НИ В СКАЗКЕ СКАЗАТЬ…

Фантастика. Приключения

Александр БАЧИЛО (Новосибирск)

Николай ПОЛУНИН (Москва)

Николай САМОХИН (Новосибирск)

Георгий КУЗНЕЦОВ (Новосибирск)

Владимир ТРАПЕЗНИКОВ (Москва)

Александр КАРПЕНКО (Новосибирск)

Михаил ШАБАЛИН (Новосибирск)

Юрий ГЛАЗКОВ (Москва)

ФАНТАСТИКА

Александр БАЧИЛО

НИ В СКАЗКЕ СКАЗАТЬ…

Солнце, прокатившись над последними девятиэтажками окраины, садилось в поле. Кузнечики пронзительным стрекотанием заглушили шум видневшейся за деревьями магистрали. Первый порыв прохладного вечернего ветра волной пробежал по высоким травам.

Я возвращался домой полевой дорогой мимо рощиц, постепенно приближаясь к первым дозорным башням жилмассива. Отсюда уже были видны снующие автомобили, толкающиеся на стоянке автобусы, медленно ползущий трамвай и мошкариные тучки людей на остановках. Казалось, все это было не только далеким, но и каким-то несерьезным, игрушечным, настоящее же было здесь, среди деревьев и в траве.

Справа из березовой рощи послышались детские голоса. Там о чем-то горячо спорили, иногда раздавались крики: «Кто его первый убил? Ты его первый убил?»

В войну играют, подумал я. И вдруг над деревьями высоко взметнулся огненный факел и над полем пронеслись раскаты реактивного грохота. Детишки с визгом выскочили из-за деревьев, но отбежали совсем недалеко, остановились и стали с интересом смотреть куда-то вглубь рощи.

Я бросился к ним, расшвыривая на ходу мясистые стебли каких-то кормовых культур. Вот ведь химики, прости, господи! Вечно им нужно что-нибудь поджигать да взрывать! Недавно только в больнице видел одного — уши обварил! Ну как нормальный человек может уши себе обварить?

До детишек было еще далеко, а я уже начал терять дыхание. Между тем, они снова стали приближаться к деревьям.

— Стойте! — закричал я. — Ну-ка, сейчас же идите сюда!

Но никто из них даже не оглянулся на мой авторитетный крик. Один за другим они нырнули в чащу. Когда я подбежал достаточно близко, на опушке осталась одна маленькая девчушка в синем брючном костюмчике.

— Вы чего это там взрываете? — с трудом переводя дыхание, спросил я.

Девчушка медленно обернулась и окинула меня оценивающим взглядом с ног до головы, как бы решая, стоит ли со мной вообще разговаривать, потом спокойно сказала:

— Это не мы, это Змей Горыныч.

— Ах, Змей Горыныч! А вот я сейчас вашего Змея Горыныча отберу, а вас всех сдам родителям. Вы что же себе надумали? Весь район хотите спалить?

Я решительно зашагал к деревьям. Девчонка смотрела на меня некоторое время, потом окликнула:

— Дяденька!

Я оглянулся.

— Ну?

— Дяденька, вы туда не ходите, вас там волк съест.

Я покачал головой.

— Неубедительно. Волка я не боюсь. И вообще, в твоем возрасте можно было бы придумать что-нибудь получше. Все, иди домой!

— Ничего я не придумываю! Вас же Венька не знает! А вдруг он решит, что вы — Кощей? Не ходите, дяденька. Вас может молнией убить.

Вот ведь бред какой, ни искры фантазии! Венька какой-то… старший, наверное, у них. Тоже, хорош гусь, морочит малышам голову. Ну, погоди, доберусь я до тебя!

— Не бойся, — сказал я девочке. — Волка тут никакого нет, выдумки одни. Знаю я вашего Веньку, врет он все!

Она посмотрела на меня с сомнением.

— Венька врет?

— Конечно. Здесь же город рядом, машины ездят, люди ходят, какие тут волки?

Девчонка, поглядев задумчиво в чащу, сказала со вздохом:

— Вот и я думаю, какие тут волки?

Она повернулась и медленно побрела вдоль рощи, на ходу вынимая что-то из кармана. Это был красный вязаный берет с кисточкой. Выхлопав его хорошенько о колено, она произнесла:

— Ну, нет, так нет, — надела берет и вдруг припустила бегом. Не успел я и глазом моргнуть, как она скрылась за деревьями.

Не задумываясь больше, я направился к центру рощи, рассчитывая накрыть там всю публику сразу вместе со Змеем Горынычем. Интересно, из чего они его сделали?

Рощица оказалась довольно густой. Я думал, что, сделав сотню шагов, смогу пересечь ее из конца в конец, но пока никаких просветов впереди не было видно. Кругом стояли довольно толстые деревья: березы, тополя, попадались даже сосны. Вероятно, это самый центр рощи. Однако, оглядевшись, я не заметил никаких признаков присутствия людей. Где же ребятишки? Откуда они устраивали свой фейерверк? Двигаясь все дальше, я рассчитывал вот-вот наткнуться на них. Бесполезно. Я только все больше и больше углублялся в какую-то непостижимую чащу. Во влажном сумраке меня окружали мощные стволы, покрытые мхом. Откуда-то слева доносилось пронзительное кваканье и тяжелые всплески, в воздухе пахло грибами. Я начинал не очень уютно чувствовать себя в этом лесу. Да, это, без сомнения, лес, ведь я тащусь уже минут пятнадцать, а все еще… Стоп! Это что такое?

Прямо передо мной, раскинув огромную крону, стоял узловатый, столетний, многообхватный дуб. Вот это да! Здесь, в Сибири, такой дубище! Да я такого и на картинке никогда не видел! Не может быть! Закинув голову, я стал обходить дуб кругом, перескакивая через толстые корни и ощупывая суровую кору.

Неожиданно за спиной у меня послышались торопливые шаги. Я оглянулся и увидел невдалеке тропинку, извивающуюся среди деревьев. По тропинке шла та самая девочка в красном берете, с которой я разговаривал на опушке. В руках у нее неведомо откуда появилась небольшая корзинка, перевязанная цветастым платком. Видимо, она очень спешила, время от времени тревожно оглядываясь, и совершенно не замечала меня.

— Эй, девочка! — крикнул я.

Она громко охнула, прижала к себе корзинку и припустила бегом.

— Да постой ты! — завопил я, выскакивая на дорожку. — Мне тоже к Веньке! Мне нужно ему срочно передать, что… это… как оно…

Но придумать я ничего не успел, девчонка в красном берете уже скрылась за поворотом. Вот бешеное дите. Ну ладно, по крайней мере, есть дорожка, пойду по ней. Я еще раз взглянул на дуб. Могучий красавец плавно покачивал ветвями, при этом где-то в глубине кроны что-то тихо позвякивало. Интересно, что там может быть, подумал я, вглядываясь в густую листву, но в это время послышался дробный приближающийся топот.

Это были не человеческие шаги, там, за деревьями, по дорожке бежал какой-то зверь. Уже слышалось его частое, хриплое дыхание, затем, громко стрекоча, пролетела потревоженная сорока. Я невольно посторонился и стал ждать, ощущая спиной какой-то неприятный холодок. И вот на дорожке взметнулась пыль, и из-за поворота прямо на меня выскочил огромный волк.

Это походило на сцену из «Собаки Баскервилей». Неестественно большой, не менее полутора метров высотой, зверь явно преследовал свою добычу, глаза его налились кровью, алый язык казался языком пламени, бьющим из страшной пасти, где ровным рядом сияли внушительные зубы.

Однако, увидев меня, волк мгновенно преобразился. Он затормозил сразу четырьмя лапами и остановился. На его морде промелькнули испуг и удивление, вообще он обладал богатейшей мимикой, недоступной обычным животным. Некоторое время он разглядывал меня, подбирая под себя задние лапы.

«Сейчас кинется! — подумал я. — А у меня даже палки никакой нет».

Но волк не кинулся. Вместо этого он длинно прокашлялся и неуверенно произнес:

— Я говорю… жара какая, туды ее… Дождичка бы, наверна… хорошо бы.

Голос у него был хриплый и немного дрожал.

Не скрою, я совершенно остолбенел. Господи ты, боже мой! Так ведь и чуяла душа чертовщину какую-то! Лес дремучий, дуб этот дурацкий, а теперь еще лучше — говорящий волк! Этого мне еще не хватало! Волк между тем опасливо поглядывал куда-то в лес, то на меня.

— Да-а… — снова заговорил он. — Места у нас тут замечательные… а недалече здесь болотце, уток — завались! Могу показать… Вы же, извиняйте за любопытство, охотник будете?

Он преданно хихикнул. Я вытер пот со лба и пролепетал срывающимся голосом:

— Собственно, нет.

Волк компанейски подмигнул мне:

— То-то я смотрю, ружья при ем нет! Стало быть, дровосек?

— Да, нет я… как бы это сказать…

— Угу, — он понимающе кивнул, — турист, значить.

Удовлетворенно покивав в сторону, он заявил:

— Слушай, турист, а ты знаешь, что ты мне, зараза, работать мешаешь? — Улыбка пропала с его морды. — Ты знаешь, что я из-за тебя, дурака, добычу верную упустил, эту, как ее… Красную Шапочку? А знаешь ты, дубина костлявая, че я из тебя за это сделаю?

Он стал медленно приближаться ко мне, неприятно показывая зубы. Я не знал, бежать, защищаться или просто закрыть глаза и потрясти головой. Так и подмывало осенить его крестным знамением.

Волк уже напружинился, готовясь к прыжку, как вдруг что-то звонко прожужжало высоко над моей головой, и по всему лесу разнесся грохот выстрела. Вдалеке у поворота дорожки появилось облачко порохового дыма, и солнечный зайчик весело запрыгал на конце отполированного ствола.

Волк очень профессионально, как опытный десантник, боком сиганул с тропинки в траву, перекатился через спину и, оказавшись снова на ногах, в два прыжка скрылся в лесу. Я уже собирался, поблагодарив своего спасителя от всей души, выяснить наконец, куда я попал, но слова застряли у меня в горле. По тропинке, держа наперевес крупнокалиберный карабин «Медведь», ко мне приближался мальчонка лет восьми!

Одет он был совершенно обыкновенно: красные сандалеты, коротковатые штаны и клетчатая рубашка без двух пуговиц. Словом, если бы не курящийся карабин в руках, мальчишка выглядел бы просто заурядно. Подойдя поближе, он остановился и, сощурив один глаз, стал пристально меня разглядывать. Затем, уперев карабин прикладом в землю, картинно вытянул руку и отвесил мне низкий поклон. Подумав еще минуту, он наконец заговорил:

— В общем так… м-м… Ой ты, гой еси, что ли, добрый молодец! Куда путь держишь и это… Дело пытаешь аль от дела… м-м… аль от дела… Чего от дела-то?.. Короче, поздорову ли?

Да, с былинным лексиконом у него было слабовато. Закончив свою речь, он облегченно вздохнул и стал ждать, что я на это отвечу. Хорошо, подумал я, раз уж вы втянули меня в эту дурацкую игру, попробуем сыграть по вашим правилам.

— Путник я, иду из стран дальних, заморских. А ты, витязь храбрый, кто будешь?

Храбрым витязем я его купил. Самодовольно ухмыльнувшись, он охотно ответил:

— Я Меткий Стрелок, Ясный Сокол. Иду по волчьему следу спасать Красную Шапочку. Да вот незадача, пришлось спугнуть зверя, а то бы он тебя съел. Правда, уговору про тебя никакого не было, так что я сначала и не знал, стрелять или не надо.

Вот тебе раз. Уговору про меня не было! А про девчонку в красном берете? Что ее волк съест — был такой уговор? Интересно у них тут получается.

— Слушай, — спросил я острожно, — а волк в самом деле может съесть Красную Шапочку? По-настоящему?

— Не знаю, — он пожал плечами, — это уж как Венька решит.

Ага, опять Венька! Да что ж это за пуп земли такой? Раньше говорили: «На все воля божья», а у них теперь — «Как Венька решит». Напрямую спросить про Веньку я не решился. Неудобно стало. Эта личность представлялась мне такой величественной, что я боялся упоминать священное имя всуе. Все же, напустив на себя смиренный вид, я произнес со вздохом:

— Эх, увидеть бы мне Веньку, хотя бы одним глазком. Специально ведь иду из-за тридевяти земель…

Я хорошо понимал, как сильно рискую, пытаясь затронуть область, в которой совершенно не ориентируюсь. Но мальчишка нисколько не удивился.

— Чего проще, — сказал он, — пойдем со мной. Волка подстрелим — все равно к Веньке идти, узнавать, чего дальше будет.

Мы вошли в лес и побрели на некотором расстоянии друг от друга, чтобы охватить возможно большее пространство. Время от времени мы перекликались громким шепотом, от которого из кустов выскакивали зайцы и бросались наутек. Следов было множество, все они были неправдоподобно четкие, как на картинке в учебнике природоведения, но волчьи среди них пока не попадались.

В одном месте я забрел в небольшое болотце и, прыгая с кочки на кочку, вдруг увидел среди камышей огромную лягушку, держащую во рту длинную стрелу с ярким оперением. Она сидела на большой коряге, неестественно закинув ногу на ногу, и явно поджидала кого-то. Увидев меня, она выпучила глаза, открыла рот, и стрела с плеском шлепнулась в воду. «Мать моя!» — явственно произнесла лягушка и прыгнула в камыши.

Примерно через полчаса ходьбы деревья впереди расступились и показались поля и холмы. Я уже подумал было, что мы, наконец, выберемся из этого жуткого леса обратно к цивилизации, но сейчас же заметил городок, обнесенный частоколом, с резными воротами, с деревянными коньками на крышах, и понял, что это, пожалуй, продолжение.

У ворот городка я увидел пеструю толпу народа: девушки в ярких сарафанах с длинными косами, белобрысые парни в красных подпоясанных рубахах, ветхие седые старики с посохами. Увидев меня, вся эта толпа вдруг бросилась с радостными криками навстречу.

— Слушай, Меткий Стрелок, чего это они? — спросил я, оглядываясь, но мальчишки не было. Неужели удрал? Или этих испугался, в кустах сидит?

— Эй, ты где?

Между тем ликующий народ был уже совсем близко, слышался дружный шлеп лаптей. Старики, у которых непонятно, в чем душа держится, работали посохами, как при гребле на каноэ, и нисколько не отставали от остальных.

— Батюшка ты наш! — заголосил лидирующий дед, превосходящий меня по возрасту раз в пять. — Спаситель, надежа! Дождалися! — Он подбежал ко мне и рухнул на колени. Сейчас же подоспели остальные и окружили меня плотным кольцом. Они плясали, хлопались в ноги, кричали витиеватые здравицы и, наконец, подхватив меня под белы рученьки, повели в город.

Все эти люди произвели на меня странное впечатление. Они были как-то чересчур одинаковые, словно создавались сразу всем скопом. Больше всего это сборище походило на массовку в кино, а город — на декорацию. Маленькие домики с резными украшениями казались только что выпиленными лобзиком и покрытыми олифой, нигде не было ни кучки мусора, улицы, несмотря на оживленное движение пешеходов, заросли густой муравой.

Триумфальное шествие, посвященное моему прибытию, завершилось на главной площади, у высокого помоста, на котором чинно восседали князь с княгиней. Здесь сопровождающие лица расступились, и я предстал пред светлые очи. Странное дело, никого из них совершенно не удивлял мой костюм спортивного покроя, испачканные тиной туфли и стриженая шевелюра с проблесками паутины.

Князь, видный седобородый мужчина, обратился ко мне с длинной речью, из которой я понял, что они здорово рассчитывают на меня, как на единственного чудо-богатыря в округе, ибо движется на них несметное (я поежился) войско кочевников хана Чимбая и сегодня же будет здесь. Кочевников-то они не боятся. «Бивали и раньше», — усмехнулся князь и подмигнул блестевшей на солнце дружине. А вот сам хан, силищи необоримой, в панцире из драконьей шкуры, что ни мечом, ни копьем, ни стрелой каленою не пробьешь, представляет серьезную опасность. Победить этакое чудовище может только богатырь, щедро одаренный природой, сильный, ловкий и мужественный. Вроде меня. И если я в данный момент не очень занят, то как насчет того, чтобы встретиться с ханом в чистом поле во главе надежныя и верныя дружины?

Все взоры были устремлены на меня. Нужно было произнести что-нибудь, соответствующее моменту, инстинктивно я чувствовал, что всякие объяснения неуместны, мой отказ просто не прозвучит. Еще и побьют, чего доброго. Но едва я открыл рот, чтобы поблагодарить за доверие, как на сторожевой башне бешено заорал дозорный: «Вороги идут!» Сейчас же с другого конца городка отозвался колокол. Народ забегал, засуетился, дружинники вскочили на коней. Я поразился: среди них были совсем маленькие пацанята. «Эти-то куда, — подумал я, — с кем они могут сражаться?»

Между тем конная дружина выстраивалась позади меня, и мальчишки были самыми шустрыми. Они размахивали огромными мечами и весело перемигивались. Неожиданно я заметил, что один из них в кедах… В этот момент ко мне подвели коня. Это был могучий мохноногий буланый жеребец, к его седлу оказались пристегнуты щит, меч и копье.

«Господи, да что же это делается!» — очумело думал я, когда ликующий народ сажал меня в седло. До сих пор мне как-то ни разу не приходилось ездить верхом, но когда открыли ворота и вся дружина рванулась вперед, мой буланый жеребец тоже поскакал, и я уже не мог сосредоточиться ни на чем, кроме желания удержаться в седле и не упасть под копыта.

Навстречу нам, по склону соседнего холма, неслось несметное — человек двести — войско во главе с самим Чимбай-ханом. Он высоко подпрыгивал в седле, неистово колотил пятками коня и время от времени оглядывался на своих кочевников.

Выехав на равнину, оба войска остановились. Я хотел было последовать общему примеру, но не имел ни малейшего понятия, как это сделать. Чимбай-хан тоже не остановился и скакал теперь мне навстречу, потрясая копьем. По сценарию, видимо, так и полагалось, потому что сзади я слышал ободряющие крики: «Дай ему, дай! В шайбу ему, слышь? В шай-бу! В шай-бу!» Я пытался на ходу отстегнуть щит.

Посреди поля мы встретились. Когда столкновение казалось неминуемым, я судорожно вцепился в то, что обычно называю вожжами. Конь, к моему изумлению, остановился и затанцевал на месте. Тогда я заметил, что Чимбай-хан скачет не так уж стремительно и все время оглядывается на свое войско. Подъехав ближе, он остановился, опустил копье и заговорил:

— Слушай, дорогой, погоди драться. Я тебе сейчас все… Ай! Сережа! Товарищ Шестерихин! Ай, шайтан!

— Рустам Махмудович! — закричал я, узнав своего соседа, начальника АХО нашего института. Никогда в жизни, даже в самом кошмарном сне, не мог бы я представить в таком виде этого солидного хозяйственника. Строгий костюм его был небрежно прикрыт чешуйчатыми латами, отливающими золотом, галстук выбился из-под кольчуги. Обут он был в яркие курносые шлепанцы на босу ногу.

— Ай, молодец! — радовался он. — Я думал, совсем пропадать придется, думал, с ума сошел, ишак старый! А ты как здесь очутился?

— Я с работы шел и… — договорить мне не удалось, здоровенный ком земли саданул меня в плечо и разлетелся на тысячу кусков. Это было предупреждение за пассивное ведение боя.

— Бежать надо, — сказал Рустам Махмудович, поворачивая коня в сторону леса.

— Не могу, — пролепетал я, — не умею я верхом…

Через минуту оба войска разразились истошными криками: Чимбай-хан в страхе бежал с поля боя, преследуемый чудо-богатырем. На самом деле я, вцепившись в гриву своего коня, бежавшего на привязи за лошадью Рустама Махмудовича, думал только о том, как добраться до леса и не вылететь из седла раньше времени. Вдруг войско кочевников пришло в движение и несколько конных отрядов поскакали нам наперерез. Я был в отчаянии: Рустам Махмудович не мог прибавить ходу, опасаясь вытряхнуть меня, а лес был все еще безнадежно далеко. Скоро мы уже слышали приближающийся топот копыт и гортанные крики, звучащие весьма многообещающе. Вот уже краем глаза я увидел силуэт несущегося ко мне во весь опор кочевника, где-то рядом грустно пропела стрела, и вдруг…

На вершине ближайшего холма появился всадник в папахе и бурке, за ним, блистая шашками, скакали лихие эскадроны Красной Армии со знаменами, тачанками и пулеметами.

Кочевники, видимо, тоже были поражены, они немедленно прекратили нас преследовать и повернули обратно. Всадник в бурке и его конница поскакали за ними вдогонку, а мы с Чимбай-ханом, потерявшим от последних впечатлений дар речи, на всем скаку влетели в заросли кустарника на опушке леса. Мой конь остановился так внезапно, что я не удержался в седле и, покинув, наконец, это мое временное пристанище, шлепнулся на землю.

Здесь, в кустах, мы смогли, наконец, перевести дух, осмотреться и рассказать друг другу о своих приключениях.

Как я и думал, Рустам Махмудович подался в ханы не по доброй воле. Всего час назад, возвращаясь домой из поликлиники, он и не помышлял о военной карьере, и решил заглянуть по пути в рощу, ввиду наступления грибной поры. Однако собирать грибы ему не пришлось, так как, едва оказавшись в роще, будущий Чимбай-хан встретил ватагу ребятишек, которые сейчас же заявили ему, что он окружен и сопротивление бесполезно. Сообразив, что грибов ему сегодня не видать, Рустам Махмудович решил тихонько ретироваться, но неожиданно был схвачен чьими-то крепкими руками.

— Ты понимаешь, — говорил он, — выскакивают здоровенных четыре бандита… Головорезы, честное слово! Руки вяжут, ноги вяжут, глаза, понимаешь, тоже завязывают. Я давай милицию кричать, а они мне затычку в рот и понесли. Куда несут, не вижу, но долго несут. Потом слышу — народ разговаривает. Я стал брыкаться, но тут они меня на землю поставили и глаза развязали. Смотрю — кругом лес. Ох, какой лес, дремучий совсем! Под деревьями кругом, вроде, люди стоят, но там темно, не рассмотреть, а посередине на пеньке мальчишка сидит, совсем обыкновенный мальчишка, посмотрел на меня и спрашивает:

— Это еще кто такой?

Ребятишки, которые меня ловили, беспокоиться стали, переглядываются, говорят:

— Как это — кто? Шпион.

Но тот их и слушать не стал, махнул рукой.

— Ерунда, — говорит, — не было никакого шпиона, я шпионов уже давно отменил. Где вы его взяли?

— Возле Кощеева царства, — отвечают.

Тут мальчишка совсем злой стал.

— Да вы что? — кричит. — Да ведь это же, наверное, Булат-Балагур! Ему же давно каменеть пора… то есть, окаменевать! Там же Серега из-за вас, небось, второй час с Кощеем бьется и Лелька в замке замерзла совсем! Немедленно несите его туда, откуда взяли, пусть идет за смертью Кощеевой!

Потом поворачивается ко мне:

— А ты, — говорит, — что же? Тебя только за смертью посылать! Ты что, не мог им сразу все объяснить?

Я, понимаешь, мычу, головой мотаю. Ну, спохватились они, вытащили из меня эту затычку, я и говорю:

— Не надо мне каменеть, сынок, мне домой надо. Или лучше обратно в поликлинику, потому что я, кажется, совсем больной.

Он удивился очень, долго смотрел на меня, а потоки спрашивает:

— Так вы, дяденька, снаружи, что ли?

— Я не снаружи, — говорю, — я из поликлиники. А вообще-то я всего год, как из Чимбая приехал.

— У-уу! Так он настоящий! — все кинулись меня развязывать.

— А мы вот играем тут… — говорит мальчишка, — хотите с нами? У нас как раз некому кочевниками командовать, будете Чимбай-ханом.

Я огляделся — лес кругом, позади четыре шайтана стоят, морды одинаковые. Вверх посмотрел — неба не видно. Играют они!

— А что я должен делать? — спрашиваю.

— Да это же очень просто, — обрадовался мальчишка, — а ну-ка…

Почесал он в затылке, прищурился, и вдруг — хлоп! Повисли на мне все эти доспехи. Я прямо подпрыгнул от неожиданности. Подпрыгнул, а назад не опускаюсь, полетел, честное слово! Все исчезло, и лес, и ребятишки, и я с огромной высоты упал прямо в седло. Оглядываюсь — ай, нехорошо! Скачут за мной какие-то с саблями, с луками, вопят, понимаешь, на всю округу, и я скачу, не то с ними, не то от них, а в руке у меня копье. Ну, думаю, плохо дело. Не дотянул до пенсии, совсем немного не дотянул — с ума сошел! Ах, как нехорошо! Больше ничего не мог придумать. Так и скакал, пока тебя не встретил, А уж как обрадовался! Дорогой ты мой! Вдвоем, может, продержимся как-нибудь…

Рустам Махмудович закончил рассказ и стал выбираться из зарослей, чтобы осмотреться. Я пополз за ним.

По дороге от города двигалась колонна. Это возвращалась, безусловно, с победой, Красная Армия. Над полем летела знакомая песня. Через полчаса голова колонны поравнялась с кустами, где залегли мы с Чимбай-ханом. Всадник в бурке ехал на белом коне среди красноармейцев и говорил:

— Я тебе иде командир? Я тебе в бою командир. А тут я — тебе товарищ. Ты приходи ко мне в полночь-заполночь! Я чай пью — садись со мной чай пить. Я обедаю — пожалуйста, кушай. Вот я какой командир. Я правильно говорю — правильно я говорю?..

Колонна уже давно прошла, а мы все еще лежали не шевелясь, не зная, что подумать и как отнестись ко всему происходящему.

Игра, думал я. Неужели все это — лишь придуманная таинственным Венькой игра? Ведь это наверняка с ним встретился Рустам Махмудович, и наверняка не без его участия чапаевцы спасли древнерусский городок от кочевников, и Волк преследовал Красную Шапочку явно по Венькиному приказу. Кто же он такой, этот Венька? Где его искать? А найти его непременно нужно, хотя бы для того, чтобы выбраться отсюда. К сожалению, Рустам Махмудович представления не имел, в какой стороне находится то место, где он разговаривал с Венькой, знал только, что где-то в лесу. Ну, что ж, лес перед нами, придется идти наудачу.

Оставив лошадей в зарослях кустарника, мы отправились в путь. Под деревьями царил душный полумрак, с ветвей свешивались поросшие мхом плети, вверху перекликались птицы. Скоро нам посчастливилось наткнуться на узенькую тропинку, ведущую куда-то вглубь леса.

Два часа пути не принесли никаких результатов, и мы уже собирались расположиться на отдых, когда местность начала вдруг быстро меняться. Кроны деревьев над нашими головами поредели, и стало светлей. Впереди показалась черная прогалина, на которой ничего не росло, только несколько обломанных стволов торчали из земли. Тропинка проходила через самый центр прогалины, а за ней снова начинался лес, но более редкий. Мы увидели низкое серое небо и быстро несущиеся по нему клочья облаков.

— Нехорошее место, — сказал Рустам Махмудович. — Наверное, не надо туда ходить.

— Мм-да… Но больше идти нам некуда. Без тропинки через лес не продраться.

Стараясь ступать как можно тише, мы вышли на открытое пространство. Ветер шумел в вершинах деревьев, птичьих голосов уже не было слышно, и нам почему-то хотелось покинуть эту мрачную поляну. Миновав центр прогалины, мы приободрились, все было спокойно, и вдоль тропинки стала попадаться молодая изумрудная травка.

Но вдруг огненная черта пересекла небо, и раздался тот реактивный грохот, который я уже слышал сегодня. Мы замерли на месте, Рустам Махмудович повернул ко мне зеленовато-белое лицо.

— Что это? — прошевелил он губами.

Ответить я не успел. Впереди над деревьями поднялась гигантская голова на длинной чешуйчатой шее. Вид и размеры ее были ужасны: саблевидные зубы, острый блестящий рог на носу, длинный раздвоенный язык, то появляющийся, то исчезающий в кипящей пасти, и маленькие равнодушные глазки.

Голова повела глазами и уставилась прямо на нас. Широкая пасть раскрылась, и низкий хриплый рык пронесся над лесом. Тотчас рядом с первой появились еще две головы, и Змей Горыныч (а это был, несомненно, он) двинулся нам навстречу. Лес впереди затрещал, грузные шаги сотрясали землю. И вот уже гигантская лапа, смахнув по дороге пару деревьев, ступила на прогалину. Рустам Махмудович вскрикнул, схватил меня за руку и рванулся назад. Сейчас же сверкнула молния, и я упал в высокую траву.

Это меня так поразило, что я даже забыл о Змее. Какая трава? Здесь же кругом только что была голая земля! Я приподнял голову и осторожно огляделся. Змея не было. Впереди, там, где колыхались высокие стебли, слышалось невнятное бормотание Рустама Махмудовича.

Мы находились на небольшой поляне, окруженной стройными невысокими березками. В тихой светлой роще гулял легкий ветерок. В центре поляны на большом замшелом пне сидел человек в милицейской форме, а рядом с ним, засунув руки в карманы, стоял мальчик лет десяти и с независимым видом глядел куда-то в сторону. Еще несколько мальчишек, кто в хоккейной каске, кто с деревянным мечом в руке, стояли чуть поодаль. Милиционер повернулся к нам, и я узнал лейтенанта Буканова, нашего участкового.

— Так, — строго сказал он, — попрошу вас, граждане, подойти сюда.

Из травы, удивленно крутя головой, поднялся Рустам Махмудович, он был уже без лат и кольчуги. Немного придя в себя, мы подошли и поздоровались с участковым.

— Вот, разрешите вам представить, — он кивнул в сторону шмыгавшего носом мальчишки, — Вениамин Узелков, известный в нашем районе радиохулиган, пожароопасный экспериментатор и любитель погонять на незарегистрированных транспортных средствах…

Лейтенант вздохнул.

— Значит, опять за свое? — обратился он к Веньке. — Ну а это что такое?

Только сейчас я заметил в руках у Буканова небольшой посылочный ящик с тумблером на крышке.

— Гипноусилитель, — буркнул Венька, покосившись на нас.

— Что-что? Гипноусилитель? Вот, значит, как. Ну и где же ты его стащил?

Венька возмутился:

— Ничего я не тащил! Там и тащить-то нечего, схема элементарная, на полчаса работы. Можете посмотреть.

— Ладно, разберемся, — Буканов смягчился, — ты мне лучше вот что скажи, как ты все эти чудеса устраивай?

— А никаких чудес не было. Просто включаешь тумблер, и что придумаешь, то всем и кажется.

— А как же Змей Горыныч, как же город? Как же волк, наконец? — не выдержал я.

Венька махнул рукой.

— Да какой там волк! Это вам Шарик встретился, ну и пришлось, чтоб интереснее было… — Он огляделся по сторонам и крикнул:

— Шарик, ко мне!

На краю поляны из зарослей выскочил пес, действительно чем-то напоминавший моего волка, если бы не хвост крючком и не гораздо более скромные размеры.

Равнодушно оглядев нашу компанию, он уселся поодаль и принялся чесаться.

— Ну что ж, все ясно, — сказал Буканов, — предлагаю всем разойтись по домам. А вы, товарищи, — обратился он к нам с Рустамом Махмудовичем, — посмотрите, пожалуйста, тут вокруг, не осталось ли кого в роще.

Через несколько минут мы были уже на опушке. Далеко впереди маячила рослая фигура лейтенанта, детвора окружила его гурьбой. Рядом с нами неторопливо бежал Шарик. Он был по-прежнему ко всему равнодушен и теперь уже совсем не походил на волка.

— Что, лохматый, — усмехнулся я, — ты, небось, и не знаешь, что хозяин у тебя изобретатель. Вундеркинд!

Пес неприязненно покосился на меня.

— Этот вундеркинд у меня уже во где! — процедил он сквозь зубы и понуро затрусил дальше…

УДОБНАЯ ВЕЩЬ

Мне не раз приходилось переезжать в новую квартиру, и на этом поприще я приобрел немалый опыт. Что поделаешь, такое уж непоседливое время, родовые гнезда пошли по рукам, люди стремятся улучшить свои жилищно-бытовые условия, не жалея сил и самой жизни.

Разные забавные случаи происходят во время переездов: бывает, теряются ключи от новой квартиры, а то и трюмо роняют в пролет, но одна деталь всегда остается неизменной: если в вашем новом доме имеется лифт, можете быть уверены — в день переезда он работать не будет.

Впрочем, на этот раз лифт все же оказывал нам некоторую помощь — на его дверях были написаны номера этажей, что избавляло от необходимости возвращаться с диваном в руках на пару лестничных маршей вниз. Управились мы достаточно быстро. Шура Кордонский сказал, что если бы не было холодильника, весь переезд вышел бы сереньким и заурядным. Я согласился, чтобы сделать приятное своему холодильнику, только что купленному и являвшемуся самой крупной мебелью в квартире. Андрей Иваненко заявил, что любой переезд выйдет сереньким и заурядным, если в нем не фигурирует пианино. Или, еще лучше, рояль. Гена Фадеев возразил, что барахла, однако, у меня накопилось достаточно и без рояля и что он не представляет, как все это можно расставить и распихать в пределах однокомнатной квартиры.

— Если кто-нибудь потрудится освободить стол и придвинуть его к дивану, — сказал я, чтобы прекратить дискуссию, — мы будем иметь шанс подкрепить свои силы легким ужином, плавно переходящим в разнузданную оргию.

Предложение имело успех. Шура и Андрей принялись расчищать путь к дивану, а я занялся поисками коробки с посудой. Найти ее оказалось не так-то просто. Наконец, она обнаружилась в дальнем углу комнаты под мешком с обувью и моими гантелями.

Через полчаса все было готово: стол накрыт, блюда разогреты, напитки охлаждены.

— Ну что ж, — сказала Шура Кордонский, поднимаясь, — с новосельем, значит…

— Пардон, — перебил я, — а где помидоры? Гена, ты там крайний, принеси, пожалуйста, банку из холодильника.

Фадеев, ворча, вылез из-за стола и отправился на кухню. Там он зачем-то долго гремел посудой и, в конце концов, вернулся с пустыми руками.

— Н-ну? — спросил я.

— В холодильнике ничего нет, — ответил Гена, — даже полок. Как принесли, так пустой и стоит.

Я не стал спорить, сходил на кухню, открыл холодильник, взял банку с помидорами и, вернувшись в комнату, поставил ее перед Генкиным носом.

— Есть такое французское слово, — сказал Иваненко. — «Не по шарам».

Фадеев молча накладывал помидоры в тарелку.

— Да, на чем мы остановились?

Я поднялся.

— Позвольте мне, как ответственному квартиросъемщику, от всей души поблагодарить…

— Там что-то шуршит, — сказал Фадеев, прислушиваясь.

— …поблагодарить, — повторил я, — всех участников…

На кухне вдруг раздался страшный грохот.

— Да что такое! — я с сожалением поставил стакан и снова вылез из-за стола.

Оказалось однако, что ничего страшного не произошло, просто упала кастрюля, в которой лежали ложки и вилки. Ну вот. Только крыс мне еще не хватает…

Возвращаясь с кухни, я решил помыть руки, но, толкнув дверь в ванную, убедился, что она заперта изнутри.

— Эй, Генка, ты, что ли?

В этот момент Фадеев появился из комнаты.

— Чего надо?

— Кто это ванную абонировал? Андрюха?

Иваненко показался из комнаты вслед за Фадеевым.

— Э, мужики! Вы как хотите, а я приступаю к приему пищи! — раздался голос оставшегося за столом Шуры.

Признаюсь, мне стало не по себе. Я забарабанил в дверь ванной.

— Кто там есть, выходи!

Внутри завозились, щелкнула задвижка, и дверь открылась. На пороге стоял парень в спецовке, возле него на полу лежала сумка с инструментами.

— Ну, чего орете?

— Ты как сюда попал? — спросил я.

— А что? Наряд в домоуправлении выдали, и попал. Трубу вот сменил, прокладки. Расписывайся!

Он сунул мне под нос тетрадь и ручку.

— Так ты что же, давно уже здесь сидишь?

— А чего мне? Ваше дело переезжать, а мое дело — прокладки менять. На шею, что ли, вам кидаться?

— А зачем заперся-то? — спросил Иваненко.

— Да это… — Парень махнул рукой. — Бачок проверял, ну и опробовал, значит, по форме. Гы-гы.

— Ну ладно, — сказал я, расписываясь, — спасибо. Давай проходи в комнату, закусим…

— Нет, нет! — Парень засуетился. — Я и так просидел тут у вас… — Он подхватил сумку и направился к выходу. — Счастливо оставаться! Вызывайте, если что…

— Странный тип, — мрачно бросил Фадеев, когда мы вернулись к столу.

— Да брось ты, Генка, — сказал я, — что тут красть?

Мы снова расселись по местам, но приступить к трапезе нам так и не удалось. Раздался звонок в дверь.

— Отмычки забыл, — сказал Кордонский.

Но это был не сантехник. Старичок с потрепанным саквояжем отрекомендовался электриком и выразил желание немедленно проверить электропечь. Я провел его на кухню и снял с плиты все кастрюли.

— Да вы закусывайте, молодые люди, — говорил старичок, — я тут один управлюсь. Повожусь, чтобы вам больше к этому вопросу не возвращаться.

Я не стал возражать и вернулся в комнату. Мы в молчании принялись за еду, невольно прислушиваясь к тому, что делалось на кухне. Старичок некоторое время позвякивал инструментами, а затем вдруг для чего-то открыл холодильник. «Интересно, что ему там понадобилось?» — подумал я.

Фадеев вдруг вскочил, перевернув тарелку с салатом, и бросился вон из комнаты. Я побежал за ним. Оказавшись в коридоре, мы услышали, как захлопнулась дверца, и я вдруг понял, что на кухне уже никого нет. Подбежав к холодильнику, Гена рывком открыл его, а затем медленно отступил в сторону. Холодильник был пуст. Абсолютно пуст. В нем не было даже полок, решеток и поддонов, не говоря уже о сыре, колбасе и двух банках квашеной капусты.

Подошедший сзади Иваненко отстранил меня и, заглянув внутрь, задумчиво выругался.

— Вот именно так и было в прошлый раз, — сказал Фадеев, — только тогда он прибыл СЮДА…

— Кто прибыл?

— Сантехник тот. Ты что ж думаешь, он правда в ванной сидел? Дудки! Он появился вот отсюда, — Гена хлопнул рукой по холодильнику, — и спрятался где-нибудь, хотя бы вон, под столом. Все полки и продукты, наверное, появляются спустя некоторое время после очередной переброски.

— Переброски чего?

— Агента, — сказал Шура Кордонский, устраиваясь на табурете, — агента ближайшей империалистической державы.

— Между прочим, ничего смешного, — сказал Гена.

— Тут не агентами, тут пришельцами пахнет, — возразил я.

И в этот момент снова раздался звонок в дверь.

Вероятно, мы походили на полицейскую засаду. Фадеев проскользнул в комнату. Кордонский и Иваненко встали за дверью, а я, бесшумно закрыв холодильник, пошел встречать гостя.

— Извините за поздний визит, — говорил, входя, гражданин интеллигентного вида и средних лет.

— Ничего, ничего, — ответил я, — прошу вас.

Он немного помялся.

— Видите ли, дело в том, что я — агент… Что с вами?

— Нет, нет, ничего, — выдавил я, — продолжайте.

— Я агент… Э-э… Госстраха.

— A-а! Очень приятно, проходите!

— Спасибо, — он заглянул в комнату, — у вас, вероятно, были гости? Может быть, лучше на кухне?

— Да-да, конечно! — сказал я, провожая его на кухню и усаживая на табурет. — Одну минуту!

Я убрал посуду со стола на подоконник и, выглянув в окно, встретился взглядом с Фадеевым. Он стоял на балконе и зорко наблюдал за всем, что здесь происходило.

— Вы извините, — обратился я к агенту, — мне нужно кое-что… понимаете, только въехал…

— Ради бога! — с готовностью согласился он. — Время у меня есть.

Я вернулся в комнату. Шура стоял у балконной двери и шепотом переговаривался с Фадеевым.

— Агент-то сразу полез за холодильник, — сообщил он мне, — не то что-то прикручивает, не то припаивает.

Фадеев вдруг сделал предупреждающий жест рукой.

— Что? — спросил я.

— Открыл дверцу, — объяснил мне Кордонский.

Я подошел к двери.

— Ну?

— Лезет! — заорал Фадеев, выскакивая с балкона.

Я бросился на кухню. «Агент», поставив одну ногу в холодильник, с удивлением смотрел в окно. Обернувшись, он увидел меня и сейчас же кинулся внутрь. Я в падении ухватился за шнур от холодильника и выдернул вилку из розетки. Раздался глухой удар, и «агент» со стоном вывалился наружу. Сверху на него упал подоспевший Иваненко. Впрочем, никакого сопротивления не было. Бедняга, видимо, здорово саданулся головой. Он лежал на полу и, потирая макушку, ругался совсем не интеллигентно. «Для вас же, дураков, стараешься…» — это его фраза была, пожалуй, самой безобидной из всех, прозвучавших в наш адрес.

— А вот мы сейчас узнаем, что он за агент, — сурово сказал Фадеев, подходя к поверженному гражданину.

— Да вы что? — возмутился тот, садясь. — Вы за кого меня принимаете?

— За пришельца, — сказал Шура Кордонский.

— А ну вас к черту! — «Агент» вынул из кармана коричневую книжечку и сунул мне под нос: «Порфирьев Евгений Михайлович. Инженер завода «Бытагрегат».

Он поднялся с пола, сел на табурет и покачал головой.

— Конечно, нехорошо получилось. Специально не хотели рекламировать новые холодильники. Операция «Сюрприз». Вот тебе и сюрприз. Центральный пульт включили, а три агрегата не работают. Ну два-то еще не продали, с теми быстро управились, а с вашим пришлось повозиться. Не работает режим меню, хоть ты лопни! А без режима меню вы всю жизнь могли прожить, так и не узнав, что у вас за агрегат. Это ведь совсем новая система — порционно-телепортационная. Продукты со склада доставляются прямо в холодильник. По безналичному расчету. Да вот надо же было случиться такой ерунде!

Сначала послали Гришу — нашего молодого специалиста, но он ничего сделать не успел, засыпался. Потом Василий Федотыч, старший техник, к вам отправился. Он, конечно, разобрался, что к чему, но надо было преобразователь менять, а тут вы опять всполошились. Пришлось мне идти.

— Ну что же вы сразу не объяснили? — удивился я. — Не надо было бы в холодильник нырять.

— Да ведь хотелось все-таки сделать сюрприз! — сказал Порфирьев. — Азарт какой-то даже появился. Вы-то сами стали бы объяснять?

Я пожал плечами.

Остаток вечера мы провели в обществе Порфирьева. Евгений Михайлович оказался очень интересным собеседником. Он даже пел под гитару песни собственного сочинения.

— Скоро будем новую печь выпускать, — говорил он, прощаясь, — тоже порционно-телепортационную. Хочешь — пирог с грибами, хочешь — гусь с яблоками. Приобретайте — удобная вещь!

ЛЕТУЧИЙ ГОЛЛАНДЕЦ

— А что, нормально посидели, верно? — говорил Серега, надевая шлем.

— Угу, — ответил я. — Долго только. Полпервого уже, а утром на работу.

— Спокойно, гражданин! Машина у подъезда, — он завел свою «Яву» и открыл передо мной воображаемую дверцу. — Через полчаса ты будешь дрыхнуть у себя дома без задних ног… То есть пардон! В целости и сохранности.

— Ладно, — сказал я, устраиваясь позади него, — погоняй давай.

Мотоцикл взревел и полетел прочь из города. Несколько минут спустя нас вынесло на сонное пригородное шоссе и захлестнуло свежим потоком воздуха, полным ночных запахов. Серега еще наддал. В свете фары теперь видно было лишь неразборчивое мельтешение, крутые спуски казались затяжными прыжками.

Неожиданно сквозь шум ветра послышались новые звуки — грохот и лязганье где-то позади. Я оглянулся и увидел быстро нагоняющий нас автомобиль. Фары его не горели, только ярко светились окна. Трудно было понять, что это за машина: не то автобус, не то пассажирский фургон, однако мчался он на огромной скорости и, как мне показалось, по встречной полосе движения.

Вскоре странный рыдван приблизился настолько, что стали слышны голоса пассажиров, покрывающие непрерывный грохот и дребезжание его бренных частей. Пассажиры пели хором. Из окон экипажа несся надсадный рев, промодулированный знакомыми словами:

Поедем, красо-отка, ката-ться.

Давно я тебя-a поджидал!

«Да они там пьяные все!» — подумал я.

Пение вдруг оборвалось, и в окне появилась жуткая темно-синяя морда.

— А вы что, трезвые, что ли? — гаркнула она на всю степь. Фургон взорвался дружным хохотом и грянул с новой силой:

В такую шальну-ую пого-оду

Нельзя доверя-аться волнам!

Эта дьявольская телега уже поравнялась с нами, она была кое-как склепана из кусков железа разных размеров, цветов и форм. В окнах не было ни одного целого стекла, вся конструкция ежесекундно рисковала рассыпаться в прах, однако продолжала нестись вперед.

Серега, скосив один глаз, оторопело уставился на фургон. И тут началось самое ужасное: все пассажиры высунулись в окна и проорали полкуплета, обращаясь непосредственно к нему:

Ты помнишь, изменщик кова-ар-рный,

Как я доверя-алась тебе!

Я увидел белые черепа, черные провалы беззубых ртов, обдавших нас волной перегара, пустые глазницы и обломки конечностей.

Серега вскрикнул и нажал на тормоз. Веселый фургон проскочил вперед и принялся выписывать зигзаги на дороге. На мгновение он замер, стоя на двух колесах, а затем со звоном и хохотом рухнул в кювет.

Мы медленно подкатили и остановились у бесформенной кучи ржавого металла. Казалось, все эти обломки лежат здесь давно, кое-где среди них поднимались стебли конопли.

В это время послышался шум мотора, и на дороге показался мотоциклист. Заметив нас, он стал притормаживать. Это был милиционер.

— Любуетесь? — спросил он, заглушив мотор. — Какой-то вид у вас испуганный, случилось что-нибудь?

Мы рассказали ему про фургон. Сержант нисколько не удивился.

— Ну что ж, не вы первые, — сказал он. — С месяц назад пионеры тут металлолом собирали вдоль шоссе, да видно с машиной не договорились — сюда сложили. С тех пор и началось: что ни день, то жалобы. Появляется эта колымага на дороге, водителей до полусмерти пугает, а как до этого места доедет — бац в кювет! И, как говорится, тишина.

— Так ведь надо ее специалистам показать, — сказал я, — ученым каким-нибудь…

— Насчет специалистов не волнуйтесь, кому надо — сообщено. Разберутся, — он замолчал, глядя в сторону.

Серега вдруг засуетился.

— Ну если так, все в порядке! — бодро сказал он. — Интереснейшее природное явление! Большое спасибо! Мы, пожалуй, поедем…

— Минуточку, — остановил его сержант. — Тут вот еще что… Видение это бывает только тем, кто превышает скорость или, значит, слегка в нетрезвом состоянии. Так что, извините, — он козырнул. — Попрошу документы…

ЖДИТЕ СОБЫТИЙ

Последний вопль Алика, я прошелся по барабанам и грохнул тарелками. В глаза ударил яркий свет, и ликующая толпа дружно зааплодировала, посвистывая от удовольствия.

Все, на сегодня хватит. Но праздник не окончен, мы лишь уступаем место многостаночникам — диск-жокеям.

— Дорогие друзья! Наш марафон продолжается! После Алика Черняева и его компании вас приветствует и поздравляет с праздником сеньор Челентано!

Обесточив аппаратуру, мы расположились у стойки бара.

— Вина труженикам микрофона! — закричал Вовка-бармен и принялся разливать по бокалам коктейль. Покончив с коктейлем, он наклонился ко мне и тихо спросил:

— Ты случайно не знаком вон с теми девочками?

Я взял бокал и немного отпил.

— Можно обернуться?

— Давай.

Я развернулся на табурете и сейчас же понял, о каких девочках он говорит. У окна стояли четыре ослепительные особы и, светски улыбаясь, говорили, казалось, о погоде и туберозах. Правда, было в них что-то неестественно-телевизионное: безукоризненные черты лица, гладкая кожа, великолепные волосы и идеальные фигуры, подчеркнутые туалетами, наверняка вызывающими черную зависть женской половины зала и возбуждение мужской.

— Голливуд, — пробормотал сзади Вовка, — и Кристалл Палас. Между прочим, они только что сидели здесь, и я случайно слышал, о чем они говорили. Прямо шпионки какие-то. Одна, значит, говорит: «Слушайте, что-то тут не так, все на нас глаза так и пялят… Вырядились!» А другая ей: «Ничего страшного, это их только привлекает». А вон та, что сейчас слева, видишь? Тут и заявляет: «У меня что-то с глазами. Мне уже третий раз говорят: «Ах, у вас необыкновенные глаза!» А первая тогда: «Ну, не знаю. Как на фотографии было, так и сделали». Представляешь?

Я как раз в холодильник полез, им меня не видно, слушаю и ничего понять не могу. О чем это они? Выглянул осторожно из-за дверцы. Вон та, в голубом, в это время говорит: «Ладно, как насчет результатов?» — «Нормально, — отвечают. — Завтра они уже почувствуют, а послезавтра… послезавтра почти с каждым что-нибудь произойдет». А эта, глазастая, опять: «Мне, — говорит, — один попался, то ли хамло, то ли дурак совсем. Я даже не представляю, что с ним будет.» А они ей: «Ничего, от этого не умирают». Чувствуешь?

Я снова повернулся к Вовке.

— Да-а. Самобытные девочки. По-моему, раньше я их не видел, ни здесь, ни в институте.

— Эх, был бы я сейчас посвободнее, я бы ими серьезно занялся, — вздохнул Вовка.

— Хм! Пожалуй это мысль.

Я огляделся. Алик с Полиной уже растворились в танцующей толпе, а Витька-басист по-прежнему потягивал свой коктейль.

Я поднялся со своего места и свободным шагом направился к окну. Меня заинтересовал Вовкин рассказ. Не то чтобы я безоговорочно поверил ему, но какой-то таинственностью определенно веяло от этих девиц, словно сошедших с телеэкрана. Остановившись перед стройной черноокой красавицей, я очень непринужденно пригласил ее танцевать. Ах, черт побери! Она так улыбнулась, словно ей было чрезвычайно приятно. Дебют я избрал стандартный и узнал, что зовут Леной («Редкое имя», — сострил я), учится, но не у нас, а живет совсем рядом — на Цветочном бульваре. Я сказал, что тоже живу на Цветочном, и выразил сожаление, что мы никогда там не встречались.

— Знаете, Лена, вы меня извините, но у вас такой вид, будто вы готовите всем присутствующим жуткий сюрприз.

Она внимательно поглядела на меня и улыбнулась.

— А вы против?

— Нет, почему же? Наоборот. Жизнь наша так однообразна… что-нибудь чудесное, даже сверхъестественное, совершенно необходимо. Давайте. Если по улицам будут гулять бронтозавры и снежные люди, я первым готов кричать «ура!» с балкона.

— А вот этого не будет! — Лена усмехнулась. — Между прочим, нехорошо подслушивать чужие разговоры. Но раз уж вы так любите таинственные приключения — пожалуйста, сколько угодно. Но только имейте в виду, каждый получит то, чего заслуживает!

Последняя фраза прозвучала совершенно серьезно.

— Как это — получит? — удивился я. — Когда получит?

— Ну, хватит! — сказала Лена. — Мы заболтались!

Музыка вдруг оборвалась, и вспыхнул яркий свет.

Передо мной стоял Алик Черняев, он кричал, что давно пора за стол и все уже наверху. Я огляделся. Зал был почти пуст. На сцене, потрескивая, остывала аппаратура, а в дальнем углу меняли прожекторную лампу. Лены не было.

Черняеву, наконец, надоело смотреть на мою тупую физиономию, он схватил меня за рукав и потащил в банкетный зал. В этот вечер я больше не видел Лену и ее подруг, но смутное предчувствие чего-то необычного тревожило душу.

Это ощущение не покидало меня до следующего утра. Едва проснувшись, я вспомнил о Лене, но дать толковое объяснение вчерашним событиям мне так и не удалось. После длительных размышлений я решил позвонить Вовке. Может быть, первооткрыватель «голливудского феномена» знает что-нибудь новое? Ведь он — виртуоз в своем деле, быть барменом на праздниках ему нравится не меньше, чем заведовать своими машинами в будни. Он считает своим долгом быть лично знакомым с каждым.

Я подошел к телефону и снял трубку. Гудка не было, слышалось только слабое шуршание и легкий электрический треск. Черт, опять не работает, подумал я, но в этот момент из хаоса шумов донесся далекий, искаженный, синтетический голос.

— Н-ну? — спросил он.

— Алло! — закричал я. — Алло!

— Ты не алокай, ты говори, чего нужно, — грубо ответил голос.

— Нужно?.. Я извиняюсь, я, наверное, не туда попал.

— А ты еще никуда и не звонил, — заявил голос.

— Да? То есть, я хотел сказать… — мне на мгновение показалось, что голос похож на Вовкин. — А кто это?

— Все ему интересно, — проворчал голос и, немного погодя, ответил: — Это джинн.

— Джим? Алло!

— Сам ты Джим. Сказано — джинн я. Телефонный.

— Ах, джинн!.. Ну тогда все понятно, — я решил ответить шуткой на шутку. — Только джинны должны говорить «Слушаю и повинуюсь».

— Я тебя уж сколько слушаю и все не пойму, чему тут повиноваться, — раздраженно огрызнулся голос. — Ну что, будут желания или фиксировать вызов как хулиганские шалости с телефоном?

— Погодите, а какие желания?

— Так. Ясно. Фиксируем — сам не знает, чего хочет.

— Постойте! — закричал я. — Слушайте, джинн, а вы можете сделать так, чтобы… мм… Вот! Чтобы мой сломанный телевизор работал?

— Желание зафиксировано, — быстро ответил голос. — Повесьте трубку.

Повиноваться приходилось мне. Я пожал плечами и повесил трубку. «Здравствуйте! — раздалось у меня за спиной. — Сегодня мы расскажем вам о выращивании лука и чеснока на вашем приусадебном участке…» Я медленно обернулся. Наш телевизор, простоявший полгода холодным интерьером, весело демонстрировал посадку лука на чьем-то приусадебном участке. На экране мелькали руки и нарядные новенькие лопаты с разноцветными черенками, что было несколько неуместно для черно-белого телевизора марки «Крым-206». Осторожно приблизившись к разгулявшемуся ящику, я заглянул в его распахнутое, разоренное бесчисленными пытками нутро и тихо свистнул. Ни одна лампа не светилась, многих из них вообще не было на месте, шнур с вилкой был аккуратно свернут и подвешен к телевизору, но оживший агрегат совсем не обращал внимания на такие мелочи и продолжал что-то весело болтать о витаминах и салатах. Некоторое время я стоял перед телевизором, уставившись на экран, затем мной овладело лихорадочное возбуждение. Так. Начинается. А дальше, возможно, будет что-нибудь и похлеще. Выходит, не напрасно терзали меня предчувствия. Телефонный джинн… Однако я все-таки идиот. О чем я с ним говорил?!.. А о чем с ним следовало говорить? Уж конечно, не о телевизоре. Зачем я вообще приплел этот телевизор? Ах да, я хотел его проверить, подловить на каком-нибудь очевидном примере. Надо попытаться поговорить с ним еще раз, только что ему сказать? Я подошел к телефону. «Не хочу быть вольною царицей, хочу быть владычицей морскою», — всплыло в голове. Я снял трубку и испугался. Трубка гудела обычно, ровно, без шорохов и тресков, так, что стало сразу ясно — никто мне не ответит далеким синтетическим голосом и не станет, огрызаясь, фиксировать мои желания. Я был удивлен больше, чем в первый раз, и ужасно разочарован. «Что ж это ты… эх! — сказал я себе. — Из-за своей тупости, кажется, упустил такую возможность!.. Попытка-то была единственная! А ты… Телевизор ему подавай… Холодильник ему… Диван тебе с зеркальцем и с полочками для слонов! Абажур тебе розовый! Ума бы хоть попросил!»

Но уж чего нет, того нет. Не дал бог ума, так не займешь. Я вспомнил, что хотел позвонить, и стал набирать номер. Телевизор сзади гремел маршами. Покажу его Вовке и расскажу все. В конце концов, это не такой уж пустяк.

Вовка взял трубку сразу, как будто ждал звонка.

— Привет, — сказал я, — слушай, ты не мог бы сейчас ко мне зайти?

— Привет, — ответил Вовка, помолчал и затем неуверенно добавил: — А это кто?

— Ты что, не выспался? Ты во сколько вчера вернулся?

— А, это ты! — Он вздохнул почему-то с облегчением. — Я как раз собирался тебе звонить, тут со мной такая история…

Так, подумал я, история. Значит, он тоже познакомился с нашими милыми девочками. Интересно.

— А с кем из них ты разговаривал? — спросил я.

— Что?

— Я говорю, с кем из вчерашних девиц ты разговаривал. Из тех, которые Голливуд и Кристалл Палас.

В трубке послышалось сопение.

— А ты откуда знаешь?

— Придешь — расскажу. Так что за история там с тобой?

— Черт его знает… Я уж боюсь об этом говорить, чистый бред получается.

— А ты попробуй.

— Ладно, приду — попробую… Только ты имей в виду, я спиртного не употребляю. И родственники у меня все нормальные… В бога я не верю, в черта — тоже, а это… не знаю. Все помню четко, но доказательств нет никаких.

Мы помолчали. У меня за спиной телевизор снова заиграл что-то очень бодрое.

— Давай, приходи, — сказал я, — кажется, есть доказательства.

— Если бы я не видел своими глазами… да даже, если бы и видел! Если бы не вся эта чертовщина…

Вовка уже минут десять копался в телевизоре. Он вооружился моим тестером, но пока не мог поймать ни одного сигнала, свидетельствующего о каких-либо процессах в целях этого ящика. В отчаянии он начал вынимать оставшиеся лампы, разобрал руками высоковольтный блок и уже примеривался вынуть кинескоп. Я рассказал о своих вчерашних похождениях и о телефонном джинне. Он надолго задумался, а потом вдруг просветлел.

— А это неплохо! — говорил он. — Это совсем не плохо!

Я понял, как угнетали Вовку его собственные приключения. Собравшись с духом, он начал рассказывать:

— Вчера, как только ты отошел, появляется одна из этих красавиц, мило мне улыбается и говорит: «Извините, пожалуйста, у вас не найдется электрического фонарика?»

«Натурально, — говорю, — сейчас поищем, была где-то парочка, специально для такого случая. Вы присаживайтесь, отдохните, могу вам коктейль предложить».

Тут же наливаю ей и подаю с лимончиком и соломинкой.

«А если не секрет, — говорю, — что вы собираетесь делать с фонариком? Тут, кроме танцевального зала, кругом светло».

Чувствую — мнется, не знает, что сказать. Я опять: «Да вы присаживайтесь, я сейчас в подсобку сбегаю и принесу».

Садится она, но, видно, Торопится очень или думает о чем-то своем, рассеянно берет коктейль и — хлобысь его одним глотком!

Я так и остолбенел, а она — хоть бы что, ставит бокал на стол и опять на меня смотрит, мол, что же ты стоишь? Ну и крошка, думаю, кто ж тебя воспитывал, такую непосредственную?

«Понимаете, — говорит, — подруга уронила цепочку под лестницу, там не видно ничего, и свет не включается.»

«Ну, это не страшно, — отвечаю, — сейчас найдем». А сам думаю: «Ты бы еще лимоном закусила, темень бескультурная!»

Ну, сходил я в подсобку, там правда фонарик есть, возвращаюсь и говорю: «Пойдемте, разыщем вашу цепочку.» А она мне: «Извините, но если можно, мы сами. Моя подруга такая застенчивая, она мне строго-настрого запретила отвлекать кого-либо от праздника из-за таких глупостей».

«Господи, — думаю, — и говорит-то как-то не по-человечески». Я, конечно, еще немного повозражал, мол, ничего не стоит, не беспокойтесь, очень приятно было бы оказать помощь, однако она вежливо так, но твердо отказывается.

Ну что ж делать, вручил ей фонарик, пожелал успеха, и она ушла.

А я стою и размышляю. И чем больше размышляю, тем сильнее чувствую — есть тут все-таки что-то несуразное. Дурацкое что-то. Путают меня и лапшой обвешивают со всех сторон. Как это у нас можно что-нибудь под лестницу уронить? Там между пролетами и щелки-то нет. И что за скромность такая: не дай бог, кто-нибудь поможет найти? Так мне стало любопытно в этот момент, что я решил пойти взглянуть, как бы мимоходом, чего там делается. Вышел я в коридор — и на лестницу. Быстренько спустился до первого этажа и вижу — идет впереди моя красавица с фонариком, спускается в фойе и прямиком — в коридор. Ясное дело, думаю, чего она под лестницу полезет? Чего она там потеряла? А нужно ей, болезной, к завхозу или к заведующему, поговорить среди ночи о наболевшем. Короче говоря, в голове у меня каша, и я иду себе тихонько дальше. Остановился в тени за колонной и вижу: проходит она весь коридор и останавливается у самой дальней двери. Открывает ее и спускается в подвал. Ну, детектив! Я перебежками по коридору тоже подобрался к этой двери и приоткрыл ее. Внизу где-то маячит свет, шагов не слышно, наверное, она уже отошла далеко. Тогда и я спускаюсь по лестнице в подвал и тихонько пробираюсь к свету. Минут десять я так крался, не меньше. Наконец, вижу — впереди светится прямоугольник прохода и вроде бы слышится голос. Я подошел совсем близко к этому проему, заглянул внутрь, да так и застыл на месте. Ох, думаю, зря я здесь оказался. Не надо было мне сюда ходить. Не люблю я этой всей мистики и не признаю. А тут… Подвал, как подвал: вдоль стен трубы, вентили какие-то, штукатурка обвалилась кое-где… Но посреди этой каморки стояла красотка в наряде кинозвезды и что-то тихо и монотонно говорила трем-четырем десяткам разномастных кошек!

Мне прямо тоскливо сделалось. То ли от страха, то ли еще от чего, не знаю, только стою, как дурак, высунулся в дверь и пошевелиться не могу. Тут меня кошки эти заметили, уставились все, как одна, и смотрят. Спокойно так смотрят, с достоинством. И она поворачивается. Направляет на меня фонарь и говорит: «Так! Это у вас привычка такая — выслеживать кого-нибудь, или входит в обязанности?» Я молчу, как стукнутый, а она начинает меня отчитывать, и главное, так невозмутимо, будто я к ней в трамвае привязался, а она меня там же на место ставит. «Вам самому, — говорит, — наверное, неприятно было бы, если бы вас выслеживали. Вы, вероятно, такого чувства и не испытывали никогда». Я уже хотел было что-то сказать, но фонарик вдруг погас, и стало темно, как в сейфе. Я стою, боюсь пошевелиться. Тишина. Ни шороха, ни шагов, ни дыхания. Ничего. Меня даже дрожь взяла. «Эй, — говорю, — вы где?»

Хоть бы звук в ответ, даже эха нет. Как под подушкой. Я тихонько развернулся да назад. Темнота полная, хоть глаз коли. Иду, руками стены щупаю. Только бы, думаю, не заблудиться. Наконец, слышу, музыка играет, значит, выход недалеко. Я пошел быстрее и вдруг налетел на кого-то со всего размаху. Он отскочил куда-то в сторону и остановился. Стоит, сопит. Вроде, мужик, потому что толкнул меня довольно сильно. «Кто тут?» — говорю. Молчит. Отступает осторожно. Вдруг он попал в полосу света, и я его увидел. Пожилой человек, в очках и вроде бы даже с лысиной. Больше я ничего не успел рассмотреть, потому что он повернулся и шасть куда-то в темноту. Ну, я не стал больше ждать, подвальная дверь была приоткрыта, и лестницу видно. Я быстренько выбрался из подвала в коридор.

Вижу, народ уже весь наверху, угощается. Только я пришел в банкетный зал, подходит ко мне Слава Молчанов и говорит: «Ты где это так прислонился? У тебя весь бок в известке».

«В подвале», — отвечаю.

Пока он помогал мне почиститься, я рассказал ему всю историю с начала до конца. Слушал он меня, слушал, а потом и говорит:

«Тебе, — говорит, — Вовка, вредно барменом работать. У тебя там испарения сильные. Ты там, брат, до белой горячки донюхаешься. Садись-ка лучше грибков отведай, грибки в этот раз замечательные. Тебе как раз сейчас закусить полезно». Попробовал я было возражать, а потом думаю: «В самом деле, бредовая получается история. Никому я сейчас ничего не смогу доказать. Ну их всех к лешему!» В общем, плюнул я на всю эту мистику, подсел к столу и стал закусывать. Ничего, отошел постепенно, развеселился, анекдот рассказал. Так бы и забыл совсем про это дело, да не вышло.

Возвращаюсь домой ночь на улице ни души, только впереди какая-то фигура маячит. Может, думаю, кто-нибудь из наших? Поравнялся я с ним, вижу — нет, не наш. Мужчина в годах, сгорбленный немного. Тут он поворачивает голову и смотрит на меня прищурившись. Мать честная, думаю, да это же тот тип в очках, который мне в подвале попался! Я даже остановился, а он прибавил шагу и скрылся за ближайшим углом. На меня — как нахлынуло, сразу вспомнил я и подвал, и красотку эту. До самого дома шел — на каждом шагу оглядывался, все мне казалось, что какая-то тень за мной крадется. И вот, возле подъезда уже, берусь я за ручку двери и вдруг чувствую на себе чей-то взгляд. Спиной чувствую. Никогда раньше со мной такого не было. Оборачиваюсь осторожно и вижу: стоит под фонарем здоровенный кошак неопределенной масти и глядит мне прямо в глаза не отрываясь. Тут у меня что-то аж екнуло внутри. Заскочил я в подъезд и — пулей на свой этаж. Дома только успокоился. Ладно, думаю, будет страху-то на себя нагонять. Лег спать, да так всю ночь и проворочался, не заснул.

Вовка замолчал. Я тоже ничего не говорил, собираясь с мыслями. Да, ему, пожалуй, досталось сильнее, чем мне. Я представил себя на его месте и поежился. Все эти подвалы, кошки, незнакомцы и прочая чертовщина здорово давили на психику. Мне, безусловно, легче — телевизор, телефонный джинн, это, конечно, тоже чудеса, но без того мрачного налета, без дьявольщинки.

Впрочем, Вовка почувствовал себя гораздо лучше, как только понял, что он не одинок. Есть еще люди, подвергшиеся таинственному воздействию и, возможно, имеющие неоспоримые доказательства. Можно найти этих людей и вместе с ними разобраться в сущности происходящего. Наконец, имея эти самые неоспоримые доказательства, можно обращаться и в более серьезные инстанции, так сказать, к широким массам академиков.

Оставив на некоторое время телевизор в покое, мы принялись обсуждать наше положение и вырабатывать план вытекающих из него действий. Прежде всего, это не мистика, решили мы. Чертей не бывает. Да и вряд ли они додумались бы до такого. Что касается лично нас, то мы, по-видимому, здоровы, если только один из нас не является галлюцинацией другого. Это было бы просто неинтересно.

Теперь — суть происходящего. Вовка, не задумываясь, записал вчерашних красоток в пришельцы. Я возражал. На несчастных пришельцев и так уже вешают всех собак. Все необъяснимые явления природы — безусловна результат деятельности пришельцев. Стоит древним людям построить какую-нибудь пирамиду поприличнее, как у них отбирают авторские права на нее и передают пришельцам… Нет, пришельцы — это слишком просто. Это невозможно именно в силу избитости темы.

Некоторое время мы спорили, затем я предложил выпить кофе и, оставив пока спорный вопрос, перейти к выработке плана действий. Вовка согласился, и я побежал на кухню. Возвращаясь в комнату, я отметил про себя, что телевизор не умолкает ни на минуту, и подумал, что надо бы проверить, совпадает ли с программой то, что он нам демонстрирует. Как раз в этот момент диктор объявил следующую передачу.

— Слушай, Вовка! — сказал я.

Вовка обернулся.

— Где-то у меня тут, в газете, была программа… — начал я и вдруг застыл, глядя на экран. Голос диктора продолжал литься из динамика, но изображение затуманилось и исчезло. И из этого тумана выдвинулось огромное, во весь экран, лицо, заросшее щетиной, и пристально уставилось на Вовку. Я хотел что-то крикнуть, но не мог выдавить из себя ни звука. Вовка в этот момент смотрел на меня и не видел происходящего на экране. Однако мои глаза говорили достаточно красноречиво, и он резко повернулся к телевизору. Диктор мило улыбнулся, заканчивая свою речь, и началась очередная передача.

— Что там было? — спросил Вовка. Он был гораздо бледнее, чем пять минут назад. Я рассказал.

— И он смотрел прямо на меня?

— Да, и еще… Он был… выпуклый, такой… стереоскопический.

Несколько минут мы не отрываясь смотрели на экран, потом пошли пить кофе. Вовка все время молчал.

— Мм-да, — наконец произнес он, — Я думал, что больше этих фокусов не будет. По-моему, они за мной следят.

— Следят?! — я уставился на Вовку.

Стоп! Следят! Кто ж так следит? Эту слежку за версту видно. Не следят они, а нервы на кулак мотают, заставляют чувствовать за собой слежку!

— Слушай, ну-ка еще раз расскажи, что эта мадам тебе говорила в подвале.

— В подвале? — удивился Вовка. — Ну, как… Я ж рассказывал… «Привычка, — спрашивает, — у вас такая — выслеживать, или…» — Постой, ты на что намекаешь? Что это из-за меня?

— В том-то и дело! Не слежка это, Вовик. Показуха это одна, чтобы тебя напугать. Ты за ней следил? Так вот тебе — получай. Тем же концом по тому же месту. Понял?

— Понял-то я понял, да что же мне теперь делать?

— А ничего. Игнорируй. Или даже нет. Увидишь того мужика очкастого или еще кого-нибудь, кто будет за тобой следить, — подойди к ним, задай вопрос какой-нибудь. Если только они смогут говорить.

— То есть как это — если смогут?

— А так. С чего ты взял, что это люди? Может быть, их единственным назначением является показать тебе, что за тобой следят. Кошак тот тоже запросто с этим справился.

— Ясно. На пушку, значит, берут.

— Вот именно, только я думаю, никакая опасность тебе не грозит.

— Хм! А они как думают?

— Понимаешь, если бы они хотели что-нибудь с тобой сделать, то, с их возможностями, давно сделали бы.

— А может, они хотят меня в сумасшедший дом засадить?

— Так вот я и говорю — игнорируй. Да и потом — вряд ли у них такая цель. Не из-за этого они затеяли весь сыр-бор.

— А из-за чего?

— Вот это и нужно понять. Нельзя сидеть сложа руки, необходимо действовать.

Через десять минут мы выходили из квартиры. Телевизор объявил нам вслед технический перерыв и, изобразив на экране замысловатую картинку, затих. План был такой: Вовка обежит, кого сможет, из тех, кто был вчера на вечере, а я еду к Черняеву и мобилизую всю нашу банду. Необходимо выяснить, кто еще общался с этими милыми девушками и какие последствия это имело. («Контакты будем выявлять!» — хмыкнул Вовка). На улице мы пожелали друг другу ни пуха ни пера и разошлись в разные стороны.

Алик Черняев жил на другом конце города, телефона у него не было, и единственным средством связи с ним был автобус. На остановке бурлила толпа. Судя по тому, как оживленно подпрыгивали и притопывали отдельные граждане, можно было понять, что автобуса нет уже давно. В загончике, неподалеку, стояла, правда, одна девятка — как раз то, что нужно, но шофер, развалившись в кабине на моторе, казалось, не собирался никуда ехать в ближайшие две недели. Какая-то бабка, видимо, уже ходила к нему ругаться и теперь громогласно докладывала на всю остановку:

— Лежит себе, песни поет. «Чтоб вином наполнялся стакан…» Только об одном и думают. Тоже мне, артист Какобыдзе из театра Вахтангова!

Все шло как обычно. Никто из этих людей и не подозревал, что город, возможно, уже наполнился невероятными событиями, что завтра, может быть, они не узнают своего города и самих себя. Судя по тому, что уже произошло, теперь с каждым может случиться все, что угодно…

Шофер, наконец, расшевелился. Он сел на свое место, не торопясь закурил, долго скрипел, как положено, ручным тормозом и только после этого подъехал к остановке. Я попал в удачную струю, меня внесли в автобус, поставили в уголок и размазали по стеклу. Шофер предложил «своевременно оплатить за проезд», и автобус тронулся.

Первую половину пути вся публика в салоне представляла один сплошной монолит, потом стало немного свободнее. На одной из остановок в переднюю дверь вполз изрядно поддавший парень и в изнеможении остановился на нижней ступеньке. Я узнал его. Это был Антоха Таращук из нашего дома. В детстве мы даже дружили, но потом что-то случилось, Антоха слетел с нарезки, то кидался куда-то на заработки, то неделями торчал во дворе, в основном возле нашего гастронома, пару раз пробовал жениться, но жены его скоро бросали. Сейчас исчерпывающей характеристикой на Антоху могла служить надпись на стене дома возле его подъезда: «Антоха — выпивоха».

Он стоял, прислонившись к двери, и мутным взглядом окидывал публику. Публика, как всегда, возмущенно отводила глаза и с вызовом отходила в сторонку.

— Х-хоть бы одна зараза место уступила, — выдавил Антоха. — Видят же, что человек мается.

На передней площадке, спиной ко мне, стояла девушка в белой шубке и пушистой шапке. Она обернулась и с удивлением посмотрела на Антоху. У меня перехватило дыхание. Это была Лена.

Если бы наш автобус неожиданно взлетел и стал набирать высоту, я не был бы так поражен. Уж Лену-то я совершенно не ожидал встретить здесь!

Антоха заметил ее взгляд и снова заговорил:

— Н-ну, чего уставилась, лупоглазая? Поз-знакомиться хочешь? Так это мы враз…

Он стал карабкаться на следующую ступеньку, а я уже проталкивался через толпу на переднюю площадку. Неслыханная удача! В этот момент я был почти благодарен Антохе, ведь Лена могла так и не обернуться и вышла бы где-нибудь, а я об этом и не узнал бы. То ли дело теперь! Я поставлю на место распоясавшегося хулигана, предложу даме свои услуги… Ну и так далее, по известному сценарию.

Однако ничего этого не произошло. И вообще, ничего не произошло. Автобус остановился, открылись двери, и Лена, пройдя по тому самому месту, где только что стоял Антоха, спокойно вышла и скрылась в толпе на остановке. Антохи не было. Могло показаться, что какой-то ловкий фокусник просто спрятал его в своем рукаве. Никто ничего не заметил.

Двери закрылись, и мы поехали дальше. Я стоял, уставившись в одну точку, и, кажется, ни о чем не думал. Может быть, померещилось? Может быть, не было никакого Антохи, и Лены не было, и вообще, все это мне просто приснилось?

Только когда шофер объявил конечную остановку, я пришел в себя и вспомнил, что еду, собственно, к Черняеву, чтобы рассказать ему о вчерашних и сегодняшних событиях, к которым только что прибавилось еще одно.

Открыл мне сам Алик. Он ужасно обрадовался, втащил меня в квартиру и весело накинулся:

— Ты где бродишь? Я уже два раза бегал тебе звонить!

Он был какой-то возбужденный, взлохмаченный, ему не терпелось что-то мне рассказать.

— Что-нибудь случилось? — спросил я.

— Случилось, — ответил Алик. — Я слегка тронулся. В остальном — все нормально.

Я, наконец, разделся, и мы прошли в комнату.

— Представляешь, — начал Алик, — я вдруг сдуру вообразил себя гением. С утра сегодня сочинил две вещички и задумал третью. Мне теперь очень нужно, чтобы кто-нибудь все это выслушал и сказал бы мне, наконец, что это — гадость, иначе я не знаю, что будет. Сам я этого почему-то не чувствую и кропаю одну за другой. И знаешь, мне кажется, что все это — так, игрушки, в голове уже зреет что-то глобальное, такое, что самому страшно.

Я хотел было что-то спросить, но Алик не дал мне раскрыть рта.

— Садись! — скомандовал он, пихнул меня на диван и взял гитару.

Сначала я просто удивлялся, как хорошо удается Черняеву довольно сложное вступление, затем он запел. Я сидел и смотрел на него широко раскрытыми глазами.

Православные! Что ж это делается? Неужели это тот самый Алик Черняев, с которым мы вчера на вечере, что называется, «лабали дискуху»? Когда он научился так играть? Кто сочинил ему эти слова и эту музыку? Никогда я не испытывал черной зависти, но когда Алик кончил петь, признаюсь, мне было завидно.

— Это ты сам? — осторожно спросил я.

— Нет, сантехника вызывал, — ответил Алик. — Ну как, потянет?

Во дает! Он еще раздумывает, потянет или не потянет! Да с этим можно золотые диски штамповать и в Ливерпуль на гастроли ездить! Однако что-то здесь не так. Я готов поклясться, что вчера вечером Черняев такого еще не умел. Не мог он вчера сделать такую вещь, не хватило бы ему ни техники, ни школы. Он же самоучка, музыкальное образование получает дома да на репетициях, как я, как Витька-басист, только Полина у нас — профессионал. Правда, Алику давно говорили, что талант у него есть. Серьезные люди говорили, вроде бы даже приглашали его куда-то, но ведь и самому расталантливому таланту нужно долго учиться — все приходит постепенно.

Ох, чувствую я, кто здесь постарался! Как только он мне заявил, что умом тронулся, так я сразу и почувствовал, а теперь… Ох, девицы!

— Это здорово, — сказал я Алику серьезно. — Ты сам, может быть, этого не чувствуешь, но ты уж мне поверь. Хотя тебе все равно не понять, до чего это здорово.

Алик был доволен.

— Теперь слушай вторую, — сказал он.

— Погоди минутку. Скажи-ка мне, ты вчера не обратил внимания на новеньких?

— Намекаешь на тех девиц, про которых вы с Вовкой шептались? Обратил.

— А не познакомился, случайно?

— Ну как тебе сказать, Чебурашка?.. Танцевал с одной. Но ничего особенного. Какая-то она была напуганная, будто впервые на людях. Ни слова не могла из себя выдавить. В общем, так себе, один внешний блеск. До нашей Польки ей далеко, да и все они, я думаю, не лучше.

Вот оно что. Значит, ничего и не заметил, бедняга. Но результат налицо, теперь я уверен, что это их работа. Надо…

Тут мои размышления прервались, Алик начал следующую песню. Через минуту я катался по дивану, задыхаясь от хохота. Этот тип написал куплеты! Никогда я не слыхал ничего подобного, каждая следующая строчка была лучше предыдущей, и все вместе было смешно до посинения. Он уже кончил петь, а я все еще заходился, согнувшись пополам и вытирая слезы. Черняев явно наслаждался моим состоянием.

— Ничего штучка, правда? — скромно спросил он.

Впрочем, по мне и так было видно, что штучка — ничего. Несмотря на странные события, преследовавшие меня с утра, я хохотал от души и чувствовал, как освобождаюсь постепенно от накопившегося за день утомления. Голова прояснилась, появилось настроение снова принимать участие в умопомрачительных приключениях, искать их, идти им навстречу. Алик был очень доволен произведенным эффектом. Он наконец убедился, что создаваемое им нравится не только ему, что это в самом деле неплохо. Он предложил записать на пробу хотя бы одну песенку, чтобы прикинуть основные партии и послушать со стороны, что получается. Я не мог не согласиться, и мы стали разворачивать кое-какую аппаратуру.

Пора было рассказать ему обо всем. Я уже открыл рот, но меня поразила вдруг одна мысль. Стой, подумал я, ты что же собираешься ему говорить? Ты же собираешься ему подробно объяснить, откуда взялся весь его сегодняшний талант! Ты ведь заявишь ему сейчас, что он здесь совершенно ни причем, а всему виной какие-то невообразимые девицы, насылающие на кого порчу, на кого — дар божий. И доказательства приведешь. А если он поверит? Что ему тогда делать? Сидеть и ждать, когда им надоест развлекаться, они повернут рубильник и все пропадет? У тебя телевизор выключится, ты повздыхаешь, скажешь: «Жаль! Занятный был феномен!» А Черняеву как быть? Нет, ничего ему нельзя рассказывать, намекнуть даже нельзя, ни про меня, ни про Вовку. Чертовы девочки!.. Я плюнул на все и стал разучивать свою партию.

Мы провозились до темноты. Сделали несколько пробных записей. Получилось отлично. Черняев блистал, я не уставал удивляться его находкам. В седьмом часу я с сожалением надел пальто и отправился домой. Долгая дорога, набитый автобус — все пронеслось незаметно. Только выходя на своей остановке, я вспомнил, что не знаю еще Вовкиных результатов, и поспешил домой.

Открыв дверь в подъезд, я услышал громкие всхлипывания и различил в углу сгорбленную, судорожно вздрагивающую фигуру. Я подошел ближе, пригляделся и вдруг узнал… Антоху Таращука! Меня передернуло при воспоминании о том, как он исчез на моих глазах, интересно, что он чувствовал при этом? Подумать страшно. Или все-таки померещилось?

— Эй, Антоха, — сказал я. — Ты чего ревешь?

Антоха перестал всхлипывать и поднял глаза. Мне показалось, что он долго не мог меня узнать.

— Лю-юди… — протянул он с тоской, — живут. А мне — конец!

Он опять всхлипнул и запричитал что-то нецензурное.

— Погоди ты! — сказал я. — Говори толком, что с тобой случилось?

— Допился я, — прорыдал Антоха, — до горячки допился! Сволочь! Сегодня такое было, вспомнить страшно. Не выдюжу я — ужас такой! Если еще раз случится — кончу себя, и все! Всем лучше будет…

Я с удивлением обнаружил, что Антоха совершенно трезв. Слова он выговаривал внятно, только очень волновался. Спиртным от него не пахло.

— Погоди, не реви! — В Антохин бред мне что-то не верилось. — Ты сегодня днем в автобусе ехал?

Он уставился на меня совершенно круглыми глазами.

— А ты откуда…

— Погоди, погоди, ну-ка давай, начинай с автобуса. Рассказывай!

— Рассказывай тебе! Меня, может, трясти начинает, как я вспомню про это, а ему — рассказывай! Я в этом автобусе, может, полжизни оставил! Оно же там как раз и началось все. Выпимши я был. Стою себе у двери, никого не трогаю. Вдруг — как ударило меня что-то! В глазах померкло, и больше я автобуса не видел, а оказался я…

Антоха рассказывал ужасно путанно, повторял много раз одно и то же, забегал вперед, но постепенно мне становилось ясно, что именно с ним произошло.

Очнувшись, Антоха обнаружил, что сидит на бетонном полу. Сначала он подумал, что попал, по обыкновению, в милицию, но, оглядевшись, понял, что ошибается. Он находился в гулком холодном коридоре с бетонным полом, стенами и потолком. Коридор плавно изгибался и просматривался всего метров на десять назад и вперед. Никаких дверей в стенах не было. Антоха поднялся на ноги и задрал голову, но и на потолке не было никакой дыры, через которую он мог свалиться в этот коридор. Он потрогал стену и пнул ее легонько ногой. Стена никак не отреагировала. Она была влажная, в рыжих потеках, и, по-видимому, очень толстая. Антоха повернулся и поплелся по коридору.

«Что за муть? — думал он раздраженно. — Я им, заразам, щас устрою!» Ему казалось, что стоит дойти до людей, как он вдолбит, кому надо, что с автобуса его сняли незаконно, перед ним немедленно извинятся и покажут, где тут выйти. Он даже начал вслух репетировать свою будущую речь и распалил сам себя настолько, что если бы встретил кого-либо в этот момент, то мог бы и побить сгоряча. Однако странный коридор все не кончался, а шел Антоха уже минут десять. Он остановился и огляделся. Коридор все так же плавно закруглялся сзади и впереди, и ровно ничего не изменилось вокруг, будто это было все то же место. Не изменился даже свет, падающий на стену из-за поворотов коридора, и можно было подумать, что-кто-то специально уносит его источник все дальше. Антоха пустился вперед еще быстрее и минут двадцать несся по коридору, не останавливаясь. Когда он совсем запыхался, ему в голову пришла интересная мысль: «Елки зеленые, да я, никак, по кругу чешу! Ведь что придумали!» Он остановился и задумался, затем стал шарить себя по карманам и вытащил давно оторванную пуговицу от пиджака. Положив пуговицу на пол, Антоха отправился дальше. Теперь он глядел под ноги, и одной рукой касался стены, чтобы не пропустить какую-нибудь замаскированную дверь. Через час это ему надоело. Пуговица не попадалась. Антоха плюнул и уселся на пол. Ему стало жутко и тоскливо. «Да что ж это? — думал он. — Куда ж это меня засунули? Я ведь и есть уже хочу!.. Эй, кто-нибудь! Сержант! Я здесь!» Крик его пропадал, казалось, сразу за поворотом коридора. Он снова поднялся и пошел, крича и время от времени ругаясь от души. Два часа пути измотали Антоху вконец. Он был бессилен против коридора. Привалившись к стене, он уснул сидя, прислушиваясь к урчанию в животе.

Проснулся он от смутного беспокойства. Где-то в невообразимой дали коридора слышались неторопливые приближающиеся шаги. Антоха вскочил на ноги. Он хотел закричать, но что-то помешало ему. Что-то не так было в этих шагах, какая-то странная тяжесть, вызывающая тревогу. Он стоял и прислушивался, все больше поддаваясь страху. Грузные шаги приближались, не ускоряясь и не замедляясь, и этот ритм давил на голову, вытесняя из нее всякие мысли. Вскоре к звуку шагов стал примешиваться другой звук — мерное сопение паровоза, разводящего пары. Порой слышался какой-то низкий рокот или рык. Антоха застыл неподвижно. И вот из-за поворота коридора на стену упала огромная тень. Нечеловеческая тень!..

Антоха вскрикнул и бросился назад. Он бежал, слабо соображая, что с ним происходит, пока не упал обессилев. Некоторое время он ничего не слышал, кроме собственного дыхания, затем понял, что шагов больше нет. Он поднял голову, да так и застыл. Прямо перед ним на стене была корявая надпись: «Антоха — выпивоха». Неожиданно совсем близко раздался противный голосок: «Смотри, Веркин-то опять в дымину. Дал бог сыночка». Антоха резко обернулся и вскочил. Он был во дворе своего дома, возле самого подъезда. В скверике прогуливались мамаши с детьми, на скамейке, подозрительно поглядывая в его сторону, сидели дворовые старухи. Уже стемнело, и вдоль улицы горели фонари.

Ужас растаял вместе с коридором, Антоха неожиданно почувствовал свежесть вечернего воздуха, яркость фонарей и звезд, в общем — он ощутил вдруг, что жизнь прекрасна. И вместе с тем испугался, решил, что у него был бред. «Господи, — подумал Антоха, — допился ведь. До чертей допился!» Ему стало так жалко себя, что он расплакался.

В таком состоянии я и нашел его. Мне оставалось только постараться как-нибудь успокоить Антоху, ничего ему не рассказывая, и проводить его до дверей квартиры. Вернувшись домой, я накрыл одеялом неумолкающий телевизор, сел на диван и глубоко задумался.

Вот, значит, как. Коридор — это сильно. Жуть какая-то. Я вдруг вспомнил слова Лены: «Каждый получит то, чего заслуживает…» Выходит, Антоха заслужил этот свой коридор. Он, значит, заслуживает одного, а Алик Черняев — совсем другого. А я, значит, совсем третьего. А Вовка… Только кто же это решает, что заслужил Алик, а что Антоха? Девицы наши? Ходят за всеми по пятам и наблюдают: хороший мальчик — на тебе конфетку, плохой — к ногтю его?..

А может быть, никто ничего не решает, никто ни за кем не наблюдает, а все случается почти само собой? Может быть, они в самом деле «повернули рубильник» и дали возможность происходить тем событиям, которые должны произойти, но миллионы случайностей до сих пор все оттягивали их. А? Вообще это интересно.

Ведь есть же у Черняева талант, безо всяких чудес — есть! Стало быть, стоит ему чуть-чуть помочь, избавить от каких-то мелочей в сознании, отнимающих время, заставляющих продираться через горы бесполезных ошибок, предрассудков и неведомо чего еще, и он сам, как толковый ученик, смог понять и закончить мысль учителя.

А Антоха? Что такое его жизнь? Не похожа ли она, как две капли воды, на этот самый коридор с ограниченной видимостью и нескончаемым однообразием стен, пола и потолка? Может быть, он просто выпал в этот узкий, мрачный мир, когда дошел до такого состояния, что уже больше соответствовал ему, чем миру нашему, и не в Антохину ли пользу свидетельствует тот факт, что он сумел вернуться оттуда? Может быть, в самом деле, это путешествие было полезно для него?

Я встал и заходил по комнате. Мне стало казаться, что я близок к истине. Как это все делается? Пока не знаю, только никакой чертовщины здесь нет. Далеко не все еще известно об окружающем мире. Может быть, это чей-то эксперимент, может быть, это действует доселе не открытый закон природы. Известно одно: самые невероятные вещи вырвались на свободу и быстро распространяются по городу, а может, уже и по планете, но это не слепые стихийные силы, сметающие жизнь и несущие смерть без разбора, а наоборот, события, тонко зависящие от сознания человека, с которым они происходят. Вероятно, ими можно даже управлять. Конечно, можно! Нужно только не давать мозгам заплывать жиром, стараться понять себя и окружающее, толкаться и упираться, чтобы двигаться вперед, непрерывно создавать, переделывать, думать!

Я подошел к окну. Тысячи огоньков ползали и перемигивались по всему городу. Что там сейчас происходит? Черняев сейчас, наверное, творит. Он, конечно, титан, а мы с Вовкой… Ну что ж, что заслужили, то и получили… Однако, кто это сказал, что все кончилось? Судя по тому, что происходит, главное — впереди!..

Всех, между прочим, касается. И вас лично тоже. Так что ждите событий и имейте в виду, что именно с вами произойдет, зависит только от вас.

ЭЛЕМЕНТ ФАНТАСТИЧНОСТИ

В этот раз в автобусе народу было немного. Вплоть до того, что передняя дверь открывалась почти на всех остановках. Заднюю держали крепче, заложив ее крест-накрест двумя безответными мужчинами. Обстановка была деловая, привычная. С передней площадки слышалось соло какой-то старушенции, обращавшейся огульно ко всему автобусу:

— Учут вас, учут, а драть-то вас и некому, и глаза ваши — бесстыжие.

Впрочем, народ вокруг нее собрался бывалый, отвечали с охотой и по существу:

— Вам, бабушка, не надо бы в автобусах толкаться, вы спокойно можете на метле летать!..

На задней площадке группа учащихся в одинаковых пиджаках с блестящими пуговицами воодушевленно обсуждала предстоящее культмассовое мероприятие. Выступления ораторов прерывались взрывами молодецкого хохота с повизгиванием. Из этой среды доносились отдельные клики:

— Флаконы не побейте!

— Самсон, гони трюльник!

— Щас за Веркой сбегаешь и за Копыловой. А если Фелтистыч там, скажи — дискотека будет, или еще чего соври…

Середину салона развлекал толстенький двухгодовалый мальчонка, желающий немедленно видеть своего папу. Это было невозможно, так как папу давно оттеснили на заднюю площадку, где он стоял, тяжело прижатый чьим-то стальным бюстом к запасному колесу. Но сынишка не слушал объяснения, он набирал побольше воздуха и добросовестно орал, краснея от натуги.

В такой непринужденной обстановке незаметно прошло полчаса пути. Город остался позади, по обеим сторонам дороги поднялись могучие сосны. Километра за два до поселка шофер вдруг стал притормаживать, и автобус остановился. Сейчас же окошечко из салона отодвинулось, и небритая физиономия, принадлежащая крупному мужчине в темно-зеленом костюме и сапогах, спросила:

— Чего стоим?

— Да вот, — неуверенно сказал шофер, указывая на дорогу, — дым какой-то, что ли? Черт его знает…

Впереди над дорогой поднимался странный ярко-синего цвета туман. Полупрозрачная стена, колыхаясь, пересекала шоссе, ее начало и конец скрывались в лесу. Впрочем, завеса была не очень густой, сквозь нее виднелись деревья и даже первые дома поселка.

— Ну, дым, — сказал темно-зеленый мужчина, — а чего стоять-то? Дыма не видал? Давай, поехали!

— Странный он какой-то, — задумчиво произнес шофер. — А вдруг газ? Надо бы сходить, посмотреть…

Публика в салоне стала проявлять нетерпение:

— Ну, что он там, сломался, что ли? Почему не едем?

Бабка на передней площадке переключилась с окружающих на водителя:

— От так от они и работают, то везет, как дрова, то посреди дороги в магазин наладится! Думают, управы на их нет…

— Туман, говорят, впереди…

— А в тумане что, колеса проскальзывают? Или бензин не горит?

Гражданин в шляпе, услышав про туман, возмущенно закричал:

— Так мы из-за этого стоим? Да он что там, издевается? Я ведь на работу опаздываю!

Бабка с передней площадки была начеку:

— Это на какую ж такую работу? Времени-то полдвенадцатого!

— Так я с девяти и опаздываю, — буркнул гражданин в шляпе.

Одинаковые учащиеся на задней площадке по очереди вопили одно и то же:

— Водила! Кончай ночевать!! Поехали!!!

Каждое выступление по-прежнему сопровождалось молодецким хохотом. Они никуда не торопились, и им было весело.

Крупный темно-зеленый мужчина снова влез в водительскую форточку:

— Слушай, ты чего себе позволяешь, а? Ехай, тебе говорят!

— Щас вот как возьму монтировку… — вежливо начал шофер, но все же стал понемногу отпускать педаль сцепления. Когда автобус тронулся, все удовлетворенно замолчали, переводя дух. Затих даже пацан в середине салона.

Ярко-синяя стена приближалась все быстрее. И вот уже автобус ворвался в пелену тумана и, всколыхнув ее, выскочил с другой стороны. Молчание длилось еще минуту.

— Только и всего, — наконец сказал крупный мужчина. — Как видите, никаких последствий.

— Да, вы были правы, — ответил водитель, — хотя природа явления мне до сих пор не ясна.

На передней площадке тоже заговорили. Старушка поднялась со своего места и обратилась к стоящей рядом женщине:

— Присаживайтесь, пожалуйста, я сейчас выхожу. «Поселок» — моя остановка.

Она вздохнула, улыбнулась и прибавила:

— Вот уже двадцать семь лет…

Маленький мальчик в середине салона с любопытством глядел в окно. На задней площадке среди учащихся в форме строительного ПТУ шел интересный разговор:

— Любое произведение тем значительнее для современников, чем оно ближе к реализму. Возьмите в пример любого из классиков!

— Все это верно, но ведь и классики часто используют некий элемент фантастичности, создающий условия для недостижимых иным способом поворотов сюжета. Кроме того, элемент фантастичности будит воображение, порождает ситуации, невозможные в нашем обыденном мире, лишенном прекрасных неожиданностей!

Николай ПОЛУНИН

ЭТО БЫЛ!

Это был самый большой дом в городе.

Располагался он в одном из самых красивых районов — районе, прямо скажем, не маленьком, зеленом, с разнообразными достопримечательностями местного свойства; все они, впрочем, казались вовсе незначительными по причине соседства с огромным домом, и мы не станем им уделять внимания.

Когда дом только строился, под него вырыли такой котлован, что земли хватило бы насыпать гору высотой с Университет, а ведь наш Университет самый высокий Университет в мире!.. ну да что говорить, и так все знают.

Состоял дом из секций, каждая из которых сама по себе была отдельным огромным жилым домом с сотнями квартир. В плане дом походил на раскинувшую лучи звезду то ли восьми-, то ли девятиконечной формы. Может быть, впрочем, и семи… нет, вряд ли. А все же… нет, нет, вряд ли, слишком он был велик, чтобы для всех его жильцов хватило места всего в семи секциях-лучах. Они, кстати, спускались от центра в стороны уступами, что также составляло особую прелесть для некоторых наиболее удачливых — или, выразимся иначе, — достойных его жильцов. Но об этом чуть позже.

В цокольном этаже дома располагались: магазины продуктовые и промтоварные, а также канцелярских принадлежностей; ателье мод, три аптеки, кафе-закусочная, блинная, чебуречная, пирожковая, бутербродная и один ресторан; прачечная самообслуживания и химчистка с приемщицами в фирменных халатах; парикмахерская на два зала без косметического кабинета и парикмахерская на два зала с косметическим кабинетом; сберегательная касса; почта-телеграф-телефон; редакция незначительного журнала и даже бюро похоронных услуг, которые теперь называются ритуальными.

Под домом находились стоянки для машин и автомастерские, котельные и просто пустующие подвалы с надписями и толстыми трубами, выходящими из одной стены и, вдоволь наизгибавшись, входящими в другую. Снизу доверху, от подвалов и до самой чашечной антенны, изготовленной умельцем из детских ледовых салазок и под шумок установленной принимать программы с низковисящего спутника, дом был пронизан электрическими проводами, водопроводными и канализационными трубами, телефонными и антенными кабелями и проводами радиовещательной сети, мусоропроводами, вентиляционными ходами, пробит, словно фугасками, лифтовыми шахтами… Под третьей, шестой и то ли восьмой, то ли девятой секциями устроены были убежища по всем правилам, и от них на положенное — мы точно знаем какое — число метров шли специальные ходы, по которым в случае завалов добежавшие до третьей, шестой и то ли восьмой, то ли девятой секций могли бы выбраться на поверхность.

И жили в доме люди разные. Значительные и незначительные, интересные и неинтересные, умные и глупые — всякие. Было несколько штук профессоров, около полусотни директоров баз, магазинов и вообще крупных торговых людей, три генерала (причем один такой, что, получив полный комплект своей генеральской формы, с погонами, шевронами и околышами обеих фуражек, так ни разу в ней на людях и не покрасовался… он, впрочем, живет-то сам в другом месте, а здесь — его дочь с мужем); некоторое количество полковников и подполковников — по удивительному стечению обстоятельств, все в восьмой, нет, все-таки в девятой, точно, да, в девятой секции. Лица вольных профессий и родов занятий: художники, кооператоры-одиночки, студентки неподрабатывающие и студентки подрабатывающие, граждане (эти, как правило, снимали в доме квартиры за большие и любые деньги) с интересным выговором и темными взглядами, ну и прочие — токари, инженеры, библиотекарши, вдовцы, пенсионерки, повара, журналисты, врачи, шофера, дворники, начальники производств и начальники канцелярий, такелажники, учителя и ученики, бухгалтеры… ой, их всех, ей-ей, не упомнишь.

Чудесное зрелище представляет собой дом в сумерки, когда с работы возвращаются те из жильцов, которые в это время возвращаются с работы и которых все-таки больше, чем тех, кто в это время на работу уходит (или выходит?). Чудесное, дивное зрелище, особенно, если встать над оставшейся после строителей пропастью, за трансформаторной будкой, на бугорке меж двух тополей, один, знаете, так покосился, а другой… ах, нет, нет, там же теперь бензоколонка…

Вечером загораются тысячи окон дома. Чем выше этаж, тем реже люди занавешивают окна, и видно, как они ходят в комнатах, сидят на кухне, лежат в спальнях. Если найдете такую точку, чтобы дом один, целиком, занимал поле зрения, то откроется вам явление прелюбопытнейшее: ежесекундно в доме загораются или гаснут по одному-два, а то и по нескольку сразу его белых, желтых, золотистых, серых, бурых, розовых, голубоватых, откровенно-синих или же мрачно-пурпуровых окон. Дом будто перемигивается то ли с вами, то ли сам с собой, потому что ведь с кем ему, стоящему особняком, еще перемигиваться? Пристальному наблюдателю уже вскоре начнет казаться, что будто с каждым вспыхиванием и угасанием в воздухе разносится едва слышимый звучок: тинк… тонк… танк… тонк… блямзь!.. тонк-тонк, тэнк… как если бы падали на кафель зубчики алюминиевой расчески. Лучше всего, конечно, этак в мае: сидишь себе под тем тополем, сидишь уж давно, поглядываешь, послушиваешь и, понимаете ли… Эх! Нет уж ничего этого. А ведь было же. Да, было. Эх, эх, времена…

А ежели представить себе, только попробовать, все тайные движения, внутренние возмущения и утишения, неведомые и неслышимые звуки — и ведомые, и слышимые звуки; струение электрического тока, обвалы в канализационных стояках и мусоропроводах, сумятицу уплотнений и сжатий воздуха, скрещение миллионов и миллионов напряжений в перекрытиях, долгие-долгие волны спокойных программ и невероятные всплески КВ!.. Все, что движется, изменяется, извергается и поглощается, подвергается всевозможным химическим реакциям и физическим воздействиям, — короче говоря, живет, живет! Протягивает само себя сквозь пятую субстанцию — Время, — окутывается ею, и нет тому конца!..

Уж как хотите, а что-нибудь да должно было случиться, произойти, стрястись или, как еще говорят, — из всего этого выйти.

И оно вышло.

Как и в любом великом событии, здесь нельзя абсолютно точно определив момент, с которого все началось. Первое совпадение, первое движение сущего от вероятного к невероятному, крохотный, но необратимый шажок за грань разрешенного статистикой, последняя гирька на чаше количества, чтоб оно стремительно ухнуло в пропасть качества.

Быть может то, что тем вечером одновременно в трех тысячах трех квартирах хозяйки включили на полную мощность кухонные плиты, чтобы приготовить ужин, или сообщили своим мужьям, что те загубили им жизнь… Или — что во всех девяти секциях опорожнили в мусоропроводы по полному ведру мусора, причем везде — на десятых этажах десятых подъездов, Да и мусор-то весь какой-то был на редкость одинаковый: уж если очистки, так непременно от магазинного, а никак не рыночного картофеля, если консервная банка, то из-под рыбного ассорти в томате, а не копченых, например, сосисок. Где-где такого мусора ожидать, но уж не в этом самом большом и красивом доме. Да чего там, уж как есть.

И посыпался этот совершенно одинаковый мусор по совершенно одинаковым трубам, да еще расположенным на совершенно одинаковом расстоянии. Что ни говори, а пошла волна флуктуации — это выражаясь научным языком.

Заманчиво было бы переложить вину на проживающего в квартире тысяча сто сорок второй шестиклассника Ниникина Сашу, юного техника и фаталиста — именно он налаживал в тот вечер самодельный текст-процессор (прибор, как и полагалось, был собран из бросовых радиодеталей, втиснут в распиленный корпус от магнитофона «Электроника» и перемотан изолентой). Папа у Ниникина Саши любил писать фантастические рассказы, и Саша хотел подарить ему процессор на день рождения. Может, тогда папа написал бы что-нибудь для Нобелевской премии.

Однако не добившись от машинки ничего вразумительного, Саша по обыкновению махнул рукой и ушел на занятия литературно-механического кружка. Сказался ли малый навык Саши, то ли что часть деталей была все-таки не со свалки, а из магазина радиотоваров, но процессор так и не заработал и никакого влияния на дальнейшие — кроме самого-самого последнего — события не оказал, поэтому мы с легким сердцем можем пока о нем забыть.

Но тогда что же, что послужило истинным толчком к развернувшейся… забегая вперед, скажем: чуть было не развернувшейся истории, которая могла бы иметь ой какие труднопредсказуемые последствия? Разве что в те самые секунды, когда происходили вышеописанные совпадения, в магазинах и учреждениях цокольного этажа по окончании работы выключали свет, и — о случай! случай! — пальцы, нажимавшие кнопки и опускавшие рубильники, произвели эти действия в один и тот же момент? И не сыграл ли свою роль проплывший в ту минуту над домом, над городом, низко, ниже обычного, огромный аэробус, бело-голубой в темнеющем небе, брюхатый, надсадный, — и срезонировали окна в доме, загудели, а кое-где даже полопались…

Дом мигнул.

Сам по себе.

Выключился и вновь включился свет в каком-то количестве квартир пока еще произвольно, наугад выбранных Домом. Люди в них удивленно посмотрели на свои люстры, но потом, каждый в отдельности, решили, что просто падение напряжения, подключился какой-то мощный потребитель, бывает. И вернулись к своим делам.

Дом мигнул еще раз, и теперь у него получилось гораздо лучше. Если бы с того самого места, где рос тот самый тополь, под которым, бывало… ну, вы помните… вот оттуда замечательно можно было бы увидеть, как отчетливо, залихватски, я бы сказал, молодечески мигнул во второй раз Дом.

(Между прочим. Легко было бы начать вот с этого волнительного момента, как некий дом по неким опущенным рассказчиком причинам вдруг мигнул, да еще всеми своими окнами сразу. Факт до очевидности невероятный, и что, имея его на руках, еще вдумываться, доискиваться первопричин, создавать атмосферу и тэ-дэ и тэ-пэ. Но.

Но будучи идущим в ногу со временем, будучи резким противником всякого рода замазываний, умолчаний и подтасовок, будучи, наконец, сознательным борцом за историческую правду, автор смело выдвигает свою версию событий, основывающуюся на реальных свидетельствах, до последнего времени, увы, недоступных широким слоям общественности.)

И все ж, хотя Дом мигнул просто великолепно, люди и на сей раз не слишком обеспокоились. Каждый вновь подумал, что это случилось только у него, кто-то балуется с пробками, и все дело. Через какое-то время, впрочем, многие телефонные кабели в Доме ожили — это знакомые звонили знакомым, спрашивая, не мигало ли у них электричество, и выясняя, что да, мигало, а у некоторых даже дважды, начинали недоумевать.

Тем временем Дом занимался вызовом в себе новых явлений и событий. С электричеством он освоился быстро, в конце концов это оказалось самым неинтересным, ну — пустить его в сети, ну — не пустить. Дом избирательно промигал целыми секциями, включил и выключил разнообразные незадействованные линии и, обойдясь, к счастью, без серьезных замыканий, оставил это. Пока что он тешил себя маленькими шалостями: поскрипывал косяками, вдруг создавал в какой-либо из плит перекрытий щекотный зуд резонанса — и чей-то потолок уходил вверх на метр, а чей-то пол выгибался горбом, и тогда валились с хрустально-фарфорово-фаянсовыми звуками буфеты и горки, а паркетины, стреляя, весело щелкали в стены. Дом попробовал пустить по трубам бегущую волну, сладкую, как глоток, не еще недостаточно освоившись, порвал и горячую, и холодную магистрали, и канализационный стояк в одном из подъездов пятой секции, так что по коврам и паласам в квартирах ничего не подозревавших людей покатились потоки с соответствующей температурой и запахом. Дом, впрочем, очень скоро перекрыл, спазматически сжав, поврежденный участок. Но так он впервые — по-своему, конечно, — познал боль, являющуюся, как мы все помним из детства, одним из самых действенных стимулов к прогрессу.

Тут уж люди всполошились не на шутку. И то сказать — встают дыбом полы, с др-р-ребезгом разлетаются окна и рамы, в том числе забитые во-от такими гвоздями; обесточивает, заливает и наносится иной материальный ущерб. Практически все телефоны в Доме работали теперь беспрерывно. Кое-кто продолжал названивать соседям (а кстати, можно ли так назвать того, с кем хоть и живешь, кажется, в одном здании, а добираться до него чуть ли не дольше, чем до центра города?), большинство же обрывало номера Инстанций, требуя, крича в погукивающие трубки, вопрошая, негодуя и даже икая от страха. По случаю позднего времени все Инстанции были заперты и опечатаны, но через час примерно к Дому все же съехалось несколько казенных автомашин. Первой, разумеется, милиция — не совсем, правда, представляя истинные масштабы происходящего, а наряд, прибывший по тревоге, поступившей сразу из нескольких магазинов внутри, где Дом побаловался с охранной проводкой. Затем пожарные, вечные мученики первоапрельских забав населения, и за компанию скорая помощь. Служба газа, аварийка от канализаторов (канализационников? канализяев?), а по переданному неведомым путем из опечатанных Инстанций сигналу — само Ответственное Лицо, вырванное из домашнего ужина со стерляжьей ухой и расстегаями. Нет-нет, забота о проживающих в Доме значительных и всех других людях тлела неусыпно.

А жильцы-то начали разбегаться. Покидать сделавшийся ненадежным, неустойчивым, непонятным такой только что прочный кров. Владельцы личных автомобилей посыпались со чадами в подземные гаражи, откуда, натолкавшись во всевозрастающей сумятице, вылетали на поверхность ополоумевшие, с дикими взглядами из-за лобовых стекол, в клубах сиреневого смрада, и уносились прочь; обладателей автомобилей служебных увезли в первую голову.

Когда Дом застопорил лифты — побежали по лестницам. Неустановленный гражданин, вообразите, молча выбросился из тщательно занавешенного окна спальни на восьмом этаже, но приземлился столь удачно, что ничего себе так и не сломал. Вот нашлось дело и для недоумевавшей вместе со всеми прибывшими бригады врачей.

Кто-то уже держал на коленях точно по волшебству увязавшиеся (или неужто нарочно хранимые?) узелки то ли с ценными вещами, то ли с предметами первой необходимости. Кто-то выходил на площадку, привлеченный людским шумом, и останавливался; кто-то, поддавшись общему потоку, даже пробегал один или два марша, а потом лез, преодолевая сопротивление толпы, обратно, чтобы одеться по-уличному. Кто-то кого-то куда-то тащил, крича что-то… Все это создавало странную сутолоку, которая росла от минуты к минуте.

Дом расправлял плечи. Дом стряхивал оковы. Дом — если бы они у него были — раскрыл бы сейчас все свои глаза навстречу солнечному дню — если бы сейчас был солнечный день. Во всяком случае, он многое в себе понял, многое испробовал, определив, что совокупность его собственных возможностей и ощущения от реализации их — это и есть жизнь, и нашел, что она прекрасна.

Свет в его квартирах-ячейках загорался согласованно, как огни на пульте. Механические расслабления и сжатия создавали группы волн, складывавшиеся в симметричный, изумительно сложный узор… Грубо да и неточно было бы произнести сакраментальное: «Дом начал мыслить». Но — и за что можно поручиться — он «ощутил себя» и понял, что поскольку существует, то должен что-то такое «решить». Или «решать». Сознание этого пришло ли извне, предопределено ли было с самого начала, — так или иначе, Дом принялся с поспешностью отыскивать внутри себя достойную задачу, к которой приложимы были бы чудесным образом обретенные и где-то даже грозные силы.

…Ответственное Лицо наблюдало за происходящим с бугра… с того самого бугра. Уже вовсю действовала каждая из прибывших службу и уже вызывалось подкрепление. Пожарные тушили окурки, но, опасаясь иных, более серьезных возгораний, звали из части подмогу. Врачи помогали милиции утихомиривать свалившегося неустановленного и еще нескольких, но чувствуя, что всех не утихомиришь, вызывали новые машины. Канализаторщики (канализенники? канализуй?), уложившись в нормативы, привели оборудование в состояние боевой готовности и сели покурить, чтобы не оставлять пожарных без работы, да вызвали собственный резерв — сантехника-ветерана с мальчиком для справления технологических нужд. Газовики уставили анализаторы в сторону Дома, несправедливо не доверяя технике и согласно инструкции, принялись нюхать сами, зовя с собою всех желающих.

Дом жил.

Паника среди не успевших покинуть его усиливалась.

— Эвакуация, — тяжко вынуло из себя Ответственное Лицо, и надо было видеть, как еще намного более бесперебойнее заработали все подразделения, как движение народа по лестницам упорядочилось, повысилась самодисциплина в рядах и пришел в норму процент ускорения ускорения. (Где-то посреди всеобщего процесса появился встрепанный Ниникин Саша, юный техник и фаталист. Он узнал о происходящем по заработавшей в городе машине слухов и примчался броситься в водоворот событий, но ребенка спасли и оттащили; тогда, махнувший рукой, он ушел на занятия литературно-механического кружка).

Чуть не произошло срыва, когда Дом из любопытства включил на минутку сирены воздушной тревоги, торчавшие у него на крыше меж телеантенн и вентиляционных труб — приглядитесь в городе, и вы заметите их на самых высоких зданиях, похожие на серые грибы со взрезанной по окружности шляпкой. Однако единственным следствием хулиганской выходки Дома явилось лишь, что жильцы девятой секции все как один покинули его, причем в кратчайшие сроки и с наибольшей организованностью.

Дом лихорадочно обшаривал все свои закоулки, пробовал и бросал то то, то это, искал и не мог найти веху, за которую зацепились бы мысли его и переживания, точку опоры, чтобы перевернуть мир.

А ведь он сумел бы многое! О, какие и самому-то пока неясные чувствовал он в себе возможности! Тысячи ячеек в его секциях-блоках, каждая способна подвергнуться сотням изменений и воздействий, хранить информацию и видоизменять ее! И как же много заложено в нем еще, ведь недаром столько месяцев и даже лет трудились придумывавшие, рисовавшие и возводившие его… Ничто, ничто не пропало бы даром…

Зачем нужна была ему эта так и оставшаяся не открытой задача, отчего столь необходима? Он не знал, но силы, требовавшие выхода, стали опасно накапливаться, создавая новые напряжения, которые были Дому весьма неприятны.

А что же люди? Казалось бы — вот оно, невероятное, фантастическое, необъятное, чудесное. Рядом, только протяни руку. Дождались. Пришло взрывающее рутину и постылый быт. Смотри, бери, спрашивай, изучай. Неужто совсем он не нужен людям — таким Вот, новым, неизведанным, каким он нынче стал? Никто не задержится на последней ступеньке, не оглянется на пороге? Где ты, мудрец гибнущей Помпеи? Неужто не отыщешься ты в самом большом и красивом Доме города? Где же тогда искать тебя?..

И люди ушли. Была глубокая ночь, когда последний из них покинул Дом. Многие разъехались по родственникам, многих расселили по близстоящим домам, где хозяева, конечно же, потеснились ради такого случая. Немало осталось и тех, кто стоял в отдалении, наблюдая и не веря глазам своим; набралось откуда-то и посторонних любопытствующих.

И все, все, все они жаждали лишь одного: чтобы это, нарушающее покой и ужасное, поскорее кончилось.

Хотя праздно стояли и глазели далеко не все. Ответственное Лицо готовилось к произнесению Слова Второго — «Блокада» — и приступало к обдумыванию Слова Третьего. Милиционеры силами бригады плотников сколачивали кордоны и выстругивали рогатки. Медики, скооперировавшись с пожарными и — в порядке индивидуальной деятельности — умельцем из местных, в два счета оборудовали пожарные пушки пульверизаторами и кропили толпу легкими и ароматными анестезирующими жидкостями. Много было работы, много.

В Доме, внутри, творилось невообразимое. То там, то тут обрушивались перекрытия; повсеместно отслаивались обои, и чего только из-под них не сыпалось; в немыслимые, часто непристойные узлы скручивались лестничные перила; как бешеные летали вверх-вниз лифты; еще черт знает что; и вся эта какофония и катавасия означала, что Дому уже невмоготу.

По отходящим коммуникациям Дом хотел было раскинуть свои рецепторы вширь, он смутно понимал, что в этом, в расширении связей, может быть его спасение, но — Слово Второе уже было сказано, и все ходы-выходы Дому перекрыли, лишь один какой-то упрямый теплопровод все бился и надувался паром, силясь разорвать заглушку. Сгенерировав в сетях пучок электромагнитных волн, Дом сделал попытку послать свой невнятный вопль в космическое пространство, да только, не имея опыта, лишь превратил антенну-санки в лужу металла и пожег сотен пять пробок.

Происходить стали явления, уже вовсе объяснениям не поддающиеся. Вдруг в Доме рождались звуки, временами напоминающие голоса популярных дикторов, и эти голоса говорили такое… В одной из ячеек первого блока случился гравитационный казус, и в воздухе с полчаса провисел холодильник, тихо всплывший в результате сил упругости от винилового пола.

Но главное для Дома заключалось не в этом. Не в Слове Втором, как таковом, не в оцепивших Дом двойным оцеплением войсках, не в установленных дулах орудий. Исчезли люди — те, для кого он жил с самого своего первого камня, с первой забитой в густое дно котлована сваи; те — какими бы они ни были, — кому был единственно готов служить и впредь, с новыми своими силами, с новыми возможностями, только бы поняли, только бы согласились взять их!.. Когда люди были — Дом не замечал их, когда ушли — затосковал.

Как приятна была неожиданность и всякий раз неповторимость скачка напряжения в сетях, когда зажигались вдруг сотни ламп! Какой замечательной — тяжесть неравномерно наполняемых ванн по субботам! Как чувственна — немножко неприличная выборка мусора из емкостей, как бродяща — выплескиваемая из сотен и сотен динамиков мелодия ежевечерней телепрограммы!.. Он вспоминал, он все вспомнил и был готов вернуть теперь!..

Тщетно. Дом стал стремительно хиреть. С каким отчаянием он вспоминал теперь Ниникина Сашу с его среднеоплачиваемыми родителями и неизбежным фатализмом! Как хотел докричаться до них всех, там, за нежно отфугованными кордонами, за двойным оцеплением, за упорными слухами, в которых фигурировало слово «бомба» — то ли его считали за таковую, то ли для него готовили… Но не успел. Не успел заклинить кодовые замки в подъездах. Промедлил. Слишком поздно понял. Захирел. Угас.

Под утро уже сверкнули последние огненные зигзаги по его фасадам. Всхлипнули и затихли переливы труб. Умолкли звуки… всякие звуки. Последний раз пролетели по кольцу, образованному смыкающимися секциями, волны всякого рода возмущений — мысли Дома, — и кто знает, о чем были они. Все стихло, так, строго говоря, и не начавшись.

В свете нового занимающегося дня люди сперва робко, еще не веря, что мир, только что пошатнувшийся, вновь, слава те, вернулся на круги своя, а затем все смелее стали подходить к своему дому, заглядывать в черные дыры подъездов; некоторые пустились в неблизкое путешествие с целью обойти весь дом, и многие вернулись только под вечер. Оттянуты были армейские части, детвора весело жгла сваленные в кучу кордоны и стреляла из рогаток по воробьям. Ответственное Лицо так и не произнесло Слова Третьего, и мы никогда уже не узнаем, что это должно было быть за слово. Зато появилось Слово Четвертое, всегда имеющееся у Ответственного Лица наготове: «Комиссия», — и Комиссия экстерном образовалась, а к вечеру, еще подучившись и основательно поднаторев на местных условиях, вынесла, подпирая плечьми, Решение, согласно которому жильцам вновь полагалось находиться по месту прописки, где теперь безопасно.

Где чисто, светло.

Вернувшиеся к тому времени из вокругдомного путешествия подтвердили правильность Решения Комиссии, хотя их, в сущности, никто не спрашивал. Был произведен ремонт или выдана денежная компенсация тем, кто особенно пострадал в результате бесчинств. В двухэтажных — вот они, счастливцы, о ком я упоминал в начале, — квартирах был даже сменен паркет — весь, что было хорошо видно из сметы работ в целом. И вообще люди, вернувшиеся домой, были страшно рады, что вновь будут жить где жили, а именно: в самом красивом, большом и престижном доме их города.

Не на следующий, правда, но через день открылось большинство магазинов и учреждений в цокольном этаже. Да и то сказать, следующий-то день было воскресенье, а кому в воскресенье нужны учреждения, а особенно магазины? Если и найдется такой чудак, подождет до понедельника, ничего с ним не будет.

Но.

Но прав взыскующий читатель, не могло все кончиться просто так. Взять хотя бы, что во многих ячейках… простите, — квартирах, ведь люди их называют именно так, из самолюбия, что ли? — особенно где делался ремонт, продолжали ни с того ни с сего течь трубы, непредсказуемо устремляться из кранов вода, гаснуть свет, засоряться канализация. Разумеется, тому могли быть, да в большинстве случаев и были самые объяснимые причины, но первое, что приходило, в голову напуганным людям, — а не проделки ли, не тайные ли происки это их вновь готового взбрыкнуть дома? А если не его, то чьи-нибудь еще? Впрочем, воздвигнутая посреди двора гипсовая копия Решения Комиссии постепенно убедила и маловеров.

Однако здесь нас интересует то, чего добрые доверчивые жильцы единственного в своем роде, престижного дома подчас и не замечали. Либо, замечая, не придавали значения или уж во всяком случае не связывали с происшедшими событиями.

Почему, спрашивается, проживающие в девятой секции подполковники в тот же год сделались полковниками — все, кроме служивших в войсках ПВО? А из уже имевшихся полковников не стал генералом ни один? У крупных торговых людей понизилась зарплата и повысились доходы. Обладатели темных взглядов и выговора стали больше улыбаться всем; люди вольных профессий — меньше пить. Остальные — токари, слесари, машинисты и машинистки, журналисты, врачи, вдовцы, шофера, бухгалтеры, начальники производств и начальники канцелярий, и прочие — вдруг обнаружили, что у них повысилась утомляемость, особенно в рабочее время, и вместе с тем усилился интерес к радиовещательным и телепрограммам, хотя, согласно медицинским свидетельствам (самые мнительные сразу побежали по врачам), кривую роста последнего в настоящий момент удалось пригасить и стабилизировать.

Ну а чем объяснишь факт тринадцатого подряд лотерейного выигрыша жильца из шестьсот шестьдесят шестой квартиры? Тогда как жилец шестнадцатой, специалист ведь, знающий инженер-конструктор, накупив на всю получку, на все сто шестнадцать рублей, билетов «Спортлото» и заполнив согласно рекомендациям друга-программиста из вычислительного центра, не выиграл, представьте, ни-че-го! Это вам как?

В двух продуктовых магазинах внизу не день, не два, а пять дней кряду давали продуктовый дефицит, а в промтоварных — промтоварный. Уж и очереди нет, а они все торгуют, вот до чего дошло!

Что говорить. Оставили свой след эти фантастические события, оставили. Или, может, кому-то покажется мало, неубедительно? Так я ведь и сотой доли… я… ого-о. Да. Про этот дом можно такого, понимаете ли…

А с этим рассказом, собственно, все. Дом теперь тихий, славный. На него водят смотреть. «Перебесился», — ласково говорят о своем доме жильцы. Изредка-изредка вздохнет там что-то, но то ли это недоотсеченный мятежный теплопровод, то ли сантехник-ветеран никак не выберется из хитросплетений дома, тут и там натыкаясь на гостеприимных хозяев. Периодически он позволяет себе короткий отдых и тогда похрапывает, приложившись к чемодану с инструментом, а мальчик охраняет его сон… Забыл, забыл! А где же Ниникин Саша, школьник, юный техник и фаталист? Где он, наш герой? Одаренный мальчик уже вернулся с занятий литературно-механического кружка; разломав свой старый процессор, он построил новый, еще надежней стянул его корпус изолентой и подарил папе. И представьте, агрегат заработал! Правда, почти сразу саморазрушился от переохлаждения, но Сашин папа все-таки успел написать один-единственный фантастический рассказ и тотчас отнес его в редакцию незначительного журнала, которая располагалась здесь же, в доме, рядом с бюро ритуальных услуг, помните?

1984 г.

Алексей ГОРШЕНИН

МНОГОЛИКИЙ И СВЕТЛЫЙ ТАЛАНТ

Как ни прискорбно сознавать, однако, представляя читателю подборку произведений замечательного прозаика Николая Яковлевича Самохина, мы можем говорить о нем уже только в прошедшем времени. В расцвете творческих сил, прожив, в общем-то, недолгую жизнь (1934–1989), безвременно ушел художник самобытный, яркий, писатель многогранно талантливый, одно имя которого гарантировало читательский успех.

Он родился в алтайской деревне Утянка. Детство свое провел (а пришлось оно на трудные военные и послевоенные годы) на рабочей окраине Новокузнецка. После школы — Новосибирский институт водного транспорта, с отличием закончив который, работал инженером в проектном институте, мастером на строительстве новосибирского Академгородка. И много лет отдал журналистике, будучи корреспондентом ряда газет, в том числе и «Литературной газеты», ответственным секретарем журнала «Сибирские огни»…

Однако главной работой, призванием и безраздельной любовью всегда оставалась литература, которой Н. Самохин отдал четверть века. Более двух десятков книг выпущено им за это время. С одинаковым успехом выступал он и как блестящий юморист, сатирик, и как тонкий лирик, и как мастер остросоциальной, психологической прозы, о чем свидетельствуют многочисленные его рассказы и такие, ныне широко известные, повести, как «Толя, Коля, Оля и Володя здесь были», «Где-то в городе, на окраине», «Рассказы о прежней жизни», «Так близко, так далеко», «Сходить на войну», «Наследство», неоднократно издававшиеся у нас в стране и за рубежом. Не случайно, наверное, Н. Самохин стал одним из первых лауреатов учрежденной в Новосибирске литературной премии имени Н. Г. Гарина-Михайловского.

О чем бы ни писал Н. Самохин, везде проявлялся он прежде всего как художник неравнодушный, пристрастный, обладающий острым социальным зрением, наделенный, с одной стороны, болевым неприятием общественных и нравственных недостатков, а с другой — глубокой любовью к людям и поэтическим видением мира.

Герои произведений Н. Самохина очень узнаваемы. Кажется, что в них как в зеркале отражены мы сами со своими ежедневными заботами и проблемами, окружающий нас мир. Доброе и злое, веселое и радостное, бытовые драмы и комедии причудливо переплетаются в его книгах, образуя то многообразное, пестрое, но по-своему гармоничное единство, которое мы зовем современной жизнью и которое составляет основу художественного здания, выстроенного Н. Самохиным для нас, читателей.

Возводя это здание, писатель не изобретал особых сюжетных конструкций, не придумывал «оригинальных» ситуаций, справедливо полагая, что лучший проектировщик в данном случае сама жизнь в бесконечной ее изменчивости. «Я не умею выдумывать, — читаем в одном из немногих самохинских интервью. — Поэтому большинство моих рассказов идет от той жизни, которая нас окружает. А сюжеты — они, как говорится, валяются под ногами».

И, как успешно доказал Николай Яковлевич, не только сюжеты чисто, так сказать, бытовые, реалистические, но даже и… фантастические. Впрочем, необычайное и чудесное вырастает у него тоже из обыденного, питается все той же близлежащей повседневной реальностью и к ней же, нашей сегодняшней реальности, обращено.

Вот, скажем, рассказ «Внутренний голос», герой которого, некто Федя Мокрецов, однажды «обнаружил у себя способность слышать внутренние голоса других людей». Чем не чудо! Но чудо, в конце концов, объясняется просто: за чужие «внутренние голоса» Мокрецов по ошибке принимал свой собственный. Писателю же несостоявшееся, точнее разоблаченное «чудо» понадобилось отнюдь не для хохмы (хотя рассказ и выдержан в изящно-остроумном самохинском стиле), а для того, чтобы, во-первых, ярче высветить ограниченность личности самого героя и, во-вторых — с помощью этого «чудесного» отстраненного взгляда заставить Мокрецова увидеть самого себя во всей неприглядности.

Необычный дар отличает и пенсионера Степана Петровича Мозглюка из другого рассказа Н. Самохина «Дедовское средство». Его «дурной глаз» может наслать порчу и на скотину, и на человека. Раньше такие люди слыли колдунами, теперь — экстрасенсами. Но речь опять-таки не о самом факте необычайного. Он и на сей раз нужен читателю для целей вполне реалистических и злободневных: показать, что и в наш космический век живучи еще и дикие предрассудки, и воинствующее невежество, что человеческая природа меняется куда медленнее стремительно прогрессирующей цивилизации.

В рассказах и повестях Н. Самохина немало неожиданного; он вообще любил парадоксы, умел находить их на каждом шагу, и появление в его творчестве вещей фантастического уклона вполне закономерно. Правда, никогда специально не задавался он целью написать нечто фантастическое. Как, впрочем, и сатирическое, или, например, лирико-исповедальное. Жанр, форма рождались у него совершенно естественно, вместе с замыслом, и сразу же становились его неотъемлемо-гармоничной частью. Оттого, видимо, так легко и непринужденно, о каких бы острых и сложных вещах ни заводил разговор, входит он в наше сознание. Оттого так непосредственен и прочен его контакт с самым широким и разным читателем.

Н. Самохин всегда мечтал писать так (и считал, что только в этом случае работа имеет смысл), чтобы люди, прочитав им написанное, становились добрее, чище, честнее, нежнее друг к другу. Чтобы человека, даже тогда, когда он прочитает о чем-то грустном, горьком или даже трагическом, не оставляли, как поется в песне, три сестры милосердных: Вера, Надежда, Любовь. В этом видел Николай Яковлевич свое писательское предназначение. И в меру отпущенных ему жизнью сил и времени выполнял его свято, истово.

Таким и запомнился всем знавшим его.

Алексей ГОРШЕНИН, член Союза писателей, председатель Комиссии по литературному наследию Н. Я. Самохина

Николай САМОХИН

ПОСЛЕДНИЙ ЧУДАК

Я пришел на обменный пункт, видимо, одним из последних. Народ там, как накануне, уже не толпился. Тихо было.

Голову я принес в коробке из-под шляпы, обложив ее предварительно ватой. Поверх ваты была еще пергаментная бумага, и все это я перетянул бечевкой.

— Господи! — сказала девушка-приемщица, сердито дергая неподдающийся шпагат. — Закутали-то, закутали!

— А поосторожнее нельзя? — не выдержал я. — Голова все-таки…

— Не понимаю — чего люди трясутся? — сказала девушка своей напарнице. — Ведь сейчас получит новую. Такую еще голову выдадут вместо этой рухляди.

— У вас так не рухлядь! — обиделся я.

— Нам давно поменяли, — сказала девушка.

— Оно и видно.

— Что вам видно? — спросила девушка. — Напрасно иронизируете, гражданин. Головы очень хорошие. Предусмотрено даже знание трех иностранных языков.

Она порылась в картотеке.

— Вы поэт, значит? Что-то не слыхала такого поэта.

— На иностранных языках не пишу, — отпарировал я.

— Хм, — сказала девушка. — Поэт, поэт… Муся! Что там у нас осталось из поэтов?

— Два песенника, баснописец и переводчик, — сообщила Муся.

— Какие еще песенники?! — заволновался я. — У меня же совершенно другое направление. Песенники, понимаешь, какие-то!

— Вы бы еще попозже заявились! — сказала девушка.

— Хорошо хоть эти остались… Что же мне с вами делать? Ума не приложу…

— А может, девятьсот седьмую? — посоветовала напарница.

— Еще чего! — оборвала ее первая девушка. — Забыла распоряжение Георгия Суреновича?

Муся испуганно прикусила язык.

— А чем вам, собственно, не нравятся песенники? — спросила девушка. — Будете как этот… «а я все гляжу, глаз не отвожу».

— Нет уж, благодарю, — сказал я, забирая обратно коробку. — Где тут у вас главный?

— Пожалуйста! — дернула плечиком девушка. — Муся, проводи. Кажется, я вам ничего такого не сказала. Сами же… То не нравится, другое не нравится.

— Что вы! Очень мило поговорили! — горячо заверил я ее. — Просто не каждый день приходится менять голову — нервничаешь.

В кабинете начальника обменного пункта меня ждал сюрприз. Из-за стола поднялся Жора Сосискян, старый друг — мы с ним еще в университете учились.

— Здорово, Сосиска! — обрадовался я. — Принимаешь гостей?

— Это кто же к нам пожаловал? — растерянно улыбаясь, сказал Жора (он не узнавал меня без головы). — Кто же это пришел… в сереньком костюмчике?

— Это я пришел, — сказал я и назвал свою фамилию.

— Фу-ты! — облегченно вздохнул Жора. — А я смотрю, смотрю — знакомая… походка. А это вот, значит, кто.

— Жора, — начал я, — тут мне, понимаешь, песенника какого-то сватают. Я, конечно, не Пушкин…

— Да не волнуйся! — сказал Жора. — Не переживай, пожалуйста. Отложена для тебя голова. Номер девятьсот семь… Вот, дорогой! — оживился вдруг он. — Дожили, понимаешь! Могли мы разве мечтать об этом?!

— Куда там! — осторожно сказал я, не совсем понимая, к чему он клонит.

— Раньше как было? — наклонился ко мне Жора. — Полная зависимость от болезней, разных там потрясений, я уже не говорю о возрастных изменениях. Допустим, продырявилась у тебя память. Склероз, так сказать. Куда от него денешься, а?

— Да, склероз, — грустно подтвердил я. — Уж от него никуда…

— А теперь? — сказал Жора, и глаза его засверкали.

— Теперь? — откликнулся я.

— Сдаешь это барахло, — сказал Жора, — и получаешь новую голову, не подверженную заболеваниям, инфекциям, депрессиям.

— Высокостойкую, значит, — заметил я.

— Именно, — кивнул Жора. — А кроме того, с нестареющей памятью и гарантией от временных заблуждений.

— Как? И это предусмотрено? — спросил я.

— Ну, разумеется. — Тут Жора перешел на интимный полушепот: — Послушай, дорогой, я тебя уважаю, но знаешь, какой резонанс получило твое последнее стихотворение?

— Кхм, — кашлянул я. — Интересно.

Жора достал уже знакомую мне карточку.

— Так, — прищурился он. — Ну, тут повышение производительности труда на ноль целых восемьдесят три десятитысячных процента в сфере коммунального обслуживания, две парфюмерные фабрики перевыполнили квартальные планы, обязательства сотрудников одного института и кое-что еще — из области положительного воздействия… Но вместе с тем! — Жора поднял палец. — Шофер такси Букина Эсфирь совершила преднамеренный наезд на диктора телевидения товарища Бабарышника; учащиеся ГПТУ Мудрик и Полоухин вырезали гладиолусы на городской клумбе; двенадцать ночных сторожей подали заявления об увольнении по собственному желанию, и, наконец, некто Левандовский из оркестра народных инструментов…

— Венька? — перебил я.

— Возможно, — сухо сказал Жора. — Некто Левандовский ударил собеседника по голове домброй… А теперь скажи: можем мы такое допускать?

— Ну-у, — сказал я. — Видишь ли… Что касается Веньки, то вряд ли тут мои стихи… Он их не читает сроду…

— Не можем мы такое допускать! — твердо ответил на свой вопрос Жора.

— Так, так, — вздохнул я. — Значит, теперь этот Бабарышник будет спокойно гулять, и никто на него, сукина сына, уже не сможет наехать?

— Ну да! — радостно подтвердил Жора. — Если случайно не попадет.

— Случайно он не попадет, — сказал я. — Чего захотел.

— Скажешь тоже, дорогой! — рассмеялся Жора. — Разве я хочу? Пусть живет… Ладно, — закруглил он. — Сейчас распоряжусь, чтобы тебе выдали девятьсот седьмую.

— Погоди, — удержал я его. — Не торопись. Слушай, Сосискян, ты меня давно знаешь… скажи, я просил когда-нибудь для себя исключительных благ?

— Ну! — сказал Жора. — Знаем твою скромность.

— Может, с черного хода чего-нибудь тащил или по блату доставал?

— Зачем такое говоришь? — расстроился Жора.

— Ну вот, — сказал я. — Не просил до сегодняшнего дня. Это в первый и последний раз.

— Понимаю! — вспыхнул Жора. — Понимаю, — повторил он и заерзал.

Потом перегнулся ко мне через стол:

— Имеется одна невостребованная. Готовили для академика… Только как старому другу…

— Тю! — замахал руками я. — Катись ты со своим академиком! Я о другом. Ты мне только выпиши справку: дескать, гражданин такой-то голову поменял. И все. А я уж заберу эту свою. Тем более ее еще и распаковать не успели.

— Справок не даем, — официально сказал Жора. — Отрезали эту бюрократию. Навсегда… Здесь! — он похлопал рукой по какому-то лысому прибору. — Здесь все фиксируется. Обменял — зафиксирует, не обменял — зафиксирует.

— Да-а, — задумался я. — А может, подобрать что-нибудь из брака? Что-нибудь похожее на прежнюю?

— Тебе как лучше стараешься, — обиженно сказал Жора, — а ты… понимаешь. — Он нажал кнопку и спросил в микрофон: — Товарищ Маточкина, как там у нас сегодня? Одна? А что за дефекты?

Жора усилил звук, и мне стало слышно, как женский голос перечисляет: «Склероз, депрессивные приступы, головокружение, мигрень».

— Господи, Жора! — вскочил я. — Это же почти моя голова!

— Положим, мигрени-то у тебя не было, — буркнул он.

— Эх, Сосиска! — сказал я. — Уж к мигрени я как-нибудь привыкну!

Через час я вышел из обменного пункта. На плечах у меня была моя новая старая голова. В кулаке я сжимал две таблетки. Это Сосискян дал мне их на прощанье.

— Возьми, — сказал, — они сладкие. Кисловатые такие. После этого дела три часа нельзя думать, а без таблеток все равно думается.

Мимо бежала собака. Я хотел бросить ей таблетки, но пожалел. За что ей такая обида — три часа не думать.

Бросил таблетки в урну.

ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС

Недавно с одним человеком по фамилии Мокрецов Федор Степанович (или просто Федя, поскольку Мокрецов еще довольно молодой мужчина) произошел случай, который к числу рядовых явлений, пожалуй, не отнесешь. Он вдруг обнаружил у себя способность слышать внутренние голоса других людей. Причем способность эта прорезалась у Мокрецова сразу, в результате скрытой химической реакции, может быть, или другого какого сдвига. Факт, согласитесь, уникальный. Правда, подобные сообщения в печати иногда проскальзывают: о возможности телепатии, например, о чтении книг при помощи пальцев. Но вот про то, что можно чужой внутренний голос услышать, наука пока молчит.

А с Мокрецовым дело было так. Ехал он как-то в трамвае. Такой, знаете, новый трамвай с прицепом. И на оба салона — только четыре пассажира. В заднем сам Мокрецов сидел, а рядом с ним, у окна, — пожилой интеллигентный мужчина в шляпе. А головы двух других пассажиров торчали из-за спинок сидений далеко впереди.

И вот в такой, можно сказать, разряженной обстановке Мокрецов вдруг явственно услышал, что кто-то поет. Не вслух поет и не шепотом, а как бы про себя. Ну, вот как если бы репродуктор до конца выкрутить, а потом плотно-плотно ухо к нему прижать — вот такое примерно ощущение: когда голоса вроде нет, а слова отлично разбираешь.

Но только это было не радио, потому что неизвестно чей голос пел неприличную частушку, каких по радио, хоть застрелись, не услышишь. Неприличную, чтобы не сказать — похабную.

Мокрецов оглянулся украдкой туда-сюда и еще раз убедился, что поблизости, кроме этого в шляпе, никого нет. Вот тогда его и стукнуло: это же сосед поет! Ну, не он сам, конечно, а в мозгу у него что-то такое. Внутренний голос, короче. А Мокрецов этот голос, выходит, запросто сечет.

Голос между тем отбарабанил частушку три раза, помолчал маленько и начал снова.

«Дает папаша!» — хмыкнул Мокрецов. Он слегка развернулся и уставился на соседа с повышенным интересом. Смотрел, смотрел и вроде опознал его. Ну, точно: этот самый мужик в субботу по телевизору выступал — объяснял, как должен себя культурный человек вести в обществе и дома. А сам он то ли профессор, то ли доцент. Мокрецов хотел тогда еще на другую программу переключить, да жена не позволила. «Мотай на ус, паразит! — сказала. — А то ведь от тебя, кроме матерков, сроду ничего не услышишь».

И вот теперь этот культурный профессор сидел рядом с Мокрецовым, смотрел через очки в книгу и пел в уме разную похабель. Жаль, Мокрецов раньше с ним не встретился. А то бы он тот раз показал жене, как не давать переключаться.

«Вот привязалась, сволота! — выругался вдруг голос. — Хоть бы путное что. Хоть бы эта… как она? — «тебе половина и мне половина…».

Профессор откашлялся, глянул искоса на Мокрецова, опять уткнулся в свою книгу и запел внутренним голосом:

Моя милка, как бутылка…

«Век бы тебя не слышать! — обозлился Мокрецов и встал. — Интеллигенция, падла-мадла!.. Пудрят, понимаешь, мозги народу, а сами…»

Обиженный Мокрецов прошагал в передний салон и, горя негодованием, не сразу заметил, что остановился как раз рядом с молодой женщиной. Только когда женщина шевельнулась неуверенно, словно бы собираясь подвинуться, Мокрецов увидел внизу ее рыжий начес. И тут же, еще ниже, он увидел круглые белые коленки, выглядывающие из-под кожаной мини-юбки, и не только, будем откровенны, выглядывающие.

Теперь Мокрецову полагалось бы сесть рядом с дамочкой, но под каким соусом это сделать, учитывая совсем пустой трамвай, он не знал. Мокрецов вообще при разговоре с прекрасным полом обходился двумя словами. Жене своей он говорил обычно: «Пошли!» — а чужим женщинам, с которыми его иногда сталкивала судьба: «Пошли, что ли?» Сейчас пускать в ход такие слова было вроде рановато, других Мокрецов не знал, и поэтому он продолжал остолбенело торчать на месте, не сводя глаз с этих самых не только коленок дамочки.

«Ну, че пялишься, рожа? — сказал кто-то словно бы внутри мокрецовского уха. — Че ты вообще здесь приклеился? Мало тебе, козлу, места в вагоне?»

И в тот же момент женщина сердито потянула юбку на колени, но не добилась успеха и прикрыла их сумочкой.

«Она! — сообразил Мокрецов, невольно пятясь. — Во кроет!.. Будь здоров!»

Он оглянулся и сел рядом с пареньком в болоньевой куртке и дерматиновой фуражке.

Паренек, похоже, дремал, сдвинув на глаза свой картузик. По крайней мере, он совсем ни о чем не думал — иначе Мокрецов услышал бы, раз у него открылась такая способность.

Но продолжалось это недолго. Внутренний голос паренька сокрушенно вздохнул и заговорил, словно продолжая прерванную мысль.

«Все люди как люди, — сказал он. — Как люди, понял?.. А ты?.. Ты же нелюдь. Тебе только бы пожрать да накеросиниться — вот и все интересы. Ну-ка скажи: сколько лет книжек не читал? То-то! Как из школы выперли, так ни разу и не притрагивался. Скоро уж, наверное, роспись свою ставить разучишься…»

Внутренний голос паренька, хоть и резал напрямик, был, однако, не злой, а какой-то увещевательный, сочувствующий, что ли, и странно действовал на Мокрецова: расслаблял его и словно бы опечаливал.

«Вон парк культуры проезжаем, — продолжал зудеть голос. — Ты зачем в него ходишь — вспомни? На карусели покататься? Фигу! Пивная там рядом с каруселью. Рыгаловка твоя любимая. И у тебя это, у жеребца, называется: «на карусели прокатиться». Остряк, понял, самоучка!.. Про театры уж я не говорю. Какие там театры, когда ты шахматными фигурами в уголки играешь. В уголки! — не в шашки даже. Насчет шашек у тебя извилины не волокут… Нет, озвереешь с тобой. Честно, озвереешь».

«Верно! — крутнул головой Мокрецов. — Верно, в елкин корень!»

Паренька, видать, внутренний голос тоже пробирал — он все ниже клонил голову и сутулился. Мокрецов же, видя его переживания, размяк совершенно и в конце концов дошел до такого сложного состояния, в котором смешались и жалость к этому пассажиру, и уважение, и собственные какие-то надежды, и черт его знает что еще. Впрочем, сам Мокрецов так подробно объяснить не сумел бы, он только чувствовал непривычную расслабленность и телячью нежность.

Они вышли на одной остановке, и ноги сами понесли Мокрецова вслед за пассажиром в картузике, хотя ему было вроде не по пути. Где-то под ложечкой у Мокрецова шевелилась тревога, что вот если сейчас парень скроется из виду, то он так и не узнает чего-то важного, we докумекает, упустит.

Раза два пассажир оглядывался — и тогда Мокрецов сбавлял шаг, делал безразличный вид просто так гуляющего.

Они прошли мимо зоопарка, миновали базар, обогнули стадион и оказались на длинной и пустой полудеревенской улице. Тут пассажир остановился и кивком поманил Мокрецова к себе. Губы у Мокрецова невольно раздвинулись в извинительной улыбке, он как-то по-собачьи вильнул шеей и стал приближаться. Парень тоже как будто слегка улыбнулся, хотя издали трудно было разобрать. Мокрецов подошел совсем близко. Парень, резко оскалившись, ударил его тупоносым ботинком в коленную чашечку. Боль выстрелила в затылок — Мокрецов замычал и согнулся.

— Ходишь, шакал! Нюхаешь! — сквозь зубы сказал парень. — Я тебя, гада, определил! С Пашки полторы косых вытянул — с меня захотел! На тебе полторы косых!.. На! — и он еще дважды пнул задохнувшегося Мокрецова в правый бок.

Наверное, Мокрецов на минуту отключился. Потому что, когда он поднялся, вялыми руками стряхивая пыль, парня уже не было рядом. Вообще на всей улице не маячило ни одной фигуры. Мокрецов стоял один, не решаясь сделать хотя бы шаг, — сильно ломило в боку и коленке.

«Ну, что, Федя, скушал? — спросил знакомый уже голос. — Вот до чего ты докатился — урки тебя за своего принимать стали».

Мокрецов суеверно оглянулся.

Ни рядом, ни вдалеке никого не было. Хоть бы курица или собака.

«Мой! — обожгло Мокрецова. — Мой голос!.. И там, в трамвае, тоже был мой…»

Какой-то острый комок стал толчками подниматься у него из желудка и никак не мог выйти наружу.

Содрогаясь от икоты, Мокрецов сел на глинистый край кювета. Прямо в пыль.

Комок постепенно разбухал, теплел, плавной волной подступал к горлу.

Потом у Мокрецова защекотало в носу, и он молча заплакал.

ДЕДОВСКОЕ СРЕДСТВО

Теперь-то Нюрка Толкунова осмелела и даже распевает на гулянках частушку собственного сочинения:

Раньше были времена,

а теперь моменты:

раньше были колдуны —

теперь экстрасенты!

А был момент, когда один из этих самых «экстрасентов» нагнал на нее страху. Да и не только на нее одну…

История, о которой пойдет речь ниже, произошла у нас под городом, на тридцать восьмом километре, в поселке. Поселок так и называется «Тридцать восьмой километр». Он ничем не примечателен, безлик, как и его название. Ни колхоза здесь нет, ни совхоза, ни другого какого производства. Есть только ЛТП для алкоголиков (по-местному — дурдом). Ну, еще остановочная железнодорожная платформа и магазин продовольственно-промышленных товаров.

Население в поселке, однако, держится стабильно. Даже помаленьку прибывает. Тут есть за что держаться. Огороды на Тридцать восьмом километре немереные, в отношении личного скота государство теперь поощряет, город с двумя колхозными рынками рядом, и сообщение прекрасное.

Народ здесь поэтому оседает цепкий, оборотистый и отважный. В бога не верят, черта не боятся, про экстрасенсов не знают, хотя и смотрят передачи по трем телепрограммам. Вернее, не знали, пока старик Шестернин не просветил всех.

Но это позже случилось. А сначала приехал на Тридцать восьмой некто Мозгалюк Степан Петрович. Откуда-то из-под Кишинева. Приехал, как говорится, на дожитие. Ему там, на родине, к старости климат будто бы начал вредить. Ну, приехал он, значит. Купил себе здесь домишко. Скотиной кой-какой обзавелся. Живет.

Человеком Мозгалюк оказался общительным, свойским. За короткое время он со многими в поселке перезнакомился, а с некоторыми успел даже и покумиться. Одно в нем было неприятно, чисто внешне: он почему-то кривился, морду косоротил. То ничего-ничего, а то скажет слово и скосоротится, подбородок небритый в сторону потянет. Ну, этому в поселке значения не придавали. Тут на всяких чудаков насмотрелись, привыкли. Тот же старик Шестернин, к примеру, постоянно подмигивал. И головой дергал. Мигнет, головой дернет — вроде как приглашает тебя: «Выйдем — поговорим!»

А Мозгалюк, значит, кривился. Ну и ладно. Его собачье дело. Никого это, повторяем, не трогало. До поры. А потом стали замечать, что у него вроде бы еще и глаз дурной. Тоже не сразу установили. Нынче ведь в подобные глупости редко кто верит, даже в таких не шибко цивилизованных местах, как Тридцать восьмой километр. Но факты, давно сказано, упрямая вещь. А факты мало-помалу копились. Такие, например. Зайдет он к кому-нибудь во двор, посмотрит из-под бровей, как бирюк, перекосоротится и скажет:

— У тебя, молодуха, вон тот петушок куриц топтать не будет.

Глядит хозяйка — и точно: до этого вроде намечался петушок, а тут ходит как вареный, жидким марается, перья у него начинают из хвоста выпадать, гребешок усыхает. Через некоторое время не петух уже, а мокрая курица. Хоть самого топчи.

Сперва думали, что у него исключительно на петухов глаз тяжелый — как глянет на которого, так тот и готов. Ну, а когда он таким же способом нескольких свиней изурочил, да еще на Москаленкова Ивана, местного фельдшера, рожу напустил, тогда поняли, что за фрукт к ним приехал. Особенно поразил всех случай с Иваном. До этого еще мнения разделялись. Одни говорили «дурной глаз», а другие не соглашались: просто, мол, совпадения. А тут завезли в магазин «Агдам». Ну, конечно, народ сбежался. А Иван без очереди полез. Ему по-хорошему говорят: «Встань в хвост, чем ты лучше других!» А он, как единственный в поселке медицинский работник, закуражился: «Ничего, перебьетесь. Пропустите одно лицо. Успеете алкоголиками стать».

Вот тогда стоявший тут же Мозгалюк и врезал ему:

— Да разве у тебя лицо? У тебя — рожа!

И привет: через два часа у Ивана — рожистое воспаление рожи. То есть лица.

И Мозгалюка стали опасаться.

А как опасешься? Ему, как пенсионеру, делать особенно-то нечего, шарашится каждый день по дворам — и не выгонишь. Во-первых, неудобно, а во-вторых, боязно.

И вот однажды заходит он так к одному из своих кумовей, к Федьке Толкунову. Федьки дома не оказалось. Он завхозом работал в дурдоме и как раз уехал на лошади в районный центр за шифером. А дома была Нюрка. Крышу на стайке ремонтировала. Толкуновы только-только купили корову, и пока она у них прямо в ограде стояла, под открытым небом.

Мозгалюк обошел корову кругом, за вымя пощупал и говорит:

— Слышь, Нюра! Эта корова теленка тебе не принесет. Нетелью останется.

— Типун тебе на язык! — отвечает с крыши Нюрка.

— Ну, гляди, — скривился Мозгалюк. — А я предупреждаю.

— Еще и косоротится! — обиделась Нюрка. — Че косоротишься-то?

— Изжога у меня, — неохотно пояснил Мозгалюк. — Печет. Спасу нет.

— Совсем бы она тебя запекла, черта языкастого!

Нюрка, мало сказать, расстроилась, она прямо в отчаянье впала. Толкуновы и брали-то корову не столько ради молока, сколько ради будущего теленка. Они прикидывали, что если забьют на мясо двух боровков, которые у них откармливались, да вырастят бычка от этой коровки, то и расходы на нее покроют, и еще им минимум на пол-«жигуленка» останется.

Вечером вернулся Федор — Нюрка его и обрадовала: Мозгалюк корову сглазил. Федор даже в дом заходить не стал: сейчас, кричит, морду ему пойду расхлещу. Хорошо рядом оказался сосед, старик Шестернин, остановил его.

— Сбесился ты, парень! Разве можно до него касаться! Ну, дашь ты ему разок в морду… А он тебя биополем ударит.

— Каким еще биополем-хренодролем? — изумился Федор.

— Эх вы, люди! — дернул головой Шестернин. — Телевизор цветной купили, такие деньжищи вбухали, а ни шиша не поумнели!.. «Каким, каким»!.. Рак напустит — вот каким! Или туберкулез. И сгниешь. А он сопли утрет — и все.

Старик Шестернин, в отличие от прочих обитателей Тридцать восьмого километра, зациклившихся на своих узких огородно-базарных интересах, обладал широкими и разнообразными познаниями. Ежемесячно он получал журналы «Человек и закон», «Здоровье», «Наука и жизнь», выписывал, кроме того, «Известия» и «Литературную газету».

Тут же, возле калитки, где Шестернин успел перехватить разгоряченного Федора, он прочел короткую, но обстоятельную лекцию. Колдунов теперь нет, сказал старик Шестернин, точно так же, как шаманов и знахарей. Все, шабаш! Вывели их ученые. Под корень. Но расплодились взамен экстрасенсы. Эти посерьезнее будут.

— Ну, вроде комаров, — объяснил Шестернин для наглядности. — Помнишь: травили их, травили, а они только злее выросли. И размером больше. Вот так и экстрасенсы. Колдун — он что? Ну, дунет, плюнет, чирьяк куда-нибудь посадит, грыжу наворожит… А экстрасенсы на расстоянии действуют. Могут по телефону, в письменном виде или вообще по воздуху — биополем. Причем такие болячки присобачивают, против которых наука пока бессильна… И Мозгалюк, по всему видать, из этих самых орлов… Так что не ершись, Федя, — заключил Шестернин. — Прижми хвост. Ивана-то вспомни, Москаленкова.

— Ну-ну, — сказал Федор. — И что дальше? Выходит, он так и будет здесь орудовать? И ничем его ограничить нельзя?

— Вот этого я не знаю, — признался Шестернин. — Не могу сказать. Против колдунов, помню, было средство. А против экстрасенсов — не знаю. Врать не стану.

— А какое было против колдунов?

Старик Шестернин замялся:

— Да глупость, конечно. Смех… Через потный хомут их прогоняли.

— Как это через потный? — не понял Толкунов. — В бане, что ли, хомут парили?

— Опять двадцать пять! — развел руками Шестернин. — На коне работаешь, а такого не знаешь. С потного коня должен быть хомут. С горячего.

— М-гу, — переломил бровь Федор. — Ну, это можно устроить. Это в наших силах.

— Федя, — старик Шестернин оробел. Понял, что лишнее сболтнул. — Так ведь то колдуны были, не экстрасенсы. Времена-то какие, подумай.

— Я его, курву, — зло сказал Толкунов, — не то что через потный хомут… я его за свою корову через игольное ушко прогоню!..

О дальнейших событиях даже рассказывать неудобно. Стыдно. Федору запала в голову эта адская мысль. И он на другой день приглашает Мозгалюка к себе, будто бы в гости. Ставит на стол бражку, режет свиное сало, лук кладет.

— Давай, Степан Петрович, угощайся. Нюшка, подливай куму. А я только на работу доскачу — директор чего-то вызывал.

Выбежал он во двор, прыгнул в телегу (лошадь у него уже запряженная стояла) и погнал галопом — до дурдома и обратно. Прилетел назад, хомут с коня долой и заносит его в избу.

— Ну-ка, — говорит, — специалист рваный, лезь через хомут!

Мозгалюк дико глаза вытаращил:

— Ты что, Федор, пьяный?.. Вроде бражку-то я пил.

— Лезь, поганая твоя морда! — кричит Федька. — А то башку отсеку! — и хватает лопату штыковую — возле печки стояла.

Мозгалюк видит — дело плохо. У Федьки, пожалуй, не заржавеет. Сунулся он было в дверь, а там Нюрка стоит. Со скалкой. Тоже баба оторви да брось.

Заплакал Мозгалюк и полез. Хотел фуфайку сбросить для удобства, но Федор не дал.

— Лезь так, осколок! Нечего тут шебуршами трясти!

Мозгалюк просунулся до середины и застрял: вперед не может, назад не пускают.

— Федька! — взмолился он. — Вытащи меня ради христа. Что же ты делаешь со мной, сукин сын!

— Ну-ну! — говорит Федор. — Ты мне горбатого не лепи. Тебя вытащишь, а потом руки отсохнут. Давай скребись сам. В другой раз будешь знать, как чужих коров портить.

В общем, пролез Мозгалюк через хомут. Встал у порога весь склизкий.

— Эх, — говорит, — Федор, Федор! До чего же темный ты человек!

— Зато ты теперь очень светлый стел, — оскалился Федор. — Вполне прозрачный. Обезвреженный. Академик хренов… Петушиная смерть.

Мозгалюк после этого скандального случая упал духом, людей начал сторониться. По дворам, конечно, уже не ходит и предреканиями не занимается. Больше того: недавно у него собственный петух перестал кур топтать. И у коровы молоко пропало. Так что Мозгалюк сейчас ищет покупателя на свой домишко — хочет податься обратно под Кишинев.

Федор Толкунов держит себя героем и спасителем населения. А горластая Нюрка его распевает на гулянках вышеприведенную частушку.

Старик Шестернин, чувствующий, видать, во всем этом свою косвенную вину, иногда поправляет ее:

— Экстрасенсы надо говорить… дура!

— А мне до фени! — отмахивается Нюрка. — Зато по-моему складнее.

ХОД СООБЩЕНИЯ

Дело было в Англии.

А может, и не в Англии. Это сути не меняет. В общем, где-то там, у них — в шибко свободном мире.

Один узник, приговоренный к пожизненному заключению, прорыл подземный ход. В соседнюю камеру. Четырнадцать лет он упорно трудился — скреб землю бутылочным стеклышком, дробил камень зубочисткой — и наконец объявился у соседа: ку-ку, дескать, а вот и я!

Сосед удивился этому несказанно. Он тоже пожизненно сидел и уже не надеялся живой души увидеть — а тут на тебе: вылезает из-под каменной плиты личность, щурится на свет, очки поправляет.

У соседа волосы дыбом поднялись.

А вылезший раскланивается: позвольте, мол, представиться. Такой-то и такой-то, уроженец таких-то мест. Имею честь быть расквартированным через стенку от вас.

Сосед, видя, что перед ним все же человек, а не привидение, слегка пришел в себя. Обрел дар речи.

— Ффу! — говорит. — Доннер-веттер!.. Так и напугать можно… Ты откуда взялся-то?

— Из подземного хода, — отвечает личность. — Точнее выражаясь — из хода сообщения, отрытого мною собственноручно. Не желаете ли взглянуть?

Сосед свесил башку в дыру, видит — точно, подземный ход. Смежная камера просматривается. Парашу видно и часть кровати.

— Грандиозно! — говорит сосед. — Высокий класс!.. Прямо граф Монте-Кристо.

— Не совсем точно. Граф Монте-Кристо сам ход не копал. Копал его аббат Фариа. И копал, заметьте, чтобы выбраться на волю. Но, как известно, ошибся в расчетах. Я же в своих расчетах не ошибся…

— Погоди, погоди! — растерялся сосед. — Как это не ошибся?.. Ты что… специально ко мне докапывался? Чтобы в гости ходить?

— Ну, если не возражаете, то и в гости.

Соседа слеза прошибла.

— Амиго! — закрутил головой он. — Ценю!.. Гран мерси!.. Век не забуду!..

Короче, подружились эти сироты. Стали друг к другу в гости ходить. Точнее, ползать. Сползутся, чашки с похлебкой рядышком поставят, сидят — мирно беседуют.

Сосед по первости нет-нет да и спрашивал своего гостя: что же ты, друг, не на волю ход рыл? Гость отвечал мудрено. В том смысле, что свобода-де как таковая — прежде всего свобода выбора. Вот он сделал свой выбор свободно, а не по принуждению, и тем счастлив.

В другой раз соберутся — сосед опять подзуживает: ну, ладно, раз ты ко мне пробился, значит, мог бы и наружу? Так? Сидел бы сейчас где-нибудь в холодке, винцо попивал, устрицами закусывал… Гость ему в ответ: главное, чтобы дух был свободен. А где сидишь при этом — неважно. И устрицы человека поработить могут.

Однако сколько веревочка ни вьется, а концу быть. Застукал их как-то за этим собеседованием надзиратель — в глазок дверной усмотрел. Ну, конечно, поднял тревогу. Сбежалась вся администрация. Начальник тюрьмы притрусил — бледный, перепуганный, пот холодный платком вытирает.

— Хватай их, — кричит, — разбойников! Держи крепче! Где у нас кандалы?! Вон что удумали, архаровцы, — побег! Ну, все! Все! Прилепят вам теперь по второму пожизненному!

Только узники держатся достойно, не выказывают боязни. Ну, второй ладно: не он копал — какой с него спрос. Но и первый, на ком вина, смотрит спокойно, глазом не моргнет. Даже как будто обижается.

— О каком это побеге вы говорите? Я ведь не наружу ход копал, а намеренно в соседнюю камеру. У меня и чертеж имеется — можете лично убедиться. — И протягивает начальнику какую-то бумагу.

Тот развернул ее, видит — точно, чертеж. То ли труба, то ли канава изображена в трех проекциях, размеры указаны, стрелки стоят. А пониже — формулы, строчек десять. Синусы разные, косинусы, червяки двухголовые, буквы, скобки.

Начальник смотрит — понять ничего не может.

— Да вы специалиста пригласите, — деликатно подсказывает автор.

Вызвали специалиста — тюремного инженера. Инженер помозговал над чертежом, на линейке логарифмической что-то прикинул, а потом уважительно глянул на узника и докладывает начальнику:

— Все правильно — он к соседу ход копал. Азимут у него точно взят, можете не сомневаться. Удивляюсь только: как он направление сумел определить.

— А я по звездам, — говорит узник. — У меня там окошечко имеется — так я по звездам.

Инженер опять посмотрел на узника пристально и головой покачал. А потом отозвал начальника в сторону, шепчет:

— Уникальный случай, знаю я это окошечко. Сам проектировал. Из него полторы звезды видно, а какой — убей меня бог — не скажу.

Начальник тюрьмы, сообразив, какая птица к нему залетела, перестал на кандалах настаивать.

— Ладно, — сказал, — оставьте все как есть. Разберемся.

Доложил начальник об этом нелогичном случае своему начальству, начальство отрапортовало по инстанциям высшему руководству, высшее руководство — министрам, министры — королю. Эти уже преподнесли историю не как курьезный случай, а наполнили ее глубоким смыслом.

— Вот, Ваше Величество, — сказали министры, — вы все сетуете, что нравственность падает. А посмотрите, что в действительности происходит, какого размаха патриотические чувства достигли. Узник, даже на пожизненное заключение осужденный, не желает тюрьму покидать. И в доказательство своей лояльности, чтобы, значит, не голословным выглядеть, прокопал подземный ход. Но не на волю, а в соседнюю камеру. То есть подчеркнул тем самым, что мог бы и на волю прокопать, кабы не благословлял своей судьбы, определенной ему законами нашего демократического государства.

Король выслушал донесение министров, ноготок задумчиво покусал и спрашивает:

— Не желает, значит, на волю?

— Никак нет, Ваше Величество! Активно не желает.

— Ну, пусть пока посидит.

Словом, легализовалось положение. Начальник тюрьмы рад-радешенек. Он, конечно, вроде бы и предотвратил побег — с одной стороны, но с другой стороны — у него под носом как-никак четырнадцать лет подкоп вели, пусть даже и не злоумышленный. За такое могло и не поздоровиться. Но, слава богу, все разрешилось наилучшим образом. Более того, начальник тюрьмы к высочайшей особе доступ получил. Стал его король регулярно вызывать. По вторникам.

Вызовет, помолчит, ноготок розовый покусает и спросит:

— Ну, как там наш… патриот? Сидит?

— Сидит, Ваше Величество! — радостно отвечает начальник.

— Хм-хм… И что же он… не копает больше?

— Куда там, Ваше Величество. Накопался!

— Ага… Ну, ступай себе, любезный.

Начальник на обратном пути наберет белых булок, повидла банки четыре — и в камеру. К этим… смежникам. Побудет у них с полчасика, послушает про свободу выбора и растрогается:

— Эх, если б все такими были! Вот бы жизнь-то у нас пошла — душа в душу. А то понасажали головорезов. Вчера одного аж с наружной стены сняли. Едва успели за штаны схватить. Хорошо еще — в штанах был. А если бы он их скинуть догадался? Ищи тогда ветра в поле.

Следующий вторник наступит — король опять начальника вызывает.

— Есть, — спрашивает, — какие новости?

Начальник докладывает: все по-прежнему, ходят друг к другу в гости, разговаривают.

— О чем разговаривают? — интересуется Его Величество.

— Да вот, на прошлой неделе все больше про свободу духа спорили.

— М-гу… Про свободу, значит…

— Духа.

— Ну да, ну да, — кивает король.

Начальник после таких приемов летит в тюрьму как на крыльях.

— Ну, ребята, — говорит, — чувствую, что-то будет. Сам король заинтересовался. В детали входит. В подробности. Думаю, выйдет скоро указ: всем копать друг к другу подземные ходы. Большие дела развернем.

Однако начальник тюрьмы ошибался: не последовало указа рыть узникам вверенной ему тюрьмы друг к другу подземные ходы. Равно как и сам он не получил ни повышения, ни награды, на что втайне рассчитывал.

А вот другое случилось. Событие это, невиданное до сих пор и в анналах истории не отмеченное, произвело на некоторых осведомленных людей странное действие. Охватило их душевное смятение, тоска, нездоровые фантазии стали посещать.

Сначала затосковал первый министр. Этот первый министр за много лет своей службы так привык своему королю неправду говорить, вернее, полуправду — для спокойствия в государстве и собственного престижа (вот, дескать, как я дела веду — все у нас гладко и благополучно), — что забыл давно, какая она, правда-то, бывает. Он как раз и версию преподнес насчет того, что узник прокопал-де подземный ход специально в соседнюю камеру, чтобы подчеркнуть свою благодарность судьбе… Ну, вот. А тут проснется другой раз первый министр среди ночи (его, как человека старого, временами бессонница одолевала), лысину колпаком прикроет, халат на плечи набросит, бродит по своим апартаментам, и что-то такое начинает у него в голове шевелиться, что-то давно позабытое, тревожное. Отвернет он портьеру на одном окне, глянет наружу, а там созвездий видимо-невидимо: Кассиопеи разные, Лебеди, Стрельцы, Водолеи — чтоб им навек потухнуть… Подойдет к другому окну, к третьему: и там звезд битком набито. Тут первый министр вздохнет и подумает, несерьезно вроде подумает: «Это тебе не полторы штуки: копай — не хочу»… Хм… А куда, собственно, копать? Ну, прокопает он, допустим, ход к министру культурных развлечений… И о чем с ним разговаривать? Про свободу духа? Попробуй поговори — эта крыса облезлая на другой же день донос настрочит начальнику тайной полиции.

Приоткроет министр слегка дверь, чтобы хоть свежим воздухом дохнуть — а за дверью два мордоворота-телохранителя. Тьфу ты, господи! — поговорить-то не с кем. Не с этими же бугаями, отожравшимися на казенных харчах до полного отупения. Они и слово-то «дух» только в одном, неприличном, смысле понимают. Тоска зеленая!..

И вот ведь что обидно: сидит где-то в то же время заморенный очкарик, бородой заросший, наверное, до самого пупа, и бесстрашно кроет про эту самую свободу. А чего ему опасаться? — он так и так в тюрьме. Да еще, возможно, не про одну свободу. Он небось и такую теорию сейчас развивает: неизвестно, мол, кто больший раб и узник — они с соседом или тот же первый министр, который слова правдивого вякнуть не смеет. Или — господи помилуй! — сам государь. Он ведь, бедолага, если философски взглянуть — с того самого момента, как папашу своего к ангелам отправил, — в тюрьме кукует. Только что камера у него позолоченная.

А начальник тайной полиции, как человек, меньше подверженный душевным депрессиям, взял и открыл себе подземный ход. К любовнице — госпоже Амалии Пукк. Ну, конечно, он его не стеклышком скреб или там обломком столовой ложки. У него было кому это дело поручить и способы имелись обеспечить, чтобы в дальнейшем эти отрывающие помалкивали на всю дальнейшую жизнь…

Словом, ход получился — закачаешься. Стены розовым мрамором отделаны, на полу ковровая дорожка, светильники приятный для глаз свет источают, музыка звучит, настраивающая на интимную встречу с очаровательной Амалией.

И вот этот, прямо скажем, перебор и взорвал общественное мнение. Раньше, когда начальник каждый вечер к своей госпоже Пукк открыто в карете с гербами подъезжал, это мало кого тревожило. Ну, ездит и ездит. Возможно — на светские рауты. Приедет, ручку поцелует, ножкой пошаркает, мороженого с клубникой отведает — и назад. А уж когда он в домашних шлепанцах и, пардон, в ночном халате начал туда шастать — тут общественность и прорвало. Пресса свой голос подала: вот, мол, до чего мы докатились в нашем демократическом обществе — до полного игнорирования норм нравственности, до беззастенчивости. А один известный фельетонист — язвительная шельма! — очень остроумно, надо заметить, эти два факта обыграл: у нас, написал, только две категории людей, оказывается, имеют право на индивидуальные ходы сообщения: с одной стороны — закоренелые преступники, а с другой — те, кто с этими преступниками обязан неусыпно бороться. С чем, дескать, и поздравляем прочих почтенных граждан!

В общем, кончилось тем, что члены некоей организации под названием «Задушевные разговоры», организации не то чтобы запрещенной или преследуемой, но и не поощряемой активно, устроили шум: что же такое получается, а? В камере двое узников, к пожизненному заключению приговоренных, спокойно разговаривают на разные интересующие их темы. А у нас? Ни один задушевный разговор не обходится без того, чтобы не сидел в уголке переодетый агент тайной полиции. И устроили демонстрацию. Обложили тюрьму, размахивают лозунгами: «Каждому отдельную камеру!» А некоторые, крайне настроенные элементы, даже и такие лозунги выбросили: «И каждому — персональный ход сообщения!»

Начальника тюрьмы вытребовали.

Тот появился на крепостной стене, чуть не плачет.

— Господа хорошие! — кричит. — Не могу, поверьте!.. Тюрьма и так переполнена под завязку. А во-вторых, как же я вас без суда и следствия? Права такого не имею.

И тогда король принял меры. Вызвал он начальника тюрьмы в последний раз и строго-настрого распорядился: ход засыпать! В двадцать четыре часа. Да не землей засылать, а забить камнями. Окошко, в которое неизвестных полторы звезды видно, законопатить. Зубочистки из личного пользования изъять! Все!

Что начальник тюрьмы, намыкавшийся с этой историей, и выполнил с понятным рвением.

А узника, который про свободу выбора толковал, на время засыпки в карцер упрятал. Лично сопроводил. И лично же, пока вел, по шее ему накостылял.

— Будешь, — сказал, — другой раз знать, куда подкоп вести. Архимед!.. Понасажали вас на мою шею — умников!

Да, самое главное! Этим-то, из «Задушевных разговоров», пошли навстречу. Удовлетворили их требования — полностью. Даже копать разрешили. Только не персональные ходы сообщения, а один — коллективный. И не ход сообщения, а ров — вокруг тюрьмы.

СЛАДКИЙ ЗАМОРСКИЙ ПРЯНИК

Существовали рядом два некоторых государства. А именно: Тридевятое и Тридесятое. Жили, в общем, мирно, не считая мелких пограничных инцидентов. Торговлишку вели. Из Тридесятого в Тридевятое везли сковородки, лопаты штыковые, гармошки и зеленый перец. Из Тридевятого в Тридесятое — конопляное масло, хомуты, железный колчедан и дубовую клепку.

Так вот все и шло. Как вдруг из Тридевятого царства лично государю Тридесятого присылают четыре воза медовых пряников. И с ними — записочку. Дескать, так и так, учитывая наши с вами многолетние добрососедские отношения и желая дальнейшего сближения на равноправных началах, наш верноподданный народ кланяется вам этими пряничками, являющимися, между прочим, его повседневной национальной пищей. Отведайте, Ваше Величество, не побрезгуйте. А если эти прянички придутся вам по вкусу, то мы со своей стороны готовы впредь поставлять их для вашего двора в некотором количестве, на общих, разумеется, основаниях, то есть за валюту.

Скушал Тридесятый государь соседский пряник и расплакался. Потом созвал всех своих придворных поваров и фуражиров, неоднократно награжденных за их высокое искусство, и с большой обидой говорит:

— Сволочи вы, сволочи! Чем же вы меня кормите! Вы только посмотрите, что в Тридевятом царстве любой простолюдин на каждый день имеет… А ну, подходи по очереди!

С этими словами государь берет один пряник, ломает его на мелкие части и дает каждому по кусочку.

Распробовали господа придворные гастрономы гостинец — головы опустили. Нечем крыть. Действительно, по сравнению с этим пряником они своего государя невозможным дерьмом кормят. Но, с другой стороны, дружно высказали сомнение.

— Ваше Величество! — сказали. — Не велите казнить, велите миловать! Только не можем мы поверить, чтобы пряники, да еще такие, на каждый день в широкие массы пускали. Здесь налицо какая-то мистификация.

— Как так мистификация, — говорит царь, — когда вот же ясно сказано: «готовы поставлять впредь… за валюту», — тут он даже зубами заскрипел, — За валюту, семь-восемь!.. Вот на чем государство теряет — на вас, дармоедах! Прочь с глаз моих!

Прогнал государь поваров своих, а все-таки задумался. Подумал он, подумал, кликнул к себе лучшего шпиона и приказал ему отправляться в Тридевятое царство, чтобы досконально разузнать: правда ли, что там каждый день все едят медовые пряники?

И этой мерой пока и ограничился.

Проходит месяц, возвращается шпион. Докладывает: так точно — кушают. Каждый тащит эти пряники полными авоськами. И так их едят, и тюрю делают, только что крыши пряниками не кроют.

Государь, как услышал про тюрю, даже с лица переменился. Дело в том, что он имеющиеся пряники к этому времени приел, и теперь стоял перед альтернативой: или ему соглашаться с предложением Тридевятого государя и фуговать за пряники валюту, или…

Ну, конечно, на расходование валюты он, по трезвому рассуждению, не решился. Выбрал второй вариант: пригласил военного министра и, отворачивая лицо, сказал:

— Собирай войско.

Военному министру, как известно, подобные распоряжения дважды повторять не требуется. Он быстренько отмобилизовал всевозможные возраста, еще одному вассальному государству пригрозил, те четыре дивизии выставили — вот войско и готово.

Скоро сказка сказывается, еще скорее дело делается. Особенно такое богопротивное дело, как захват чужой территории в целях отъема медовых пряников. Не успели в Тридевятом царстве опомниться, а уж вражеские войска оттяпали у них главный пограничный город. Ну, захватили. Как положено, маленько пограбили, маленько понасильничали. Но что касается пряников, тут надо отдать справедливость, никакого мародерства допущено не было. Все пряники у местного населения конфисковали, ссыпали в короба (итого получилось двести семьдесят коробов) и привезли в главную ставку — Его Величеству.

Вышел Его Величество из шатра, в окружении свиты и высшего командного состава, запустил руку в ближайший короб, достал пряник, который покрасивее, погрозил перстом в сторону неприятеля: «Валюты тебе захотелось!» — и сделал надкус.

Что такое! Совсем другой пряник. Доска какая-то пересушенная.

— Ничего не понимаю! — говорит государь. — Видать, у меня ратные заботы вкус отшибли. Ну-ка, вы попробуйте.

Свита царская и высшее офицерство рассредоточились вдоль коробов, берут пряники, пробуют. На всех лицах тоже недоумение. Некоторые, у кого челюсти послабее, даже угрызть пряника не могут. Главнокомандующий два передних зуба выломил. Обидно! Восемь кампаний отвоевал — царапины не имел, а тут — на тебе. Зажал главнокомандующий свои драгоценные зубы в кулаке — и строевым шагом к государю.

— Ваше Величество! — говорит. — Не иначе как здесь организованный саботаж и укрывательство. Разрешите, я этот мерзкий город спалю.

— Пали! — отвечает Его Величество.

Спалили.

Двинулись дальше… Спустя некоторое время спалили второй город, третий и четвертый. И все без толку. Заветных пряников нигде нет. То есть, вообще-то говоря, везде их предостаточно, в каждом населенном пункте. Но что это за пряники! Гвозди ими забивать, а есть никак невозможно.

Словом, начала кампания затягиваться. Среди нижних чинов, которые утратили к прянику почтение и стали его в свой рацион добавлять, брожение пошло: «Вот, братцы, за какое барахло кровь проливаем!» Офицеры потихоньку ропщут: трофеев никаких. Вдобавок казначей тревогу ударил — столько денег этот поход сожрал, что жалованье платить нечем. Еще, мол, пару городов сжечь можно, а там хоть у неприятеля одолжайся.

Тут уж и сам государь засомневался. Собрал военачальников и говорит:

— Странная какая-то война… И начата вроде из принципиальных соображений, а пользы никакой. Одни убытки… Как подумаю — выгодней было валюту отдать. Вот что: велю я вам военные действия на время прекратить, а мне приведите какого-нибудь обывателя — хочу с ним лично побеседовать.

На другой день поймали обывателя, из зажиточных. Доставили перед светлые вражеские очи Тридесятого государя.

— Так, любезный, — говорит Его Величество. — Расскажи-ка нам все, что знаешь о знаменитом вашем медовом прянике. Уж ты-то его наверняка едал — по роже видать.

Трясется обыватель, глаза дикие таращит, а сказать ничего не может. Или, что скорее всего, не хочет.

— Говори, не бойся, — поощряет его царь. — Скажешь добром — велю дать тебе хромовые сапоги, сковородок — сколько унесешь — и… деньгами.

— Да об чем говорить, Ваше Величество?! — стонет обыватель.

— Ох, и упрямый же народ! — остервенился государь.

— Ну-ка, всыпьте ему!.. Хоть я и не сторонник.

Всыпали.

Никакого прояснения. Только орет неприлично.

— Да что же это такое? — говорит Его Величество, отчаявшись. — Может, он не понимает, о чем его спрашивают? Принесите, что ли, образец.

Принесли образец из тех еще запасов. «Ешь!» — сказали обывателю.

Кушает обыватель пряник — и задумывается. Доел окончательно, просветлел глазами и бух в ноги государю.

— Ваше Величество! — говорит. — Вспомнил! Верно, едал этот пряничек. Доводилось. Все расскажу! Не велите только этому мордастому больше хлестать меня, а то память замутняет… Шуряк у меня, Ваше Величество, по торговым делам в Тридесятое царство ездил. И там, сукин кат, спутался с одной придворной кондитершей. Она ему будто и принесла в подоле десяток этих пряников. А уж он нам в гостинец привез…

Тут у Его Величества промелькнула в глазах какая-то мысль. Поднялся он, не обращая больше внимания на обывателя, а также забыв, видимо, про обещанные хромовые сапоги, и приказал:

— Трубите поход!

Наутро всеми наличными силами обложили царский дворец Тридевятого государя. Обложили, стреляют под окнами, кричат:

— Выходи!

Надел Тридевятый государь чистую рубаху, с женою, с детками попрощался и вышел принять мученическую смерть.

Только смотрит: никакой мученической смерти ему как будто не приготовлено. Наоборот, идет навстречу сам Тридесятый государь, руки протягивает и ласково улыбается. А позади него приближенные топчутся с виноватыми лицами.

— Ваше Царское Величество, дорогой брат и сосед! — склоняет голову Тридесятый государь. — Тут, в результате недоразумения, мы вам некоторый ущерб нанесли. А именно — вот у нас подсчитано — пожгли восемь городов и сто двадцать деревень. Так вы, прошу вас, не огорчайтесь. Города эти мы вам отстроим. Насчет деревенек я даже и говорить не хочу. Сразу, как только ворочусь, присылаю вам на два года всех своих плотников. Кроме того, землицы вам прирежу. К вам же, Ваше Величество, будет единственная просьба: поставляйте нам свои замечательные медовые прянички, сколько можете. А насчет валюты не беспокойтесь — будем платить, как положено, на общих основаниях…

Этим историческим фактом и завершилась великая пряничная кампания. С тех пор Тридесятое и Тридевятое государства опять живут друг с другом мирно.

Из Тридевятого в Тридесятое помимо масла, хомутов, колчедана и дубовой клепки, шлют еще и медовые пряники.

Из Тридесятого в Тридевятое эти прянички иногда в гостинец привозят… некоторые оборотистые люди.

ЗАГАДКА ПРИРОДЫ

Мы узнали о поразительном качестве Левандовского случайно. Ждали на остановке троллейбус.

— Эх, тюха-матюха! — хлопнул себя по лбу Левандовский. — Мне же носки купить надо! Вы не уезжайте, я мигом.

И он нырнул в промтоварный магазин.

Вышел оттуда Левандовский через три минуты, сладко жмурясь и покачиваясь.

Маралевич потянул носом и тихо сказал мне:

— Странно. По-моему, он клюкнул. А ну, принюхай.

Я принюхался так и есть.

До вечера мы ломали головы над этой загадкой — в промтоварах еще никому выпивать не удавалось. Потом не выдержали, поехали в магазин и произвели там разведку.

Ничего. Заведение как заведение. Ткани, галантерея, трикотаж. Никакой гастрономии, никаких соков.

— А может, директор знакомый? — сказал Маралевич. — Заскочил к нему в кабинет, опрокинул пару стаканов.

Так мы и решили.

Однако на другой день у Левандовского были гости — тесть и теща. Сидели, играли в подкидного дурака, пили чай с малиновым вареньем.

— Веня, — сказала жена. — Достань мне душегрейку.

Трезвый, как стеклышко, Левандовский полез на антресоль за душегрейкой. Там он поколдовал некоторое время, а спускаясь обратно, вдруг оступился и отдавил подстраховывающему его тестю ухо. Потом упал весь, повесился на шее у тестя и забормотал:

— Папаша! За что я вас так безумно люблю?!

У тестя получился припадок астмы.

А за Левандовским установили наблюдение. Дома — родственники, а на работе — сослуживцы.

Но все было тщетно.

Допустим, они с женой садились в автобус. Жена по праву слабого пола шла в переднюю дверь. Левандовский — ни в одном глазу — в заднюю. Когда они встречались на середине автобуса, он бывал уже хорош.

На службе Левандовский неожиданно говорил:

— Ой, что-то живот схватило!

И сворачивал под литер «М».

При этом ожидавшие его сотрудники определенно знали: выйдет оттуда Левандовский ни бе ни ме.

И был даже такой случай. На улице у Левандовского развязался шнурок.

— Подожди, я только завяжу, — сказал он товарищу.

Когда Левандовский разогнулся, его пришлось сдать в вытрезвитель.

Наконец жена пошла на крайность. Однажды она заперла Левандовского в пустой квартире. Причем по случаю ремонта вещи и обстановка из комнат были перенесены к соседям, а там оставалось только ведро с известкой, две малярные кисти и четырнадцать килограммов метлахской плитки.

Через полтора часа я позвонил Левандовскому.

— Что поделываешь, старик? — спросил я.

— Ваводя! — закричал он. — Ува-бу-бу!..

— Готов! — сообщил я Левандовской и повесил трубку.

После такого невероятного события Левандовским заинтересовалась общественность. Местное отделение Академии наук выделило специальную комиссию в составе одного профессора, двух кандидатов наук и четырех младших научных сотрудников.

Ученые, с целью развеять миф вокруг Левандовского, присмотрели на молодом Обском море удаленный островок. Островок, как полагается, сначала был проревизован на предмет необитаемости, а потом туда отвезли исследуемого. С ним отгрузили: восемь банок консервов «Лосось», мешок сухарей, байковое одеяло и две пары китайских подштанников — на всякий случай и на похолодание.

Вслед за этим на море ударил шторм девять баллов. Так что добраться к островку было невозможно. Кроме того, расставленные по берегам пикеты тщательно просматривали окрестности в бинокль.

Шторм бушевал трое суток. Лишь только он стих, катер с экспедицией направился к острову. Когда один из младших научных сотрудников, засучив штаны, собрался прыгнуть в воду, чтобы принять чалку, из кустов донеслась разудалая песня:

Скакал казак через долину!..

И навстречу изумленным членам комиссии вышел пьяный в дым Левандовский.

Видя такое дело, профессор, неоднократный лауреат различных премий, развел руками и сказал:

— Наука здесь бессильна.

Но тамошний бакенщик дядя Федя, промышлявший самогоном для личных нужд, напротив, высказал предположение, что на острове растет винный корень.

Целый месяц дядя Федя с двумя сынами допризывного возраста вел на острове раскопки. Но корня так и не обнаружил. Тогда он выругался, сказав: «Свинья везде грязи найдет», — и засеял всю территорию картошкой.

ФЕНОМЕН

Уверен, что многие читатели примут эту историю за анекдот, и потому сразу предупреждаю: у меня есть десять тысяч свидетелей. Или даже двенадцать. Я их, конечно, не пересчитывал и называю эту цифру округленно. Просто стадион в тот день был переполнен, а вместимость его у нас всем известна: от десяти до двенадцати тысяч. Правда, эти десять или двенадцать тысяч человек, хотя все события и разворачивались на их глазах, вряд ли смогут дать им правильное объяснение. Истинную причину знают только наши отдельские, которые стояли тогда на восточной трибуне, да еще два посторонних гражданина, отказавшиеся себя назвать по деликатной причине.

А было так. Перед самым началом игры между нами затесался какой-то незнакомый товарищ. Можно, говорит, я тут воткнусь — бочком? И воткнулся. Такой необычно одетый товарищ — в кепке с ушами и офицерской плащ-накидке. Хотя сам явно штатский. Эти его приметы, надо сказать, никакой решающей роли в дальнейшем не сыграли, и я их привожу только для того, чтобы подчеркнуть: мы на него сразу как-то внимание обратили. Вдобавок, он себя повел не совсем обычно. Еще до первого вбрасывания шайбы выпил бутылку тринадцатого портвейна, чего другие болельщики не делают, а стараются растянуть ее на все три периода. А он, значит, выпил, закусил, как сейчас помню, двумя крутыми яичками и скорлупу спрятал в задний карман брюк. То ли не хотел потом отвлекаться, то ли еще с какой целью — не знаю. Но это тоже детали попутные, необязательные.

Короче, началась игра. Ну, болельщики традиционно покричали, а потом более-менее затихли, так как на поле пока ничего чрезвычайного не происходило — так себе, взаимный обмен любезностями, перекатывание шайбы от одних ворот к другим.

И тогда, в этой относительной тишине, вклинившийся товарищ крикнул вратарю противника:

— Зайчковский! Подвязывай щитки!

Зайчковский и правда попросил остановить игру и начал подвязывать щитки. Как будто мог что-то услышать на таком расстоянии.

Вокруг, конечно, хохот.

А наш Семен Разгоняев хлопнул этого товарища по плечу и говорит:

— Ну-ка, друг, отмочи еще что-нибудь. А то скучно стоять.

Товарищ кивнул — дескать, сейчас устроим, — сложил ладони рупором и крикнул:

— А судьи кто?

— Внимание, товарищи болельщики! — сказала судья-комментатор. — Просим извинения — мы забыли представить арбитров сегодняшнего матча. Встречу судят такой-то и такой-то. Оба — всесоюзная категория, город Челябинск.

Вокруг, конечно, опять хохот. А Семен Разгоняев говорит:

— Молоток!.. Ты давай, время от времени корректируй их, лопухов. Чтобы не портачили.

На поле, между тем, заварилась каша. Возле наших ворот. Два защитника лежали, задрав кверху коньки, вратарь растопырил в панике руки и ноги, а перед ним образовалась прямо куча мала.

— Кишкин! — закричал товарищ в кепочке. — Сдвигай ворота, осел! Больше делать нечего!

В ту же секунду шайба затрепыхала в сетке и одновременно раздался свисток судьи. Оказывается, наш голкипер Кишкин под шумок успел казенной частью сдвинуть ворота.

Шайбу не засчитали.

Но ихние игроки после этого ожесточились и применили силовую борьбу по всему полю, валяя наших хоккеистов, как первоклашек. Центральный нападающий сделал хитрый финт, защитники провалились, и он неожиданно выскочил один на один с Кишкиным. Защитники гнались за ним в метрах десяти.

— Все! — сказал Семен Разгоняев, хватаясь за уши. — Сейчас слопаем!

Тогда товарищ в кепке весь напрягся и страшным голосом закричал:

— Капуста, падай!!!

И тут заслуженный мастер спорта, ветеран отечественного хоккея, знаменитый Капустин, которого другой раз не могли свалить и трое защитников, вдруг упал. На ровном месте. Он упал, со скоростью торпеды пролетел мимо ворот и так саданулся головой в борт, что на световом табло мигнули и погасли названия команд.

Стадион взревел. А стоявшие впереди нас два посторонних гражданина повернулись и стали нехорошими глазами смотреть на кричавшего товарища. Видать, они болели за противоположную команду, и такой вариант их не устраивал.

— Ну, чо уставились? — спросил Семен. — Не узнали, да? Труха ваш Капустин. На пенсию ему пора.

После этого случая наши приободрились и повели наступление. И скоро ситуация повторилась в обратном порядке. Слава Хамкайкин перехватил пас и вырвался один на один с ихним вратарем. Болельщики затаили дыхание. А товарищ в кепке, точно рассчитав момент, крикнув:

— Зайчковский! Уходи из ворот!

И — дикая вещь! — мы глазам своим не поверили — Зайчковский вдруг сбросил рукавицы и поехал для чего-то в левый угол поля!

Шайба, правда, ударилась в рукавицу и переменила направление, но ее добил набежавший защитник Буглов.

Господи!.. Что тут началось! Мы чуть ли не передавили друг друга от восторга.

Но два посторонних гражданина опять повернулись, и один из них сквозь зубы произнес:

— А ну, крикни еще, сволота! Крикни попробуй — и с ходу получишь!

Однако товарищ в кепочке, увлеченный сражением, не расслышал, что ли, этих слов и крикнул.

И, конечно, получил. С ходу.

Больше он уже не кричал. Как его не уговаривали.

Только мотал головой и зажимал рот перчаткой. Особенно наседал на товарища Разгоняев.

— Ну, крикни «судью на мыло», — умолял он. — За судью тебя никто пальцем не тронет.

Но все было зря.

— Слушай, а мысленно ты не можешь? — спросили его.

Товарищ отнял ото рта перчатку, осторожно — чтобы не запачкать соседей — выплюнул два зуба и сказал:

— Мысленно у меня пока не получается.

В результате наша команда проиграла с крупным счетом 2:13.

Обозленный Семен Разгоняев хотел добавить этому несговорчивому типу, но мы его остановили.

И вот теперь я думаю: почему мы тогда сразу не заступились за товарища в кепочке? Что такое могло нас удержать? Ведь кричал-то он в нашу пользу.

Но еще больше тревожит другое: вдруг у него это дело мысленно начнет получаться. Хорошо, если он останется поклонником своей команды. А ну как его в городе чем обидят! Квартиру, например, не дадут. Или какой-нибудь горячий болельщик, вроде Семена Разгоняева, на стадионе добавит.

Что тогда будет?..

Вообразить жутко!..

СЧАСТЛИВЫЕ КОРОЛЬ И КОРОЛЕВА

Если верно, что рыба гниет с головы, то допустимо и обратное положение: та рыба, у которой голова в порядке, не подвержена тлению во всех прочих местах.

А теперь от рыбы перейдем непосредственно к будням одного государства, в котором все были счастливы, потому что были счастливы король и королева. Дело в том, что Его Величество король исключительно любил Ее Величество королеву, а Ее Величество королева безмерно обожала Его Величество короля. И всем подданным это было хорошо известно, потому что глашатаи ежедневно, с четырнадцати сорока пяти до семнадцати часов, сообщали, что между ихними Величествами царят небывалые мир да любовь.

Если во дворце случался прием или, скажем, устраивалось представление, король вел королеву под ручку, усаживал на трон и немедленно доставал из кармана дорогую конфетку. Когда Ее Величество докушивала гостинец, король забирал у нее бумажку и тут же вручал другую конфетку — еще вкуснее и дороже.

При этом он не забывал спрашивать:

— Вам хорошо видно, Ваше Величество? Не застит голова вон того советника?

А королева отвечала:

— Ах, Ваше Величество, вы так добры ко мне, не утруждайтесь, прошу вас, я потерплю.

Иногда король слушался ее, но чаще подзывал пальцем телохранителя и говорил:

— Пойди-ка, братец, отсеки башку Его Сиятельству. Она королеве правый угол сцены загораживает.

Вот какая между ними была любовь!

Окружающие княгини и баронессы проливали слезы умиления. Музыканты, преданно глядя на коронованных особ, сами, без понуканий капельмейстера, дули в трубы. А первый министр, кряхтя и сморкаясь, казнил себя за то, что опять не удержался, обругал свою старую министершу черепахой, а одной молоденькой фрейлине, наоборот, подарил кружевную комбинацию.

Однако прием заканчивался, и король с королевой возвращались в свои покои.

— Господи! — восклицала Ее Величество, сжимая пальцами виски. — Сколько раз можно говорить — не стучи так своей короной. Голова раскалывается!

— О-о, дьявол! — сдержанно рычал король. — В собственном королевстве изволь ходить на цыпочках! Надоела такая жизнь!

— Ты намекаешь на то, что взял меня без королевства?! — всхлипывала Ее Величество. — Так я уйду! Я развяжу тебе руки! Пожалуйста, женись на этой дуре — принцессе из тридесятого царства! Только учти, королевича я тебе не оставлю!

— Нет, ты не уйдешь! — яростно гремел король. — Чтобы обо мне говорили, будто я выгнал тебя с королевичем на улицу?! Дудки! Такого удовольствия я тебе не доставлю!.. Сам уйду! Свет не без добрых королей — какой-нибудь приютит.

И Его Величество начинал собираться. Он укладывал в чемодан две пары нижнего белья, запасную корону, бритвенный прибор и теплые носки. Потом ставил свою поклажу у дверей, чтобы завтра чуть свет навсегда покинуть пределы королевства.

Но завтра опять был прием, и король, повздыхав, набивал карманы дорогими конфетами.

Снова король с королевой светились взаимной нежностью, музыканты старательно надували щеки, придворные дамы утирали добродетельные слезы, а первый министр, краснея и отворачиваясь, корил себя за греховные мысли о молоденькой фрейлине.

Король с королевой прожили много-много лет и умерли в один день. Память о них, как о самых пылких супругах, до сих пор живет в той счастливой стране. И если случается, что какой-нибудь простолюдин, по молодости да по глупости, прибьет жену, родители ему обязательно скажут:

— Эх, рожа твоя бесстыжая! И когда ты человеком станешь?! Брал бы пример с покойничка короля!

На что такой буян отвечает:

— Да я один разве? Вон и Донька Сидельников свою матаню кажин день вожжами полоскает. И Перекукуевы все характерами не сходятся. И дядя Кондрат как на базар едет, так тетку Аксинью в амбар запирает… А король — что ж. У него королева была, а не тетеря, вроде моей. Окромя того, говорят, одних чемоданов осталась тыща штук. И в каждом по две пары белья. Это ж понимать надо…

КРУГЛЫЙ ДУРАК

Жили были старик со старухой. И было у них три сына: двое умных, а третий дурак.

Очень это обстоятельство старика со старухой огорчало. Умные что ни сделают — все ладно, все хорошо. А дурак за что ни возьмется — все не так, все по-дурацки.

— Ох, горе луковое! — вздыхает мать. — И в кого ты уродился?

— Хы! — говорит дурак и — палец в нос.

— Как дальше-то жить будешь, голова еловая? — спросит отец.

— Хы! — отвечает дурак.

Бились-бились родители, колотились-колотились, видят: никакого толку от дурака нет.

Собрались они тогда и пошли к одному знакомому старичку-волшебнику.

Так и так, говорят, есть у нас три сына, двое умных, а третий — дурак. Умные что ни сделают — все ладно, все хорошо. А дурак за что ни возьмется — все не так, все по-дурацки. Сделай милость, поправь ты нашего младшенького.

— М-да, — говорит волшебник. — А что, мамаша, сынок ваш окончательно круглый дурак или так себе — придурок?

— Ох, круглый, батюшка! — отвечает старуха. — Такой круглый, дальше некуда.

Подумал волшебник и говорит:

— Есть средство. Присылайте вашего сынка. Раз круглый — можно попробовать. Вот с придурками — с теми много труднее. Только одна баба-яга и берется их пользовать.

Ну, прислали родители дурака, волшебник ему и говорит:

— Научу я тебя одному слову — волшебному. Оно тебя с другими людьми выравняет. Постой, да ты, может, такой дурак, что и слово-то волшебное не запомнишь.

— Небось, запомню, — отвечает дурак. — Давай называй слово, не скупердяйничай.

— Ну слушай. Чтобы у тебя ни спросили: про себя, про других или в смысле оценки явлений, отвечай одно: а я, мол, дурак. Дурак и точка.

— Хы! — говорит дурак. — Чо тут помнить-то!

— А ты не скалься, — отвечает старичок. — Лучше на ус мотай. Да еще помни: в больших ли, в малых чинах будешь — спаси тебя бог закобениться, сказать, что умный. Как такое брякнешь — тут тебе и конец.

Запомнил дурак волшебное слово и пошел домой. Ну, понятно, из-за дурости своей не прямо пошел, а дал крюка версты четыре. И так получилось, что угадал он мимо царского дворца. А там как раз сидел на крылечке царский конюший. Сидел, семечки щелкал и разные проблемы обдумывал. А самую главную он проблему обдумывал — кто же теперь будет на царской конюшне работать, поскольку младшего конюха кобыла залягала?

И тут видит конюший — идет мимо парень. Из себя здоровый, морда красная.

— Эй ты, онуча! — закричал конюший. — А ну, подь сюда!

Подошел дурак.

— Ты кто такой есть? — спрашивает его конюший.

— Дурак я, дяденька, — отвечает дурак. — Дурак дураком.

Конюший даже семечкой поперхнулся.

— Ага, — говорит, — понимаю… того, значит…

А про себя думает: «Нет, он не дурак. Дурак разве про себя такое додумается сказать. Возьму-ка я его младшим конюхом». И взял.

Прошла неделя-другая — на конюшне новая беда: два лучших жеребца сдохли. Сам министр двора заявился — белый, как молоко, и щека дергается. Отозвал дурака в сторонку, давай пытать: отчего да почему такое приключилось, не ворует ли конюший овес и не говорил ли он, что собирается в Турцию сбежать?

— Не знаю, — отвечает дурак и смотрит на министра прозрачными глазами. — Вроде как говорил чего-то, и матерно говорил, и по-всякому. А что, зачем — не смыслю. Дурак ведь я, Ваше Превосходительство.

Мигнул тут министр дураку — дескать, не беспокойся, все понимаю, — а сам думает: «Ну, в точку я угадал: конюший-то и правда сукин сын. А этот ловок. Ох как ловок! Ишь, куда гнет: дурак, мол, я… Назначу-ка я его конюшим». И назначил.

Проходит какой-нибудь месяц — и вызывает дурака царь. Является он, а там уж министр двора стоит и трясется весь, аж зубы стучат. А кроме него еще с десяток разных советников и генералов топчутся.

Оказывается, Его Величество у своих приближенных личное мнение спрашивает. Собрался он в гости к соседнему государю и желает знать, как ему карету закладывать: четверней, пятерней или шестерней?

Переминаются советники с ноги на ногу, друг дружку локтями подталкивают, пот с них градом катится. Каждому хочется поумнее свое личное мнение высказать. Так, чтобы легло оно под личное мнение Его Величества, не пошло в разрез с личным мнением Ее Величества да еще потрафило личному мнению Ихнего Высочества, наследника престола. Задача!

А дураку горя мало. Подходит его очередь, он и рапортует:

— Не могу знать! Дурак я, Ваше Величество!

«Вот, — думает царь, — умный ответ. И тактичный. Согласно своему чину в присутствии других более высоких чинов. Таких людей беречь надо. Произведу-ка я его во вторые министры, тем более, что должность как раз свободная». И произвел.

А сам в гости укатил. Туда ничего доехал, а на обратном пути перевернулся в овраг. И разбился до смерти, вместе с царицей и наследником.

Ничего не поделаешь, надо нового царя ставить. Приходят к дураку первый и третий министры — посоветоваться.

Спрашивают:

— Какое мнение Вашего Превосходительства?

— Никакого мнения не будет, — отвечает тот. — Дурак я, разве не знаете.

Тут первый министр, который в одной компании о покойном царе безмерно горевал, думает: «Ой-ой-ой! Что-то он про меня знает! Еще стукнет новому царю, как я по старому убивался…»

А третий министр, который в одной компании про покойного царя говорил: «Туда ему, собаке, и дорога», думает: «Ой-ой-ой! Что-то он про меня знает. Не так просто ваньку гнет. Еще стукнет новому царю, как я о коронованной особе отзывался!..»

Перемигнулись первый и третий министры: дескать, обвел вокруг пальца, шельма: сам-то промолчал и чистый вышел. Надо его царем выбирать — от греха подальше.

И выбрали.

Надел дурак царскую корону и вроде как задумался.

«Если я дурак, — думает, — то почему я царь? Значит, я не царь вовсе, а дурак? Но как же я не царь, когда царь. А если я царь, то почему дурак? Значит, я не дурак вовсе, а умный».

И велел он издать указ: «Мы, Наше царское Величество, приказываю полагать Наше царское Величество умным и не считать дураком.

Помимо того, повелеваем считать отныне всех прочих предполагаемых дураков умными, а всех умных — дураками».

И как только издал он этот приказ, все тут же сообразили, что дурак-то действительно дурак, а никакой не умный.

Сообразили, да поздно: дурак уже на троне сидит.

ХРАПЫЧ

Про кота Храпыча рассказывают такую историю. На четвертый день после рождения, еще слепым котенком, он вылез по нужде из гнезда, но вместо того, чтобы расположиться на ковре, прямиком проковылял к песочному ящику и там будто бы оформил все на уровне опытного годовалого кота.

Вот какие, значит, у него были задатки.

В это можно поверить, поскольку и в дальнейшем за Храпычем неблаговидных поступков не замечалось. Скажем, сметану там ополовинить, колбасой со стола поинтересоваться или в марте, по примеру всех прочих котов, закуролесить Храпыч себе не позволял.

Словом, это был кот во всех отношениях положительный. В свое время он закончил гуманитарный факультет при кошачьем университете, дважды был на курсах усовершенствования, затем сам читал лекции на кафедре вкрадчивости и даже защитил кандидатскую диссертацию: «К некоторым вопросам влияния вышепролетающего ветра на нижерасположенное обоняние».

Вот благодаря своим многочисленным заслугам кот Храпыч и оказался к началу нашего повествования на этой должности. Как эта должность называлась, сформулировать затрудняемся, а только известно, что Храпыч приставлен был охранять хозяйский дом изнутри. И в этом смысле он считался как бы начальником над псом Хрипычем, который должен был стеречь тот же дом всего-навсего снаружи. Само собой разумеется, и содержание им положено было разное: и в смысле приварка, и в смысле всего прочего.

Надо сказать, что кот Храпыч сразу же взял твердый курс на оправдание доверия. Дела его активно и последовательно шли в гору. И довольно скоро на вверенном ему участке наступил такой ажур, такая совершенная гармония, что все только ахнули.

— Вот что значит образованные-то кадры! — отметило котово начальство.

В университете, в альма-матер, так сказать, Храпычем заинтересовались. Пригласили прочесть цикл лекций о его собственном методе. Кроме того, заказали коту книжку, и профессор Львов-Загублянский взялся к ней предисловие написать.

И вот в самый, можно сказать, пик расцвета котовых дел вдруг наступило непредвиденное осложнение. Залаял однажды ночью пес Хрипыч.

— Воры! Воры! — лаял он. — Держи, держи!..

Кот Храпыч в первый момент отнесся к этому факту довольно индифферентно: собака, дескать, лает — ветер носит. Перевернулся на другой бок и захрапел.

Однако Хрипыч следующей ночью снова гвалт поднял. Причем лаял на этот раз еще ожесточеннее и опять невоздержанно кричал: «Воры».

«Чтоб ты околел! — выругался кот Храпыч. — Ох, подведет он меня, этот бобик, под монастырь турецкий! И чего ему, собаке, не хватает. Похлебку свою получает регулярно. Будка исправная — на голову не каплет. Свобода ему предоставлена… в пределах, разумеется. Да ведь иначе с ними и нельзя».

Терпенье кота Храпыча лопнуло на третью ночь, и тогда он решил провести со своим вроде бы подчиненным воспитательную беседу.

Утром кот вышел на крыльцо и поманил Хрипыча лапой.

— Что же это вы, любезный, себе позволяете? — недовольно спросил он. — Выкрики различные необдуманные и… прочее! Будоражите, понимаешь, окружающую общественность…

— Так ведь воры, воры! — часто дыша, сказал Хрипыч.

— Ах, да разве я не знаю! — поморщился кот Храпыч. — Конечно, случаются еще отдельные проявления. Мы не скрываем. Хуже того, — тут Храпыч перешел на доверительный шепот, — и мыши есть. Да-да! Но я же ведь не кричу на всех перекрестках: «Мыши, мыши!..» Для чего разжигать нездоровый ажиотаж? Вот вы, к примеру, сегодня ночью разбудили всю округу. И уже слышу, вместе с вами брешет артисткин шпиц. А ведь, между нами говоря, это собака с чуждыми настроениями: еще разобраться надо, с чьего голоса она лает… Так кому от этого польза?

Тут Хрипыч опустил кудлатую голову, вильнул репейным хвостом и спросил:

— Как же быть, если воры, воры?

— Ах, господи! — сказал кот Храпыч. — Да разве я говорю, что на воров лаять не надо? Конечно, надо — это наш святой долг. Но как лаять! Гавкнуть раза два — это и уместно, и необходимо. А утречком доложить мне. Обсудим в рабочем порядке, составим план мероприятий. Наметим, так сказать, пути. Вот как, дорогой мой. Не с бухты-барахты.

— Ну, если два раза можно, еще ничего, — подумав, согласился Хрипыч. — Я тогда погромче гавкну.

— Наоборот, потише, — сказал кот Храпыч.

— Ага! — догадался, наконец, Хрипыч. — Хоть без зубов, Да на костылях. Ну, воля ваша.

Ночью, когда появились воры, он, согласно распоряжению, аккуратно гавкнул два раза. Вроде как откашлялся. А чуть свет зазвонил цепью под окном кота Храпыча.

— Ну? — поинтересовался Храпыч. — Как настроение?

— Боязно что-то, — сказал Хрипыч, — раньше-то они по двое ходили, а сегодня, слышь, втроем пожаловали! И вроде как с палкой. А может, и с ружьем — не рассмотрел.

— Хм, — сказал Храпыч. — Не скрою, ситуация осложняется. Я думаю, в подобной обстановке лай совсем оставить надо. Есть у нас, знаете, еще такие элементы. Ты два раза гавкнешь, а он скажет: двадцать два. Ты — три раза, а он — триста тридцать три. Дальше — больше. Пойдут разговоры: дескать, в Энском дачном поселке завелись воры. Чего доброго, в Лапландию слух перекинется. А там, глядишь, — еще куда подальше. Соображаете, чем пахнет? В мировом масштабе оконфузимся.

— Совсем-то молчком нам непривычно, — заупрямился Хрипыч. — Вот когда еще два раза — это как-никак.

— Ничего, дорогой мой, потерпите, — оборвал его Храпыч. — А я тем временем план мероприятий закончу.

И Хрипыч перестал лаять.

…А воры пришли впятером. Хрипыч лежал в будке и нервничал. «Черррт! — рычал он, разумеется, про себя. — Где же он со своим планом, туды его!»

Ой, как хотелось Хрипычу залаять! Лай распирал ему бока, подступал к горлу. Но Хрипыч, сцепив зубы, молчал.

Когда же воры поволокли связанное в узлы добро, Хрипыч не выдержал: «Эх, до мероприятиев ли теперь!» И, устрашающе рявкнув, он бросился на грабителей.

Одному он порвал бок. Второму ополовинил штанину. Третьему срезал подметку, когда тот повис на заборе. Но четвертый увернулся и ахнул Хрипыча ломом поперек натянутой в струнку спины…

После этого воры возвратились и спокойно забрали остальное имущество. Кота Храпыча они унесли вместе с шифоньером, в который он забился с перепугу.

…В Лапландии про этот факт так ничего и не узнали.

НАШ ВЕСОМЫЙ ВКЛАД

Все истинно верующие да разбивают яйца с того конца, с какого удобнее.

Джонатан Свифт

Думаю, многие мои сограждане (особенно из представителей старшего поколения) хорошо помнят тот исторический, переломный момент, когда известный академик Угнетенных, глава созданной им школы, поддержанной большой группой внезапно прозревших ученых и государственных деятелей, решительно развенчал этих ползучих идеалистов-остроконечников с их насквозь гнилой буржуазной теорией.

Тогда это долгожданное историческое событие повсюду очень живо обсуждалось, а газеты — с постановлением и разъяснениями — затрепали, можно сказать, до дыр.

Ну, конечно, и мы у себя в отделе тоже обменялись мнениями. Неофициально обменялись пока что, без подсказки сверху, в узком, как говорится, кругу. Тошкин, начальник наш, так и сказал: давайте, мол, для начала в узком кругу потолкуем, выработаем единую точку зрения, чтобы потом, если что, дружно стоять и не оказаться на поводу у каких-нибудь оголтелых личностей.

В общем, собрались. И поскольку собрание, повторяю, было внеплановое, без установочного обязательного доклада, то и разговор завязался непринужденный.

Машкин, помнится, первым голос подал.

— Ну, теперь держись, — сказал он весело и даже руками потер. — Теперь кое-кто погорит. Ох, погорит!

— Кое-кто! — хмыкнул Мишкин. — Теперь, брат, многие погорят. Она, зараза-то, пустила корни.

— Знаешь примеры? — быстро спросил Гошкин.

Мишкин наморщил лоб, повспоминал и честно сознался:

— Среди своих не замечал… Да вот и товарищи, думаю, подтвердят.

Гошкин рассеянно покивал.

— Да-а, — вздохнул я. — И как это у нас еще умеют…

— Что — как умеют? — настороженно прищурился Гошкин.

Я закашлялся:

— Да вот, говорю, умеют у нас все же своевременно подметить и должным образом отреагировать.

— А ты что же хотел? — спросил Гошкин. — Там ведь тоже не тыквенные головы сидят. Не лаптем щи хлебают.

— Вот не понимаю! — горячо заговорил Машкин. — Не понимаю и никогда не понимал выкрутасов этих овомодных. Я, например, всегда разбивал яйца с тупого конца. И, сколько помню, у нас в семье все так делали: и отец, и мать, и бабушка, и прабабушка, и обе тетки по материнской линии…

— Лично я вообще яйца не ем, — печально сказал Гришкин. — Мне врачи запретили. Яйца запретили, колбасу твердокопченую, свиное сало и водку. Ну, думаю, все. С такой жизни, думаю, коньки отбросишь: того нельзя, этого нельзя. Решил по частям бросать. Начал с яиц — прям как в воду глядел. Теперь в рот их не беру. И ничего, знаете, не тянет.

— Это еще ни о чем не говорит! — осадил его Гошкин. — Сам не ешь, зато домашние нажимают. И бьют, возможно, с острого конца. А тебе наплевать. — Тут Гошкин обернулся к нам и добавил осуждающим голосом:

— У нас еще встречаются, к сожалению, такие: сам, видите ли, в рот не берет и думает, что чистенький… Как в воду он глядел… Прозорливец, едреный корень!

Гришкин прикусил язык.

Так мы поговорили и разошлись.

А буквально на другой день многие начали гореть. К счастью, не у нас. На соседнем этаже, в управлении смешанной промышленности, разоблачили большую группу остроконечников. Оказывается, они были связаны с первым этажом — кое с кем из межрайонной комиссии по доводке, а те в свою очередь с кем-то еще — из смежного ведомства. Дальше — больше: когда начали копать, обнаружилось, что корешки уходят куда-то, чуть ли не в Симиез.

Вслед за этим и в других организациях, а также на некоторых жилмассивах и в микрорайонах были выявлены приверженцы прежнего способа разбивки. Выяснилось, словом, что порочный метод и на местах тоже пустил бурные побеги, уже нанес значительный вред, и борьба с ним поэтому предстоит нелегкая.

В нашем учреждении в связи с такой обстановкой собрался расширенный актив. На высшем, так сказать, уровне — с присутствием представителя инспектируемой организации. Ну, заслушали обращение, высказались в поддержку его, проголосовали честь по чести, отдельные нетерпеливые товарищи уже полезли в карманы за сигаретами, думая, что сейчас скомандуют «расходись» — как вдруг слово взял представитель.

— Меня удивила, — сказал представитель, — как бы это выразиться, недостаточная, что ли, самокритичность сегодняшних выступлений. Так, вообще, собрание прошло на достаточной высоте, в смысле порядка ведения даже идеально, а вот самокритики и глубокого настоящего анализа положения дел не было. А ведь, наверняка, и у вас кое-кого необходимо поправить, кое-кому подсказать, кое-кого, может, и одернуть по-хорошему.

— Да у нас таких нет! — крикнул с места Гришкин. — Мы уже тут прикидывали!

Председательствующий Гошкин застучал карандашом по графину и назвал реплику Гришкина безответственной.

— Вместо того, чтобы выкрики выкрикивать, — сказал он, — надо бы поблагодарить товарища представителя за критику! Потому что товарищ представитель действительно прав. И надо это признать. Признать, присмотреться к себе и ответить делом. А мы, понимаешь, выкрики выкрикиваем!

В результате с актива мы вышли изрядно ошарашенные. В некоторой степени сбитые с толку.

— Все же я не понял, что это значит — ответить делом? — задумчиво произнес Машкин. — Каким таким делом? И как ответить? Если я, например, всегда с тупого конца разбивал. И бабушка тоже, и дедушка…

— Сам голову ломаю, — пожал плечами Мишкин. — Может, он имел в виду, что мы теперь обязаны резко увеличить потребление яиц, разбиваемых с тупого конца? Только куда же еще? Я уж и так решил довести до четырнадцати штук в неделю.

— А мне что делать? — заволновался Гришкин. — Я же их совсем не принимаю — мне врачи запретили.

— Иди ты знаешь куда? — взорвался Мишкин. — Хороший какой выискался! Мог бы начать отвыкать от твердокопченой колбасы! А то вякаешь тут над душой!

Короче, обстановка создалась нервозная. А тут еще, как назло, наши одноэтажники преподнесли нам колоссальную пилюлю. У нас одну комнату в конце коридора временно арендовал отдел сбыта и сплава. Их там всего-то шесть душ было. И надо же! — нашли какого-то замухрышку, не то счетовода, не то нормировщика. Одним словом, выявили.

Начальник этого самого сбыта и сплава, некто Рубанович, ходит — грудь колесом. Отбомбился! А наш Гошкин чуть волосы на себе не рвет. Действительно, обидно получается: у других, как у людей, — и групповщина, и все такое, а у нас ну хоть бы какой-нибудь сочувствующий, что ли.

А время идет. Время неумолимо движется. Гошкин каждый день вызывает нас с Машкиным и задает один и тот же вопрос:

— Ну как? Никого?

— Никого, — разводит руками Машкин. — Мы уже и по месту жительства присматриваемся, в гости друг к дружке начали ходить — никого.

— Это кошмар какой-то! — говорит Гошкин. — Чувствую — кресло подо мной шатается. Умом, конечно понимаю, что не должны вроде бы за такое снимать, а вот чувствую — и все. Между прочим, уже подбиты предварительные итоги — тут он разворачивает перед нами сводку, — и смотрите, что получается: отстаем от соседней области по выявлению на ноль целых четырнадцать тысячных процента. И как раз эти четырнадцать тысячных падают на наше учреждение. Прямо хоть сам начинай эти проклятые яйца с острого конца разбивать. Честное слово!

Неизвестно, чем бы все кончилось, если бы…

Короче, однажды в обеденный перерыв прибегает запыхавшийся Гришкин, отзывает нас знаками в уголок и с таинственным видом шепчет:

— Кажется, есть!

— Что есть?

— Кажется, Яшкин, — говорит он. — Только прошу не душить меня и не хватать руками — я и так запалился, пока бежал… Кажется, обнаруживает симптомы.

Тут мы, конечно, все сыпанули вниз, к Яшкину, в его слесарку. Прибегаем и видим: точно! — сидит Яшкин, разложил на верстаке газету, колет яйца. О шестеренку. И колет, представляете себе, не с тупого конца! Правда, и не буквально с острого. Как-то скорее середкой угадывает, но все-таки ближе к острому концу.

— Здорово! — говорит ему Мишкин. — Закусываешь, что ли?

— Ага, — отвечает Яшкин, — закусываю. Давайте присоединяйтесь, мужики. Только вот мало уже осталось — всего три яйца.

А сам между тем берет одно из трех яиц и замахивается им, чтобы тюкнуть о шестеренку.

Я хватаю ребят за руки и выдергиваю в коридор.

— Надо, братцы, что-то делать! — говорю. — Сейчас он дожрет эти оставшиеся яйца — и привет! Беги потом, доказывай!

— Тогда пустите меня вперед! — вызывается Мишкин и тут же заскакивает обратно:

— Закусываешь, значит?

— Закусываю, закусываю! Что ты пристал, как банный лист! — в сердцах отвечает Яшкин и шмякает о пол скорлупой.

— Почему же ты на сухую закусываешь? — спрашивает Мишкин. — Ты бы хоть пивка взял.

— Ишь ты! — говорит Яшкин. — Какой рационализатор нашелся! А то без тебя не знаю. Человек только из командировки вернулся, шестнадцать сорок должен остался, а до получки — неделя. Пивка…

— Слушай, — мигает Мишкин, — ты придержи два яйца, не доедай. Мы сейчас через дорогу смотаемся, в гастроном. Буквально пять минут.

— Это другой коленкор! — оживляется Яшкин. — Мотайте — я подожду.

Ну, мы, понятно, кинулись не в гастроном. Мы кинулись наверх, к Гошкину, и через минуту, под его личным председательством всей толпой опять ввалились в слесарку.

— Закусываешь, товарищ Яшкин? — спросил Гошкин.

— Так точно! — сознался перетрусивший Яшкин и встал.

— Да ты сиди, сиди, чего вскочил.

— Неудобно как-то, — сказал Яшкин, — в присутствии…

— Ерунда! — махнул рукой Гошкин. — Сиди давай. А мы тут около тебя… покурим.

— Ну, если так, — Яшкин сел.

— Конечно, — сказал Гошкин, не сводя с него горящего взгляда. — Бери яичко-то, чего стесняешься. Коли его, коли!

Яшкин ткнул яйцо боком. Ближе к острому концу.

— Ох! — сказал Гошкин, хватая себя за уши. — А круче можешь? Круче?

Яшкин, затравленно покосившись на него, тюкнул яйцо прямо носком.

— Стоп! — закричал Гошкин. — Держи так! Не отпускай! Товарищ Яшкин! Дорогой! Знаешь, какой ты для нас человек! Как же ты можешь, а?! Всухомятку! Без горячей пищи! Это же гастрит, колит, скоропостижно и что угодно!

— Да у него денег нет, — сказал наконец-то отдышавшийся Гришкин.

— Денег! — грозно протянул Гошкин и поворотился к Машкину. — А у нашего профсоюза средства, выходит, иссякли? На что другое есть: на разные клюшки-бутсы, на танцы-шманцы-кавээны!

— Изыщем! — побледнев, заверил Машкин.

Назавтра Яшкину вырешили безвозмездную ссуду.

И отдали приказ о его увольнении.

Правда, учитывая чистосердечное раскаяние Яшкина, его сочли возможным восстановить на работе. Понятно, не в прежней должности слесаря-наладчика, а с понижением. Взяли внутренним вахтером.

И правильно сделали, что окончательно не уволили. И сам Яшкин молодчина, что остался. Он сначала сильно обиделся — что его при такой квалификации — и вахтером. Но потом отмяк маленько, одумался — все же за столько лет прикипел душой к родному коллективу — и остался. Тем более, что мастерская от него никуда не делась. Новый слесарь попался такой, что гаечный ключ от газового с трудом отличал, и Яшкин в свободное от вахты время ковырялся там на общественных как бы началах.

Дальнозорко, в общем, поступили, потому что буквально через год Яшкин опять крепко нас всех выручил. Это когда вернулся из города Нерчинска опальный академик Несгибайло и развенчал своего бывшего, так сказать, зоила академика Угнетенных, со всеми его приспешниками. Несгибайло поддержали здоровые силы в соответствующих высоких инстанциях, и в результате вышло новое разъяснение. Разбивание яиц с тупого конца было признано антинаучным и вредным. Оказалось, что колоть яйца правильнее всего боком. Не возбраняется также, в отдельных регионах, и острым концом. Тут все зависит от породы кур, климатических условий и оснащенности холодильными установками. Так, для нашего, к примеру, пояса было рекомендовано разбивание как раз с острого конца.

Это разъяснение опять очень вживо повсюду обсуждалось, и кое-кто из тупоконечников основательно погорел.

У нас погорел Яшкин. Он после того случая, видать, затормозился, а может, за прессой не уследил, и все продолжал колоть яйца с тупого конца.

Яшкина решительно ударили по рукам — перевели из внутренних вахтеров в наружные дворники.

Некоторые горячие товарищи настаивали, правда, на крайней мере: вытурить его вообще к чертовой матери с работы, а также из профсоюза. Сколько, мол, терпеть-то можно? Ведь это же, прям, сознательный какой-то диверсант!

Но времена уже маленько изменились, и шибко распалившихся товарищей одернули на этот раз аж сверху: сказали, что употребить строгость, конечно, следовало, но уж совсем-то в порошок человека стирать негуманно.

Обернулось как нельзя к лучшему. Потому что вышло, в конце концов, окончательное разъяснение. Нашлись дотошные умы, докопались до истины. До истины, которая известна была еще в семнадцатом веке и начало которой процитировано в эпиграфе к нашему повествованию. А концовка ее звучит так: «А какой конец считать более удобным — тупой или острый, это, по-моему, личное дело каждого верующего».

У нас же весь сыр-бор разгорелся из-за того, что истина была сформулирована для верующих людей. Мы же, как известно, атеисты. И поэтому должны были идти своим, непроторенным путем.

Ну вот… А пока мы шли, обнаружилось, что за границей яйца вообще уже никто не колет. Конкретно, в Японии. Эти хитроумные черти изобрели какой-то уникальный прибор, простенький с виду, вроде мясорубки. Значит, опускаешь в него с одного конца яйцо сырое, а с другого буквально через минуту выскакивает вареное, облупленное уже, на пластинки аккуратно нарезанное и майонезом политое.

Наше учреждение, поскольку у нас теперь хозрасчет и окупаемость, приобрело этот прибор — за валюту, естественно. Но оказалось, что он, сволочь, на отечественном майонезе не работает. То есть он, возможно, и работал бы, да только майонеза нет.

Спасибо Яшкину, умельцу нашему несравненному, возвращенному, слава богу, на свою прежнюю должность. Помороковал он над прибором недельку, усовершенствовал там чего-то, переналадил — и теперь успешно выпрямляет на нем гвозди.

В НАШЕЙ СУГЛИНИСТОЙ ПОЛОСЕ

Четыре года назад засуха была. Все высохло, до последней былинки. Урожай сгорел. Земля трескалась. На два метра в глубину. Вот какая была засуха.

Приехали товарищи. Разобрались. Петрова сняли. Оказалось — не в засухе дело. То есть, конечно, и в ней тоже. Но частично. Главная же причина и основной корень — в Петрове. Он прошляпил. Не тем человеком оказался. В общем, потурили Петрова, назначили Сидорова.

На другой год зарядили дожди. Все залили. Живого места не оставили. В бывшей сухой балке ребятишки карасей ловили. Штанами. Вот такая была сырость. Урожай, конечно, утоп.

Приехали товарищи. Разобрались. Сидорова сняли… Сняли Сидорова, поставили Кулипанова.

Позапрошлый год лето выдалось умеренное. Урожай сняли рекордный.

Приехали товарищи — оценили по заслугам. Кулипанову грамоту дали и увезли на повышение. Увезли Кулипанова — прислали Задираку.

В прошлом году выпал град. Неимоверной крупности хлестал град — старики другого подобного с крепостного права вспомнить не могли. Плетни посек, мелкий скот поувечил. У председателя ревизионной комиссии крышу над сараем проломило. Самогонный аппарат в сарае стоял новенький — одни кореженные железки от него остались… Урожай, понятно, выбило.

Приехали товарищи. Разобрались. Задираку сняли. Оказалось, Задирака градом заслонялся. Маскировал свою бездеятельность. Сняли Задираку — утвердили на его место Ешкина.

А в нынешнем году все у нас перемешалось! Видать, сбесилась небесная канцелярия. В одном месте заливает, в другом — сушит. В одном — градом бьет, в другом — кукуруза в полтора роста.

До дикости дело доходит. Бабка Зыбунова и бабка Куклина рядом живут, общий плетень содержат. Вот по этому плетню их и режет. У бабки Зыбуновой помидоры с горшок, у бабки Куклиной даже пырей не вырос. Зыбуниха в своем огороде по дощечкам скачет, у Куклиной земля закаменела — хоть на кирпичи режь и баню клади. Бабки Зыбуновой дачники из резиновых плащей не вылазят, у куклиновских курортников по четвертому разу шкура лупится…

Но это их личные затруднения. Они не столь тревожны. Тем более, бабки стакнулись и даже получают взаимовыгоду. Куклина бабка зыбунихинских жильцов запускает в свой огород на солнышке греться. Зыбуниха компенсируется ей помидорами. Куклина бабка дает на помидоры тройную наценку (по причине неурожая) и фигует их своим дачникам. В общем, выходят из положения.

А наше положение безвыходное. Ходим все — штанами трясем. Не знаем, кого снимать будут, кого поощрять. Знаем только, что кого-то будут.

У Ешкина волосы лезут. Ему труднее всех. Во-первых, неизвестно, что самого ждет. Во-вторых, ему нас заранее раскусить надо — конкретных руководителей. Кто за что прячется. А вдруг не того раскусишь. За это, пожалуй, тоже мало не будет.

И вот мы заглядываем в глаза Ешкину: кого же он, змей, раскусит? А с другой стороны, и его жалко. Хороший человек. Давно у нас такого хозяина не было. С тех самых пор, как Петрова сняли…

СТРЕЛЫ АМУРА

Рано-рано утром на пустынной улице имени Шестого слета огнеупорщиков возник странный мальчишка. Он был очень маленький и буквально голый, если не считать за одежду игрушечный колчан с игрушечными стрелами, который висел у него через плечо. В руках мальчишка держал лук. Он неторопливо шлепал босыми ногами по тротуару и, задирая головенку, рассматривал номерные таблички. Наконец мальчишка остановился и нацелил свою игрушку в полураскрытое окно первого этажа.

И тут его заметил постовой милиционер младший сержант Мухортый. Младший сержант засвистел в свисток, мальчишка вздрогнул, пустил наугад две стрелы и бросился улепетывать.

— Стой! — крикнул Мухортый, сдержанно грохоча сапогами. — Стой, говорю, — ниче не будет!

Однако мальчишка так приударил, что Мухортый понял: не догнать. Он плюнул, поворотил назад и, внимательно прислушиваясь, обошел свой участок. Все было тихо, никто не кричал милицию. «Ну, слава богу, — вздохнул Мухортый. — Хоть в окно не засветил. А с гражданкой Гаечкиной надо будет все-таки провести беседу. Наверняка это ее меньшой».

Вот такое незначительное происшествие случилось рано утром на улице Шестого слета огнеупорщиков. И даже единственный свидетель его — отличник милиции младший сержант Мухортый не подозревал, что мальчишка этот — Амур. И что стрелы Амура, хотя бы и пущенные наугад, никогда не знают промаха.

Так оно и вышло.

* * *

Первая пронзила сердце Шуры Шурочкиной — официантки столовой номер два ОРСа «Огнеупорстрой». Шура поздно вернулась с работы, заснуть не смогла и всю ночь просидела у окна. Ей хотелось чего-то такого, а чего — непонятно. То ли ей хотелось стать поваром, то ли капитаном дальнего плавания, то ли чтобы в нее влюбился киноартист Жан Маре.

А на рассвете что-то вдруг больно укололо ее в сердце. Шура скосила глаза вниз и увидела маленькую стрелу. Она тронула ее рукой и ойкнула: сердце защемило сладко и тревожно. И еще нестерпимей Шурочке захотелось чего-то такого, и чего, совсем уже непонятно. Ей захотелось будто бы сразу стать и поваром, и капитаном дальнего плавания, и чтобы в нее влюбился Жан Маре, а еще лучше — один парень из формовочного, который, вчера, обедая за крайним столиком, съел подряд два гуляша и три гречневых каши с молоком.

Она встала и пошла, сама еще не зная куда.

— Шурка! — охнула мать. — Ты что это придумала! Убери хворостину-то!.. Срамотища!

Но Шура только улыбнулась непонятной улыбкой; и мать увидела, что она плывет по комнате и ноги ее вроде совсем не касаются пола…

* * *

Вторая стрела голого мальчишки угодила в сердце формовщика Вани Ванечкина. Ваня Ванечкин стоял на балконе и держал в каждой руке по двухпудовой гире. Он делал с ними ежедневную зарядку из сорока восьми комплексов.

И тут раздался милицейский свисток, топот, и Ваню ощутимо кольнуло в сердце.

«Перетренировался», — подумал он. Но в следующий момент увидел, что из груди его, как раз из того места, возле которого синей тушью было написано: «Нет счастья в жизни», — торчит небольшая оперенная стрела.

Ваня Ванечкин побледнел и хотел было вызвать скорую помощь. Однако, прислушавшись к своему здоровому организму, он почувствовал, что не слабеет, чего следовало бы ожидать после ранения, а скорее наоборот: двухпудовые гири, по крайней мере, стали совсем невесомыми. Только сердце вело себя подозрительно: оно то замирало, то начинало усиленно колотиться, куда-то падало и подпрыгивало обратно. При всем этом Ваня с большой нежностью вспоминал свой вчерашний обед в столовой, официантку, которая его обслуживала, и ему снова хотелось съесть два гуляша и три гречневых каши с молоком.

Ваня сел на кровать и стал медленно догадываться.

«Эге! — думал он. — Так это, наверное, вон что». И сердце его радостно подтвердило догадку.

Но сам Ваня тут же и нахмурился. Получалась довольно-таки большая несуразица. Во-первых, каким же манером надевать теперь рубашку? Во-вторых, как играть правого крайнего в заводской футбольной команде? В-третьих, что сказать Симочке Куделькиной из второго механического? Той самой Симочке Куделькиной, которую Ваня недавно заверил, что его девушки совсем не интересуют, а Симочка поняла, что раз Ваню девушки не интересуют, то, значит, интересует его она, Симочка. И, наконец, в-четвертых — как появиться сегодня в таком несерьезном положении на районной встрече рационализаторов, где надо будет подниматься на сцену для получения диплома, нагрудного значка и произнесения ответной речи?

«Эх, если бы то же самое, да без этого самого! — тоскливо думал Ваня, разглядывая стрелу. — Не могла она, зараза, навылет пройти».

В это время за дверью позвонили и голос соседки спросил:

— Иван Иванович, вы не спите?

Ванечкин страшно перепугался, закричал, что спит, что не спит, что очень торопится, что никуда не торопится, что у него кровь, что он сломал ногу, что не сломал ноги…

Соседка понимающе хихикнула и отошла.

Этот звонок все и решил. Ваня достал лобзик, отпилил проклятую стрелу заподлицо со своей мускулистой грудью, а ранку заклеил маленьким кусочком пластыря. И хотя сердце его по-прежнему замирало и падало, со стороны этого теперь невозможно было заметить.

* * *

Появление Шуры Шурочкиной на работе произвело небывалое смятение. Швейцар, увидев ее, напился. Буфетчица, рыдая, созналась общественным контролерам, что систематически недоливала пиво и томатный сок, а две официантки попросили отпуск без содержания для устройства личной жизни.

И тогда Шуру вызвал директор.

— Что это значит, Шурочкина? — строго спросил он. — В каком виде вы являетесь на работу?

— В каком? — спросила Шура.

— Вам лучше знать, в какому — сказал директор, отворачивая глаза. — Глядя на вас, посетитель будет думать не о том, что наша столовая занимает второе классное место по ОРСу, а черт знает, о чем он будет думать. Немедленно ступайте в медпункт, пусть вам извлекут эту штуку.

— Нет, — сказала Шура, испуганно заслоняя разносом стрелу. — Я не хочу в медпункт. Не хочу, чтобы извлекали!

— Тогда идите на кухню, — приказал директор. — И чтобы я вас в зале не видел. У нас здесь не цирк. Вы мне все показатели посрываете.

…И Шура ушла на кухню. Она шла и улыбалась, будто ее назначили шеф-поваром.

* * *

А Ваня Ванечкин довольно благополучно провел время. Он присутствовал на встрече рационализаторов, где ему вручили диплом и нагрудной значок, целый день гулял в новой силоновой рубашке и забил два гола в ворота команды противника.

А вечером, когда Ваня, помахивая бутсами, возвращался со стадиона, в сердце его ударил электрический разряд. Он увидел вдруг, что по прекрасной улице имени Шестого слета огнеупорщиков навстречу ему идет прекрасная Шура Шурочкина.

Ваня Ванечкин шагнул было к ней, но тут же с ужасом обнаружил, что из груди у Шурочки торчит стрела.

— Ох! — сказал Ваня Ванечкин, и его победные бутсы брякнулись на тротуар.

Бутсы выпали очень кстати. Он нагнулся за ними и остался в таком неудобном положении, пока Шура не прошла мимо.

Постукивали, удаляясь, Шурины каблучки, и в такт им больно вздрагивало глупое сердце Вани Ванечкина, пробитое стрелой Амура.

И никто на улице имени Шестого слета огнеупорщиков не обратил внимания на эту странную встречу. Даже отличник милиции младший сержант Мухортый, как раз заступивший на очередное дежурство.

ПРЕКРАСНАЯ НЕСПРАВЕДЛИВОСТЬ

Тимка лежит за диваном в картонке из-под туфель. Лежит и дремлет. Дни проходят за днями: однообразные, серые картонные дни. Из-за высоких стенок коробки ничего не видно.

Иногда почтальон приносит письма в красивых конвертах. Хозяйка прочитывает их и кладет рядом с Тимкой. И тогда перед самым его носом мелькает рука хозяйки, опускающая письмо. Только рука. Она совсем маленькая, но Тимка знает, как много умеют делать эти руки.

Раньше, когда Тимка жил на этажерке, он наблюдал, как руки хозяйки мыли пол, вышивали и чертили какие-то непонятные чертежи. Тимка слышал только, что они называются курсовыми проектами. А иногда вечером хозяйка садилась за пианино, и тогда из-под ее рук вылетали удивительные звуки, то веселые, то грустные. Тимкина хозяйка любит музыку. Тимка тоже. Только он любит всякую музыку, а хозяйка нет. Тимка заметил это. Часто в соседней квартире заводят одну и ту же пластинку, и мягкий мужской голос начинает петь:

Ночью за окном метель, метель,

Белый беспокойный снег.

Ты живешь за тридевять земель,

Ты не вспоминаешь обо мне…

Хозяйка плотно закрывает дверь и уходит на кухню. «Чтобы не слышать», — догадывается Тимка. И до него слабо доносятся слова:

Ты меня не ждешь давным-давно.

Нет к тебе путей-дорог…

Он слушает музыку, смотрит на пухлую пачку писем, и медленные медвежьи мысли ворочаются в его плюшевом мозгу. Но сколько ни силится Тимка, он ничего не может понять. Какие странные эти люди! Тимка устает думать и снова начинает дремать.

…Ярко освещенный шумный универмаг. Он жил там, на второй полке, вместе с такими же плюшевыми медвежатами, клоунами, котами, обезьянами. На Тимкиной полке игрушки были дешевые. Покупатели редко останавливались перед нею. Их больше интересовала соседняя полка, где жила аристократия: большие говорящие красавицы-куклы, пестрые попугаи и заводные автомобили.

Для Тимки соседняя полка была святой. Там жила Наташа — прелестное существо с льняными кудряшками. Он мог часами рассматривать ее, скосив в сторону глаза-бусинки. Только Наташа не обращала внимания на молчаливое Тимкино обожание. Она отворачивалась от него с таким видом, будто хотела сказать: «Ну какой вы кавалер? Вы всего лишь маленький трехрублевый медвежонок, и к тому же меньше меня ростом».

Наташа была влюблена в большого рыжего медведя и постоянно смотрела в его сторону. Рыжий с достоинством носил свою великолепную мохнатую шубу. Он считался очень умным, умнее попугая и Буратино. И все остальные игрушки разговаривали при нем шепотом.

А в Тимке росла обида. Соперник казался ему уродом. Может быть, потому, что по ночам Рыжий тяжело сопел и вечно сидел, ощерив алый рот. Наверное, ему было жарко под такой шубой. Когда-нибудь, думал Тимка, он переберется на соседнюю полку и выскажет гордой красавице все, что наболело у него на сердце.

Однажды он попытался это сделать, но свалился с полки под прилавок. И, наверное, убился бы насмерть, если бы не был всего лишь плюшевым медвежонком.

Утром его нашла продавщица Таня, сердито схватила за ухо и засунула в самый угол полки, за большой грузовик. Теперь Тимка не мог видеть Наташу и только обиженно поблескивал глазами из своего угла.

Там он просидел еще несколько дней, а потом Тимку купили.

Этот день ему никогда не забыть. Покупатель был какой-то очень смешной, непохожий на других людей. Совсем взрослый, но ему почему-то все говорили:

— Молодой человек, разрешите пройти.

— Молодой человек, отодвиньтесь, пожалуйста.

— Молодой человек, вы берете что-нибудь или так стоите?

Он и правда очень долго стоял у прилавка, рассматривая игрушки. А когда Таня подала ему одного из братьев Тимки, он негромко попросил:

— Нет, не этого. Пожалуйста, вот того, в самом углу.

— Они же абсолютно одинаковые, — фыркнула Таня, протягивая Тимку. Покупатель смутился, как-то забавно поправил волосы (все поправляют ото лба к затылку, а он взъерошил их от затылка ко лбу) и совсем тихо сказал:

— А вот и не одинаковые. Вы посмотрите, какие у этого смышленые глаза.

Таня уставилась на Тимку, будто видела его впервые, потом взглянула на покупателя и вдруг улыбнулась ему. И как улыбнулась! Так она не улыбалась никому.

А потом Таня завернула Тимку в бумагу. Он сделал в воздухе два сальто-мортале и почувствовал, как его связывают шпагатом. Но не испугался. Он часто видел со своей полки, как заворачивают другие игрушки.

Из магазина Тимку куда-то понесли. Шли недолго. Поднимались по лестнице. Потом скрипнула дверь, и Тимка услышал, как добрый женский голос проговорил:

— Явилась святая душа на костылях. Ужинать с нами!

А Тимкин хозяин ответил:

— Большое спасибо, Антонина Антоновна, я только из столовой… А я вам подсвечник купил. Ничего, а?

— Мать ты моя! — протянула Антонина Антоновна. — Да на что он мне?

— Ну-у… на память, — сказал Тимкин хозяин. — И, вообще, вдруг электричество погаснет…

— Да у нас, слава богу, не гасло еще, — возразила Антонина Антоновна. — Ну, да ладно — спасибо. Вот чудак человек!..

«Чудак человек», — вспомнил Тимка. Таня часто говорила так, но ему никогда не приходилось видеть этого «чудака человека». Вот, значит, он какой!

Вскоре Тимка почувствовал, что его разворачивают. Он увидел над собой лицо хозяина. На хозяине был новый галстук. Волосы гладко причесаны. Он подмигнул и спросил:

— Ну как, Тимошка?

«Откуда он знает, как меня звать?» — подумал Тимка и тут же снова сделал сальто-мортале. Его опять заворачивали. Только теперь более любовно и тщательно. Потом куда-то шли, ехали на троллейбусе и… Тимка смутно помнит шумную комнату, громкий смех, звон гитары и чей-то голос:

— Ты уедешь к северным оленям…

Кажется, Тимка спал. Разбудило его прикосновение знакомых рук. В комнате было все также шумно, но по какой-то торопливости разговоров он понял, что люди расходятся. Он перекочевал под руку к хозяину и оказался в очень неудобном положении: ногами вверх.

Потом хозяин окликнул кого-то:

— Юлька, подожди!

И этот кто-то остановился и сказал:

— Быстрее!

Спать Тимке не хотелось больше. Он попытался представить себе того, кто идет рядом с хозяином. Почему-то вспомнилась продавщица Таня. Также нетерпеливо стучали ее каблучки, когда она уходила с работы.

Тимка хорошо запомнил этот последний разговор, хотя до сих пор толком не понимает, о чем говорили тогда эти двое.

— Вот, это тебе, Юлька, — сказал хозяин, — поздравляю… с днем рождения.

Чьи-то руки вернули Тимку в нормальное положение, и он близко услышал голос обладательницы нетерпеливых каблучков:

— Ох, несчастный! Опять он все перепутал. Ведь не пятого, а пятнадцатого!

Голос ему понравился.

— Пятнадцатого! — протянул хозяин. — Значит, выстрел вхолостую. А впрочем: — он помолчал, — впрочем, так правильно. Через неделю я буду далеко отсюда.

И еще сказал совсем непонятно:

Я уношу в свое странствие странствий

Лучшее из наваждений земных.

— Значит, уезжаешь, — сказал Юлькин голос. — Ты был хорошим другом, Костя.

— Только другом, Юлька?

И непонятно Тимке — спрашивает хозяин или повторяет то, что давно известно ему.

Снова только хруст снега под ногами.

— Юлька.

— Да.

— Неужели так бывает, Юлька?

— Бывает, Костя!

— Бывает! — И Тимкин хозяин вдруг заговорил быстро и горячо: — Но я не хочу этому верить! Не хочу! Это зло и обидно. Почему природа сделала меня способным любить, а потом хватает за горло и говорит: «Молчи!» Кто выдумал эту несправедливость?!

— Костя, милый! — слышит Тимка взволнованный голос. — Я понимаю, что не имею права говорить это, но, может быть, так тебе будет легче. Да, несправедливость! Но подумай, Костя, ведь это же прекрасная несправедливость.

Долго Тимка слушает тишину, а потом прямо на его нос ложится теплая рука.

— Вот, Тимка, твоя новая хозяйка, — слышит он, — полюби ее… как я. Полюби сильнее… если сможешь.

И последнее, что он запомнил в этот вечер:

— Я приду провожать тебя, Костя-а-а!

На другой день началась Тимкина жизнь на этажерке. Это было хорошее время. Хозяйка приходила домой поздно, усталая, но веселая. Еще из дверей она кричала:

— Хау ду ю ду, Тимка!

Потом ходила по комнате, жевала на ходу бутерброды, напевала или принималась рассказывать ему про сопромат и дифференциальное исчисление. А довольный Тимка косил взгляд на голубой бант, который красовался теперь на его шее, и ждал самого главного, — когда хозяйка сядет за пианино.

Теперь он каждый вечер слушал музыку. Мелькали над клавишами тонкие руки, а Тимка следил за ними и думал: «Совсем не такая, как Наташа. И говорит не только «мама», и на пианино играет, и к нему, Тимке, хорошо относится». Хозяйка с каждым днем все больше нравилась ему.

А в один из вечеров музыка была отставлена: к хозяйке пришел гость. Это случилось на пятый день после воцарения Тимки на этажерке. Гость был большой и шумный. Он ходил по комнате и весело ругался:

— Ерунда! На жизнь надо смотреть объективно. Ты знаешь, что это значит? Глазами фотообъектива, вот что. Ведь в кино такие же люди, как мы, но там все выпукло показывают, и хорошее и плохое. А мы смотрим на жизнь плоско и недовольно морщимся, пока нам все это не приподнесут на тарелочке с голубой каемочкой. Сказки живут на земле, и принцы шляются тоже по земле. Нужно только уметь это видеть.

А Тимкина хозяйка радостно металась по комнате, выбегала переодеваться, возвращалась, все не могла найти чего-то. И глаза у нее были какие-то рассеянные, ничего не замечающие.

Наконец она вошла в новом нарядном платье. Такой красивой Тимка ее еще не видел. Гость это тоже нашел и сказал ей. Именно в это время, Тимка помнит, зазвонил телефон.

Хозяйка торопливо взяла трубку. Она слушала, а сама радостно улыбалась гостю. Потом улыбка сошла с ее лица. Теперь уже тревожно она посмотрела на гостя, потом на часы и сказала в трубку:

— Ты знаешь, это ужасно обидно, но я не могу прийти тебя провожать. Да… проект… пришли девочки.

Последние слова она проговорила совсем тихо и посмотрела на Тимку виноватыми глазами…

Тимка так и не мог понять, чем он проштрафился перед хозяйкой. Но только с этого вечера все пошло прахом. Будто бы ничего и не изменилось: по-прежнему он слушал пианино каждый вечер и мог смотреть, как хозяйка чертит свои проекты. И все-таки все было не то. Не было больше непонятных слов «Хау ду ю ду», не было веселой болтовни про дифференциальное исчисление.

А еще через неделю в комнате появился Рыжий. Его принес тот самый гость.

— Во! — зашумел он еще с порога. — Видала зверюгу! Знаменитый медведь! Самый крупный в универмаге! Но я его главным образом за масть купил. Ты встречала что-нибудь подобное? Неповторимая рыжесть! Сногсшибательная.

Он посадил медведя на стол и сказал:

— Теперь у тебя целый зверинец! — и погрозил Рыжему: — Смотри у меня, Тимку не обижай, хищник!

Снова гость весело кричал на хозяйку, снова Тимке было непонятно, чему она так радуется. «Смешная, — думал он, — ее ругают, а она смеется».

А потом они пили вино, которое тоже принес гость, и Рыжий сидел рядом с высокой бутылкой и тортом.

Тимка был свергнут. На его месте воцарился Рыжий. Теперь уже ему хозяйка говорила: «Добрый вечер, Рыжик,» — и целовала прямо в раскрытую пасть. Спал он на подушке (хозяйка не расставалась с ним даже ночью), и Тимка слышал, как она сонно шептала: «Рыжик, милый!»

Тимке было обидно в его картонном плену. Ом дремал и старался не слышать ласковых имен, которыми хозяйка называла Рыжего. Приходили письма, ложились аккуратной стопкой за Тимкиной спиной.

А за стенками коробки текла своя жизнь, и в этой жизни происходило что-то непонятное. По вечерам в комнате почти не умолкало пианино. Иногда оно заливалось радостным смехом, а иногда грустило и жаловалось. Эта музыка убаюкивала Тимку, и он много времени проводил в полудреме. Просыпался он обычно, когда приходила хозяйка и здоровалась с Рыжим.

Однажды Тимка не услышал этого приветствия. Хозяйка вошла молча, опустилась на диван и тихо заплакала. Плакала она долго. А потом встала, подошла к этажерке и сказала:

— Вот так. Рыжик… Мы только друзья. Очень хорошие друзья. Самые лучшие. На всю жизнь… На всю, на всю. — И заплакала ещё сильнее.

В этот вечер был свергнут и Рыжий. Теперь он лежит рядом с Тимкиной коробкой и тяжело дышит по ночам. И странно, прошла Тимкина ненависть. Рыжий уже не кажется ему таким отвратительным. Теперь он товарищ по несчастью, и Тимка даже жалеет его.

А письма продолжают приходить. Хозяйка читает их теперь внимательнее, чем прежде, и часто плачет, а иногда негромко смеется. А вчера она, опуская письмо, посмотрела на Тимку и Рыжего, улыбнулась и спросила:

— Что же вы отвернулись друг от друга, косолапые мои?

Потом шмыгнула носом и сказала, обращаясь не к Тимке и не к Рыжему, а куда-то просто так, в спинку дивана, в солнечный столб, падающий из окна:

— Милые, глупые мишки! Ничего-то вы не знаете…

Вот и вся история. Тимка не понимает, почему так трудно этим людям. Он устал от воспоминаний, ему хочется спать.

Тимка засыпает. И тогда встают письма, разворачиваются, склоняются над спящим Тимкой и шелестят, шелестят… о тайге, перевитой белым колючим снегом, о заблудившихся собачьих упряжках, о девичьих руках, летящих над клавишами… о прекрасной несправедливости.

…ТОМУ НАЗАД

(внезапная повесть)

Такое, нарочитое внешне, определение жанра — «внезапная повесть» — автор позаимствовал у В. М. Шукшина. Лет двадцать с лишним назад (вряд ли кто из читателей и помнит) в журнале «Сибирские огни» Василий Макарович опубликовал подборку рассказов под общим названием — «внезапные». И я, когда решился на этот труд, ничего более точного придумать не мог. Дело в том, что на повесть я сначала не замахивался, а хотел написать полемическую статью. Зуделись у меня руки схватиться кое с кем из моих коллег, а более всего — с Пуськиным Иннокентием Васильевичем, человеком еще далеко не старым, но уже крепко бородатым, как в буквальном, так и в мировоззренческом смысле. Я даже подготовительную работу начал: обложился произведениями литераторов прошлого века, очевидцев, так сказать, людей, наблюдавших «нравы нашей старины» собственными глазами и с близкого расстояния; выписки кое-какие сделал, то, се… Как вдруг один случай — вот именно внезапный, даже дикий и неправдоподобный с точки зрения любого человека, стоящего на твердых материалистических позициях, переменил мои намерения.

И тогда родилась эта повесть.

Вот она.

ЗДЕСЬ

Пуськин Иннокентий Васильевич подрался с водителем такси. То есть не подрался взаимно — это, пожалуй, сильно сказано: «подрался». Как щедринский градоначальник Микаладзе, Иннокентий Васильевич «не столько сражался, сколько был сражен». Короче, отбуцкал его таксист — односторонне. И тоже — мягко сказано. Этот питекантроп просто-напросто избил Иннокентия Васильевича — жестоко, зверски. Свалил с ног боксерским приемом и напинал под бока ботинками сорок шестого размера. Здоровый очень был, черт!.. Так что в результате у Пуськина оказалось сломанным девятое ребро.

Но не бывает худа без добра. По случаю травмы Пуськин выхлопотал себе больничный лист и засел дома за отложенный исторический роман. Он вообще-то в издательстве служил — и на личное творчество времени у него оставалось мало. А тут открылась возможность — хотя бы и в результате прискорбного события.

Значит, Иннокентий Васильевич обрядился в рубашку-косоворотку, домотканые штаны (подарок знакомого артиста из ансамбля старинной песни), онучи намотал, в лапти влез и волосики белесые расчесал на прямой пробор.

Прошу прощения, я здесь отступление должен сделать: объяснить, для чего он так замаскировался. А то иной читатель подумает еще, что автор какой-нибудь шарж сочиняет, грубо говоря — дуру гонит. Дело в том, что многие сочинители к подобным, так сказать, перевоплощениям прибегают — для пущего погружения в атмосферу изображаемого времени. Особо недоверчивых товарищей могу к свидетельским показаниям отослать, конкретно — к известной книге Яна Парандовского «Алхимия слова». В частности, он сообщает, что Анатоль Франс, к примеру, когда писал свою «Жанну д'Арк», столько натащил в комнату средневековых железяк, что по окончании работы буквально умолял знакомых: сдайте, мол, ребята, в металлолом, что ли, весь этот хлам — жизни от него нет! Метерлинк, сочиняя «Жизнь пчел», держал на столе тарелку с медом — для приманки. А Виктор Гюго, тот вообще оборудовал себе рабочий кабинет в виде застекленного фонаря над океаном. Стоял там за пюпитром, вдыхая соленый ветер, и создавал «Тружеников моря».

Ну а Пуськин работал над романом из прежней крестьянской жизни («пейзанской» — как выражался один его друг, о котором речь пойдет ниже) — и ему в таком экзотическом наряде легче было погружаться в свой воображаемый мир, где царили святая простота, патриархальный лад и богобоязненное целомудрие. У него и кабинет был отделан под курную избу (друзья-художники постарались): стены обожженными паяльной лампой плахами обиты, вдоль них — лавки крепкие, братины разные стояли, ендовы, в переднем углу — божница.

Так вот, значит, сидел он работал, когда к нему друг заявился, товарищ — со школьных еще лет.

И они, как обычно, заспорили. Вернее, не заспорили — разговаривал-то один Пуськин. Товарищ был человек на редкость молчаливый, углубленный в себя, кандидат каких-то наук — то ли физик, то ли химик — и вечный изобретатель, это в нем с детства сидело. Но к Пуськину любил ходить. Придет, устроится где-нибудь в уголке и помалкивает — с глазами вовнутрь повернутыми. Идеальный слушатель.

А Пуськин оседлал своего любимого конька: стал ругать современные нравы. Не ругать даже, как обычно, — поносить на сей раз. И понятно: сам недавно жертвой оказался нравов-то этих нынешних. Особенно молодежи от него доставалось, которая, по мнению Иннокентия Васильевича, испохабилась вконец, до крайности, до!.. до пещерности прямо-таки дошла.

— Меня тут, на литературном вечере, дамочка одна спрашивает, — говорил он, вздрагивая ноздрями: — Скажите, Иннокентий Васильевич (Пуськин изобразил эту шибко интеллектуальную дамочку: как она плечиками-то манерно поводит и бровки приподнимает). Скажите: вам не кажется, что человечество все-таки улучшилось за последние, допустим, сто лет?.. А?! Это как тебе? А ей, значит, кажется!.. Милая, говорю!.. Да не говорю, — он махнул рукой. — Таким говорить-то — что об стенку горох. Ми-ла-я, — думаю себе. — Где же это оно улучшилось-то? В чем? С каких-таких шишек? Да ты посмотри вокруг! Ведь он же, курвец, у него молоко на губах не обсохло, а ему человека, пожилого, почтенного, оскорбить, обхамить, да что там — изуродовать! — как два пальца, извиняюсь… А если уж сама ни черта не видишь, совсем уж занавесилась, то хоть других, умных людей, послушай. Почитай, наконец… Помнишь, как у Астафьева? — Это он уже непосредственно к другому обратился. — Как сыночек один, с-сукин кот, привез мать в город и на вокзале бросил. Записочку еще в карман сунул: не шибко, мол, прожорливая. Матерь! Родную, а!.. Нет, прав Виктор Петрович, прав: сечь таких надо! До поросячьего визга!

— Недавно в археологическом музее был, — сказал вдруг товарищ ни к селу, ни к городу.

Пуськин, оттого, что тот неожиданно заговорил, уставился на него вопросительно.

— Гостя одного сопровождал иностранного, венгра, — пояснил друг. — Любителем оказался этих… древностей. Ну, дошли до скифского зала. Экскурсоводша, молоденькая девочка, поясняет что к чему. Предметы разные показывает, оружие. В том числе чекан — вооружение скифского всадника. Такая, знаешь маленькая злая кайла. Одноклювая. На деревянной рукоятке. Удобная штучка — на скаку сшибать: сабель-то у них, возможно, не было еще… А вот, говорит, рядом, обратите внимание, — череп воина, сраженного, надо полагать, в бою — этим самым чеканом. — Друг помолчал. — Я гляжу — а на нем четыре дырки. Рядышком.

— Ну? — спросил Пуськин.

— Что ну? Убивал его кто-то. Зверски. Не один поди Брут поработал, а и Кассий какой-нибудь. В бою-то много ли надо? Махнул разок, сшиб и дальше поскакал. А тут… долбали — будь здоров!

Пуськин, увлеченный своими проблемами, не просек — к чему это друг про череп-то.

— Вот точно! — сказал. — Зверье!.. Эх, была бы какая-нибудь машина времени, сел бы — и! — подальше куда.

— К пейзанам своим? — усмехнулся друг.

— А хоть бы и к ним! — Иннокентий Васильевич обиделся на «пейзан». — Не хуже нас с тобой были люди. Если не лучше. Не видеть бы хоть этого крайнего посрамления разумныя твари!.. Радищева давно перечитывал? Или одно только запомнил — со школы: «О, помещик жестокосердный!» А он, между прочим, и вот такое еще говорил. — Пуськин процитировал по памяти:

— «Счастливыми назваться мы можем, ибо не будем свидетели крайнего посрамления разумные твари. Ближние наши потомки счастливее нас еще быть могут. Но пары, в грязи омерзения почившие, уже воздымаются!..» Вот и воздыми… поднялись то есть: дожили — благодарим покорно! — до крайнего посрамления.

Друг опять, казалось, не слушал — ушел в себя.

— Машину времени, говоришь? — Он тяжело, странно как-то глядел мимо приятеля.

Достал из кармана маленький, блестящий предмет, вроде японской зажигалки на пьезокристаллах, задумчиво повертел в руке и — щелкнул!

Пламя не вскочило, а ударил в нос Пуськину незнакомый запах.

…Иннокентий Васильевич пересекал улицу на зеленый свет.

Метра полтора оставалось ему до противоположной стороны.

Вдруг взвизгнули тормоза — мягкий толчок в бедро выбросил Пуськина на тротуар.

Он не упал: обнял с размаху фонарный столб, вертанулся вокруг него, увидел вставшую боком «Волгу» с шашечками на тупом носу и — тьфу ты, идиот! — плюнул.

И попал точно на ветровое стекло.

Таксист, губастый, длинноногий акселерат, вымахнул из машины. Сгреб Иннокентия Васильевича за шиворот — сверху как-то. Аж голову пригнул:

— А ну, сотри! Коз-злина! Харкаться он еще будет!

— Сам сотрешь! — сказал Иннокентий Васильевич. И зажмурился: потому что знал, в жутких подробностях видел, что сейчас последует.

…Друг, подавшись вперед, смотрел на Пуськина — бледный, испуганный.

— Ч-черт! — Иннокентий Васильевич потер лоб. — Словно провалился на мгновение! Нет, все-таки было, наверное, сотрясение. Ни фига эти эскулапы не понимают.

Друг облегченно выдохнул, откинулся на спинку стула.

— Никакого сотрясения у тебя нет. Просто ты… там побывал. — Он улыбнулся через силу. Покачал головой. — Я этого шоферюгу-то другим представлял — по твоему рассказу. Зверовидным этаким мужиком. А он… шпаненок, оказывается. Долговязый только.

Пуськин смотрел на приятеля — идиот идиотом.

— Постой… ты что это?.. Где там?.. А ты где?

— И я — там. — Тот сам вроде бы недоумевал. — Хорошо — на кнопку возврата успел нажать. А то бы он тебе еще пару ребер отремонтировал… Или бы мы вдвоем этого сопляка уделали.

У Пуськина опять в голове замутнело.

— Ты что? — Он суеверно глядел на «зажигалку» (она теперь на столике письменном лежала). — Чего буровишь-то? Неужели — то самое?

— То, — сказал друг. Грустно почему-то сказал. — Собирались другое, а вышло то.

— Но это же фантастика! Чушь какая-то!.. Фу ты, господи!.. Прям шарики за ролики заходят. А куда собирались-то? В будущее, что ли?

— Да нет. Насчет будущего — это уж, действительно, фантастика. Туфта. Писатели понавыдумывали. Туда, где вообще ничего не было, не существовало — нельзя. Ну, сам подумай — куда? В небытие?

— А это бытие? Прошлое-то?.. Его ведь нет уже. Кончилось.

— Ну-у, тут сложнее. На пальцах не объяснишь… Хотя, впрочем… Вот звезда, например, умершая. Ее нет уже, а свет мы видим. Он до нас доходит. Существует, стало быть. Для нас. А то как бы мы его увидели? Это примитивно, конечно…

— И далеко? — Пуськин опять покосился на «зажигалку».

— Не очень пока. Это же модель. Пробный экземпляр. — Друг засмеялся, наконец. — К скифам не долетишь. И к инквизиторам тоже. Лет на сто, ну, на сто двадцать примерно стреляет.

— Обалдеть! — сказал Пуськин. — Никогда бы не поверил…

Ушел приятель неожиданно.

Вдруг телефон зазвонил.

— Это меня, наверное, — встрепенулся друг. — Извини: я твой номер дал.

Дальше разговор шел непонятный, отрывистый:

— Ну, я, я! — крикнул друг. — И что там?.. А напряжение?.. Вы офонарели?! Щас буду! Не трогайте ничего!

И ушел. Выскочил — не попрощавшись.

А «зажигалочку» на столике оставил.

Забыл — впопыхах.

Дальше…

Вот дальше-то все и случилось. Потому что схватка Иннокентия Васильевича с таксистом еще не сам случай. Ну, подрался и подрался — с кем не бывает.

Пуськин загипнотизированно смотрел на зажигалку. Думал. О чем именно думал, какими словами — кто его знает. Ну, возможно, такими: «А не мотануть ли?.. Раз такой случай». Нет, к скифам он не хотел. И к инквизиторам — тоже. Ну их к лешему… Джордано Бруно сожгли. И вообще — фанатики. А вот туда, в золотой век, точнее — в отрезок его, где остались, по глубокому убеждению Иннокентия Васильевича, дефицитные ныне лад и нравственность, где существовали мудрые, седобородые старцы, уютные, ласковые старушки — сплошь Арины Родионовны, застенчивые молодухи в кокошниках, почтительные отроки… Вот туда бы! Хоть на денек.

Он взял эту блестящую штучку — осторожно, двумя пальцами, лег для чего-то на лавку, ноги вытянул и руки на груди скрестил — ровно помирать собрался.

Потом встал. Решил, что в такой-то дальний путь поосновательнее надо собраться. Хотел сначала дипломатку прихватить, но сообразил, что с дипломаткой, да еще в лаптях, там он себя сразу разоблачит. Сходил в спальню, разыскал в гардеробе старый материнский платок — в мелкий горошек. Кинул в него круг колбасы коопторговской, хлеба полбуханки. Подумал — и добавил плоскую фляжку водки, сувенирную, в экспортном исполнении: мало ли — вдруг угостить кого-нибудь придется. Увязал все тщательно, снова лег на лавку (узелок на животе пристроил) и нажал кнопку.

ТАМ

С утра до полудня

…Пуськин лежал на земле, на травке, под каким-то плетнем, вернее — тыном. И прямо в лицо ему смотрел гусь. Тянул шею. То ли обнюхать хотел, то ли ущипнуть собирался.

— Кыш! — негромко сказал Пуськин. — Пошел вон!

— Кистинтин! А, Кистинтин! — позвал его кто-то шепотом.

Пуськин скосил глаза.

Сквозь колья редкого тына, присев на корточки, смотрела на него старуха — седая, сморщенная, какая-то вся миниатюрная: носик маленький, глазки — тоже маленькие, выцветшие.

— А я гляжу — лежить, — сказала старуха. — Чаво, думаю, лежить-то, касатик? Или это Покровские его вчерась ухайдакали?.. И — простоволосый. Застудится, думаю, неровен час… Ой, эти покровские-то! Как пришли — улицу всю перегородили… Песняка кричат: «Нас побить-побить хотели, побить собиралиси! А мы сами, басурмане, того дожидалиси!» А сами-то — вот пра-слово, басурмане! — кто с кольями, кто со шкворнями железными… Басурмане и есть… Ну, да ведь и наши на Троицу, на престольный праздник, тоже погоняли ихних, покровских-то. Да там мало сказать погоняли: чисто Мамай прошел. Батюшка-то ихний, отец Конон, тоже встрял, жеребец стоялый — прости меня, господи, грешную! Ну дак и лежить теперь в городу, в больнице. Самая-то, мать Пелагея, попадья сказывала: в голове, мол, у него чавой-то сотряслось, порушилось. Так-то вот, касатик.

Пуськин распрямился — сел.

Старуха испуганно отпрянула от тына.

— Ой! Да ты ить не Кистинтин поди! А мне, старой дуре, поблазнилось. Сослепу. Кистинтин-то у нас корявенький… А ты не свойственник ему какой? Не из Ильинки ты будешь?

— Из Ильинки, бабуся, — сказал Пуськин, понимая, что в чем-то надо сознаваться.

— То-то я гляжу, — закивала старуха. — Не Спиридона Бусыгина племяш?

— Его, — сознался Пуськин, и чтобы предотвратить дальнейшие вопросы, сам поинтересовался:

— А вы-то что здесь сидите?

— Да ведь тоже хоронюсь, — призналась старуха. — Вон от энтих вон ухорезов. — Она указала подбородком куда-то за спину Пуськину. — И как тебя, сердешного, к ним на двор закинуло?

Пуськин развернулся — глянуть, куда указывала старуха, но ему мешал высокий полный куст.

— Ты, батюшко, не высовывайся! — зашептала старуха. — Неровен час заметят! Это ведь такие злодеи… Что им в голову-то встрянет — поди узнай!

Пуськин осторожно раздвинул стебли полыни и увидел — рядом, рукой подать! — на крылечке соседней избы двух мужиков. Один был коренаст, чернобород и совершенно лыс. Чернобородость шибко молодила его, хотя, похоже, он был старшим, возможно, отцом. Другой — повыше (хотя в сидячем положении трудно было определить его рост), пожиже, во всяком случае, ломкий какой-то, похожий чем-то на того губошлепа-таксиста. Его уже покачивало слегка — кругами. Старший же сидел прочно.

Между ними стояла початая четверть самогонки, глиняная миска с огурцами и единственный мутный стакан, из которого они и угощались по очереди.

— Ышь! Трескають! — снова зашептала старуха. — С утра пораньше. В такой-то день божий — и жруть!.. Они ведь что удумали, озорники: матерь-то свою, Аграфену, — она сестра мне сродная, — взяли да затворили в курятнике. Зарестовали! Посиди, мол, там, одумайся… А я вот здесь прячусь. А что сделаешь-то с имя, с дураками.

— За что арестовали-то? — также шепотом спросил Пуськин.

— А пить не давала… в святой день! Вот и зарестовали.

— Родион!.. Родя! — жалобно донеслось из курятника. — Да выпусти ты меня за Христа ради, черт лысый!

— Цыть! — вяло сказал чернобородый. — Умолкни. А то вот запалю к такой матери — и спекешься. Будешь вякать-то..

— Тьфу! — плюнула невидимая Аграфена. Помолчала и — изжалобив голос — воззвала к другому мужику: к сыну, как видно: — Вася!.. Васынька! Что ж ты со мной творишь? С родной-то матерью, а? Ведь я же тебя, вражий сын, девять месяцев под своим сердцем носила!

— Г-гы! — качнулся губастый Васька и куражливо тряхнул башкой. — Девять месяцев! Садись ко мне в штаны, стара ведьма, я тебя год цельный протаскаю!

Чернобородый папаша залился мелким смехом и — дабы поощрить сына за находчивость — набулькал ему в стакан.

— Во, как понужнул! — прокомментировала Васькин лихой глоток старуха. — И не захлебнулся!.. Ох, злые мужики! Ох, злые! Они, правда, и на работу злые — ничего не скажешь, ну а уж как винище примутся хлестать — никакого спасу нет… Ты бы их, батюшко, урезонил, а? — И стала учить Пуськина — как урезонить: — Ты скажи так: вот, мол, пожалуюсь пойду Спиридону — он вам лесу-то не продаст. Им лес нужон, они строиться собрались — Васька-то отделяться надумал.

— Да ведь продаст он, поди-ка, лес, — высказал Пуськин предположение о своем «дяде».

— И то правда, — согласилась старуха. — Такой продаст. Удавится за копейку. — То, что хулила она походя «сродственника» Иннокентия Васильевича, ее не смущало. — Сам-то купил у барина Овчинниковскую рощу считай ни за что, за тьфу, а теперь гонить ее делянками мужикам. По три шкуры дереть, кровопиец! Скоро уж по грибы некуда будет сбегать…

— С Аграфеной-то как нам быть? — забеспокоилась она снова. — Уморят ведь они ее, сердешную… Нешто к церкви пойтить? Там седни народ сберется. Поклониться мужикам: свяжите, мол, их, безобразников. Или батюшку самого упросить — чтоб постращал.

Бабка порасшатывала слабыми, сухими ручками колья тына:

— Ты лезь-ка сюды, касатик. Не поднимайся в рост. А то еще увидють. Ну их в болото.

— А что за праздник-то у вас, бабуся? — спросил Пуськин, просунувшись сквозь тын.

— Дак колокола нонча поднимать будут. Церкву новую отстроили — старая-то сгорела прошлым летом. Теперь вот новую отстроили, каменную. Божий храм. А седни колокола поднимать будуть. Святое дело. Как же не праздник.

Она чего-то вдруг задумалась, забормотала:

— Все равно мимо лавки иттить придется… — и уперлась задумавшимся взглядом в Пуськина. — Ну, вылитый ты Кистинтин. Вот гляну, Кистинтин и Кистинтин. Только что не корявенький… Ты мне, батюшко, не подсобишь, а? Шерсти у меня козьей тючок, полпуда. Донесть бы? Лавошник-то, Пантелей Кузьмич, обещалси два рубли дать. Оно, конешно, в городу-то и семь бы целковых положили, да ить до него, до города — о-хо-хо! Туда-обратно — клади неделя. А проешь сколько!

Село дугою тянулось вдоль высокого, крутого берега реки. И до того знакомой, родной прямо-таки казалась Иннокентию Васильевичу эта река. Не хватало ей только мостов, теплоходов, бетонной набережной, красивого здания речного вокзала с высотной гостиницей…

Лавка — а попросту обыкновенный деревенский дом, чуть побогаче разве других, с широким окном в нижнем этаже, опускающийся ставень которого заменял собой прилавок, — оказалась где-то на середине их пути. Лавочник уже поднимал ставень, собираясь, как видно, пошабашить на сегодня.

— Пантелей Кузьмич! — засеменила бабка. — Батюшко! Погодь маненько! Мы тут шерсть!.. Шерсть вот!..

— А ищо попозжее не могла? — недовольно спросил лавочник. — Значит, всем людям праздник, а Пантелей Кузьмич тут с вами, с объедками, чертомель?

— Прости, Христа ради. Припозднилась. Черти эти бешеные, Родион-то с Васькой, опеть…

— Ладно, давай! — перебил ее лавочник.

Лицо у него было странное. Неестественное какое-то. Круглое, бело-розовое, точь-в-точь — коровье вымя. Только что бородой рыжей обросшее.

Он принял тючок от Пуськина, даже не взглянув на того (всяких, поди, тут насмотрелся), подцепил на безмен, взвесил.

— Да полпуда, Пантелей Кузьмич, полпуда! — заволновалась бабка. — Мы без обману.

— Без обману только господь бог, — строго сказал лавочник. — Да вон ищо курица моя: как день — так яичко. Хошь вешай, хошь не вешай — одно к одному… Ну что жа?.. Рупь я тебе, стало быть, за ето положу.

— Как… рупь? — опешила старуха. — Ты же два сулился дать.

— Насчет дать — про это разговор особый. А насчет сулился… Это когда я кому чего сулил?! — громко вопросил он, словно к несметной толпе обращался. — А! Кому? Когда?.. Это вы мне все только сулите: «Пантелей Кузьмич, возверну! Пантелей Кузьмич, отсрочь! Пантелей Кузьмич, потерпи, отец родной, за ради живота нашего!..» Да я от ваших посул по миру скоро пойду… Рупь! — повторил, как отрезал. — А не хошь — забирай назад.

— Что ты! — испугалась бабка. — Что ты — назад! Праздник ить. Хоть манпасеек внучатам купить.

— Монпасеек? — издевательски переспросил лавочник. Он неторопливо, сладострастно сложил из толстых, корявых пальцев дулю и сунул под нос старухе. — Вот тебе монпасейки! — И не убирая дули от лица бабки, другой рукой стал отбрасывать костяшки на счетах: — Под рождество три рубли брала? Брала. Да к святой два с полтиной! Таперича отымаем твой рупь — и что выходит? А выходит, что за тобой еще должок — четыре и полтина!

— Дак ить… Пантелей Кузьмич! Да побойся бога! Ить энти-то деньжата под новый умолот брали. Вот отмолотимся — и до копеечки…

— Отмолотимся! — передразнил ее лавочник. — Кто отмолотится-то? Кирьян твой косорукий? Он уж одним глазом в гроб смотрит. А ежели помрет — мне с кого взымать опосля? С Ваньки Ветрова?

И все не отводил дулю-то, все держал ее перед носом бабки, а та, бедолага, даже лица не смела отворотить.

Пуськин не вынес этой сцены.

— Послушайте! — сказал вибрирующим голосом. — Зачем же так издеваться? Над пожилым человеком? Ведь это, простите, хамство!

— Хто хам?! — выкатил глаза лавочник (оказалось, на этом вымени еще и глаза есть — раньше Пуськин только щелки различал). — Я — хам? Ах ты!.. лапотник! А ежели я тебя сычас безменом промежду глаз?! — и в самом деле сграбастав безмен, он ринулся пузом на прилавок.

Пуськин и бабка в страхе кинулись прочь.

— Я тебе! — пригрозил им вслед лавочник и с грохотом захлопнул ставню. Слышно было, как упали изнутри в петли тяжелые железные крючки.

— Ирод! — сказала бабка, вытирая кулачком слезы. Они стояли на противоположной стороне улицы — аж туда убежали. — Ну, не ирод ли? Вот тебе и праздник! Вот и монпасейки!

Мимо них тянулся к церкви принаряженный народ: бабы — в разноцветных ситцевых платках, мужики — в поярковых шляпах, в сапогах, обильно сдобренных дегтем.

Появился из своих ворот, наконец, и Пантелей Кузьмич, тоже принарядившийся. На нем был зипун тонкого сукна, подпоясанный шелковым кушаком. Шляпу он держал в руке, а голову успел смазать лампадным маслом.

Выйдя, он троекратно перекрестился, вежливо поклонился бабке:

— С праздником тебя, Патрикевна!

— Спаси бог, кормилец, — благодарно ответствовала старуха.

Пантелей Кузьмич поклонился также Пуськину:

— С праздником, добрый человек, не знаю как звать-величать!

Пуськин машинально кивнул.

Пантелей Кузьмич заложив руки за спину, важно двинулся вслед за народом.

— Обходительный человек! — вздохнула бабка. — Одно слово: благодетель.

В полдень

Возле церкви Иннокентий Васильевич потерял свою спутницу. Вернее, бросил ее. Ненамеренно.

Толпа здесь была огромная, пробиться сквозь нее поближе казалось бессмысленным — вот Пуськин и пристроился за спиной одного человека, интеллигентного с виду, в очках и «господской» шляпе. То ли учитель он был, то ли, может, конторщик. Но перед ним расступались — и Пуськин прилепился сзади. Мало-помалу, со взаимными поклонами (кланялись этому… «учителю», он же чуть кивал в ответ), они протиснулись в первый ряд толпы.

Задрав обнаженные головы, все здесь смотрели на колокольню, с пустыми пока еще проемами, похожими на распахнутые в крике рты. В один из проемов высунуты были три толстые балки с блоками на них. Веревки, перекинутые через блоки, спускались вниз и привязаны были к ушам стопудового колокола, покоящегося на слегах. Вокруг колокола расхаживал густо заросший волосьями поп, кропил его святой водой.

На колокольне тоже обнаружилось движение. Какой-то человек там мелькал, показываясь то в одном, то в другом проеме.

Сосед Пуськина, козырьком приставив ладонь ко лбу (шляпу он, как все, снял), всмотрелся.

— Егор Пузырев верховодит, — пробормотал. И, не найдя с кем поделиться, кинул через плечо Пуськину: — Ну, будет спектакль!

— Какой спектакль? — поинтересовался Пуськин.

— Егоршу Пузырева не знаете? — обернулся «учитель» к Иннокентию Васильевичу. — Не здешний? — И тут лишь разглядел, кто рядом. Смерил Пуськина прищуренным взглядом сверху вниз. И — обратно. И оценил, видать, его опереточный наряд. — Да вы, сударь, не из мужиковствующих ли будете? — спросил насмешливо. — Ну, в таком разе не стану предвосхищать, удовольствие вам портить. Впрочем, какой именно спектакль, и сам не знаю. Но без спектакля не обойдется — уж поверьте.

Егор Пузырев вырос, наконец, в том проеме, из которого торчали балки, ступил на них одной ногой, поднял руку с шапкой.

Толпа стихла.

— Православные! — зычно крикнул Егор. — Приступай!

Из толпы выделились три группы дюжих мужиков, подняли с земли веревки, нанизались на них в очередь, как при игре в перетягивание каната.

— Па-шел! — махнул шапкой Егор.

Мужики враз уперлись ногами в землю, откинулись назад.

Веревки дружно напряглись, колокол дрогнул и мягко, чуть покачиваясь, поплыл вверх.

Мужики, клонясь все сильнее, отпячивались на три стороны, местами тесня толпу зрителей.

На высоте примерно двух третей колокольни колокол вдруг встал.

— Держи-и-и! — истошно завопили в толпе.

— Не отпущай!

— Навались, родимые!

А мужики и так почти лежали на земле.

Колокол стоял, будто впаянный в небесную лазурь.

— Ба-тюшки-и-и! — стонала толпа.

— Ти-ха! — рявкнул сверху Егор. И, дождавшись тишины, неторопливо почесал затылок.

— Не в ефтом дело, однако, — раздумчиво сказал он и поскреб теперь в бороде — словно гадал: «А в чем же дело?» И догадался: — Вот што, православные! Колокол дальше не пойдеть. Видать, грешников многовато тута, промеж вас. За грехи, стало быть — за наши — наказание.

— Чего буровишь-то?! — крикнули ему. — Ты скомандуй — пущай ищо приналягуть!

— Скомандуй! — усмехнулся Егор. — Сам скомандуй. Командер… Ты поглядь — они уж и так пластами лежат. Вот-вот пупки поразвяжутся… А хоть бы и ослабили… Говорю, не в ефтом дело. — И он скомандовал: — А ну, мужики, ослабь!

— Ку-ды?! — шарахнулась толпа. — Сдурел!

— Ти-ха! — опять гаркнул Егор. — Не бойсь, мужики! Ослабляй!

Мужики боязливо оторвали задницы от земли.

Веревки провисли.

И — о чудо! — колокол не упал.

Это был какой-то неизъяснимый фокус.

Толпа обессиленно сомлела.

— Ягорушка! — жалобно пискнула из гущи ее какая-то старушка. — Чаво ж теперь-то?!

— А вот чаво! — Егор грозно распрямился. — А вот чаво! — И он торжественно, напевно-раздельно, как-то выкрикнул:

— Пап-рашу! Господ снохачей! Вый-тить из народу!

По толпе прокатился ропот сложной гаммы. Она колыхнулась, как тронутая внезапным ветром трава, зашелестела приглушенно и разноголосо.

Никто, однако, не покинул ее.

— Ишо раз говорю, господа снохачи, уйдитя отселя добром! Колокол дальше не пойдеть! Вот вам крест! — Егор широко, размашисто перекрестился.

И — потянулись… Бородачи. Кряжи. Отцы семейств. В самом мужицком соку здоровяки… Гуськом. Один за другим. Надвинув шапки на глаза. Конфузливо сутулясь… Четырнадцать штук.

Толпа взорвалась.

Парни гоготали. Улюлюкали им в спину.

Старухи злобно плевались: «Кобели!.. Срамцы!»

Молодайки хихикали, прикрывая рты платками.

Егор переждал сумятицу. Еще потянул паузу. И спросил ровным, будничным голосом, удивленно даже как бы:

— Черепузов? Пантелеймон Кузьмич?.. А тобя рази не касаемо?

— Тьфу! — яростно плюнул лавочник, стоявший в переднем ряду. И шапкой оземь ударил. И так, не подняв ее, пошагал вон.

— Бес! — болезненно крикнул, приостановившись. — Истинно, бес! Чума!.. Сам гореть будешь! Сковородки блудливым своим языком лизать!

Егор Пузырев спокойно перенес его ругань. Даже головой не ворохнул. Чуть склонился вниз и отдал распоряжение:

— Ну, ребята, с богом! Нава-лись!

Мужики-тянульщики опять дружно откинулись назад — и колокол послушно двинулся вверх.

— Ну, вот и все, — сказал Пуськину его просветитель. — Кончилось представление. Сейчас подвесят — и гулянье пойдет. Ежели любопытствуете — оставайтесь, сударь. Только мой вам совет: поостерегитесь. Народ у нас тут крутой бывает. Бесконвойный. Да-с… А я, с вашего позволения, откланяюсь.

После полудня

После полудня Иннокентий Васильевич оказался возле барской усадьбы.

— Барина бы проздравить надо! — пришло кому-то в голову. И небольшая толпа мужиков во главе со старостой двинулась по обсаженной молодыми кленами аллее к усадьбе.

Пошел и Пуськин.

Когда мужики приблизились к воротцам, то обнаружили, что опоздали с поздравлениями-то, и нерешительно затоптались. Там, во дворе, уже стояли двое «поздравителей» — утрешние знакомцы (или как их назвать) Иннокентия Васильевича: Родион с Васькой. Барин — важный и сытый, с разделенной на двое русой бородой, в пенсне — выслушивал их поздравления с крыльца террасы.

У мужиков в руках было для чего-то по хорошему осиновому колу. Родион опирался на свой животом — и потому стоял неколебимо, твердо, тверже, однако, даже, чем сидел утром на своем крылечке. Васькин кол лежал у него на плече, а сам он монотонно раскачивался — кругами.

— Барин! Ваше высокобродие! — кричал Родион высоким, не личащим ему голосом. — Защити от сына! Разоряет, подлец! Отдела требует! А рази ж это отдел? Грабеж, истинный грабеж… Рассуди, барин. Спаси от ирода!

Тут он, подпрыгнув, хряснул Ваську колом по лохматой башке.

Васька боднул воздух, на момент прекратил вращение и сплеча огрел папашу. Да так крепко, что палка даже отскочила от лысины Родиона, как от туго надутого футбольного мяча.

Эта деталь — отскочившая от лысины палка — смутно напоминала Пуськину что-то знакомое. Вроде он когда-то видел уже подобную сцену? Где? В кино? Или, может быть, читал?.. Вот также стояли мужики, лупили друг дружку палками… Что-то еще там было… кто-то был… Ах, да! — барское семейство. Чай пили на террасе.

Здесь же барин был один. Но тоже, как видно, внезапно оторванный от чаепития. Или — от обеда. Во всяком случае, в руке у него была белоснежная накрахмаленная салфетка, и он этой салфеткой еще промокал усы.

— Братцы! — говорил он увещевательно. — Прежде всего я прошу… И раньше просил — припомните — не называть меня барином. Я вам не барин. То есть вообще не барин. В принципе. Ну да, я приобрел здешнюю усадьбу. Но это ровным счетом… из этого, словом, вовсе не следует… Мой дед пахал землю, крестьянствовал, как и вы. Отец, будучи отпущенным на волю, занимался мелкой торговлей. Сам я долго и упорно учился — на медные гроши, стал агрономом. Затем много работал, служил. Да и сейчас тружусь от зари до зари — вам ли не знать?..

Мужики в течение его речи еще по разочку оглоушили друг друга.

— Во-вторых, я вам не судья, — сказал барин, с тоской глядя поверх их голов. — Вам бы следовало к земскому начальнику обратиться. Или же к господину приставу. К мировому судье, наконец.

Мужики не слушали его. У них дело пошло, что называется, потоком — как на молотьбе. Движениями, отработанными до автоматизма, они буцкали и буцкали друг друга по головам. Верно бабка-то утром говорила: злые были работники. Старательные.

Выглянула барыня, истеричного вида особа. Прижала ладони к худым щекам, взвизгнула:

— Николя! Прекрати же как-нибудь это безобразие! О господи!

— Действительно, господа! — обратился барин к народу, наблюдавшему побоище из-за оградки. — Уняли бы вы их! Ведь это же… Ведь они, того гляди, поубивают друг друга.

— Ништо, барин, — почтительно откашлявшись в кулак, молвил староста. — Оне превышные.

У Васьки от усердия переломилась палка.

Родион неожиданно проявил великодушие к безоружному.

— Вот Васька! — плаксиво закричал он. — Ну, не ирод ли Ты, а? Ить я бы тебя сычас измордовать мог! Мог бы — нет? Чего молчишь-то?.. А я тебя, дурака, жалею.

Барин, видя, что безобразие пресеклось само собой, обреченно махнул салфеткой и ушел в дом.

Подался со двора и Родион.

Васька постоял, все также монотонно раскачиваясь, затем развернулся и, низко пригнув голову, почти переломившись пополам, погнался за отцом. Боднуть он его хотел? Или, может, наподдать ногой пониже поясницы? Но — промахнулся. Его шибко кинуло в сторону — и он наконец-то упал, саданувшисъ лбом в ствол клена…

Поздним вечером

Странно — Иннокентию Васильевичу есть не хотелось. Хотя уже вечер наступил. Ночь, считай. Луна взошла. Такая круглая, ясная, словно умытая, пятна на ней даже не просматривались. Иннокентий Васильевич несерьезно так подумал: «А может, их и не было, пятен? Раньше-то. То есть, сейчас… Может, они позже появились. Надымили с Земли отравой разной — вот они и образовались».

Он сидел на бревнышках, у крайнего дома деревни, недостроенного еще. Но плетнем уже огороженного. Собственно, он в этом доме и намеревался переночевать. Думал так: «Все равно там пусто. А утречком пораньше уйду». На постой проситься не хотелось. Да и к кому? К бабке разве той, утрешней? Дак ведь заговорит, старая перешница. Он положил на колени узелок свой походный, думал: «Развернуть? Колбасы кусочек отломить, что ли?»

И подошел к нему человек. Интересный субъект. В суконном костюме, в сапогах хромовых, остроносый, в очках (что-то много очкастых здесь попадалось). В руках человек держал ведро. Из ведра торчали длинные палки (кудель, намотанную на них, Пуськин еще не видел), что-то погромыхивало в нем — стеклянно, похоже, бутыль.

— Мил человек, — сказал подошедший, — у тебя часом сирянок нетути ли?

Пуськин не сразу ответил. Он вспомнил про «зажигалку», лежащую в кармане, но вспомнил также, что она не зажигает.

— Нету, увы, — ответил он.

— Вот и я говорю — увы! — вздохнул человек и присел рядом с Пуськиным. — Все вроде захватил: и палки с куделью промасленной, и карасина бутыль… А сирянки забыл. И как его теперь палить — ума не приложу.

Смотрел он при этом куда-то в сторону ближнего леса.

— Лес… палить? — спросил Пуськин. — А для чего?

— Што ты! Лес! — удивился человек, оскорбился даже. — Скажешь тоже… лес! Как можно! Што ты… Уж это последний рази злодей удумает… Лес!..

От великого расстройства он полез в карман за кисетом, но вспомнил, что сирянок нет — и еще больше расстроился:

— Вот ведь пропасть! И закурить-то нечем!

Он помолчал, головой качнул, покривился болезненно — и сознался:

— Барина иду палить. От какая задача… А сирянки забыл, раззява. Все припас, а про сирянки в голову не стукнуло.

Он опять вздохнул:

— Э-хе-хе! Вот они — грехи наши тяжкие… Просил мужиков, только что на коленях не стоял: пошлите, мол, Штыря, Доньку кривого. Все равно он каторжный, душегуб — ему одна дорога… Нет, говорят. Штыря никак невозможно. Потому, ежели Штыря посылать, это чистый будет разбой. Да от него потом, от собаки кривой, не откуписси. А ты запалишь — это вроде как божья кара. Ты мужик степенный, грамоте обучен, опять же — из хорошей семьи: тебя обчество уважает… Вот, стало быть, иду. А сирянки забыл, дурак старый! — Он сокрушенно хлопнул себя по голенищу. И обрадовался вдруг: — Вот же они! Сирянки-то! Я их, значит, за голенище спустил. Ну, совсем из ума выжил!

По такому случаю свернул он цигарку — здоровенную: не очень, видать, торопился — на святое-то дело. Угостил и Пуськина. Иннокентий Васильевич, хотя в принципе некурящий был, цигарки вертеть умел. А иногда и покуривал, дымил просто так, не в затяжку. Во время работы. Все с той же, понятно, целью — для создания атмосферы. Так что он с этим делом справился. И задал мужику вопрос. Осторожный — поскольку обжегся уже нынче на заступничестве.

— Так что же, строгий, значит, барин-то? — спросил. — Лютует?

— Тоись, как это лютует? — прямо-таки вознегодовал собеседник. — Слава богу, отлютовали. Раньше-то, конечно, было. Покуражились — над родителями нашими, царство им небесное! А теперь мы не барские, вольные. Тут, братец мой, такие есть мужики, так разжились, что он, туз козырный, самого барина купит-перекупит. Ну-ка покуражься над ним. Э-ге!.. Не-ет, барин он хороший. Можно сказать, золотой барин… Скажем, как праздник храмовый — нам, обчеству, два ведра водки. А то и три. Бабам — по платку цветастому. Ребятишкам — пряники печатные. Это уж сама барыня. Она у него из благородных. Некрасивая только больно. И худая, как щепка. Я думаю, он за ней большую деньгу взял. Так-то с чего бы? Сам он мужчина видный.

Мужик затоптал цигарку и принялся вертеть другую.

— Опять же, деньгами ссужает, — продолжил он о барине. — И процент не берет. Не то что Пантелей, кровосос-то этот. Ты вон пойди пересчитай — у нас уже полдеревни под железными крышами… Или такая еще картина: сад у него богатейший. И яблоки сортовые, белый налив. На всю деревню славятся. К нему из города перекупщики едут. Доходное, конечно, дело. А собирать кому? Вот он и скликает народ. Условия кладет такие: гривенник в день — и еще льгота: в какую посудину собираешь, ту к вечеру, полнехоньку, носи домой. Дак бабенки наши к нему — чуть не в драку. Да что бабы — ребятишки малые, там ему от горшка два вершка, и те бегут. И корзину норовят ухватить какую побольше. Назад-то потом ее, полную, волоком тянут. Смех и грех… Одно неладно: навоз заставляет на поля возить. Прям неволит. За горло берет. Который хозяин, значит, не возит — тот в праздник к водке не подходи. Ни боже мой! Бабе платка не будет, ребятишкам — гостинцев. Про ссуду я уж молчу. За ссудой такой даже и не стучись, не кланяйся — не даст!

— На его поля неволит возить? — поинтересовался Пуськин.

— На евонные само собой. Но тут какая неволя? Он нас же, мужиков, нанимает. И за платой не стоит. На свои собственные велит возить — вот какая штука!

— На свои собственные какая же неволя? — не понял Иннокентий Васильевич.

— А такая… Возить-то зимой надо. Соображаешь? Сам сопли морозишь, лошаденку моришь. И все за так, за здорово живешь.

— Почему же так, — солидно завозражал Пуськин. — Ведь это для урожая полезно.

— Господам, может, и полезно. А мужик — он как понимает: даст бог — будешь с хлебушком, а не даст, осерчает за грехи наши — по миру пойдешь. И хоть ты тут занавозься.

— И часто он дает, бог-то?

— Да ведь тут как… У которого хозяина землицы побольше, да пожирнее она, кормилица, — тому и дает почаще. А у которого пустоши да неудобья — тому хоть задавайся.

— Прав, выходит, барин-то! — воскликнул прозревший Пуськин. — Не злодей он вам, значит?

— Какой же злодей! — удивился собеседник. — Такого барина поискать. Богу на него молимся… Вон соседские-то, из Ильинки, нищета нищетой — избушки кольями подпирают. Вот там — злодей. Зверь, можно сказать. А у нас — что ты! Ты пройди по деревне, посмотри на дома… — Он опять начал было про железные крыши, но Пуськин уже дрыгал от нетерпения коленкой — чувствовал: наступил момент.

— Так зачем же палить? Раз хороший! — чуть ли не закричал.

Собеседник не сразу ответил. Скрутил еще одну цигарку. С треском затянулся.

— Надо палить, — сказал твердо. — Барин!.. Вот потому и надо. Беспременно.

— Не вижу логики, — пробормотал Пуськин. И опасаясь, что собеседник не поймет его, пояснил: — Резона не вижу.

— Есть резон! — убежденно ответил мужик. — Избалуется народ. Уже, считай, избаловался. Раньше он, бывало, идет навстречу — дак за полверсты шапку ломает: мое почтение, Игнат Прокопович!.. А теперь? Нарочно морду воротит. Как же — ровня! Теперь у него свой дом под железом, хлеба — полные закрома, баба гладкая, ребятишки в школу бегают бесплатно… Она ведь, барыня, сама их учит. Забесплатно. Всех.

Пуськин смутно начал догадываться, что разговаривает он с типичным деревенским кулаком и что политграмота здесь не проходит, вовсе не воспринимается — биологически.

Тут, откуда-то из темного переулка, налетел на них странный человек — весь какой-то вертящийся: руки у него возбужденно вертелись, ноги пританцовывали, шапка, казалось, сама по голове елозила.

— Игнат?! — вскричал человек тонко. — От это раз! От это семечки! — он хотел всплеснуть руками, но промахнулся. — Мы сидим все, лампы прикрутили, извыглядывались — вот-вот, думаем, займется!.. А он тут цигарки покуривает!.. Это что жа? Это как тебя понимать?!

Игнат чего-то вдруг обозлился. Может, на заполошного этого мужика, на то, что степенную беседу тот испортил.

— Извыглядывались! — передразнил. — Ишь, ерои! Выглядывают они сидят… Вот шли бы сами и палили!

— Дак вить!.. — растерялся мужик. — Тебе вить обчество приговорило. Значит, сполняй.

— Приговорило! — снова передразнил его Игнат. — Приговорщики! — И решил, видать, подразнить мужика: — А вот сидит человек. Ненашинский. Сторонний. И не глупой, видать, не тебе, свистодую, чета… Вот у него тоже приговор имеется: не надо барина жечь-то. Вовсе. Это как тебе покажется?

— Где человек?! — встрепенулся вихлястый. — Какой-такой человек? — И близко наклонился к лицу Иннокентия Васильевича. — Да это жа!.. Это жа шпиен барский!.. Ах ты, оборотень! — и сгреб Пуськина за грудки.

Пуськин рванулся, кувыркнувшись через бревнышки. Посыпались пуговицы с косоворотки.

— Стой! — закричал мужик. — Врешь — не уйдешь!.. Игнат, забегай ему слева!

Игнат, гремя ведром, забегал слева.

Вихлястый, хрипло свистя горлом, топал за спиной.

Да куда там! Они кого догонять-то вздумали? Бывшего чемпиона. Мастера спорта. Кандидата в олимпийской сборную!

Иннокентий Васильевич лупил так, что, извиняемся, лапти в задницу влипали.

Бежал он в сторону леса. Вернее, подлеска, что обнаружилось при первом соприкосновении. Чтобы уберечься от лунного света, Пуськин низко пригнулся и пошел закладывать заячьи петли.

Мужики потеряли его сразу на опушке.

И сами, видать, порастерялись.

Они долго еще аукались, перемежая ауканье матерками, потом — слышно было — сошлись и, переругиваясь на ходу, поворотили назад, к деревне.

Переругивания их разноголосые доносились все глуше и глуше…

Снова раннее утро

Проснулся Иннокентий Васильевич, когда солнышко припекло ему затылок.

Как? Когда он упал? Где его сон сморил? Пуськин не помнил: отшибло. То ли, может, головой ударился, то ли нервное потрясение его свалило.

Он перевернулся на спину. И обнаружил, что лежит среди вырубок. Массивные сосновые пни окружали его. «Спиридонова, видать, работа, — подумал Иннокентий Васильевич, вспомнив вчерашний рассказ бабки о своем «сродственнике», перекупившем у барина Овчинниковскую рощу. — Чисто, однако, бреет, живоглот — подряд, не выборочно».

Вырубки были, впрочем, не свежие. Вокруг иных пеньков поднялись уже молоденькие, полуметровые сосенки. Азартнее перла вверх разная прочая растительная сволочь. Пуськин стихи вспомнил одного своего знакомого поэта: «…Стебли проворные, сорные солнцу рванулись навстречь». Он плохо разбирался в породах деревьев и сортах трав. Стыдился этого: как приверженцу деревенской тематики, ему бы полагалось поименно знать каждую былинку — да вот не мог запомнить, не умел.

Пели проснувшиеся птицы, щебетали, чирикали.

Пуськин и птиц не различал по голосам.

Но все равно было хорошо лежать вот так, наслаждаться их щебетом.

Пуськин аж глаза от наслаждения зажмурил.

За соседним кустом вдруг приглушенно заговорили.

Иннокентий Васильевич напрягся, подумав: не вчерашние ли это его преследователи? Но потом вслушался: нет, не они — другими были голоса. Содержание разговора его, однако, не утешило.

— Филь, а Филь! — скрипуче зудел первый голос, похоже, старческий. — Ты глянь, лапоточки на ем какие баские. Прям загляденье. Празднишные, а!.. Давай сымем.

— На что они мне? — лениво ответил молодой бас. Не бас даже, а какой-то нутряной земной гул. — На нос рази?

— От ты какой, Филя! — сварливо обиделся первый голос. — Все о сабе, да о сабе!.. Табе не нужны, а мине в самый раз.

— Ну вот и сымай, — зевнул невидимый Филя.

— Сымай! Рази ж я один с ним совладаю. Гляди — какой боров гладкий.

— Тады ходи босиком. Ты жа у нас привышный. У тебя вон на подошвах-то наросло — ровно на копытах у коня. — Филя, похоже, не лишен был юмора. — По стерне идешь, дак стерня ломается.

Собеседник обиженно плюнул и умолк. Но — ненадолго. Нетерпение его, видать, распирало.

— Филь, а Филь! — снова начал он. — Ты глянь, какая рубашка на ем нарядная!..

— На што она мне? — стандартно отвечал Филя.

— Вот послал бог сотоварища! — озлился собеседник. — На што, на што! Тебе бы только девкам подолы на голове завязывать — тут ты мастер… В кабак отнесем — вот на што!

— Ну, ежели в кабак, — Филя тяжело ворохнулся за кустом. — Ежели в кабак — тады…

«Грабить будут», — пронеслось в мозгу у Пуськина.

Он вскочил было — но что-то обезьяноподобное стремительно бросилось ему под ноги. Пуськин упал. И тут же двухпудовый кулак опустился ему на голову.

Лапти и рубашку грабители стащили с него, надо полагать, с бесчувственного. Потому что когда Пуськин очнулся, на нем были одни лишь портки. Лежал он опять лицом кверху: наверное, грабители вертели его, переворачивали — для своих удобств.

Мужики сидели чуть поодаль, в ногах у Пуськина, развернув его узелок, неторопливо закусывали.

Иннокентий Васильевич, не смея ворохнуться, рассматривал их сквозь прищуренные ресницы.

Лицом к нему, по-татарски сложив ноги, сидел человек неопределенного возраста, с внешностью классического злодея. «Клейменый» — по-книжному обозвал его Пуськин. Хотя клейма, как такового, у человека на лице не было. Но была жидкая, в несколько волосенок, бороденка скопца, безобразный горб, пригибавший его к земле, в которую и вперял он единственный варначий глаз. Второй глаз то ли вытек, то ли закрыт был бельмом. Тщедушен был человек до неправдоподобности, но в самой его тщедушности ощущалась какая-то страшная, бесчеловечная сила.

«Штырь! — догадался Иннокентий Васильевич. — Донька Кривой… Душегуб!»

Совсем юный, слоноподобный Филя сидел к нему боком. Был он настолько громаден, все у него было таким крупным, что когда, например, он принимал от Штыря пуськинскую фляжку для очередного глотка, она полностью скрывалась в его рукаве.

— Господская колбаса, — чавкая, определил Филя. — В жизни такой не едал.

Штырь, между тем, приблизив единственный глаз к бутылке, силился прочесть надпись на этикетке.

— Н-да, — сказал он. — И водка казенная. Убей бог, казенная. Вон и буковки на ней не нашенские. — Он вскинул пронзительный взгляд на товарища. — Кого же это мы с тобой ухайдокали, Филя, а?.. Видать важную птицу… Ну-ка, послухай: живой он — нет?

Филя перекатился поближе к Пуськину и, обдав его тяжелым чесночным духом, припал щекой к груди.

Иннокентий Васильевич запер дыхание.

Но сердце-то, сердце остановить он не мог!

— Двохшет ищо, — сообщил Филя.

— Те-те-те! — сказал Штырь, и глаз его заходил кругом. — Плохи наши дела, милок! Ить он донесеть на нас, как оклемается-то. Донесеть — нет?

— Донесеть должно, — равнодушно согласился Филя и потянулся за фляжкой.

— Погодь! — отдернул руку Штырь. — Успеешь!.. Ты, гляжу, ровно как жеребец выхолощенный. Токмо по девкам и мастак… Донесе-е-еть! — передразнил он Филю. — А донесеть — значит, каторга нам!.. Ты бывал там, на каторге-то? То-то!.. А я бывал. Там, брат, медом не намазано. И кабанов нетути. — Он замолчал. И молчал долго. И лицо его становилось жутко нехорошим. — Вот что, Филя, — молвил он, наконец. — Резать нам его надо, сироту. Больше делать нечего.

— Ну дак режь, раз надо! — сказал Филя и, воспользовавшись паузой, вырвал у него фляжку. — Ножик-то при тебе.

— Ножик-то, он при мне, — пробормотал Штырь, сунул руку за пазуху. И вынул ее оттуда — пустую. С растопыренными почему-то пальцами.

— Обронил, должно, — сказал, холодея лицом, — когда этому-то под ноги кидался — и обронил.

Невозмутимый доселе Филя возмутился, взмахнул даже бревнообразными своими руками.

— Обронил он! А дерьма ты в штаны не обронил со страху? Кто талдычил-то: давай сымем, давай сымем? А ишо убивец! Гнида горбатая… Ищи теперь! Чего сидишь-то, трясесси!

Штырь проворно заползал по траве.

Филя, не обращая на него внимания, допил водку и кинул в рот остаток колбасы.

— Нетути нийде, — убито сообщил Штырь, подползая обратно к Филе. — Должно, я раньше его гдей-то обронил.

Филя тяжело молчал. Сопел зловеще.

— Ну, и чего ж теперь делать. Думай! Ты же у нас головастый. Это я — жеребец холощеный.

Штырь заглядывал ему в глаза снизу — взглядом и виноватым, и жалобным, и каким-то паскудно-иезуитским.

— А ты его удави, Филюшка! — прошептал он зловеще, как змий-искуситель.

Филя сморщился, передернул могутными плечами:

— Да гребливо как-то!.. Елки!.. Сроду я их не давливал.

— А ничего, голубь! Помолись — да удави. Бог простит. Я бы сам, да куды мне — немощен, видишь.

Филя колебался.

— Когда бы он отмахивался, — раздумывал он вслух. — Дралси бы. А то лежит вон… ровно шкилет.

— Деваться-то некуда, милок. Ведь сам знаешь — каторга!

— Фу, ты, господи! — выдохнул Филя. — И не хочешь, да согрешишь с тобой! — Он осенил себя крестным знамением, зажмурился и, перебирая грязными лапищами, стал наощупь отыскивать горло Пуськина…

…Теряя сознание, на грани обморока, Иннокентий Васильевич успел нажать в кармане кнопку возврата…

ЗДЕСЬ

…Иннокентий Васильевич лежал на лавке в горячем поту — словно внезапно очнувшийся от кошмарного, горячечного сна.

Сердце бухало.

Выпрыгивало прямо из груди.

Маленько успокоившись, он боязливо оглядел себя: рубашки и лаптей на нем не было. Не висели лапти и на гвоздочке, вбитом в плаху — обычном их месте.

Значит, не сном все это было. Не спал Иннокентий Васильевич Пуськин — вот в чем дело!

«Варнаки! — остервенился он вдруг. — Каторжное отродье!.. Убивцы!.. И за что? За лапти лыковые! За рубашку, которая доброго слова не стоит! Ей там красная цена-то полштофа… Хоть бы и в кабаке!..»

И только еще чуть-чуть успокоившись, обнаружил, что ругается какими-то допотопными, литературными словами. И не без удовольствия перешел на современный язык:

«Нет, ну какая шпана, а? Мордовороты! Алкаши! Рвань подзаборная! Ублюдки!»

А уж окончательно придя в себя, он так подумал:

«Ч-черт! А может, действительно, не стоит нам, выворачивая шейные позвонки, назад-то все оглядываться, отыскивая там лишь и лад, и склад, и нравственность, и благолепие?.. Может, лучше повернуться лицом к современности, к ее, увы, мерзостям, которые и в нос шибают, и в морду бьют, и в душу, и в поддых. И все же, все же… Не прощая ей и не спуская, поискать что-то святое и доброе, нравственное и милосердное, чему можно было бы поучить, что передать можно бы (должно бы) нашим детям, которым с этим веком, с остатком его и пребудущем жизнь коротать?..»

И так еще он подумал:

«Ничто ведь не из чего не происходит. И вся высочайшая нравственность, и добро, и милосердие: и вся ужасающая безнравственность, и чудовищное зло, и тупая жестокость — все оттуда, от народа…»

Впрочем, за эти мысли героя автор поручиться не может. Возможно, они не пришли ему сразу, в тот экстремальный момент. Возможно, не пришли и много времени спустя (что было бы очень и очень грустно).

А в тот момент его мысли (или — пока лишь эмоции) прервал звонок в дверь. К нему даже не звонили — панически трезвонили.

Иннокентий Васильевич поспешил открыть.

На пороге стоял бледный, взволнованный друг.

— Кеша, я у тебя ту свою хреновину не забыл?.. Уже в такси обнаружил — нету! Вот вернулся — там счетчик стучит.

— Пройди, возьми, — вяло сказал Пуськин.

— А ты чего это растелешенный? — спрашивал друг, шагая за ним в комнату. — Спал, что ли? Среди бела дня?

— Спал, — неохотно ответил Пуськин.

Зажигалки на столике не оказалось.

Друг опять было побледнел, но Пуськин, запустив руку в карман дареных домотканых порток, достал ее оттуда:

— Держи.

Друг, хотя счетчик у подъезда и отстукивал копейки, повертел зажигалку в руках, странно глянул на Пуськина:

— Слушай… Ты ее тут включать не пытался? Что-то вид у тебя… нездешний.

— Да не трогал я твою кибернетику! — раздраженно сказал Пуськин. — Говорю тебе — спал! Вздремнул!

Вместо послесловия

Автор все-таки считает необходимым привести здесь (на всякий случай) некоторые произведения литераторов, проживавших в прошлом веке, очевидцев, как было сказано, показаний, которыми он собирался воспользоваться, когда задумывал всего-навсего написать полемическую статью, от каковой работы освободило его внезапное и чудесное путешествие Иннокентия Васильевича Пуськина.

Вот они: Г. И. Успенский — «Власть Земли», Н. Г. Гарин-Михайловский — «Несколько лет в деревне», А. П. Чехов — «Новая дача» и др. рассказы, А. М. Горький — «Жизнь Клима Самгина», М. Е. Салтыков-Щедрин — «Губернские очерки», Н. И. Наумов — «Деревенский торгаш» и прочие произведения.

Хотелось мне также не пренебречь воспоминаниями моей покойной матушки Анны Васильевны, крестьянки и батрачки, которая, царство ей небесное, не имела обыкновения ни хулить зряшно прежнее житье, ни превозносить его незаслуженно.

Георгий КУЗНЕЦОВ

Н. Я. САМОХИН

Библиографический список фантастических произведений

1. Авторские сборники с включенной фантастикой.

Странные люди: юморист. рассказы. — Новосибирск: Зап.-Сиб. кн. изд-во, 1966. — 180 с. — Далее (Сб 1).

Шашлык на свежем воздухе: юморист. рассказы. — Новосибирск: Зап.-Сиб. кн. изд-во, 1970. — 192 с. — Далее (Сб. 2).

Три прекрасных витязя: юморист. рассказы, очерки. — Новосибирск: Зап.-Сиб. кн. изд-во, 1977. — 208 с. — Далее (Сб. 3).

Мой знаменитый двойник: юморист. рассказы. — М.: Молодая гвардия, 1972. — 144 с. — Далее (Сб. 4).

Бескорыстный Гена: рассказы. — М.: Современник, 1976. — 176 с. — Далее (Сб. 5).

Время больших снегопадов: рассказы и повести. — Новосибирск: Зап.-Сиб. кн. изд-во, 1977. — 296 с. — Далее (Сб. 6).

Прощание с весельем: рассказы, фельетоны. — М.: Сов. писатель, 1987. — 240 с. — Далее (Сб. 7).

Юмористические рассказы. — Новосибирск: Кн. изд-во, 1988. — 288 с. — Далее (Сб. 8).

2. Фантастические произведения (в хронологическом порядке выхода первых публикаций и переизданий)

Прекрасная несправедливость. — Новосибирск: Кн. из-во, 1962. — 12 с. — (Б-чка одного рассказа).

Загадка природы: юморист. рассказ //Сибирские огни — Новосибирск, 1966. — № 1 — С. 100–102.

То же //Сб. 1 — С. 20–22.

То же //Сб. 2 — С. 80–82.

То же// Сб. 8 — С. 22–24.

Стрелы Амура//Сб. 1 — С. 160–164.

Последний чудак //Сибирские огни. — Новосибирск, 1968. — № 1. — С. 188–189.

То же //Сб. 7 — С. 197–202.

В нашей лесостепной полосе: Рассказ //Крокодил. — М., 1968. — № 26. — С. 7.

То же, под назв.: В нашей суглинистой полосе//Сб. 3. — С. 21–23.

То же //Сб. 8. — С. 95–96.

Феномен: юморист. рассказ //Вечерний Новосибирск — 1969. — 11 окт. — № 239.

То же //Сибирские огни — Новосибирск, 1971. — № 10 — С. 72–74.

То же //Сб. 3 — С. 82–86.

То же //Сб. 4. — С. 24–29.

То же //Сб. 8. — С. 143–146.

Второй колобок: (поиски и находки) //Сб. 3.— С. 129–134.

То же //Сб. 8 — С. 260–265.

Его хобби (Подражание очерку) //Сб. 3. — С. 134–140.

То же, под назв.: Подражание очерку //Сб. 5. — С. 143–149.

То же, под назв.: Его хобби: (Подражание очерку) //Сб. 8. — С. 265–270.

Все и ничего: сказка для взрослых //Сибирь. — Иркутск, 1971. — № 6. — С. 81–84.

То же //Сб. 3,- С. 144–148.

То же //Сб. 7. — С. 203–208.

То же: Сказка //Сб. 8. — С. 272–276.

Кот Храпыч //Сб. 3. — С. 148–151.

То же под назв.: Храпыч: сказка //Сб. 8. — С. 279–282.

Внутренний голос //Сибирские огни. — Новосибирск, 1974. — № 5. — С. 120–123.

То же //Сб. 6. — С. 95–100.

То же //Сб. 7. — С. 103–108.

То же //Сб. 8.-С. 211–215.

Дедовское средство: (рассказ) //Сибирские огни. — Новосибирск, 1987. — № 6. — С. 80–83.

То же //Сб. 7. — С. 139–145.

Сладкий заморский пряник //Там же. — С. 209–214.

Наш весомый вклад: рассказ //Новосибирск литературный. — Новосибирск, 1989 — 5 марта. № 1. — (Прилож. к газ. «Сов. Сибирь») «Литературная Россия», «Сибирские огни».

Владимир ТРАПЕЗНИКОВ

КОГДА Б ВСЕ БЫЛО ТАК ЛЕГКО…

Лист на деревьях в эту осень держался долго. И вдруг сегодня полетел разом, засыпав тротуары и мостовую. После обеда порывами налетел холодный ветер, притащил низкие рваные тучи, из которых посыпался мелкий противный дождь.

Чертыхнувшись, дворник натянул резиновые сапоги, надел старый брезентовый плащ и, выбрав метлу покрепче, пошел наводить порядок в своем хозяйстве. Работа была не из легких: мокрый лист цеплялся за метлу, липнул к асфальту. Его приходилось соскребать. Холодная водная пыль забивалась в рукава, за воротник, вызывая неприятный озноб. Но, привыкший все в жизни делать тщательно и аккуратно, дворник усердно подметал свои участки. Их было три: известное дело, какой заработок с одного. А так не хуже чем у людей… Вообще, будь благословенна дворницкая работа: всегда на воздухе, труд физический, которого так не хватает в наше время людям. И с моральным удовлетворением порядок — когда чисто, душа радуется. Словом, находка для непризнанных и неудачников. Не жалеет он, что бросил дело, которому учился…

Кое-кто из прохожих с любопытством оглядывался на молодого бородатого дворника, самозабвенно скребущего мокрый тротуар…

Уже смеркалось, когда, собрав последний лист в кучу, он закурил и пошел домой. Скинув в прихожей мокрую одежду, поставил греться чайник, включил в комнате телевизор и завалился на диван. Показывали какой-то до тупости наивный фильм. Про плохих и хороших. Плохие, как водится, цепляясь за старое, отжившее, всяческими кознями мешали хорошим строить светлое будущее. Некоторое время перипетии на экране развлекали, потом стали раздражать. Покрутив переключатель программ и убедившись, что смотреть больше нечего, дворник отправился к зазывно гудящему чайнику. Неожиданно накатила тоска. Махнув рукой на чаепитие, он оделся и вышел. Побродить по городу. Просто так…

На мокром асфальте размытыми пятнами отражались окна. Неяркие редкие фонари выхватывали из темноты скелеты облетевших за день деревьев. Ветер больше не рвал, а тянул ровно и сильно, бросая в лицо водяные брызги. Из открытых еще магазинов выходили люди и, раскрыв зонты, тенями скользили мимо. Большинство торопилось, видно, спешили, к своим домашним делам, а может, просто хотели поскорей укрыться от непогоды. Из-за приоткрытой двери ресторана, в котором никогда не бывало свободных мест, доносились разудалые мелодии. Захотелось вдруг оказаться там, за этими стеклянными дверями, среди людей, пусть и незнакомых. Выпить, завести какой-нибудь пустой разговор, поплясать… Постояв перед рестораном, он усмехнулся — все равно не пустят, — и, подняв воротник пальто, свернул в переулок. Он знал поблизости одно заведение попроще, куда пускали всех и допоздна. Там вполне можно было удовлетворить некоторые из возникших сейчас желаний.

Заходил он сюда нечасто, но со многими завсегдатаями был знаком — они жили в окрестных домах. Так что почти наверняка беседа была обеспечена. Кроме того, подвальчик держал марку: пиво всегда было приличного качества…

Еще на подходе он почувствовал что-то неладное. Приблизившись, понял — у дверей не было привычной толпы. Лишь маячила одинокая тень. Непогода здесь была ни при чем: никогда прежде дожди и холода не отпугивали посетителей. Поравнявшись с уныло нахохлившимся человеком, он поздоровался.

— Привет! — протянул тот руку. — Давно тебя не видно было. Где пропадал?

— Работы много, — он не стал вдаваться в подробности. — А почему здесь стоишь, народу-то никого?

— Никого! — передразнил человек. — Издеваешься? Иль не видишь!?

Дворник поднял глаза и удивился. Над входом в пивную светилась надпись: КАФЕ «ОСЕННИЕ МИРАЖИ». Он даже присвистнул.

— Какая точка была! — горестно вздохнул собеседник. — Всегда свежее пиво… Закрыли. Балаган какой-то устроили.

— Все кооператоры проклятые, — поддержал некто рядом. Его дворник сразу не разглядел. — Пиво-то и сейчас, наверное, там есть. Только поди купи: цены о-го-го! Грабят, сволочи, трудовой народ!

— К ногтю бы их всех, — поддакнул он, хотя относительно кооператоров придерживался другого мнения. Просто в данный момент разозлился, что его планы спутались. В кафе, как и в ресторан, в такое время скорее всего не пустят — все места давно заняты.

И тут он увидел женщину под зонтом с набитой хозяйственной сумкой. Неловко переступая через лужи, она направлялась к двери. «Как же, ждут тебя там!» Будто услышав, она нерешительно остановилась у входа и, сложив зонт, не без колебания тронула ручку. Но дверь предупредительно распахнулась. Появившийся на пороге элегантный молодой человек что-то сказал ей с приветливой улыбкой и пригласил войти.

— Ишь ты! Водятся у людей деньжата. Обычная с виду баба с сумкой, а в такой кабак запросто…

Второй что-то ответил, но дворник не расслышал: уже шел ко входу. И лишь у дверей до него донеслось:

— Давай, давай, иди! Ты у нас богатый — дво-о-орник!

На пороге появился тот же парень. Кивнув, как старому знакомому, произнес:

— Давно вас ждем, проходите.

Неожиданная эта фраза несколько обескуражила, но он и виду не подал.

— Ждали, так принимайте гостя!

Сняв куртку, передал провожатому и, следуя приглашающему жесту, потянул за кольцо тяжелую дубовую дверь. Никакой такой двери тут раньше не было, но то, что он увидел за ней, удивило по-настоящему. Все здесь преобразилось. Небольшой зал с низким потолком был заполнен людьми. Они сидели на лавках за длинными, грубо сработанными деревянными столами вдоль стен, сложенных из толстых бревен. Негромко разговаривали. На его появление никто не обратил внимания. Единственным источником света здесь служил жарко пылавший очаг. В его огненном дыхании жарились на вертелах поросята и какая-то дичь. Вертелы крутились сами, видно, приводимые в движение электромоторами.

«Быстро все переоборудовали, ай да кооператоры! И с пожарными договорились! Только непонятно, почему зал стал меньше?.. Да и потолок был гораздо выше…»

— Позвольте, я покажу ваше место, — тронул его за локоть провожатый.

Они пересекли зал.

— Надеюсь, вам здесь будет удобно.

Край стола был свободен, и он сел на лавку.

— Что желаете? — спросил молодой человек.

— Пива и вон того поросеночка, — он выбрал какой поменьше. — Кстати, пиво свежее?

— Думаю, понравится, — предупредительный хозяин улыбнулся. — Все?

— Все.

— Тогда приятного аппетита. — Он повернулся и не спеша пошел через зал.

«Рано ты мне этого пожелал, — дворник проводил его глазами. — С таким темпом ходьбы ждать не меньше часа… Что это? — Он изумленно смотрел на стол. Перед ним на блюде лежал поросенок с гречневой кашей. Рядом стояли кувшин с пивом и большая глиняная кружка. — Ну и ну!..»

— Поделись хрюшей! — Кто-то легонько толкнул его в бок слева. Голос показался почти детским.

Он повернулся и увидел, что не ошибся. Рядом с ним с кружкой в руках сидел подросток. Одет он был в какую-то неопределенного цвета засаленную курточку, а на голове красовалась большая, явно не по размеру, кепка, из-под которой смешно торчали уши. Лицо скрывалось в тени козырька, только глаза поблескивали.

— Поделись, не жадничай! — беззастенчиво добавил мальчишка. — Тебе одному все равно столько не съесть.

Дворник не терпел фамильярности даже со стороны близких знакомых, а тут… Поэтому заметил:

— Кажется, мы не переходили на «ты», даже не знакомились. Да и попрошайничать нехорошо… Кстати, детям давно пора спать, а не пить пиво в обществе взрослых. Алкоголь вреден растущему организму.

— То же мне, наставник молодежи нашелся! Скажи уж, куска свинки жалко… Между прочим, мы с тобой давние знакомые. — Он сдвинул кепку на затылок и лукаво заглянул в глаза.

Черты лица, выхваченные светом пламени, действительно показались знакомыми. Точно, где-то он его видел, и не раз. Но вот где?

— Прости, не могу вспомнить… Ножка тебя устроит?

Он отрезал большой кусок жаркого, положил на тарелку и подвинул собеседнику.

— Думай, думай! — Не переставая улыбаться, тот принялся за поросенка. — Только сам не забудь поесть — остынет.

Дворник последовал дельному совету. На некоторое время разговор прервался: они дружно жевали нежное, сочное мясо.

— Мы познакомились, когда ты учился в институте. В тот день, когда твой курсовой проект занял первое место. Отличную, прямо скажу, спроектировал ты детскую площадку. Вскоре ее построили… — Мальчишка налил себе пива из его кувшина.

— Ну, это ты врешь! Никто ее строить не стал. Сначала у заказчика не было денег, потом возникли какие-то сложности со строителями… Все так и осталось на бумаге.

— Построили, точно. Сам видел. Именно по твоему проекту. Только в другом месте. Нашлись энтузиасты. Все своими руками сделали. А ты вот получил премию и успокоился.

«Бред какой-то! Это было двенадцать лет назад, а ему с виду сейчас не больше шестнадцати… Правда, может, он играл на моей площадке? Никогда бы не подумал, что четырехлетние дети могут интересоваться автором проекта… Хотя нет, он сказал, что познакомился со мной раньше, в день, когда моя работа была признана лучшей! Что хочешь, то и думай».

Дворник хлебнул из кружки, спросил:

— А дальше наше знакомство развивалось или тем кончилось?

— Дальше?.. Дальше мы стали друзьями.

— Неужто? Я бы тебя помнил…

— Вот и вспоминай! Мы были неразлучны. Счастливые времена!..

Да, знавал он счастливые времена. Ничего кроме работы тогда для него не существовало. Переполненная окурками пепельница, бессонные ночи. И проекты. Множество проектов!.. Некоторые, закончив, откладывал: пусть отлежатся; но большинство, так и незавершенные, отправлялись в корзинку. Он испытывал удовольствие от этого бешеного поиска. С этюдником на плече бродил по старой части города, рисовал понравившиеся ансамбли, стараясь постичь секреты мастеров прошлого. А они были такие, о которых не рассказывали ни на каких лекциях, не писалось в книгах. Может, забылись, может, были отброшены, показавшись кому-то ненужными… Но в том и беда — с их утратой архитектура теряла душу, становилась безликой. А этого для себя он не мыслил. Его работы должны быть неповторимы! И потому искал… Многое понял, о чем-то догадывался, но главное оставалось загадкой: этим главным была гармония. И присуща она была далеко не всем. Дело было не только в самом здании — многие были построены с отменным вкусом, — а в умении вписать его в окружающий ансамбль, органически слить с ним воедино. Порой — и это удавалось только воистину великим — своей работой, как последним штрихом, завершить картину, созданную предшественниками. Эта гармония единения не давала покоя. Он все больше и больше склонялся к тому, что, подобно гармонии в музыке, это целая наука, законы которой может постичь далеко не всякий. О! Излишней скромностью он не страдал и не причислял себя к этим всяким…

Но город не дал разгадки, и он обратился к учителям своих учителей…

— О чем задумался? — Голос странного собеседника прервал воспоминания. — Догадался, кто я?

— Нет… Извини, я о другом.

— Наверное, об этом?

Парнишка откуда-то извлек несколько листов плотной бумаги и, сдвинув посуду, разложил на столе. Лес, холмы, старый храм…

— Откуда это у тебя? — после долгой паузы с трудом произнес дворник. — Эти рисунки я давно выбросил.

— А я их спас. Надеялся, что они тебе еще пригодятся. Мы же друзья, — мальчишка печально улыбнулся.

— Да, друзья, один из которых не может вспомнить другого, — дворник усмехнулся. — А с этим, — он кивнул на листы, — кончено навсегда.

— Но почему?

— Странно, ты, вроде, все обо мне знаешь, и вдруг такой вопрос… Как тебе объяснить? — Он замолчал, перебирая рисунки.

Три поросших густым лесом холма. Озеро у их подножия. На среднем, над кронами деревьев, возвышалась старая деревянная церковь. Построенная без единого гвоздя, была она памятником времен давно минувших. Рассказывали, что был здесь когда-то монастырь, монахи которого славились искусным врачеванием. И помогала им в том чудотворная икона… В теплое время не иссякал поток паломников, страждущих исцелиться от недугов и хворей, приложиться к святому образу, помолиться за здоровье ближних…

Окруженный со всех сторон непролазными болотами, монастырь посуху был недоступен, и потому стоял на противоположном берегу озера большой гостиный двор, где ночевали богомольцы, дожидаясь рассвета, когда за ними приходили лодки с гребцами-монахами…

Все изменилось с тех пор. Исчезли монахи, обезлюдел некогда густонаселенный край. Заросла лесом торная дорога паломников. И только храм по-прежнему вздымался на вершине холма, как будто время для него не существовало.

Несмотря на трудности дороги, молодой архитектор часто бывал в этой глухомани. Но не древние легенды манили его сюда. Хотелось понять замысел старого мастера: почему он поставил свой храм именно на среднем холме, а не на более высоком рядом. Казалось естественным воздвигнуть его на самом высоком месте, тогда он был бы виден еще дальше, выигрывал во внешнем величии… Не верилось в простой просчет: древние строили на века, оставляя память о себе потомкам. И один из этих потомков восторгался их творением и хотел научиться строить не хуже.

Он рисовал. Рисовал эти три холма с разных точек, порой с трудом отыскивая мало-мальски твердое место среди окружающих болот. Были это и грубые наброски углем, были тонко выписанные пейзажи. Но ни на одном из них не было храма. До мельчайших подробностей помня архитектуру, он дорисовывал его потом в своей городской квартире в долгие часы размышлений. Дорисовывал на разных холмах, прикидывая, где бы расположил его сам, ставя себя на место неизвестного зодчего. На малом холме храм терялся на фоне окружающего ландшафта; на самом высоком смотрелся неплохо. Но возникший было снова вопрос — а почему не здесь? — отпал после тщательного анализа. Приковывая к себе внимание, он выпадал из пейзажа, довлел над ним. Разрушалась гармония природы и дела рук человеческих. И только на среднем холме был он на своем месте, своеобразным шпилем из пяти куполов венчая взбегавшие на кручу деревья. К великому огорчению, архитектор сознавал, что, довелись строить ему, он просмотрел бы это место и избрал бы высокий холм, простив себе, а то и просто не заметив, огрехи композиции. Сейчас-то он знал лучшее место!.. Но была у старого мастера и еще какая-то причина. Он это интуитивно чувствовал: в конце концов, несколько изменив формы, можно было попытаться вписать храм в природу и на высоком холме, он даже сделал несколько более менее удовлетворительных набросков… И эта причина так и осталась загадкой. Мелькнула, правда, одна мысль, но ее не суждено было проверить. Сложилось так, что в те края ездить он перестал.

Все это на мгновение вспыхнуло в памяти и погасло. Защемило сердце. Дворник отложил свои рисунки и, взяв кружку, допил залпом.

— Ты хочешь знать, почему я все это бросил? Как тебе объяснить?.. — еще раз повторил он. — Бездарен оказался… не смог постичь азов, — он невесело усмехнулся. — А без них какая архитектура… Впрочем, вряд ли ты поймешь. Да и кому нужны мои изыскания? Типовой дом и дурак спроектирует. Семь лет сидел на этом ремесле. А архитектура, брат, — творчество!.. Знаешь, тяжелый у нас разговор получился. Пойду я, пожалуй, — Он встал из-за стола. — Где официант? Надо заплатить…

— Постой! — Мальчишка тронул его за рукав. — Неужели тебе не интересно узнать, кто я?

Дворник равнодушно посмотрел на него.

— Ты знаешь мое прошлое, а я его перечеркнул. Поэтому — нет, не интересно. Не хочу больше бередить душу воспоминаниями.

— И все-таки прошу тебя, пойдем со мной, я тебе кое-что покажу.

Он тоже поднялся и пошел, увлекая за собой дворника.

Они пересекли зал и вошли в небольшую нишу, занавешенную мягкой портьерой. По стенам горели несколько свечей, в свете которых дворник различил дверь, покрытую затейливой резьбой.

— Нам сюда. — Мальчишка распахнул ее и первым переступил порог. — Смелее!

Ничего не спрашивая, дворник последовал за ним.

Ночь таяла в рассветных сумерках. Посветлевшее небо гасило звезды. Сырая свежесть леса наполняла прохладный воздух. Со скрытого густым туманом озера доносились негромкие всплески рыбы… Он узнал этот широкий луг с поросшим крапивой бугром, сбегавший от опушки к воде. И слова странного спутника лишь подтвердили старую догадку:

— Здесь и стоял гостиный двор. Сюда на заре приплывали монахи… Смотри! — неожиданно воскликнул мальчишка. — Чудеса начинаются!

Архитектор обернулся и замер. Старый храм летел! Поднявшийся над озером туман заполнил лощины между холмами, лишив центральный, на котором стоял он, всякой связи с землей. И левый, и правый холмы тоже потеряли подножия, но их цепко приковывали к окружающему пейзажу верхушки деревьев на пологих склонах. А белая пелена поднималась все выше, вознося храм над бренной землей. И вот пропал холм, и он лишь один свободно парил над окрестностью, рельефно рисуясь куполами на фоне разгоравшейся зари. Над невидимым горизонтом поднялось солнце. Его лучи хлынули в лощины, разбились на капельках влаги. И вокруг храма засиял нежно-розовый ореол. Легкий бриз заклубил туман над озером, создавая иллюзию заоблачного полета…

Он стоял не в силах оторвать глаз от этого дивного зрелища, рожденного природой в слиянии с гением неизвестного зодчего. Неописуемый восторг охватил все его естество, и стал понятен религиозный трепет паломников, стоявших когда-то на этом берегу и созерцавших великое чудо. Воистину, видение казалось неземным…

Сколько времени продолжалось волшебное действо, он не знал, да и не мог знать. Хотелось, чтоб оно длилось вечно. Но вот погас ореол, туман поредел и стал рассеиваться. Над холмами вспыхнул ослепительный край солнца. Наступил новый день…

Он обернулся и поискал глазами мальчишку. Но того и след простыл. Уже собирался окликнуть, когда заметил у берега лодку. Весла были вставлены в уключины и лежали вдоль бортов. Не раздумывая, он столкнул ее в воду и поплыл через озеро.

Казалось, само время отступилось от старого храма. Высокий, из грубых камней, фундамент был сложен как будто вчера. Толстые бревна стен, отполированные ветрами, на ощупь были тверды как кость. Одна из створок двери оказалась приоткрытой, и он ступил под полумрак сводов. Гулкое эхо отозвалось на его шаги и истаяло в вышине. Он остановился. Яркие столбы света падали сверху от небольших окон, озаряя картину запустенья. Ничто не уцелело внутри, сметенное новоявленными вандалами. Лишь в одном месте на полу лежали обломки разбитого иконостаса. В глубине низкого прохода он различил лестницу, ведущую наверх, вероятно, на колокольню, и, осторожно ступая, стал подниматься. Опасения оказались напрасными: ступени скрипели, но держали прочно. Можно было бы подниматься быстрей, если б не почти полная темнота, едва рассеиваемая маленькими оконцами в стене.

Наконец посветлело. Еще один поворот лестницы, и он увидел над головой квадрат выхода. Преодолев последние ступени, оказался на тесной площадке под куполом.

Около толстого столба опоры стояла девушка. Она смотрела туда, где сплошной ковер леса разрывался голубыми провалами озер, где прилепились к пригоркам, будто сошедшие с лубков, игрушечные деревеньки, таял в дымке горизонт. Ветер трепал ее легкое светлое платье, играл распущенными темно-русыми волосами.

На звук шагов она обернулась и, приветливо улыбнувшись, просто произнесла:

— Что ж… Вот мы и встретились. Как долго я тебя ждала…

Была ли она красива? Сказать так значило не сказать ничего — она была прекрасна. Никогда раньше он ее не видел, но странно — это лицо казалось удивительно знакомым! Потеряв дар речи, сознавая неловкость своего поведения, он, зачарованный, молча стоял перед ней.

— Вижу, немая сцена затянулась. — Неизвестно как рядом оказался мальчишка. — Пора всех представить друг другу. Архитектор, я — твой Талант, она — твоя Удача. Сегодня, наконец, мы встретились.

Он подошел к девушке и взял ее за руку.

Она засмеялась и, подмигнув Архитектору, вдруг сорвала с мальчишки его большую не по размеру кепку и бросила вниз.

— Ты права! Больше мне не пристало носить эту рванину. Что поделать? Наследие дворницких времен…

Он снял засаленную куртку и отправил вслед за кепкой.

И тут Архитектор узнал… себя! Именно таким напористым, острым на язык мальчишкой был он когда-то. Что ж, Талант и должен оставаться вечно юным…

Счастливые, стояли перед ним Талант и Удача, радуясь своей встрече. А у него почему-то неожиданно сдавило горло.

— Знаешь, мы подождем тебя внизу. — Талант взял свою спутницу за руку, и они направились к лестнице.

Архитектор проводил их взглядом и еще долго всматривался в окружающий бескрайний простор влажными, быть может от ветра, глазами…

* * *

У дверей своей квартиры он замер и прислушался. Так и есть — внутри кто-то разговаривал. Слов было не разобрать, но явственно доносились несколько голосов. Бесшумно повернув ключ, он настежь распахнул дверь и ворвался в темную прихожую. Секунду спустя повалился, как был, в пальто на диван и захохотал: оказывается, просто забыл выключить телевизор! Удивительно, но нудный фильм до сих пор не кончился. Шло какое-то заседание, и главный хороший произносил на редкость правильную речь, гневно обличая плохих. Те сидели присмиревшие, уткнувшись в стол. Похоже, справедливость и правда должны были вот-вот восторжествовать… но не успели! Внезапно изображение остановилось, и пошли титры. Возникшая на экране дикторша с милой улыбкой сообщила:

— Вы смотрели шестую и седьмую серии нового десятисерийного телевизионного художественного фильма…

Договорить он ей не дал. Выдернув вилку, выключил телевизор, чтобы ни в коем случае не узнать название этого шедевра. Сняв наконец пальто, переоделся в домашнее и, забравшись на стул, заглянул на шкаф, где были свалены старые проекты. Незнакомая, аккуратно завязанная папка лежала с краю. Он взял ее, подошел к столу и дрогнувшими пальцами развязал тесемки. Да, это были его давно выброшенные рисунки. С волнением рассматривал он их, вспоминая историю каждого.

И вдруг невольно замер.

На последнем листе парил храм в нежно-розовом ореоле. Над пеленой тумана возвышались верхушки пожелтевших деревьев, сбегавших с соседних холмов. В правом нижнем углу его рукой, как обычно, была проставлена дата. Этот осенний пейзаж он написал… ЗАВТРА…

Москва. 1989 г.

ГЕРОИКА. СТРАНИЦЫ ПОЭЗИИ

Александр КАРПЕНКО

СТИХИ

ТАК ПОБЕДИМ!

Вот и все. Мучусь, корчусь от боли,

Весь в бинтах на постели сырой.

Я… наехал на минное поле

И погиб… Может быть, как герой…

Вот и все. Как нелепо все вышло…

Где-то в воздухе кружится гриф.

Только стоп. Быть не может!

Я мыслю —

Это значит, что я еще жив!

Жизнь… Опять начинать все сначала,

Даже если семь пядей во лбу,

Это трудно. Но сердце воззвало —

Я настрою себя на борьбу!

Я лежу перед желтой стеною,

Боль отведав, хлебнув и вкусив.

Жизнь натянутой туго струною

Проверяет сердца на разрыв.

Пусть я слаб, но в свирепейшей драке

Я готов постоять за себя.

Я бессилье гоню как собаку,

Дуя в ус и зубами скрипя.

Не бросай меня, жизнь! Я не струшу.

Часто все отнимает беда.

Только душу, бессмертную душу

Не разрушит… никто… никогда…

НАГРАДЫ

Так случилось со мною — был отдан

Я в бессонные руки врачей,

И искал меня новенький орден

Двести семьдесят дней и ночей.

Мы идем грозовыми путями,

Ополчась на невзгоды и смерть, —

И наградам, летящим за нами,

Так непросто за нами успеть…

Вот опять предо мной то мгновенье,

В тишине раскатившийся взрыв.

Может быть, награжден уже тем я,

Что остался в аду этом жив?!

Ты идешь по Нескучному саду,

Обещанием счастья маня…

Что же ты, дорогая награда,

Догоняешь

так долго

меня?

«Инфантильные баловни века…»

Инфантильные баловни века,

На родительском теплом крыле,

Под привольной домашней опекой, —

Много ль видели мы на земле?

Но, солдаты переднего края,

Здесь, в щетинистых, диких горах,

Километры раздумий верстая,

Мы растем у себя на глазах.

И созреют для подвигов силы,

Возмужанья наступит пора —

Мы вернемся на землю России

Не такими, как были вчера.

И пробитое пулями знамя

Передав новобранцам полка,

Вспомним тех, кого нет уже с нами.

Это будет. Потом. А пока,

Озабоченный властной тревогой,

Под пронзительным взглядом вершин,

Я иду кандагарской дорогой,

Начиненной ловушками мин.

КОЛЫБЕЛЬНАЯ

Тише, тише —

Небо звездное — ветхая крыша —

Тихо трассеры прошуршат —

Выше, выше —

В твердокаменной нише

Я не слышу, о чем говорят

С ветром души…

Шепот глуше,

Барабан за моею спиной —

Грому снятся военные марши —

Станет мир на мгновение старше,

Темной ночью простившись со мной.

«Я к фляге жадно припадал…»

Я к фляге жадно припадал,

Я грыз кирпич ржаного хлеба,

А ветер штопал и метал

Разорванное в клочья небо.

И стаи мыслей косяком

Меня сносили вниз, к дороге.

Там человек лежал ничком

И холодел на солнцепеке.

И странно погруженный в слух,

Среди песчаной круговерти

Я различал дыханье мух —

Жужжащий запах близкой смерти.

«Помнишь ночь под Гератом…»

Помнишь ночь под Гератом, мой друг?

Плыли звезды чужие вокруг,

И слова долетели сквозь ветер:

«Умирать нам совсем недосуг…

Ждут нас руки далеких подруг

И еще нерожденные дети».

Пыль ползла по морщинам лица,

По тяжелым доспехам бойца,

Мир казался огромным и тленным.

Каждый шел по пути до конца,

И, приняв свою долю свинца,

Разошлись мы по разным Вселенным.

И осталось нам только страдать,

Но не следует стулья ломать,

И, пусть наши ряды поредели,

Мы смогли, мы успели понять,

Что страшнее, чем вдруг умирать, —

Жить

на самом последнем пределе.

Мы запомним на все времена

Все, что в нас проложила война,

И не выплатят дань ордена,

И не хватит всем звезд

на могилы,

И, конечно, не наша вина.

Что нам хочется снова

сполна

Зачерпнуть эту чашу до дна,

Пробудив

ее горькие силы.

ПЕРЕЛЕТНЫЕ ЛИСТЬЯ

Целый год я у мамы не был —

Только письма у сердца храню.

Листья звонко падают с неба

И ложатся плашмя на броню.

Вновь «афганец» ворчит и злится,

Маскирует загар лицо.

И откуда тут взяться листьям —

За версту не сыскать деревцо…

Листья трутся доверчиво оземь,

И теряюсь в догадках я.

А в Черкассах давно уже осень.

Не оттуда ли вы, друзья?

Вот и солнце зашло за Кабулом.

Может, маму увижу во сне…

И откуда тут взяться пулям —

В этой чуткой, как нерв, тишине?

«В Ташкенте товарищу отняли ногу…»

В Ташкенте товарищу отняли ногу, —

полгода прошло после той операции —

И вдруг говорит он: «Сегодня, ей-богу,

Я чувствовал ногу, я чувствовал пальцы».

Мы смотрим вперед, спасаемся в вере —

И в прожитых днях убывают потери.

Но горечь утраты

вдруг хлынет наружу…

Вот так

иногда

ощущаем мы

душу.

«Мы хороним любимых…»

Мы хороним любимых. Но сколь бы

Ни безмерна утрата была —

Нам дано отвлекаться от скорби

На веселые наши дела.

Нам в ушедших нельзя воплотиться,

Возвратить им угаснувший свет —

И минута молчания длится

В тех, кто вынул счастливый билет.

Высока за познание плата,

И на жребий нам трудно пенять…

Мне сегодня не просто, ребята.

Мне еще предстоит умирать.

АФГАНИСТАН

Какая странная страна!

Приют ревущей в муках нови,

Где чья-то старая вина

Искала выход к морю крови.

Какая странная страна

На перекрестках мирозданья —

Где начинается страда

И не кончается страданье…

И в этой странной стороне,

Предвестник озарений ранних,

На красно-огненном коне

Появится творящий странник, —

И тени страждущих веков

Свои мечи опустят мудро,

И стаи мирных облаков

На флейтах звезд

сыграют утро.

ПРИКЛЮЧЕНИЯ

Михаил ШАБАЛИН

ПРАВО НА ПРАВДУ

РАССКАЗ

Димка чувствовал себя пижоном. Среди людей в выцветших энцефалитках, рыжих, стоптанных сапогах, окруживших вертолет, он, в американских джинсах и новой — спецзаказ! — штормовке, был словно бельмо на глазу — заметен и не нужен. Засунув руки в карманы, он побрел по берегу ручья.

Пологий склон, по которому бежал ручей, повышаясь, лысел и переходил в заснеженную гору невдалеке. Вершину горы закрывало облако розового цвета.

По одну сторону ручья лежал снег, по другую — шли заросли трав. Растительность явно страдала гигантизмом. Среди осота, доходившего Димке до груди, покачивались огоньки размером с блюдце. Осторожно пропустив стебель между пальцев, Димка подвел ладонь под цветок. Ладони почти не было видно.

Созерцательный настрой его был внезапна прерван.

— Леша! Леша! — кричал низенький человек. — Вот! Попутчик тебе… Сын Василия Дмитриевича.

А потом, обращаясь уже только к могучего вида мужику, продолжил:

— Вертолет, сам знаешь, то ли будет, то ли нет… Возьми!

— Да ты что, — гудел мужик. — Ты же знаешь! Я… взял.

Что именно взял Леша, Димка не расслышал. Ясно было одно: это что-то теперь не позволяло захватить с собой Димку.

Маленького человечка окликнули. Он засуетился, хотел еще что-то сказать, но махнул рукой и убежал.

— Знакомы будем! — басил мужик, пожимая Димке руку. — Алексей Иванович. А ты, стало быть, Василь Мит'ча сын?

— Стало быть, — угрюмо ответил Димка.

— А зовут как?

— Димка.

— Ага… Выходит, ты — Дмитрий Васильевич. Хорошо!

Алексей Иванович рассмеялся и по-новому оглядел Димку. Тот с рассеянно-независимым видом отвел взгляд.

Имя отца, судя по всему, в здешних местах служило своеобразным пропуском. Кроме того, еще и авансом. Вот, дескать, — сын Воронова… Сами понимаете.

И все понимали. Вертолетчики залетели за ним чуть ли не домой. Димка, вспомнив, как он шел сквозь толпу сбежавшихся ребятишек к вертолету, поежился от чувства неловкости и неудовлетворения: с одной стороны — совершенно незаслуженное внимание, с другой — жаль, что не было никого из знакомых.

И вот теперь… Здесь, среди этих людей, отец, наверное, совсем другой человек, не такой как дома.

В последние годы в их отношениях будто взорвалось что-то. Отца не узнать. Что ни слово — то придирка. Что ни разговор — то нотация. А то и вовсе… А главное, с чего? Ни с чего. Все ему не так. Будто прозрел и впервые за многие годы понял, что сын у него растет не такой, как ему хотелось. Всего три года назад, направляясь на родительское собрание, уточнял, в каком классе учится сын, а теперь ему до всего дело есть:

— Это кто к тебе приходил? Почему он такой волосатый? Что у вас с ним за дела?

Дела у них были совершенно пустые, вдобавок, оказывается, Димка где-то подхватил заразу нигилизма. «Политбеседа», начинавшаяся с тяжелой иронии, заканчивалась громом отцовских речей и слезами матери.

В следующий раз:

— Что это за песни? Почему они американские? О чем он поет? Ты вот хоть понимаешь, о чем он поет?

— Я-то понимаю, — начинал бледнеть Димка, — а ты-то вот понимаешь?

Мать уже ходила рядом. Ее интересовали шкафы, книги, Димкин стол. С потерянным видом она задавала какие-то вопросы, пытаясь любым способом предотвратить назревающий скандал. Но отца уже несло. Отмахиваясь от матери, он наседал:

— Значит, говоришь, правду для всех? А ты знаешь, что на правду надо еще право иметь? Что правду надо уметь нести… Вот тут нести! — свирепея ни с того, ни с сего хлопал отец себя по загривку. И распаляясь кричал:

— А тому, кто не может нести правду, ее не говорят!

Раз хлопнув дверью Димкиной комнаты, он ушел. Немного погодя, вернулся и, опершись руками о стол, тихо начал:

— Случай был… Перед первым моим боем… Нас строили, а те уже рядом. Перелесок, а за ним уже крошево. И бежал от перелеска этого человек и кричал: «Танки! Танки!..» Тот, который построение проводил, поймал его за ворот, к строю подволок, десяток слов прокричал… Почти не слышно было, что кричал. Сипел он еле-еле… Сам в лицо выстрелил… «Зарыть собаку», — сказал. И пошел к перелеску. Не оборачиваясь… И мы следом. Белые от ужаса шли. Ноги подкашивались, а шли. Две правды там было. Одна — что танки, а другая — что Москва сзади. И обе эти правды нам было не утащить! Нам по семнадцать было. И тот понял, что не утащить нам обе правды. Вовремя понял… И одну из них пристрелил. Чтоб свет не застилала.

— …Что же с тобой делать, Дмитрий Васильевич? Давай, устраивайся. Вон он — наш с тобой транспорт. Вещи есть? В кузов их. Брезентом накрой. Сейчас уладим дела — и в дорогу.

Транспорт оказался артиллерийским тягачом. Димка уважительно обошел его, приткнул в кузове рюкзак и устроился в кабине. Ежась от холода, долго ворочался, пристраиваясь поудобнее, и незаметно задремал. Сны, как рваная кинолента, были коротки и бессвязны: Нинка смеялась, просила его пройтись перед ней в новом наряде геолога. «Похож, похож, — говорила она, — вот только шпор у тебя почему-то нет».

Хлопнула дверка.

— Дремлешь? — весело спросил водитель.

— Холодно, — ответил Димка. — Вроде и не июнь.

— Тут так, — согласился водитель. — Тут в эту пору и снег может выпасть. А облака лягут — и без снега кранты.

— Как это?

— А вот так. Ниже, ниже — и легли. Одежда — хоть выжимай. А человек в мокрой одежде слабеет быстро. Чуть присел отдохнуть — и уснул. А потом находят. Во-он крест… Видишь? Когда-то очень давно вздремнул по осени человек. Сто метров до избушки не дошел.

— И избушки не видел?

— Человека с пяти метров не видно. А за сотню уже кричи не кричи…

Димка недоверчиво покачал головой.

— А ты, стало быть, пороху решил нюхнуть, а, Дмитрий Васильевич?

Тягач зарокотал на холостых оборотах.

— Это ты правильно решил. Работа у нас, Дмитрий Васильевич, что надо. Для мужчин работа. Про романтику — это слюнявенькие в основном. Которые в парках по гитарам шлепают. А у нас — просто мужская работа. Понравится, может, по батькиной дороге пойдешь.

Димка слушал улыбаясь. Знал бы Алексей Иванович, кто «правильно решил» и как оно решалось.

Заслуженная поездка в Болгарию не состоялась. Несмотря на то, что путевкой Димку наградили в райкоме. «Обломова» и «тунеядца» не наградили бы. Но отец и слышать не хотел ни о каких поездках: «Лето будет работать со мной. Я посмотрю, чего он стоит. Пусть он сам посмотрит, чего он стоит».

Мать плакала:

— Васенька, ну нельзя же так… Ведь он мальчик у нас еще. Ему семнадцать лет.

Димка, слыша за стенкой голос матери, с досадой стукнул себя по колену:

— Зачем она о возрасте?! Сейчас же заведется…

И точно. За стеной уже грохотал отец: в семнадцать лет он ушел на фронт.

— …Куришь?

Алексей Иванович держал в руках пачку «Примы».

Курить-то Димка курил. Да не при отце. А тут теперь все рядом. Тот же Алексей Иванович в самый неподходящий момент отвесит: «Ну что, закурим еще по одной?»

Мысленно махнув рукой, Димка взял сигарету. Прикурили.

Бросив пачку на панель, Алексей Иванович откинулся на сиденье и, ткнув рычаг, усмехнулся:

— А батяня у тебя — мужик.

Быть мужиком, судя по его интонации, было хорошо.

У Нинки «мужик» — ругательное слово. «Мужик», да еще «тетеря».

В сумеречном свете несущийся по сторонам лес казался сплошной стеной. Тягач содрогаясь катился по просеке. Димка уже видел сегодня, как получается такая просека: когда дорогу перекрыл оползень, водитель, поплотнее захлопнув люк над Димкиной головой, весело спросил:

— Ну, что, господи благослови, что ли?

Рыкнув, тягач устремился на темную стену. В уши ударил грохот. Шесть огромных выхлопных труб с каждой стороны тягача упирались в колючую непроходимую стену из чахлых деревьев, и звук, отражаясь, бил в уши. У Димки тогда возникало ощущение, что он попал в мясорубку. С треском и стоном лопались деревья под напором стали. Верхушки сосен падали на кабину и капот.

Стало совсем темно. В желтых снопах света по-осеннему моросил дождь.

— Да-да… — вглядываясь в темноту, сказал Алексей Иванович. — Эта дорожка, Дмитрий Васильевич, — еще цветочки. Ягодки у нас впереди будут. Так что давай, проверим пальчики. Доставай «Машеньку»… под сиденьем у тебя…

Димка приподнял сиденье, соображая, что бы могло быть «Машенькой». Оказалось, пудовая кувалда. В руках Алексея Ивановича она казалась миниатюрной. Ласковое ее имя было оправдано.

Забив вылезший из трака палец, Алексей Иванович по-хозяйски обошел вездеход, попинал резиновую обшивку катков. По привычке, похоже, попинал. Для порядка. Вернувшись в тепло кабины, сказал:

— Судьбу свою мы сегодня искушать не станем. Выберемся на перевал, там и палаточку раскинем. Как ты на этот счет думаешь?

Димка пожал плечами.

— Груз, понимаешь ли, у нас сегодня строгий. Аммонит. Это, конечно, не динамит, но все-таки. К тому же я… Одним словом, привал будем делать. Просеку вот пройдем только.

В желтом свете фар, рассеченном вертикальными струями дождя, блестели поваленные стволы со следами гусениц. Димка высунулся из окна, пытаясь разглядеть «пальчики». Внизу была гудящая темень, и он, поежившись, откинулся на сиденье и закрыл глаза. Позади был трудный день. Даже не верилось, что еще сегодня мать собирала ему рюкзак. Сегодня Нинка провожала его напутствием: «Что же, трудовых тебе мозолей!..»

Он задремал, сквозь сон ощущая напряжение и дрожь машины.

Тишина пришла неожиданно. Димка открыл глаза. Или показалось, или правда — кто-то выдохнул воздух со стоном?

Алексей Иванович сидел, вжавшись спиной в сиденье и уронив голову на грудь. На коленях у него, на сиденье, на полу блестели крошки стекла.

— Алексей Иванович! — испуганно дернулся Димка. — Алексей…

Он вдруг понял, почему так напряженна была поза водителя. Из груди его торчал невесть откуда взявшийся острый кол.

Димка суетливо заметался. Попытался сдвинуть с места водителя, но тот застонал, и Димка отпрянул. Поднеся правую руку к глазам, он с ужасом понял, что она в крови.

Все случившееся было так неожиданно, так нелепо, что Димка оцепенел. Но Алексей Иванович застонал, и оцепененье спало. Открыв дверку, Димка выскочил под дождь и тут же упал, поскользнувшись на стволе. Оступаясь, он выбрался на свет фар и все понял.

Когда-то вездеход проломил эту просеку, идя в противоположном направлении. Невысокая жилистая сосенка, попавшаяся на пути, не сломалась, а только прилегла на измочаленном стволе. Теперь же она подкараулила возвращающийся вездеход и встретила его как копье. Скользнув под бампером, она отогнула тоненькую решетку, нырнула под капотик и, выдавив стекло, пришпилила водителя к спинке сиденья.

Все попытки вытянуть сосенку были безуспешны. Исцарапав руки и сразу вымокнув, Димка стоял, лихорадочно соображая, что делать. Наконец он понял, что единственным выходом из положения было сдвинуть вездеход назад. Рванув на себя дверку водителя, Димка забрался в кабину. Стараясь не задевать Алексея Ивановича, он выжал сцепление и зашарил рукой по панели. «Где-то тут… Две кнопки. Сначала вот эту…»

Запел в недрах танкового двигателя масляный насос.

«А теперь эту…»

Зарокотал двигатель.

«А теперь самое главное: где тут задний ход?»

У Димки пересохло во рту. И только сейчас дошло, что ошибаться у него не было права.

То ли вода, то ли пот застилал глаза. Мышцы сводило от напряженной позы. Ногу, которой следовало с максимальной осторожностью отпускать педаль, стал бить нервный тик.

Изогнувшись дугой и упершись в стенку кабины головой, весь содрогаясь какой-то неистовой, крупной дрожью, Димка смотрел, как, сдирая стружку, уползала под капотик сосенка. Вот она вынырнула и закачалась в струях дождя. Нашарив под потолком кабины плафон, он щелкнул выключателем. В тусклом красноватом свете запрокинутое лицо водителя со стиснутыми зубами было страшным. У Димки отнялись руки. Захотелось бежать, кричать, звать на помощь. Но куда было бежать? Куда? Когда «назад пятьсот, пятьсот вперед…»

Некоторое время он сидел подвывая и шмыгая носом, растирая по лицу чужую кровь. Но Алексей Иванович застонал. Даже не застонал, а просто вздохнул тяжко. И Димка спохватился.

Он попытался задрать энцефалитку, но та была узкой, а водитель на редкость тяжелым. Выпрыгнув из кабины, Димка забрался в кузов и, зубами развязав тесемки рюкзака, вытряхнул тщательно уложенные вещи. Найдя перочинный нож, вернулся в кабину. Под энцефалиткой была залитая кровью майка. Подумав, Димка начисто отрезал лямки. Рана показалась Димке неглубокой, к тому же была в правой стороне груди, что несколько успокоило его. Найдя аптечку, он зубами растеребил вату, вылил на нее полфлакона йода и обтер кожу вокруг раны. Почернев, проявились следы удара сосны. Начав с нижнего ребра и, видимо, сломав его, верхушка дерева пересчитала остальные и повыше воткнулась в грудь. Остаток чистой ваты Димка приложил к кровоточащей ране и перебинтовал водителя всеми имевшимися бинтами. Липкими руками снял с панели пачку «Примы» и закурил. Пачка, оказавшаяся под дождем, как только рассыпалось стекло, намокла, и сигарета не тянулась.

Алексей Иванович открыл глаза, зашевелил губами:

— Я же говорю… Работа у нас что надо.

Димка кивнул.

— Прикури и мне, — попросил водитель.

— Что делать будем, Алексей Иванович? — раскуривая новую сигарету, спросил Димка.

Ответа не последовало. Димка настороженно вгляделся в лежащего водителя. Грудь его поднималась и опускалась.

Щелчком отправив сигарету в свет фар, Димка вздохнул и выжал сцепление.

«Да… Это тебе не «Жигули», — понял он с первых же метров.

Три сотни лошадей, запряженных в сталь гусениц, норовили поставить вездеход если уж не вверх ногами, так, по крайней мере, поперек дороги.

Димка сразу выдохся от борьбы и с ужасом думал о том, что вот оно — первое испытание, в котором он проявит себя в точности так, как пророчил отец — неспособным белоручкой.

Лес кончался, начинались глинистые кручи. Водя носом и дергаясь, тягач стал задыхаться. Гусеницы визжали на изредка попадавшихся булыжниках.

— Рычаги… рычаги на себя… — послышался голос сквозь рев мотора.

Димка, покосившись на очнувшегося Алексея Ивановича, послушно рванул оба рычага на себя. По Димкиному разумению, в этом случае тягач должен был бы встать замертво, но он неожиданно бодро пополз в гору.

На перевале Димка остановился отдохнуть.

— Пальцы… Иначе конец…

Точно! Как он мог забыть об этих пальцах!.. Вернувшись в кабину, Димка попытался вытереть руки о штормовку. Но сколько не вытирал, руки становились грязнее. Вздохнув, он взялся за рычаги.

— Дима, погоди… Днем вертолет будет. Тут ракетница…

Алексей Иванович скосил глаза на дверку.

Димка слушал молча. Он все отлично понимал. Риск не добраться по дороге, которую даже профессионал называл не иначе, как «ягодки», был слишком велик.

«Хороший мужик, — подумал Димка, — правильный… Я же мог и не слышать, что говорилось о вертолете». Да только дело-то в том, что сказано было: может, будет, может, нет… Тоже риск. Но риск только для одного из них. Для того, кто лгал сейчас во спасение Димкиной души. Но Димка не имел сейчас права на ложь. Только на правду.

Водитель усмехнулся и тут же закашлялся и захрипел. Заговорил торопливо:

— Тогда… детонаторы. В кузове там, в мешковине. Белая коробка. Осторожно… в кусты.

Димка кивнул и полез в кузов.

Дальнейшая дорога ускользнула из Димкиной памяти. Дрожь рычагов, дождь, бьющий в лицо, потом остановка, кувалда в руках, сам он, ползающий по глине и ощупывающий гусеницы. И опять рев мотора, реки, распадки, кручи. Некоторое время его беспокоила кровь на руках. Он все не мог сообразить, откуда она берется. Оглядывал себя, пока, наконец, не понял, что кровоточат ладони. Поняв, успокоился.

Алексей Иванович больше не приходил в себя. Только бредил и просил пить. Димка на воду скупился. Он что-то слышал о том, что раненым воду давать не следует. Разрешал сделать глоток из небольшой капроновой канистры и, закрутив крышку, ставил ее на пол. И вновь вцеплялся в рычаги.

Постепенно он освоился с управлением. Оказалось, что излишняя трата сил происходила большей частью от стремления препятствовать совершенно закономерным эволюциям тягача, рыскавшего по разбитой колее. Он разрешил машине самой выбирать себе путь и вмешивался в управление лишь в крайнем случае. К тому же он убедился, что двигатель достаточно силен, чтобы справляться с большей частью подъемов, и, выставив ручной газ, снял с себя значительную часть работы. Самым трудным теперь стала борьба с чернотой перед глазами. Очнувшись в очередной раз, он не мог определить, как долго ехал механически. Но вскоре его и это перестало заботить. Ехал себе и ехал. После затяжного спуска, когда вездеход, не повинуясь Димке, заскользил по глубокой глинистой колее, словно по рельсам, и вывернул вслед за ней, Димка хрипло рассмеялся и сказал:

— Карька…

Однажды, в деревне, ему пришлось проехать на Карьке, который почему-то считал, что лучше хозяина знает дорогу, а потому выбирал ее сам. Заодно Карька и скорость движения выбирал сам. Для него существовали лишь две команды: «Н-но!» и «Тпру!» Всякие ускоряющие «Эть!» и «Ят-те!..» он игнорировал.

…Там, куда стремился вездеход, начинала разгораться заря.

Дождь кончился. Димка проехал бы, наверное, мимо базы, если бы на дорогу впереди не вышли люди. Не удивившись, не обрадовавшись, не осознавая даже, что все кончилось, он вздыбил «Карьку», заставив его выбраться из колеи, и подкатил к бревенчатому домику. Остановив машину, он принялся думать, как ее заглушить. Димка никогда до этого не имел дела с дизелем.

Кругом суетились люди. Димку тормошили. Вынесли из кабины Алексея Ивановича. Кто-то побежал на радиостанцию вызывать санитарный вертолет, а он все еще не пришел в себя и слабо пытался освободиться от ведущих его людей. Наконец поделился мыслью, не дающей ему покоя:

— Заглушить надо…

Вблизи оказалось отцовское лицо:

— Я заглушил. Ты понял? Я заглушил.

— Чего не понять-то? — ответил Димка и уже спокойно для себя вести.

Женщины ахали, по очереди осматривая его руки, потом смазали чем-то и забинтовали. Потом он блаженно, всем телом ощутил покой спального мешка и забылся сном. Смутно понял, что его будили, чтобы сделать укол. Никак не мог понять, чего от него хочет отец, трясущий его за плечо:

— Может быть, полетишь с ними? Подлечишь руки… И назад тебя доставят.

Спросонок Димка ничего не понял. Ему даже показалось на миг, что про Алексея Ивановича забыли, и он оторопело начал:

— Да не меня же!.. — Но потом вспомнил все и тихо добавил: — Сосна ему в грудь… Там… — махнул он рукой, — на просеке…

— Эвон ты откуда… — покачал головой отец и, улыбнувшись сдержанно, поправил спальный мешок, словно поправляя одеяло на спящем сыне в таком далеком Димкином детстве.

Юрий ГЛАЗКОВ

ПОПЫТКА

Резаный был доволен. Пока все шло по его плану, рожденному здесь еще два года назад. Северный лагерь располагал к раздумью: низкие сопки, тайга кругом, тусклое солнце… Иногда Резаный продумывал все детали будущей безмятежной жизни, которая замаячила после появления Рубца… Была зима, стужа лютовала, но они, «воры в законе», не бедствовали и не мерзли. Глубоко засевшая система угнетения, поборов, унижений и расслоения на «своих» и «чужих» действовала безотказно. Лучшая пища, новые телогрейки и шапки — наглые, злые глаза…

Он, Клавдий-Резаный, Исмаил-Тюбетейка и Колька-Рубец договорились о встрече на воле, о том, как жить дальше и что делать.

Резаный хорошо запомнил последний разговор с Рубцом перед его уходом из лагеря.

— Ты, Рубец, как отсюда выкатишься, сразу завянь, зачахни, затаись и лежи спокойно, не дергайся. Лежи тихо, не встрянь в какую-нибудь лажу. Дело испортишь, я тебя сам пришью, собственными руками, козел.

— Да ладно тебе, — вяло ответил Рубец.

— Ты слушай, падла. Дело задумано крупное, выгорит — заживем. Иначе ты со своими камешками хоть утопись, засыпешься как пить дать, понял ты это?

— Да ладно тебе, договорились же, усек я твой план. Чего одно и то же молотить. Помню я все.

— Чего ты помнишь? В надежном месте камешки? Нос свой поганый высунешь за забор — так глотка сразу судорогами пойдет, водяры просить будешь. Иль совсем на марафет перешел?

— Да ладно тебе.

— Что ты заладил: ладно да ладно. Запомни, пока я не объявлюсь, к камням и ход забудь. Запьешь, или потеряешь, или уведут их у тебя, да и в тебе дыр насверлят, не вздрогнут. Чего ты кроме зелья помнишь?

— Ну помню, что старуха моя объявилась в этой, как ее… в Фереге… на нее теперь вся надежда.

— Экий ты молодец. У тебя сегодня что? День просветления мозгов? И Варьку там присмотри, не скурвилась ли? Если и что есть, не тронь… сам разберусь. И за Тюбетейкой посмотри, но сразу к нему не кидайся, не родные братья… Веди себя тихо… Эх, и как только ты в дворянской семье образовался… такой.

— Ты же вроде к Надьке привалился, Резаный. Иль добрый теленок двух… — Рубец сально ухмыльнулся, — маток сосет?

— Я тебе вот сейчас сосну промеж глаз, так захлебнешься. Теленок? Это я теленок? Ну ты, барон слюнявый… — Резаный угрожающе дернулся. Рубец отпрыгнул на шаг.

— Да ладно тебе. Совсем озверел здесь, шуток не понимаешь. Да все понял я, не психуй. Выйду и буду отлеживаться до твоего появления.

— Правильно. Держи петуха, — Резаный сунул Рубцу короткую, жесткую, словно комок ссохшейся глины, руку. — Больше ко мне не подгребай, не трись возле моих бортов.

Резаный с хрустом сжал руку Кольки-Рубца и коротко бросил:

— Отваливай.

Рубец скрылся за углом барака и сразу кинулся мыть руки. Он был брезглив, а у Резаного руки были в кровяных трещинах, по-народному эта болезнь называется «куриная задница». Болезнь ничем не выводилась, а «заговорить» было некому, все бабки в округе повымерли. Болезнь была с постоянным зудом и болью, это делало Резаного еще более раздражительным и злым.

На следующий день Рубец ушел из лагеря. Резаный видел как, он входил в «дверь на свободу».

Хоть и встречались они с Рубцом редко — Резаный боялся, чтобы кто еще не узнал про их планы, — а стало ему одиноко и скучно. Тревожила мысль: «Как бы они, сволочи, не столковались вдвоем… и пропали тогда камешки со сладкой жизнью». Иногда Резаный доводил себя этими мыслями до бешенства. Особенно взвинчивало его нервы то, что они там, а он здесь, и не знает, что они делают или что собираются делать. Он не мог на них повлиять отсюда, из лагеря. Вот и сейчас… что-то внутри напрягалось, накалялось и требовало выхода… Он придрался к одному ханыге из торга, набил ему морду, но от сердца не отлегло. Мысль крутилась около задуманного.

Прошло несколько дней. Резаный вспомнил про лагерную библиотеку. Туда ходили в основном поглазеть на симпатичную Татьяну. Читать мало кто любил, да и не давали другие, учиняя любителям книг всякие унижения. Наглядевшись на Татьяну, потом, к ночи, на нарах долго, сально обменивались мнениями: «Вот бы…», «а я бы…», «а…». На этом все и кончалось. В лагере все поколения знали случай, когда один из «теоретиков» хотел было перейти к «практике», но оказался сначала на снегу с разбитыми губами. А потом не мог очухаться почти неделю — болели руки, ноги, ребра… Библиотекарша обладала хорошим каратэ.

Удивлению Татьяны не было границ, когда пришел Резаный и попросил книгу про авиацию.

— Ты что, Иванов, в летчики собрался? — спросила она.

— Ага, в летчики. Лед возить буду, воду остужать. Она холодная — дороже будет. Калымить буду, бабки большие зашибу. Учиться пойду, а потом на тебе женюсь.

— Иванов, у меня муж есть. Нужен ты мне! — вдруг вспылила Татьяна. — Тебе какую книгу-то? Про летчиков? Про войну? Чего тебе надо-то, говори.

— Не понимаешь ты меня, Татьяна Борисовна. — Резаный почувствовал душевное состояние Татьяны и тут же решил усилить боль. — Я на тебя полюбоваться пришел, а ты меня не понимаешь. Я ведь тоже человек.

Татьяна поняла его грязную игру.

— Ну вот что! Короче, чего надо? — оборвала она его.

— Про самолеты книжку хочу. Чтоб знать, как они устроены и как они летают.

— Господи, да зачем тебе это надо-то? Ты же там ничего не поймешь.

— Чего-нибудь да пойму. Я ведь два курса в институте авиационном проучился, да вот вольная жизнь сманила. Ты мне что-нибудь попроще дай. Я ведь в эти края все товарняком прибываю. А теперь назад хочу улететь как человек. Я ведь ни разу не летал. Выйдешь — к корешам, за бутылку и в угаре по рельсам стук да стук…. стакан об стакан. Кругом галдеж, кругом балдеж… Самолетом хочу. Вот и решил почитать. Хочу знать, где там герои-летчики сидят, где мы — советские граждане, где воды попить, где еще чего… А там не дует, не застудишься? — Резаный опять перешел на дурашливый тон.

— Не застудишься! Ты, Иванов, и вправду на самолетах не летал? — удивленно и чуть настороженно переспросила Татьяна. — Врешь, Резаный, другого тебе надо, не виляй как пес паршивый хвостом.

— Нет, не летал. — Резаный почувствовал настороженность Татьяны. — Да ладно. Это я так, пошутил. Не надо мне ничего.

Он попятился и выскользнул из библиотеки под победным взглядом Татьяны.

«Странно, он явно напугался, надо передать», — решила Татьяна.

«Черт меня дернул, мать твою…» — Резаный выругался и пошел в барак.

Вечером, подводя итог лагерной жизни, в Центр, в главный компьютер, пришло сообщение.

«5К28/1 проявил интерес к самолету, просил книгу о его конструкции».

Полковник Степанов удивленно поднял брови и еще раз перечитал информацию на дисплее. Чуть подрагивающие буквы подтвердили ее. Иван Степанович решил просмотреть информацию об Иванове.

«Пока на первом уровне», — решил он и нажал клавишу вызова информации.

«Иванов Клавдий Тихонович, 1945 года рождения, 3 октября. Родителей нет. Окончил 10 классов, школа № 5 г. Мытищи Московской области. Со второго курса МАИ был отчислен за воровство. Дважды судим (справка на втором уровне). Нигде не работал. Задерживался в Бухаре, Кагане. Бродяжничал. Характер вспыльчивый, злой. В суждениях категоричен. Отношение к социальным проблемам иждивенчески-критическое. Способен к крайним действиям. Имел отношение к делам 381, 386, 399. Дело № 386 проходило с применением огнестрельного оружия тремя лицами (оружие системы «Наган», номера 11989, 12111, 10975). Сам Иванов в применении и хранении оружия не замечен. Оружие не найдено. Иванов может знать место его хранения. Физически сильный человек. Кличка Резаный. Имеет шрам в нижней правой части шеи от ножевого удара (нож зарегистрирован в картотеке холодного оружия за № 5055). Личные связи. Варвара Николаевна Тихая, 1949 г. рождения. Адрес проживания: г. Москва, Скотопрогонный пер., д. 14, кв. 88. Работает на заводе «Прожектор», кабельщица. Тихая — бывшая жена Иванова, развод оформлен в 1985 г. по инициативе Тихой. Случайные связи Иванова приведены в материалах третьего уровня. Последняя связь с Надеждой Петровной Курочкиной, 1952 г. рождения, г. Волоколамск. Адрес проживания: г. Москва, 2 Крутицкий переулок, дом 8, кв. 45. Работает в больнице № 45, медсестра. Детей у Иванова нет. Близкий друг: Николай Петрович Сворень (кличка Рубец). Три судимости. Проходил два раза по делу Иванова Клавдия Тихоновича (справка второго уровня № 605380). В 1987 году (справка 803555) установлено проживание его бабушки Сворень Надежды Николаевны, рожденной в г. Николаево в 1912 г., в ФРГ (адрес в справке третьего уровня). Н. Н. Сворень была вывезена из России в 1917 году своими родителями дворянского происхождения из Ростова-на-Дону (справка о родителях Н. Н. Сворень помещена в банке данных четвертого уровня) в Париже. Дальнейшее их перемещение не известно. Информация второй категории важности: Сворень в состоянии алкогольного опьянения 10.10.88 г. хвастал, что имеет «миллион в камешках» и что знает, как на них прожить и где прожить. Называл в этой связи Иванова и Таширова (кличка Тюбетейка). Замечены контакты Сворня и Иванова с заключенным Свиридовым Павлом Никифоровичем, бывшим инженером самолета ТУ-134. Основа контакта не установлена. Информация о Свиридове на четвертом уровне».

Иван Степанович вызвал информацию о Сворне и Таширове с признаком «связь с Ивановым». На дисплее появилась запись: «Дополнительной информации по данному признаку нет».

«Хватит пока, — решил Иван Степанович. — Подумаем. Посмотрим по срокам».

Иван Степанович набрал фамилии, ввел признак «освобождение». На дисплее появилась информация:

«Таширов Исмаил Мохаммед-оглы — освобожден 15.05.88 г.

Сворень Николай Петрович — освобожден 3.12.88 г.»

«Четыре дня назад», — отметил Иван Степанович.

«Иванов Клавдий Тихонович — освобождение　8.01.89 г.

Свиридов Павел Никифорович — освобождение　 19.01.89 г.»

«Прямо компактная группа. Совпадение или нет? И к самолету интерес, и бортинженер тут же?! А может, наболтал им Павел Никифорович про романтику пятого океана — и полез Иванов в книги. Все же учился когда-то в МАИ. Ладно, посмотрим на Таширова».

Иван Степанович вызвал информацию.

«Таширов Исмаил Мохаммед-оглы (кличка Тюбетейка), Курджум. Три судимости. Проходил по делу Сворня Николая Петровича, работая заправщиком на аэродроме г. Кагана. Родителей нет. Шофер. Других связей нет. Холост. Характер мягкий, легко втягивается в организованные группы. Пьет. Часто впадает в депрессию. Физически слаб. Детальная информация на третьем уровне».

«Мало. Но пока хватит, — решил Иван Степанович. — День был трудным. Устал. Потом про Сворня посмотрю, да я и помню в общем-то».

По дороге домой невольно подумал о полученной информации.

«Самолет, бортинженер, техник… бабка в ФРГ, камешки… есть какой-то узелок. Хорошо, что Иванов в библиотеку заглянул. Читатель… Ладно, задержать надо Свиридова — он самый грамотный у них, да к другим присмотреться. Стянутся ли в группу или нет? Докладную завтра напишу. А сегодня день рождения. В сторону работу», — Иван Степанович заулыбался и прибавил шагу. Дом со светящимися окнами был рядом. Иван Степанович посмотрел вверх, на пятый этаж, на кухне горел свет и четко был виден силуэт жены.

«Наверное, и гости уже собрались», — решил Иван Степанович и вбежал в подъезд…

Группа собралась в Москве. Не было только бортинженера. Встретились на Киевском вокзале, прошли подальше, по путям, туда, где много шума, составов и можно легко ускользнуть. Стук колес, открытость подхода мешали, раздражали. Разошлись быстро, сразу в разные стороны, ныряя под вагоны. На месте встречи остались две пустые бутылки из-под водки да следы от двух пар ботинок и пары сапог. Свиридова задержали в лагере, он заболел.

Иванов поехал к Надежде. Постучал в низкую дверь во дворе. Долго не было ответа. Но Иванов был уверен, что она дома — были следы на снегу. Постучал сильнее — опять никакого ответа. Сильнее Резаный стучать побоялся и хотел было уходить, но тут чуткое ухо уловило шорох за дверью. Злость зародилась тут же. Резаный постучал настойчиво и громко.

— Кто там? — послышался тихий, встревоженный голос.

«Дома, — ухмыльнулся Резаный. — Сейчас я их накрою».

— Открывай, Надежда-одежда. Чай, в моем подарке стоишь, в китайском с драконами… Помнишь, дарил? — прохрипел Резаный. — Или уже из сердца вон?

За дверью охнули.

«Точно, поймал», — уже наливаясь злобой, решил Резаный и с силой грохнул сапогом в дверь. Замок хрустнул. Что-то вроде припадка находило иногда на Резаного. Случилось так и сейчас. Он бил кулаком в дверь, кровь сочилась по ладоням и исчезала где-то в рукаве, редкими каплями падая на белый снег. Наконец дверь открылась. Заплаканная, испуганная Надежда в простеньком ситцевом халатике и в тапочках на босу ногу стояла на пути Резаного. Халат с драконом Резаный заметил на диване, он лежал явно только что брошенный, смятый, свисающий на пол. Кровь застучала в висках Резаного.

— Только его не трожь, только не трожь. Не жена же я тебе, — громко шептала она, умоляюще подняв руки, губы ее дрожали.

Резаный отбросил ее и ворвался в комнату, сзади затрещали гардины. В правом дальнем углу, у комода, стоял молодой парень. Он был бледен, но не испуган. Это еще больше взвинтило Резаного.

— Ну, гад, сейчас я тебя на куски рвать буду, — задыхаясь прошипел он и хотел уже кинуться на парня. Глаза его остановились на столе с нехитрой закуской, бутылка шампанского была опорожнена лишь наполовину. Резаный схватил ее и буквально присосался к горлышку, жадно глотая. Кадык его безобразно дергался, глаза настороженно следили за парнем, правая рука потянулась к карману.

— Петя, у него, наверное, нож, — крикнула в отчаянии Надежда, пытаясь повиснуть на руке Резаного, и захлебнулась в крике. Резаный ударил ее наотмашь. Петр бросился вперед и натренированным ударом отбросил Резаного к двери. Резаный раскинул руки, чтобы задержаться за дверной проем, но удар был настолько сильным, что он вылетел на улицу, в сугроб, сжимая в руках обрывки дверных занавесок. Шапка его упала на колени, вид был настолько жалким, что Надежда от души расхохоталась, несмотря на боль. У Резаного был опыт, он схватывался не в одной драке и почувствовал твердую, умелую руку. Резаный медленно встал, Петр стоял в дверном проеме, готовый к драке. Руки он держал в положении защиты. Надежда, прижав руки к груди, радостно и испуганно шептала:

— Что же теперь будет? Что же теперь будет?

— Пошла ты… стерва. — Резаный сплюнул, добавив капли крови на снег. — Потом разберусь с тобой… и ты берегись, замочу я тебя. — Он мрачно посмотрел на парня и боком пошел со двора… занавеска потянулась за ним, зацепившись за нарукавную пуговицу пальто.

— Оставь занавеску, — окликнул его Петр. Резаный остановился, оглянулся, отцепил волочившуюся материю, глаза опять сверкнули злобой, но он сдержал себя и двинулся дальше. Надежда обняла сзади Петра и тихо всхлипывала.

Через три дня снова встретились — уже на «трех вокзалах». Горло у Резаного было перевязано, под глазом наливался желтизной приличный синяк.

— Варька шарахнула? Иль кобель Надеждин саданул? — хохотнул Рубец и осекся, полетев в грязный сугроб. Вскочил, бросился было к Резаному, но живо присмирел под его тяжелым взглядом… Рубец понял, Резаный мог сорвать на нем зло и изувечить в приступе ярости. Резаный тоже поостыл, Рубец был еще нужен, камешки были в потайном месте у него.

— Да ладно тебе, — пробормотал Рубец, вставая. — Как чего, так сразу драться. На ринг выходи и давай махай кулаками, может, чемпионом будешь. Там вон какие мордовороты бьются. Или слабо?

— Позубоскаль мне еще! Хватит гулять, дело надо делать, — тихо говорил Резаный. — Летчика нашего не видать, наверное, в штаны напустил, мокрица ползучая…

— А может, в лагере еще, — неожиданно заговорил всегда молчащий Тюбетейка.

Резаный быстро взглянул на него:

— Соображаешь. А почему? Может, кто заследил? Ты вот, Рубец, откуда знаешь, — что у Надьки хахаль образовался? Может, сам ей под борта подкатывал? Может, ты и наследил? Морду тебе надо бы набить, а я тебя еще слушаю тут…

Тюбетейка опять примолк и только покачивал головой, слушая очередную ругань. Рубец повернулся к нему.

— А ты чего, как баран немой, головой мотаешь? — накинулся на него.

— Ладно, утихомирься! — Резаный примиряюще взмахнул рукой. — Итак, через месяц в Киеве. Талдычить еще раз ни о чем не будем. Стволы беру я — и еще кое-что. Ты, Рубец, тащишь камешки и смотри, гад, не заныкай чего-нибудь. Назад пути нет. Здесь они, запомни, нам ни к чему. Здесь тебя после наших дел только под вышку… Иль государству сдать, процент получим?

Рубец, а за ним и Тюбетейка отрицательно замотали головой.

— То-то, курепчики. Ты, Тюбетейка, тащишь сам себя и не вздумай какой-нибудь гашиш с собой волочить или макуху, прибью на месте. У них собаки нюх наточили, за версту учуют. Вот тебе, Рубец, монеты. Приезжай поездом, в аэропорт автобусом. Скромно, незаметно. И ты, султан восточный, тоже держи бабки. Гуляй. И тоже поездом, и тоже автобусом. Понял? Ты тут давно по свободе шляешься. Чего молчишь? Не удумал ли дельце какое? Придушу! А ну выкладывай.

Тюбетейка оторопел и стал мямлить:

— Там рядом, под Киевом, кореша есть. Говорят, недалеко, во дворе, один ханурик машину оставляет. Взять, как два пальца…

— Ты что, гюрзой укушенный, или как? Я тебе сейчас такую машину уведу, что ты из-под колеса прямо в рай полетишь. Дура ты недоношенная, а не мужик. Убью, сил моих с ним нету. Ты что придумал, тебе что, мало… или ты думаешь, там твои рыжие и красные монеты на каждом углу ждут? И чтоб к этим корешам ни ногой, поганый. Понял?

Тюбетейка стоял понурив голову:

— Так ведь бабки кончились. Теперь ты дал, теперь и не надо.

— Ну и хорошо, — облегченно вздохнул Резаный.

— Хороший мальчик. Павлик Морозов, да и только. Удумай только, сучок, чего-нибудь, в могиле достану и руки оборву.

— Да не буду! — испуганно отступал от него Тюбетейка.

— Все, заткнитесь. Итак, ровно через месяц в Киевском аэропорту, ближе не надо, там у ментов уши топором, граница рядом. Утром, в шесть часов. Вот где? — Резаный задумался.

— У киоска с газетами. — предложил Рубец. — Вроде как присматриваемся к газетам, интересуемся внутренней жизнью страны и внешней политикой партии.

— А тут мент: вы чего тут третесь — и за хобот? Нет, Рубец, место нужно тихое, поговорить надо. Я вам может, пушки выдам, то да се.

— Точно, знаю! — воскликнул обрадованно Тюбетейка. — В сортире надо… и тихо… и тепло. — Он вопросительно смотрел на Резаного.

— Молодец, Тюбетеечка, не голова, а совет начлага. Все, разбежались. Не хрена тут глаза мозолить.

— А билеты? — спросил вдруг Рубец.

— Билеты я возьму, пусть твоя головка об этом не болит. И не вздумайте по Москве болтаться. Куда хотите, только не здесь. Все, брысь отсюда. — Резаный, не подав руки, быстро нырнул в подземный переход.

Рубец пошел на трамвайную остановку. Тюбетейка вздохнул и занял очередь за такси.

Резаный к Варьке, бывшей жене, не поехал, побоялся встретить кого-нибудь вроде Надькиного ухажера. Он отправился к матери в Коломну, там и запил, не выходя на улицу. Рубец уехал к братьям в Конотоп и занялся тем же. Тюбетейка нашел друзей из золотоноши и поехал с ними «погулять».

Через месяц собрались в Киеве. В туалете было действительно тепло и спокойно. От Рубца несло густым перегаром и чесноком, глаза были мутные.

— На дело идешь, а мозги небось как в тумане, — зашипел на него Резаный. — Только протяни еще раз свои грабли к водяре, обломаю и собакам брошу, понял? А ну, покажи карманы.

Рубец послушно показал. Водки не было.

— У тебя есть? — спросил он Тюбетейку.

— Нет, нету.

— Да ладно те-тебе, — промямлил Рубец.

— Сам как? — спросил Резаный Тюбетейку.

— Что как? — недоуменно переспросил Таширов.

— Башка не болит?

— Да нет, а что?

— Конечно, чему там болеть, кость одна, мозгов-то нет. Вот мне кореша анекдот рассказали… — начал было Рубец.

— Заткнись, — оборвал его Резаный. — Пушки в чемоданчике, патроны в них, только нажимай. Чемоданчик несу я. Они картоном прикрыты, сверху всякий металл. Если чего не так, ко мне стягивайтесь. Я первым пушку хватаю, вы за мной. Поняли?! Паршивцы. И молчать, говорить буду я, вам надо только рыло делать. Все по моей команде. Рубец, сволочь, камни где?

— С собой. Показать?

— Я тебе покажу. Дай карман ощупать.

— На. — Рубец пьяно улыбался.

Резаный ощупал, карманы были пустые. Огромный, волосатый кулак Резаного поднялся к носу Рубца.

— Вота где, — пояснил он, — в подкладку зашил. Щупай. — Рубец поднял полу пальто. Резаный щупал тщательно. Начал было считать, но сбился и зло выругался. — Ладно, пошли, а то кто-то сюда канает.

В дверях появился мальчик и испуганно остановился, глядя на трех дядей.

— Чего испугался, мальчик, проходи, — заблеял Резаный. — Не бойся, мы курим. Тут тепло, а на улице холодно. Вот мы здесь и обретаемся.

— Тоже мне, холодно. Десять градусов, а им холодно, — неожиданно задиристо ответил мальчик и стал расстегивать пальто. — Чего мне вас бояться. Не волки же.

Рубец открыл было рот, но кулак Резаного опять заставил его промолчать. Тюбетейка и не пытался чего-то говорить. Мальчик уже застегнул пальто и поправил замызганную солдатскую шапку.

— Смелый ты пацан. Как тебя зовут-то? Может, ты еще и куришь? Могу угостить.

— Зовут меня Колей. А насчет курева — пробовал, бросил.

Даже Резаный удивился.

— А меня Ре… дядей Клавдием кличут.

— Во дает. Как нашу тетю Клаву.

— Я тебе… — Резаный осекся и заблеял сладким голосом дальше: — А шапка-то от отца, что ли? Солдатская.

— Отец умер. Шапка от брата. Раненый он. Из Ташкента с бабушкой летим. Больше и нет никого, мамка нас давно бросила.

— Брат из Афгана? — что-то человеческое промелькнуло в голосе Резаного.

— Оттуда, ногу там оставил. — Коля потупил голову. — Ладно, пошел я.

Резаный засуетился, почуяв выгоду от этой встречи.

— Да и мы с тобой. Накурились уже, — Резаный кивнул в сторону сообщников. Те тут же бросили окурки прямо на пол. Коля поморщился.

— А ну, вы… привыкли на севере кидать все направо и налево, — прикрикнул на них Резаный. Но продолжать не стал. — Пошли, Коля. Куда летите-то с бабулей?

— В Ригу.

— Надо же, и мы в Ригу. Мы вам и поможем.

— Да не надо, дядя Клава, у нас и нет ничего. Мы только сами. А вы откуда будете?

— Не Клава, а Клавдий. Раньше на севере был, сейчас в совхозе, подмосковном, «Красный луч» называется. Агроном, картошку выращиваю.

— Я и вижу, что от земли. В сапогах ходите.

— Молодец, Коля, внимательный ты. Милиционером будешь, — похвалил Резаный.

— Нет, не милиционером. Я сыщиком буду. Мне уже десять лет. Вот выучусь и пойду в сыщики, воров и бандитов ловить.

— Это ты молодец, — в голосе Резаного зазвучал металл. — Ну, пойдем к бабуле. Как ее зовут?

— Баба Муся, Мария Никитична.

— По-старинному как-то… Мария Никитична, — повторил, запоминая имя, Резаный. — Ну пойдем, познакомимся.

Мария Никитична, незаметная, просто одетая старушка с темным платком на голове, стояла у киоска и уже беспокойно посматривала на вход в туалет. Глаза ее успокоились, когда она увидела Колю. На взрослых смотрела с недоумением.

— Здравствуйте, Мария Никитична, — радушно поздоровался с ней Резаный. — Коля нас уже познакомил. Смелый мальчик, смышленый мальчик, говорит, что сыщиком будет. — Резаный для убедительности повторял рассказанное Колей. — Мы тоже в Ригу летим. Так что попутчики. Я Клавдий Тихонович, агроном. Он… тезка Коли, Николай… Петрович… механизатор. А вот этот — Ибрагим, зоотехник, коровам хвосты крутит. Бригаду создали, строить будем дома вместо отпуска, ртов много.

Таширов удивленно посмотрел на Резаного, а Рубец откровенно захихикал. Резаный опять их утихомирил взглядом. Наступила неловкая пауза.

— Самолет-то скоро ли? — вдруг забеспокоилась Мария Никитична. — Радио все молчит, а я не пойму ничего.

— Да ладно тебе, бабушка, объявят. Что ты все беспокоишься и здесь, и в Ташкенте. Измаялся я с тобой. И Витю всего расстроила. — Коля потянул Марию Никитичну от киоска.

— Пойдемте в вокзал, — предложил Резаный. — А ты, Рубец, сбегай узнай, здесь ли самолет и вовремя ли он вылетит. Не перепутай, на Ригу.

— Рубец… это что? — вдруг спросил Коля.

— Это… фамилия у него такая — Рубец, — нашелся Резаный. — Иди, иди, Николай… Петрович, разузнай все.

До входа в вокзал дошли не спеша. Навстречу быстро шел Рубец.

— Клавдий, самолет на стоянке. Вылет вовремя. Через десять минут объявят посадку, регистрация идет.

Рубец даже вспотел, выговаривая слова. Коля сначала удивленно, а потом настороженно смотрел на него, словно что-то заподозрив. Это сразу уловил Резаный. Он внимательно посмотрел на Тюбетейку и кивнул в сторону мальчика. Тюбетейка понимающе прикрыл глаза и полез в карман. Он вынул что-то завернутое в нечистый платок, размотал его. Ярко-красный гранат заиграл боками. Тюбетейка протянул его мальчику. Коля заулыбался и принял подарок. Тюбетейка тоже улыбнулся. Вскоре объявили посадку. Коля еще ломал гранат и угощал бабушку.

— Может, пойдем в самолет? — предложил Рубец.

— Молчи, — шепнул Резаный. — Пусть побольше людей набьется. Еще минут пять и пойдем.

Пять минут прошли в молчаливом ожидании. Тишину нарушало лишь чавканье; гранат, наконец, был выеден начисто, а Колькины губы запылали алым цветом.

— Ну что, пошли? — предложил Резаный. — А где ваши пожитки?

— Да вот, чемоданчик пустой, да и все. Туда взяли кое-что, а оттуда и денег-то не осталось. На рынке дорого, да и за билеты Аэрофлот все отнял.

— Во, смотри, чемоданчик-то прямо как наш! — радостно воскликнул вдруг Тюбетейка. — На тебе денег, бабуля.

Видно, ему стало неловко за дороговизну восточного рынка, и он протянул Марии Никитичне сторублевую бумажку.

Та опешила, глаза ее загорелись, но денег она не взяла.

— Зря это ты, мамаша, — Рубец выхватил у Тюбетейки купюру и сунул себе в карман, небрежно смяв в комок.

Мария Никитична покачала головой и чуть брезгливо посмотрела на Рубца. Тот отвернулся. Резаный опять еле сдержался, желваки на скулах заходили ходуном. Он выхватил билеты из рук Марии Никитичны и сложил со своими.

— Пошли, — коротко приказал Резаный. — Это он, мамаша, премию получил, вот и гуляет, а детишек любит.

Очередь на регистрацию была небольшая, человек пять. Стало ясно, что пассажиров не много. Аэрофлот в зимнюю пору передыхал от нервного биения лета. Дошла очередь и до них. Резаный выдвинулся вперед.

— Это что же, девчата, — обратился он к дежурным, — последние мы, что ли? А билеты еле достал. Привет вам от Нечерноземья, вот летим всем табором, строить дома будем на дорогах холодного моря. Баки для воды ставить.

— Там и без вас построят, — флегматично ответила черноволосая. — А баки — это хорошо. С водой всегда перебои.

— Это ты права, красавица, — поддерживал дружеский разговор Резаный.

— А эти чего у вас такие молчуны? — спросила, прыснув от смеха и показывая на Тюбетейку, белокурая напарница.

— От красоты вашей обомлели, девчата.

Тюбетейка и Рубец молчали.

— Можно грузиться? Коленька, бабуля, проходите. Вот билеты на всю гоп-компанию, а вот и чемоданчики наши с бабулей, в салон мы их возьмем, чтобы побыстрее. Ждут нас там, да и бабушка…

— Нате бирки, привяжите, а то накланялись уже сегодня и идите. Вы последние, пассажиров мало. Стройте там хорошо, папаши.

— Со знаком качества обязательно, — подтвердил Резаный и буквально вытолкнул своих к проходу.

Проходя арку, он вздрогнул, прозвенел звонок, указывающий на металл. Резаный напрягся. Тут появилась черноволосая и, увидев заминку, крикнула:

— Надь, Коля, да у них два чемоданчика, чего вы там.

— Вот и я говорю, дома строить едем, стяжки, скобы, остальное там дадут. Молотки еще свои. Да чего там, хошь, покажу. — Резаный открыл чемоданчик. Он был набит какими-то железяками.

— Что это? — равнодушно спросил Коля-милиционер.

— Пружины и стяжки. Мы металлоконструкции собираем. Вот, берешь эту… — Резаный протянул руку к чемоданчику, но делал это нарочно медленно. — И для баков тоже… я девушке говорил.

— А при чем тут девушка? Что за баки-то? — в голосе милиционера была человеческая заинтересованность.

— Водяные с давлением, — неожиданно встрял Рубец. Именно это оказалось для милиционера убедительным доводом. «Наш брат, сам слесарем был…» Милиционер еще раз мельком взглянул на чемодан.

— Бабушкин тоже открывать? — поспешил спросить Резаный.

— Проходите. Галюша, — сержант подался к черноволосой красавице. — Ну как, сегодня наш вечерок образуется?.. Нина, все?

— Да, все. Всего-то двадцать пять человек. Только зря самолет гнать.

— Ну, пошли, пошли, — торопил Резаный.

До самолета доехали быстро. Поднялись по трапу, заняли места. Резаный занервничал. Он сел на крайнее кресло. Впереди и сзади были пассажиры. Суетились какие-то люди и в самолете и около самолета, по проходу сновали стюардессы и Нина, которая их привела с вокзала. Стюардессы беззлобно поругивались с каким-то парнем из-за «Ессентуков-17». Резаный ждал. Он нелегко понимал происходящее, полагаясь лишь на свою интуицию, выбирал момент. Наконец суета спала.

— Ну, девочки, пока. Пошла я. Все на месте. Ритка, жду к вечеру. Представляю, как Степан обзвонится, я уж его повожу на удочке. Прическу сделай и назад, не опоздай, все же свадьба. И купи, что просила… деньги я тебе с получки отдам.

— Куплю, куплю, я уже звонила, ждут. Ладно, Нина, прилечу, погода вроде хорошая, и командир сегодня что надо. Так что в норме. И сестру твою я люблю, умная она у тебя, и муж у нее будет хороший. Славка парень мировой.

Девушка приветливо помахала рукой и исчезла в проеме двери. На улице чуть-чуть снежило. Резаному стало страшновато. Он закрыл глаза, посидел немного и вдруг резко выпрямился. Мимо проходила стюардесса.

— Маргарита, — вежливо обратился он к ней, — можно, мы подальше сядем?

— Это еще зачем? — Девушка остановилась.

— Да мы первый раз летим, слышали, в хвосте безопаснее, — для убедительности свой наивности Резаный выдвинул ногу, чтобы Рита увидела его сапог. Произошло именно так. Девушка улыбнулась.

— Садитесь вон туда, за последним занятым рядом, защитнички наши, мужики. Самолет пустой, так что все равно.

— Вот спасибо. За мной, — скомандовал Резаный.

Перебрались назад. Резаный улучил момент и раздал револьверы. Ждал напряженно, как рысь перед прыжком. Момент настал, все были впереди, сзади никого.

— Пора, — шепнул Резаный. — Рубец, ты здесь бери на мушку весь этот сарай. Тюбетейка, ты сразу вперед, страховать будешь, пушку выставишь так, чтоб всем видать было. Встаем по моей команде.

Резаный вынул из-под воротника рубашки тонкую ярко-красную нитку и, сунув ее в рот, стал подниматься.

— Чего это ты в рот сунул? — удивленно спросил Рубец.

— Заглохни, узнаешь, — сквозь зубы прошипел Резаный.

— Товарищ, вы куда опять… — крикнула Рита, увидев поднимающегося Резаного с красной полосой, уходящей ото рта куда-то вниз. — Ку-да… вы?

Рита запнулась, уже заподозрив неладное и поняв угрозу со стороны ощетинившейся троицы. Она сделала было пару шагов к выходу, но беспомощно остановилась, глядя на пассажиров, застыла в недоумении и растерянности.

Коля, встретившись взглядом с Резаным, вдруг выпрыгнул из своего кресла и бросился к бандиту. Короткий удар вернул его на место, в углу рта появилась тонкая красная струйка. Резаный промчался мимо. Бабушка ойкнула, заохала, стала обтирать кровь. Пассажиры поворачивали головы на шум. Тюбетейка пятился к выходу вслед за промчавшимся Резаным, поводя огромным наганом. Кое-кто вскочил, размахивая руками, другие вжались в кресла. Начиналась паника.

— Сюда смотреть! — рявкнул Рубец. Он, гадко ухмыляясь, стоял за последними креслами, занятыми пассажирами, и, положив руку с наганом на спинку кресла, целился в человека в шляпе. Один глаз был прищурен. Другим он дико вращал. Левая рука была поднята вверх, словно он решил ее опустить одновременно с выстрелом, как при старте бегунов. Пассажир в шляпе увидел ствол револьвера, смотрящей ему в лоб, и скрылся за спинкой кресла. Шляпа покатилась по проходу. Рубец заулыбался еще шире, поводя стволом вправо и влево. Гомон прекратился, напуганные пассажиры затихли.

— Так-то, — удовлетворенно рыкнул Рубец.

Резаный схватил Риту за руку и с силой дернул.

Она вскрикнула от боли и пришла в себя. Вторая стюардесса только вошла в салон, буквально наткнувшись на револьвер Резаного, и тут же заплакала, судорожно повторяя: «Что же теперь будет, как же маленький Витенька, без меня…» Из кабины выскочил инженер и тоже наткнулся на револьвер, замер. Резаный привалился спиной к двери в кабину.

— А ну-ка, птички, на креслица, присядьте вон туда. Рубец, прими-ка их под свою пушку.

Бортинженер и проводница шли опустив головы, словно беда случилась из-за них.

— Вот так, — удовлетворенно сказал Резаный. — Тюбетейка, держи на прицеле дверь и в салон поглядывай. Постой, а этих тебе плохо будет видно, один ведь останешься. С первых трех рядов подымайтесь и по одному топайте к тем, назад. Рубец, прими их. Тюбетейка, если вдруг чего — пали не раздумывая. Нам все равно хана будет.

Рубец отошел на три ряда подальше. Пассажиры по одному перешли в хвост самолета.

— Ну вот, тебя, кажись, Ритой кличут, помню я, не забыл. Пошли, Рита. — Красная веревочка прилипла к нижней губе и подбородку Резаного и, намокнув, стала похожей на след крови. От этого вид его стал еще неприятнее и даже страшней. — Веди меня к микрофону, я все объясню гражданам, пусть не психуют, пусть потерпят и отдохнут пока. Пошли, краля, где тут у тебя матюгальничек?

Рита привела его к микрофону, включила…

— Смотри-ка, да у тебя жратвы навалом. Можно и переждать, а… — Резаный протянул руки к бедрам Риты. Та не выдержала и хлестнула его по щеке. В ответ был жестокий удар в висок. Удар не сильный, но чувствительный. Рита осела. Резаный взял со столика начатую бутылку «Ессентуков» и плеснул девушке прямо в лицо. Рита открыла глаза и поднялась. Страха во взгляде не было, была ненависть.

— Как говорить? — будто ни в чем не бывало спросил Резаный.

— Вот эту кнопку нажми, неуч.

— Ну ты, падла, заткнись… ученая. Еще хочешь, так это я сейчас тебе устрою. Подстилка ты здешним, а туда же лезешь… Погоди… я с тобой еще… позабавлюсь… перед свадьбой.

Рита отвернулась. Резаный нажал кнопку и сквозь зубы начал говорить:

— Граждане попутчики. Мы будем лететь в ФРГ, во Франкфурт-на-Майне, скорее всего. Кто хочет из вас туда, кто не хочет — это не важно, полетите все, кто будет себя вести тихо и мирно. И назад прилетите. Но при условии, что нас поймут и отвезут. Летчиков я сейчас вызову. Полетим не скоро, дела у нас тут еще есть. Но и резину тянуть не будем. Предупреждаю, сидеть тихо. Пристегнитесь все ремнями. Я пройду лично проверю. Не разговаривать промеж себя, читайте. Спать можете, разрешаю, только без храпа. Не люблю. У нас оружие. Разное. Чуть чего, пристрелим на месте, прямо в кресле, или за борт выброшу. У меня под пальто связка гранат. Веревочка от чеки у меня в зубах. Чуть чего — головой дерну и… привет, огонь и пламя, общий костер вам и самолету. Вот так. На свою жизнь плевать, все равно вся покореженная. Ясно? А теперь, Рубец и Тюбетеечка, начеку будьте, а я посмотрю, как граждане привязались. А потом прямо в кабину, может, сам взлечу да полечу. — Резаный нервно расхохотался. — И вот что, кто ко мне свои грабелки протянет — убью сразу, силища у меня будь здоров. Застегнуться и руки за голову, пальцы сцепить на затылке. Все, я пошел. Прошу, Марго.

В салоне послышался плач.

— Молчать, нытья не люблю, — зарычал Резаный.

Рита села в кресло. Резаный встал около нее.

— Руки за голову, — приказал он.

— Да не трону я тебя. Прикасаться противно.

— Зато я прикоснусь, потерпи, ты такого никогда не видала.

— Подонок.

— Руки, падла, за голову, — Резаный замахнулся, но бить не стал, только скрипнул зубами. Некогда сейчас…

Рита застегнула ремни и положила руки за голову. Резаный подергал за ремни. Потом нагнулся, достал скобу из чемоданчика и плоскую пружину. Сунув пружину в скобу, сжал ее и просунул под пряжку привязной системы, резко дернул скобу, и пружина под пряжкой распрямилась.

— Попробуй открыть замок.

Рита попробовала, замок не открывался. Резаный попробовал сам — замок заклинило надежно. Резаный шел по рядам и проделывал эту операцию. Закончив работу, он довольно ухмыльнулся.

— Вот так вот, теперь вы все как жуки на иголке, ножками да ручками шевелить можете, а с места ни на шаг. Сам придумал, год делал в мастерских. Передовик был, доверяли… Так, где этот авиатор-герой? Подать-ка его, — завеселился Резаный. — Рубец, иди сюда, сейчас работа будет. Учитесь, пока а жив.

Резаный подошел к бортинженеру.

— Как звать-величать?

— Не для тебя мое имя. Пошел ты, знаешь куда…

— Знаю. Так вот. Я тебя сейчас от ремней освобожу. Ты вместе со мной пойдешь в кабину, связь с вашими боссами обеспечишь. Я с ними поговорю, а потом поглядим, что делать и кому куда идти.

— Я тебе сказал, пошел ты к…

— Тогда сначала я пристрелю зон ту, в красном, через пять минут вон ту, в зеленом, и так далее… Да или нет, сука?! — Резаный рукояткой револьвера несильно стукнул инженера по затылку. — А тебе просто голову размолочу.

— Анатолий Иванович, не спорь с ними, людей погубишь, — крикнула Рита.

— Пошли, — согласился тот.

Рубец освободил бортинженера от ремней.

— Иди вперед, — приказал Резаный.

Вошли в кабину самолета. Анатолий Иванович сел в правое кресло.

— Почему сюда сел? — подозрительно спросил Резаный.

— Слева командир сидит, место, так сказать, святое.

— Ладно. Дай поговорить, тоже мне, боги.

— Хорошо. — Анатолий Иванович включил питание рации, взял гарнитуру и надел на голову Резаного. — Говори сюда, слышать будешь здесь.

— Не делай из меня идиота. Знаю. Понял? — Резаный прокашлялся и продолжил: — Без паники, стрелять людей и резать мы не хотим. Пусть живут. Я и им это сказал, и вам говорю. У меня в зубах шнурочек, а на поясе динамит и граната. Дерну головой — и все полетит вверх тормашками. В самолете-то небось керосина под заглушку. Те, кто сидит в креслах, не рыпнутся, я их намертво зашпилил, не расстегнуться им самим ни в жизнь. Будут гореть как на вертеле. Так что думайте, начальнички. Наши требования: пилота сюда, одного. Я бульдозер один на тайге таскал и ничего, справился. А то второго наверняка из КГБ пришлете, мастера на все руки. Он точно нам в горло кинется, мы палить начнем, а нам тоже гореть охоты нет. И без жилетов, пусть будут, как и мы, а то не на равных игра. От вас пули отскакивать будут, а в нас дырки насквозь. Так не пойдет. И еще: сгоняйте за ювелиром, который в камешках толк знает. Он нам очень нужен. И прихватите долларов тысяч пятьсот, десять бутылок водки и пива ящик. Чешского. Другого пить не будем. Жратва тута есть. Лететь будем в ФРГ, лучше во Франкфурт-на-Майне. Вот и все пока. Пилота сейчас же подавайте. Через пятнадцать минут не будет, начну с первого места. Мучить я умею, будет очень больно. Через десять минут следующего — и так далее. Через полчаса здесь кошмар будет, услышите. Все… Рубец, повнимательнее, скоро извозчик придет. А теперь, соколик, пристегнись, я тебя зашпилю.

Раздался голос из динамика:

— Послушайте. Если договариваться с вами бесполезно, то считайте условия принятыми. Если передумаете, то сообщите, мы передадим вас в руки правосудия.

— А вот это ты видел! — зарычал Резаный, сунув под нос Анатолию Ивановичу согнутую в локте руку.

На КП тоже услышали этот звериный рык.

— Ясно, переговоры бесполезны. И не ярись, Резаный. По тому, как ты Сворня назвал, мы знаем теперь, кто вы. Таширов тоже с вами?

— А ты откуда про нас все знаешь?

— Сам же проговорился.

— Ты нам раздор не сей, нам скрываться нечего. Вот они мы. А ты кто такой?

— Я полковник милиции Степанов Иван Степанович. Опоздали мы. Ты, Резаный, уже старушку с пареньком пас, за них страшно было. Обхитрил ты нас долгим разъездом и тихостью. Хитер, ничего не скажешь. Не думали, что такое затеешь. Ладно, это нам наука. Сейчас пилот придет, он уже вышел. Кузьма Петрович его зовут.

— Нам его имя ни к чему, и ты нам на мозги не капай, что мы вас умнее. Не разжалобишь. Дело все равно будем делать, не напрягайся. — Пыл Резаного несколько поубавился, глаза его беспокойно забегали. — Здесь и Тюбетейка, чего таиться-то, с нами он к тебе не уйдет. Я его первым стрелять заставлю, воспитатель.

— Значит, ты у них за главного. Не все ты продумал, плохо руководишь группой.

— Это еще почему? — опешил Резаный.

— Чего в ФРГ летите? К бабушке Сворня?

— Да, — оторопело подтвердил Резаный. — А откуда…

— Все оттуда, Иванов, все оттуда… А жива ли?

Резаный вопросительно посмотрел на Рубца. Прикрыв микрофон рукой, Резаный спросил:

— Бабка жива твоя? Знаешь?

— Сестра звонила три дня назад. Жива она, — тихо сказал Рубец.

— Не бери на пушку, начальник.

— А вдруг не примет и погонит?

— Не погонит. У нас бабки такие, что примут, да еще с камешками…

— Могут и не принять, Иванов. Не все ждут с объятиями, есть такие, кому подобные вам не нужны.

— Это какие мы такие?

— В бандиты сваливаешься, Иванов, и их за собой тянешь. Не примут, что делать будешь?

— Взорву самолет.

— Экий ты прыткий. Там тоже не лыком шиты, ушлые. Отведут от самолета, а потом повяжут, как снопы.

— Ты нас не стращай, Поводырь, я твою кликуху помню и мы тебя уважаем, но сегодня нас не уговоришь, раскинули мы. Не твое дело, что там будет, у себя во дворе разберись, в чужие не лезь. Одним словом, не дергай, а то… заткнись, в общем, и делай, что тебе говорят.

— Не психуй, не лезь в бутылку. По-человечески тебе говорят, — передумаешь…

— Заткнись.

— Зачем тебе ювелир?

— Камешки проверить.

— Что за камешки?

— Хоть здесь пользу поиметь хочешь, список проколов облегчить, процент повысить, благодарность получить… не замечали мы за тобой такого.

— Это ты, Иванов, зря. Упустил я вас. Это правда, моя вина. А камешки мне нужны, чтобы знать, на сколько ты народных денег увозишь.

— Ты на народ не дави. Мы сами народ. Их столько, этих денег, зря профуфукали, что наших и не видать. Ладно, облегчу тебе душу. Камешки Рубец нашел, они ему задарма достались… из бабушкиной печки, — Резаный усмехнулся. — Он говорит, что один проверил у какого-то барыги — чистяк. Я хочу, чтоб классный ювелир взглянул. Вдруг что не так.

— И что тогда?

— Когда тогда?

— Если грязь окажется? — Иван Степанович замялся, спохватившись, что сказал лишнее. Он старался отвлечь Резаного. Прошло уже десять минут, а пилот звонил жене, объясняя ситуацию. Та, естественно, в истерику, он ее успокаивал, объяснял, извинялся, клялся, что все будет хорошо…

— Это ты меня на правильную мысль навел. Поводырь, — Резаный даже повеселел, — ты скажи там своим банкирам, пусть несут в мешках еще полмиллиона. А я уж тут решу, что с ними делать. Чистые камни будут — может, отдам, грязные — оставлю, а камешки за борт высыплю. Спасибо за мысль, второй прокол у тебя, Поводырь. Где пилот-то, зубы ты мне заговорил.

— Посмотри, бежит, уже по трапу поднимается. Ты своему психу подскажи, пусть аккуратнее, а то у него револьвер так и пляшет, как бы не уронил.

Резаный бросился к люку.

«В бинокль глядят, наган увидели», — успел подумать он.

В проеме стоял высокий мужчина. Фуражку он держал в руке. Лицо было хмурым.

— Это вас в ФРГ отвести надо? — зло спросил он, глядя в глаза Резаного.

— Ты давай повежливее, пилотяга, а то мы другого позовем, а тебя… Поздоровался бы с гражданами, — зашипел Резаный.

— Когда тебе револьвер в нос суют при входе в свой же самолет, то не до вежливости. Ладно в цацки играть да лапаться, как моя бабка говорит. Твой сейчас верх, я это понимаю и слетаю, куда скажешь. Людей зачем мучаешь? Вон и детей замуровал.

— Не твое дело. Они — это наша жизнь. Ювелира притащат, взлетим, тогда посмотрим, буду отпускать по очереди. Так что быстрее взлетайте, вот и вся игра, а они — как хотят, хоть под себя. Я-то парашу таскал… все было.

— Дети-то причем, женщины?

— Ладно, смотри… Коля, хочешь я тебя отпущу?

— А бабушку?

— Она здесь побудет, за границу слетает. Не была же, небось, ни разу, как и я. Пусть посмотрит, как они там гниют! — Резаный зло посмотрел на Марию Никитичну.

— Не была, касатик, не была, — залепетала старушка.

— Не хочу никуда. Хочу как все, — заявил решительно Коля.

— Ну вот, видишь. Один хочет как все. Другая хочет за границу. Ладно трепаться. Сказал, взлетим — по одному буду пускать, кому невтерпеж. Рубец, обыщи его, а я на мушке лестницу подержу, а то ты устал, руки у тебя дрожат.

Рубец обшарил пилота. Конечно, он ничего не нашел. Содержимое портфеля вывернул на кресло. Резаный взял карту.

— Ну-ка покажи, куда мы летим.

— Вот сюда, — ткнул в карту Кузьма Петрович.

— Долетишь?

— Долечу, — отрезал пилот.

— Понял. А я думал: собирался до Риги, а может долететь и до ФРГ. Это вон еще сколько отмахать надо.

— У нас топлива под заглушку.

— Это зачем же и почему? Везде экономят, а у тебя «под заглушку». Что ты за король такой? Или ты блатной?

— Ерунду мелете. Топлива много, потому что в Прибалтике погода, как обычно, не ровная, море рядом. Вдруг назад лететь придется без посадки, запасные облачность закрыть может, так же, как и основной.

— Какие запасные?

— Аэродромы запасные. Да что объяснять. Я ведь тоже не самоубийца, не камикадзе. Сыну моему десять лет, жена молодая. Жить хочу, так что не дергайся. А теперь дай людям пару слов сказать. Кто ты — сам себя величай, а я — командир корабля, что бы ты не думал. Это наш закон — командир за пассажиров отвечает. Вы, я имею в виду тебя — твоих… коллег — тоже пассажиры.

— Валяй.

Кузьма Петрович прошел в кабину, сел в левое кресло, взял микрофон.

— Товарищи пассажиры. Наш полет будет необычен. Террористы захватили самолет и выдвинули свои требования. Ради спасения ваших жизней мы их удовлетворим. Я доставлю их в ФРГ и верну вас всех назад на Родину. Потерпите, пока они здесь хозяйничают. Уйдут с борта, опять будет нормальная обстановка, товарищеская, добрая. Все, извините, надо работать под дулом пистолета. Не волнуйтесь, я постараюсь. К сожалению, не могу вам пожелать счастливого полета.

Резаный стоял сзади и слушал. Потом перебрался в правое кресло, револьвер из рук не выпускал, голову носил бережно, как будто шея не поворачивалась, красная нить спускалась изо рта отвратительной слюнявой змеей.

— А ты за границу летал?

— Летал, летал, угомонись. У меня международные права пилота. Дурака не пошлют.

— А сейчас чего же в Ригу летаешь? А не за кордон?

— Не летаю, и все.

— Это почему же? Не доверяют? Чего же они тогда к нам тебя прислали?

— Не хочу говорить с тобой об этом. Не твое это дело. Давай так: мне приказали увести вас отсюда к чертовой матери. Сам дал десять минут, где тебе за них международника получше меня найти? Теперь уж терпи, что есть. Я свое дело сделаю. А ты мне не мешай. Все-таки мне лететь надо, а не на пляже валяться. Не трепи мне нервы. — Пилот повысил голос.

— Во, псих. Давай-ка я тебя тоже пришпилю, а то ты вон какой кипяток. Так-то у тебя лишних мыслей не возникнет. Отдохни перед дорогой, Рубец, подстрахуй, а то я к нему нагибаться буду, стукнет еще.

Рубец подошел сзади и ткнул стволом в шею Кузьме Петровичу. Тот поморщился, но промолчал.

— Лечиться тебе надо, Кузьма, — Резаный откинулся в кресле. — Иди, Рубец, гляди за дверьми и Тюбетейку окликни, заснет гад.

— Да нет, не спит, мы с ним переглядывались сейчас. — Рубец вышел из кабины.

— Хорошо я придумал с гранатой. А? На штурм не пойдут, побоятся. И нам вольготнее.

Кузьма Петрович отмахнулся и закрыл глаза. Надо было ждать.

«Дверь, дверь, чертова дверь. Была бы закрыта, я бы их как цыплят…» — думал он.

Прозвучал сигнал вызова на связь.

— А ну? — Резаный вскинулся и наклонился к пилоту. — Чтоб и я слыхал.

Кузьма повернул к нему один из наушников.

— Слушаю, борт 1521.

— Привезли ювелира. Петр Петрович его зовут. Старенький, волнуется. Внуки у него. Воевал, был ранен. Так что скажи Иванову, чтобы грех на душу не брал, не измывался над стариком.

— Пошел ты… — прошипел Резаный и крикнул: — А остальное где? Не привезли! Если…

— Привезли, привезли. Давай договоримся, Иванов, как вам все передать.

— Это ты молодец, полковник. Исполнительный. Пусть этот увечный воин идет в самолет. Как войдет, выпускай человека с деньгами. Сколько мешков? Два?

— Три, Иванов, три. Ты же вон сколько запросил.

— Весь миллион привезли?

— Да, весь. Миллион народных денег.

— Не дави, не проймешь. Вот он все три пусть принесет и поставит возле трапа, я скажу где. И опять смотается за питьем, и опять у трапа поставит, и опять назад смотается — уже, думаю, насовсем. Прощаться мы с ним не будем. Выпускать будешь по моему сигналу, вы нас в оптику смотрите, знаю. И у меня бинокль есть. Наш человек возьмет все это барахло. Я знаю, что снайперы сидят и нас пасут. Но, если его положите, я самолет взорву или нет, зачем взрывать, десятерых застрелю. Понял, Поводырь? Уж я потешусь, на выбор бить буду.

— Ты же обещал не убивать, Иванов.

— Это если ты не будешь на рожон лезть, лягавый.

— Все лаешься, Резаный! — не выдержал Иван Степанович.

— Нервы, Поводырь, нервы. Раньше ты сильнее был. Все понял?

— Понял, понял. Кто же стрелять по самолету будет. Промахнись — и взрыв. Да ладно, тебе не понять. Людей жалко, Иванов, а то бы я с тобой по-другому поговорил бы. Я хоть и стар уже и, как ты говоришь, посильнее когда-то был, но «маятник» с тобой бы покачал один на один. Всю твою пушку опростал бы, а тебя голыми руками взял.

— Знают у нас, что в разведке ты был. Знают и за это уважают тебя. Но сейчас не тот момент.

— Вот и уважил бы, отпустил бы детей…

— Не будет этого. Давай ювелира.

— Хорошо, — вздохнул Степанов.

Пилот в разговор не встревал.

— Вот и правильно, — сказал Резаный. — Отдыхай, твоя работа впереди, а моя сейчас. Связь без меня не трожь.

Кузьма Петрович промолчал. Резаный вышел из кабины и высунулся наружу.

К самолету тихо, спокойно шел человек, запахивая на ходу пальто. Ветерок усиливался.

— Ты, старикан, давай побыстрее. Тут люди ждут. Дети описаются, а ты время тянешь. Небось тоже в детский садик ходил, в штанишки дул! — Резаный призывно махал руками. Он понимал, что в заправленный самолет, да еще с людьми, никто стрелять не будет. — Давай, давай, торопись.

Человек прибавил шагу.

— Во, молодец, — завеселился Резаный. — Во дает. Чемпион мира и его окрестностей. Тебя в Японию надо, на Олимпиаду, ты там точно первым будешь… от заду.

Рубец не вытерпел и тоже выглянул из двери, подтянулся в тамбур и Тюбетейка. Резаный увидел их и аж позеленел.

— А ну назад, сволочи. Все трое здесь, толкнет кто сзади, и посыплемся как горох. Уж тут-то они нас точно перестреляют как куропаток. А ну, суки, — прошептал он, — на место.

Рубец и Тюбетейка отпрянули. Отошел от двери и Резаный, он вышел в салон, взялся рукой за красную нить, поводя тяжелым взглядом на пассажиров… Все замерли, одна женщина вскрикнула. Резаный нарочно медленно вынул изо рта красную нить и неожиданно заорал:

— Встать!

Многие дернулись, но ремни их не пустили. Никто не поднялся.

— Это я вас на испуг взять хотел. Может, кто и освободился от ремней и вскочил бы. Но нет, никто мой запор не разгадал. И не пытайтесь. А ты, Тюбетейка, все равно смотри в оба, понял?

Тот кивнул.

Резаный вернулся к дверям. У трапа ежился на ветру ювелир, в руке был маленький чемоданчик.

— Замерз, дядя? — опять развеселился Резаный. — Ну заходи, погреешься, правда, и тут не тепло. Из-за тебя всю хату выстудили. Дорого ты нам обходишься.

Ювелир поднялся.

— Обыщи! — скомандовал Резаный.

Рубец проверил карманы, вытащил из одного из них три рубля и сунул себе.

Резаный захохотал:

— Отдай, Рубец, сейчас миллион принесут, а ты?..

Рубец осклабился:

— Прошу принять назад. Как тебя величать?

— Петр Петрович.

Рубец сунул трешку в карман ювелира.

— Под пальто погляди. Расстегните пальтишко, Петр Петрович.

Ювелир поставил чемоданчик на пол. Расстегивал пальто долго, руки подрагивали.

Рубец сунулся было ощупывать карманы пиджака, но удивленно поднял глаза на Резаного.

— Чего? — спросил тот.

— Что-то твердое.

— А ну, дай я посмотрю, — с растяжкой и с угрозой в голосе сказал Резаный. — Отвали в сторону, Рубчик, и на мушку его пока.

Резаный пощупал одежду Петра Петровича.

— Смотри-ка, каков старикан. Мышцы на груди прямо железные. Зачем же ты это жилетик пуленепробиваемый надел?

— Так к вам шел, под пули вроде. Иван Степанович велел. Внуки, говорит, у тебя, так будет лучше, ты же, говорит, не из штурмовой группы.

— Ладно, это мы с Поводырем поговорим. Нарушает он договор.

— Какой договор? — встрепенулся Петр Петрович.

— Не твоего рыла дело. Покажи, что там у тебя в чемодане.

В чемоданчике лежала лупа, колбочка с жидкостью, кисточка, резец. Больше ничего.

— Рубец, топай с товарищем ювелиром в конец самолета и пусть посмотрит товар. А Тюбетейка пусть сюда идет, я в кабину схожу.

— Резаный, а чего ты веревочку изо рта вытащил? — осторожно спросил Рубец.

— Молодец, что сказал. Забыл. — Резаный сунул нитку в рот и вошел в кабину.

Кузьма Петрович сидел откинувшись, с закрытыми глазами.

— Спишь?

Пилот лишь пошевелился, не открывая глаза.

Резаный надел гарнитуру и начал говорить:

— Ты чего же это, Иван Степанович, договор нарушаешь? Почему ювелира в жилетике прислал?

— Старый он, все про внуков рассказывал, переживал. Раненый. Чего он тебе дался? В нем мощи-то лет на пять осталось, не тронь ты его.

— Не в нем дело. Ты нарушил договор. Жив будет ювелир, — с тенью чего-то нехорошего медленно сказал Резаный. — Выпускай носильщика. И не дай бог, он в жилете будет. Захочу, спущусь и проверю. Я не боюсь, граната при мне, веревочка во рту.

Эфир молчал.

Рубец вытащил камни и с явной неохотой протянул их ювелиру.

— Смотри, считаны, — предупредил он.

Петр Петрович молча занялся своим делом, раскладывая бриллианты на грязной тряпке, в которой их держал Рубец.

К самолету подошел милиционер с мешками в руках.

— Поставь справа от трапа… Вот так.

Милиционер повернулся и хотел было уйти.

— Стой, — скомандовал Резаный. — Возьми из каждого по бумажке и покажи мне… Молодец, чуть повыше держи. — Резаный вытащил из-за пазухи театральный бинокль и рассматривал через него купюры. Смотрел долго.

— Поверни.

Милиционер перевернул деньги другой стороной.

— Вроде они, доллары, — решил Резаный. — Как в журнале, я специально смотрел. На-ка, посмотри, Тюбетейка.

— Да что мне смотреть, я их сроду не видел, — безразлично ответил тот.

— Сейчас увидишь… и много, — с жадностью сказал Резаный, потирая руки. — Положи их в мешок… — Нет, постой. Они в пачках?

— В пачках.

— Переложи все пачки из одного мешка в другой.

— Зачем?

— Не твое дело, перекладывай… Теперь возьми пустой мешок за углы и потряси. Тряси дырой вниз… — Так, пусто. Теперь из этого тугого мешка все переложи в пустой…

Тюбетейка с изумлением смотрел на Резаного.

— Так. Теперь этот потряси… вот здорово, пустой. Теперь из тощего мешка все переложи в этот, пустой… Потряси опустошенный мешок. И этот пустой. Надо же, ничего не подложили. Исправляется Иван Степанович. Топай за пивком.

Милиционер принес коробку и сверток.

— А ну, покажи, что там?

Милиционер молча вскрыл картонную коробку и вытащил бутылку. Показал.

— Прочти, что написано.

— Пльзеньское, — неохотно прочитал милиционер.

— Все такие?

— Все.

— Ладно, посмотрим. А водка где? — встревожился Резаный.

— В свертке.

— Сверток открой, поставь бутылки на снег рядком. И пиво тоже… Вот так. Бумагу и ящик забери и топай отсюда.

Милиционер захватив пустой ящик и бумагу, спокойно пошел в здание вокзала. Широкая его спина мерно покачивалась. Шаг был широк, но не быстр. Эта уверенность разозлила Резаного. Что-то знакомое шевельнулось, но вспоминать было некогда… Он целился ему прямо в спину, ожидая, что тот повернется назад, увидит револьвер, побежит. Милиционер так и не повернулся.

— Тюбетейка, сгоняй, возьми денежки и выпивку.

— А если?..

— Не ложи в штаны, не будут, ихний мент еще на дистанции. Шевелись. Я его тут же уложу. Не посмеют.

Тюбетейка опрометью перетащил все в самолет. Резаный не сдержался и посмотрел мешки. Денег было навалом. Он понюхал их и прикрыл блаженно глаза. Близость денег заставила его ускорить события.

— Где этот ювелир, какого он… возится. Лететь надо, а то скоро здесь дерьмом запахнет. Тюбетейка, сходи за ними.

— Да вот они, пришли.

— А ты на место свое пошел. Ну, что за камни?

— Их и проверять-то не надо было. Это бриллианты с платья придворной ее величества Екатерины.

— Хватит трепаться. Нам вот водяры подкинули и пивка. Кто их знает, что там внутри. За работу тебе полагается. Вот и выпей водочки и пивком запей, а мы посмотрим, здоров ли ты будешь или лапами задергаешь. Иль косой станешь.

— Мне нельзя, печень у меня больная.

— Все больные, Рубец, откупоривай. Пей, Петр Пет-трович, а не то сам в твою глотку вылью.

Петр Петрович беспомощно озирался.

— Стакан ищет, — подсказал Рубец.

— Некогда, из горла хлебнет. Пей, некогда нам.

Петр Петрович глотнул из бутылки водки, поперхнулся и невольно заспешил запить из бутылки пивом.

— Во дает, а еще стакан искал. Алкаш… Пошел вон отсюда и быстрее, пока ноги держат… — неожиданно яростно заорал Резаный.

Петр Петрович оторопел и попятился к двери под тяжелым, мстительным взглядом Резаного.

— Стой, сука. Передай этому легавому полковнику, что не на того напал, чтобы прощать нарушение договора. И камни улетят, и миллион. Говорил ведь ему, чтобы без бронежилета все приходили. А он, жилетик, колом торчит под твоим пальто и мне на нервы действует. Он и правда от пуль берегет?

— Не знаю, я войну без жилета прошел, вот пулю и схлопотал.

— Посмотрим, как в жилетике будет. Иди, иди.

Петр Петрович уже спустился на четыре ступеньки, когда грохнул выстрел. Пуля ударила в спину, Петра Петровича кинуло вперед, он охнул, схватился за перила и стал оседать. Следующий выстрел сбросил его с лестницы. Петр Петрович на коленях отползал в мертвую зону, под фюзеляж самолета. Резаный целился опять, но Рубец перехватил его руку:

— Ты что, сдурел, рикошет может быть. Уж стреляй в башку, если убить хочешь.

— Не надо мне его убивать. Пусть ему будет больно. Пусть знают, что слово Резаного твердое. Все, кончаем валандаться. Убираем трап и взлетать будем. Извозчик, готовься, работать пора.

— Ты, Иванов, меня отвяжи, мне работать и за себя и за второго пилота. И Анатолия Ивановича сюда приведите, он мне должен помогать. Один я не управлюсь.

Тюбетейка остался охранять салон. Резаный сидел на кресле правого пилота. Рубец стоял позади Анатолия Ивановича.

Трап убрали.

— Давай взлетай, — торопил Кузьму Петровича Резаный.

— Дверь надо закрыть.

— Ну и закрывай.

— Это сделает Анатолий Иванович.

— Рубец, присмотри.

— Закрыл. Набираю схему. — Анатолий Иванович защелкал тумблерами, переключателями. Кузьма Петрович запустил двигатель.

Бандиты следили за всеми действиями авиаторов.

«Дверь закрыта, блокировки сняты, пора», — решил пилот.

— Ты вот что. Эту веревочку изо рта вынь. Будем рулить, трясти будет. Дернешься, граната сработает.

— Ничего, удержу.

— Я тебе правду говорю. При рулении я тормоза проверять буду или просто тормозну резко, мало ли чего. До беды недалече.

Резаный медленно, нехотя вынул шнурок изо рта. Кузьма Петрович не торопясь надел кислородную маску.

— Зачем? — насторожился Резаный.

— Положено, — отрезал командир. — Иначе нельзя. — Он включил тумблер подачи… газ вырвался из баллонов и быстро заполнил самолет, шипения не было слышно, двигатель свистел.

Резаный был доволен… он взял в руки бутылку проверенной водки и прислушался к работе двигателей, исправно певших восторженную песню полета. Впереди была райская жизнь! Резаный разрешил выпить Рубцу и Тюбетейке, а затем вливал и вливал в себя холодное пиво… Радостная жизнь началась…

Время шло… Деловито пересчитали деньги: ни одной куклы, все тик в тик, все монеты на месте… После посадки их встретила огромная толпа. Многие были с цветами. То тут, то там гремела музыка. Резаный одернул залитое пивом пальто, распрямил гармошку на сапогах и важно вышел на трап. Он повторил жест, который видел по телевизору — помахал всем рукой. Толпа радостно взревела и вдруг смолкла…

— За мной, — скомандовал Резаный. Все трое спустились по трапу. Снега не было, пахло весной и жизнью. Навстречу, четко печатая шаг, шел высокий мужчина с погонами на плечах. Он остановился и приложил руку к фуражке. Резаный сделал то же самое, явственно ощутив мягкость неказистой шапки… Тот, в фуражке, что-то сказал и резко опустил руку. Резаный хотел было сделать то же, но рука не опускалась. Он посмотрел, что с ней, с его рукой… взгляд его уперся в наручники. Одна рука судорожно сжимала сидение кресла, другая пыталась повторить движение того несуществующего уже офицера в высокой фуражке. Резаный непонимающе огляделся вокруг. Рядом спали Рубец и Тюбетейка. Рубец нещадно храпел, Резаный сморщился. Они были тоже в наручниках. Самолет стоял. Пассажиры тоже спали. Коля улыбался во сне. Около Марии Никитичны суетились врачи, ей было плохо.

Тень заслонила свет, Резаный поднял глаза — над ним склонился тот самый милиционер, который носил мешки.

«Так ведь это он и есть Иван Степанович, Поводырь. Как же я его не узнал…» Резаный провалился в полусон.

Еще одна тень появилась в проеме дверей.

— Ну что же, вот и первый опыт. Не всем это безразлично, вон Марии Никитичне худо, но людей и самолет спасли. Спасибо тебе, Кузьма Петрович, — Иван Степанович протянул руку.

Силуэты заколебались и, перечеркивая сникшие фигуры угонщиков, на них упала тень от мужского рукопожатия.

.

Content

НИ В СКАЗКЕ СКАЗАТЬ…

ФАНТАСТИКА

Александр БАЧИЛО

НИ В СКАЗКЕ СКАЗАТЬ…

УДОБНАЯ ВЕЩЬ

ЛЕТУЧИЙ ГОЛЛАНДЕЦ

ЖДИТЕ СОБЫТИЙ

ЭЛЕМЕНТ ФАНТАСТИЧНОСТИ

Николай ПОЛУНИН ЭТО БЫЛ!

Алексей ГОРШЕНИН МНОГОЛИКИЙ И СВЕТЛЫЙ ТАЛАНТ

Николай САМОХИН

ПОСЛЕДНИЙ ЧУДАК

ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС

ДЕДОВСКОЕ СРЕДСТВО

ХОД СООБЩЕНИЯ

СЛАДКИЙ ЗАМОРСКИЙ ПРЯНИК

ЗАГАДКА ПРИРОДЫ

ФЕНОМЕН

СЧАСТЛИВЫЕ КОРОЛЬ И КОРОЛЕВА

КРУГЛЫЙ ДУРАК

ХРАПЫЧ

НАШ ВЕСОМЫЙ ВКЛАД

В НАШЕЙ СУГЛИНИСТОЙ ПОЛОСЕ

СТРЕЛЫ АМУРА

ПРЕКРАСНАЯ НЕСПРАВЕДЛИВОСТЬ

…ТОМУ НАЗАД

Георгий КУЗНЕЦОВ Н. Я. САМОХИН Библиографический список фантастических произведений

Владимир ТРАПЕЗНИКОВ КОГДА Б ВСЕ БЫЛО ТАК ЛЕГКО…

ГЕРОИКА. СТРАНИЦЫ ПОЭЗИИ

Александр КАРПЕНКО СТИХИ

ТАК ПОБЕДИМ!

НАГРАДЫ

«Инфантильные баловни века…»

КОЛЫБЕЛЬНАЯ

«Я к фляге жадно припадал…»

«Помнишь ночь под Гератом…»

ПЕРЕЛЕТНЫЕ ЛИСТЬЯ

«В Ташкенте товарищу отняли ногу…»

«Мы хороним любимых…»

АФГАНИСТАН

ПРИКЛЮЧЕНИЯ

Михаил ШАБАЛИН ПРАВО НА ПРАВДУ

Юрий ГЛАЗКОВ ПОПЫТКА