Владимир ШКАЛИКОВ

ПУСТЫЕ СЛОВА

В заводском парткоме звонка ждали. Через минуту в проходной появился подтянутый секретарь. Он провел Игнатия Данилыча на территорию, принял пальто возле рогатой парткомовской вешалки и предупредительно расписался в лекторской путевке, которую следовало сдать в общество «Знание».

— У вас тема… — прочитал он. — «Все для человека, все во имя человека». — И вздохнул. — Ох, эти общие названия… Кто их только выдумывает? Вы не обижайтесь, но мне кажется, это все равно, что стоять перед людьми с зеркалом и говорить: «Вот, смотрите, какова жизнь».

— А что же, — возразил Игнатий Данилыч, — бывает, люди просто не замечают…

— Конструкторам бы что-нибудь поконкретнее, — уточнил секретарь, они народ подкованный.

— Как, почему конструкторам? — заволновался Игнатий Данилыч. — Меня к рабочим посылали…

— К рабочим пошел товарищ из автоинспекции, — сказал секретарь. — Читали в последнем номере газеты: «Усилить профилактику дорожно-транспортного травматизма?»

— Так что же, — огорчился Игнатий Данилыч, — инженеры правил не нарушают?..

— Инженеров гаишники вчера агитировали, — сказал секретарь терпеливо. — А у вас, я слышал, богатый опыт… Вы просто расскажите ребятам, как раньше трудно жилось, примеры приведите из своей жизни… Им это нужнее, чем общие фразы.

— А возраст какой? — спросил Игнатий Данилыч угнетенно.

— Не старше тридцати. В самый раз.

…В расписанный по последнему слову дизайна зал экспериментально-конструкторского бюро Игнатий Данилыч входил с опаской. Практик без высшего образования, он чувствовал себя среди этой дипломированной молодежи не в своей тарелке. Ребята начитанные и радионаслышанные, они всегда были готовы «сыпануть» лектора неожиданным вопросом. Игнатию Данилычу даже казалось, что в этих вопросиках они видят всю соль и терпят лекцию только ради последующего зубоскальства. Главное, никогда не угадаешь, кто из них что придумает. Рабочая же аудитория философских и прочих подвохов не устраивала, и в любой цех Игнатий Данилыч входил как домой, заранее зная, на какие вопросы придется отвечать. И сейчас, открывая дверь с табличкой ЭКБ, он ощутил вдруг желание поправить галстук и пригладить остатки волос, заметил, что брюки слегка пузырятся на коленях, ботинки пора менять, левый рукав рубахи истрепался о часы, а ремешок на часах лоснится и потерял форму и цвет. Да еще эта новая лекция, которую ему навязали читать по бумажке, без подготовки, ссылаясь на то, что, мол, надо для плана, а текст легкий. И он, уважая план, взялся попробовать…

Встретили приветливо, как своего. Какой-то шустрый очкарик принял из рук гостя портфель, сунул его куда-то между приборами, быстренько освободил свой стол от паяльника и каких-то разноцветных панелей и пододвинул стул.

— У нас традиция — разговаривать сидя.

Остальные отложили паяльники и карандаши, трое в углу высунулись из-за чертежных досок. Обстановка создавалась располагающая. Они даже не загудели, когда начальник бюро назвал тему лекции. Присматриваясь к аудитории, привыкая к лицам, Игнатий Данилыч поговорил немного о значении своей лекции и взялся за портфель. Он выложил оттуда красную папку с лекцией, вернул портфель на прежнее место, развязал шелковые тесемки с узелками на концах, извлек текст и, отвернув титульный лист, увидел под ним чистую бумагу. «Как попал сюда чистый лист? — подумал Игнатий Данилыч. — Давеча просматривал, не было его». Он открыл следующую страницу и увидел, что и она чиста! Игнатия Данилыча охватил озноб: на странице значилось — «2».

Не слыша своего голоса, который для заполнения паузы произносил какие-то необязательные слова, лектор в безграничном смятении листал пронумерованную пачку чистой бумаги. Где-то попадались какие-то даты и цифры, несколько известных в области имен, но все это было отпечатано в разных местах — как будто кто-то стер или вытравил весь остальной текст, и теперь ничего нельзя связать. И будто в издевку сохранилась почти полностью последняя фраза:

«В заключение, товарищи, разрешите выразить твердую уверенность что мы с вами… сумеем преодолеть все трудности!»

Совершенно растерявшись, Игнатий Данилыч молча перечитывал эти слова уже шестой раз, а в голове хихикал, мешая сосредоточиться, анекдот о престарелом профессоре: «Снится мне, что читаю лекцию студентам. Просыпаюсь и что же: я действительно читаю лекцию». Игнатий Данилыч незаметно куснул себя за язык. Нет, он не спал. Чертовщина какая-то.

Инженеры вежливо ждали. Пахло канифолью.

— Секунду! — попросил Игнатий Данилыч и зачем-то заглянул за последний лист — инстинктивная бессмыслица всякого потерявшего. И новая волна озноба покрыла все его тело «гусиной кожей». На дне папки россыпью лежала вся лекция. Неуловимо тонкие, хрупкие, невесомые буквы были свалены многотысячной приплюснутой кучей, сбившейся в угол бумаговместилища. Казалось, они готовы улететь при малейшем движении воздуха. Игнатий Данилыч задержал дыхание и попытался ухватить буквы вдруг задрожавшими корявыми пальцами. Но пальцы взяли пустоту.

— А можно вопрос, пока вы не начали? — раздался звонкий молодой голос.

Игнатий Данилыч оторвал взгляд от чуда и увидел очкарика, уступившего ему стол. Кивнул очкарику, отгоняя движением головы разноцветные круги перед глазами.

— Вот когда я учился в политехническом институте, — начал тот, — нам говорили, что в первые месяцы войны сюда, в Чаинск, были эвакуированы 38 промышленных предприятий. А прочитать об этом как-то нигде не пришлось. Не могли бы вы что-нибудь присоветовать?

Это был спасательный круг. Кто-кто, а уж Игнатий Данилыч знал историю эвакуации из первых рук. Более того, он собственными руками делал эту историю!

— Принимал участие в эвакуации, — сказал он осторожно. — Я мог бы рассказать обо всем безо всяких источников. Но вам ведь интересно о вашем заводе, а мы все тридцать пять лет — на манометровом…

— Это ничего! — воскликнула раскосенькая в цветастой кофточке. — Я год работала на манометровом и ничего не знаю…

— Но тема лекции…

— Это тоже пустяки, — успокоил очкарик. — Пусть для узкого круга лекция называется: «Вклад города Чаинска в победу над фашизмом».

— Даешь! — сказала маленькая блондинка, за чей стол очкарик пересел, устраивая лектора. — Это ведь живая история! Даешь! Пожалуйста…

— А я — живой экспонат, — усмехнулся Игнатий Данилыч. Круги у него перед глазами уже исчезли, озноб кончился. — Только вот вымираем мы все быстрее. Особенно фронтовики.

— Мемуары вам надо оставлять, — сказал кто-то из-за кульмана.

— Мы ведь писаки неважные, — вздохнул Игнатий Данилыч. — Я, как на пенсию проводили, уже год читаю лекции, — он опасливо потрогал красную папку, — о рабочей гордости. Там и про историю приходится говорить. Ну, слушайте, раз интересно. Морозы тогда завернули под пятьдесят. Мы и сейчас не особо их любим, а тогда были только что из Москвы, кто в чем от войны утек…

…Через час, провожаемый аплодисментами, с развязанной красной папкой в одной руке и расстегнутым портфелем в другой, он вошел в кабинет начальника бюро.

— Ну, как? — поднялся тот из-за стола. — Довольны аудиторией?

— Вот как довольны! — заулыбался Игнатий Данилыч. — Славные у вас ребятки. Приглашали еще раз прийти, дорассказать.

— Вот и приходите. Я тоже послушаю. Вас проводить?

— Сам выберусь, — махнул папкой лектор. — Вы мне только вот что объясните: как такое могло случиться?

Он вынул из папки свой облысевший конспект и продемонстрировал осыпавшиеся буквы.

— Вот тебе раз! — удивился начальник бюро. — Отчего же это? Когда?

— Час назад. Здесь, у вас.

— И что вы об этом думаете?

— А что я могу думать? Я больше по слесарной части. За вами слово.

— Может быть, бумага такая? — почесал в затылке инженер. — Или на машинке лента некачественная?

— Вы еще скажите: от мороза, — рассердился Игнатий Данилыч. — Даже следов не осталось. — Он повернул бумагу ребром к свету. Оттисков литер на ней действительно не было.

Начальник бюро всмотрелся в остатки текста.

— Так ведь это на ротаторе отпечатано!

— Да не важно, на чем! — вскричал пенсионер. — Важно, что буквы осыпались, как листья с клена. И притом не все.

— А знаете что? — сказал начальник бюро. — Это макулатура вам не очень нужна?

Игнатий Данилыч махнул рукой.

— Так оставьте ее мне. А к следующей нашей встрече постараемся разобраться.

— Постарайся, сынок, — сказал старый слесарь. — Бумага там, краска, ротатор или… А я через пару недель к вам загляну.

Оставшись один, начальник бюро поглядел бумагу на просвет. Потом поставил на листе свою подпись и потряс его за угол. Буквы не осыпались. Он снял с гвоздя ножницы и отрезал от листа узкую полоску. Вынул из кармана зажигалку и поднес к бумаге огонь. Полоска легко занялась и быстро сгорела. Он разглядел пепел — не появились ли буквы на нем. И, ничего не найдя, стряхнул его в пепельницу.

Удовлетворившись своими опытами, начальник бюро вышел из кабинета, отыскал глазами шустрого очкарика и строго ему кивнул. Тот сразу подошел и вслед за шефом расположился на стуле в его фанерных апартаментах.

— Кайся, — сказал шеф. — Кроме тебя, некому.

С минуту длилось молчание. Начальник бюро глядел на молодого коллегу задумчиво и дружелюбно, а тот рассматривал содержимое красной папки и пепел. Делал он это без лишних эмоций, как делают простые, привычные дела. Потом спокойно сказал:

— Ген Геныч, бумага тут почти ни при чем.

— Почему почти?

— Давайте начнем не с бумаги, — предложил конструктор.

— Давай, Арсений Петрович, давай, — согласился начальник. — Но только сначала ты скажи, зачем пытался обидеть человека? Пожилого и заслуженного, между прочим.

— А разве он ушел обиженным? У меня и в мыслях не было его обижать.

— Но текст лекции ты ему сгубил или не ты?

— Я. Но у меня на этот случай было три варианта отвлекающих вопросов. И не случайных.

— Ты что же, все бюро опрашивал?

— На то я и культмассовый сектор, чтобы знать вопросы…

— И что же, интересно, он без текста доверил?

— Вы же слышали наши аплодисменты! От всей души, ей-богу! Да мы и на пленку записали, память останется…

— М-да-с, — покачал головой Ген Геныч. — Память народная теперь магнитофонной записью сильна?

— Не сильна, шеф, а усилена!

— Согласен. Теперь кайся.

— Только предупреждаю, — сказал Арсений Петрович, — до конца я еще сам не разобрался.

— Ничего, валяй. Вместе разберемся.

— Вчера после работы, — начал конструктор, — я задержался с вашей тройной модуляцией, варианты попробовать. Ничего особенного не узрел, но возникло желание увеличить кратность. Стащил к своему столу все генераторы, какие у ребят нашел, и начал загружать схему покаскадно. На осциллографе — какая-то свистопляска…

— Само собой, — вставил шеф. — Считать же надо…

— Когда подключал седьмую частоту, — продолжал Арсений Петрович, — я неловко потянулся к генератору и животом навалился на входной кабель осциллографа. Он выскочил из гнезда, и штекер упал на статью. Я за ним нагнулся и вижу — буквы перед штекером с газеты осыпаются, как будто из него дует ветром, как будто их водой смывает!..

— Все подряд?

— В том-то и странность, что не все. Вот смотрите.

Он вынул из заднего кармана брюк обрывок газеты. Вместо целых абзацев там были белые пятна. То есть не совсем белые, газета была испачкана чем-то жирным, но букв там, где им по логике следовало находиться, не было и в помине.

Ген Геныч принялся изучать текст. Арсений Петрович перебирал текст бывшей лекции и качал головой.

Наконец начальник поднял глаза.

— Нет, Арсен, до меня не доходит. Все-таки у тебя на размышление целая ночь была… Вот, смотри, тут написано: «В селе все считают Катю своим человеком». Дальше пробел. Две строчки с небольшим. Потом: «Хлеборобы ценят в ней уважение к их труду, грамотность». Что могло быть там, где пробел?

— Сейчас, сейчас, — сказал Арсен и полез в другой карман. — В этом месте не случайное облучение. Тут я уже пытался анализировать, поэтому сначала переписал, а потом — под штекер… Вот: «Невысокая, худенькая, похожая на пионерку, девушка пришлась, как говорится, ко двору».

— Так-так, — начал понимать начальник бюро. — Повторение сказанного и ненужная информация. Короче говоря, пустые слова.

— Вот! — вскричал Арсен. — Вот та формулировка, которая мне не давалась. Именно пустые.

— Можно сказать и «лишние», — пожал плечами Ген Геныч.

— Нет-нет! В «лишних» — нет физического смысла.

— Ты хочешь сказать…

— Да, я хочу, только скажите сами, у вас вообще талант на формулировки.

— Пустые слова, — начал Ген Геныч, — слабее весомых держатся на бумаге… как сухие листья на дереве… Но это мистика, Арсен!

— Это микрогравитация, — сказал Арсен, — и резонансная чистота с необходимой модуляцией.

Он схватил со стола авторучку и быстро написал несколько фраз.

— Прочтите!

— «Никому не нужны пустые слова, — читал вслух Ген Геныч. — Никто не нуждается в повторении ненужных слов. Не пишите на бумаге и не произносите вслух слова, от которых нет пользы».

— Давайте сейчас внесем этот листок в поле излучателя, — сказал Арсен, — и из трех фраз на нем останется только одна. Да и то в лучшем случае, потому что истина больно уж избита.

— М-да-с. Так избита, что лечат, лечат… — было видно, что Ген Геныч каламбурит автоматически и не слышит собственных слов. Какая-то идея забрезжила в его остановившемся взоре.

— Можно предположить, — продолжал свою мысль Арсен, — что сам процесс написания пустых слов, незаметно для пишущего, отличен от нормального. Веские мысли пишутся с удвоенным нажимом, а пустые…

— А ротатор, типографская машина? — очнулся шеф.

— Да откуда же я знаю? — вскричал Арсен. — Дело новое…

— Ну, тогда, — глаза шефа хищно сверкнули, — тогда, как полагается в лучших традициях, — эксперимент на себе!

— Облучаться?

Шеф усмехнулся и поднял с пола свой тяжелый портфель.

— Хуже. Его облучим.

— А что там?

— Слушай, — сказал тихо Ген Геныч, — ты считаешь меня ученым? Или уже только администратором?

— Всем бы ученым быть такими администраторами! — искренно воскликнул Арсен. — И всем администраторам — такими учеными. У вас вон докторская готова…

— Вот она и лежит в портфеле, — сказал шеф.

— А не страшно?

— А ты как думаешь? Но я приготовил ее для оппонента. Так что все равно — оппонентом больше, оппонентом меньше… Машина в этом смысле даже объективнее, верно?

— Так я уже раздал генераторы. Ребятам же работать надо…

— А ты не пытайся спасти мое положение, — сказал шеф сердито. — Я предпочитаю чистые эксперименты, сам знаешь.

…Узнав, что сейчас произойдет, маленькая блондинка охнула:

— Ген Геныч, может, не надо? Оно ж неопробованное. Опасно ведь…

— Зато интересно, — возразила раскосенькая в цветастой кофточке.

— Тебе интересно, а человек работал…

— Если штукатурка осыпалась, значит, человек не работал, а отрабатывал, — сказал шеф сурово. — И если я написал макулатуру, то выгоднее обменять ее в лавке на «Графа Монте-Кристо» и уйти на радость всем в стопроцентные администраторы.

Он помог изобретателю собрать схему и сам поставил портфель к пластине с дырками, приспособленной под излучатель.

— Включай!

Арсен дрогнувшей рукой включил аппаратуру. Разумеется, ничего особенно не произошло, просто загудели трансформаторы блоков питания, и через минуту зловещей тишины изобретатель сказал, что достаточно.

— Вынимай, — велел Ген Геныч и, скрывая волнение, отвернулся.

Арсен извлек из портфеля толстую кипу бумаги и стал быстро перелистывать страницы текста и схем. Все конструкторское бюро не дыша следило за мельканием его рук. Наконец последняя страница была перевернута — и наступила восхищенная тишина.

— Ну, — спросил шеф, — честный я человек?

Его молча взяли на руки и подбросили. А когда поймали, то не дали ступить на бренный пол — отнесли в кабинет и опустили на стул.

— Ген Геныч, не покидайте нас никогда, — пролепетала рыженькая конструкторша, которой он не далее как сегодня утром устроил разнос за опоздание.

— Мы вам кресло подарим, — сказал кто-то из задних рядов.

— В кресле хуже думается, — сказала раскосенькая.

— Это когда думать нечем, — тут же возразила блондинка.

Шеф хотел вмешаться, но тут тихо вошел Арсен. Он нес открытый портфель, где виднелась уложенная с прежней аккуратностью докторская диссертация, но лицо у него было печальным.

Шеф увидел в руке изобретателя запечатанный конверт и побледнел.

— Надо же было сперва все там посмотреть, — сказал Арсен с упреком, — а вы: «Давай-давай». Теперь, может быть, письмо испортили. Это ж вам не доклад, не диссертация…

— Дай сюда.

Шеф спрятал письмо в нагрудный карман.

— Может быть, до него лучи не достали, — неуверенно предположил Арсен. — Оно в другом отделении лежало…

— Дома разберусь, — сказал Ген Геныч, к которому уже вернулось самообладание. — Сейчас все свободны, а ты присядь. С сегодняшнего дня ты ничем другим заниматься не будешь. Согласен?

Арсен кивнул.

— Составь список всей необходимой аппаратуры, завтра ее получишь и приступай. Что-нибудь тебе еще нужно?

Оставшуюся часть дня Ген Геныч, если не считать визита к оппоненту, ездил в общественном транспорте и ходил пешком. Домой не ехалось и не шлось. Мучило одиночество.

Наконец, около полуночи, он, усталый и замерзший, почувствовал себя в состоянии заснуть и сошел на своей остановке.

Открыл дверь квартиры. Пахнуло семьей, и от этого ему снова стало плохо. Весь вечер, скитаясь по городу, он представлял, заставлял себя представить, что дома ждут.

И вот — эта нежилая тишина. Сыновья убивают зимние каникулы где-то в пионерском туристическом поезде, а жена вторую неделю ничего не пишет из санатория, куда он насильно вытолкал ее с больной печенью. На вокзале они из-за пустяка повздорили, и запоздалое желание извиниться не давало ему покоя.

Раздевшись, Ген Геныч поставил чайник на плиту и залез под душ. Пока успокаивал себя водой, половина воды в чайнике успела выкипеть. Кипятку хватило только — на заварку.

Он налил еще полный чайник, будто на всю семью, но тут же забыл о нем, принялся пить горькую заварку со старой коркой хлеба — ничего другого в доме просто не было. От заварки и усталости сердце застучало шибко, и в таком состоянии он не решился распечатывать письмо жены.

Сидел и разглядывал конверт.

«Отправлено четыре дня назад, — думал Ген Геныч. — Ровно столько времени и поезд оттуда идет… Индекс на конверте не осыпался, образец индекса на месте, оба адреса тоже целы, АВИА, название фабрики…» Он все прочел, что там было снаружи и решительно взял со стола ножницы.

Держа конверт плашмя, осторожно отрезал самый краешек и достал сложенный вдвое тетрадный лист.

«Геночка, родненький!..» гласила первая строка. Дальше было пусто. Он перевернул листок. Там только в самом низу стояла дата и: «Ни разу без тебя никуда не ездила и никогда больше не поеду. Я очень по тебе скучаю».

Привычной подписи «Твоя я» не было. Вместе с прочими осыпавшимися словами она валялась в глубине конверта. Ген Геныч вытряхнул буквы на ладонь. Связанные прописью, слова не рассыпались, а только перемешались и спутались.

«Доехала», — вытянул он осторожно за хвостик, — «лечусь», «приеду»…

Хвостики обрывались под тяжестью слов, они падали на ладонь и рассыпались.

— Вот так логика, — сказал сердито. — Выходит, сердито. Выходит писать о любви разрешается только между строк. И не дай бог повториться. Никакого «милого вздора»… А если это излучение действует и на человека, то для кого-то разговор превратится в удовольствие, а для других — в пытку? И повторение — уже не мать учения? И кем же вообще станет человек?.. М-да-с. Мальчишка был прав: перед облучением портфель следовало проверить. Жалко письма, чертовски жалко.

В задумчивости он постукал ребром конверта по столу и вдруг заметил, как отстает и отваливается обратный адрес.

— Уж не значит ли это, что она домой поехала? Сбежала из санатория?!

Ген Геныч поглядел на часы. Полчаса назад должен был прийти поезд с юга.

В прихожей раздался знакомый звонок…

Content

Владимир ШКАЛИКОВ
ПУСТЫЕ СЛОВА