть, когда отец принес домой эту книгу, казалось, наполненную всеми ветрами и тайнами Земли. С тех пор и запала в память фотография северной реки.

Специально, что ли, искали такую «испетлявшуюся», — по молодости лет думал я.

Теперь понятно, что особого труда тот поразивший меня снимок от фотографа, скорее всего, не требовал. Реки здесь все «испетлялись». Причудливые петли русла местами порой так тесно прижимаются друг к другу, что, кажется, вот-вот сольются непрерывным кружевом, а река потечет в обратную сторону. Казалось бы, убежала вода уже за десятки километров, ан нет! Неведомая сила изогнула реку огромной окружностью, и вернулась река обратно: то ли посмотреть в свои воды, как заглядывающая в зеркало красавица, то ли собираясь начать все сначала… А в этих петлях и петельках, окаймленных остроконечной опушью лиственниц, притаились озера, озерца, старицы — бесчисленная россыпь синевы на зеленом сукне тундры. Матово забелеет так и не поддавшаяся летнему солнцу снежная осыпь, блеснет сединой пена вокруг камня, дерзко преградившего дорогу бурной речушке, да сверкнет крыло чайки, кружащей над озером, — и опять перед глазами зелень и синева… Бесчисленные стаи птиц находят приют в этом мире воды и зелени. А когда вертолет низко проходит над озером, порой видно, как бьет живое серебро рыбы — омуль, чир, нельма, муксун, кунжа, сиг, осетр, — представители сорока ценнейших видов обитают в бесчисленных водоемах Таймыра.

Замечаю, что местами тундра словно иссечена сетью каких-то тропинок. Они то пересекаются, то разбегаются в разные стороны, вблизи озер сливаются в широкую дорогу, потом снова расходятся, подобно лучикам веера, но удобно тянутся в одном направлении — к океану, на север. Да ведь это оленьи тропы! Совсем недавно прошли здесь вековечным весенним путем бесчисленные стада северных оленей: и одомашненных, опекаемых опытными пастухами, и гораздо более многочисленных диких «беспризорников». Напрасно тщательно осматриваю землю — оленей не видно. Они ушли к летним пастбищам, ветрам океана, способным защитить их от летающей армады сибирского гнуса. Ну что ж, может быть, повезет где-нибудь севернее и все же удастся нагнать этих скитальцев тундры…

С оленями, маршрутами их кочевки, а в конечном результате — с изучением возможности прокормить этих кормильцев человека и связана работа многих молодых ученых НИИСХ Крайнего Севера. Об этом мне «по секрету», крича в самое ухо, рассказывает Татьяна, которой надоело дремать на картошке, и она тоже перебралась поближе к иллюминатору.

Одно из таких дел — определение оленеемкости пастбищ, то есть того, сколько оленей и в течение какого времени могут прокормиться на том или ином участке. Оленьи пастбища занимают около 50 % территории Крайнего Севера. Площади огромные и крайне неоднородные как по рельефу, так и по ботаническому составу растительности. Поэтому и возникла необходимость подсчета хозяйственных запасов кормов, проведения классификации растительности, расчета пастбищных норм, доступности пастбищ для оленей, срока пастбищных сезонов и других специфических, но необходимых нормативов оленеемкости.

Установление емкости пастбищ предшествует выполнению целого комплекса геоботанических работ, ведь нужно выявить кормовые возможности района. Достаточно сказать, что применительно к условиям Таймыра различают 65 (!) растительных группировок, имеющих разную кормовую и хозяйственную ценность. Методика оценки кормов на пастбищах и их таксация при геоботанических обследованиях больших территорий осуществляется сочетанием аэровизуальных (с воздуха) и наземных работ.

Татьяна — летнаб, летный наблюдатель, занимается в основном «аэровизуалкой». Часы проводит она в АН-2, нанося на карту основные геоботанические контуры. Если нанести на карту и маршруты летнабов, то она покроется густой сеткой, ведь аэровизуальные наблюдения проводятся через каждые 7-10-14 километров. Потом по нанесенным контурам пройдут исследователи-наземники, заполнят бланки «Пастбищной характеристики». В них будет учтено наличие и густота кустарников, лишайников, злаков, осок, разнотравья, комовых ивок… Несложно? Но для этого нужно пройти не один километр, не один раз согнуться для сбора образцов трав…

Получив представление о состоянии пастбища, геоботаники, зная, какая площадь необходима ежедневно оленю, учитывая активность использования животноводами пастбищ в разное время года и некоторые другие показатели, рассчитают, сколько оленей способен прокормить тот или иной район, выдадут пастухам рекомендации по прокладке маршрутов для перегона оленьих стад… Но все это будет сделано позднее, когда погода «закроет» полевой сезон. А летом все геоботаники — в тундре, мы и летим для того, чтобы перебросить исследовательские партии на новые места.

…Вертолет круто лег на бок, и я, прикрыв глаза, откинулся к стенке кабины. Укатали-таки сивку крутые горки. Летать на вертолете бесспорно легче, чем на самолете, но… Шесть взлетов, шесть посадок за день, почти восемь часов в воздухе — все же многовато. Да, нелегка ты, работа летнаба! Опять вертолет валится вправо. Уже добрых полчаса кружим над двумя прижавшимися друг к другу, словно кольцо огромной восьмерки, округлыми озерами и замысловатым изгибом какой-то речушки — и все безрезультатно. Группа геоботаников, которая должна быть где-то здесь, как в воду канула. Вертолет описывает один за одним концентрические окружности, от которых у меня желудок поднимается к горлу, но все по-прежнему — никаких следов людей. Вдобавок горючее на исходе. Выход один — возвращаться в Волочанку, откуда мы вылетели несколько часов назад, там ночевать, а утром все начинать сначала.

— Часто такое бывает? — спрашиваю у Татьяны, напряженно смотрящей в иллюминатор.

— Бывает, — нервно дернула она плечом, — практически каждый сезон. Да ничего страшного, скорее всего, мы просто ошиблись местом, ведь все одинаково, глазу не за что зацепиться.

Расстроена Таня. Это понятно. В составе этой ненайденной группы ее подруга Ирина. Не виделись больше месяца, надеялись встретиться, и вот — на тебе!

Наконец Волочанка. Бревенчатые дома, коровы, бредущие по широкой улице; глиняный пустырь, на котором садятся вертолеты… Ноги как ватные, гудят, неуверенно ступают по земле. Все, сегодняшнее путешествие закончено.

Вертолетчики сконфужены. Что ни говори, а это их промах — профессиональная, можно сказать, ошибка. И хотя никто не говорит экипажу не слова, ребята быстро ужинают консервами и, предупредив, что утром взлетаем пораньше, уходят спать. А меня Л. И. Логинов зовет чистить рыбу.

Группа геоботаников, которую мы снимали с озера Сохатинского (кстати, в ее составе была жена Леонида Ивановича — Зинаида Ивановна), похоже, не очень нас и ждала — даже невод вынуть не потрудились, и делали это мы уже вместе. Так и попали в вертолет пяток приличных щук. Чистить рыбу нужно на улице — домик волочановского аэропорта, приютивший нас на ночь, для этой цели не приспособлен. Но с улицы человеческое жилье обложило бесчисленное, нудно гудящее войско комаров. По этой причине женщины чистить рыбу отказываются. Придется идти. «Дэтой» я пропитался, похоже, насквозь — садиться на меня (не то что на тело — даже на одежду!) комары не рискуют, только противно бьются мягкой волной в лицо.

Сворачиваю за угол и становлюсь свидетелем такой картины.

Леонид Иванович остервенело отдирает чешую с приличной щуки, рядом. Зинаида Ивановна и Татьяна. В руках у женщин веники из травы, которыми они не то отгоняют, не то сметают с Леонида Ивановича комаров. За действом внимательно наблюдает шайка здоровенных ездовых собак, время от времени принимающихся сосредоточенно искаться… Собаки покрыты шевелящейся сеткой комаров, но то ли кровососы не могут продраться сквозь их мохнатую шубу, то ли предвкушение рыбьих внутренностей забивает все другие ощущения, и «зрители» не расходятся. Не успеваю сделать и нескольких шагов по направлению к «героям-гастрономам», как Леонид Иванович отчаянно бросает недочищенную рыбу в траву и, отмахиваясь от комаров, летит к дому. Женщины следуют за ним. Собаки молча, без лая и свалки расхватывают щучьи тушки и исчезают. Все, можно ретироваться и мне.

— Чего веселишься? — сердится Логинов. — Ты бы попозднее приехал, когда мошка пойдет, вот тогда бы узнал, что такое таймырский гнус, а это еще так, цветочки…

О том, что обещанные «ягодки» не из тех, что я стремлюсь непременно попробовать, предпочитаю скромно умолчать.

Долго не мог заснуть — доконал меня полярный день, солнышко, крутящееся над головой сутки напролет. Три часа дня от трех ночи отличаются разве что количеством пешеходов на улицах. Растениям хорошо, их рост и развитие не замедляются ни днем, ни ночью, а людям, особенно непривычным, не просто. В гостинице хоть можно окна плотно зашторить, но здесь, в Волочанке, только тюлевые занавески. Посмотрел с завистью на спящих пилотов, оделся, взял фотоаппарат и пошел фотографировать «ночную» Волочанку — бревенчатые дома, небольшое озеро на окраине селения, мост, сооруженный из металлических бочек из-под горючего. Их здесь целые россыпи, то ли невыгодно вывозить из такой дали, то ли просто хозяина нет. По улице гуляли дети, в руках букеты белопенного ароматного багульника.

— Вы почему не спите?

— А сейчас хорошо. Комара нет. Он спит.

Фотографии получились отличные.

Наутро мы легко нашли «потерянную» группу — две палатки в излучине реки Диедирага. Под напором ветра, поднятого винтом вертолета, полетели в реку какие-то вещи, отчаянно захлопало полотнище палатки, но людей не было видно.

— Спят, — уверенно заключила Татьяна, — наверняка всю ночь проработали.

Что ж, геоботаникам тоже приходится жить по «комариному расписанию».

…Быстро грузили в вертолет палатки, ящики с продуктами, оборудование, совсем уж непонятные вещи, вроде здоровенного замшелого бревна (на севере в безлесных местах каждая щепка, способная давать тепло, — ценность), свистнули барбоса, безучастно развалившегося на кочке, словно происходящее вокруг его не касалось. Ирина Пикулева — загоревшая до черноты, с гибкой фигурой мальчишки-спортсмена — посмеиваясь рассказывала, что они вчера видели наш вертолет, но и мысль им в голову не пришла, что это за ними — слишком уж наша «стрекоза» забрала в сторону. И уже в вертолете, когда улеглась суета, она, развернув на камнях карту, что-то быстро показывала Р. П. Щелкуновой, обводя нанесенные контуры тонким пальцем. За две недели «наземники» прошли около 90 километров («Значит, считай, все сто», — сказала Татьяна), обследовали 30 000 гектаров тундры. Еще одно белое пятнышко на геоботанической карте Таймыра перестало существовать.

Во время следующей остановки — на берегу реки Лаптэ Р. П. Щелкунова, собиравшая образцы растительности, решила заняться моим образованием.

— Вот ягель, — протянула она мне тощенькие белесые стебельки. Помню, в школьном кабинете биологии образцы ягеля были пороскошнее. Увы, за последние годы состояние оленьих пастбищ на Таймыре значительно ухудшилось, площади сократились. Причин тому немало: здесь и бессистемный выпас домашних оленей, и миграция их диких собратьев, и пожары, и результат промышленного освоения тундры. В результате оленеемкость пастбищ округа стала ниже фактического поголовья оленей. Особенно пострадали самые дефицитные ягельные пастбища, их площадь сократилась только за первую половину прошедшего десятилетия на 3,7 миллиона гектаров. А растет ягель медленно — 3–5 мм в год. Даже если у оленей много корма, выпас свободный и нескученный и животные скусывают только верхушки лишайника, ягелю нужно три года для полного восстановления. Если же стадо долго задерживается на одном участке, норма выпаса превышена, пастбище восстановится в лучшем случае через 13–15 лет. В лучшем случае, потому что в течение этого времени на потравленный участок не должен заходить ни один олень. Но такое нереально… Вот и простирается территория, на которой лишайники стравлены, выбиты и повреждены, полосой до 130 километров от Енисея до Хатанги через весь Таймырский полуостров. Площадь ее без малого миллион гектаров. Вопрос охраны пастбищ, их рационального использования назрел давно. Поэтому и торопятся геоботаники уточнить, чем же мы, собственно, на сегодняшний день располагаем.

— А это — куропаточья трава. — Раиса Павловна указывает на белые цветы, покрывающие землю.

Цветет тундра. Невелики ее цветы и не отличаются сильным ароматом, но так доверчиво смотрят они в потеплевшее небо, так жадно пьют короткое северное лето, так многочисленны они и беззащитны, что картина эта — тундра цветет — накрепко западает в память и не тускнеет со временем.

Почти все здешние растения — многолетние, а в самых северных районах они даже размножаются вегетативным способом. Да и семена они обычно приносят раз в два года: год цветут, на следующий — дают семена. Ну а цвести здешние растения начинают спустя день-два после стаивания снега.

— Ива. — Раиса Павловна осторожно извлекает из моховой подушки два листка, скрепленных тонюсеньким корешком. — Больше она здесь вырасти не успевает.

— А что это? — Я указываю носком ботинка на низенький, не выше пачки от сигарет, кустик с блестящими темно-зелеными листьями.

— Это? — улыбается Раиса Павловна. — Ну, об этом бы, конечно, слышали. Карликовая березка.

Так вот ты какая! А я-то с тобой этак свысока, пренебрежительно. Наверное, раза в три старше меня это деревце-кустик!

— Осочки, бобовые, — раскладывает передо мной Раиса Павловна свой «улов».

Она еще раз оглядывает освещенную солнцем тундру и подводит итог:

— Превосходное оленье пастбище.

М-да… Неприхотлив северный олень. Конечно, он поедает около 70 процентов видового состава трав и кустарников, произрастающих в тундре, но все же… С моей точки зрения дипломированного зоотехника, на этом «превосходном» пастбище самая неприхотливая корова через неделю протянула бы ноги. Да что корова! Коза — и то бы не выжила! А северный олень удовлетворен.

Чем южнее, тем заметнее меняется облик тундры. Реже встречаются болота, разорванные сетью морозных трещин: сначала робко, потом все смелее забегают на моховую равнину лиственницы. Лето берет власть в свои руки: разноцветные — желтые, зеленые, красные — ледяные панцыри на озерах становятся тоньше, прозрачнее, а потоми вовсе исчезают. Колеса вертолета уже не вязнут по самый верх в пружинящем мху, как это было на берегах холодного и мрачного озера Шаман, усеянных белыми колокольчиками цветов Кассиопеи. В Пайтурме — маленьком поселке в самом сердце Таймырского полуострова — высаживаем группу Ирины Пикулевой. Теперь очередь за Татьяной — в интересах дела летнаб на некоторое время становится наземником. Она вместе с двумя рабочими должна исследовать участок недалеко от Волочанки — там ягельники пострадали особенно сильно. Природа здесь напоминает Карелию: голубые озера, синева неба, белые шапки багульника, корявые капли прошлогодних ягод, незамеченные еще куропатками… Только вместо елей-лиственницы. Багаж уже сгружен, геоботаники прикрыли его палаткой, сами устроились сверху — так надежнее, ветер, поднимающийся от винта вертолета, ничего не унесет.

— Таня, двадцать седьмого мы вас снимем, не беспокойся! — кричит Раиса Павловна.

Не думаю, что Татьяна это расслышала за шумом мотора, но она успокоительно кивает в ответ.

Оторвался от земли вертолет. Быстро уменьшается в глазах группа геоботаников, а потом и лесная прогалина, на которой мы их оставили, исчезает из виду. За две недели им предстоит пройти почти сотню километров маршрутов, нанести на карту ботанические контуры, собрать образцы трав. Легко ли дадутся им несколько цифр, которые позднее займут свое место в надлежащей таблице? Решайте сами. Дождь, холод, комары, сырая палатка… Но для Татьяны, Ирины, их учителей, сверстников, коллег — их работа, их дело.

МНОГО ЛИ ОЛЕНЮ НАДО?

Так и не удалось мне тогда увидеть оленей. И вот спустя полгода я снова на Таймыре.

Пронизывающий ветер бросает в лицо острые снежинки, почти не заметны огни спящей еще Дудинки, но аэропорт живет беспокойной кочевой жизнью. Наконец-то, после трех суток пурги, метеорологи гарантируют несколько часов летной погоды. Самолетам еще стоять и стоять, но вертолетчики получили «добро» на вылет.

— Грузи его, чего смотришь?! И этот ящик давай! А тот не трогай — не наш!

— Гончаров, директор совхоза «Заря Таймыра». Он-то нам и нужен, — повел меня на голос заведующий отделом комсомольских организаций окружкома комсомола Александр Трофимов.

Из снежной заверти, поднятой винтами вертолетов, выступил силуэт грузовика, рядом — фигура высокого крепкого человека.

— Владимир Викторович, — обратился к нему Александр, — нам тоже в Носок нужно, возьмете?

— Возьмем, если место будет, — «обнадежил» Гончаров, — помогите-ка лучше, а то уже лететь пора, а мы все возимся…

Наконец аккумуляторы, насосы, карабины, юфть, цинки с патронами загружены в утробу МИ-8. Вопреки опасениям осталось место и для нас с Александром. Летим!

Тундра расстилается внизу бескрайним белым полотнищем, незаметно переходящим в такую же белую и, кажется, столь же плотную стену воздуха. Горизонт неразличим, и постепенно наплывает безысходное ощущение, что вертолет давно в центре гигантской молочно-белой сферы и висеть ему там — вечность…

Размышления прерывает Гончаров.

— Смотри, смотри! — Его большая рука с силой склоняет меня к иллюминатору.

Внизу черным облачком крутится оленье стадо. Вертолет забирает в сторону, чтобы не пугать животных, снижается, садится.

Два балка, чум — нехитрое жилье оленеводов. Так они и живут, круглый год кочуя со стадом, летом на север, осенью к югу. На легких нарах сложены вещи — скоро оленеводы будут перегонять стадо на новый участок. Лайки, неожиданно маленькие, особенно в сравнении с ездовыми собаками, виденными летом в Волочанке, вертятся рядом, поглядывая на чужих людей настороженно, но без особой злости. А потом приближаются олени — самые смелые из полутора тысяч, насчитывающихся в этом стаде. Пытаюсь сфотографировать шустрого первогодка, но в объективе фотоаппарата неожиданно появляется громадный, доверчиво мигающий глаз незаметно подошедшего оленя — решил, видно, что в руках у меня что-то вкусное, может быть, даже соль.

Северный олень многим обеспечивает человека. В столовых и магазинах Норильска и Дудинки оленина — обычный продукт. В качестве меха используют шкуры пыжиков (оленят до полугода) и неблюев (оленят до годовалого возраста). Шкуры взрослых оленей употребляются для пошива спальных мешков, сбруи и покрытия чумов. Из шкур, снятых с ног (камуса), делают обувь, рукавицы, обшивку для лыж… Перечень этот можно продолжать и продолжать.

Улавливаю отрывок разговора Гончарова с оленеводами:

— Слабый олень появился, Владимир Викторович, комбикорм нужен.

— Будет, завезем, — отвечает директор.

Комбикорм… И сразу вспоминаются хитроватые глаза и встрепанные кудри младшего научного сотрудника отдела оленеводства НИИСХ Крайнего Севера Виктора Доленко, с которым мы вместе ехали от Норильска до Дудинки, а потом в ожидании погоды коротали время в гостинице.

…Электричка идет медленно-медленно. На то, чтобы преодолеть сотню километров, приходится затратить почти четыре часа. В вагоне жара, сидеть невозможно. Поэтому мы с Виктором разлеглись на сиденьях и беседуем, чтобы не уснуть.

Доленко вовсе не норильчанин, попал в НИИСХ Крайнего Севера после окончания Красноярского сельскохозяйственного института.

— Нас человек десять было, — вспоминает Виктор, — сейчас остался практически я один, остальные разъехались — кому работа не понравилась, кому климат или условия не по душе. А я вот прижился.

Тему своей работы Виктор сформулировал так: «Определение полноценных комбикормов для северного оленеводства в период бескормицы», то есть при гололеде или слишком крепком насте.

Олени и комбикорм… Пока несколько непривычное сочетание. Ведь домашние таймырские олени по сути дела являются полудикими — ниточки, связывающие их с человеком, гораздо слабее, чем, скажем, у крупного рогатого скота или свиней. Олени больше, чем другие сельскохозяйственные животные, зависят от капризов погоды. Зарядит пурга, выпадет слишком много снега или, наоборот, оттепель — образовалась корка льда, и олени попадают в почти безвыходное положение — не могут добраться до земли, до корма. В период бескормицы отход оленей может возрастать необычайно быстро. До сих лор памятны оленеводам Катангского района события, когда несколько лет назад истощение, вызванное сильным настом, привело к гибели более чем пяти тысяч домашних оленей. А кто сосчитает потери, которые понесла дикая популяция? И тем не менее считалось нормой, что «домашний северный олень круглый год пасется под открытым небом, не получает от человека ни крова, ни пищи». Эта фраза из VI тома «Жизни животных», вышедшего в свет в 1971 году.

У оленя так же, как и у крупного рогатого скота, четырехкамерный желудок. В принципе, для подкормки можно использовать комбикорма, широко распространенные в животноводстве. Но ученые пошли дальше. Уже разработано и испытано три вида комбикормов для северного оленя.

— Весной мы в Потаповском ОПХ отбили в отдельное стадо ослабевших оленей, — вспоминает Доленко, — и подкармливали их комбикормом. Олени получили необходимые минеральные вещества — весной их животным особенно не хватит. Средний вес быка после откорма был на уровне 120 килограммов, важенки до 90-100 — показатели, которых в обычных условиях, без комбикорма, и в хорошие годы добиваться непросто.

— Некоторые оленеводы считают, что комбикорм для оленя — эта лишние финансовые затраты, — продолжает Виктор, — мол, века олень жил на ягеле, зачем же велосипед изобретать, да еще деньги тратить?

Только неверно все это. Тонна комбикорма вместе с доставкой сюда на Таймыр обходится в 200 рублей 20 копеек за килограмм. Дорого? Но зато чистая прибыль с каждой головы потом 5–6 рублей! Так что дело не в деньгах, которые якобы зря тратятся, а наоборот — в неумении считать их, нежелании некоторых оленеводов работать по-новому.

И все же многие оленеводы в новое уже поверили, да и как не поверить! Ведь опыты проводили на самых слабых оленях, а в результате сдавали их средней и высшей упитанности, голов 10–12 только и было тощих. Однако совершенно неожиданные порой проблемы возникают. Например, нужны кормушки или нет? Некоторые утверждают, что не нужны — олень, мол, не привык из кормушек есть, они его отпугивают. Сыпь комбикорм на снег, захотят олени — разберут. Я таких советчиков спрашиваю — а если вам зарплату не рублями выдать, а копейками, да еще разбросать их по снегу? Ну-ка собери, особенно если пуржит на улице! В общем, как и во всяком новом деле, самое главное — людей научить, убедить.

…Я оглянулся, когда шел от стада к вертолету. Ветер разорвал облака, затягивавшие небо, и над землей тянулась чистая голубая полоса. Казалось, из нее лились чистые лучи солнца, которого здесь не видели долгие месяцы полярной ночи. И в этом голубом потоке неторопливо шел олень — почти белый, с увенчанной великолепной короной рогов, гордо поднятой головой. Немного видел я столь ярких и памятных картин.

БУРЕНКИ И СЕВЕР

На Диксоне все «самое северное» и прежде всего — сам поселок, расположенный далеко за Полярным кругом за 73° северной широты. Севернее Диксона населенных пунктов нет — только полярные станции. И Александр Забейворота, первый секретарь Диксонского райкома ВЛКСМ, знакомя меня с жизнью и делами комсомольцев Диксона, не забывал подчеркнуть эту специфику «самого-самого», будь то детская художественная школа или теплица.

— А животноводство у вас тоже «самое северное»? — поинтересовался я, невольно вовлеченный в эту игру.

— Нет, — рассмеялся Александр, — увы, не самое. Если хочешь увидеть самых северных коров, поезжай на «полярку» на ЗФИ (так здесь сокращенно именуют архипелаг Земли Франца Иосифа).

Но все равно, интересно было познакомиться с животноводством здесь, на Диксоне, где 70 лет назад Ф. Нансен увидел только поросшую негустой травой и мхом смесь глины с песком да скалистые утесы. Есть, правда, одна сложность. Здесь, как в известкой песенке: «Четвертый день пурга качается над Диксоном». Ветер достигает 25 метров в секунду, дома утонули в сугробах по самые крыши, пожалуй, скоро ребятишки смогут съезжать на санках прямо с балконов второго этажа. Правда, для этого нужно, чтобы прекратилась пурга — из-за погоды уроки в младших классах отменены, да и на улице маленьких диксонцев что-то не видно — больно уж там неуютно. Одни вездеходы вспарывают метельную круговерть светом фар.

Как бы обходились на Крайнем Севере без вездеходов? В условиях полярной ночи (которая, кстати, для свежего человека ничем не привлекательнее полярного дня), это, пожалуй, единственное здесь надежное средство транспорта. Ныряя по самую крышу в выбитые колеи, лихо разбрасывая гусеницами снег, машины доставляют жителей Диксона с материковой части на остров, где многие работают, и обратно, ходко проносясь по улицам поселка. Кстати, не знаю, есть ли еще в каком-нибудь населенном пункте страны рейсовые вездеходы. На Диксоне есть. Маршрут: материк — остров.

Рейсы материковой части поселка до островной в зимнее время запрещают лишь при снижении видимости до 220 метров и менее — опасно, остров невелик, можно проскочить мимо, — во льды Карского моря. О том, что в день нашей поездки видимость была, как говорится, на «грани», Забейворота мне не сказал.

— Я же представляю, что такое трое суток из гостиницы не выходить, — посмеивался он вечером. — Водитель у нас опытный, в Антарктиде работал, так что риску никакого.

Так я попал в подсобное хозяйство конторы «Торгмортранс».

В просторном коровнике стояли ухоженные чистые буренки, меланхолично пережевывая сено. Похоже, их совершенно не трогало, что на улице пурга и мороз, что коровник по самую крышу занесен снегом. У них были хорошие корма, крытый выгон для прогулок, заботливые руки доярок… А они в ответ на заботу давали молоко, в среднем по три — три с половиной тысячи литров, — совсем не плохо для 73° северной широты!

Когда-то Нансен, увидев в Караульном корову, был так удивлен, что посвятил этой «встрече» целый абзац в своей книге.

«На дворе перед домом мы заметили корову, — писал великий путешественник, — по всей вероятности, единственную представительницу своей породы на крайнем севере Сибири. Мы находились ведь на 70°5′ с. ш. Корова была такая славная, что я не мог не сфотографировать ее…»

Чтобы сказал бы Нансен, если бы увидел сегодняшнее диксонское стадо или коров на улице Вол очанки? Кстати, развитие скотоводства на Таймыре — одна из важнейших проблем, над которой работают ученые НИИСХ Крайнего Севера.

С Лидией Ефимовой — младшим научным сотрудником отдела животноводства — я встретился летом в Дудинке. Правда, о том, что работа, которую она вела, связана с созданием нового, приспособленного к условиям Крайнего Севера типа крупного рогатого скота, мне рассказали еще в институте.

— Сейчас завершаем первый этап, — рассказывала Лидия, — проводится обследование состояния скота — изучаем экстерьер животных, устойчивость их к маститным заболеваниям, пригодность к домашнему доению, — в общем, то, без чего современное животноводческое предприятие нормально функционировать не может. Завтра по плану проводим морфологическую оценку вымени коров. Поедете?

Поеду. Совхоз «Полярный», в котором ведет работу Л. Ефимова, находится рядом, почти на окраине Дудинки. Хозяйство по здешним меркам крупное — в дойном стаде около 400 коров. Ежедневно колхоз поставляет в Дудинку пять тонн молока, да и племенным молодняком снабжает практически все подсобные хозяйства округа. Интересно мне побывать в «Полярном» и еще по одной причине. Один из моих институтских товарищей семь лет назад уехал в эти северные веси и прижился, осел на далеком Таймыре. А начинал он свою «северную одиссею» именно в «Полярном».

Июльское утро было настолько холодным, что выходить из гостиницы совсем не хотелось. Крупные, как градины, такие же тяжелые и холодные капли дождя падали в лужи, резкий ветер с Енисея обжигал лицо.

— Опаздывает лето, — говорила по дороге от автобусной остановки до фермы Лидия Николаевна, — середина июля, а коров еще на пастбища не выгонял и… В сентябре уже снег пойдет.

Пастбища, расположенные на острове, отделенном от берега неширокой протокой, и правда выглядели неприветливо, и мы заторопились к теплу животноводческих помещений, избушкам на курьих ножках, приподнявшихся над землей. Только вместо сказочных ножек были у них простые сваи, да и не по две на строение, а по нескольку десятков. Здесь все строят на сваях — вечная мерзлота «любит шутить». То угол строения начинает проваливаться невесть куда, то, наоборот, первый этаж словно стремится подняться на уровень второго. Есть в Дудинке старый дом, в буквальном смысле разорванный пополам мерзлотной трещиной. А сваи выручают, снижают опасность. С появлением новых строительных машин и материалов полярные города стали расти вверх — вечная мерзлота сдает свои позиции.

Из тамбура коровника дохнуло теплым запахом коровьего молока и животных. Крупные пестрые коровы смирно стояли, уткнувшись в кормушки. Холмогорки. Эта порода была выведена в Холмогорском и Архангельском уездах Архангельской губернии улучшением местного скота, издавна разводимого в районах нижнего течения Северной Двины. Животные холмогорской породы хорошо акклиматизируются, прижились они и на Таймыре, суровый климат которого отобрал наиболее приспособленных к условиям Крайнего Севера. Недаром местные животноводы предпочитают телок, закупленных в «Полярном», привезенным из западных районов страны, — тем еще нужно приспосабливаться к условиям Таймыра.

А молока дают коровы «Полярного» немало — некоторые 7000 килограммов за лактацию, в среднем же около 4300 кг при жирности 3,7 %. Главная проблема здешнего животноводства — кормление. Сено, концентраты — все завозится с «материка» — из южных районов Красноярского края, западной части СССР. Особенно сложно с сочными и грубыми кормами: сеном, травяной мукой. Поэтому основная часть рациона животных — концентрированные, зерновые корма. Применяя зоотехнический термин, можно определить тип кормления как концентратный, точнее, высококонцентратный. Ну а излишек белка укреплению здоровья коров в «Полярном» не способствует. Вот и получается, что в среднем содержат их в «Полярном» 2,6 года (для сравнения, в Западной Сибири — 8–9 лет). Потом начинает сказываться нарушение обмена веществ, особенно часто возникают болезни вымени. Как избежать такого исхода? Учеными разработаны рекомендации, на некоторые вопросы отвечает и работа Л. Ефимовой «Молочная продуктивность и некоторые морфофизиологические свойства вымени коров холмогорской породы в условиях Енисейского севера».

В отдельном загоне стоят племенные быки.

— Нравятся? — По голосу узнаю зоотехника-селекционера Г. И. Мельникову, с которой меня только что познакомила Ефимова. — Тише, тише, Ангарец! — Это Мельникова говорит уже тревожно шевелящемуся быку.

Не знаю, кому был адресован вопрос, но Ангарцу я явно не нравлюсь. Косит глазом, кольцо в носу раскачивается, мышцы перекатываются под атласной кожей. Ладно, отойдем, не будем ставить друг друга в стрессовые ситуации…

Доярки уходят на обед, Лидия Николаевна тоже закончила свою работу и уже ждет меня. У нее в руках пучок сена. Сгибает его, и толстые стебли травы ломаются с сухим треском.

— Разве это корм? — вздыхает Лидия. — Везли за тысячи километров… Какие уж тут питательные вещества. Кстати, у нас тут работает кормленческая группа. Испытывают заменитель ценного молока на телятах, чтобы снизить расход молока на фермах, разработали минерально-витаминную подкормку, травяные брикеты получают…

— Что, что?

— Травяные брикеты. Не век же нам сено с «материка» завозить. Трава и здесь растет. Но об этом лучше с Геннадием Лосиком поговорить. Есть такой кормовой завод — «Красноярец» называется. Лосик сейчас на нем. Приедете зимой, — улыбается Ефимова, — все узнаете.

Зимой так зимой.

— То, что основной дефицит у нас — грубые корма и, прежде всего, сено, вы уже, конечно, знаете? — поинтересовался Лосик, когда мы наконец встретились.

Киваю в ответ.

— Лучшие сенокосные угодья расположены на левом берегу Енисея, продолжает Геннадий, — а он — низкий, затопляемый. Жить там нельзя: все смывает весенним паводком. Тогда и возникла мысль использовать плавучие кормозаводы. Собственно, идея-то не нова, предложение такое активно обсуждалось еще в пятидесятые годы. Были и кормозаводы построены, испытывались на Томи и Иртыше, кажется. А у нас в крае первый плавучий кормозавод был построен после соответствующего решения конференции по освоению Енисейской поймы в 1979 году. Через два года подключились к этому делу и ученые нашего института — взяли на себя научно обоснованный подбор угодий, составление организационно-технологической карты работы кормозавода.

С 1981 года работет на «Красноярце» и Г. Лосик, занимается обследованием пойменных угодий в госпромхозах Вороговский и Южно-Туруханский и совхозе «Туруханский».

По штатному расписанию «Красноярец» обслуживают 6 работников: главный инженер, энергетик, два инженера и лаборант, ну и временные рабочие — 30–35 бойцов студенческого отряда Красноярского сельскохозяйственного института.

Технологический процесс несложен: косилки, закрепленные на тракторах МТЗ-82, потом скошенная трава перевозится на тракторных тележках на площадку-накопитель и автомашиной-питателем доставляется к сушильному барабану. Травяная масса сушится на агрегате витаминной муки АВМ-1,5 — таком, какие имеются сейчас чуть ли не в каждом хозяйстве. Последнее звено технологической цепи — брикетный пресс.

— Вот он, травяной брикет, — Геннадий протягивает мне плотный кирпичик, — по всем показателям такая форма хранения корма наиболее склонна к сенному типу.

В заключение хочется еще раз процитировать Нансена: «Пожалуй, сибирскому крестьянину понадобится лет сто, чтобы шагнуть к сеновалам, причем сначала ему предстоит еще понастроить хлевов…»

Сказано это было незадолго до Великой Октябрьской социалистической революции. Ну что же, время внесло свои коррективы. Верится, очень скоро смогут получать таймырские буренки вдоволь своего енисейского сена, а жители этого сурового края будут пить не восстановленное, а цельное коровье Молоко.

ЗЕЛЕНЫЙ «ОАЗИС»

Через несколько дней жизни в Норильске я понял, почему многие из моих спутников по самолету везли с собой цветы. Мне не хватало растений, летнего дыхания парков и садов, просто, яркого, сочного зеленого цвета. Погода ли тому виной или промышленно-дымная атмосфера Норильска, но бледно-зеленые, с каким-то даже голубоватым оттенком кустики ивы, того же цвета травы да чахлые лиственницы, робко подступавшие к окраинам Норильска, остроты «зеленого голода» не снижали. Глядя на экраны телевизоров, я ловил себя на том, что не столько слежу за перипетиями событий, происходящих на футбольном поле, сколько рассматриваю его зелень, не удивляло уже ни обилие старушек, бойко торговавших горшками с геранью, традесканцией, кактусами, ни окна квартир, от подоконника до самого верха заставленные тянущимися к солнцу растениями. Поэтому нисколько не удивили, не показались неестественными или выспренними слова, оброненные агрономом Валентиной Черкашиной:

— Я здесь слушаю шелест листьев…

Речь шла о теплицах совхоза «Норильский» — подсобного хозяйства металлургического комбината-гиганта. Не посетить этот зеленый «оазис», разместившийся прямо на окраине столицы Таймыра, я просто не смог.

— Общая тепличная площадь у нас огромная — 23640 квадратных метров, — рассказывала Черкашина, — выращиваем лук, огурцы, салат — в общем, зелень, необходимую каждой хозяйке. Показатели неплохие. К нам из многих районов страны специалисты за опытом приезжают.

Впервые Валентина пришла сюда, в теплицы, приехав на Таймыр после окончания Красноярского сельскохозяйственного института. Понравилось. Привлекло установившееся в совхозе постоянное стремление к внедрению нового, передового. А еще:

— Я здесь шелест листьев слушаю…

Конечно, и проблемы есть. Обветшали некоторые теплицы, не удовлетворяют уже потребностям сегодняшнего дня. Ну да рядом новые строятся…

— Лук выращиваем в двух помещениях по 1100 квадратных метров каждое. Перебрали несколько сортов, пока не подобрали лучшие, план-то у нас немалый — 720 тонн, — рассказывает Черкашина.

— Ну и как результат? — интересуюсь я.

— Зеленый лук в магазинах постоянно есть и зимой и летом.

Труда для этого работникам совхоза приходится приложить немало. Вот и сейчас тележки, груженные мешками с посадочным материалом — крепкими, чистыми луковицами, — исчезают в глубине теплицы, засеваются освободившиеся сектора.

— А с институтом Крайнего Севера связь поддерживаете? — спрашиваю я.

— Конечно, — откликается Черкашина, — ученые у нас постоянно бывают, а скоро и специальный договор с отделом защищенного грунта заключим. Сегодня тоже здесь несколько человек можно встретить.

Младший научный сотрудник отдела, растениеводства НИИСХ Крайнего Севера Татьяна Васильевна Компаниец занимается проблемой выращивания огурцов при светокультуре. Огурцы в теплицах выращивают в разных районах страны уже многие годы, вроде бы что здесь нового?

— Условия, прежде всего, — ответила на мой вопрос Компаниец, — на «материке» искусственное освещение — это досветка, дополнение к солнечному свету, а у нас ежегодно с сентября по май во время долгой полярной ночи — основной источник световой энергии, без которой высшие растения не то что расти и развиваться, просто существовать не могут. Но свет свету рознь. Вот и возникают проблемы и вопросы. Можно ли полностью заменить солнечный свет искусственным освещением? Если да, то каким, с каким спектром излучения? Что правильнее: подделываться подсолнечное освещение или избрать что-нибудь другое? А сколько времени должен длиться световой день? Этот вопрос имеет не только биологическое, но и экономическое значение. Потребность растений в свете велика, значит, и расход электроэнергии огромен. Сократить период освещения хотя бы на час в сутки, значит сэкономить немалые средства. Мы повторяем несколько режимов, световой день длился 24, 20, 16 часов.

Оказалось, что даже в период полярной ночи двадцатичасового освещения вполне достаточно, качество рассады ничуть не хуже, чем при круглосуточном световом дне. А потом выяснилось, что взрослым растениям «дневное» время можно сократить еще на два часа и они от этого не страдают.

Еще одно из направлений работы исследователей — сортоиспытание.

— Мы работаем с партенокарпическими — самоопыляющимися — сортами, — говорит Компаниец, — ведь в теплицах ни пчел, ни других насекомых-опылителей нет. Испытанию подвергались и сорта огурцов, выведенных голландскими селекционерами и отечественными: малахит, московский, тепличный, березка, ивушка… Важно было определить не только то, как растут и плодоносят растения, но и изучить их пищевую полноценность: что такое нехватка витаминов в условиях Крайнего Севера и особенно С — авитаминоз, печально знаменитая цинга, прежде уносившая столько человеческих жизней, говорить не нужно… Ну вот, поскольку витамина С оказалось больше всего в плодах огурцов сорта «московский тепличный», мы и рекомендовали совхозу перейти на выращивание именно этого сорта, что и было сделано. Или еще одна проблема — формирование культуры, как мы говорим, то есть формирование растения, — Компаниец осторожно касается шершавых зеленых листьев, покрывающих землю. — Подрастут, потянутся вверх по столбикам. Сколько дать им расти? Мы определили, что лучший вариант получается, когда центральному стеблю дают дорасти до шпалеры, — она указывает на горизонтальный прут, укрепленный примерно в полутора метрах над землей, — а потом растение прищипывают. Появляются боковые стебли, лучше условия для плодоношения. С квадратного метра теплицы берем 24 килограмма огурцов средним весом 300–400 граммов каждый, но бывают плоды и до килограмма.

— Ну а что-нибудь суперновое есть? — любопытствую я.

— Супер? — улыбается Татьяна. — Конечно, то, о чем я рассказывала, это не открытие Америки, подобные опыты и «на материке» ведутся, но на таких больших площадях, как у нас… Я таких примеров не знаю. А если обязательно новенькое хотите… Вы о фотостимуляции семян слышали?

Осторожно киваю.

— До сих пор окончательно не решено, существует ли фотостимуляция вообще. Во всяком случае, многие ее отрицают. Вот мы и решили совместно с учеными Алма-Атинского сельскохозяйственного института внести в эту проблему свою, так сказать, лепту. Облучаем семена перед посевом импульсным концентрированным электрическим светом, электронным полем коронного разряда, импульсным концентрированным солнечным светом, лучом лазера…

— Ну и как, помогают «огни святого Эльма»? — интересуюсь я.

— Секрет, — смеется Татьяна, — а если серьезно, то окончательный вывод делать пока рановато, но в некоторых опытах растения, выращенные из семян, подвергнутых фотостимуляции, дали более дружные всходы, в сравнении с контрольным материалом, у них была больше вегетативная масса, площадь листового аппарата, урожай… Так что, наверное, все же что-то есть.

— Я ведь вообще-то по образованию не «сельхозник», — говорит Компаниец, — окончив биофак пединститута, поехала было на Дальний Восток, а потом вот сбежала… на Север, так что путь агронома-ученого начинала с главного — с лопаты…

От мощных ксеноновых ламп, одетых в водяную рубашку, которыми оборудована теплица, исходит влажное душное тепло.

— Тоже проблема, — кивает на светильники Татьяна. — Очень уж они энергоемкие, потребляют много воды, сложны в работе, дороги. Но этот вопрос, скорее, находится в компетенции биофизики.

Кстати, научный руководитель Т. Компаниец, доктор биологических наук Г. М. Лисовский, работает как раз в Красноярском институте биофизики. Там, а также в светолаборатории Красноярского государственного университета, меня познакомили с некоторыми возможностями светокультуры.

Биологи совместно с биофизиками добились, казалось бы, невозможного — ускорили темп развития, темп жизни растений. Злаки в их опытных лабораториях созревают за 60 дней. Буквально на глазах тянутся к искусственным «солнцам» огурцы, томаты, табак — на этом нежном растении ученые испытывают способы усиления иммунитета, устойчивости к заболеваниям. Здесь решаются сложные биологические проблемы. Очень важно, например, узнать, насколько пластичен генотип — набор наследственных признаков, которые каждый живой организм получает от родителей — насколько реализация генетических, наследственно предопределенных признаков зависит от условий внешней среды.

Подопытным «кроликом» для решения этой задачи служит обыкновенная черная смородина. Ученые получают культуру ткани, то есть несколько образцов с абсолютно одинаковым генетическим набором, и проверяют, как эти близнецы по наследственным возможностям поведут себя в разных условиях. Создать эту разницу условий и помогает светокультура.

А сколько новых возможностей открывается перед селекционерами! Не нужно ждать годами, правильное использование светокультуры дает возможность получать по три-четыре урожая в год. Этим методом уже выведены новые сорта ячменя, ведется ускоренная селекция сортов рапса с низким содержанием эруковых кислот, вредных для организма животных. Даже древесные: яблоки, облепиха, жимолость — растут как на дрожжах. Их контрольные сверстники, живущие по обычному световому режиму, едва листья раскрыли, а подопытные собратья уже окрепли, запустились, трехмесячные растения выглядят на уровне саженцев-двух леток!

Именно светокультура дает возможность автономного существования лабораторий с исследователями в условиях космического пространства. На Земле такие опыты ведутся давно. Исследователи живут в установка типа «Биос». Продуктами их снабжает собственная теплица, в которой растут и созревают пшеница и картофель, свекла и огурцы, томаты и кольраби. Рядом с привычными для нас растениями прижилась и чуфа — выходец из далекой Латинской Америки. Маленькие клубеньки, которые образуются на корнях этого растения, очень питательны и довольно вкусны, по вкусу напоминают орешки. Во всяком случае ел я их с удовольствием.

Установку «Биос» мне тоже показали. Перед тем, как уйти от этого необычайного «земного звездолета», я заглянул в иллюминатор. В маленьком рабочем кабинете трудился «космонавт». Почти полугодовое пребывание на вегетарианской диете, похоже, никак не отразилось ни на его настроении, ни на здоровье. Весело посвистывая, исследователь что-то записывал в рабочий журнал.

Конечно, многое из того, что я видел — это пока только опыты, но опыты очень перспективные. Ведь несколько лет назад многое из того, что сегодня прочно вошло в практику, тоже было лишь опытами ученых — представителей как «чистой», так и прикладной науки. Именно содружество коллективов ученых и специалистов становится залогом успеха, основой совместных дел, где бы ни велась работа: в научной лаборатории, поле, теплице…

«НЕУЛОВИМЫЕ» ПЕРЕСЕЛЕНЦЫ

— Школу окончил, как все, потом летное училище, работал, но все как-то тянуло к природе. — Сергей Алабугин слегка улыбается своим воспоминаниям. — Написал письмо сюда, в НИИСХ Крайнего Севера, получил вызов. Так вот и стал старшим лаборантом отдела биологии промысловых животных.

Да, есть в институте Крайнего Севера и такой отдел. В Таймырской лесотундре гнездятся птицы 46 видов, многие из которых представляют немалую охотничью ценность. Одних только белых куропаток добывается здесь 90-100 тысяч штук в год. Среди 25 видов млекопитающих такие важные для охотников-промысловиков, как заяц-беляк, песец, северный олень. Если поголовье домашних оленей в 1983 поду составляло порядка 70 тысяч голов, то численность популяции их диких сородичей была почти в семь раз больше — 512 тысяч! Таймырская популяция оленей давно является самой крупной на севере СССР. Она, по мнению ученых, не меньше аляскинской или канадской, причем ни одна из популяций этих животных в мире не эксплуатируется в таком объеме, как таймырская. Действительно, за прошедшую пятилетку два основных предприятия — госпромхоз и объединение «Арктика» — добыли 242 тысячи северных оленей и сдали государству более 80 тысяч центнеров мяса. А ведь промыслом изымается только годовой прирост популяции!

С диким северным оленем забот у ученых немало. Казалось бы, чего беспокоиться — такое богатство! Но вспомните судьбу бизона… Поэтому усиливается борьба с браконьерами, с беззаконным отстрелом, поэтому охотникам нужен точный ежегодный прогноз: сколько можно отстрелять оленей, чтобы не нанести популяции необратимый вред. Для этого весной необходимо провести подсчет поголовья. При огромном количестве оленей дело вроде бы нереальное, но… В течение двух-трех дней охотоведы — сотрудники НИИСХ Крайнего Севера на самолетах АН-2 определяют скопление основных группировок кочующих на север животных, проводят глазомерную оценку их численности. Каждое стадо нужно пересчитывать два-три раза, только тогда получаются довольно точные средние цифры (это не раз проверялось по фотоснимкам).

— В глазах не рябит после подсчета? — спрашиваю я.

— Бывает, — улыбается в ответ Сергей.

Но важно ведь не только знать, сколько можно добыть оленей в том или ином году, но и суметь их добыть. В настоящее время наиболее распространен метод добычи на водных переправах и обработка туш животных на оборудованных стационарных точках. Отстрел проводится, как правило, в одних и тех же местах, в постоянные сроки. Сейчас более 90 % добываемых оленей отстреливается на реке Пясина от ее истока до устья реки Янгода. Но олени-то уже усваивают, что здесь их поджидает опасность! В дальнейшем пути и сроки миграции животные могут изменить. Такое порой случается и ныне и результаты для охотников плачевны. Например, в 1981 годы таймырская популяция неожиданно изменила место зимовки, и охотники совхоза «Олекминский» заготовили вместо четырех тысяч голов, как в предыдущий сезон, всего… 60 оленей. Кроме того, отстрел оленей в водных переправах требует строительства большого количества холодильников-мерзлотников, ведь иначе мясо портится, да и упитанность оленей при ранних сроках добычи невысока… Если же проводить отстрел позднее — во второй половине сентября — начале октября, когда упитанность оленей наивысшая, то можно получить продукции и значительно больше и лучшего качества. Да и хранить ее легче — в это время на таймырскую землю уже приходит зима. Но как организовать отстрел в сентябре — октябре? Три года потребовалось С. Н. Линейцеву для того, чтобы, изучив пути осенней миграции северных оленей, их поведение в различных ситуациях, предложить метод отстрела оленей у искусственных направляющих изгородей. Теперь слово за охотниками.

Занимают ученых НИИСХ Крайнего Севера и вопросы взаимоотношения диких и домашних оленей. Нередко оленеводы ссылаются на то, что «дикари» уводят с собой целые стада домашних оленей, уничтожают пастбища. Но вот исследования Л. В. Колпащикова показывают, что спад численности домашних оленей сопоставим с ростом диких скорее по времени, а не по кормовой конкуренции. Ущерб от их совместного выпаса на пастбищах в короткие периоды сезонной миграции весьма мал. И нелицеприятный вывод: проблема взаимоотношений диких и домашних оленей скорее является надуманной для оправдания потерь в домашнем оленеводстве.

Но не только на диком северном оленеводстве сосредоточено внимание отдела промыслового звероводства. В. Ларин занимается изучением популяции редчайшего снежного барана гор Путорана. Сегодня задача состоит в том, чтобы сохранить это животное, а завтра… Кто знает, может быть, снежный баран послужит человеку как исходный материал для создания новой породы овец, способной существовать в суровых условиях Севера, ведь опыты, проведенные в США, показали, что снежный баран легко дает гибриды с домашней овцой.

А несколько лет назад появились у ученых новые подопечные, настолько интересные, что в составе отдела была организована лаборатория, занявшаяся их изучением. Речь идет об овцебыках. Когда-то эти животные были широко распространены в Арктике. В Евразии, например, они вымерли в раннеисторическое время «по неясным причинам». Во всем мире сейчас сохранилось около 25 тысяч овцебыков. Они живут в Гренландии, в Канаде, на арктических островах Арктики, завезены на Аляску и Шпицберген. Попытки акклиматизации овцебыков в Исландии, Швеции и Норвегии успеха не имели…

Местом обитания новоселов на Таймыре стал район Бикада, в восточной части полуострова. В 1983 году здесь был организован заповедник.

— Бикада прикрыта горами с востока и запада, поэтому ветры дуют только в двух направлениях, так что даже зимой заблудиться трудно, заструги, как стрелки компаса, показывают север и юг, — продолжал Алабугин. — Сто пятнадцать дней длится полярный день, девяносто — полярная ночь. Там в поймах рек малая кустарниковая тундра, а на ярах и плоскогорьях кустарники не растут, в основном моховой покров, куропаточья трава, осоки, злаки… Уже можно сказать, что акклиматизация овцебыков закончилась, сформировалась новая популяция этих животных. Теперь пошла наука.

Что же представляет собой овцебык?

— Первый раз его увидел, — вспоминает Алабугин, — стоит меховой комок, громадина… Самый большой таймырский олень максимум 160 килограммов, а овцебык и трехсоткилограммовый — не редкость. Длина тела у него 180–245 сантиметров, да и высота почти полтора метра. Голова большая, морда широкая. Рога лоб покрывают, вниз загибаются. Шерсть хорошая, густая, длинная, почти сплошь состоит из «мохера» — пухового волоса. Молоко жирное у них — до 11 %, белка в нем более 5 %, мясо по вкусу от говядины не отличить.

— А оленеводству «новоселы» не помешают?

— Овцебык и олень не конкуренты, — пожимает плечами Сергей. — Численность оленей в районе Бикады невысока, они, в основном, держатся на западном Таймыре, да и убегает олень от овцебыка. Бык перспективен, может заселить огромные, ныне пустующие территории. Они, кстати, в сравнении с оленями «экономисты», территорию осваивают полностью, больших кочевок не совершают, на 100–200 гектарах могут продержаться неделю, но, конечно, пастбище после овцебыков дольше восстанавливается. Летом с охотой поедают пушицу, осоки, бобовые, листики и почки ползучей ивы, вообще любят пастись. Зимой частенько укрываются в ярах, пасутся на плато, где снега немного — высокие снега, да еще покрытые ледяной коркой, для овцебыков — смерть, в свое время в Гренландии, когда выпало до трех метров снега, погибли все молодые животные и большая часть взрослых — не смогли добраться до корма.

Сергей перебирает фотографии, показывает их мне. Увы, только фотографии. Не удалось мне попасть на Бикаду: то вертолетов туда нет, то закрыт въезд в заповедник… Вот и приходится довольствоваться фотографиями, рассказами, образцами шерсти, костями. Прямо как в музее.

— А постоять за себя овцебык может? — интересуюсь я.

— Во всяком случае, лучше, чем олень, хотя волк для них главный враг, — отвечает Сергей. — Кстати, это была интересная проблема: изучение особенностей контакта жертва — хищник. Сначала волки избегали овцебыков, но ведь в стаде не было и телят — самцы овцебыка достигают половой зрелости в возрасте три-четыре года, самки — два-три, а завезли к нам молодых животных. Да и жили овцебыки в загоне. Волк подойдет к изгороди — пахнет железом, человеком, опасностью. Ну а когда быков на волю выпустили… У них ведь своя манера обороны от хищников. Стадо не убегает, а образует оборонный круг — «каре», внутри его телята, а по периферии взрослые животные. Волк подбирается поближе — бык атакует, волк отбежит, вокруг крутится. Хотя, для самок, когда они для отела в сторону от стада отходят, и особенно для новорожденных овцебыков, волки, конечно, опасны, был уже случай, когда волк теленка зарезал.

— А к людям как относятся?

— После того, как их из изгороди выпустили, стали более осторожными, стараются уйти от человека. Если близко подойдешь, пугают. Критическое расстояние метров 20, потом раздражаются мускусная железа — овцебыков ведь еще мускусными быками называют — и выпад. Телят взвешивать сложнее стало, боязно — вдруг обратно не примут. Мы с собой собак берем. У овцебыков реакция на собаку, как на волка. Сразу же встают в «каре», на человека внимания не обращают, можно их рассматривать. «Каре» у них обычная реакция на любую опасность, даже на шум самолета. Соберутся кучей — и не сосчитать. Приходится тихо подбираться, скрытно, по складкам местности.

— Ну а как они в общем-то себя чувствуют? — спрашиваю я.

— После того, как выпустили их из загона, по-моему, лучше, чем раньше. Линька проходит хорошо, дружно, а это у животных один из показателей здоровья. Держатся стадами, только летом, когда корма много, самцы-одиночки появляются. Во время гона очень агрессивны, самец тогда стадо пасет и не допускает соперников. Если подойдет другой бык — турнир. Метров со ста разбегаются — и бьют друг друга лбами, — Сергей снимает со шкафа череп овцебыка, протягивает мне, — лобовая броня у взрослого быка семь сантиметров — из карабина не пробить, так что смертельного исхода или травм смертельных почти не бывает.

— Почти?

— Да, очень редко. В этот раз, — указывает он на череп, — один из соперников ударил сбоку. У одного образовалась гематома, у другого отек мозга, и оба погибли. Но обычно более слабый уступает, уходит.

— Я смотрю, ты о них немало знаешь? — задаю последний вопрос.

— Приходится, — улыбается Сергей, — а кроме того, интересно…

Ну, что ж, успеха тебе, Сергей! Немного досадно, что так и не попал на Бикаду, но ведь еще не все потеряно. Может быть, и удастся когда-нибудь увидеть неуловимого для меня таймырского овцебыка не только на фотографии.

* * *

Что влечет людей на Север? За время, проведенное на Таймыре, я не раз задавал себе этот вопрос. Деньги? Но «северная надбавка» дается не задаром. Жизнь на Таймыре нелегкая; сотня километров, которые и расстоянием-то не считаются в подавляющем большинстве районов страны, здесь частенько становятся непреодолимым препятствием. Долго не мог я принять обычного для северян определения всей остальной страны — «на материке»: чудилась мне в нем какая-то бравада. Потом понял, насколько оно точно — добраться на Таймыр можно или по воде или воздухом — чем не остров?! Да и природа здешняя людей не балует.

— Когда в школе учились, — вспоминала Татьяна Власова, — нас летом по Енисею вывозили на юг края в пионерские лагеря. Так бывало за зиму по лесу, по зелени соскучишься…

И все же люди здесь живут. Есть уже целые династии русских, украинцев, прибалтийцев, прижившихся на Крайнем Севере. Не все, конечно, остаются, есть и такие, что не выдерживают, уезжают. Одни навсегда, других север притягивает снова, как притянул охотника Михаила Дегтярева.

— Не уважаю людей, которые плохо говорят о Севере, — Дегтярев смотрел на меня с каким-то вызовом, не встретив возражения, продолжал: — Я свое здесь отработал, уехал было, чувствую, не могу без Севера. Жена тоже северянка, поняла меня. Снова тундру увидел, душа запела, такой простор, свобода!

Михаил Григорьевич — охотник, рыбак, один из лучших на Таймыре.

— Здесь же красота, — продолжает он свой монолог, — а насчет скуки… Когда уж скучать, дел хватает. Выпадает свободное время — книги под рукой, хорошую книгу, по-моему, прочесть — это как в театре побывать, можно и посмеяться и поговорить.

Познакомились с М. Г. Дегтяревым мы чисто случайно, он приехал встречать сына, солдата. Самолет, на котором должен прилететь Дегтярев-младший, задерживается, и все его ждут: и водители вездехода и «газика», где еще есть два свободных места, и пассажиры прилетевшего минут 40 назад ИЛ-14, и секретарь Диксонского райкома комсомола Саша Забейворота, по идее приехавший встречать меня, и я. Такая уж на Диксоне традиция: как бы поздно ни прилетел самолет, увезут в поселок всех пассажиров, будь то местный житель или новичок, впервые приехавший на Север. Один из таких новоселов устроился у меня на коленях. От роду ему года три и на протяжении всего полета он довольно настойчиво напоминал окружающим о своем присутствии. Теперь притих. Ухватился теплой ручонкой за мой палец и молча смотрит, как привязывают к вездеходу его пестрые санки, молчит и тогда, когда наш «газик» вязнет в сугробах посреди пролива и мы смиренно ждем вездехода.

Родители малыша приехали на Диксон основательно, со всем скарбом. Приживутся ли? Кто знает!..

Что же особенного в Севере? Может быть, прав был Ф. Нансен, утверждавший, что человек может познать себя лишь в безмолвии одиночества, а Север и впрямь притягивает к себе людей, стремящихся по-настоящему проверить себя? Может быть, просто жив дух, приведший на север основателей полулегендарной Мангазеи, сподвижников Семена Дежнева, Никифора Бегичева, папанинцев? Ведь люди недаром стремились сюда. Делами ответили поколения северян воспитателю царя Александра II! — генералу Зиновьеву, который утверждал, что «так как на Севере постоянные льды и хлебопашество невозможно, и никакие другие промыслы, то, по моему мнению и моих приятелей, необходимо народ удались с Севера во внутренние страны государства…»

Я — не северянин, провел на Таймыре в общей сложности едва ли месяц. Многого не видел, может быть, кое-что недопонял. Но с М. Г. Дегтяревым солидарен — нельзя уважать людей, которые плохо говорят о Севере и, добавлю, о северянах.

КРИТИКА

Юрий ШМАКОВ

ЗНАКИ АМАУТЫ

ЗАМЕТКИ О ТВОРЧЕСТВЕ ЕВГЕНИЯ СЫЧА

Как я мечтал написать рецензию на первую книгу Евгения Сыча — двадцать лет назад, когда мы познакомились в Хабаровске на краевом семинаре молодых литераторов! Его парадоксальные рассказы-притчи, написанные отточенным языком, мгновенно — после первого прочтения — покорили меня.

И вот, наконец, эти рассказы опубликованы, и я могу воспользоваться читательским правом высказать свое мнение о творчестве Сыча, о странной судьбе странного автора странных рассказов и повестей, что является (перефразируя подзаголовок сборника «Параллели», вышедшего в Красноярске в 1987 г.) историей фантастической, почти фантастической и совсем не фантастической.

…Вообще-то первым опубликованным рассказом Сыча был «Микроб Вася» — микросюжет о том, как некий алкоголик случайно освободил из бутылки сказочного джинна, готового исполнить любое желание. Перебрав варианты нехитрых потребностей (ящик водки, «некончающаяся» бутылка, «неиссякающий источник» — сами понимаете чего), Вася с подачи волшебника выбрал беспроигрышный. И отныне жизнь Васи будет вечной, и вина будет море, правда, дешевых сортов, вот только человеком Вася быть перестал, превратился в бактерию, перерабатывающую вино в уксус.

Ну что, казалось бы, — пустячок, анекдот, юмореска под рубрику «ненаучная фантастика». Позднее я понял, что пустячков у Сыча нет.

Все написанное Сычом условно делится на два цикла: проза сугубо реалистическая (независимо от использования автором приемов гротеска, отстранения и т. п.) и проза — ну, скажем так, — фантастическая: о жителях государства Инка, в каком-то другом, параллельном мире доживших — доразвивавшихся — до наших дней, даже в будущее заглянувших.

…В повести «Знаки» (сборник «Румбы фантастики», 1988 г.) ученый Амаута изобрел письменность. «Взяли Амауту ночью. Черт его знает, что он там наизобретал, лучше без рекламы, чтобы не привлекать лишнего внимания». Амаута объяснил следователю, в чем суть изобретения. «Следователь сделал вывод, что изобретение велось с целью, выяснить которую конкретно не удалось, но по аналогии вещественных доказательств можно предположить: с целью вызвать эпидемию холеры…»

Картинка средневекового мракобесия? Если бы. Ведут неторопливые разговоры Инка — отец народа и Верховный жрец. И мы узнаем, что письменность уже была изобретена — задолго до Амауты, но была запрещена Инкой — основателем династии, а ее изобретатель сожжен. Верховный жрец объясняет Инке причину: «Этот Амаута наглядно доказал, что любой человек может научиться записывать и расшифровывать буквы-знаки. Царедворец, раб и простолюдин перед лицом этого метода равны. Мы не сможем контролировать все, что пишут и читают люди в нашей стране, а значит, не сможем управлять людьми так, как делаем это сейчас. Если сегодня народ слышит правду только от наших глашатаев, воспринимает ее на слух и принимает к сведению, даже не очень размышляя о ней — все равно мысли скоро забываются и особого значения не имеют, — то, узнав письменность, они смогут фиксировать информацию, обмениваться ею и мыслями по ее поводу, фиксировать и эти мысли, и свои наблюдения, и мнения, пусть даже ошибочные. Устная история, хранителями которой сейчас являются наши жрецы, отсеивает все лишнее, отделяет злаки от плевел и уже в таком виде передает следующему поколению. Мы бережем чистоту истории и ее соответствие авторитету династии. Мы должны быть уверены, что народ пользуется только этим, чистым знанием, а никаким иным. Следовательно — на костер Амауту».

Так о чем же повесть? О гении, опередившем свое время? О власти, сознательно и безжалостно тормозящей прогресс, ибо видит в нем угрозу для себя? О стойкости Учителя и предательстве Ученика? Или о десяти добровольцах, вызвавшихся поджечь костер, на котором гореть Амауте?

Обо всем этом и о многом другом.

Это еще гимн Слову — главному инструменту и оружию писателя, объяснение в любви к Делу, которому служишь — литературе, — объяснение самого себя, в конце концов! Автор входит в повесть (или выводит из нее Амауту?) для того, чтобы сказать очень важную вещь.

«— Убери эту штуку, — сказал Амаута.

— Нет, — ответил я. Фотоаппаратом я гордился. Он был очень новый, самый современный, а значит, и самый хороший, так Все считают. Я почти не расставался с ним.

— Дай! — Он взял фотоаппарат и засунул свои тонкие сильные пальцы внутрь, прямо в середину.

И смешалось время, как земля в горсти. Я вижу это, но не властен исправить. Я по-прежнему делаю все, как надо: ставлю выдержку, диафрагму, дальность — светофильтры почему-то не одеваются. Светофильтры, отсекающие тот свет, который не нужен, и пропускающие тот, который необходим, спадают с аппарата, не закрепляются — и все. Это не только неудобно, это меняет все дело».

Да, это меняет все дело — на что бы ни обращал свой «объектив» писатель: на ожидающего казни Амауту или на соседа по лестничной клетке.

Метод един, и причем тут фантастика?!

Главный персонаж реалистического цикла Сыча — так называемый «маленький человек», наш с вами современник — коллега по работе, случайный попутчик (удобнее думать, что это не мы сами). В традициях русской литературы всегда было сочувствие такому персонажу, Акакию Акакиевичу всех времен, жалкому, забитому «винтику». Но те, кто повторяет известное «все мы вышли из гоголевской «Шинели», как-то, забывают, что вышли же, не остались. И традиции живы и плодотворны лишь тогда, когда они обогащаются, развиваются, соотносятся со временем — а сегодняшнее наше знание о человеке и мире иное, чем в прошлом веке, и мы знаем, какой страшной силой могут стать «маленькие человеки» — если одеть их в одинаковую форму и дать в руки автоматы.

К «маленькому человеку» Сыч относится без сочувствия. Его Акакий Акакиевич — не зачуханный чиновник, а крепкий, спортивный мужик, у которого есть все, кроме одного — умения думать и принимать самостоятельные решения. В конце XX века, имея за спиной миллионы «знаков» — зафиксированные в книгах мучительные раздумья писателей и философов всех времен и народов о смысле жизни и предназначении человека и человечества, «маленький человек» Сыча остается на уровне «добровольцев», шагнувших с факелами к костру Амауты. И взобравшийся в поднебесье по фантастическим параллелям Семен из рассказа «Параллели» размышляет: «Так сходятся они или расходятся? Точнее, сходиться они должны или расходиться? Точнее, черт бы с ними, с линиями, сказать-то что нужно, чтобы премию получить?»

Обычно проблема выбора ставилась писателями как выбор между добром и злом, правдой и неправдой, честью и бесчестьем. Сыч показывает, насколько сместились понятия у сегодняшнего человека, который уже вполне естественно готов выбрать между двумя правдами, вопрос лишь в том, какая выгоднее. Ценен ли для общества такой человек? Нет, отвечает Сыч рассказом «Не имеющий вида» (сборник «Миров двух между», 1988 г.) — о человеке, превратившемся в телевизор. Исчезновение Егора, как и микроба Васи, осталось для человечества незамеченным, в мире не прибавилось добра и не убавилось зла.

Отвергая традицию сочувствия к «маленькому человеку», Сыч продолжает традицию иную — человек должен осознавать себя не «винтиком», но личностью — самостоятельной в делах и мыслях, нашедшей свое, пусть скромное место в поступательном движении истории…

…Знакомство мое с Сычом после того, 77-го года, семинара продолжалось, и я, читая очередной его рассказ, с радостью убеждался, что Сыч — настоящий писатель. И дело было не только в его прозе, приобретавшей все большую философскую глубину, не только в растущем литературном мастерстве, освоении все новых и новых образных средств. В условиях полной «непубликабельности» Сыч вел себя достойно — не суетился, не пробивал рукописи в печать, а когда все же эти рукописи попадали на редакторские столы, спокойно выслушивал предложения «убрать это и это, тогда можно подумать о публикации» — и забирал рассказы. Убрать он мог только лишнее, а лишнего у него в рассказах не было ни словечка, ни запятой.

Его коллеги по молодежным семинарам публиковались в журналах, издавали книжки, писали ему дарственные надписи… но я ни разу не слышал от него слов зависти или обиды. Он просто работал — закончив одну вещь, отходил от нее, а сознание уже начинало мучиться следующим сюжетом.

Я все думаю — в чем же причина упорного непечатания Сыча в Хабаровске? Ну, были, конечно, среди писателей и издателей активно не принимавшие прозу Сыча (что ж, это тоже позиция!). Но больше было других — доброжелательных, дававших положительные (устные, разумеется) отзывы. Дело, наверное, в том, что, при понимании прозы Сыча как явления литературы, никто не хотел рисковать. Прозу Сыча не с чем было сравнивать, чтобы сослаться — вот, мол, и в центральных издательствах подобное публикуют. Парадокс: если бы Сыч использовал свой талант для описания столь любезных сердцам наших редакторов банальных житейских историй и таежных приключений, у него давно бы вышла книжка — и не одна.

Но тогда он не смог бы прийти к Амауте со своим фотоаппаратом.

Были, однако, случаи, когда кто-то на самой нижней (по рангу) ступеньке шел на риск — и плотину «непубликабельности» тотчас прорывало. «Микроб Вася-с» впервые увидел свет в вузовской многотиражке. Затем его перепечатала газета «Дальневосточный Комсомольск». Затем он вошел в сборник «Дальневосточная юность». Рассказ «Параллели» был опубликован в «Молодом дальневосточнике» (хабаровская молодежка), потом в «Уральском следопыте» — и вот я читаю его в авторском сборнике. В этом — еще один парадокс издательского мышления: вместо того, чтобы бороться за право открыть талантливого писателя, первыми издать оригинальную рукопись, наши редакторы предпочитали брать вещи апробированные — но не мог же Сыч всю свою толстую папку рассказов и повестей пропустить через студенческую многотиражку!

Да ведь об этом-то он и писал — о тех самых васях, семенах, егорах, боящихся — да и разучившихся — мыслить самостоятельно. О тех, кто, столкнувшись с уникальным явлением, уходящими в небо параллелями, например, думали лишь об одном — черт с ними, сходятся они или расходятся, как сказать-то нужно, чтобы премию получить (а не выговор)? Ну а если установки нет, так лучше вообще делать вид, что и «параллелей» никаких нет.

Но, впрочем, не исключаю и ситуацию с Амаутой и Верховным жрецом — принципиальным противником подобных «знаков». Проза Сыча обладает высокой степенью «приложимости», может служить ключом для понимания времени и человека в нем.

Было бы неправдой сказать, что Сыч не мечтал о книгах, признании, даже славе — это вполне естественное желание для человека, знающего цену своему труду. Были, наверное, и минуты отчаяния — время идет, написано много, а он все еще «участник молодежных семинаров». Но, к счастью, Амаута изобрел знаки — и рукописи Сыча были включены в литературный процесс последних десятилетий — их читатели друзья по Литинституту, семинарам, просто по хабаровскому житью. И была вера в будущее. В «Интервью из будущего» («Литературная газета», 09.10.85) гипотетический директор несуществующего издательства «Фантастика» говорил о том, что в 2000 плюс-минус икс году в активе издательства произведения хабаровчанина Евгения Сыча. Этим можно было утешаться…

Будущее наступило раньше, чем мы его ожидали. «Приметы живительных перемен» — так назвал Александр Рекемчук предисловие к сборнику Евгения Сыча «Параллели». «Сейчас немало говорится и пишется о тех потерях, которые понесла наша литература в те годы — в пору общественного застоя, скованности мысли и активного действия личности, — говорит Рекемчук. — Нынче в статьях некоторых критиков даже появился жупел «потерянного поколения». С этим термином, однако, нужно обходиться осторожно. Ведь именно это изречение Гертруды Стайн («Все вы — потерянное поколение») использовал в качестве эпиграфа к своему роману «Фиеста» Эрнест Хемингуэй — великий представитель той плеяды, которая не только создала эпоху в литературе, но и стала гражданской совестью прогрессивного движения антифашистской борьбы на Западе».

С этим высказыванием А. Рекемчука нельзя не согласиться. Молодые писатели с трудной литературной судьбой — никакое не «потерянное» поколение, напротив, сохранившееся, сохранившее верность тем ценностям и идеалам, без которых немыслим настоящий писатель. «Годы застоя» — удобная формулировка для микробов семенов и вась, но не для Амауты, изобретающего знаки независимо от того, «какое сегодня тысячелетие на дворе», просто потому, что их надо изобрести — чтобы вернуть микробу Васе нормальный человеческий облик.

Да и какой застой может быть у мысли, боли, правды? Правда, заключенная в жестких конструкциях и гибких метафорах прозы Сыча, существовала, поскольку была написана, и вышла к читателю. Нам остается лишь сделать шаг навстречу писателю и войти в его странный, фантастический — и такой реальный мир.

Произведения Евгения Сыча, изданные ВТО МПФ при ИПО ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия».

«Знаки», повесть. — «Румбы фантастики». — Новосибирск: Кн. изд-во, 1988; «Румбы фантастики-1988». — М.: Молодая гвардия, 1989.

«Не имущий вида», рассказ. — «Миров двух между». — М.: Молодая гвардия, 1988.

«Еще раз», повесть. — «Калиюга». — М.: Молодая гвардия, 1988.

Content

ЛЕГЕНДА
О СЕРЕБРЯНОМ ЧЕЛОВЕКЕ

ФАНТАСТИКА

Евгений ГУЛЯКОВСКИЙ ЛЕГЕНДА О СЕРЕБРЯНОМ ЧЕЛОВЕКЕ

Юрий ГЛАЗКОВ ВТОРОЙ СПИСОК

Владимир ВАСИЛЬЕВ, Светлана ВАСИЛЬЕВА ОГЛЯНИСЬ, ЭРИК!

ГЕРОИКА. Страницы поэзии

Лев ВЕРШИНИН

КУРГАНЫ

«На князе кольчуга до пят…»

БАЛЛАДА О НЕПОСТИЖИМОМ

«Почти что нет ночей у лета…»

СИБИРСКАЯ ЛЕГЕНДА

«На деревне парень угнал коня…»

БОЛОТНЫЕ МУЖИКИ

ДЕКАБРЬСКИЙ СОН

БАЛЛАДА О ГЕОРГИЕВСКОМ КРЕСТЕ

«На истрепанной книги пожелтевших страницах…»

АВГУСТОВСКИМ ПОЛОНЕЗ

«Историк был талантлив в меру…»

«Роты двигались на Трою…»

КАК РОЖДАЮТСЯ БОГИ?

ДАРЫ СУДЬБЫ

ПРИКЛЮЧЕНИЯ, ПУТЕШЕСТВИЯ

Владимир КЛИМЕНКО ЗДРАВСТВУЙ И ПРОЩАЙ, или ПО СЛЕДАМ СНЕЖНОГО ЧЕЛОВЕКА

Виталий ПИЩЕНКО ДАЛЕКО НА ТАЙМЫРЕ

КРИТИКА

Юрий ШМАКОВ ЗНАКИ АМАУТЫ