Калеб Эверетт

Мириады языков: Почему мы говорим и думаем по-разному

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Мария Елифёрова

Научный редактор: Валерий Шульгинов

Редактор: Ольга Нижельская

Издатель: Павел Подкосов

Руководитель проекта: Анна Тарасова

Арт-директор: Юрий Буга

Дизайн обложки: Денис Изотов

Корректоры: Лариса Татнинова, Наталья Федоровская

Верстка: Андрей Фоминов

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© The President and Fellows of Harvard College, 2023

Published by arrangement with Harvard University Press via Alexander Korzhenevski Agency (Russia)

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2025

⁂

Посвящается Шен и Крис

Введение

Ледяные порывы ветра на много градусов ниже нуля и, судя по гримасам прохожих, неприятны даже по меркам манхэттенцев. Я укрываюсь в крохотной, как шкаф, кофейне у подножья неприветливого каньона, который именуется Восьмой авеню. Город как будто захвачен врасплох суровой январской метелью; снег скапливается на обочинах дороги, по которой ползет утренняя вереница машин, едущих в офисы. С капучино в руке, ощущая, как щеки вновь обретают чувствительность, я нахожу, что вид из окна становится сказочным. Но сказка вскоре исчезает из-за происходящего на углу Восьмой авеню и 42-й улицей, где у серебристой Toyota Prius возникли проблемы – она буксует в снегу, пытаясь повернуть направо. Передние колеса крутятся вхолостую, на перекрестке скапливаются машины, они отчаянно гудят, хотя водитель гибрида явно ничего поделать не в силах. Проходит не меньше минуты, прежде чем колеса машины обретают сцепление с поверхностью, пробившись сквозь слои снега и достигнув асфальта. Хетчбэк скользит дальше, направляясь в спальные районы среди потока нетерпеливых водителей и пассажиров.

Мне приходит в голову вопрос: можно ли назвать снегом то, в чем увязла машина? Выбор слова кажется не совсем подходящим. Более точным представляется «давленый снег», потому что просто «снег» – это неточно или как минимум недостаточно. «Слежавшийся снег»? Это не снег с дождем, поскольку падал в виде снежинок, а не ледяных шариков. Я чувствую себя языковым инвалидом, пытаясь найти более подходящее слово. Это безусловно сорт снега, но все доступные описания ощущаются как семантически неточные. Колеса машины застряли в «снежном льду», или «льдистом снегу», или в «снежной каше». Все эти выражения, приходящие на ум, ощущаются как нечто кустарное и не вполне общепринятое, и большинство из них составные – «снег» определяет или определяется другим словом.

И тут мне в голову приходит географическое совпадение. Я нахожусь всего в нескольких километрах от бывшего рабочего места Франца Боаса, который считается основателем американской антропологии и автором идеи о том, что «в некоторых языках существует много обозначений снега». Боас был профессором Колумбийского университета и первым ученым, предположившим, что английская снежная терминология относительно бедна. В 1911 г. он обнаружил, что в инуитских языках существуют как минимум четыре различных базовых обозначения, которые все переводятся английским словом snow и смежными дескрипторами. Там есть слово qana «падающий снег»; piqsirpoq «поземка»; qimuqsuq «снежный занос»; и aput «снег, лежащий на земле». Преувеличения росли по экспоненте, и в конечном итоге открытие Боаса повлекло за собой популярное (пусть и не среди ученых) представление о том, что у эскимосов десятки и чуть ли не сотни слов для обозначения снега. Подобные утверждения повторяются в The New York Times и прочей прессе. Как отмечалось в вышедшем еще десятилетия назад юмористическом эссе лингвиста Джеффри Пуллума, многие заявления, связанные с темой «обозначения снега», были до смешного неточными. Неточность, однако, не подразумевает, что языки не несут неожиданных и глубоких различий в плане того, как они описывают определенные физические явления. Масштаб этих различий, вероятно, кое-где упускался из виду именно из-за подобных преувеличенных утверждений, как в случае с эскимосским снегом, – утверждений, которые было легко опровергнуть. Как мы убедимся в этой книге, в изучении языков мира периодически всплывает аналогичная склонность отмахиваться от языкового разнообразия. Если оставить в стороне этот более масштабный вопрос, очевидно, что с тех пор нет недостатка в дебатах и толкованиях вокруг преувеличений, связанных с присутствием в некоторых языках бесконечного множества обозначений снега. Бо́льшая часть этих дебатов упускает из виду простой ключевой момент, иллюстрируемый примером Боаса: языки обычно отражают среду, в которой они развиваются. Народы Гренландии, скорее всего, будут говорить о разных видах снега, так как они часто сталкиваются с разным снегом и, соответственно, должны координировать свое поведение и действия вокруг него. Напротив, группа аборигенов в Австралии может быть совсем незнакома со снегом и не нуждаться в базовых словах для его обозначения, а тем более обозначения его разновидностей. Сюжет с «обозначениями снега» в основе своей – всего лишь простая иллюстрация того факта, что на языки влияют специфические социальные потребности и среда обитания их носителей. Языки мира невероятно разнообразны отчасти в силу разнообразия физических и социальных сред, в которых живут люди. В этой книге я рассмотрю некоторые ключевые результаты исследований языкового и культурного разнообразия, представлю новые данные о том, как люди общаются и мыслят. Цель этой работы – показать особенно актуальные направления исследований, которые проводятся психологами, лингвистами, антропологами и другими специалистами. Эти исследования меняют наши представления о человеческой речи и связанных с ней мышлении и поведении[1].

Мировое языковое разнообразие крайне велико и, насколько я могу судить по своему опыту, большинством людей недооценивается. Например, когда я читаю вводный курс по антропологической лингвистике в своем университете, на первой в семестре лекции я часто прошу студентов назвать столько языков, сколько они смогут вспомнить. Группа из 50 студентов с трудом называет более нескольких десятков языков. Они обычно упоминают латынь, клингонский или еще какой-нибудь язык сомнительной квалификации. Отдельным студентам порой сложно назвать даже 20 языков. (Я говорю это не ради критики, так как большинству умных и начитанных людей это задание дается нелегко – попробуйте сами, если есть желание.) Однако, по большинству подсчетов, на сегодняшний день в мире существует более 7000 языков. Более того, бо́льшая часть языков, приходящих на ум студентам, – европейского происхождения и близкородственные. Не считая нескольких часто называемых языков типа китайского и арабского, те языки, которые называют чаще всего, – немецкий, испанский, французский, итальянский и даже латынь – представляют лишь одну из примерно 350 языковых семей мира. Эти языки, упоминаемые чаще других, восходят к одному языку, протоиндоевропейскому, на котором говорили в Причерноморье около 6000 лет назад. Одним словом, представления большинства студентов о языковом разнообразии сформированы их обширными контактами с малой долей языков, существующих ныне в мире. И эта доля отражает лишь один из тысяч языков-предков, на которых, вероятно, говорили тысячелетия назад, когда значение протоиндоевропейского стало возрастать[2].

Этот перекос характерен не только для студентов. Языки европейского происхождения веками получали избыточное внимание со стороны западных ученых. Такая общепринятая фиксация имеет отчетливые и понятные исторические корни, но, поскольку она способствовала формированию многих теорий языка, немало когнитивистов справедливо считают ее сомнительной. Даже в XX в., когда ученые уже осознавали, что на земном шаре существует огромное множество языков, лингвистические теории в значительной мере основывались на нашем понимании европейских языков, таких как английский, то есть языков, на которых теоретики говорили сами. В некоторых кругах этот теоретический перекос сохраняется и в наши дни. Он внес свой вклад в злополучную тенденцию считать языки в целом похожими друг на друга, так как многие индоевропейские языки действительно близки между собой в силу как своего родства, так и частого взаимодействия их носителей. Из-за такого узкого взгляда распространилось некогда популярное мнение, что языки демонстрируют лишь поверхностные различия, скрывающие глубинное сходство или даже «универсальную грамматику». Универсалистский подход уже теряет свое влияние в науках о языке, судя по самым цитируемым в наши дни исследованиям, и я предполагаю, причина, почему так происходит, проста. Как только лингвисты по-настоящему расширили рамки своих исследований, чтобы пристальнее изучить языки мира, они обнаружили, что эти языки гораздо разнообразнее, чем постулировали многие теории. Если бы биологи рассматривали преимущественно несколько родственных видов в одной экосистеме, лишь время от времени обращаясь к другим видам, они, скорее всего, недооценили бы мировой масштаб биоразнообразия. К счастью, в языкознании произошел радикальный сдвиг, который все еще длится, наряду с параллельным сдвигом в изучении человеческого мышления и поведения. Эти сдвиги привели к тому, что специалисты сосредоточились не на гипотетических универсальных чертах, проявляющихся во всех языках, а на важных различиях языков – и на том, что эти различия могут сказать нам о людях в более широком плане. Например, новое исследование коллектива известных ученых, широко распространившееся в социальных сетях в конце 2022 г., рассматривает то, как избыточная склонность опираться на английский во многих отношениях ограничивает наше понимание не только языков, но и человеческого мышления. Авторы этого исследования отмечают, что признание огромного языкового и когнитивного разнообразия Homo sapiens важно для более глубокого понимания нашего вида. Это разнообразие – в центре истории, которую расскажет моя книга, хотя неуловимые и вездесущие тенденции в языках мира тоже служат частью этой истории[3].

В статье «Миф о языковых универсалиях», опубликованной чуть более десятилетия назад, лингвисты Ник Эванс и Стивен Левинсон приводят длинный список примеров, когда языковое разнообразие противоречит представлению о том, что в языках мира имеются вычленяемые универсалии. Многие лингвисты, которые провели немало времени, исследуя различные языки в далеких краях (включая меня), согласились с центральными утверждениями этой статьи, опубликованной в журнале Behavioral and Brain Sciences. Отсутствие языковых универсалий в некотором роде удивительно, с учетом того, что у всех человеческих популяций одна и та же базовая анатомия органов речи и мышления, сформировавшаяся до нашего переселения из Африки. Это удивляет и потому, что язык выполняет сходные функции в разных популяциях. И тем не менее, хотя эти функциональные нужды действительно ведут ко многим сходствам форм языков, давление этих нужд недостаточно, чтобы создать истинные языковые универсалии. Более того, Эванс и Левинсон предположили, что главный вопрос, на который стоит попытаться ответить лингвистам: почему языки такие разные. Они отметили, что мы единственный вид, у которого коммуникативная система настолько варьирует среди популяционных групп. Бесчисленные исследования языков из разных семей и регионов убедительно свидетельствуют об этой глубокой вариативности, включающей что угодно – от глагольных времен, употребляемых в языке (см. главу 1), до базового порядка слов (см. главу 8) и, да, до обозначений снега (см. главу 5). Ни в одной книге невозможно описать все это разнообразие, но, прочитав эту, вы сможете лучше представить себе масштабы языкового и связанного с ним когнитивного разнообразия в мире[4].

Лингвисты все еще осваиваются с тем, насколько невероятно разнообразны языки на нашей планете. Между тем психологи и другие исследователи яснее понимают вариативность мышления и поведения среди человеческих популяций. В другой знаменитой статье, опубликованной в Behavioral and Brain Sciences чуть более десяти лет назад, психологи Джозеф Генрих, Стивен Хайне и Ара Норензаян сделали важный вывод о нашем понимании человеческого мышления: практически всегда оно основано на исследованиях представителей западных, образованных, индустриальных, богатых и демократических обществ (WEIRD)[5]. Эти общества действительно странные на фоне большинства существующих или когда-либо существовавших человеческих обществ. Генрих и его коллеги предположили, что «представители WEIRD-обществ, включая малолетних детей, входят в число наименее репрезентативных популяций, на материале которых можно было бы делать обобщения о человеке». Это верно по целому ряду причин, включая колоссальное воздействие индустриализации и грамотности на социальную и материальную среду, в которой воспитывались многие из нас, WEIRD-людей[6].

Тот факт, что WEIRD-популяции слабо отражают все человечество, обусловлен также воздействием интенсивного школьного образования на те виды символического и математического мышления, которыми мы пользуемся с юных лет. В своей предыдущей книге, «Числа и формирование нас» (Numbers and the Making of Us), я рассказывал об исследованиях, свидетельствующих о том, что межкультурные различия человеческих практик счета гораздо серьезнее, чем предполагают многие. Та книга отчасти основывалась на моей собственной работе с аборигенными популяциями, применяющими совсем иные системы счета, чем те, которые знакомы большинству из нас. В этой книге я предположил, что многие человеческие популяции, существовавшие за время эволюции нашего вида, и безусловно те, что развивались до исхода наших предков из Африки около 100 000 лет назад, не сталкивались регулярно с математическими символами и словами. Наше понимание человеческой психологии в отношении таких вещей, как числовое мышление, опирается преимущественно на одну ветвь человеческих популяций, ветвь, которая едва ли репрезентативна для нашего вида как в современном, так и в историческом смысле. В конце концов, большинство крупных университетов и исследовательских центров располагают достаточно легким доступом к WEIRD-популяциям – в основном студентам. Это, возможно, одна из причин, по которым кросс-культурное разнообразие человеческого мышления, как и разнообразие языковое, недооценивается. Когда когнитивисты начали серьезно относиться к призыву изучать человеческое мышление по репрезентативным образцам популяций с разной историей, экологией и экономикой, масштаб человеческой когнитивной неоднородности стал более заметен. Эта заметность продолжает в настоящее время расти, как и осознание языкового разнообразия. Однако понимание глубокого языкового и когнитивного разнообразия недостаточно успешно распространилось в общественном сознании и даже в сознании многих ученых за пределами лингвистики и когнитивистики вообще. В этой книге освещаются важные идеи, которые были предложены когнитивистике, лингвистике и другим ключевым областям гуманитарных наук благодаря изучению множества разнообразных языков по всему миру, а не только языков WEIRD-народов[7].

Здесь мне, вероятно, следует отметить, что я провел немалую часть своего детства в джунглях Амазонии. Этот детский опыт в конечном итоге и привел меня в область антропологии и лингвистики – меня завораживал спектр человеческого языкового и когнитивного разнообразия. Это стремление повело меня по пути исследований, опирающихся на различные методы. Некоторые наблюдения привели меня обратно к племенам Амазонии, и этот региональный фокус временами будет заметен. И все-таки эта книга посвящена открытиям языкового и лингвистического разнообразия, которые совершаются по всему миру, в первую очередь в культурах, не относящихся к WEIRD, но также и в WEIRD-культурах. Ряд открытий сделаны в ходе лабораторных экспериментов или компьютерного изучения новых баз данных, наполненных лингвистической информацией сотен и даже тысяч культур со всего мира. На собственные исследования, где задействованы подобные методы, наряду с более традиционной полевой лингвистической работой, я буду ссылаться в книге по мере необходимости. Неудивительно, что в выборе тем, затронутых в этой книге, наблюдается некоторая субъективность, поскольку я провожу анализ по ряду вопросов, о которых идет речь. Тем не менее я постарался не уделять слишком много внимания работам какого-либо одного исследователя (включая себя), чтобы продемонстрировать массу увлекательных экспериментов мирового языкового разнообразия, которые проводят многие специалисты, зачастую новыми методами. Эти профессионалы меняют наше понимание не только того, как работает язык, но и как думают и ведут себя люди во время разговора. Стоит также отметить, что растет и разнообразие самих ученых, что, несомненно, вносит вклад в расширение охвата и качества исследований, о которых рассказывается в этой книге[8].

В отличие от основной массы лингвистических исследований, проводившихся в XX в., современное изучение языка все чаще становится коллективным процессом и по возможности нацеленным на воспроизводимость. Вместо размышлений отдельных лингвистов и философов из знаменитых университетов данные и методы занимают свое законное место в центре дискуссий по языкознанию. Это еще одна причина, по которой в этой книге внимание не сосредоточено на каком-либо отдельном ученом или группе ученых, хотя работы некоторых будут упоминаться неоднократно. Эта книга сопричастна общему сдвигу в сторону коллективных и воспроизводимых усилий, который как минимум отчасти обусловлен более тесной интеграцией языкознания с другими областями. Однако ростом интеграции исследований языкового поведения с изучением других форм человеческого поведения мы обязаны не просто большему вниманию к методам и данным. Многие языковеды начинают осознавать, что для истинного понимания языка и связанного с ним мышления мы просто должны опираться на сведения о других аспектах человеческого поведения. В конце XX в. был оживленный период, когда лингвистика стремилась отделить язык от внеязыковых аспектов культуры и от других когнитивных процессов, но лингвисты все чаще признают, что эти явления неразделимы. Например, в главе 1 мы увидим, что невозможно понять, как в некоторых культурах люди говорят и думают о времени, не поняв, как они жестикулируют на эту тему. В главе 6 мы узнаем, как на структуру языков влияет социальная среда, в которой они развиваются. Ввиду этой растущей интеграции воззрений на языковое поведение в книге я буду часто выходить за пределы строго лингвистического, поскольку, в общем-то, строго лингвистического не так много. Например, в главе 4 мы рассмотрим, как взаимодействие определенного образа жизни с определенной средой способствует формированию терминологии для обозначения цветов и запахов, которая, в свою очередь, может повлиять на восприятие людьми зрительных и обонятельных стимулов. Растущее признание единства языкового и внеязыкового мышления и поведения означает, что тем из нас, кто занимается языковым поведением, приходится знакомиться с другими дисциплинами. В собственных исследованиях я все больше опираюсь на наработки таких дисциплин, как когнитивная психология, анализ данных и респираторная медицина, и порой захожу в эти области. Среди тех, с кем я в настоящее время сотрудничаю, – биологи, химики, политологи и инженеры. В этом отношении я не уникален: все больше лингвистов обращаются к междисциплинарным методам и сотрудничеству, убеждаясь, что язык нельзя по-настоящему понять в изоляции. Более глубокое внимание к этим дисциплинам и сотрудничество с ними множества языковедов представляют собой еще одно сквозное свойство этой книги. Эту тенденцию хорошо иллюстрируют три примера междисциплинарности в моей собственной работе. Мое исследование о числительных опирается на эксперименты, а также на компьютерный анализ числительных в тысячах языков. В другой работе я сотрудничаю с медицинскими специалистами и химиками, чтобы разобраться, как люди при разговоре производят микроскопические аэрозольные частицы и как эти частицы могут переносить патогены воздушно-капельным путем. В качестве последнего примера некоторые из моих наблюдений предполагают, что крайняя засушливость среды влияет на эволюцию языков, так как неуловимо воздействует на употребление определенных звуков. Это исследование, которое вызывает споры и будет отчасти обсуждаться в главе 5, опирается на предыдущие экспериментальные данные по биомедицине. Данные примеры из моих собственных экспериментов просто иллюстрируют, насколько языкознание потенциально значимо для данных широкого спектра дисциплин и насколько они на него влияют. Таким образом, хотя идеи, изложенные в этой книге, прямо или косвенно имеют отношение к языку, большинство из них примечательно тем, что они связаны также с другими аспектами человеческого мышления и поведения. В этом смысле моя книга не лингвистическая. Это книга о том, как изучение множества языков меняет наше представление о том, как думают люди, когда они говорят, а в некоторых случаях – как они думают, когда не говорят.

Хотя в этой книге рассматриваются достижения целого ряда академических дисциплин, большинство обсуждаемых в ней работ тем не менее так или иначе основаны на исследованиях полевых лингвистов, которые за последние десятилетия задокументировали бесчисленные неродственные языки. Во многих случаях эти специалисты привлекают внимание к интересным когнитивным явлениям, включая внеязыковые, просто потому, что проводят много времени, живя среди самых разнообразных народов по всему миру. Чтобы изучать конкретный язык, часто приходится тратить много часов на то, чтобы слушать и записывать его. Возрастающий интерес лингвистов к изучению неродственных языков означает, что они проводят время с разными народами, которые – помимо того, что говорят на несхожих языках, – часто ведут иной образ жизни в разных условиях. Одним словом, все лингвистические данные последних нескольких десятилетий дают также более широкое осознание человеческого культурного и когнитивного разнообразия. Многие лингвисты возвращаются из экспедиций с описаниями того разнообразия, с которым имели дело во время полевой работы. Эти описания, порой бессистемные, часто служат тому, чтобы заманить других в далекие края исследовать с помощью лингвистов упомянутое поведенческое разнообразие. Так или иначе задокументированные лингвистические наблюдения в конечном итоге дают большой урожай результатов в области когнитивного и культурного разнообразия человечества, а не только языкового.

Эта книга сосредоточивает внимание на различных открытиях, которые прямо или косвенно дала полевая работа с представителями культур, не принадлежащих к WEIRD, но также обсуждаются некоторые исследования английского и других хорошо задокументированных языков. Более того, некоторые новейшие работы об английском опираются на изучение неродственных языков, что привело к новым открытиям в английском и других языках WEIRD-культур. В этой книге освещаются недавние ключевые открытия в разнообразных культурах, открытия, которые так или иначе связаны с ростом осознания того, что способы мышления и говорения более разнообразны, чем когда-то считалось. Я использую слово «недавние» в относительном смысле. Некоторые из обсуждаемых работ вышли несколько десятилетий назад, но вспомним, что люди изучают языки уже тысячелетия. А многие результаты наблюдений, о которых идет речь в книге, опубликованы только в последнее десятилетие. Как уже отмечалось, эта книга не претендует на всеобъемлющее перечисление ключевых открытий в области речи, что потребовало бы многих томов. Вместо этого я предлагаю обзор некоторых особенно интересных находок, которые свидетельствуют о более широких тенденциях в лингвистических исследованиях, с акцентом на темах, упомянутых выше. В главах 1, 2 и 3 мы рассмотрим, как открытия, связанные с речью, меняют наше понимание человеческого мышления, ассоциированного со временем, пространством и взаимоотношениями. В главах 4, 5 и 6 мы обратимся к работам, которые указывают на взаимосвязь речи, мышления и среды, в которой говорят на определенном языке. Наконец, в главах 7 и 8 мы рассмотрим открытия, меняющие наше понимание того, как мы мыслим, порождая слова и предложения.

Как ни парадоксально, языковые открытия, о которых пойдет речь, появились на фоне текущего упадка мирового разнообразия языков и культур. По некоторым оценкам, нынешнее столетие переживут лишь 600 языков в мире, то есть менее 10﹪. Медианное количество носителей языка – всего около 10 000, и в мире существуют сотни языков, на которых говорит не больше, а то и меньше, 100 носителей. Подобные цифры свидетельствуют о нынешнем вымирании языков, которое происходит, когда молодые носители языков немногочисленных народов переходят на главенствующие, более полезные экономически языки, например английский. Осознание этого процесса вымирания заставляет многих ученых исследовать исчезающие языки, пока они еще существуют. Многие из этих языков бесписьменные и не задокументированы, что делает их изучение неотложной задачей для полевых лингвистов. Массовое вымирание продолжается по большей части беспрепятственно, в силу набора социально-экономических факторов, на которые не способны повлиять усилия по сохранению языков, при всех благих намерениях. Таким образом, мы находимся на захватывающей стадии жизни нашего вида – эфемерном перекрестке, который большинство не замечает. Мы стоим на пересечении двух траекторий: роста признания когнитивного и языкового разнообразия среди человеческих популяций и неуклонного снижения того самого языкового разнообразия, которое привело к этому осознанию. К несчастью, неотвратимое исчезновение большинства языков, по всем данным, – единовременный отлив, который гораздо мощнее, чем любые усилия ему противостоять. Хотя труды полевых лингвистов, безусловно, не способны удержать на месте уходящую воду, они служат тому, чтобы добывать из этих вод невероятные образцы, показывать их другим и вместе восхищаться. В этой книге мы рассмотрим некоторые из этих образцов и покажем, какую важную роль они играют в нашем понимании того, как действительно говорят и думают люди[9].

Сколько бы ни было на самом деле обозначений снега у эскимосов, мне в это снежное утро становится ясно, что у меня их не так много. Я выхожу из кофейни и быстро направляюсь в свое следующее укрытие, подземное, чтобы сесть в метро. Свежевыпавшие снежинки отчетливо хрустят под ногами. Но слово «снежинки» не очень-то подходит теперь, когда снег скопился на тротуаре. Сделав еще шаг против победного бурана, я заключаю, что снег, по которому я иду, по-видимому, больше не qana. Полагаю, теперь он aput.

1. Будущее позади вас

ПРОШЛОЕ, НАСТОЯЩЕЕ, БУДУЩЕЕ. Эти домены времени выглядят столь фундаментальными для жизни, чуть ли не осязаемыми, по крайней мере когда мы становимся взрослыми. В детстве мы начинаем понимать, что три этих основных компонента временно́й последовательности отражаются в языке, на котором мы говорим, и что глаголы принимают различные формы в зависимости от того, когда происходит действие. Мы узнаем, что высказывания типа I jumped 'я прыгнул' делаются тогда, когда действие произошло в прошлом. То есть мы узнаем, что суффикс -ed добавляется к глаголам, чтобы сообщить слушателю, что нечто уже случилось. Англоговорящему ребенку приходится также усвоить, что, отсылая к будущему прыжку, он должен сказать что-то вроде I will jump, или чаще I'll jump, или Ima jump. Эти условности представляют собой серьезную проблему для ребенка или взрослого, обучающегося английскому; непросто научиться регулярно передавать прошедшее, настоящее или будущее время событий. Еще больше осложняет дело то, что обучающиеся английскому должны уяснить, что эти глагольные маркеры времени часто меняют глагол «не по правилам». Им приходится запоминать, например, что прошедшее время от глагола eat 'есть' – ate. Как нередко бывает с опытом изучения языков, эти особенности порой могут сводить с ума.

Подобные особенности на лексическом уровне, возможно, заслоняют более фундаментальное знание о грамматическом времени, которое мы приобретаем, становясь носителями языка. Мы понимаем, что существуют прошедшее, настоящее и будущее. Когда мы осваиваем английский в детстве, предполагается, что мы также узнаем, что эти конкретные временны́е категории вообще существуют, что они чуть ли не осязаемы или по крайней мере что это базовые категории, к которым нам следует апеллировать по умолчанию, поскольку так устроено время. Наш язык способствует овеществлению этих абстрактных категорий времени. В конце концов, прошлое, настоящее и будущее – размытые понятия, не воспринимаемые конкретно, так, как, например, вы воспринимаете физическое пространство вокруг своего тела. Вы не можете вернуться в прошлое или доказать его существование, протянув руку и коснувшись его, в отличие от объекта вашей физической среды. А будущее, по существу, никогда и не наступает. Между тем настоящее неуловимо, так как любой осознаваемый нами момент оказывается в прошлом к тому времени, когда мы его осознаем. Тем, что категории прошлого, настоящего и будущего кажутся нам естественными, мы во многом обязаны языку. В этой главе мы убедимся, что некоторые аспекты времени, воспринимаемые нами, носителями английского, столь «естественно», могут показаться неестественными носителям других языков. Это не означает, что мы действительно переживаем время уникальным образом. Но лингвистические данные предполагают, что мы концептуально членим время определенными способами под влиянием языка, на котором говорим, и что говорящие на других языках, если они хотят полноценно овладеть ими, должны научиться воспринимать другие временны́е категории – не обязательно прошлое, настоящее и будущее – как базовые. В этой главе речь пойдет о нескольких способах, которыми, согласно различным направлениям исследований, языки отражают и потенциально влияют на то, как по-разному люди думают о времени.

Время физическое и грамматическое[10]

Начнем с категории времени. Услышав вопрос, почему в английском три грамматических времени, некоторые из моих студентов теряются. Вопрос выглядит нелепым. С их точки зрения, в английском три времени, поскольку их и в реальности три. Английская грамматика указывает на прошлое, настоящее и будущее, потому что так устроено мироздание. На самом деле, однако, существуют другие способы грамматического обозначения времени, и можно утверждать, что прошлое, настоящее и будущее выглядят естественными доменами нашей жизни именно потому, что мы говорим на языке, который членит время по этим параметрам. Поэтому истинная причинно-следственная связь может быть диаметрально противоположна общепринятой – может быть, нашим языком ограничивается наш заданный по умолчанию способ называть время, а возможно, даже мыслить о нем, и вовсе не собственные свойства времени ограничивают наш способ говорить о нем. Опять же, я не предполагаю, что люди на земном шаре физически переживают время заметно разными способами. Утверждение, которое я выдвигаю и которое выдвигали до меня, не столь радикально, но все еще потенциально контринтуитивно: то, как мы говорим о времени в качестве носителей языка, влияет на наше заданное по умолчанию мысленное описание того, как устроено время. Если это утверждение верно – то есть если некая грамматическая характеристика английского влияет на то, как мы концептуализируем временну́ю последовательность, или по крайней мере диктует, как нам говорить о времени, – нам следует ожидать, что не все языки делят время на прошедшее, настоящее и будущее. В действительности многие языки мира не требуют от говорящих отсылать к этим категориям. Прошедшее, настоящее и будущее на самом деле не являются временны́ми категориями в грамматиках многих языков мира, как мы увидим на примере языка, в отношении которого я занимался полевыми исследованиями.

Многое из того, что мы узнали о языках за последние десятилетия, основывается на исследованиях коренных народов по всему миру. Современная лингвистическая полевая работа состоит из разнообразных задач, которые потенциально включают проведение базовых экспериментов и анализ акустических данных для выявления количественных закономерностей. Но в методы подобной работы все еще входят как будто бы очевидные, но обманчиво сложные традиционные подходы – например, сидя вместе с носителем того или иного языка, на котором говорят в отдаленном уголке каких-нибудь джунглей, задавать ему вопросы. В идеале эти вопросы опираются на годы предыдущего изучения лингвистом – в университетских аудиториях и в библиотеках – явлений, заметных во всех языках мира. Таким образом, полевая работа нередко требует простого общения с людьми и записи их речи в отдаленных местностях. Основная часть моей полевой работы проделана на материале языка каритиана (Karitiâna), на котором говорит группа людей в южной части Амазонии. Этот увлекательный язык уже изучался другими исследователями до меня и продолжает изучаться ныне. Около двух лет в середине нулевых, когда я писал диссертацию, мне приходилось работать с носителями языка каритиана, чтобы лучше разобраться в хитросплетениях языка. Иногда полевая работа заключалась лишь в том, что я сидел напротив этих носителей в душной атмосфере Амазонии и задавал им вопросы[11].

Хотя данная конкретная задача может показаться простой, она также психически истощает. Полевые лингвисты практически единодушны в том, что этот вид исследований утомителен, хотя и приносит моральное удовлетворение. Если вы когда-либо пытались учить другой язык во взрослом возрасте, то знаете, как это бывает трудно, даже при наличии в вашем распоряжении книг, примеров на YouTube, текстов ChatGPT и прочих всевозможных полезных инструментов. Это так же непросто и в том случае, когда вы изучаете язык, близкий вашему родному, например, когда носитель английского осваивает немецкий. Описание и освоение неродственного языка без подобных инструментов может стать испытанием. В моем случае мне принесли огромную пользу работы лингвистов-предшественников, в особенности миссионеров, задокументировавших некоторые аспекты языка каритиана. И все же я часто ощущал себя сбитым с толку, словно пытался расшифровать некий код в условиях тропической жары, в окружении полчищ насекомых и других отвлекающих факторов.

Подобная полевая работа может также приводить к моментам просветления, когда вы чувствуете, что взломали код и достигли некоего озарения, которое может оказаться полезным для дальнейшего понимания языка. Так и получилось, когда я стал лучше воспринимать способы обозначения времени в языке каритиана, которые в некоторых отношениях «нетипичны» или не распространены в других языках мира. В частности, незначительная нетипичность языка каритиана в описании времени проявляется в том, как используются в нем грамматические времена, которые мы обычно представляем себе в виде «прошедшего, настоящего и будущего». Возьмем, к примеру, способ прощания на каритиана, когда употребляется выражение, которое буквально означает 'я пойду':

(1) ytakatat-i yn

'Я пойду'

Обратите внимание, что глагол в этом случае – ytakatat, означающий 'я иду'. К глаголу присоединяется суффикс -i, означающий, что названное действие еще не совершилось. А вот фраза, которую используют, чтобы сказать 'я пошел':

(2) ytakatat yn

'Я пошел'

Как вы видите, здесь нет суффикса -i, добавляемого к глаголу. Поэтому можно предположить, что прошедшее время в каритиана обозначается отсутствием суффикса и это своего рода начальная форма. Отчасти так и есть, но объяснение рушится, если взглянуть, как в этом языке говорят 'я иду':

(3) ytakatat yn

'Я иду'

Как мы видим, это предложение на каритиана ничем не отличается от 'я пошел'. Причем это не неправильный глагол – можно привести бесконечное множество подобных примеров. То, что мы видим в случае с глаголом «идти», просто иллюстрирует то, как работает базовая система времен в каритиана. Эта система различает события, происходящие в будущем, и те, которые произошли в прошлом либо происходят в настоящем. Таким образом, в плане терминологии каритиана не различает прошедшее и настоящее. Разумеется, его носители все-таки понимают, что одни события происходят сейчас, а другие имели место в прошлом, но, как и некоторые другие языки мира, каритиана использует бинарную систему времен: будущее и небудущее. Когда я перевожу английские (или португальские) предложения на каритиана, мне приходится втискивать три времени в два. И наоборот, когда носитель каритиана осваивает португальский (как они в большинстве своем и делают), ему приходится усвоить, что португальский разбивает одно из их времен, небудущее, на две категории – прошедшее и настоящее.

Суть здесь не в том, что язык каритиана странен. Хотя во многих языках имеется система из трех времен, как в английском, есть также языки с системой из двух времен; среди них есть и такие, которые противопоставляют «прошедшее/непрошедшее», а не «будущее/небудущее». Необычное ощущение от будущего и небудущего времен в каритиана, возможно, больше говорит о наших собственных ожиданиях того, как устроен язык, вследствие нашего знакомства с трехвременны́ми языками наподобие английского, чем о самом языке каритиана. В целом наше восприятие особенностей неродственного языка неизбежно обусловлено спецификой языка или языков, на которых мы говорим хорошо, – факт, о котором полевым лингвистам приходится помнить. В своих ожиданиях особенностей любого языка мы стремимся опираться на то, что знаем о языке намного в более широком смысле, а не на свой родной язык. В конце концов, родным языком полевых исследователей обычно является индоевропейский язык WEIRD-народов.

Не все языки используют только два или три различных времени. В некоторых грамматическое время отсутствует, в других – времен больше трех. Рассмотрим другие варианты в этом многообразии. В китайском языке (пекинском диалекте) обычно отсутствуют приставки и суффиксы, поэтому технически глаголы не изменяются по временам. Но в китайском есть другие слова, потенциально обозначающие время. Более удачные примеры безвременны́х языков – юкатекский майя, бирманский, парагвайский гуарани (отдаленно родственный каритиана) и некоторые другие. Вот образец предложения из юкатекского майя, не имеющего времен, как показывает неоднозначность его английского перевода:

(4) túumben lenaho'

'Дом был / есть / будет новый'

Здесь глагол, служащий сказуемым, túumben, означает 'быть новым' и ставится в начале предложения – в обратном порядке по сравнению с английским переводом. Ключевой пункт здесь в том, что это майяское предложение не меняется: это не зависит от того, был ли данный дом когда-то новым, является новым только сейчас или будет новым в будущем. Это типично для безвременно́го языка[12].

На другом конце временно́го спектра находятся языки, где времен больше трех. Возможно, самый крайний случай – амазонский язык ягуа с восемью временами. Пять из них связаны с тонким членением прошедшего. Имеется «отдаленное прошедшее» время, еще одно время для обозначения событий, имевших место от месяца до года назад, третье – для обозначения событий, которые произошли от недели до месяца назад, четвертое – событий, произошедших неделю назад, а пятое – событий, имевших место вчера или сегодня до момента говорения. Там есть также настоящее время и отдельные времена для обозначения событий, которые должны вот-вот случиться, а также событий, ожидающихся в более отдаленном будущем. Рассмотрим два примера:

(5) sadíí-siymaa

'Он умер (от недели до месяца назад)'

(6) sadíí-tíymaa

'Он умер (от месяца до года назад)'

В этих примерах слово sadíí означает нечто вроде 'он умирать'. Различные суффиксы позволяют нам приблизительно узнать, когда это произошло. Эти суффиксы отражают лишь два из пяти прошедших времен в языке ягуа. В других языках меньше различий относительно того, когда событие имело место в прошлом, но больше различий относительно того, когда оно будет иметь место в будущем.

Этих нескольких примеров достаточно, чтобы показать, насколько языки различаются в плане того, как их грамматика описывает, «когда именно» произошло событие. Эта грамматика требует или не требует от говорящего употреблять морфемы – значимые части слов, такие как суффиксы и приставки, а также вспомогательные глаголы, – описывая, когда имело место событие относительно момента говорения. Даже языки, в которых такое требование есть, могут различаться в плане временны́х категорий, к которым апеллирует их система времен.

Так как языки настолько различны в плане грамматического выражения течения времени, справедливо задаться вопросом: что, если носители языков и думают о времени по-разному? Например, считают ли носители языка каритиана, что прошлое и настоящее темпорально ближе друг к другу, чем думают носители английского, ведь их язык описывает соответствующие действия как события небудущего? Ответ на такой вопрос получить трудно – он требует тщательных экспериментов, которые непросто провести вне лабораторий. Некоторые когнитивные психологи, вероятно, скептически отнесутся к идее, что подобные грамматические различия оказывают значимое влияние на внеязыковое восприятие времени человеком. У людей, как и у других животных, есть древние биологические и нейробиологические механизмы восприятия временно́й последовательности сходными в общих чертах путями. И все же эта биологическая однородность не подразумевает, что подобные языковые различия не оказывают абсолютно никакого влияния на различение времени. Как мы убедимся в последующих разделах этой главы, уже появились данные, что различные способы, которыми языки передают время в областях вне грамматических времен, оказывают тонкое воздействие на восприятие времени их носителями. Поэтому, безусловно, возможно, что межъязыковые различия грамматических времен имеют некое когнитивное влияние на носителей соответствующих языков.

Разумеется, недостаток данных не всегда мешает ученым строить догадки и гипотезы и из того, что некоторые языки не имеют грамматических времен, делать далеко идущие выводы. Самый знаменитый пример, на котором основывалось много домыслов, – язык индейцев хопи. В наши дни на хопи говорит около 6000 человек. Резервация хопи расположена на пустынном плато на северо-востоке Аризоны и окружена более обширной резервацией навахо. Она находится всего в нескольких часах езды от Феникса по федеральной трассе 17, если ехать от пустыни Сонора вглубь пустынной местности. Когда вы подъезжаете к резервации, показываются более высокие столовые плато, или mesas. Хопи живут на этих mesas как минимум с конца XVII в., когда сражения с испанскими поселенцами вынудили их отступить в нынешние места обитания. Рыжеватый ландшафт mesas и резкая сухость воздуха составляют предельно возможный контраст с зеленой влажной средой, в которой обитают каритиана. Тем не менее при поездке в места проживания хопи меня поразили некоторые сходства между двумя культурами. Подобно каритиана и многим другим группам носителей вымирающих языков, обитающим в разнообразных экологических условиях по всему миру, хопи веками были вынуждены вести изолированное и довольно нищенское существование. Как и у каритиана и многих других таких групп, подспорьем для их хозяйства служит продажа артефактов местной культуры туристам, проезжающим через их отдаленную резервацию или мимо нее. Многие хопи так же, как и многие каритиана, активно сохраняют свое языковое и культурное наследие. Хотя только на хопи в настоящее время говорят всего лишь десятки человек, некоторые сохраняют беглое владение языком, одновременно зная и английский. Многие каритиана тоже билингвы и хорошо говорят на португальском, и билингвизм подобных популяций позволяет им поддерживать жизнь родного языка в условиях, когда они вынуждены взаимодействовать с окружающими их экономически господствующими одноязычными популяциями.

В начале XX в. лингвист по имени Бенджамин Уорф тоже проезжал через резервацию хопи. Бо́льшая часть его знаний о языке хопи была получена в Нью-Йорке от жившего там носителя этого языка. В ходе своих исследований Уорф пришел к некоторым радикальным выводам о том, как носители хопи описывают течение времени и, что более спорно, как мыслят о нем. Исследования Уорфа в конечном итоге привели его к гипотезе, что языки оказывают сильное воздействие на внеязыковое мышление их носителей. Не хочу возвращаться к этой гипотезе, а также ко множеству споров, которые она вызвала в прошедшие с тех пор десятилетия в таких областях, как лингвистика, антропология и философия. Но стоит вернуться как минимум к одному знаменитому утверждению Уорфа:

Я нахожу безосновательным допущение, что хопи, владеющий только языком хопи и культурными идеями своего общества, имеет те же самые понятия, которые часто считаются интуитивными, о времени и пространстве, что и мы, и которые обычно считаются универсальными. В частности, у него нет понятия или интуитивного представления о времени как о ровном текучем континууме, в котором все во вселенной происходит в одинаковом темпе, от будущего через настоящее к прошлому… После долгого и тщательного анализа выяснилось, что язык хопи не содержит слов, грамматических форм, конструкций или выражений, напрямую выражающих то, что мы называем временем, или прошлое, настоящее и будущее[13].

После работы Уорфа некоторые лингвисты задокументировали способы, которыми язык хопи в действительности позволяет своим носителям выразить время. Другие – например, психолог и лингвист Джон Люси из Чикагского университета – считают, что подобные опровержения бьют мимо цели и оглупляют позицию Уорфа насчет отражения времени в хопи[14]. Как бы то ни было, трудно утверждать, что хопи выражает категории прошедшего, настоящего и будущего так же последовательно, как язык типа английского. Влияют ли, и если да, то насколько, подобные кросс-лингвистические различия грамматики времен на общее восприятие людьми времени – это вопрос, который еще не решен. Ясно, однако, что языки – будь то английский, хопи, ягуа или каритиана – различаются в плане того, как они кодируют время, требуя от людей концептуально по-разному членить его в момент речи. И, как мы увидим в следующем разделе, безусловно, существуют данные, что другие языковые различия, связанные с кодированием времени, помимо грамматических времен, действительно порождают несходства в том, как люди мыслят о времени, даже когда они не говорят. Эти языковые различия связаны с различными метафорами времени, которые повторяются в некоторых, но не во всех языках.

Где находится время?

Хотя остается неясным, насколько различия грамматических времен отражают реальное восприятие людьми физического времени или влияют на него, очевидно, что носители разных языков думают о времени по-разному. Несмотря на то что люди могут переживать время примерно одинаково, разные популяции используют разные когнитивные стратегии, чтобы осмыслить течение времени, и эти стратегии обычно лингвистически кодифицируются и, таким образом, влияют на тех, кто осваивает язык впоследствии. Например, даже словосочетание «течение времени» (passing of time) – выражение, специфичное для английского, имеющее аналоги во многих, но, безусловно, не во всех языках, – кодирует определенный пространственный способ осмысления времени. «Течение времени» изображает время так, словно оно движется сквозь нас или мы движемся сквозь него, хотя ни одна из этих возможностей не реализуется в буквальном, физическом смысле. Мы не движемся сквозь время, а оно – сквозь нас. Наша стратегия изображения времени через пространственно-двигательные выражения типа «течение времени» в своей основе метафорична. Соответствующая метафора вовсе не является языковой универсалией. В каритиана, к примеру, не говорят о «течении» времени.

Порождают ли различные метафоры времени различия в том, как люди членят время, даже когда они не вербализуют подобные метафоры? Вокруг этого вопроса ведутся споры, но в настоящий момент наилучший ответ прост: да. Более сложный вопрос: имеют ли особое значение лингвистически и метафорически мотивированные различия в том, как люди разных культур концептуализируют время в повседневной жизни. В этом разделе я постараюсь дать вам представление о концептуальных различиях, проистекающих из лингвистических различий в метафорах времени. Что, однако, более важно, я буду стремиться подчеркивать тот простой и не столь спорный факт, что открытия, совершенные в таких местах, как Амазония, Новая Гвинея и Анды, существенно перестроили современные дискуссии когнитивистов о человеческом понимании времени.

Однако, прежде чем анализировать соответствующие лингвистические данные, пожалуйста, проведите простой эксперимент. Для него понадобятся три маленьких предмета, например три ручки (хотя вы также можете провести его с какими угодно воображаемыми объектами). Поместите одну из ручек на плоскую поверхность перед собой, скажем, на стол. Пусть эта ручка изображает «день», так как с этим понятием знакомы все человеческие культуры. Теперь возьмите другую ручку – это у нас будет «закат». Положите «закат» на ту же поверхность, что и «день», но так, чтобы он оказался в положении «позже», чем «день». Наконец, третья ручка будет изображать «ночь». Разместите эту ручку так, чтобы все три ручки, изображающие «день», «закат» и «ночь», находились в логической последовательности – от «раннего» к «позднему». Здесь нет правильной последовательности, но возможна последовательность, которая представляется наиболее естественной. Если вы подобны большинству носителей английского языка, эта естественная последовательность будет той, в которой «день» окажется слева от «заката», а «ночь» справа. Этот порядок изображает время так, будто оно движется слева направо. У этой пространственной проекции хода времени есть очевидная культурная и лингвистическая мотивация: направление, в котором читают носители английского. Когда вы читаете эти строки, будущие моменты чтения в любой данный момент существуют справа от точки фиксации вашего внимания, а прошлые моменты чтения – слева от нее. Направление чтения – один из многих связанных с языком факторов, влияющих на то, как мы думаем о течении времени. Читатели на языках, на которых пишут слева направо, обычно упорядочивают объекты, репрезентирующие моменты времени, тоже слева направо. Еще чаще они располагают время так, словно оно движется слева направо, на базовых символических изображениях хода времени, например на календарях и хронологических шкалах. Тот, кто читает на таких языках, как арабский и иврит, на которых пишут справа налево, в заданиях вроде того, что я вам дал, обычно использует противоположный порядок[15].

Исследования, проведенные одним лингвистом в отношении одного из австралийских языков, позволили выявить иной способ различения времени: в его центре не стоит сам человек, как в моделях движения времени слева направо или справа налево. Эти последние модели называются «эгоцентрическими», так как в их центре стоит человек, интерпретирующий пространственную ориентацию «движения» времени. Но моделям хода времени не обязательно быть эгоцентрическими; они могут быть также геоцентрическими – привязанными к какому-либо объекту природной среды. Алиса Габи, австралийская лингвистка, о которой идет речь, задокументировала геоцентрический способ описания времени, очевидный у носителей языка куук таайорре (Kuuk Thaayorre), аборигенного языка, на котором говорят на полуострове Кейп-Йорк в Северной Австралии. Вместе со своей коллегой Лерой Бородицкой, когнитивным психологом, чьи исследования открыли новые способы проверки влияния языка на мышление, Габи своими работами по куук таайорре помогла привлечь внимание к альтернативному способу мышления о течении времени. Как и во многих языках мира, в куук таайорре нет ряда слов и выражений для обозначения сегментов времени, которые могут многим из нас казаться естественными, например, «недели», «часы» и «минуты». В реальности многие языки не называют этих концептов, так как они представляют собой достаточно недавние инновации, обусловленные определенными системами счисления, и возникли из специфического комплекса лингвистических и культурных конвенций, распространившись во многих языках только в последнее столетие. Несмотря на отсутствие подобных терминов, куук таайорре располагает словами для обозначения временны́х единиц, которые относятся к природным феноменам и не являются культурно обусловленными. Туда входят обозначения сезонных и суточных циклов наряду с обозначениями некоторых других базовых категорий времени, таких как «сегодня» и «завтра», «скоро» и «давно». Что еще интереснее, носители этого языка также говорят о времени, используя выражения, отсылающие к движению солнца. Согласно Габи, они могут сказать raak pung putpun 'время, когда солнце в зените', имея в виду позднее утро и полдень. Или могут назвать закат pung kaalkurrc 'время, когда солнце холодное'. Как и в некоторых других языках, включая один язык из Амазонии, о котором пойдет речь в дальнейшем, именования времени связаны с «движением» солнца по суточной траектории. Хотя эта временна́я характеристика не столь регулярна и не поддается количественному исчислению, как наши часы и минуты, она служит сходной функции[16].

Вот что, возможно, интереснее всего в таких случаях, как куук таайорре: то, как носители языка мыслят время, по-видимому, связано с тем, как они говорят о пространстве вокруг себя. Носители этого языка часто упоминают стороны света, связанные с движением солнца. Например, -kaw употребляется для обозначения восточного направления, а -kuw – западного. Эта система применяется даже к описанию расположения мелких объектов. Когда вы говорите, что один объект, допустим, «слева» от другого, носитель куук таайорре скажет, что этот предмет находится «к западу» от другого, поскольку куук таайорре не использует эгоцентрические обозначения «левого» и «правого» так, как это бывает в языках наподобие английского. Подобные эгоцентрические термины не столь распространены в языках мира, как полагают многие, к этому мы еще вернемся в главе 2. Вместо них ключевую роль в том, как носители куук таайорре описывают местоположение объектов, играют стороны света и движение солнца; и то, как они говорят о времени, тоже связано с движением солнца. Можно сказать, что этот язык требует от своих носителей геоцентрического, или даже гелиоцентрического взгляда[17].

Культурная и языковая геоцентрическая субъективность может повлиять даже на то, как люди понимают время при выполнении внеязыковых заданий. Чтобы проверить это, Габи и Бородицкая провели простой эксперимент, не столь уж отличающийся от нашего короткого мысленного эксперимента с ручками. Они проводили его в отдаленном сообществе Пормпуроу, где говорят на куук таайорре и других родственных языках, а также с носителями английского языка в США. Существует несколько вариантов этого эксперимента, но суть задания такова: испытуемым дают серию картинок, на которых явно изображено, как проходит время. Например, одна серия картинок изображает стареющего человека. Испытуемым показывают четыре изображения одного и того же человека в разные моменты жизни. В другой серии картинок может быть нарисован неодушевленный предмет, например банан, который созревает, а затем его чистят и съедают. Каждую серию картинок испытуемым дают по отдельности. Затем вне помещения их просят разложить перед собой четыре изображения в порядке от самой ранней/младшей к самой поздней/старшей стадии, отраженной на картинках. Им не дают конкретных указаний, как это делать, поэтому стратегия, которую они используют для ориентации, остается всецело на их усмотрение. Носители английского почти всегда избирают одну и ту же стратегию: изображения раскладываются слева направо так, что самая ранняя/младшая стадия оказывается левее остальных, а самая поздняя/старшая – правее остальных. Напротив, порядок расположения у испытуемых из Пормпуроу на первый взгляд выглядит случайным. Одни могут раскладывать картинки справа налево, другие слева направо, а третьи по расстоянию от своего тела, так что более ранние/молодые изображения оказываются ближе к телу, а более поздние/старые – дальше от него. Возможен и обратный порядок, когда некоторые раскладывают изображения по направлению к себе – старые оказываются ближе.

Как вы, возможно, уже догадались – ведь выше я рассказал о том, что в языке куук таайорре преобладают обозначения сторон света, – избранный ими порядок на самом деле вовсе не случаен. В отличие от носителей английского, большинство испытуемых из Пормпуроу обычно упорядочивает объекты с востока на запад, так что более ранние/молодые изображения оказываются ближе к востоку, а более поздние/старые – к западу. Упорядочивание объектов выглядит на первый взгляд бессистемным, потому что отсутствует последовательное расположение слева направо или справа налево. Напротив, оно перестраивается в соответствии с направлением, в котором смотрит каждый испытуемый, выполняя задание, которое Габи и Бородицкая меняли в ходе эксперимента. Если испытуемые обращены лицом на север, то располагают картинки как будто бы справа налево; если они смотрят на юг, то как будто бы слева направо. Если они смотрят на восток, то более ранние/молодые изображения помещаются дальше от их тела; если они смотрят на запад, верно обратное.

Подобные простые результаты экспериментов, наряду с соответствующими данными этнографии и лингвистики, указывают на то, что носители куук таайорре думают о времени иначе, чем мы. Это различие явно отражает языковые и другие культурные факторы, так как носители английского языка, выросшие в среде, аналогичной той, в которой растут носители куук таайорре, избирают стратегию «слева направо», а не геоцентрическую. Очевидно, что «компасное» чувство времени у носителей куук таайорре не просто результат экологических факторов, например того, что они растут на открытом воздухе, под солнцем. Тем не менее маловероятно, чтобы подобная стратегия развивалась в определенных регионах мира. Впрочем, каковы бы ни были конечные мотивации осмысления времени в категориях движения солнца, ясно, что представители некоторых культур концептуализируют время способами, заметно отличающимися от тех концептуализаций времени, на которые мы опираемся по умолчанию. Эти различные концептуализации никогда не привлекли бы внимания когнитивистов, если бы не усилия полевых исследователей, таких как Габи, документирующих языковые явления в местах, подобных полуострову Кейп-Йорк.

Даже если носители куук таайорре и воспринимают более ранние события как произошедшие ближе к востоку, они не говорят «это случилось на востоке», имея в виду нечто в прошлом, и не говорят «это случилось на западе» применительно к событиям в будущем. Напротив, во многих языках присутствует более непосредственное лингвистическое проецирование времени на пространство. По-английски, например, можно сказать: «Я прошел через трудные времена» или «Я вышел из этого периода испытаний невредимым». Говорим ли мы о своем движении сквозь время или о движении времени сквозь нас, мы постоянно характеризуем время как пространственную сущность. Будущее расположено впереди нас, прошлое позади. Рассмотрим еще пару способов, которыми английский отражает эту глубинную и вездесущую метафору времени. Мы говорим: «Я так рад, что все осталось позади и что теперь ты можешь сосредоточиться на всем хорошем»; «Обещаю, лучшие дни твоей жизни еще впереди». Выражение to look forward 'ждать с нетерпением' буквально означает 'смотреть вперед'. И так далее.

Существуют две основных мотивации для подобной пространственной интерпретации времени. Одна заключается в том, что время по сути своей абстрактно. Наше сознание склонно осмыслять неосязаемое через осязаемое, а объекты в пространстве конкретны и осязаемы. Поэтому нам удобно думать о прошлых и будущих событиях как о дискретных объектах, мимо которых мы движемся. Более того, не так давно считалось, что все человеческие популяции и все языки используют метафоры, картирующие время пространственно. Считалось, что человек неспособен думать о времени, не апеллируя так или иначе к пространству. Как мы увидим далее в этой главе, этот постулат оспаривается в исследовании, проведенном с носителями одного амазонского языка. Помимо общей склонности к пространственной интерпретации времени, существует вторая склонность к специфической пространственной метафоре времени, наблюдаемой в английском, где будущее расположено впереди говорящего, а прошлое позади. Этот фактор – ходьба и вообще локомоция. Когда мы ходим, мы движемся вперед, поэтому временны́е интервалы между шагами можно также интерпретировать как физически находящиеся позади нас. Напротив, местоположение наших следующих шагов находится буквально перед нами и отражает будущие моменты. Базовые факты локомоции, таким образом, дают нам естественную мотивацию для метафорического описания времени. Но на самом деле время не движется и мы не движемся сквозь него, а будущие или прошедшие события не существуют в реальном пространстве вокруг нас. Если я пойду задом наперед, «местоположение» будущего не изменится.

Носители английского передают временну́ю последовательность с помощью пространственной метафоры «вперед-назад» в устной речи или с помощью метафоры «лево-право», проявляющейся в невербальных семиотических инструментах, таких как письмо и календари. Некоторые предварительные экспериментальные данные показывают, что наши вербальные и другие лингвистические стратегии репрезентации времени влияют на то, как мы думаем, даже когда мы не используем для описания времени символы или слова. Возможно, мой любимый образец экспериментальных данных дает простое задание, предпринятое командой психологов под руководством Линден Майлс. Коллектив искал данные об эффектах хронестезии, субъективного движения сквозь время, которое, вероятно, уникально для нашего вида. Для этого они по очереди провели простой эксперимент с 20 носителями английского языка. Испытуемым завязывали глаза и прикрепляли датчик движения, способный уловить малейшее отклонение тела вперед или назад. Затем испытуемых спрашивали, какой будет их жизнь через четыре года, или просили вспомнить, какой она была за четыре года до эксперимента, и измеряли их отклонение вперед или назад. Результаты эксперимента были недвусмысленны. Думая о будущем, люди еле заметно наклонялись вперед. Думая о прошлом, они слегка откидывались назад. Наклон было бы невозможно уловить без датчика движения, поэтому нельзя сказать, что это поведение заметно в повседневном общении. На самом деле в большинстве случаев отклонение составляло не более трех миллиметров. Кроме того, это открытие плохо воспроизводилось в последующих исследованиях – вот почему я отметил, что эти данные предварительные[18].

Выводы, сделанные на основе только английского, могут создать впечатление, что метафора «будущего впереди» отражает естественный способ мыслить о времени. Но данные, собранные среди носителей разнообразных языков, опровергают это представление. Как оказалось, языки существенно разнятся в том, как они описывают время в пространственных категориях, если вообще описывают. Рассмотрим пример аймара, андского языка, на котором говорят почти три миллиона человек в Боливии и Перу. Это один из самых распространенных коренных языков Нового Света, хотя он все же не так широко используется в Перу и Боливии, как испанский. В аймара будущее «располагается» не впереди вас, а позади, тогда как прошлое – впереди[19]. В качестве свидетельств этого рассмотрим следующие два выражения, в которых слово nayra ('глаз', 'перед', 'зрение', в зависимости от контекста) обозначает прошлое:

(7) nayra mara

'прошлый год'

(8) ancha nayra pachana

'давно'

Первое выражение легко понять, принимая во внимание значение nayra и то, что mara переводится как 'год'. Буквально это можно перевести как 'год, который я вижу' со значением 'прошлый год'. Второе выражение включает слова ancha ('много') и pachana. Второе слово состоит из корня pacha 'время' и суффикса -na, означающего 'в' или 'на'. Это выражение можно примерно перевести как 'время впереди меня'. Такой перевод отражает логику, лежащую в основе аймарского взгляда на время. Так как мы уже пережили прошлое, мы можем «видеть» и знать его. Напротив, будущее мы не можем по-настоящему увидеть или понять с той же ясностью. Оно смутно и неопределенно, какие бы планы в отношении него мы ни питали. Тем не менее восприятие времени в английском также явно укоренено в нашей физической жизни, как отмечалось выше. Проще говоря, существует множество способов передавать последовательность времени через пространство и языки отражают эти альтернативы.

Эта аймарская метафора времени, в которой будущее находится позади, также отражается в жестикуляции носителей этого языка при речи. Это дополнительное свидетельство в пользу того, что метафоры в родном языке человека оказывают отнюдь не поверхностное воздействие на его мыслительные процессы и проявляются по меньшей мере в их невербальном поведении, сопутствующем речи. Носители английского обычно показывают (или делают иной жест) вперед, обсуждая будущие события, и назад, когда речь идет о прошлом. Напротив, носители аймара поступают в этих случаях наоборот. В 2006 г. два когнитивиста, Рафаэль Нуньес и Ева Свитцер, опубликовали исследование, демонстрирующее эти закономерности жестикуляции при речи. Они засняли много часов разговоров на аймара, а также разговоров носителей испанского в том же географическом регионе и принадлежащих к той же культуре (в широком смысле), что и носители аймара. Когда они проанализировали полученные видеозаписи, то обнаружили, что некоторые говорящие указывают вперед при обсуждении прошлого и/или указывают назад при обсуждении будущего. Это те люди, которые всегда хорошо владели языком аймара. Подобная жестикуляция, по-видимому, была обусловлена их родным языком. Носители испанского, уроженцы той же среды, указывали вперед, говоря о будущем, и назад, говоря о прошлом.

Аймара не единственный язык, демонстрирующий подобный взгляд на время. В тибето-бирманском языке лису, на котором говорит около миллиона человек в Юньнане и Сычуане, горных провинциях Китая, используется та же метафора. В этом языке выражение, наиболее подходящий эквивалент которого «впереди/перед чем-то», может использоваться для обозначения событий, произошедших в прошлом. Напротив, слово, обозначающее «позади», может использоваться в пространственном значении, но может также отсылать к будущему. Эта метафора имеется не только в лису, но и в некоторых других языках тибето-бирманской семьи. Тот факт, что эта пространственно-временна́я ассоциация существует в языках на противоположных сторонах земного шара от аймара, показывает, что неродственные языки и культуры пришли к подобному пространственно-временно́му картированию независимо. В случае с лису и другими тибето-бирманскими языками, насколько мне известно, нет экспериментальных данных, демонстрирующих, что метафора «будущего позади» всплывает там в других действиях или мышлении. Но в свете данных, собранных среди аймара, выглядит вероятным, что этот взгляд на время проявляется у лису также в невербальном мышлении[20].

Юпно – еще одна группа людей, населяющих далекий край с гористым рельефом, похожий на земли носителей языков аймара и лису. Юпно живут в горах на востоке Новой Гвинеи и говорят на языке, в котором, как и в аймара, используется совершенно иная сквозная метафора времени по сравнению со сквозной метафорой в английском. Будущее в юпно не «располагается» ни впереди, ни позади говорящего. Более того, о временно́й последовательности говорится так, как если бы она вообще не была эгоцентрической (с говорящим в центре). В юпно о будущих событиях говорится так, словно они находятся «вверх по склону», а о прошедших – «вниз по склону». Эта экзотическая топографическая привязка временны́х отсылок очевидна в следующем выражении:

(9) omoropmo bilak

'несколько лет назад'

Слово omoropmo означает (приблизительно) 'вниз по склону', а bilak значит 'год'. В этом словосочетании мы видим, что «несколько лет назад» на самом деле передается как «год, который находится ниже по склону». Как нам понимать столь необычное выражение? К обозначению времени в языке юпно, как и аймара, внимание научного сообщества также привлекла работа Рафаэля Нуньеса и его коллег. Их статья 2012 г. посвящена этому удивительному языку и примерно 5000 его носителей. Они отметили, что жестикуляция носителей юпно тоже отражает когнитивно устойчивый характер их хронологии, выстраиваемой относительно рельефа. Они показали это, задействовав 27 урожденных носителей языка юпно в выполнении задания. Задание состояло из заснятых на видео интервью, в которых носителей просили обсудить некоторые особенности их языка и культуры. Носители не знали, что исследователей интересовали в первую очередь жесты, в особенности их направление во время бесед о прошлом и будущем. Что важно, говорящих снимали как в помещении, так и на улице и лицом они были обращены в самые разные стороны. Конечным результатом стали почти 900 заснятых жестов, которые юпно делали при общении и которые затем были проанализированы независимыми программистами, не знавшими о целях исследования. Программисты анализировали направления, в которых жестикулировали носители юпно, говоря о времени. В записях, сделанных вне помещения, вырисовывалась четкая закономерность. Когда люди жестикулировали, говоря о прошлом, они обычно указывали вниз по склону. Когда они жестикулировали, говоря о будущем, то указывали вверх, а точнее, в направлении ближайшей горной гряды. Например, один носитель произнес слово на юпно, означающее «вчера», и одновременно указал вперед, глядя вниз по склону. Но когда он произнес то же слово, обозначающее «вчера», глядя вверх по склону, он указал назад. Это несмотря на то что большинство слов и выражений, обозначающих время в юпно, включая слово «вчера» (apma), не имеют буквальной связи с окружающей топографией. Судя по полученным данным, можно было предположить, что юпно, по крайней мере вне помещений, говорят и жестикулируют о времени так, словно оно течет вверх, со дна долины к пикам соседней горной гряды. Их взгляд на время накладывается на пространство, но на трехмерное пространство, а не на горизонтальную двухмерную временну́ю шкалу, которая проходит сквозь индивида, с будущим впереди или позади говорящего[21].

Насколько далеко могут заходить выводы из подобных результатов, остается вопросом спорным, но, безусловно, вполне доказано, что юпно описывают время как текущее вверх по склону, как в речи, так и в сопутствующих ей жестах. Хотя это продемонстрировали когнитивисты – с помощью видеозаписей, экспериментов и тому подобного, – стоит отметить, что внимание исследователей к этим вещам привлекли все-таки полевые лингвисты. В данном случае один из соавторов статьи 2012 г., Юрг Вассманн, был полевым лингвистом, который перед этим лет двадцать проработал, фиксируя особенности языка юпно, пробудившие впоследствии интерес ученых из других дисциплин. Эта история вновь и вновь повторяется в языкознании и когнитивистике: полевые лингвисты, которые по природе своей профессии вынуждены осваивать редкий язык, неродственный их собственному, наталкиваются на примечательную особенность этого языка. Впоследствии их открытие проникает в академические круги и достигает представителей смежных дисциплин. Наконец, команда исследователей отправляется в экспедицию по стопам лингвистов, которые провели много времени в отдаленной местности, осваивая и документируя этот язык. Подобные симбиотические отношения за последние несколько десятилетий дали целый ряд ключевых открытий в том, что касается человеческого мышления.

Еще один горный регион мира сыграл роль в осознании масштаба разнообразия пространственных координат, которые используют люди, описывая время. Известно, что индейцы цельталь из группы майя, населяющие труднодоступный лесной регион Чьяпас, когда описывают местоположение одушевленных или неодушевленных предметов, говорят, что эти предметы находятся «вверх по склону» или «вниз по склону» друг от друга, причем «верхние» референты расположены (примерно) к юго-востоку, так как высота окружающего рельефа постепенно возрастает в этом направлении. Цельтали не произносят «слева» или «справа», как обычно говорим мы по-английски. Как можно убедиться в главе 2, этот способ описывать объекты в пространстве на самом деле распространен во многих группах по всему миру. Возьмем следующее предложение на языке цельталь:

(10) ja' y-anil abril te marzo=e ja' y-ajk'ol abril

'Март ниже (anil) апреля; апрель выше (ajk'ol)'

Значение всех слов и суффиксов в данном примере для обсуждения неважно. Суть в том, что апрель описывается как находящийся ajk'ol 'выше' марта. И наоборот, о марте говорят, что он anil 'ниже' относительно апреля. Учитывая подобную привязку описания времени к ландшафту, можно предположить, что цельтали, как и юпно, мыслят время текущим в гору и что подобное мышление будет проявляться, когда они жестикулируют, говоря о будущих или прошедших событиях. Однако, как часто бывает с предположениями относительно человеческого языка и мышления, оно не оправдалось. Чтобы проверить эту возможность, исследователи провели с цельталями ряд экспериментов, в том числе аналогичные тем, что проводились с носителями куук таайорре, в которых участников просили расположить картинки от ранних событий к поздним в пространственной конфигурации на свое усмотрение. Ответы на подобные задания указывают на то, что у носителей языка цельталь нет системного представления о времени как о текущем вверх по склону, в отличие от юпно. На то есть много потенциальных причин, включая тот факт, что цельтали говорят о времени по-разному. С учетом того что их язык накладывает время на пространство множеством способов, может быть, и неудивительно, что у них нет последовательного представления о времени как о чем-то, движущемся в гору. И все-таки несколько десятилетий назад никто даже не знал, что некоторые популяции привязывают течение времени к местной топографии. Теперь мы знаем, что так поступают по крайней мере две группы: юпно – последовательно, а для цельталей это лишь один из способов, которыми носители могут говорить о течении времени[22].

Пространственное обозначение времени в языках мира также бывает буквальным. В отличие от таких языков, как юпно или английский, где отсылки к течению времени опираются на физически укорененную метафору, в амазонском языке неенгату (Nheengatú), когда говорят о времени, используют непосредственную пространственную репрезентацию. Носители неенгату, упоминая время, показывают на различные точки в небе. Причем это происходит не в дополнение к сказанному, как в аймара, и полевой лингвист Симеон Флойд представляет обширные данные в пользу того, что носители этого языка обязаны указывать на точки неба, связанные с различным временем суток. Хотя в неенгату нет слов, обозначающих часы в сутках, язык требует, чтобы люди указывали в небо, упоминая в разговоре с кем-то о каком-то событии: так они сообщают друг другу, когда оно произошло или произойдет. В жестовой временно́й системе неенгату, если я произношу что-то вроде: «Они пришли в 11 утра», я обязан указать на конкретную точку в небе, примерно туда, где бывает солнце в 11 утра. Это указание не дополнительное пояснение, а неотъемлемый компонент предложения. Чтобы обозначить, когда произошли события, язык требует наглядной отсылки по небесной оси «восток-запад». Зрительный компонент временно́го языка, согласно Флойду, служит «точкой, указывающей на положение солнца в то время, о котором идет речь, а иногда указывающей на два положения солнца и путь между ними». Например, если я пытаюсь сообщить кому-то: «Я вернусь в полдень», мне придется произнести: «Я вернусь», и указать прямо в небо, туда, где солнце будет в полдень[23].

Система обозначений времени в неенгату примечательна по трем причинам. Во-первых, она подчеркивает, насколько жестикуляция неразделима с речью. Этот пункт очевиден на примерах упоминаний времени во многих языках, поскольку – как мы уже убедились – говорящие часто указывают в «направлении» того времени, о котором идет речь. Но случай неенгату особенно четко иллюстрирует то, насколько переплетены бывают жесты и речь, если язык требует сообщать о времени суток путем жестикуляции. Чтобы хорошо владеть неенгату, нужно уметь указывать на положение солнца. Во-вторых, пример неенгату подтверждает, что люди могут сообщать о времени, используя неэгоцентрическую жестикуляцию. В отличие от аймара или английского, здесь течение времени не проходит сквозь говорящего. Как в юпно, время «движется» в одном и том же направлении независимо от того, куда говорящий обращен лицом. Однако, в отличие от юпно, движение времени основывается на видимом движении солнца, и носители неенгату указывают на точки в небе, физически связанные с тем временем суток, о котором говорят. В-третьих, данные исследований неенгату предполагают, что язык подвержен неявному влиянию факторов среды. Система указаний на время в неенгату работает только для экваториальных или субэкваториальных регионов и вряд ли могла развиться в очень высоких широтах, где положение солнца существенно меняется в течение года, а в некоторые месяцы солнечного света почти не бывает. Так как носители неенгату живут возле экватора, они могут запомнить более ограниченный набор положений солнца для указания времени – положений, которые с высокой степенью постоянства повторяются на протяжении всей их жизни и тем более на протяжении их освоения языка.

Хотя в языке неенгату не говорят о времени метафорически, в нем, как и в подавляющем большинстве языков мира, время указывают в пространственных категориях. Некоторые исследователи утверждают, что это – универсалия человеческого осознания времени. Как часто бывает с обобщающими утверждениями о человеческом мышлении или языке, и здесь обнаруживается как минимум одно исключение. В исследовании 2011 г. группа лингвистов задокументировала в большом количестве съемок отсутствие пространственных изображений времени в языке тупи-кавахиб (Tupi-Kawahíb), еще одном языке Амазонии, отдаленно родственном каритиана. По наблюдениям специалистов, в тупи-кавахиб отсутствуют какие-либо слова или выражения, в которых время описывается через человеческое тело, стороны света или иные пространственные точки отсчета. Кроме того, хотя в этом языке есть слова для обозначения понятий, связанных со временем, такие как «сегодня», «прошлое» и «будущее», в языке нет слов для самого понятия «время» и большой роли упоминания времени не играют. Этот факт может помочь объяснить полное отсутствие пространственных отсылок ко времени в тупи-кавахиб. Проведя серию простых экспериментов, авторы исследования 2011 г. также показали, что носители этого языка не накладывают течение времени на такие пространственные оси координат, как «лево-право», «вперед-назад», «восток-запад», «вверх по склону» и т. п. Например, когда их просят расположить по порядку объекты, изображающие сезоны года, они делают это в своеобразной манере, совершенно не так, как носители других языков. На сегодняшний день просто нет данных о том, что носители тупи-кавахиб говорят или мыслят о времени в пространственных категориях[24].

Эти открытия в языках неенгату и тупи-кавахиб иллюстрируют, как много мы узнаем о том, каким образом время отражается в речи и мышлении людей. Я сосредоточился на примерах, которые, на мой взгляд, особенно убедительны, но есть, безусловно, и другие любопытные случаи, не рассмотренные здесь. (См., например, интересные результаты по этой теме в работе о языках миан и йеле Новой Гвинеи[25].)

Заключение: время и числительные

Исследования языков мира помогли обнаружить, насколько нерепрезентативны формы изображения времени в WEIRD-культурах для большинства мировых культур и насколько они нерепрезентативны для большей части истории нашего вида. В качестве дополнительной иллюстрации этого факта просто представьте, как много культур в мире с высокой плотностью населения описывают время с помощью чисел. Для многих из нас время может описываться и как протекающее в дискретных измеримых единицах. Большинство людей сегодня измеряют время секундами, минутами и часами, не осознавая, что подобные единицы – побочный продукт специфических особенностей языков и культур, которых больше не существует. Система счисления по целочисленному основанию 60 возникла в древней Месопотамии, и пережитки этой шестидесятеричной системы все еще сохраняются в наших минутах и секундах. Хотя подобные факты давно отмечались теми, кто интересуется историей определения времени, исследования редких языков в наши дни подчеркивают, насколько произвольна эта система. Такие исследования показывают, что в некоторых языках существует мало числительных или они вообще отсутствуют. Думать о времени в измеримых, квантифицируемых единицах – странно для тех, кто говорит на этих языках. Среди языков, где нет или почти нет числительных, – пираха и мундуруку (на обоих говорят в Амазонии). Во многих других языках числительных мало или используются системы счисления, совершенно не похожие на десятичную систему, с помощью которой мы измеряем крохотные отрезки времени типа миллисекунд или более крупные отрезки времени типа десятилетий, столетий и тысячелетий. Для носителей таких языков заучить единицы времени, которые мы все воспринимаем как должное, – совершенно чуждая задача, для выполнения которой у них нет концептуальных аналогов[26].

Время членится культурно и лингвистически обусловленными способами, и в данной главе я затронул лишь некоторые из них. Здесь я сосредоточился на некоторых ключевых типах разнообразия в описании времени и мышлении о нем, которые стали известны благодаря работе полевых лингвистов, но существует и много других разных способов, которыми в языках обозначается время. Тем не менее языковое разнообразие, обзор которого дан в этой главе, подчеркивает, до какой степени изображение и понимание времени культурно и лингвистически опосредованы. Это не значит, что не существует универсальных компонентов в том, как люди переживают время. Мы все принадлежим к виду Homo sapiens с циркадными ритмами и способностью воспринимать временну́ю последовательность и естественные циклы типа дня и ночи. Тем не менее становится все проще указать на глубокие различия способов, которыми люди концептуализируют и описывают время[27].

Помимо отношений со временем, открытия, рассмотренные в этой главе, иллюстрируют методологический пункт, элегантно сформулированный в статье Рафаэля Нуньеса, о чьей работе с юпно и аймара я рассказывал выше. Он отмечает: «Только путем тщательного изучения различных когнитивных областей в радикально отличных языковых, культурных и экологических условиях исследование сознания может постичь истинную меру человеческого концептуального разнообразия»[28]. Когда вы смотрите на календарь своего смартфона и отмечаете, что вам «предстоит» встреча в день, который «впереди», или когда вы думаете, сколько минут осталось до следующего приема пищи, или считаете секунды на светофоре, на ваши мысли влияют характеристики английского и его языков-предков. А когда вы говорите о времени, вы привычно опираетесь на как будто бы базовые временны́е референты, которые на самом деле отсутствуют во многих культурах и языках мира. Возьмем простое предложение: «В прошлый понедельник я отправился на получасовую пробежку, поскольку бегаю каждую неделю». Теперь рассмотрим в одном этом предложении все временны́е концепты, отсутствующие во многих языках, о которых шла речь в этой главе: понедельник, неделя, отправился (прошедшее время), полчаса, бегаю (настоящее время). Одно короткое предложение способно представить множество лексических и грамматических особенностей, влияющих на то, как мы говорим и мыслим о времени. Как показывает детальная фиксация вымирающих языков, таких как каритиана, юпно и многих других, эти лексические и грамматические факторы вряд ли отыщутся во всех человеческих популяциях. В каритиана, например, нет исконных обозначений понедельника, недели, получаса или часа, как нет и времен, аналогичных тем, что наблюдаются в этом простом английском предложении. (Еще в каритиана нет слова «пробежка», но это уже другой вопрос.) Как вы, должно быть, уже поняли, это не потому, что язык каритиана какой-то ненормальный. Скорее, способы описания и концептуализации времени, которые выглядят для большинства из нас естественными, возможно, не столь естественны.

2. Повернитесь на запад

В нетипично влажный и душный для Италии день я медленно иду, отслеживая тени, по идеально прямым улицам древнего города Помпеи. Римляне применяли подход, который остается актуальным и по сей день, – строили города, такие как этот, на основе регулярной планировки, в которой легко ориентироваться. Они были не первыми, кто использовал такую прямоугольную сетку, но среди древних они были главными ее распространителями. Планировка Помпей, как известно, отлично сохранилась спустя почти 2000 лет благодаря пеплу Везувия, и тщательная работа планировщиков города все еще приносит пользу туристам вроде меня, слоняющимся по его коридорам и переулкам. Я слежу за тенями потому, что мой смартфон не работает, а меня попросили встретиться с друзьями в другом конце города, у форума, когда-то служившего общественным центром. Благодаря регулярной планировке Помпей я знаю, что, если пройду по каменным улицам приблизительно в западном направлении, я окажусь на форуме. Мой путь начался у городского амфитеатра, который когда-то использовался для гладиаторских представлений, в восточной части города. Но так как телефон у меня сейчас не работает, каждое увлекательное отклонение от маршрута сбивает с толку, каждая прогулка по двору какого-нибудь domus[29] слегка дезориентирует. Я ловлю себя на том, что постоянно сосредоточиваюсь на тенях в полуденный зной, чтобы убедиться: они ложатся (примерно) в противоположном направлении от того, в котором я иду всякий раз, когда возвращаюсь на свой маршрут. Не то чтобы это было трудно, но требует концентрации. Тот факт, что это вообще требует концентрации, показывает мне, насколько плохи мои навигационные навыки.

Когда я воссоединяюсь со своей группой, а проблемы со смартфоном разрешаются, использованная мною стратегия поиска дороги кажется некоторым необычной. Как направление теней помогло мне понять, где форум? Другим «погоня за тенями» представляется удобным способом отыскать направление, даже если они не используют его регулярно. Хотя они, возможно, и не применяют траекторию солнца для определения времени, как неенгату (см. главу 1), но, безусловно, осознают предсказуемость видимого движения солнца с востока на запад, даже если этот путь в Италии пролегает не столь четко от востока к западу, как в экваториальных регионах. Большинство из нас, жителей Запада, включая подобных мне носителей английского языка, обычно не ориентируются по сторонам света, когда нужно отыскать дорогу, если только у нас при себе нет карты, компаса, GPS-навигатора и т. п. Наш внутренний компас, как правило, плохо откалиброван. И то, что должно быть пустяковой задачей по навигации – пересечь город с регулярной планировкой в солнечный день, – в действительности требует определенной сосредоточенности.

Так и хочется предположить, что у всех или большинства людей внутренний компас слаб, но, если взглянуть на по-настоящему репрезентативную выборку мировых популяций, это может оказаться неверным. Вот еще одна короткая история, на этот раз из моей полевой работы в Амазонии. Несколько лет назад я как-то шел за местной жительницей, молодой матерью с ребенком на руках, из деревни в джунглях к месту, расположенному в нескольких километрах оттуда. Там была просека, на которой я должен был встретить очередного проводника: ему надлежало вывести меня из джунглей. У нас с этой женщиной не было общего языка, поэтому внятная коммуникация была невозможна, однако она получила от третьей стороны задание проводить меня из своей деревни. Я с трудом мог угнаться за этой юной особой (и ее младенцем) по петляющей, как лабиринт, тропе в джунглях, пока мы пробирались сквозь густой подлесок. Вернее, в этом случае тропы не было видно, не говоря уже о дороге. Не считая случайных вертикальных лучей света, пробивавшихся сквозь изумрудный полог в 30 м над головой, мы шли в тени. В любом случае был полдень, так что, даже если бы я мог видеть солнце, мне бы это не особенно помогло. Моим компасом была проводница по джунглям, которая терпеливо вела меня к месту встречи. Мне и тогда было неясно, и остается неясным теперь, как именно ей это удавалось. Как она отслеживала наше местонахождение, пока мы шли точно к месту назначения, без видимой тропы, без зарубок на деревьях или других вех, позволяющих найти дорогу? Откуда она знала, куда мы идем, если на протяжении всего нашего путешествия видимость не превышала нескольких десятков метров впереди? Хотя я не уверен в ответе даже сейчас, ее навигационные способности, скорее всего, были результатом сочетания факторов, включая ее тесное знакомство с тем конкретным участком дождевого леса, который мы пересекали. Например, я подозреваю, что она использовала в качестве вех высокие стволы бразильских орехов (castanheiras) на нашем пути. Кастанейры, вероятно, были для нее уникальными приметами местности, древесными небоскребами. Для меня они были большими деревьями, которые все одинаковы и в которых легко запутаться. На какую бы стратегию она ни опиралась, я этой стратегией явно не владел.

Человеческие навигационные способности у каждого свои. Но, судя по поведению римлян, американцев и других, таких как юная обитательница Амазонии, за которой я следовал, навигационные стратегии, используемые людьми, существенно различаются в разных культурах и эпохах. В последние десятилетия, особенно в самое недавнее время, это стало ясно благодаря работе полевых лингвистов с народами Амазонии, Центральной Америки, Африки, Австралии и т. п. Эти исследования указывают на то, что не только навигационные стратегии, но и концептуализация пространства существенно различается. В этой главе мы взглянем на некоторые различия, проявляющиеся в том, как люди мыслят и используют для ориентации пространство и ландшафты, окружающие их. Эти различия становились заметными не в записях речи, а в моменты, когда исследователи слушали и наблюдали за тем, как люди говорят о пространстве в различной среде обитания.

Системы координат: ориентация окружающих объектов

Когда во второй половине ХХ в. полевые лингвисты описывали языки Австралии, они фиксировали взаимодействия с аборигенами. Некоторые из таких взаимодействий указывали на то, что эти люди воспринимают и описывают пространственные отношения совсем не так, как можно было бы ожидать с учетом доминирующих парадигм пространственного мышления, существовавших в то время. Эти парадигмы, сложившиеся в значительной мере под влиянием работ некоторых выдающихся психологов и философов, предполагали, что человеческое пространственное мышление естественным образом склоняется в сторону эгоцентрического и антропоморфного подходов. Люди естественным образом осмысляют пространство вокруг своего тела и пространственную ориентацию других объектов через привязку к собственному телу. Мы думаем о своей персоне как о центре пространства, а о пространственных координатах – в категориях воображаемых плоскостей, которые пересекают нас слева направо, спереди назад и сверху вниз. Предположительно, универсальный перекос в сторону этих стратегий очевиден в наших способах указывать направление или следовать таким указаниям, когда мы не пользуемся картами или смартфонами. Например, однажды, когда я шел через кампус своего университета обедать, проходившая мимо студентка из новичков спросила меня, как попасть в один из главных корпусов. Я ответил, что ей нужно «пройти мимо книжного магазина, повернуть направо, пройти мимо озера, а затем свернуть налево по мосту». В качестве альтернативного, но тоже точного варианта я мог бы сказать следующее: «Пройдите на запад мимо книжного магазина, сверните на юг, пройдите мимо озера, а затем сверните на юго-восток, чтобы перейти мост». Но я подозреваю, что это была бы совершенно бесполезная стратегия. С моей стороны она потребовала бы некоторой концентрации, возможно даже наблюдения за тенями вокруг себя, и уж точно сбила бы с толку студентку. В противоположность геоцентрической стратегии я выбрал более приемлемую и кажущуюся более естественной с точки зрения нашей культуры эгоцентрическую стратегию. Заметьте, я говорю «кажущуюся более естественной», а не просто «более естественную», поскольку последнее подразумевало бы биологически укорененную склонность. Все более неочевидно, что использованная мною культурно приемлемая «эгоцентрическая» стратегия в самом деле более естественна для всех людей. В настоящее время ясно, что не все человеческие популяции опираются на эгоцентрическую стратегию как заданный по умолчанию способ указывать направление или, если говорить шире, осмыслять окружающую среду[30].

В своих подробных описаниях языка гуугу йимитир (Guugu Yimithirr), на котором говорят в Австралии, на северной окраине Квинсленда, лингвоантрополог Джон Хэвиленд отмечает, что носители этого языка часто указывают направления не эгоцентрически, а геоцентрически, в привязке к сторонам света. Работы Хэвиленда и других полевых лингвистов привлекли внимание множества ученых, заинтригованных тем, как представители этих популяций говорят и мыслят о направлениях. В числе этих ученых был лингвист Стивен Левинсон. Вот характерная история, основанная на общении Левинсона с носителем языка гуугу йимитир по имени Роджер, который сообщил ему следующее. «В магазине, в 45 километрах отсюда, точно есть мороженая рыба, и она там, "в той стороне", говорит он и показывает направо от себя, дважды махнув рукой. Что он имеет в виду? Оказывается, не то, что я подумал, то есть, что если я буду стоять у входа в магазин, рыба окажется направо от меня. Нет, он имел в виду, что рыба будет налево от меня. Так как объяснить этот жест? Он показал на северо-восток и ожидал, что я запомню это и буду искать в северо-восточном углу магазина. Это заставляет меня осознать, сколько информации я упускаю всякий раз, когда он что-нибудь говорит». Роджер ожидал, что Левинсон будет ориентироваться по сторонам света, на которые он указывает, когда доберется до магазина, до которого десятки километров. Если кому-то вроде меня нужно видеть солнце или тени, чтобы сориентироваться по сторонам света в регулярном городе типа Помпей, как мог Роджер ожидать столь «неестественной» способности от иностранного лингвиста? Один потенциальный ответ заключается в языке гуугу йимитир, который требует, чтобы люди постоянно ориентировались по сторонам света. Этот язык не использует эгоцентрические пространственные термины типа «лево-право», значение которых зависит от того, куда мы обращены лицом. Вместо этого язык полагается на абсолютные геоцентрические категории, которые не зависят от направления, куда мы смотрим. Возьмем еще один случай из работы Левинсона: «Старый Туло, поэт и художник из племени гуугу йимитир… просит меня остановиться и взглянуть на большого бродячего муравья как раз к северу от моей ноги». Судя по этому и многим другим примерам опыта лингвистов, знакомых с языком гуугу йимитир, его носители говорят о пространстве и направлениях геоцентрически, независимо от того, идет ли речь о мелком масштабе (полметра) или крупном (десятки километров)[31].

Познавательный полевой опыт Левинсона не ограничивался Австралией. Его исследования человеческого пространственного мышления и его отношений с языком проводились и в других местах, таких как остров у побережья Новой Гвинеи, и, между прочим, среди майя племени цельталь. В 1993 г. Левинсон и его жена Пенелопа Браун опубликовали в Journal of Linguistic Anthropology статью, которой суждено было стать основополагающей для исследований по этой теме. Она помогла развенчать популярную тогда гипотезу, что человеческое пространственное мышление фундаментально эгоцентрично. То, что они узнали от цельталей, также не вполне совпадало со способом говорить о пространстве, который Хэвиленд и другие наблюдали у гуугу йимитир – с привязкой к сторонам света и положению солнца. Открытия в языке цельталь добавили совершенно новое измерение к пониманию лингвистами того, как люди говорят о пространстве, а в конечном итоге к пониманию когнитивистами того, как люди мыслят о пространстве. А именно эти открытия помогли изменить наши представления о человеческих «системах координат». Системы координат – это различные стратегии, доступные человеку при концептуализации и описании пространственной ориентации объектов относительно друг друга и относительно собственного тела человека[32].

Заданная по умолчанию цельтальская система координат, описанная Левинсоном и Браун, была далека от эгоцентрической. Носители цельталя не описывают пространственную ориентацию предметов в терминах «право-лево» или иного набора направлений относительно своего тела. Именно эта неэгоцентрическая система пространственных координат, по-видимому, обусловливает их неэгоцентрическую интерпретацию течения времени, о которой рассказывалось в главе 1. И наоборот, эгоцентрический пространственный уклон, заметный во многих WEIRD-популяциях, по-видимому, способствует нашему эгоцентрическому изображению времени. Хотя сейчас имеются обширные лингвистические и экспериментальные данные в пользу того, что носители языка цельталь применяют геоцентрическую пространственную систему координат, поначалу свидетельства в пользу этого были разрозненными. Цельтальский способ говорить о пространственных отношениях всплывал в неформальном общении, которое запоминалось таким людям, как Браун и Левинсон. Несомненно, и прежде на множество других иностранцев, взаимодействовавших с племенем цельталь, производило впечатление их осмысление пространства и направлений, но, опять же, только работа полевых лингвистов привлекла к этой стратегии внимание академического сообщества. В своей статье 1993 г. Браун и Левинсон предложили некоторые интригующие истории о том, как цельтали используют местный рельеф – а не противопоставление правого-левого или востока-запада – для привязки пространственной ориентации объектов в окружающей среде. Например, они описывают, как отвезли цельтальскую женщину в соседний город к врачу. В доме, где они ночевали, были краны с горячей и холодной водой. Женщина спросила своего мужа, какой из кранов горячий. Вместо того чтобы спросить, справа горячий кран или слева, как спросили бы вы или я, она поинтересовалась у мужа, находится ли этот кран ta ajk'ol – букв. 'в гору'. Она сориентировала краны не относительно своего тела, а относительно окружающего ландшафта, несмотря на то что находилась в помещении, а краны были в одной и той же горизонтальной плоскости друг с другом и с ней. Чтобы понять, почему и как это происходит, давайте разберемся в образе жизни цельталей.

Цельтальское сообщество обитает в горах Чьяпас в Мексике, у границы с Гватемалой. (Кстати, в раннем детстве я жил с родителями и двумя сестрами в цельтальской деревне в горах Чьяпас, но у меня не осталось воспоминаний об этом времени, из которых можно было бы почерпнуть непосредственные знания о том, как цельтали используют пространственный язык.) Окружающая пересеченная местность, по которой ходят главным образом пешком, простирается вниз на несколько километров вдоль склона горы. В южной части высота этой местности достигает почти 3000 метров над уровнем моря, тогда как северная часть – ниже 1000 метров. Этот обращенный на юг двухкилометровый перепад высот оказывает ощутимое воздействие на флору и фауну цельтальской экосистемы. Горные хребты, окаймляющие уходящий вниз ландшафт на востоке и на западе, придают ему уединенный вид. Хотя резкие перепады высот сильно влияют на местную природу повсюду, это особенно характерно для таких регионов, как Центральная Америка, где более высокие горы могут быть покрыты соснами, а более низкие – тропическими лесами. С ранних лет цельтали ориентируются в соответствии с наклоном окружающего ландшафта, и этот ландшафт помогает подкрепить ориентацию, конкретизированную в языке. Когда они указывают направление или вообще говорят о местоположении объектов, они систематически описывают его как ta alan 'вниз по склону' или ta ajk'ol 'вверх по склону'. Подобные термины могут использоваться метафорически, чтобы описывать течение времени, как отмечалось в главе 1, но на более фундаментальном уровне они суть буквальные дескрипторы пространственных отношений. Это верно независимо от того, описывают ли они объекты относительно друг друга или относительно говорящего и адресата. Рассмотрим это простое предложение:

(1) ay ta ajk'ol a'w-u'un / k'u-un te lapis

'Карандаш находится в гору от вас'

В этом случае говорящий может описать местоположение карандаша (lapis) как направленное 'в гору' (ta ajk'ol) от себя или от спрашивающего. Главное, что карандаш при этом может лежать на столе или на любой другой плоской поверхности. Говорящий может также сказать, что карандаш находится ta ajk'ol от какого-то другого объекта на столе, например бутылки.

Тот факт, что подобные высказывания употребляются, даже когда оба предмета находятся на плоской поверхности, может озадачивать. Когда носители упоминают ajk'ol или alan, они не говорят буквально об уклоне вверх или соответственно вниз, по крайней мере не в прямом смысле. Можно даже возразить, что это неудачные переводы терминов, хотя идеальных переводов не существует. Если кто-то говорит, что определенный объект находится ajk'ol от вас, вы не обязательно при этом стоите буквально ниже него по склону. Эти два координатных термина опираются не на окружающий рельеф здесь и сейчас, а на более широкий ландшафт, в котором угнездились цельтали. Если бы мы с вами оказались там, я был бы ajk'ol от вас, находясь ближе к более высокому склону или (приблизительно) к югу от вас.

В этом случае цельтальской пространственной ориентации удивительно то, что это главный способ, которым носители языка говорят о направлениях – от достаточно масштабных описаний пространства типа «ваш дом ниже по склону от школы», используемых для того, чтобы подсказать дорогу, до небольших указаний в пространстве вроде «карандаш лежит выше по склону от бутылки». Ни в том ни в другом описании референты не обязаны находиться на определенной плоскости относительно друг друга, но в обоих случаях они располагаются в соответствующих направлениях относительно ландшафта, окружающего носителей цельталя. Это ключевая система координат для концептуализации пространственной ориентации одушевленных и неодушевленных объектов. Передавать пространственные описания с помощью альтернативных стратегий, наподобие нашей базовой эгоцентрической, которая настолько активно опирается на сосредоточенные вокруг тела понятия «правого» и «левого», – задача, чуждая цельталям. Из-за этого им трудно указывать точные пространственные направления тем, кто не знаком с их системой, и наоборот. Если бы нам с вами довелось посетить одну из их деревень, представьте себе, как наш недостаток знания окружающего ландшафта затруднил бы разговор о базовых вещах. Это знание явно играет важную роль не только в их повседневной коммуникации, но также в других значимых видах поведения, закладываемых с раннего возраста. Ведь если базовая коммуникация требует постоянного представления об окружающем ландшафте, то это представление явно должно впитываться через постоянную практику и привычку.

Возможно, понятнее будет, если представить себе обратную ситуацию. Предположим, носитель языка с геоцентрической системой координат – например, представитель сообщества, где даже не употребляются термины типа «левый» или «правый», – должен помочь вам устроить званый обед у вас дома. Если он помогает вам накрывать на стол и если допустить на минутку, что вы из тех пунктуальных людей, которых волнует положение столовых приборов, вы можете прийти в недоумение, увидев, что ваш гость не понимает, какая сторона тарелки «левая», а какая «правая». Глядя на приборы с разных сторон стола, он будет еще больше сбит с толку той стратегией, которой вы от него ожидаете. Вам придется сказать ему, что вилку нужно положить к западу от тарелки. Или к востоку. Или, может быть, ta ajk'ol.

С момента публикации фундаментальной статьи Браун и Левинсона вышли десятки исследований по этой теме, проведенных с коренными народами по всему миру. Немалая доля этой работы была проделана самим Левинсоном, его студентами и коллегами в девяностые и нулевые. Они значительно подкрепили мнение, что язык влияет на то, что некогда считалось глубинными универсальными аспектами человеческого пространственного мышления. Вокруг этого утверждения остается много споров, хотя даже скептики ныне в целом признают, что язык играет некоторую роль в формировании заданных по умолчанию пространственных стратегий, на которые люди опираются. Такие скептики могут предполагать, что мотивирующим фактором в этих кросс-культурных различиях служит не столько язык, сколько другие вещи типа поведенческих различий и экологических особенностей местности – например, если культура укоренена в уникальном ландшафте, как в случае народа цельталь. Независимо от точки зрения в подобных дебатах, очевидно, что работа полевых лингвистов в таких местах, как горы Чьяпас в Мексике, сокрушила некогда прочные представления о якобы универсальных способах, которыми люди говорят о себе и других предметах и ориентируются относительно окружающей среды. Например, в девяностые было проведено исследование стратегий пространственного мышления среди носителей языков мопан и юкатекского майя, а также носителей тотонакского в Мексике.

Много исследований на эту тему проводилось и за пределами Центральной Америки. Изучалось пространственное мышление носителей многих языков, включая койсанский диалект хай||ом[33] в Намибии, бельхарский язык в Непале, арандийский в Австралии, лонггу на Соломоновых островах и юпно в Новой Гвинее. Исследования пространственного мышления, которые проводятся в основном полевыми лингвистами и всегда по крайней мере при участии таких специалистов, предпринимаются теперь в десятках разнообразных регионов с носителями совершенно неродственных языков. Кратко пересказать все полученные результаты невозможно, но самая емкая оценка, возможно, будет следующая: люди существенно различаются в том, как описывают пространство, и в плане пространственных координат, на которые они опираются. Благодаря этим исследованиям теперь известно, что существуют как минимум три базовых координатных системы, наблюдающихся в языках мира, включая эгоцентрическую, на которую большинство из нас опирается по умолчанию, и геоцентрическую, на которую опираются цельтали[34].

В ходе этих исследований, проводившихся в последние три десятилетия, методы совершенствуются, чтобы точнее проверить кросс-культурные различия, не слишком полагаясь на этнолингвистические анекдоты вроде тех, что приводились выше. Хотя подобные анекдоты поучительны, они также оставляют некоторые вопросы без ответа. Что важнее всего, они не отвечают на вопрос, который издавна служит предметом споров в лингвистике и антропологии: действительно ли люди думают по-разному даже о базовых вещах типа окружающего пространства, когда они не говорят? Истории о говорении не могут ответить на этот вопрос напрямую. Возьмем анекдот о носительнице цельталя, которая спросила, находится ли кран с горячей водой ta alan: когда она вошла в ванную, действительно ли она видела краны и воспринимала их как находящиеся ta alan и ta ajk'ol? Или она была вынуждена мыслить о кранах в этих категориях, чтобы коммуницировать? Удивительно, но некоторые когнитивисты все еще придерживаются убеждения, что люди воспринимают пространство фундаментально эгоцентрически и что геоцентрические системы координат типа тех, которые используют цельтали, говорят что-то всего лишь об их языке, а не об их базовом нелингвистическом пространственном мышлении. В соответствии с подобными взглядами, геоцентрическая координатная система – просто налет, прикрывающий глубинный эгоцентрический способ мышления. Подобная точка зрения проблематична для многих из нас, считающих, что ее (а) трудно опровергнуть, тогда как теории мышления (как и все другие теории) должны опровергаться и проверяться, и (б) что она предвзята из-за распространенности эгоцентрических систем координат среди WEIRD-народов. Однако сторонники этой точки зрения действительно поднимают важную проблему: мы не можем постулировать, что просто потому, что люди говорят и ведут себя по-разному, они также мыслят фундаментально разными способами[35].

Одно экспериментальное задание, которое использовалось и адаптировалось для десятков популяций, чтобы проверить применяемую по умолчанию систему координат, которой пользуются люди, даже когда не говорят, называется заданием на вращение. Конкретный вариант задания, о котором я расскажу, использовался в исследовании, где сравнивалось пространственное мышление носителей нидерландского и диалекта хай||ом из Намибии. Носители нидерландского, как и английского, а также большинства других европейских языков, обычно опираются на эгоцентрическую систему координат, которая подразумевает упоминание links ('левого') и rechts ('правого'). Напротив, носители хай||ом обычно отсылают к двум сторонам света, востоку и западу, когда указывают направление или описывают пространственное расположение предметов. Их обозначение запада переводится буквально 'где заходит солнце', а обозначение востока – 'тепло'. Задание выполнялось следующим образом. Каждый участник эксперимента стоял на открытом воздухе лицом к столу. На столе были выставлены в линию пластмассовые игрушечные коровы разных цветов. Стол находился возле прямоугольного здания школы длиной около 20 метров. Здания школ были разными, поскольку эксперимент проводился как в Голландии, так и в Намибии. Но игрушки там и там были одинаковы. Каждый участник смотрел на стол и пытался молча запомнить, в каком порядке стоят игрушки. Это было простое задание на память. После того как они запоминали порядок, их отводили по другую сторону школы и ставили перед таким же столом в направлении, отличавшемся на 90° от того, куда было обращено их лицо при запоминании порядка игрушек. Затем им снова давали игрушки, случайным образом сваленные в кучку, и просили расставить их в той же последовательности, которую они изначально видели по другую сторону школы. Избранный ими порядок отражал то, как они запомнили пространственное расположение объектов – эгоцентрически или геоцентрически.

Все это несколько запутанно, поэтому давайте разделим эксперимент пошагово, а вы представите себе, что вы его участник. Вы смотрите на игрушки – скажем, на четырех пластиковых коров разного цвета. Вы пытаетесь запомнить расположение игрушечных коров перед собой, выставленных вдоль стола параллельно вашему поясу. Как вы запомните порядок? Если вы поступите так, как почти все носители нидерландского или английского, выполнявшие это задание, вы сделаете мысленные наблюдения с опорой на тот факт, что одни игрушки левее или правее других. Например, белая корова – самая левая в ряду, черная корова правее белой, бурая правее черной, а пегая правее всех остальных. Вы можете составить мысленную картинку, сосредоточив внимание на этом относительном порядке. Затем, оказавшись по другую сторону школы и повернувшись на 90°, вы расставите коров в том же порядке – белую в левом конце ряда, а пегую в правом.

Теперь представим себе, как пошел бы этот эксперимент, если бы вы использовали геоцентрическую стратегию, опирающуюся на стороны света, например восток и запад, как носители языка куук таайорре, раскладывавшие картинки во временно́й последовательности (см. главу 1). Делая мысленный фотоснимок пластиковых коров, вы обращали бы внимание не на их положение слева направо. Допустим, стол находился к северу от вас. Вы запомнили бы, что белая корова – крайняя западная, а пегая – крайняя восточная. Вот зачем в задании понадобился поворот на 90° – он показывает, какую стратегию изначально использовали испытуемые, делая мысленный снимок объектов на столе. Если, в первый раз рассматривая игрушки, вы стояли лицом на север, то после поворота на 90° вы окажетесь лицом на восток, хотя и по другую сторону школы. Если вы запомнили расположение игрушек с запада на восток, вы сохраните этот порядок и по другую сторону школы. Вы поместите белую корову на западе, а пегую на востоке, но так как вы теперь смотрите на восток, шеренга на столе будет выглядеть совсем иначе. Вы поставите белую корову ближе всего к себе, а другие коровы будут выстроены в линию, уходящую на столе от вас. Если же вы повернетесь на 180° (вариант задания), так что окажетесь лицом на юг, вы поместите белую корову справа от остальных коров, а пегую слева. Большинству европейцев и американцев может показаться, что вы перевернули порядок объектов, хотя в действительности вы всего лишь использовали совершенно иную систему координат, не связанную с вашим телом. Снова вспоминается то, как куук таайорре выполняли задания на временно́е мышление (см. главу 1)[36].

Этот эксперимент с заданием на вращение в различных его вариантах был проведен во многих культурах. Вновь и вновь обнаруживаются устойчивые кросс-культурные различия, и теперь очевидно, что люди по-разному концептуализируют и организуют конфигурации объектов в окружающей среде. Возможно, это не столь удивительно с учетом историй, которые лингвисты и другие исследователи рассказывают десятилетиями, историй, указывающих на разные стратегии пространственного мышления, применяемые в далеких друг от друга культурах по всему миру. Тем не менее приятно осознавать, что теперь у нас есть и экспериментальные данные, подкрепляющие это утверждение, даже если сохраняется дискуссия о глубине когнитивного разнообразия, о котором говорят подобные истории и простые эксперименты.

Некоторые исследователи в наше время убеждены, что язык – главный определяющий фактор, который формирует пространственное мышление. Если вы выросли на эгоцентрическом языке, вы будете думать о пространственных отношениях в эгоцентрических категориях. Если вы выросли, говоря на геоцентрическом языке, вы будете воспринимать пространственные отношения в геоцентрических категориях. Некоторые данные свидетельствуют о том, что человеческое пространственное мышление, наряду с мышлением других приматов, может от природы склоняться в неэгоцентрическую сторону и что только те из нас, кто говорит на эгоцентрических языках типа английского, скорее всего, воспринимают пространство эгоцентрическим образом. То есть если вы не сталкиваетесь регулярно с раннего возраста с такими словами, как «правый» и «левый», соответствующие понятия не сформируются[37].

Еще один ключевой фактор предполагает, что язык, на котором вы говорите, играет заметную роль в становлении пространственного мышления, на которое вы опираетесь, даже когда не говорите: язык вездесущ. Человек произносит в среднем 16 000 слов в день, хотя существуют значительные индивидуальные вариации, по крайней мере в тех культурах, в которых это измерялось. Вездесущность речи подразумевает, что мы постоянно обращаемся к культурно специфичным концептам типа ta alan и ta ajk'ol. Поэтому, хотя наш способ говорить о пространстве может проистекать из других экологических и культурных явлений, наше поведение может подкрепляться языком – точно так же, как определенные виды поведения могут подкреплять использование определенных видов языка. Более того, язык – ключевой аспект культуры, через него передаются идеи. Даже если язык не последний и единственный источник, объясняющий, почему люди думают о пространстве данным образом в данной культуре, этот способ мышления о пространстве должен передаваться от индивида к индивиду – в том числе от родителя к ребенку – через язык. Когда цельтальские дети растут, они все время слышат фразы со словами ta alan и ta ajk'ol, вероятно, по многу раз в день. Хотя поначалу они не понимают, что именно обозначают эти слова, они осознают, что им нужно выучить определенные понятия, чтобы воспринимать и употреблять эти распространенные слова. Языки создают давление, вынуждающее людей осваивать понятия с определенными обозначениями, которыми они должны владеть, чтобы бегло говорить на этих языках, но также чтобы они могли выполнять самые базовые пространственные задачи, когда рассуждают и манипулируют объектами, или заставлять других это делать. Английские дети тоже сталкиваются с постоянно употребляемой пространственной терминологией: им приходится употреблять слова типа «левый» и «правый». Обучение правильному значению и употреблению подобных пространственных ярлыков становится неотъемлемой частью взросления, по мере того как мы учимся ориентироваться в пространственном окружении, в которое вписаны[38].

Люди неизбежно приобретают обширный опыт обращения со специфическими системами координат, говоря на своем родном языке. Опыт говорения затем способствует формированию определенных когнитивных привычек, которые приводят к концептуализации окружающей среды определенными способами. Дело не в том, что человеческие популяции, говорящие на геоцентрических языках, не могут выучиться говорить или мыслить эгоцентрически, а в том, что им не хватает опыта, чтобы делать это с легкостью. И наоборот, большинство из нас, говорящих на языках, в которых система координат по умолчанию эгоцентрическая, не располагает опытом, чтобы с легкостью говорить в геоцентрических категориях. Это подразумевает, что различные способы осмысления пространства передаются лингвистически из поколения в поколения, по мере того как каждая новая когорта детей в популяции усваивает когнитивные привычки, связанные с заданным по умолчанию способом говорить о пространстве в своем сообществе. Передача языка порождает закономерности мышления, даже если заведомо не ограничивает мышление.

Это отсутствие ограничений мышления отражается в факте, который по большей части игнорировался в исследованиях Левинсона и его коллег: способы, которыми носители данного языка говорят о пространстве, могут на самом деле значительно варьировать. Ряд исследований, проведенных в последние несколько лет, указывают на то, что пространственный язык может различаться внутри сообществ по таким факторам, как гендер и профессия. Использовать «носителей английского» как одну величину и «носителей цельталя» как другую – чрезмерное упрощение. Хотя носители английского, возможно, с большей вероятностью будут говорить и думать о пространстве эгоцентрически по сравнению с носителями языков цельталь, гуугу йимитир или любого другого из множества языков, носители всех этих языков могут избирать различные стратегии, зависящие от ряда факторов. Например, некоторые исследования показывают, что на пространственное мышление существенно влияет язык, но, кроме того, внеязыковая культура и экологические факторы, такие как местная топография.

Исследование носителей языка дивехи на атолле Лааму (Мальдивы) указывает на то, что профессия играет важную роль в том, как люди выполняют задачи на пространственное мышление. На островах атолла, где преобладающая стратегия добывания пищи – рыболовство, около 80﹪ ответов в подобных задачах предполагают геоцентрическое мышление. На островах, где люди живут в основном мелким земледелием, только около 40﹪ ответов геоцентрические. Это логично, ведь рыбаки натренированы в геоцентрической навигации. Она играет для них важную роль как в краткосрочном, так и в долгосрочном выживании. Предположительно, сходные закономерности, пусть и не столь выраженные, можно обнаружить среди многих популяций. Например, американские рыбаки и летчики, вероятно, будут больше склонны мыслить геоцентрически после того, как их годами этому обучали, пусть даже большинство американцев чаще всего используют эгоцентрическую систему координат[39].

Заметные различия нашли исследователи среди майя. Так, применительно к носителям мопанского и юкатекского майя было отмечено, что мужчины чаще опираются на геоцентрические обозначения направлений, в то время как женщины хуже знакомы с этими обозначениями. Наиболее вероятное объяснение состоит в том, что мужчины в этих сообществах обычно работают в полях, а женщины – дома. Повседневная жизнь мужчин, по-видимому, больше способствует применению геоцентрического способа говорить о пространстве. Однако язык, который ими используется, все еще играет во всем этом ключевую роль, так как языки майя предлагают своим носителям геоцентрические слова и выражения, позволяющие говорить и мыслить геоцентрически. Если вы говорите на языке, в котором нет выражений типа ta alan и ta ajk'ol, вы вряд ли придете к пониманию пространства вокруг себя в категориях направлений, которыми они обозначаются. Это соображение можно развить дальше. Если бы цельтали не жили в тех географических условиях, в которых они живут, у них никогда бы не сложилась система направлений, так активно опирающаяся на понятия «вверх по склону» и «вниз по склону». Тот факт, что они живут на наклонной плоскости, восходящей к югу (приблизительно), явно играет решающую роль. Эта весьма насущная особенность их среды в конечном итоге способствовала такому способу говорить о пространстве, который ныне задает по умолчанию способ мыслить о пространстве. Тем не менее, хотя и соблазнительно прийти к выводу, что происхождение этого типа мышления обусловлено единственно окружающим ландшафтом, это тоже будет не вполне точно. Ландшафт не определяет то, как цельтали или другие народы говорят о пространстве, поскольку многие популяции живут на наклонных плоскостях и у них не возникает обозначений направлений вроде ta alan и ta ajk'ol. И все же, хотя тип ландшафта – недостаточный критерий для развития определенного способа говорить о пространстве, это явно необходимый критерий. Ни одна группа, обитающая на равнине, не будет говорить о пространстве в категориях «вверх по склону» / «вниз по склону», как цельтали, юпно и некоторые другие популяции. Однако группы, обитающие в равнинной местности, могут использовать для упоминания пространства другие геоцентрические термины: об этом свидетельствует тот факт, что гуугу йимитир столь активно используют стороны света. Применение солнечных геоцентрических терминов, как у гуугу йимитир, не требует гористого рельефа, но оно требует среды, в которой траектория солнца бо́льшую часть времени видна. Люди с большей вероятностью будут использовать направления, сориентированные по движению солнца, если это движение легко отследить. Это имеет отношение к тому, о чем шла речь в главе 1: неенгату из Амазонии вряд ли развили бы жестовую систему сообщений о времени путем указания на небо, если бы жили не в экваториальном регионе. Экваториальное солнечное освещение позволяет гораздо легче «указывать время». В более широком смысле такие простые наблюдения показывают, что языки кодируют понятия такими способами, которые вероятностным и недетерминистическим образом связаны со средовыми переменными[40].

Здесь рассказывалось о немногих конкретных культурах и пространственных системах координат, но, как и во всем, что касается человека, на самом деле многое оказывается еще сложнее. Другие культуры и языки не опираются ни на одну систему координат из описанных выше. Как уже упоминалось, в настоящее время открыто по крайней мере три базовых типа системы координат. Помимо эгоцентрических и геоцентрических систем, некоторые культуры пользуются так называемыми объектоцентричными системами, в которых они ориентируются в пространстве не по особенностям собственного тела или регионального ландшафта, а по более мелким предметам типа зданий. Большинство из нас поступают так время от времени. Например, я могу сказать, что кафедра находится «в передней части аудитории», тогда как дверь, возможно, «в задней части аудитории». Вместо того чтобы сказать, что парта находится слева/справа или к северу / к югу от другой, я могу сказать, что она «ближе к доске». Как носитель английского языка, я использую этот объектоцентричный способ говорить о пространстве в специфических обстоятельствах, например находясь в учебной аудитории или в машине. В большинстве случаев речь идет о сравнительно небольшом замкнутом пространстве, но не всегда. На большом корабле, даже на палубе, я могу сказать что-нибудь вроде «ваша каюта находится aft от моей», что буквально означает: она ближе к корме. В контексте мореплавания так говорят даже о пространственной ориентации меньших точек отсчета. Моряк может запросто велеть кому-то поставить «стулья aft от стола», обустраивая столовую. Я слышал подобное много раз, когда путешествовал на кораблях.

Хотя для большинства из нас объектоцентричные описания не являются нормой, в некоторых культурах они норма. По-видимому, отчасти это относится к каритиана. Хотя в языке каритиана есть слова, обозначающие «правый» и «левый», эти термины, вероятно, обычно не применяются, когда люди описывают пространственную ориентацию объектов или указывают направление. И каритиана, похоже, не осмысляют (по крайней мере, традиционно) пространство главным образом в эгоцентрических или в геоцентрических категориях. Вспомним еще раз про эксперимент с расстановкой игрушек, описанный мною выше. Носители преимущественно геоцентрических языков, как хай||ом, обычно запоминали порядок игрушек по сторонам света, например «черная корова стоит к западу от белой». Носители преимущественно эгоцентрических языков, таких как голландский и английский, запоминали порядок с помощью стратегий типа «черная корова слева от белой». Эти различия стали очевидны, когда участников развернули, разместив с другой стороны здания. Носители каритиана, однако, поступили бы совершенно иначе. Они запомнили бы порядок объектов, отметив, что «черная корова ближе к зданию школы, чем белая». Затем, очутившись по другую сторону школы, они снова поставили бы черную корову с той стороны стола, которая ближе к школе, невзирая на другие факторы. В действительности, когда я проводил аналогичные нелингвистические эксперименты с носителями каритиана лет десять назад, в большинстве случаев я наблюдал именно это.

Еще одна стратегия осмысления пространства тесно связана с местной средой. Обитатели некоторых островов говорят о направлениях «к морю» и «к суше», где последнее обозначает направление к центру острова, независимо от местоположения говорящего. Если вы на северной стороне острова, то «к суше» значит «на юг», а «к морю» – «на север». Если же вы на южной стороне острова, то верно обратное. Ряд исследований редких языков привели к тому, что были зафиксированы разные системы обозначения направлений, специфические для островных культур. В Амазонии и других местах сходные системы указания направлений и пространственной ориентации привязаны к направлению течения основной реки. Возьмем, например, словосочетание Piibooxio xigahapaati со значением 'подниматься по реке', распространенное в амазонском языке пираха. Этот язык прославился в последнее десятилетие среди лингвистов благодаря исследованиям моего отца, Дэниела Эверетта. Он заметил, что выражение Piibooxio xigahapaati может звучать не только на берегу реки, но и в глубине джунглей. Пираха используют течение местной реки – черной петляющей Маиси, которая течет на север, – как основу своей заданной по умолчанию системы координат. Этот вид пространственной референции требует от говорящих на пираха постоянно отслеживать, где они находятся относительно южного направления «вверх по реке», – непростая задача для тех, кто незнаком с этой системой, как засвидетельствовано обоими моими родителями, которые много лет изучали язык и культуру пираха. Вследствие миссионерской работы моих родителей в восьмидесятых я и мои сестры в раннем детстве часто бывали у пираха и жили среди них. Я провел несчетное количество дней и ночей, плавая Piibooxio xigahapaati и вниз по течению в прохладных водах Маиси[41].

В Амазонии, где я провел немалую часть своей жизни, многие бразильцы тоже говорят о местоположении городов и деревень в категориях pra cima ('вверх по реке') и pra baixo ('вниз по реке'), даже когда говорящие не находятся на реке или ее берегу. Они, однако, не скажут, что вилка находится pra cima или pra baixo от тарелки, поскольку эта система координат не применяется в малых масштабах. Но сути это не меняет: человек располагает разными обозначениями направлений и базовыми системами координат, и на то, как он говорит и мыслит о пространстве, влияют многие факторы. В этой главе были затронуты лишь некоторые из них, но этого достаточно, чтобы показать, что ни язык, ни ландшафт, ни внеязыковые культурные условия, ни врожденные характеристики нашего мозга не определяют полностью того, как люди мыслят и ведут себя относительно окружающего пространства. Напротив, все эти факторы взаимосвязаны и служат опорой человеческому пространственному мышлению и связанному с ним поведению. Самые широкомасштабные новейшие экспериментальные исследования среди разнообразных популяций подкрепляют этот вывод. Люди – чрезвычайно пестрая компания.

Бродя по регулярному городу вроде Помпей, будь то сейчас или 2000 лет назад, человек может в поисках пути ориентироваться по сторонам света. Вероятность, что он так поступит, и легкость, с которой он это проделает, зависят от его культурного багажа и заданной по умолчанию системы координат в родном языке. Кроме того, его пространственное мышление может косвенно зависеть от ландшафтных характеристик местности, в которой он живет, постоянства видимого движения солнца в его широтах, от профессии, пола и так далее. Накопившийся за это время огромный корпус исследований человеческого пространственного мышления подтвердил, что люди способны говорить и думать о пространстве самыми разными способами. Иные из этих способов эгоцентрические, иные геоцентрические, иные объектоцентрические. Языки кодируют чрезвычайно разнообразные понятия о пространстве. Эта степень вариабельности была бы неожиданностью для большинства когнитивистов еще не так давно. Сегодня, хотя все еще ведутся споры о глубине этих различий, невозможно отрицать их существование. Подобные различия говорят нам нечто важное о человеческом мышлении и поведении: то, как мы ориентируемся в окружающем пространстве, демонстрирует такие кросс-культурные различия, которые ранее считались невозможными с учетом базовых постулатов о гомогенности человечества. Открытие этой вариабельности в конечном итоге стало возможным благодаря работе лингвистов в таких местах, как горы Чьяпас: именно эти специалисты обратили внимание на то, что́ люди в реальности говорят и делают, рассуждая о пространстве.

Ландшафты: что значит «гора»?

До сих пор в этой главе внимание сосредоточивалось на том, как люди говорят и думают о своей и чужой пространственной ориентации – ориентации, основанной на определенных системах координат. Но рассуждать об окружающем пространстве – это не только отсылать к определенным координатным системам. На самом деле это означает гораздо больше, но здесь я сосредоточусь на теме, косвенно связанной с системами координат: как люди говорят и мыслят об окружающем ландшафте. Я уже подчеркивал в предыдущей главе, что особенности местной среды могут играть решающую роль в формировании манеры людей говорить о пространстве. Тот факт, что юпно измеряют пространство и течение времени в понятиях «вверх по склону» или «вниз по склону», до некоторой степени обусловлен крутыми горами, в которых они живут. Это наблюдение можно сформулировать следующим образом: горная среда приводит к повышению вероятности того, что люди будут использовать геоцентрический тип пространственных ориентиров. Но это тоже чрезмерно упрощенная оценка, причем по причине, которая может вас удивить. Не все народы говорят о «горах» или даже концептуализируют горы как отдельные сущности.

Возьмем лаосский язык, на котором говорят десятки миллионов людей. Ник Энфилд, лингвист из Сиднейского университета, много лет изучает лаосский. Его исследования показывают, что носители этого языка описывают окружающий южноазиатский ландшафт терминами, которые не переводятся адекватно на английский или другие европейские языки. Например, в лаосском нет слова «гора». Для обозначения гористой местности используется слово phuu2 (символ «2» обозначает особый тон).

Вот некоторые наблюдения Энфилда: «Форма рельефа, которая по-английски называется отдельной горой… в лаосском может обозначаться через употребление сложного словосочетания с числовым классификатором. Таким образом, phuu2 nuaj1 nii4 означает 'эта гора' (букв. 'эта единица горной местности'). Это указывает, что в лаосском воображении отсутствует "предмет", соответствующий английскому mountain 'гора'». Нет в этом языке и прямого эквивалента слову «холм». В лаосском есть термин, обозначающий очень маленькие холмики, но он применяется также к маленьким кучкам земли и даже к термитникам. Возможно, это покажется странным, но задумайтесь на минутку, что мы называем «горами» и «холмами».

Горы в гряде расположены не совсем отдельно друг от друга, они географически объединены. Например, это может быть одна вершина с различными меньшими пиками вокруг нее: все принадлежат одному и тому же коническому массиву. Не каждая гора круто спускается на окружающую плоскую равнину, и очертания отдельных гор значительно варьируют в плане рельефа. В некоторых случаях – как, например, часто бывает с вулканами – горы стоят одиночно на фоне плоской равнины. Однако это нехарактерно для лаосского ландшафта, как и вообще для большинства горных гряд, где подножия и вершины представляют собой переплетение складок на поверхности планеты. К тому же нет четкой границы, за которой «гора» становится «холмом», а «холм» – «насыпью». У ландшафтов от природы отсутствуют явные разграничения в физическом пространстве, вот почему в некоторых культурах есть термины типа phuu2, обозначающие горную местность, а не отдельные горы[42].

Другие элементы окружающего ландшафта языки тоже выделяют по-разному. Например, в лаосском существуют два обозначения джунглей: khook4 – это редколесье, а dong3 – слово, которым называют тропические леса с густо растущими деревьями. Очевидно, что языки характеризуют свое географическое окружение по-разному и эти различия могут повлиять на то, как люди познают окружающее пространство. Возьмем лаосского ребенка, живущего на равнине у подножия гор. Он видит явное различие высот между равниной и массивом вершин. Он может распознавать отдельные пики, но, вероятно, более насущное различие – между темно-зелеными, покрытыми лесом вершинами и ярко-зелеными травянистыми равнинами, на которых ведется сельское хозяйство. В какой-то момент они слышат слово phuu2. У них нет способа понять, что значит этот термин; все, чем они располагают, это этикетка. При освоении языка они разбираются, как эта этикетка используется при общении, и вычленяют ее значение из контекста этого общения. Подрастая, они осознают, что базовый концепт этого термина относится к окружающей горной местности, во многом аналогично тому, как носителю языка цельталь приходится постепенно догадываться о концептах, стоящих за этикетками типа ta alan и ta ajk'ol. Точно так же английский ребенок, подрастая, устанавливает концепты «левого», «правого» и «горы». В то время как наши чувства, общие для всех популяций, могут задавать нам определенные способы дешифровки нашего пространственного окружения, ярлыки нашего родного языка помогают конкретизировать определенные пространственные и физические концепты, которые с возрастом начинают восприниматься детьми как естественные. Мы можем выучить другие концепты или адаптировать наш язык так, чтобы называть слегка иные концепты. Я могу сказать «горная местность» и передать, по крайней мере приблизительно, значение phuu2. Носитель лаосского может сказать phuu2 nuaj1 nii4 для обозначения отдельной горы. Но подобная лексическая адаптация не меняет того факта, что фундаментальные лексические кирпичики разговора о ландшафтах различаются в таких языках, как лаосский и английский.

Это доказывают и другие исследования последних полутора десятилетий. Например, в спецвыпуске журнала Language Sciences, опубликованном 15 лет назад, большой рабочий коллектив ученых изложил серию результатов, полученных ими после многолетнего исследования ландшафтных терминов в ряде редких языков. Эти языки выбирались не случайно – они должны были отражать разнообразие языковых семей и экологических условий. В список входили маркизский (острова в Тихом океане), киливала и йеле (с двух разных островов к востоку от Папуа – Новой Гвинеи), cери (Сонора, Мексика), чонтальский и цельтальский майя (Центральная Америка), джахай (Малайзия), лаосский и хай||ом.

Эти языки, носителями которых являются обитатели островов, джунглей и пустынь, обнаруживают различные способы говорить о ландшафтах. Исследования показывают, что многие как будто бы базовые ландшафтные понятия, в том числе «гора», не обязательно адекватно переводятся на другие языки. Говоря словами одного из авторов этого выпуска журнала, «понятия "гора", "утес" и "река" подразумевают существование этих предметов. Они выглядят достаточно реальными, чтобы давать основания счесть их универсальными концептами. Но один из центральных посылов этой подборки в том, что нас ожидает сюрприз – например, в языке йеле нет прямых эквивалентов этим терминам». Например, в йеле слово mbu означает 'коническая возвышенность' и может служить обозначением горы или холма, но также кучи песка или грязи. Хотя по-английски можно метафорически сказать «гора грязи», слово «гора» (mountain) само по себе не может обозначать конические формы малого размера[43]. Слово mbu не имеет точного соответствия ни одному английскому ландшафтному термину[44].

Это относится и к другим ключевым ландшафтным терминам в йеле, например обозначениям водоемов. Термины типа «река» или «лагуна» не имеют в йеле однозначных соответствий – там множество базовых лексем для обозначения видов воды. Эти слова различаются в зависимости, например, от глубины водоема, вдобавок к таким факторам, которые имеют значение в английском, например, проточная ли это вода (как в случае «река – озеро»). Различия на уровне базовой лексики в обозначениях разных водоемов особенно развиты в йеле. Соблазнительно предположить, что подобные различия обусловлены попросту типами водоемов, которые имеются на острове Россел, где говорят на языке йеле, и большой значимостью этих водоемов для образа жизни носителей йеле. Хотя эти факторы определенно играют некоторую роль, стоит подчеркнуть, что между конкретными типами среды и конкретными способами говорить о ландшафте в данном языке не существует однозначной связи. Иными словами, местная география, конечно, играет роль в том, как люди говорят о ландшафтах, но она не определяет четко эволюцию понятий в языке. Доказательством тому может служить пример языка киливала, на котором говорят в экологических условиях, сходных с теми, в которых живут носители йеле. В нем тоже много различных обозначений водоемов. Однако эти слова не слишком совпадают с терминологией йеле, несмотря на сходство географических контекстов, в которых говорят на этих языках[45].

Что интересно, языки могут использовать не только разные существительные, но и разные глаголы, интегрируя культурно насущные ландшафтные понятия. Носители йеле располагают таким глаголом, как paa, что значит «идти по плоской поверхности». Этот глагол не имеет перевода на английский или большинство других языков (возможно, и на все другие). Он иллюстрирует тот факт, что языки интегрируют ландшафты порой неожиданными путями. Выраженные возвышенности на острове Россел, по-видимому, обусловливают существование таких непереходных глаголов, как paa, kee ('подниматься') и ghii ('спускаться'). Последние два термина адекватно переводятся на многие языки, включая английский. В йеле имеются также непереходные глаголы, инкорпорирующие объекты ландшафта, типа vy: uu ('взбираться по склону') и 'nuw: o ('спускаться по склону'), наряду с km: ee ('нести что-либо вверх по склону') и ghipi ('нести что-либо вниз по склону'). Рельеф острова Россел и окружающий ландшафт вообще интегрированы в язык йеле уникальным образом. Языки часто кодируют ландшафтные концепты, имеющие местное значение[46].

Несколько лет назад я получил одну статью как младший редактор International Journal of American Linguistics – журнала, который с момента своего основания Францем Боасом в 1917 г. опубликовал много интересных сведений о редких языках Нового Света. В статье описывалось то, как говорит об окружающем ландшафте одна конкретная южноамериканская популяция. Язык, о котором идет речь, принадлежит племени локоно в саваннах Гвианы к северу от Амазонии. В локоно проводится различие между существительными, обозначающими предметы, и существительными, обозначающими места. Этот язык пользуется одним и тем же словом для обозначения всех форм рельефа, и этот общий термин по-разному модифицируется применительно к разным формам. Это слово horhorho, и, хотя наилучшее английское соответствие ему landform 'форма рельефа', у него нет конкретного перевода. Известно, что этот термин по-разному модифицируется. Например, horhorho diako обозначает верхушку элемента рельефа, а horhorho bana – его поверхность. Первое выражение может применяться для описания чего-либо, расположенного на вершине горы, второе – для обозначения различных типов поверхности. Horhorho может модифицироваться такими способами, которые отражают тонкие различия формы, функции, а потенциально даже материала описываемого ландшафта. Это обязательный термин, независимо от того, описываются ли джунгли, крутые холмы и горные хребты, саванны, болота или иные географические особенности вокруг говорящего. Более того, слово horhorho может использоваться для описания ландшафта как в очень крупном, так и в очень мелком масштабе, служа объединению различных форм ландшафта, которые в языках типа английского рассматриваются как совершенно отдельные сущности[47].

Здесь можно привести много других примеров, но и те, которые уже приведены, вероятно, дают вам представление о том, что то, как люди говорят об основных характеристиках своего окружающего ландшафта, а следовательно, и то, как они выделяют конкретные особенности этих ландшафтов, заметно отличается у разных популяций. Представители разных культур могут мыслить о ландшафтах очень по-разному – так же, как в случаях с указанием направлений или описанием пространственного расположения объектов.

Заключение: неуниверсальные пространственные концепты

Когда я проводил свое первое исследование по каритиана, я поступал так, как большинство лингвистов, обученных методам старой школы: пытался найти определения базовых слов, которые традиционно считаются общими для всех языков. (В наши дни некоторые полевые исследователи избегают этого подхода, поскольку он накладывает много ограничений, но одновременно он дает и определенные преимущества для предварительного анализа типов базовой лексики.) Подобные слова – например, «солнце», «луна», «облако», «кровь» и т. п. – обозначают понятия, известные всем популяциям. Они существуют в любой земной среде обитания. Совокупность слов, обозначающих такие понятия, называется списком Сводеша – в честь лингвиста, носившего эту фамилию. Некоторые слова из этого базового списка на самом деле не такие уж базовые, хотя могут ими казаться. Например, список включает числительные «один» и «два». Во многих языках есть слова, идеально отражающие понятия «один» и «два», но в некоторых слово «два» неточное и его лучше переводить как «пара». В еще более редких случаях подобная неточность свойственна очевидному эквиваленту слова «один». В некоторых языках отсутствуют многие или все точные числительные, и это говорит о том, что «базовые» слова являются базовыми не для всех культур. Это вновь и вновь отмечается в полевых лингвистических исследованиях последних десятилетий, и пример ландшафтной терминологии еще больше доказывает это. Я столкнулся с таким явлением, когда пытался вычислить обозначение горы в языке каритиана. Когда я спросил своего каритианского знакомого, как на его языке будет montanha («гора» по-португальски), он ответил: deso. Позже я спросил его, как будет «холм», и снова получил в ответ deso. На самом деле, как оказывается, слово deso не означает ни гору, ни холм, ни кочку. Оно не имеет точного аналога в английском, но не соответствует и лаосскому phuu2. Оно, по-видимому, применяется к крупным выпуклостям земной поверхности размером не меньше холма. С функциональной точки зрения это не так уж удивительно. Польза отдельного обозначения «горы» невелика для каритиана, которые обитают в местности, где на сотни километров в любом направлении нет гор. Мне понадобилось некоторое время, чтобы установить, что deso не имеет точного соответствия никаким известным мне словам в португальском или английском. И в этом временно́м зазоре кроется методологическая проблема. Люди, даже подготовленные исследователи, знающие о подобном разнообразии значений слов среди неродственных культур, пытаются всунуть круглое в квадратное, натягивая значение слова своего родного языка на слово другого. Мы пытаемся перевести слова, часто не осознавая, что наши слова не обязательно точно соответствуют словам в слабо документированном языке. Это относится даже к словам типа «два», или «гора», или «правый»/«левый», словам, которые могут показаться универсальными. Но они кажутся универсальными именно потому, что мы натренированы использовать их и обращаться с понятиями, с которыми они связаны. Слова и связанные с ними концепты на самом деле не очевидны для всех человеческих популяций.

Кросс-лингвистические различия в том, как люди говорят о направлениях, ландшафтах и других пространственных феноменах, указывают на взаимодействие людей со своей окружающей средой. Но нельзя сказать, что среда полностью определяет то, как люди говорят о пространстве. В сходных условиях по всему миру люди порой говорят о пространстве непредсказуемым образом. Немалое количество экспериментальных данных свидетельствуют о том, что разные способы говорить о пространстве могут способствовать развитию разных способов осмысления пространства, пусть даже некогда языковые различия были мотивированы тем, насколько эти способы говорить были полезны в определенных средах. Если ваш язык требует регулярно проводить различия между холмами и горами или между «левым» и «правым», различия между этими референтами, вероятно, засядут у вас в голове. Они укоренятся в ваших когнитивных привычках.

В начале этой главы я рассказывал о том, как шел по темным джунглям за местной жительницей, дивясь ее навигационным способностям. Невозможно узнать, насколько они были обусловлены культурными, лингвистическими или экологическими факторами. Многие современные исследования предполагают, что у некоторых популяций вообще развито искусство подобного рода навигации – моя проводница вовсе не обязательно была навигационным гением. Изучение разнообразных языков популяций, не относящихся к миру WEIRD, в совершенно различных средах обитания показывает, что люди говорят и думают о пространстве способами, не похожими на те, что выглядят естественными для многих из нас. Поэтому человеческое поведение, связанное с пространством, включая заданные по умолчанию навигационные стратегии, может иметь значительные различия в разных культурах. В главе 3 мы рассмотрим, как другие результаты лингвистических исследований в популяциях, не относящихся к WEIRD, еще больше ставят под сомнение некоторые наши привычные представления о человеческом мышлении и поведении.

3. Кто ваш брат?

Порту-Велью, город, где я провел немалую часть своего детства и выполнил некоторые из своих исследований, раскинулся вдоль северного берега реки Мадейры, притока Амазонки шириной в милю. Мадейра сама по себе одна из крупнейших рек в мире. Порту-Велью до сих пор остается своего рода городским островом в Южной Амазонии, связанном с северными краями в основном обширной водной артерией, текущей мимо него к экватору. В джунглях вокруг Порту-Велью много резерваций, принадлежащих разным коренным народам. Многие из их языков, такие как каритиана, звучат в этих джунглях тысячелетиями. Разнообразие языков в бразильском штате Рондония, столицей и самым крупным городом которого является Порту-Велью, говорит нам кое-что важное об истории Южной Америки. Во-первых, это регион, где, по-видимому, когда-то говорили на прото-тупи – языке-предке, от которого пошли все другие языки группы тупи, как и каритиана. Когда португальцы и другие европейцы прибыли на побережье нынешней Бразилии, они встречали по всей длине побережья носителей языков тупи. Это означает, что за несколько столетий, предшествующих появлению здесь европейцев, языки и культуры тупи каким-то образом распространились на восток из Юго-Западной Амазонии, где находится Рондония, через значительную часть Южно-Американского континента. Я отмечаю это, чтобы подчеркнуть тот факт, что языки, подобные каритиана, дают нам всевозможные открытия, не обязательно связанные с языком или мышлением.

Как вы догадываетесь, жизнь коренного населения, обитающего в городе бразильской Амазонии, полна проблем. Как многие малые народы по всему миру, эти люди сталкиваются с серьезными предрассудками со стороны некоторых представителей более крупных культурных групп, окружающих их. Каритиана называют индейцами, indios, – названием, которое в конечном итоге восходит к ошибочному убеждению Колумба, будто бы он высадился в Индии, хотя на самом деле он попал в Новый Свет, который люди населяли еще за 20 000 лет до его нечаянного «открытия». Термины, используемые для обозначения низших социально-экономических классов в окрестностях Порту-Велью, включают indios и ribeirinhos ('речные люди'). Конечно, местные бразильцы среднего и высшего класса вряд ли уникальны в том, что применяют эти термины для обозначения чужих социальных групп как «других». На самом деле все культуры располагают ярлыками, которые могут использоваться в значении «чужаки» применительно к людям, которые не принадлежат «нашей» группе. Это относится даже к коренным амазонским популяциям типа каритиана. В их случае среди терминов, которыми они традиционно называют себя, есть pyeso, что значит «люди». Не-каритиана традиционно именовались opok, что может передаваться как 'чужаки' или 'иностранцы'.

Эти обозначения людей – 'граждане'/'иностранцы', pyeso/opok и т. д. – имеют широкий спектр последствий и отнюдь не являются малозначащими этикетками. Категория, под которую вы подпадаете, может оказать огромное влияние на вашу жизнь. Не так давно я ехал в автомобиле по одному из многочисленных bairros[48] Порту-Велью и разговаривал со своим близким другом из племени каритиана, которого согласился подвезти. Он, как и многие другие из оставшихся трех сотен представителей этой народности, живет в городе. Этот выбор навязан ему сильным социально-экономическим давлением. Когда мой друг признается, что предпочел бы жить в главной деревне каритиана, расположенной в нескольких часах езды по бездорожью от Порту-Велью, это предпочтение выглядит несколько бессмысленным, поскольку там отсутствует достаточное количество дичи и рыбы, необходимых для поддержания традиционного образа жизни каритиана в их резервации. Этим людям приходится регулярно взаимодействовать с бразильской культурой, осваивая португальский, когда они пытаются пополнить свои доходы, продавая сувениры туристам. Такой вид взаимодействия не уникален и воспроизводится повсюду в Амазонии и других областях мира, где многие языки вымирают.

Пока мы ехали, я расспрашивал друга о том, что значит принадлежать к pyeso или opok здесь, в этой новой среде. «Новой» не преувеличение – вероятно, первыми каритиана, установившими постоянный контакт с внешним миром, было поколение дедов моего приятеля. Экономические и социальные трудности принадлежности к pyeso, как вы догадываетесь, многочисленны. Но мой друг также пролил свет на важность этого языкового различия для каритиана в старину, до их постоянного контакта с внешним миром. Каритиана иногда практиковали поедание тех, кто не относился к pyeso, – opok. Более того, он уверил меня, что в деревне есть старуха, которая готова со мной об этом поговорить. Она может, по его словам, рассказать мне, какие части человеческого тела самые вкусные, – тема, по которой, как он утверждает, у нее есть стойкие убеждения. (Я вежливо отказался от такого предложения.) Хотя я не знал об опыте этой старухи, мне было давно известно, что каритиана, как и некоторые другие тупи и иные племена Южной Америки, в прошлом практиковали каннибализм. Эта практика ужасала европейских колонистов. И наоборот, тупи и многие другие группы коренного населения Южной Америки ужасала привычка европейцев пытать своих врагов, которая, пожалуй, является куда более неприемлемой практикой, ведь жертвы пыток действительно претерпевают мучения. (Это, конечно, не значит, что пытки были совершенно неизвестны в Новом Свете до появления европейцев.)

Система верований каритиана когда-то во многом основывалась на представлениях о физической и духовной силе человеческой крови, на их языке – nge. Считалось, что употребление в пищу nge тех, кто принадлежит к opok, дает жизненную силу. Это может звучать довольно необычно, но вспомним, что христианство, заместившее в наши дни у многих каритиана традиционные верования, тоже подчеркивает роль крови. В центре его распятие и смертные муки человека. Употребление крови этого человека – в буквальном смысле для тех, кто верит в пресуществление, – имеет ключевое значение для некоторых адептов христианской веры, отделяя «верующих» от «неверующих». В определенный момент истории термины pyeso и opok разделяли людей на принципиально значимые категории, связанные, среди прочего, с тем, чью кровь можно было употреблять в пищу.

Все это говорит о следующем: то, как люди классифицируют других людей, культурно и лексически, действиями и словами, может иметь огромное значение. Люди считают важным лингвистически классифицировать других как принадлежащих к их собственной культуре (или иной группе, которую они представляют, например, выделяемой по внешнему виду) или как чужаков. Языки системно отражают и овеществляют значимые социальные разграничения, существующие в разных культурах. То, как мы называем людей, крайне важно. Это влияет на то, как мы с ними обращаемся, и может отражать даже то, входят ли эти люди в категорию съедобных. Однако не менее важно, что слова, используемые для обозначения людей, отражают водоразделы и структуры в пределах одной и той же культуры, а не только между культурами. Они отражают наши мысленные категории людей, с которыми, например, можно жить или вступать в брак. Они отражают закономерности родства. Описания систем терминологий родства начинают менять наши представления о том, как люди мыслят о других внутри своего собственного общества или группы. В отличие от некоторых иных тем, рассмотренных в этой книге, системы родства в языках мира изучают давно, и подобные системы служат тучным пастбищем для поколений лингвистов и антропологов. Вместо того чтобы заново проходить весь этот путь, проиллюстрирую лишь, насколько разными бывают системы родства, сопоставив некоторые ключевые характеристики терминологии родства в каритиана и английском.

Когда рассматривают различия в системах родства, часто сосредоточивают внимание на отдаленных родственных отношениях, например, обозначениях параллельных кузенов и кросс-кузенов в языках мира или на обозначениях троюродных и четвероюродных братьев и т. д. Такие термины, однако, не столь важны, по крайней мере в том смысле, что большинство носителей английского языка незнакомы с этими различиями или плохо понимают детали. Проясним разницу между «кросс» и «параллельными»: кросс-кузенами называются дети сестры по отношению к детям брата, тогда как параллельные кузены – это дети двух сестер или двух братьев. Это различие не играет особой роли в нашей культуре, и мы обычно используем только термин «кузен». Однако различие между кросс-/параллельными имеет значение во многих других языках и в повседневной речи для обозначения этих типов родства используются специальные термины. Но, наверное, еще удивительнее то, что языки разнятся в обозначении генетически более тесных отношений, таких как отношения между родителями, детьми, братьями и сестрами. Давайте бегло взглянем на каритианскую систему родства и на то, как она обращается с некоторыми категориями, которые мы привыкли считать базовыми или ядерными.

Один из традиционных терминов родства в каритиана, 'et, означает 'ребенок женщины'. Другой, it, означает 'ребенок мужчины'. Обратите внимание, что гендерное различие здесь основано не на поле ребенка, как в английских словах «сын» и «дочь», а на том, каков пол родителя. Мы сразу видим здесь серьезное отличие каритианских терминов родства от многих других языков, включая английский. Термин, используемый для обозначения родственника, может зависеть от пола говорящего, а не только от пола того, о ком говорят. Есть также способы обозначить пол ребенка через термины родства – так, что гендерный термин может сообщить о поле как говорящего, так и родственника, о котором идет речь. В этом смысле каритианские термины родства более симметричные или двусторонние, чем английские термины, указывающие только на пол человека, о котором идет речь[49].

Возьмем еще один базовый термин в английской системе родства – «сестра». Всякий говорящий называет этим словом сиблинга женского пола, следовательно, единственные факторы, мотивирующие употребление этого термина, – (а) женский пол упоминаемого человека и (б) общие родители у этого человека с тем, кто использует данный термин родства. Однако в каритиана использование терминов, которые могут переводиться английским «сестра», определяется и этими двумя факторами, и еще двумя. Первый из них – пол говорящего, второй – его или ее относительный возраст. Будучи мужчиной, я назову свою сестру pat'in. Но женщина назовет свою сестру kypeet, причем – чтобы еще больше все запутать – речь идет только о младшей сестре. Для обозначения старшей сестры женщина употребит слово haj. Точнее, она скажет y-haj, потому что приставка y- означает 'мой'. Таким образом, «моя сестра» переводится на каритиана тремя способами: y-pat'in, y-kypeet, y-haj. Аналогичным образом «мой брат» переводится тремя каритианскими терминами. Женщина или девочка скажет y-syky о любом из своих братьев. Напротив, мужчина или мальчик скажет либо y-keet, либо y-hai. Первый из этих терминов означает младшего сиблинга мужского пола у мужчины, второй – старшего. Эти слова используются также как ласкательные применительно к неродственникам. Например, мой ближайший друг из племени каритиана называет меня y-hai, тогда как я его – y-keet.

Разумеется, сложности каритианских терминов родства на этом не заканчиваются; они распространяются на кузенов и более дальних родственников. Ясно, однако, что даже применительно к ближайшей родне каритианские термины родства не так просты, по крайней мере по сравнению с аналогичными понятиями в английском и других европейских языках. Имеет значение не только пол человека, о котором вы говорите, но и ваш пол. Ваш возраст и возраст соответствующего родственника тоже влияют на то, как вы будете говорить об этом человеке. Эти два фактора – относительный возраст и пол как говорящего, так и лица, описываемого данным термином, – не имеют значения в большинстве систем родства и уж точно не имеют значения в большинстве языков WEIRD. Тем не менее язык каритиана в этом отношении не уникален. Скорее, на его примере видно, что обозначения членов семьи в разных языках могут отличаться существенным образом. Стоит подчеркнуть, что кросс-лингвистические различия в терминах родства коррелируют со всевозможными культурными явлениями, например, такими, как запрет на инцест. В частности, секс с кузеном или кузиной обычно считается табу среди тех, кто употребляет этот английский термин[50]. В каритиана табу на инцест тоже имеют значение, но иное, чем в большинстве англоговорящих культур. Каритианские мужчины традиционно должны были жениться на своих saka'et. Это дочь сестры мужчины, один из видов родства, которые мы описываем менее точным словом «племянница». Напротив, с дочерью брата мужчины, его tiogot, вступать в брак не разрешалось. Одна разновидность племянниц когда-то считалась идеальной партнершей для брака, в то время как брак или сексуальные отношения с другой рассматривались как кровосмесительные. (В наши дни каритиана, как правило, не женятся ни на каких племянницах и не практикуют полигамию, как раньше.) Термины родства не просто произвольно обозначают отношения; они довольно четко передают ключевые культурные установки, включая табу на инцест. Подобно тому как статус любого человека в качестве opok или pyeso мог раньше определять его съедобность, статус женщины в качестве saka'et или tiogot влиял на то, становилась ли она объектом внимания и желания со стороны мужчины, называющего ее этим термином. Порой эти лингвистически овеществленные культурные категории отражают такую сложность, которую мы, возможно, не ожидали бы обнаружить, если бы знали о системах родства только в наиболее распространенных языках мира.

Это не означает, что в редких языках мира типа каритиана бывают только сложные системы родства. Напротив, некоторые из них демонстрируют совсем простые системы родства. Одна из самых простых систем родства, описанных в антропологической и лингвистической литературе, существует у пираха. (Их язык упоминался в главе 2, и о нем еще будет сказано в главе 8, так как он обладает некоторыми необычными характеристиками.) Одна из самых удивительных особенностей языка пираха – то, что он не проводит различий между обозначениями матери, отца, тетки, дяди, деда и бабки. Все представители поколений старше говорящего называются màíʔì. Так как я провел часть своего детства в деревнях пираха и много раз бывал там взрослым, могу подтвердить, что этот термин употребляется постоянно, дети все время используют его, обращаясь к старшим родственникам. Кроме него в этом языке существуют только обозначения дочери, сына и сиблинга. Пол сиблинга значения не имеет, как и пол говорящего. Нет обозначений кузенов, а тем более специфических терминов для обозначения кросс-кузенов и параллельных кузенов. Возраст сиблингов говорящего, как и их пол, не влияет на термины, которыми они обозначаются[51].

Системы родства пираха и каритиана совершенно непохожи друг на друга, и, несмотря на сравнительную географическую близость (носителей этих двух языков разделяет всего лишь около 250 километров), они представляют разные точки континуума сложности, которую демонстрируют системы родства в языках. Масштабные исследования обозначений видов родства в языках мира показывают, что способы, которыми люди называют важнейшие отношения в своей жизни, чрезвычайно разнообразны. Тем не менее здесь наблюдаются и некоторые впечатляющие закономерности. Чарльз Кемп и Терри Режье, исследователи из Мельбурнского университета и Калифорнийского университета в Беркли, провели тщательный обзор систем родства в 566 языках мира, для которых базовые термины родства описаны полевыми лингвистами и другими учеными. Такое исследование стало возможным лишь благодаря тому, что лингвисты и антропологи к настоящему времени собрали обширные сведения о системах родства по всему миру. Анализ Режье и Кемпа привел их к простому выводу: языки стремятся использовать системы родства, достигающие четкого баланса между сложностью и функциональной полезностью. Что это значит? А вот что. Нет двух идентичных отношений, основанных на родстве: ни генетически, ни социально. Например, у вас два человека, которых вы можете называть «бабушкой» (или каким-то вариантом этого термина), но это, очевидно, не один и тот же человек и их отношения с вами не идентичны. Один из них – мать вашего отца, другой – мать вашей матери. У вас также есть два деда, поэтому четверо родителей ваших родителей называются только двумя терминами. Напротив, в китайском, шведском и многих других языках каждый из этих четырех родственников называется отдельным словом. Но, несмотря на подобные вариации сложности, все системы родства в мире группируют некоторые виды отношений вместе. Хотя китайский и шведский не группируют вместе «дедушек» и «бабушек», как английский, они группируют вместе другие отношения. Например, все ваши сиблинги женского пола именуются термином, который переводится как «сестра», независимо от того, говорите ли вы на английском, китайском или шведском. В этих трех языках сиблинг женского пола не именуется разными словами в зависимости от своего возраста или пола говорящего, как в каритиана. В одном из интервью Кемп высказал следующие соображения: «Система родства, где все родственники в семье называются одним словом, была бы очень простой, но не очень полезной для выделения конкретных лиц. Напротив, система с отдельным обозначением каждого члена семьи намного сложнее, но очень полезна для того, чтобы говорить о конкретных родственниках»[52]. Проведенный Кемпом и Режье обзор систем родства в мире показал, что эти системы почти всегда удерживают полезный баланс простоты и эффективности в различении важных отношений. Разнообразие терминов родства ограничивается базовыми когнитивными и коммуникативными факторами. Коммуникативный фактор очевиден: людям необходимо эффективно и точно различать базовые отношения в своей жизни. Но это коммуникативное требование уравновешивается когнитивным: легче запомнить системы родства, описывающие простые отношения, и труднее освоить, запомнить и передать термины, описывающие сложные отношения и имеющие ограниченную полезность в данной культуре. Избыточно сложный набор терминов родства начнет ощущаться просто как собрание названий для бесчисленных индивидуальных отношений, существующих внутри семейной группы, которые не поддаются обобщению и не запоминаются. Здесь явно присутствует компромисс между простотой и сложностью, как во многих аспектах жизни, и подобный компромисс не является чем-то неожиданным. Что неожиданно, так это характер ключевых отношений, именуемых в некоторых языках базовыми терминами родства, по сравнению с отношениями, обозначаемыми терминами родства в таких языках, как английский. Некоторые термины родства отражают глубокие различия культурных норм, связанные с основными практиками наподобие брака. Термины могут отражать, например, тот факт, что на одних племянницах можно жениться, а на других нельзя.

Неодушевленные ананасы: туманная классификация вещей

Помимо того что пол играет важную роль во многих терминах родства в языках мира, он также имеет фундаментальное значение для другого типа слов, которыми мы описываем людей, а именно местоимений. По-английски мы говорим her 'ее' или him 'его', she 'она' или he 'он' в зависимости от пола человека. Это кажется необходимым, как будто мы передаем ключевую информацию. Однако пол лица, о котором идет речь, может не иметь значения в момент использования местоимения. Или же он может быть просто неизвестен. В подобных случаях мы, носители английского, вынуждены выбирать местоимение того или иного грамматического рода, и до недавнего времени по умолчанию выбирался мужской род. Уже давно ведутся споры об этом андроцентричном выборе по умолчанию и о том, возможны ли лучшие варианты. Многие выступают в пользу более эгалитарных местоимений, но ни одно гендерно-нейтральное местоимение третьего лица пока не получило всеобщего признания. Один из вариантов, часто используемых в случаях, когда пол неизвестен или не имеет значения, – использование третьего лица множественного числа типа they 'они' или them 'их', даже если речь идет только об одном человеке. Я могу сказать что-нибудь вроде "If a student attends all the lectures and does all the reading, they are likely to do well in the course" (букв. 'Если студент посещает все лекции и читает всю литературу, они, скорее всего, хорошо справятся с курсом'). Обратите внимание, что эта стратегия возможна лишь потому, что в английском нет различия по роду во множественном числе третьего лица местоимений. Однако в некоторых языках оно есть. В португальском, например, используются eles или elas в зависимости от того, идет ли речь о группе мужчин или женщин. (А если группа смешанная? Тогда по умолчанию традиционно употребляется опять же мужской род – eles.) В то время как английский в некоторых контекстах навязывает людям местоименный род, он не так навязывает гендер, как языки типа португальского. Напротив, существуют языки, не навязывающие род при употреблении местоимений ни в каком контексте. Здесь снова хороший пример – язык каритиана. В этом языке ни одно местоимение не означает пол человека или людей, о которых идет речь. В нем есть только одно местоимение третьего лица, i, которое может означать 'она', 'он', 'ее', 'его', а также 'они'/'их'. Неудивительно, что это очень распространенное в языке слово.

Очевидно, что языки по-разному включают половую принадлежность в свои местоимения. Способы классификации людей различаются кросс-лингвистически, и гендер – один из ключевых факторов в этом неоднородном процессе категоризации. Влияние гендера распространяется также на классификацию животных и даже неодушевленных предметов. Это должно быть вам знакомо, если вы когда-либо учили один из распространенных языков вроде испанского, немецкого или любого другого, группирующего объекты по «родам». Род объектов приходится запоминать, нередко с трудом, поскольку у предметов, разумеется, нет биологического пола. В испанском, например, вам нужно выучить, что mesa ('стол') – женского рода, тогда как в немецком вам приходится усвоить тот факт, что Tisch ('стол') – мужского рода. Процессу запоминания могут помочь некоторые фонетические тенденции, например, то, что в испанском слова женского рода часто оканчиваются на а, а слова мужского рода – на о. Однако существует много исключений из этих правил, и в конечном счете тот, кто осваивает язык, – ребенок или взрослый – должен просто запоминать грамматический род множества существительных, так как он влияет на другие вещи, например на определенный артикль, употребляемый с этими существительными. В конце концов, говорят не "el mesa", а "la mesa". И говорят "der Tisch", а не "die Tisch". Неверное употребление артикля – характерный признак плохого знания языка, как могут засвидетельствовать многие, кто учил испанский, немецкий и другие языки[53].

Следовательно, грамматический род – явление, которое классифицирует по категориям не только людей, но и животных, и предметы. Причем не только по двум категориям, основанным на половых признаках, но по нескольким. В некоторых языках, включая романские (французский, испанский, португальский), существуют два рода – мужской и женский. В других языках, в том числе и в вышеупомянутом немецком, их три – мужской, женский и средний. В третьих, таких как каритиана, китайский и японский, грамматического рода нет. Можно ожидать, что во всех языках будут два-три грамматических рода или не будет этой категории вообще, как в перечисленных случаях. Это было бы разумно, если учесть, что языки могут не использовать биологические половые категории как основу классификации неодушевленных предметов, или могут использовать две основных биологических половых категории для классификации референтов, или две этих категории плюс еще одну нейтральную («среднюю») категорию для референтов, которые не классифицируются по половому признаку. Короче говоря, в языках могло бы быть всего три грамматических рода – женский, мужской и средний. Однако, как вы уже убедились, языки не особенно стремятся соответствовать нашим ожиданиям. На самом деле в некоторых языках грамматических родов больше трех. Возьмем в качестве примера язык дирбал: на нем говорят аборигены Австралии и он хорошо известен лингвистам. Несколько десятилетий назад полевой исследователь Боб Диксон написал статью, в которой показал, как в дирбал классифицируются люди, животные, объекты и другие сущности. Чтобы дать вам представление о том, как работает «род» в этом языке, рассмотрим следующие категории, различающиеся в грамматике дирбал:

Категория 1: мужчины и многие другие одушевленные предметы.

Категория 2: женщины, некоторые типы животных, вода, огонь, насилие.

Категория 3: овощи и фрукты, при условии, что они съедобны.

Категория 4: разное.

Помимо удивительных способов, которыми в эти категории объединяются некоторые предметы, эта система интересна тем, что состоит из четырех родов, а не из трех. Возможно, четвертая категория может считаться средним родом, но как тогда быть с третьей? Это что, «съедобный род»? Категории 1 и 2 тоже явно структурированы не только по простому принципу различения полов. Однако пол все-таки имеет значение, раз мужчины и женщины помещаются в разные категории. И не забудем, что системы родов в других языках не отражают четко половые категории. Например, в немецком, как известно, слово «девочка» среднего рода, так как перед ним идет артикль среднего рода: das Mädchen, а не die Mädchen. Поскольку в языках, где есть грамматический род, он приписывается объектам квази-случайным образом, возможно, английский термин gender не совсем уместен. В реальности мы обнаруживаем, что грамматики мира часто классифицируют людей, объекты и другие сущности по размытым критериям, которые мотивированы – в некоторых случаях, не всегда – ассоциацией с биологическим полом. Язык дирбал хорошо иллюстрирует нечеткость этих закономерностей категоризации[54].

По мере того как полевые лингвисты все подробнее описывают языки культур, не принадлежащих к WEIRD, они открывают множество грамматических систем классификации предметов. Эти системы обнаружены в некоторых языках Австралии, например в дирбал, но два основных региона, в которых всплывают неожиданные системы классификации существительных, – это Африка и Амазония. В некоторых языках этих регионов имеется намного больше классов существительных, чем в дирбал, где их четыре. Обратите внимание, что применительно к языкам, где есть более трех категорий существительных, мы уже не используем термин «род», а говорим о «классах» существительных. Системы грамматического рода, пожалуй, представляют собой очень простые типы классов существительных.

В языках мира предметы классифицируются самыми разными способами. Семантические факторы, обусловливающие классы существительных, конечно, включают биологический пол, но есть также факторы типа одушевленности/неодушевленности. Многие классы существительных основаны отчасти на функции объекта. Так, съедобные предметы могут попадать в один класс, а несъедобные – в другой. Форма – еще один важный фактор, участвующий в структурировании классов существительных во многих языках. Например, некоторые языки относят круглые предметы к одному классу, квадратные к другому и т. д. Подобные классификационные решения имеют широкий спектр последствий для грамматических закономерностей языка.

Лингвист Томас Пейн делает интересный вывод, основанный на обзоре систем классов существительных, описанных на сегодняшний день в языках мира: «В каждом случае есть предметы, которые как будто бы должны принадлежать к одному классу, но по какой-то своеобразной причине помещаются в другой». Он отмечает, что в перуанском языке ягуа ананасы классифицируются как неодушевленные предметы наряду с камнями, тогда как другие растения относятся к одушевленным. Не существует естественных причин объединять ананасы с неодушевленными предметами, а другие растения – с одушевленными, но подобная непоследовательность заметна всюду в системах классов существительных, стоит только копнуть поглубже[55].

Если отставить в сторону подобные специфические случаи, можно сказать, что во многих языках существуют очевидные семантические основания для классов существительных. В большинстве случаев точное историческое происхождение этих оснований неясно. Еще один неясный вопрос: влияют ли смысловые ассоциации некоторых классов существительных на то, как носители данного языка воспринимают или мысленно классифицируют окружающие предметы. Возьмем, к примеру, язык, в котором объекты попадают в разные классы существительных в зависимости от формы. Допустим, большинство круглых предметов попадает в «круглый» класс существительных. Влияет ли этот факт на то, как носители этого языка думают о таких формах, как круг или квадрат? Больше ли они обращают внимания на форму объекта, чем, например, носители английского? По этой теме ведется много споров, так как продемонстрировать причинную связь между лингвистическими закономерностями и закономерностями мышления непросто. Однако некоторые исследования дают многозначительные результаты, указывающие на «лингвистическую относительность», согласно которой такие лингвистические факторы действительно оказывают тонкое воздействие на внеязыковое мышление. (Обратите внимание, что свидетельства в пользу подобных релятивистских эффектов не то же самое, что свидетельства в пользу более сильного утверждения, что языки определяют мышление людей[56].)

Результаты исследования юкатекского майя, проведенного лингвоантропологом Джоном Люси, показывают, что системы классификации существительных действительно влияют на то, как говорящие мыслят об объектах, связанных с системой классификации. Трудно поверить, но в юкатекском майя около сотни «классификаторов» существительных. «Классификаторы» (не путать с классами существительных) обычно подразумевают грамматическое явление, когда к числительным при счете добавляется приставка или суффикс. Эта приставка или суффикс помогает классифицировать объект, который считают.

Между тем в языках с истинными классификаторами существительных каждое существительное принадлежит к определенному классу и имеет фиксированную категориальную принадлежность, которая проявляется всевозможными грамматическими способами. (Однако в некоторых языках граница между системами классификаторов существительных и системами классов существительных размыта.) Рассмотрим следующие словосочетания на ягуа:

(1) tin-kii vaturu

'одна замужняя женщина'

(2) tin-see vaada

'одно яйцо'

К числительному 'один', tin, присоединяются различные суффиксы, -kii или -see, в зависимости от того, считает ли говорящий одушевленные объекты или, соответственно, неодушевленные. Такое изменение числительных с помощью суффиксов достаточно распространено в языках, где есть классификаторы[57].

В юкатекском майя суффиксы-классификаторы присоединяются к числительным так же, как в ягуа и многих других языках, включая некоторые распространенные языки, например китайский и японский. Эти классификаторы указывают, обозначает ли считаемое существительное одно из растений, которые имеют сельскохозяйственное или иное социальное значение. Многие из классификаторов существительных помогают уточнить форму предмета, и эта тенденция – общая для классификаторов существительных в языках мира. В следующих двух примерах мы видим, что юкатекский суффикс -tz'it присоединяется к числительным типа un 'один', сообщая слушателю, что считаемый объект длинный и тонкий. В некотором смысле этот суффикс описывает форму аморфного материала, который считают, – в данном случае воска (kib).

(3) un-tz'it kib

'одна длинная тонкая свеча'

(4) k.'a-tz'it kib

'две длинные тонкие свечи'

Так как в юкатекском майя задачу определения формы объекта часто выполняют классификаторы, Люси предположил, что значения существительных в этом языке, скорее, основываются на материале называемого объекта. Поэтому в юкатекском вместо того, чтобы сказать «свеча», используют классификатор, обозначающий форму воска, который описывается. Люси предположил, что в результате этого свойства юкатекского майя его носители должны быть больше настроены на материал объектов в сравнении с носителями английского. Он провел множество экспериментов с коллегой-лингвисткой Сюзанной Гаскинс, и их результаты в основном соответствовали этой гипотезе. В этих нелингвистических экспериментах от испытуемых требовалось классифицировать объекты по форме или материалу. Носители английского обычно классифицировали объекты по форме, тогда как носители юкатекского майя обычно основывали свой выбор на материале. Вот один пример этого простого эксперимента: испытуемым дают деревянную расческу, пластиковую расческу и дощечку, а затем просят объединить два самых похожих предмета. Носители английского обычно выбирали две расчески, тогда как носители юкатекского майя – два деревянных предмета. Такие задания на объединение проводились со многими типами стимулов. Люси и Гаскинс также рассказали следующую историю о том, как носители юкатекского группировали объекты: «Представители этой популяции постоянно оценивали материальный состав предметов, прежде чем их рассортировать: взвешивали на ладони, тыкали ногтями, проверяя на податливость, царапали поверхность, чтобы рассмотреть, какой материал под краской, нюхали и пробовали на зуб и вообще задавали вопросы или комментировали их материальные свойства, причем все это со знакомыми предметами. Англоговорящие американцы вообще не продемонстрировали подобных реакций – им для получения всей нужной информации было достаточно зрения»[58].

Разумеется, трудно доказать, что это различие между популяциями обусловлено просто упомянутыми лингвистическими факторами и что неверна альтернативная гипотеза, по которой некий основополагающий культурный фактор обусловливает и языковые различия, и различия в том, как две популяции в подобных простых экспериментах группируют объекты. И все же Люси и другие ученые приводят некоторые данные, намекающие на то, что классы существительных и классификаторы играют роль в том, как люди мыслят о классифицируемых объектах. Туда входят исследования на материале ряда языков помимо юкатекского, исследования с помощью различных методов, которые были усовершенствованы со времен первой работы Люси. В авангарде этих исследований – психолог из Японии Муцуми Имаи. В ее лаборатории было проведено множество важных исследований, посвященных культурным и лингвистическим факторам, которые влияют на то, как люди мысленно классифицируют предметы[59].

Независимо от потенциальной роли классификаторов, рода существительных и их класса во влиянии на неязыковое мышление, на данный момент бесспорно то, что языки существенно различаются в том, как они классифицируют предметы. Некоторые типы классов существительных зафиксированы только в Амазонии. Один интересный пример – язык миранья, на котором говорят в Колумбии. Носителей культуры миранья осталось около четырехсот, но только приблизительно сотня из них все еще говорит на этом языке хорошо. (Дело в том, что этот язык больше не осваивают дети – они перешли на испанский.) Классы существительных в этом языке по-разному влияют на используемые суффиксы, включая так называемые маркеры согласования. Последние – это суффиксы, присоединяемые к словам, которые не являются существительными: таким образом демонстрируется согласование с классом существительного. В языке миранья маркеры согласования присоединяются к прилагательным, глаголам и числительным, так что класс данного объекта действительно оказывает сквозное воздействие на речь. Вы не можете говорить на миранья сколько-нибудь бегло, если не понимаете, как классифицируются существительные и связанные с ними слова. Это гораздо более экстремальная задача, чем освоение грамматического рода, скажем, в испанском. В испанском, если я ошибочно отнесу существительное не к тому роду, это повлияет на употребляемый мною артикль, например, el mesa вместо la mesa. Род прилагательных также должен согласовываться с родом существительных, поэтому ошибочное отнесение существительного не к тому роду может дать что-нибудь вроде el mesa rojo 'красный стол [мужского рода]' вместо правильного la mesa roja 'красный стол [женского рода]'. Однако в языках типа миранья ситуация намного сложнее. Многие типы слов согласуются с данным существительным, и вместо двух классов существительных, которые можно назвать родами, там их десятки. Запоминать эти классы существительных – тяжелая задача. Лингвисты Фрэнк Сейфарт и Колетт Гриневальд достаточно подробно описали удивительные классы существительных в языках типа миранья. Чтобы получить представление о том, какое глубокое воздействие класс объекта оказывает на предложения в языке, рассмотрим следующий пример. В этом предложении предмет – ubi 'корзина', – входящий в миранья в класс «емкостей». Этот класс предметов обозначается суффиксом -ba, который присоединяется к четырем из пяти слов в предложении[60].

(5) o-di ihka-ba tsa-ba muhu-ba ubi-ba

'У меня есть одна большая корзина'

Все эти суффиксы -ba служат лишь тому, чтобы слушатель знал, что ubi подпадает под категорию «емкости». Представьте себе, насколько трудно, наверное, освоить классы существительных в миранья, если там имеется столь специфический класс, как «предметы, служащие емкостями», и как трудно, должно быть, выучить влияние всех этих классов на грамматику языка. Однако подобные классы в языке не уникальны и сходные явления существуют во многих языках. Любой, кто пытался осилить изучение подобного языка, сможет рассказать, насколько мучительными и чуждыми бывают подобные системы классификации, если вы говорите на языке вроде английского, где их нет. Нельзя утверждать, однако, что английский в этом отношении базовый, а языки типа миранья экзотические в каком-то лингвонейтральном, объективном смысле. Они просто кажутся экзотическими для тех людей, у которых в привычном языке отсутствуют столь тонкие различия классов существительных.

Так как классов существительных в миранья десятки, я не стану рассматривать здесь их все. Однако этот язык дает хорошее представление о том, насколько сложными бывают системы классов существительных. В этой таблице представлены десять классов существительных миранья, каждый с примером существительного и соответствующим суффиксом, присоединяемым к существительным, прилагательным, глаголам и числительным, как в примере (5).

Этих примеров классов в таблице достаточно, чтобы получить представление о сложности системы классификации в миранья. Нам также становится понятно историческое происхождение, по крайней мере, некоторых из этих классов существительных. Обычно суффиксы – просто сокращенные формы самостоятельных слов, когда-то ставившихся после соответствующих существительных. Со временем самостоятельные слова сокращаются и присоединяются к предшествующим словам. Они становятся суффиксами, означающими что-то, слабо связанное с первоначальным значением самостоятельных слов, от которых они произошли. Эта типичная модель «грамматикализации» очевидна в некоторых классах существительных миранья, где все еще используются изначальные слова, от которых исторически происходят соответствующие суффиксы. Например, возьмем слово kaamee-ha 'рубашка'. Суффикс этого слова -ha означает, что данное существительное – название чего-то, что служит в качестве оболочки или укрытия. Неслучайно «дом» на миранья называется ha. Это слово явно послужило исторической основой суффикса, который ныне используется для обозначения всех представителей класса «укрытие». Или рассмотрим более длинное слово mutsyytsyba-tuhke 'черешок гуавы'. Это слово содержит суффикс -tuhke, обозначающий класс объектов, имеющих черешки плодов. Неслучайно в миранья имеется также отдельное слово tuhkenu, созвучное суффиксу -tuhke. Слово tuhkenu означает 'начало', и метафорическая связь между началом и плодоножкой вполне очевидна. В конце концов, плод растет из плодоножки, то есть начинается с нее. Аналогичным образом метафорически употребляется английское слово stem 'стебель' в идиоме to stem from 'происходить от'.

Во многих языках мира со сложными системами классов существительных исторические истоки некоторых классов существительных очевидны, как в случае с -tuhke и -ha. В то же время происхождение других классов существительных стерлось. Говорящему зачастую остаются нечеткие семантические категории, критерии отнесения к которым отчасти логичны, но довольно размыты. В эти категории часто входят исключения, которые как будто вовсе не отвечают критериям. Поэтому человек, осваивающий язык, вынужден просто запоминать набор существительных, принадлежащих к каждому отдельному классу в изучаемом языке. Это непростая задача. Носителям английского нередко трудно запомнить даже два класса существительных в грамматической системе родов языков наподобие испанского. В случаях типа миранья или многих африканских языков с развитыми системами классов существительных эти классы часто оказывают сквозной эффект на грамматику. Обратите внимание, что, если вы неправильно классифицируете на миранья обозначение корзины, вы сделаете ошибки в четырех из пяти слов предложения, которое дано в качестве примера (5).

В языках типа английского нет классов существительных, но есть следы подобных категорий. Например, мы, носители английского языка, проводим различие между существительными, поддающимися счету, и теми, которые не поддаются. Я могу сказать «два комка грязи», или «три бочки бензина», или «пять ведер песка», или «два бруска масла» и так далее. Это напоминает манеру юкатекских майя говорить, например, «два длинных тонких кусочка воска», подразумевая под этим «две свечи». Однако я, как правило, не могу сказать «две грязи», или «три бензина», или «пять песков», потому что диффузные жидкости или твердые материалы без определенной формы обычно не подлежат счету сами по себе. Вместо этого мы вынуждены добавлять слова типа «комки», «бочки» и «ведра», сходные по функции с классификаторами, которые мы находим во многих языках. Они помогают определить форму исчисляемого материала. Тот факт, что в английском существуют счетные и несчетные «массовые» существительные, подразумевает, что существительные распадаются на две основных категории. Тем не менее в английском классификация существительных проявляется очень слабо даже в сравнении со многими другими европейскими языками. В конце концов, многие из этих языков делят существительные на два или три грамматических рода. Однако в целом способы, которыми европейские языки классифицируют свои существительные, достаточно просты. Напротив, многие языки Амазонии, Африки, Австралии и т. п. опираются на сложные способы группировки существительных и называемых ими предметов. Говорящему приходится учиться классифицировать предметы так, как требуют грамматические хитросплетения подобных языков. Здесь мы едва коснулись этих хитросплетений.

Заключение: общие (не)естественные классы

В нашем кратком исследовании способов, с помощью которых языки классифицируют людей, объекты и другие сущности, мы сосредоточились на нескольких языках, чтобы проиллюстрировать более общие закономерности. Естественный вопрос, который может у вас возникнуть: насколько репрезентативны наши примеры? Насколько, в частности, система родства каритиана репрезентативна для систем родства в языках мира? Иллюстрирует ли система классов существительных в миранья более распространенные глобальные тенденции? Ответ в обоих этих случаях – отчасти нет, отчасти да. Например, как мы убедились на примере каритиана, системы родства в мире различаются по степени сложности. Но эта сложность ограничена, как свидетельствуют исследования Режье, Кемпа и других когнитивистов. То есть языки не просто случайно приписывают отдельные названия каждому уникальному виду отношений. Однако примеры типа каритиана и миранья демонстрируют, что языки способны классифицировать людей и вещи очень сложными способами, незнакомыми большинству из нас. И главное, лингвисты только начинают открывать эти сложности, более тщательно исследуя глубину мирового языкового разнообразия.

Хотя столь развитые системы классов существительных, как в миранья, не так широко распространены, в настоящее время они зафиксированы для ряда языковых семей. Более того, во многих языках мира имеются базовые классы существительных – простое противопоставление по двум или трем родам либо что-то более сложное типа четырех «родов» языка дирбал. Лингвист Гревилл Корбетт изучил 257 языков мира из множества географических регионов и языковых семей. Он пришел к выводу, что менее чем в половине языков имеются средства классификации существительных по базовым группам. В большинстве языков с классами существительных присутствуют простые системы родов с двумя или тремя категориями. Однако в 14﹪ рассмотренных языков есть четыре и более классов существительных, так что такие разветвленные системы классификации встречаются не столь уж редко[61].

Сложные системы классификаторов существительных, которые проявляются преимущественно при счете, как в приведенных выше примерах из юкатекского майя, тоже не редкость. В обзоре 400 языков лингвист Дэвид Джил обнаружил, что в 78 из них существуют обязательные классификаторы существительных, которые говорящий должен употреблять при счете, тогда как в 62 языках есть опциональные классификаторы существительных. Судя по обширной выборке Джила, более трети языков мира обладают системами классификаторов существительных. Эти системы, как и системы классов существительных, обнаруживаются в различных географических регионах и языковых семьях. Судя по обзорам вроде тех, что проведены Корбеттом и Джилом, около половины языков располагают жесткими системами классов существительных и/или классификаторов существительных, употребляемых в контекстах наподобие счета. И во всех языках есть системы родства, хотя сложность этих систем значительно варьируется[62].

Идут споры о том, до какой степени система родства в языке или система классификации существительных влияют на то, как носители этого языка мыслят о людях и предметах, присутствующих в их окружающей среде, в том числе социальной. Но очевидно, что глубокие различия подобных систем отражают совершенно разные способы классифицировать предметы и людей. Носителям рассмотренных нами языков их классы существительных кажутся естественными, а отсутствие этих классов в языках типа английского может казаться странным или концептуально обедняющим язык. Представьте себе, что вы в детстве говорили на языке типа миранья, а позже выучили в качестве второго языка английский. Возможно, вы будете озадачены тем, куда деваются все нюансы и тонкости классификации объектов, когда вы вынуждены грубо сваливать в кучу как будто бы разнородные вещи, обходясь примитивными инструментами английской грамматики. Может показаться странным, что вы не располагаете грамматическими средствами для различения, скажем, овальных предметов и деревьев. Вы, конечно, догадаетесь, что англоговорящие не считают деревья овальными, но вам покажется странным, что это различие незаметно грамматически. В конечном счете изучение классов существительных, как и изучение систем родства, показывает, как некоторые языки кодируют понятийные категории, кажущиеся естественными и знакомыми их носителям, в то время как носителям других языков они могут казаться неестественными и незнакомыми.

4. Небо зелубое

Из-за преобладания западных ветров самолеты из Международного аэропорта Майями обычно взлетают в восточном направлении, над заливом Бискейн. Если вы сидите у иллюминатора на рейсе, который отправляется из страны в солнечный день – а дни в этой части света обычно солнечные, – то увидите, как воды внизу отражают ослепительный набор красок. Мелководье залива играет всеми оттенками зеленого, к которым добавляются пятна синевы в более глубоких местах. Когда самолет быстро пролетает над заливом и над узким островом, на котором расположен город Майами-Бич, открывается вид на воды океана. Они простираются вдаль, за горизонт, к соседним Багамским островам и атоллам. Вода у берегов ярко-зеленая, но темнеет и синеет по мере того, как океанское дно под ней опускается и переходит в континентальный шельф. Термины «зеленый» и «синий» едва ли соответствуют ослепительному спектру, открывающемуся в такие дни с самолета, и я не раз ловил себя на поиске адекватных дескрипторов (подобно тому, как я искал более подходящие дескрипторы для снега в тот холодный день на Манхэттене). Такие поиски довольно безуспешны. Некоторые оттенки можно описать как бирюзовые, некоторые как аквамариновые, может быть, даже как цвета морской волны или голубые. Но, честно говоря, точные цвета, обозначаемые подобными терминами, не всегда для меня ясны, и даже если бы я был более уверен в их значении, то в любом случае использовал бы их только как модификаторы в словесных парах типа turquoise blue (букв. 'бирюзово-голубой'). Если бы я применил подобные термины сами по себе, без помощи более базовых терминов blue 'синий' и green 'зеленый', то этот выбор показался бы несколько напыщенным или чересчур поэтическим для обычного разговора[63]. На практике я, скорее всего, скажу, что вода различных оттенков зеленого и синего, от ярко-зеленого до темно-синего, как только что описал вам. Для этого есть очевидная причина, а именно green и blue служат так называемыми базовыми цветовыми обозначениями в английском.

В этой главе мы рассмотрим, насколько базовые цветообозначения различаются в языках мира и что нам это говорит о том, как люди описывают и припоминают определенные стимулы вроде этих волн океана. Однако наше внимание не ограничится исключительно обозначениями цветов – мы также рассмотрим новые данные о других типах сенсорных терминов, в частности об обозначениях запахов. Хотя цветообозначения – наиболее исследованный тип сенсорных терминов в языках мира, новые исследования того, как языки кодируют сенсорные стимулы, дали неожиданные результаты в нескольких сенсорных областях. В этом разделе главы мы сосредоточимся на цветообозначениях, а во втором – на словах, обозначающих запахи. В третьем разделе мы расширим охват до других, не столь хорошо изученных сенсорных областей.

В лингвистике и смежных дисциплинах известно, что базовые цветообозначения имеют в языке особый статус. В своем основополагающем глобальном исследовании, посвященном таким словам и впервые опубликованном в 1969 г., лингвисты Брент Берлин и Пол Кей сформулировали набор характеристик, общих для базовых цветообозначений типа «зеленый» и «синий», в отличие от «бирюзового» или «цвета морской волны». Вот пересказ этих характеристик[64]:

a) базовые цветообозначения – это отдельные слова, а не комбинации определяющих слов с другими цветовыми терминами (например, не «васильково-синий»);

б) их значение не описывается как входящее в значение другого цветообозначения. Например, в случае «багрового» термин используется для обозначения части того видимого спектра, который мы зовем красным. Поэтому вполне можно сказать, что платье «багрово-красное», но бессмысленно будет сказать о том же самом платье, что оно «красно-багровое»;

в) они используются для описания любого объекта, без ограничений. Многие небазовые цветообозначения применяются ограниченно, к определенным объектам. Например, мне доводилось слышать, как цвет машины называют «оранжевый закат», но я не стал бы использовать этот сложный термин применительно к большинству других объектов. Цвет волос может называться «белокурым», но этот термин не распространяется на другие предметы. Значит, «белокурый» и «закат» обозначают цвета в ограниченном контексте и не являются базовыми цветообозначениями;

г) базовые цвета когнитивно значимы для носителей языка. Если вы дадите носителю английского языка с нормальным зрением красную покерную фишку и спросите его, какого она цвета, он тут же распознает ее красноту и даст ей определение. Это будет первый термин, использованный для описания данного предмета всеми или почти всеми опрошенными. Попросите их назвать цвет спелого банана, и они скажут «желтый». Короче говоря, они легко различают базовые цвета и, что важно, располагают в своем языке терминами для их обозначения. Напротив, не все знают цвета типа «бирюзовый», «морской волны» или «барвинковый», и цвета, обозначаемые этими словами, не столь насущны и узнаваемы.

Существуют и другие критерии, позволяющие установить, какие термины в языке являются базовыми цветообозначениями, но приведенного выше списка достаточно, чтобы понять, почему green и blue в английском – базовые цветообозначения. Они, конечно, не единственные. В английском, как и во многих других языках, существует 11 базовых цветообозначений: white 'белый', black 'черный', red 'красный', green 'зеленый', yellow 'желтый', blue 'синий', brown 'коричневый', purple 'фиолетовый', pink 'розовый', orange 'оранжевый', и gray 'серый'. В цветовом спектре зеленые оттенки перетекают в синие, без ясной физической границы между ними. Тот факт, что в английском существуют только два базовых цветообозначения для этой части спектра, навязывает бинарный выбор между этими перетекающими цветами: их приходится классифицировать либо как синие, либо как зеленые. Подобное принудительное содействие лексическому выбору способствует явлению, которое когнитивисты называют категориальным восприятием. В сущности, мы обычно классифицируем сине-зеленые оттенки или как зеленые, или как синие, даже когда видимые цвета попадают в небинарный континуум. Эта идея совпадает с моими интуитивными ощущениями во время полета над многоцветными водами вокруг Майами. Однако интуиция – вряд ли достаточная замена эксперименту, и скоро мы рассмотрим некоторые экспериментальные данные, указывающие на то, что цветовые термины помогают формировать категориальное различение цветов.

Является ли английская система из 11 базовых цветообозначений типичной или нет? За последние десятилетия систематические исследования лингвистов, применивших те же методы к более чем сотне языков, помогли ответить на этот вопрос. Эта работа в рамках проекта «Всемирная база цветообозначений», запущенного Берлином и Кеем, во многих отношениях изменила наше понимание цветовых терминов. Например, она показала, что в некоторых языках очень мало базовых цветообозначений. Согласно «Всемирной базе цветообозначений», а также большинству других исследований по этой теме, в языках обычно существует от 2 до 11 базовых цветообозначений. Но есть и исключения. В некоторых языках их более 11. В корейском – 15. На другом конце спектра – языки, в которых, по-видимому, вообще нет терминов, отвечающих критериям базовых цветообозначений. Языки удивительно разнообразны в области описания цвета, однако это разнообразие не совсем случайно. Интересен тот факт, например, что количество базовых цветообозначений в языках обычно скромное, особенно если учесть невероятное разнообразие видимого цветового спектра, и не только в плане оттенков, но также в плане яркости, насыщенности и других качеств, которые мы ассоциируем с цветом[65].

У «Всемирной базы цветообозначений» была простая методология, осуществлявшаяся полевыми экспедициями в разных местностях. В исследовании специалисты задействовали набор цветных фишек, представлявших весь спектр. Набор состоял из 330 различных цветов. От респондентов требовалось выполнить два простых задания. Первое было заданием на называние, в котором каждому респонденту предъявлялось базовое цветообозначение из его родного языка. Затем от него требовалось выбрать все цветные фишки, которые, по его мнению, могли соотноситься с данным термином. Ответы на это задание можно было использовать, чтобы определить оттенки, которые может представлять каждое из соответствующих базовых цветообозначений. Второе задание было «фокусным». Для него испытуемым давали базовое цветообозначение на их языке и затем просили их выбрать наилучший пример этого цвета среди 330 вариантов. С помощью этого простого метода двух заданий десятки лингвистов поучаствовали в создании «Всемирной базы цветообозначений» и существенно улучшили наше понимание того, как люди описывают цвета. Разумеется, этот метод был несовершенен и очень сильно ориентирован на оттенки, а не на другие визуальные качества.

Исследователи типа Джона Люси из Чикагского университета, чьи работы упоминались в главе 3, отмечают, что в некоторых языках о цветах говорят в таких терминах, которые неотделимы от других физических характеристик, в частности, блеска, отражательной способности и текстуры описываемых объектов. Например, слово «золотистый» означает блеск, а не только оттенок. Однако в английском и многих других языках оттенок, как правило, отделен от других факторов вроде блеска. Но, по мнению Люси, неразумно полагать, что все языки разделяют эти факторы, поэтому он и другие авторы считают, что данные «Всемирной базы цветообозначений» по своей природе ограничены в плане того, что они могут сказать нам о целостной системе цветообозначений в конкретном языке. В качестве примера рассмотрим язык хануноо, на котором говорят на острове Миндоро (Филиппины). Его цветовая терминология была подробно описана антропологом Гарольдом Конклином. В статье, в основу которой легли его полевые исследования, проведенные там в середине XX в., Конклин отметил следующее: «Во-первых, существует противопоставление светлого и темного… Во-вторых, существует противопоставление между сухостью и влажностью или свежестью (сочностью) видимых компонентов природной среды, которое отражается в терминах rara ['красный'] и latuy ['зеленый'] соответственно. Это различие особенно важно в категориях растительной жизни… Блестящий, влажный, коричневый ствол свежесрезанного бамбука будет malatuy ['зеленым'] (а не marara ['красным'])». Цветовые термины в хануноо явно относятся в большей степени к общему противопоставлению видимых качеств, куда входят не только оттенки, но и такие признаки, как видимая влажность. Аналогичные наблюдения были сделаны в других языках, поэтому важно отметить, что, когда мы говорим о «цветах» в когнитивистике, эти цвета отражают лишь часть терминов для обозначения визуальных свойств, закодированных в языках мира. Некоторые из «цветовых» терминов в языках культур, не принадлежащих к WEIRD, могут иметь не очевидное с точки зрения английской цветовой терминологии отношение к визуальным свойствам[66].

Тем не менее данные, полученные в ходе создания «Всемирной базы цветообозначений», все еще служат отличным источником сведений о том, как люди воспринимают оттенки и говорят о них. При опросе носители каждого языка последовательны в выборе слов, которыми они обозначают цветные фишки. Общая согласованность ответов внутри популяций позволяет предположить, что, за некоторыми примечательными исключениями, методы обзора цветообозначений кое-что говорят нам о том, как люди воспринимают цвета и говорят о них. Эти данные, возможно, не показательны в отношении того, как факторы вроде блеска, отражающей способности или текстуры в некоторых языках взаимосвязаны с оттенками. Однако ясно и то, что восприятие цветов – важный компонент человеческого зрительного аппарата, подвергавшийся естественному отбору на протяжении миллионов лет. Изучение того, как люди говорят о цветах, – довольно важная часть понимания того, как люди говорят о базовых физических стимулах в окружающей среде. Справедливо будет сказать, что «Всемирная база цветообозначений» дала очень полезные сведения о том, как люди рассуждают о цветах, и таким образом пролила свет и на человеческое мышление. Исследование в конечном счете выявило интересные сходства и различия в базовых цветообозначениях по всему миру.

В чем проявляются эти сходства и различия и что они говорят нам о языке, мышлении и, возможно, человеческом зрении? Например, они говорят нам, что языки демонстрируют сильные тенденции в том, как кодируются ими цвета. Хотя ученые указывают на исключения в виде языков, в которых нет отчетливых цветообозначений, отвечающих вышеперечисленным критериям, можно как минимум уверенно утверждать, что в подавляющем большинстве языков базовые цветообозначения есть. Это, возможно, неудивительно, если учесть, насколько насущны цвета для зрения и какую важную роль они играют для различения объектов в нашей среде. Людям часто приходится говорить о цветах, подобно тому, как им требуется различать формы, и эта функциональная потребность заставляет языки развивать цветовые термины. Интересно, что форма, по-видимому, играет более фундаментальную роль в языках мира – как мы убедились в главе 3, типы форм часто служат основанием для выделения различных классов существительных. Нельзя сказать того же о цвете, однако все же базовая цветовая терминология пронизывает язык. Что еще важнее, существуют некоторые любопытные закономерности, проявляющиеся в базовой цветовой терминологии 110 языков, исследованных в ходе создания «Всемирной базы цветообозначений». Например, задание на определение базового цвета показало, что носители разных языков выбирают сходные фишки как наилучшие примеры определенных цветов. Иными словами, хотя носители двух различных языков могут различаться в том, сколько оттенков они отнесут к «желтому» (то есть к категории своего языка, которая лучше всего переводится на английский как yellow 'желтый'), лучший пример желтого, с их точки зрения, часто будет выбираться из очень узкого диапазона среди 330 цветных фишек.

Еще один результат разработки «Всемирной базы цветообозначений» состоит в том, что, как уже упоминалось, языки используют сравнительно малое количество базовых цветообозначений. В то время как в опросе использовались 330 цветных фишек, в языках обычно бывает от двух до 11 терминов, отвечающих критериям базовых цветообозначений. Что еще интереснее, существуют простые и надежные способы предсказать цветообозначения в конкретном языке. Например, если мне известно, что в языке только два цветообозначения, я могу предсказать с уверенностью, что эти два слова описывают по отдельности «белый» и «черный». В случае с «двухцветовыми» языками эти слова на самом деле лучше рассматривать как различающие «теплый» и «холодный» цвет. Если в языке три базовых цветообозначения, то можно предсказать, что эти три термина будут отдельно означать белые, черные и красные фишки. Если это язык с четырьмя базовыми цветообозначениями, то эти термины будут каждый в отдельности обозначать белые, черные, красные и желтые (либо зеленые) фишки. Однако термин, применяемый к зеленым фишкам, часто используется также для характеристики синих фишек. Эта общая цветовая категория для обозначения зеленого и синего или голубого часто именуется у лингвистов и антропологов словом зелубой (grue). Только если в языке шесть базовых цветообозначений, тогда обычно появляются раздельные термины для зеленого и синего. А если в языке семь и более базовых цветовых терминов, туда войдут отдельные обозначения коричневого, фиолетового, розового, оранжевого и серого. Подобные тенденции указывают на то, что шесть основных цветов особенно важны в человеческой коммуникации. В порядке убывания значимости это (1) черный и белый, (2) красный, (3) зеленый и желтый, (4) синий. Почему они могут быть настолько значимы для человеческого общения? Простейший ответ, возможно, в том, что мы предрасположены иметь обозначения этих цветов, поскольку человеческое зрение лучше оснащено для различения определенных оттенков. У всех человеческих популяций есть общая врожденная склонность говорить о цветах в нашей среде, которые мы можем легко различить с помощью нашей зрительной системы. Это, во всяком случае, традиционный ответ, и он подкрепляется данными о том, как работают зрительные нейроны, поскольку зрение человека и многих других приматов, по-видимому, настроено на определенные цветовые контрасты, например красного и зеленого. Возможно, эта настройка в конечном счете связана с полезностью различения ярко окрашенных плодов на фоне окружающей их в природе листвы, учитывая, что приматы обычно растительноядны. Однако, хотя врожденные склонности в цветовом восприятии, скорее всего, обусловливают некоторые закономерности базовой цветовой терминологии по всему миру, важно подчеркнуть, что значение этих склонностей достаточно скромное. Более того, некоторые исследования предполагают, что эти склонности могут объясняться не просто характеристиками человеческого зрительного аппарата, но специфическими цветовыми тенденциями, с которыми человек сталкивается в естественной среде обитания, помимо ярко окрашенных плодов. Один из вариантов этой идеи, предложенный лингвистом Анной Вежбицкой, гласит, что базовые цветообозначения обязаны своей первичностью человеческому опыту встреч с такими явлениями, как день, ночь, огонь, солнце, растительность, небо и земля. Мы еще вернемся к мысли, что факторы окружающей среды участвуют в формировании цветовой терминологии[67].

Учитывая, что языки значительно различаются даже в отношении базовых обозначений цветов, было бы чрезмерным упрощением утверждать, что цветовые системы человеческих языков диктуются исключительно человеческим зрением. По этой причине многие ученые уже давно подчеркивают, что культурные факторы должны также играть роль в том, как эволюционируют цветовые термины. В конце концов, у людей по всему миру зрительный аппарат одинаков, но существуют явные вариации в том, насколько важны в их культурах базовые цветообозначения для коммуникации. Возможно, тот факт, что в языках почти всегда есть обозначения красного, независимо от наличия в них, например, синего, обусловлен тем, что людям необходимо чаще говорить о красных предметах, чем о синих. Красный цвет универсален для всех сред и популяций, так как и у людей, и у их добычи кровь красная. Английское слово red 'красный' даже восходит к санскритскому[68] обозначению крови. Кровь естественным образом подводит нас к понятию ярко-красного цвета, и сходные этимологии существуют во многих языковых семьях. Напротив, ярко-синие объекты сравнительно редко встречаются в разнообразных средах, в которых обитают люди. Например, в глубине амазонских джунглей ярко-синий цвет не преобладает среди тех предметов, на которых сосредоточено внимание людей, и его распространение обычно ограничено экологическим фоном, например небом. Но даже в случае с небом оно бо́льшую часть времени не синее – оно сменяет цвет на черный, оранжевый, розовый, белый, голубой, фиолетовый и т. д. Днем и ночью оно демонстрирует бесчисленные оттенки. Говорить о «синем небе» или даже «зелубом небе» – скорее культурная норма, чем утверждение о физической реальности.

Согласно одной новой гипотезе, преобладание красного в культурах мира может быть обусловлено не только визуальным перекосом, но и особой полезностью слова для описания цвета крови и других предметов с ярко-красными пигментами. Подобные красные пигменты распространены по всему миру. Например, растение urucum в Амазонии используется во многих культурах для того, чтобы окрашивать тело в ярко-красный цвет при разных обстоятельствах, в частности для сражений и праздников. Напротив, легкодоступных синих красителей в природе не так много. Хотя в некоторых частях света красители индиго используются тысячелетиями, например для окраски тканей, растения, из которых их добывают, произрастают лишь в тропиках и субтропиках, и из них достаточно сложно получать красители. Синие красители были в определенной мере редкостью в Европе, пока не установились торговые пути с Индией. Если учесть сравнительно недавнее привнесение ярких синих тонов в артефакты многих культур, при том что красный цвет в виде крови существует с древних времен, тот факт, что многие языки располагают обозначением «красного», но не «синего», можно, по крайней мере отчасти, объяснить не только природой человеческого зрения, но и другими факторами. Когда в культуру входит определенный яркий объект и его начинают все чаще упоминать, название этого объекта может начать употребляться для обозначения его характерного цвета, а затем распространиться и на другие предметы того же цвета. Как я уже отмечал, обозначение «красного» может восходить к обозначению «крови». Иногда связь между цветом и объектом еще более очевидна – как в слове orange (англ. 'оранжевый' и 'апельсин'). Можно представить себе, что, в зависимости от плодов, цветов и естественных пигментов, присутствующих в естественной среде данной популяции, определенные цвета могут и не упоминаться слишком часто. Когда люди начали производить окрашенную продукцию, от текстиля и керамики до пластика и металла, функциональное значение многих цветов могло заметно возрасти. Пусть, возможно, человеческое зрение по всему миру одинаково, результаты создания «Всемирной базы цветообозначений» могут также быть обусловлены тем, что некоторые цвета попросту чаще встречаются в природе, тогда как другие распространились лишь в определенных культурах. Когда культуры приобретают новые цветные объекты, могут выкристаллизовываться новые цветовые категории.

Возможно, частая встречаемость того или иного цвета в определенной среде повышает вероятность того, что люди в этой среде создадут слово для обозначения этого цвета. Это интуитивное соображение: языки естественным образом порождают обозначения понятий, выражение которых отвечает общей коммуникативной потребности. Если вы часто наблюдаете тот или иной цвет, вам с большей вероятностью требуется называть этот цвет при общении с другими, особенно если вам нужно называть этот цвет для осуществления повседневной деятельности. Конечно же, интуиция может завести нас не туда, но одно новаторское исследование дало кое-какие весьма любопытные данные в пользу того, что цветовые термины развиваются в соответствии с различными коммуникативными потребностями носителей языков разных культур и не являются всего лишь косвенным результатом биологических особенностей человеческого зрения. Коллектив исследователей под руководством Теда Гибсона, лингвиста и когнитивиста из Массачусетского технологического института, представил некоторые доказательства того, что цветовые термины складываются ради более эффективного кодирования оттенков, о которых люди часто говорят, особенно ярких или «теплых». Первое доказательство этого, обнаруженное в языках «Всемирной базы цветообозначений» и еще трех, исследованных Гибсоном и его коллегами, состоит в том, что набор цветовых терминов в разных языках значительно отличается по точности. Так, если в двух языках имеются одни и те же четыре обозначения – «черный», «белый», «красный» и «желтый», – эти термины могут различаться тем, насколько последовательно они используются для описания цветных фишек. Когда команда Гибсона проанализировала данные «Всемирной базы цветообозначений», она обнаружила, что в одних языках системы цветовой терминологии намного точнее и эффективнее, чем в других, по крайней мере применительно к именованию цветных фишек. Носители некоторых языков употребляют цветовые термины действительно последовательно и предсказуемо. Например, обозначение «красного» может использоваться носителями для описания только определенных цветных фишек, без особых различий между говорящими. Напротив, носители языков с более бессистемным применением цветовых терминов могут тоже располагать термином, который переводится как «красный», но этот термин используется для описания цветов более непредсказуемым образом, в зависимости от того, какого человека просят называть цветные фишки[69].

Еще Гибсон и его сотрудники обнаружили, что термины для обозначения ярких цветов типа красного, желтого и оранжевого обычно точнее и эффективнее, чем обозначения холодных цветов типа зеленого и синего, причем во всех рассмотренных языках. Этого никто прежде не замечал в данных «Всемирной базы цветообозначений», и это не предсказывается распространенностью шести цветовых терминов, перечисленных выше. Можно сказать иначе: если в языке есть обозначения и красного, и зеленого, первое обычно употребляется более точно. Это, возможно, помогает объяснить мои терминологические затруднения на рейсе из Майами. В некоторых языках один носитель может применять термин, приблизительно эквивалентный «зеленому», к большему числу оттенков, чем другой носитель того же языка, или к меньшему числу, или к слегка иному набору оттенков. Эту неточность можно описать, если тщательно перевести все данные по ответам носителей на вопросы «Всемирной базы цветообозначений» в количественные значения. Гибсон и его коллеги предприняли такую квантификацию с помощью нового вычислительного метода. Методологические подробности их исследования здесь несущественны, но общие выводы, к которым привел их анализ, таковы: хотя большинство языков использует цветовые термины достаточно эффективно, обозначения теплых цветов обычно употребляются более точно и последовательно, чем обозначения холодных. Кроме того, языки различаются по общей точности своей цветовой терминологии; в одних языках цветовыми терминами последовательно обозначаются узкие диапазоны цветов, тогда как другие более изменчивы и непредсказуемы в своем употреблении цветовых понятий. Два языка, в каждом из которых шесть базовых цветообозначений, могут использовать их с разной степенью точности; то есть носители одного языка могут использовать термины более последовательно, чем носители другого, характеризуя более ограниченную долю цветового спектра.

Более интересное открытие, возможно, состоит в том, что языки склонны более эффективно кодировать яркие, теплые цвета, чем холодные. Чем это обусловлено? Кто-то скажет: нашими врожденными зрительными способностями. Однако Гибсон и его коллеги пришли к иному выводу. В их исследовании предлагается любопытная корреляция, которая может определять истинную причину этой закономерности: более теплые цвета относительно чаще свойственны объектам переднего плана. Объекты переднего плана в визуальных сценах включают много предметов, о которых люди будут говорить с большей вероятностью, чем о предметах на заднем плане. Проведя анализ 20 000 изображений, авторы обнаружили, что пиксели объектов на переднем плане чаще бывали теплых тонов, красных и желтых, тогда как пиксели предметов заднего плана были обычно более холодных тонов, коричневых, зеленых и т. д. Авторы заключили, что цветообозначения эволюционировали в сторону более эффективного кодирования информации о цветах объектов, на которых люди с большей вероятностью сосредоточивают внимание и о которых говорят. Эта гипотеза меняет наши представления о том, почему базовые цветообозначения сформировались так, а не иначе. Эту гипотезу подкрепляют еще два интересных факта. Первый состоит в том, что европейские языки вроде английского и испанского обладают очень точной цветовой терминологией, вероятно, потому что на этих языках говорят представители культур, в которых обычно много искусственно окрашенных артефактов. Носители испанского и английского часто используют базовые цветообозначения, называя искусственно окрашенные предметы, такие как стены в спальне, одежда, автомобили и т. д., то есть предметы, которые часто находятся на переднем плане и служат темой разговора. Масштабное расцвечивание объектов, ставшее возможным благодаря краскам и индустриализации, дало еще больше ярких и теплых цветов в нашей повседневной жизни, до степени, которая является аномальной в сравнении с большинством культур в истории и даже большинством культур, представленных во «Всемирной базе цветообозначений».

Возможно, цветообозначения в некоторых языках стали более последовательно применяться на протяжении последних нескольких сотен лет, по мере того как увеличивалась потребность в постоянном и эффективном назывании цветов. Более яркие и теплые цвета становились все более распространенными в повседневной жизни человека, и такие цвета, часто наблюдаемые на переднем плане, стали превалировать в речи и мышлении. Это превалирование, по-видимому, создало коммуникативную полезность последовательного применения новых терминов типа «оранжевый» и «розовый» в отношении точных цветовых диапазонов. Согласно этой гипотезе, формирование цветовых терминов обусловлено их полезностью и частотностью в речи. Хотя эта гипотеза подкрепляется цветообозначениями в английском и в испанском, это, однако, родственные индоевропейские языки. Трудно установить причинно-следственную связь между языковыми и внеязыковыми параметрами типа индустриализации и роста применения красок, даже когда соответствующие факторы связаны явственными глобальными корреляциями. Этот пункт еще будет обсуждаться в главе 5, когда речь пойдет о данных, указывающих на то, что языки эволюционируют, приспосабливаясь к физической среде своих носителей. Однако многообещающе выглядит то, что гипотеза Гибсона и его коллег так хорошо подкрепляется использованным ими инновационным расчетом, который в конечном итоге опирался на исследования полевых лингвистов, вносивших много лет данные во «Всемирную базу цветообозначений».

Если ненадолго отвлечься от вопроса, почему системы цветообозначений в языках различаются, становится ясно, что они различаются весьма заметно. Даже если существуют определенные наблюдаемые закономерности, ограничивающие эту вариативность, сама вариативность реальна. Множество лингвистов, антропологов и психологов издавна бьются над вопросом, влияют ли различия в цветовой терминологии на то, как люди действительно думают о цветах, даже когда о них не говорят. Например, оказывает ли отсутствие обозначения того или иного цвета в данном языке какой-либо негативный эффект на способность носителя визуально отличать этот цвет от других? Многие исследователи пытались ответить на этот вопрос эмпирически. Работы таких исследователей показали, что кросс-лингвистические различия в цветовой терминологии действительно влияют на то, как люди концептуально различают и припоминают цвета, хотя масштабы этого эффекта все еще остаются спорными. Некоторые работы на эту тему демонстрируют, в частности, что люди лучше припоминают цветовые различия, если в их родном языке есть отдельные обозначения соответствующих цветов.

Одно из самых знаменитых исследований, подтверждающих различия в припоминании цветов между популяциями, было проведено свыше 20 лет назад. Опубликованное в Nature, это исследование описывает цветовую терминологию языка беринмо из Новой Гвинеи, а также некоторые эксперименты с носителями этого языка. В беринмо есть только пять базовых цветообозначений для описания цветовой шкалы Манселла, использованной в этой работе. В нем есть категория «зелубого», поскольку его носители используют одно и то же слово, nol, для обозначения большинства цветных фишек, которые носители английского называют green и blue. Однако у носителей беринмо есть также слово wor, используемое для обозначения желтого и ярко-зеленого. Иными словами, язык беринмо проводит различие, которое не проводится в английском, – между желтовато-зелеными тонами и другими видами зеленого, так как эти цвета именуются wor и nol соответственно. При этом беринмо не делает различия между зеленым и синим, очевидные в английском. Учитывая эти пункты, исследователи провели эксперимент, чтобы проверить, различаются ли носители двух языков в том, как они припоминают разные смежные цветные фишки. Метод был прост: испытуемым показывали цветную фишку, а затем, через 30 секунд, спрашивали, какую из двух фишек им показали. Носители английского, как правило, верно выбирали фишку, если два предложенных им на выбор цвета различались по английским названиям. Если они видели зеленую или голубую фишку, а затем через 30 секунд им предлагали выбор между двумя сходными фишками, их припоминание было точнее, когда им приходилось выбирать между двумя фишками с разных сторон границы синего/зеленого. Напротив, они были не столь точны, если предложенные на выбор фишки попадали по разные стороны границы между nol/wor. В припоминании цветных фишек носителями беринмо явно прослеживалась противоположная закономерность: они точнее выбирали верную фишку, если два варианта попадали по разные стороны границы между nol/wor, и менее точно, если они оказывались по разные стороны границы между blue/green. Это, по-видимому, отчетливый пример категориального восприятия – когнитивного феномена, упомянутого в начале этой главы. Категориальное восприятие имеет место, когда люди более четко различают стимулы, поскольку стимулы попадают в различные понятийные категории (например, категории, отражаемые в цветовых терминах), или когда различают стимулы хуже, поскольку они попадают в одну и ту же понятийную категорию. Существуют многочисленные примеры категориального восприятия, и многие из них никак не связаны с восприятием цвета. Вот еще один лингвистический пример: носители английского языка различают звуки l и r как либо l, либо r, даже когда им проигрывают искусственно сгенерированные звуки, равно похожие на l и на r. Дело в том, что в английском эти звуки попадают в разные категории и используются для различения значений слов, поэтому носители английского всю жизнь тренируются воспринимать подобные звуки категориальным, бинарным образом. Напротив, носители японского языка не различают звуки l и r подобным четким, бинарным образом, так как в их языке не существует отдельных категорий для этих звуков[70].

В случаях, подобных экспериментам по припоминанию цветов с беринмо, любопытно вот что: они предполагают, что родной язык значительно влияет на самые базовые категории, связанные со зрением. Крайне трудно доказать, что наблюдаемые кросс-популяционные различия в категориальном восприятии действительно вызваны языковыми различиями. В конце концов, беринмо ведут совсем иной, доиндустриальный образ жизни по сравнению с WEIRD-популяциями носителей английского. Как показывает исследование Гибсона и его коллег, опыт знакомства носителей беринмо с цветом может отличаться от нашего – как в детском, так и в зрелом возрасте. Скорее всего, подобные внеязыковые факторы помогают объяснить результаты, полученные на материале беринмо и других аборигенных популяций.

И все же языковые факторы выглядят наиболее вероятной причиной различий в разграничении цветов, которые наблюдаются в других культурах. Так, было продемонстрировано, что носители ряда языков, в которых определяются базовые цветообозначения для «синего» и «голубого», лучше различают оттенки по сторонам этого водораздела, чем носители английского. Сюда входят носители русского, корейского языков и некоторых диалектов испанского. Учитывая, что на всех этих языках говорят крупные, индустриализованные популяции, соответствующие языковые факторы объясняют различия в разграничении цветов лучше, чем, скажем, то, насколько часто представители соответствующих культур сталкиваются с соответствующими цветами. Что характерно, ныне исследования показали, что подобные различия в разграничении цветов между популяциями более заметно проявляются в экспериментальных заданиях, в которых цвета предъявляются в правом зрительном поле (например, когда цвет показывают справа от точки фиксации в центре экрана). Один из ключевых моментов здесь в том, что правое зрительное поле обрабатывается вначале левым полушарием коры головного мозга, в то время как левое зрительное поле сперва обрабатывается правым полушарием. Еще одна важная деталь состоит в том, что речь по большей части обрабатывается в левом полушарии. Например, соответствующие исследования показали, что, когда люди видят различия между цветами, пересекающими цветовые границы, скажем, зеленого/синего для носителей английского, они быстрее улавливают эти различия, чем когда им приходится отмечать различия между цветами, не пересекающими цветовые границы, скажем, синего/голубого для носителей английского. Что важно, более высокая скорость различения оттенков, пересекающих границы цветовых терминов, заметна только тогда, когда цвета предъявляются в правом зрительном поле, а не в левом. Поскольку обработка речи протекает в основном в левом полушарии, тот факт, что это явление имеет место в правом зрительном поле, но не в левом, предполагает, что языковые факторы мотивируют категориальное восприятие цветов, воспринимаемых правым зрительным полем[71].

Вышесказанное демонстрирует одну постоянную трудность, связанную с интерпретацией результатов кросс-культурных исследований восприятия или памяти: установление причинных факторов, порождающих данные кросс-культурные различия. Эти различия могут быть обусловлены языковыми различиями, другими культурными факторами типа уровня индустриализации, некоей комбинацией этих факторов или каким-либо иным фактором, не связанным с тем и другим. В данном случае трудно с уверенностью установить, вызваны ли различия в восприятии и припоминании цветов в первую очередь языковыми различиями или иным фактором. В некоторых академических кругах на эту тему бушуют дебаты. Два психолога из Висконсинского университета представили убедительные доказательства того, что цветовые термины до некоторой степени влияют на внеязыковое восприятие цветов. Эти исследователи, Льюис Фордер и Гэри Лупьян, продемонстрировали, что простое прослушивание названия цвета перед предъявлением определенного цветового стимула влияет на различение человеком цветов. Точнее, категориальное восприятие цветов усиливается после прослушивания их названий. В ходе этого эксперимента люди начинали точнее различать зрительно те цвета, которые называли разными базовыми цветообозначениями, и менее точно те, которые были обозначены одним и тем же словом. Испытуемым предъявлялись четыре кружка, три из которых были закрашены одним цветом, а четвертый – цветом слегка другого оттенка. Участников просили выбрать, какой из четырех цветов слегка отличается от трех других. В некоторых случаях люди слышали соответствующее цветообозначение примерно за секунду до предъявления цветных кружков на компьютерном экране. Авторы формулируют один из своих ключевых результатов следующим образом: «Вскоре после прослушивания названия цвета (например, зеленого) участники точнее различали кружки, пересекавшие цветовую границу, например зеленый среди синих, а также точнее отличали типичные зеленые тона от нетипичных зеленых». Повышение точности различения цветов, пересекающих цветовые границы, не было пренебрежимым; в действительности испытуемые различали их на 10﹪ точнее после вербальной подсказки соответствующим цветообозначением. Это говорит о том, что цветовые термины непосредственно влияют на реальную точность различения цветов людьми. Эксперимент Фордера и Лупьяна проводился исключительно на носителях английского языка, принадлежащих к одной и той же культуре, поэтому результаты не были обусловлены внеязыковыми культурными различиями. Учитывая, что базовые цветообозначения сильно различаются в языках мира, можно предположить, что носители языков с четкими границами цветовых терминов будут отличаться друг от друга в плане того, что произойдет с их различением цветов в ходе выполнения этого задания. Надеюсь, будущая работа с носителями разных языков позволит проверить, верно ли это предположение[72].

Давайте вернемся к тому, как трудно мне было описать тот ослепительный набор оттенков залива Бискейн, о котором шла речь в начале главы. Стоит подчеркнуть несколько пунктов, основываясь на литературе по этому вопросу. Во-первых, базовые этикетки, которые мне было так трудно подобрать, зависят в основном от моего родного языка. У меня может быть только одно базовое цветообозначение для описания волн (что-то вроде «зелубой»), два термина («зеленый» и «синий») или три термина, если я носитель языка типа корейского или русского («зеленый», «голубой» и «синий»). Бедность выбора базовых цветообозначений проистекает, по-видимому, из того факта, что языки обычно не так богаты обозначениями холодных цветов, как теплых. Этот факт, в свою очередь, обусловлен распространенностью более холодных цветов типа «зелубого» в фоновой части природного пейзажа, включая океанские волны, и большей «встречаемостью» теплых цветов в артефактах переднего плана, которые так распространились в последние несколько столетий, по крайней мере среди представителей WEIRD-обществ. Согласно некоторым исследованиям, мой родной язык может влиять на мое реальное припоминание некоторых красок, которые я наблюдал с самолета, вылетая из Майами. Наконец, возможно, если бы сидящий позади меня пассажир несколько раз подряд произнес «зеленый», когда мы пролетали над заливом, это неуловимо повлияло бы на то, как мое сознание различает цвета, которые я вижу внизу.

Запахи бывают не только резкими

В Амазонии, когда сухой сезон уступает место сезону дождей, осадки часто выпадают короткими приступами, пока солнце все еще светит. Конечно, это явление вряд ли уникально для данной части света, и во многих языках мира есть выражения, описывающие дождь, который идет при солнечном свете. (Например, в южных штатах США бытует загадочное выражение «черт бьет жену».) У меня много воспоминаний детства о том, как я играл на улице под такими микроливнями. Некоторые из этих воспоминаний отмечены особым обонятельным ощущением – запахом дождя, впитавшегося в сухую почву. Подозреваю, что и вам знаком этот запах. У него на самом деле есть название в английском – petrichor, запах влажной земли, который мы ощущаем, когда дождь падает на сухую почву. Это сравнительно новое слово в языке: оно появилось в 1960-е гг. Многие носители английского языка совершенно незнакомы с этим термином, и он не распространен в разговорной речи. Если я скажу знакомому: «Petrichor вызывает у меня сильное чувство ностальгии», – он, вероятно, будет озадачен моей странной речью, даже если знает это слово. Таким образом, слово petrichor в некотором роде служит исключением, подтверждающим правило: английский язык плохо справляется с задачей называния различных запахов и в разговоре мы не используем названия конкретных запахов типа petrichor. Кроме того, наши обозначения запахов не абстрактны. Даже petrichor применяется только к petrichor; это не термин, обозначающий широкое обонятельное ощущение, переживаемое во множестве контекстов. Напротив, вспомним базовые цветообозначения, о которых шла речь в предыдущем разделе. Мы говорим о синих небесах, синих джинсах, синих машинах и множестве других неродственных объектов с неким общим зрительным признаком, который можем извлечь из каждого, и именно это абстрактное качество синевы мы обозначаем цветовым термином. Однако термин petrichor не абстрактен. Это специфический запах, существующий в конкретном контексте, и даже при этом мы испытываем трудности с его называнием.

Бедность языка запахов, особенно в сравнении с богатством абстрактного языка красок, известна давно. Вот слова немецкого ученого Ганса Геннинга, сказанные более 100 лет назад: «Обонятельная абстракция невозможна. Мы можем легко абстрагировать общий цвет – например, белый – жасмина, ландыша, камфары и молока, но никто не может таким же путем абстрагировать общий запах, приняв во внимание общие признаки и отринув различия». Почему запахи так трудно называть, и называть абстрактно? В научной литературе по этому поводу ведется много споров. Одна из возможных причин попросту в том, что люди сравнительно плохо ощущают запахи. Например, в экспериментах с запахами, ассоциирующимися даже с обычными предметами типа арахисового масла или кофе, многим людям непросто назвать предмет, связанный с определенным ароматом. Даже для таких распространенных запахов люди способны назвать их источник лишь в половине случаев. Подобные факты привели некоторых исследователей к выводу, что у людей сильный неврологический дефицит в том, что касается обоняния, если сравнивать с другими чувствами, а также с обонятельными способностями наших родичей-млекопитающих. Скорее всего, это так. И все же остается неясно, насколько велик наш видоспецифичный обонятельный дефицит. Если вспомнить, что у человека имеется около 400 различных типов обонятельных рецепторов, возникает еще больше недоумения, почему же мы так плохо справляемся с тем, чтобы называть абстрактные запахи[73].

Хотя вряд ли кто из исследователей поспорит с утверждением, что люди сравнительно плохо различают и называют запахи, нам также стоит остерегаться попасть в ловушку постулата, что все люди совсем не умеют называть запахи только потому, что, скажем, этого не умеют носители английского и немецкого языков. Нам следует быть осторожными при экстраполяции на всех людей сильных утверждений, выведенных из наблюдений над WEIRD-популяциями. На самом деле, по мере того как когнитивные исследования культур и языков мира расширяют охват, обнаруживается (по-видимому, неизбежно), что представители некоторых других культур говорят о запахах совершенно не так, как носители английского и других WEIRD-языков. Ряд исследований, многими из которых руководила Асифа Маджид, лингвист и когнитивист из Оксфордского университета, изменили наши представления о том, как люди говорят о запахах. Эти исследования также помогли пролить новый свет на человеческое обоняние.

Исследования Маджид и ее соавторов охватывают представителей культур разных регионов, главным образом в Мезоамерике, высокогорье Анд и джунглях Юго-Восточной Азии. К этим исследованиям их подтолкнули утверждения полевых лингвистов, что в некоторых языках, существующих на этих территориях, намного больше терминов для обозначения запахов, чем в языках типа английского. Эти утверждения не были подкреплены, например, предъявлением носителям этих языков конкретных запахов для проверки их обонятельного лексикона. Один характерный пример – язык джахай, на котором говорит племя охотников-собирателей, обитающее в тропических лесах на границе Малайзии и Таиланда. Язык джахай, как оказывается, располагает рядом базовых терминов для обозначения запахов, аналогичных базовым цветообозначениям. Носители языка джахай знакомы с этими терминами и используют их в разговорной речи, так что это не просто эзотерические слова, бытующие у каких-то специалистов. Что важно, джахай используют базовые обозначения запахов абстрактно, не связывая их с одним конкретным объектом. Напротив, вспомним, как мы описываем запахи на английском – даже более распространенные, чем petrichor. Войдя в кинотеатр, я отмечаю: «Здесь пахнет попкорном». Однако я не располагаю отдельным или абстрактным словом для именования этого запаха, независимым от объекта, с которым я его ассоциирую. Если я приду в какое-то другое место со сходным, но иным маслянистым запахом, я скажу: «Здесь пахнет попкорном», – даже если мне известно, что причина моего обонятельного ощущения не в том, что кто-то готовит здесь попкорн. Я говорю «пахнет попкорном» в силу своей лексической ограниченности, но запах, возможно, не в точности такой, как у попкорна, и это выражение несколько небрежно. Я не располагаю словом для обозначения специфического запахового сходства между кинотеатром и этим другим местом. Мне приходится обходиться тем, что исследователи называют «источниковой» отсылкой к запаху, именованием, всегда привязанным к одному и тому же объекту-источнику. Если бы я испытывал сходные затруднения с цветовыми терминами, я, возможно, описал бы хроматический облик полуденного солнца словами «похоже на банан». Наши языковые ограничения в отношении обоняния настолько привычны, что мы даже не замечаем, как часто для описания ощущаемых нами запахов мы апеллируем к конкретным объектам, а не называем абстрактные запахи.

Напротив, у носителей джахай есть целый арсенал обозначений запахов, которые они могут применять в подобных ситуациях. По наблюдению Маджид и ее коллеги Никласа Буренхульта, в джахай «термин Itpit используется для описания запаха различных цветов и спелых фруктов, включая сильный запах дуриана, духов, мыла, алойного дерева и бинтуронга, который, если верить "Википедии", пахнет попкорном»[74]. Обратите внимание, что абстрактный термин Itpit в джахай – глагол, поэтому, вместо того чтобы сказать «в кинотеатре пахнет попкорном», я скажу что-то вроде «в кинотеатре итпитит». Я могу применить этот абстрактный термин в любом помещении со сходным запахом. Другой термин, Cnes, применяется носителями джахай, среди прочего, к запаху дыма, запаху определенного вида многоножки и запаху древесины дикого манго.

Маджид и Буренхульт протестировали способность носителей джахай называть запахи и обнаружили, что те в сравнении с контрольной группой носителей английского очень часто применяли к ощущаемым запахам абстрактные термины. Использованная ими экспериментальная процедура была достаточно прозрачна. Они просто показывали носителям английского и джахай различные базовые цвета вроде тех, что используются во «Всемирной базе цветообозначений», и спрашивали их, какие цвета они видят. Затем носителям обоих языков предъявлялись различные запахи с помощью базового набора ароматизированных карточек. Двенадцать запахов были основаны на предметах, запах которых знаком большинству людей, хотя, вероятно, в большей степени известен представителям индустриализированных обществ, так как в набор ароматов входили запахи разбавителя краски и шоколада. Однако, несмотря на это потенциальное затруднение, носители джахай называли запахи гораздо более последовательно, чем носители английского. Десять протестированных носителей джахай гораздо чаще, чем носители английского, употребляли один и тот же термин, типа Itpit, при описании конкретного запаха.

Они также чаще придерживались набора абстрактных терминов для обозначения запахов, которыми располагали. Носители английского обычно использовали источниковые дескрипторы, например «пахнет бананом». Причина проста: за очень редкими исключениями, типа «затхлый» (musty), которые применимы лишь в ограниченных контекстах, носители английского просто не имеют в своем распоряжении абстрактных терминов для запахов. Но у нас есть более точные цветовые термины, чем у носителей джахай. Это стало очевидно в ходе простого эксперимента Маджид и Буренхульта: носители английского обычно использовали одни и те же базовые цветообозначения для описания цветовых стимулов, тогда как среди носителей джахай выбор цветообозначений больше варьировал от человека к человеку.

Язык маник, на котором, как и на джахай, говорят в Юго-Восточной Азии, тоже стал предметом исследований Маджид и ее коллег, включая Эвелину Внук, специалиста по этому языку. В этом языке, на котором говорят примерно 300 человек в горных джунглях Таиланда, очень сложные обозначения запахов. Они не принадлежат одному классу слов, как в джахай, где обозначения запахов – глаголы. В маник одни из обозначений запахов служат глаголами, другие – существительными. В нем как минимум 15 терминов для обозначения запахов, каждый из которых описывает запахи, связанные с разнообразными предметами. Когда носителей языка маник попросили составить списки объектов, которые сочетаются с конкретными названиями запахов, они представили впечатляющий ассортимент. Например, при задании перечислить объекты, ассоциирующиеся с названием запаха cane, несколько носителей маник предположили, что «клубни» пахнут cane. Однако этот запах ассоциируется не только с клубнями, но также, как показывают некоторые ответы, с запахом риса, дикого кабана, жареного дикого кабана и даже шерсти животных. Сходные закономерности прослеживались и для остальных 14 запаховых терминов маник. Хотя обозначения запахов в джахай и маник совсем разные, все они иллюстрируют важный пункт: люди в действительности используют обозначения запахов типа Itpit и cane абстрактно, они вовсе не обречены описывать запахи в терминах конкретных объектов. В этом отношении их обозначения запахов могут напоминать наши цветообозначения[75].

Что обусловливает принципиально разные системы именования запахов, сложившиеся в языках мира? Почему у носителей языков типа маник и джахай в распоряжении больше абстрактных обозначений запахов, чем у нас (и носителей бесчисленного множества других языков)? Краткий ответ состоит в том, что это неизвестно, но в числе потенциальных факторов – характеристики окружающей среды и образ жизни. Вполне логично, что носители языка джахай чаще ощущают различные запахи по сравнению, скажем, с жителями полярного круга. Среди прочего, в джунглях Юго-Восточной Азии много видов флоры и фауны, которых нет в более высоких широтах. Трудно представить себе, чтобы подобные факторы среды не повлияли на обонятельные термины, употребляемые в конкретных языках. В конце концов, если люди в данной среде никогда не сталкиваются с определенным видом запаха, зачем им понадобится называть его каким-то словом? Такое слово будет для них коммуникативно бесполезно. Однако другие, не относящиеся к окружающей среде факторы могут быть тоже задействованы в эволюции обозначений запахов, включая упомянутые выше межкультурные различия образа жизни.

Чтобы попытаться понять, какие причинные факторы влияют на обонятельную терминологию и, возможно, склоняют некоторые культуры использовать абстрактные обозначения запахов, Маджид и ее коллеги исследовали группы, которые живут в сходных физических условиях, но отличаются по образу жизни. Как и маник, эти группы живут в тропических лесах Малайского полуострова. Две популяции, носители родственных, но различных языков семак-бери и семелай, ведут разный образ жизни. Семак-бери – охотники-собиратели, в то время как семелай занимаются сельским хозяйством. В ходе простого набора экспериментов ученые проверили последовательность, с которой представители этих двух культур именуют запахи и цвета. Они обнаружили, что носители языка семелай предсказуемо используют одни и те же обозначения цветов, но достаточно непредсказуемо применяют обозначения запахов. Эта закономерность сходна с той, что наблюдается в WEIRD-популяциях: цвета более абстрактно кодируемы, чем запахи. Однако семак-бери описывали цвета и запахи с одинаковой предсказуемостью и последовательностью среди говорящих. Это, возможно, удивит, если учесть, что семелай и семак-бери живут в одной и той же общей среде и, казалось бы, постоянно сталкиваются с одними и теми же запахами. Более того, их языки близкородственны, поэтому различия в закономерностях именования нельзя объяснить просто языковым разнообразием. Очевидное различие между двумя популяциями – их стратегия добывания пищи, поэтому Маджид и ее соавтор Николь Круспе приходят к выводу, что охотники-собиратели, такие как семак-бери, могут обладать особо тонкой настройкой обонятельных способностей, которая отражается в словах, используемых ими для обозначения запахов. Почему дело может быть в этом? Возможно, потому, что образ жизни охотников-собирателей тесно связан с восприятием тропического леса, а не с обработкой земли, и народы вроде семак-бери проводят больше времени, осмысляя, различая и обсуждая запахи в лесу. Маджид и Круспе указывают, в частности, что мужчины семак-бери «охотно ходят в одиночку по лесу, а семелай неохотно делают это без сопровождения»[76].

Различия в образе жизни могут действительно быть ключевым фактором, влияющим на то, как в языках развиваются обозначения запахов. На данный момент у нас нет решающих доказательств того, что популяции охотников-собирателей по всему миру проявляют сходства в именовании запахов вследствие общего образа жизни. Однако результаты, полученные на Малайском полуострове, безусловно, вписываются в такое объяснение. Наше понимание того, как именовать запахи и как мысленно их представлять, должно углубляться по мере изучения популяций в самых разных регионах. Подобные исследования уже проводятся, и благодаря работе Маджид и ее коллег уже получены кое-какие результаты на материале американских континентов. Изучение языка индейцев сери, обитающих у восточного побережья Калифорнийского залива и традиционно занимающихся охотой и собирательством, показало, что обозначения запахов в этом языке очень устойчивы в сравнении с европейскими языками. В сери богатый обонятельный лексикон, что согласуется с исследованиями языков Малайского полуострова. Есть даже ряд сходств между обонятельными терминами в сери и в маник. В обоих языках имеются специальные термины для «запаха гниющего дерева» и «запаха мокрой одежды».

Еще одно сходство между обонятельной терминологией сери и описанной на Малайском полуострове в том, что образ жизни, по-видимому, играет роль в распространенности определенных обозначений запахов в речи. В случае сери старшие носители этого языка, воспитанные как охотники-собиратели, чаще употребляют определенные термины, когда их просят описать конкретные запахи. Носители помоложе, явно хуже знакомые с цветами и растениями, когда-то встречавшимися в повседневной жизни этих индейцев, реже употребляют некоторые обозначения запахов. Все это согласуется с тем, что образ жизни может влиять на человеческий опыт в области запахов, а этот опыт, в свою очередь, может влиять на то, как человек концептуализирует запахи в речи. И это, безусловно, согласуется с моей собственной интуицией человека, живущего в полутропической городской среде, но время от времени посещающего охотников-собирателей в тропической Амазонии. Временами в различных тамошних деревнях я чувствую, как меня захлестывают обонятельные впечатления, отсутствующие в городской среде. Образ жизни охотников-собирателей в этом регионе заставляет их постоянно сталкиваться со множеством запахов, которые оказались незнакомыми большинству современных людей. Поскольку жители Амазонии сталкиваются с этими запахами регулярно, у них может быть больше общей коммуникативной потребности говорить с другими о запахах абстрактно.

Исследуя образ жизни и запаховые термины сери, авторы предлагают следующий вывод: «Дело, конечно, не в том, что только у сообществ охотников-собирателей имеется лексикон запахов – обонятельные лексиконы существуют и у сообществ, не состоящих из охотников-собирателей, – но представляется, что в образе жизни охотников-собирателей есть нечто, способствующее вниманию к запахам и склонности говорить о них»[77]. Если мы предположим, что такой образ жизни, как охота и собирательство, действительно влияет на эволюцию обонятельной терминологии в данном языке, стоит подчеркнуть, что этот эффект в конечном итоге обусловлен степенью взаимодействия индивидов с определенными стимулами в естественной среде обитания. Случай сери доказывает это. Хотя все они живут в одной и той же общей среде, старшие сери когда-то проводили время за охотой и собирательством, взаимодействуя со своей естественной средой так, как не доводилось младшим. На географическом уровне они могут обитать в той же самой среде, но они не живут в точно таких же условиях среды и не обсуждают их. Точно так же носители европейских языков в наши дни не ведут образ жизни охотников-собирателей, как их предки. Если бы мы его вели, мы взаимодействовали бы с нашей средой совершенно иначе, а не как большинство из нас взаимодействует ныне. У нас было бы гораздо больше мотивации интерпретировать определенные запахи, например, уделяя им внимание при выслеживании животных или при сборе ягод. Поэтому образ жизни охотников-собирателей вызвал бы более высокую потребность в разговоре о таких запахах. В некотором смысле «образ жизни» в этом случае, по сути, показатель степени взаимодействия людей с их родной, естественной средой. По мере уменьшения этого взаимодействия полезность многих обонятельных терминов, скорее всего, тоже снижается. Обратите внимание: это закономерность, обратная той, что наблюдается в случае с цветами. По мере того как окрашенные объекты становятся более распространенными в индустриальных сообществах, полезность абстрактных цветовых терминов растет вместе с потребностью говорить о таких цветах. Внесем ясность: подобное технологическое давление на эволюцию цветовых терминов не означает, что развитый цветовой лексикон не может сформироваться без таких технологий. В некоторых случаях он явно так и сформировался; однако упомянутое давление помогает объяснить некоторые тенденции, заметные в том, как языки определенных культур кодируют обозначения базовых цветов[78].

Наличие устойчивых терминов для обозначения запаха установлено в еще одном коренном языке Мексики. Этот язык, уэуэтла-тепеуа, заставляет еще больше усомниться в традиционном представлении, что запахи не воспринимаются абстрактно. В нем почти полсотни терминов, посвященных запахам. Большинство их – идеофоны, то есть слова, основанные на звуковом символизме. Например, в верхнем некаха слово kimkimkim означает повторяющееся мигание светлячка. (Идеофоны подробно обсуждаются в главе 7.) Троекратное повторение подряд одного и того же слога kim отображает повтор мигания. В уэуэтла-тепеуа многие идеофоны тоже основаны на понятии редупликации, когда повтор той или иной звуковой последовательности отражает повтор некой физической сущности. В этом языке данная сущность может быть запахом. Например, слово ɬkak применяется к пряному запаху (или вкусу), а слово ɬkakak используется для описания настолько пряного запаха (или вкуса), что от него можно чихнуть. Этот и другие термины были обнаружены после того, как исследователи предъявили носителям уэуэтла-тепеуа ряд запахов с помощью Sniffin' Sticks. Это палочки, которые выглядят как фломастеры, но вместо краски их кончики выделяют отчетливые воспроизводимые запахи. Их все чаще используют в исследованиях обонятельной терминологии, так как они позволяют специалистам проверить у носителей языка способности давать последовательные названия соответствующим запахам. Чем чаще исследователи используют подобные инструменты, тем больше они обнаруживают, что мы, вероятно, сильно недооценивали обонятельную терминологию в некоторых слабо документированных языках. Наверное, это не так уж и удивительно. С методологической точки зрения гораздо легче попросить носителя назвать цветные фишки, чем запахи. Чтобы добиться определенного цветообозначения, исследователю достаточно взять набор двумерных фишек и попросить людей их назвать. Работать с запахами труднее. Даже в наборы Sniffin' Sticks явно не входят все запахи, которые можно назвать. Видимый световой спектр можно поделить на секции по тону и яркости и предъявить его испытуемым. Хотя это задание тоже несколько искусственно, оно достаточно полно отражает цвета, с которыми люди знакомы. Однако как предъявить полный набор запахов? Мы даже не знаем, что значит дать полное описание запахов, и у нас нет «спектра запахов», аналогичного цветовому. Еще одна трудность в том, что запахи часто ассоциируются со специфическими ощущениями. Например, возьмем тот же отчасти абстрактный запаховый термин «затхлый». Действительно ли «затхлый» – всего лишь обозначение определенного запаха, или он означает запах плюс ощущение? Даже если вы учуете затхлый запах на улице в солнечный день (возможно, от искусственной нюхательной палочки), точно ли будет сказать «на улице пахнет затхлым»? Когда мы разрабатываем кросс-культурные обонятельные тесты, основываясь на стимулах типа Sniffin' Sticks, мы можем непреднамеренно упрощать обозначения общих ощущений, ассоциирующихся с соответствующими запахами, устраняя некоторые значимые факторы. Вспомним из предыдущего раздела, что антропологи высказывают аналогичные замечания относительно цветов. В некоторых языках слово, обозначающее цвет, кодирует намного больше информации, чем просто оттенок предмета. Оно может означать также блеск предмета, а возможно, даже его текстуру. Поэтому предъявление носителям языков по всему миру базового набора цветовых стимулов может искусственно снижать языковое разнообразие, существующее в цветовой терминологии. Аналогичным образом нужно быть осторожным со следующим утверждением: поскольку носители языка могут называть ароматизированные палочки разными обонятельными терминами, эти термины кодируют лишь абстрактную информацию о запахах. Это не критика подобных исследований, которые действительно проливают немало света на то, как в реальности люди различных культур мира говорят о запахах. Я просто хочу подчеркнуть проблемы, с которыми сталкиваются ученые при интерпретации кросс-культурных данных по обонятельной терминологии. Кросс-культурные исследования требуют и экспериментального, и этнографического подходов, при которых исследователи проводят значительное время с носителями разных языков, пытаясь понять нюансы их говорения и мышления о запахах и других ощущениях[79].

Еще один методологический прием, который используется в наши дни, – создание больших баз данных с расшифровками разговоров и историй на многих языках, чтобы эти базы данных проанализировать с помощью компьютера и лучше понять язык запахов. Этот подход давно применяется для понимания многих явлений в хорошо документированных языках, таких как английский. Теперь этот подход начинают осваивать для описания не столь известных языков. Например, лингвисты использовали этот метод, чтобы зарегистрировать обонятельные термины в языке ча'палаа, носители которого живут на территории Эквадора. В этом языке обнаружилось 15 абстрактных обозначений запахов, выявленных просто тогда, когда носителей ча'палаа просили называть запахи. Многие из этих терминов оказались сравнительно частотными в речи. В составленном лингвистами корпусе данных речи ча'палаа, полученном в результате многих часов естественных разговоров, были засвидетельствованы восемь из абстрактных терминов. Они представлены в таблице.

Результаты исследований языка ча'палаа особенно примечательны, поскольку демонстрируют, что носители некоторых языков не просто располагают множеством абстрактных запаховых терминов, но и активно употребляют их в речи. Вспомним, что в английском существуют обонятельные термины типа petrichor, в живой речи весьма редкие. Авторы исследования сопоставили частотность запаховых терминов в ча'палаа и в двух других языках: английском и имбабура-кечуа. Последний язык был выбран потому, что на нем говорят в том же географическом регионе, что и на ча'палаа, в сходных условиях среды. Вывод исследования оказался простым: «Носители ча'палаа располагают более сложными языковыми ресурсами для обсуждения обоняния, чем носители имбабура-кечуа и английского, и они также говорят о запахах чаще, чем носители этих языков»[80].

По мере того как ученые исследуют обозначения запахов в языках мира, они обнаруживают, что некоторые из наших представлений о том, как люди говорят и мыслят о запахах, возможно, искажены нашим знанием относительно узкого среза мировых культур. Запахи не столь невыразимы, как мы когда-то считали; их можно называть абстрактными терминами. Это абстрактное именование запахов не ограничивается языками какого-то одного региона в мире. Но насколько вообще оно распространено? Насколько люди различаются по своему ощущению запахов? Нам еще многое предстоит узнать о том, как люди воспринимают запахи и как запахи кодируются в языках мира.

Заключение: ощущения

Основываясь на двух предыдущих разделах этой главы, мы можем увидеть, что тщательное изучение языкового многообразия меняет наши представления о том, как люди говорят и думают о красках и запахах, а отчасти даже влияет на наше понимание того, как люди видят и обоняют. Исследователи до сих пор спорят о том, насколько языковые различия в базовых терминах для обозначения цветов и запахов влияют на то, как люди думают о цветах и запахах, даже когда не говорят. Я старался не вставать ни на чью сторону в этих спорах, хотя некоторые из обсуждаемых работ действительно предполагают, что языковые различия влияют на то, как люди мыслят о цветах и запахах, даже когда не говорят. Что я хочу подчеркнуть: ныне очевидно, что языки классифицируют зрительные и обонятельные ощущения удивительно разными способами.

В ближайшие годы мы получим более полное представление о том, как в языках мира называют более широкий набор зрительных стимулов, обонятельных стимулов и стимулов, улавливаемых нашими остальными чувствами. Бо́льшая часть информации насчет других чувств носит случайный и недостоверный характер. Возможно, самый яркий пример новаторской работы – исследование большой команды ученых, тоже под руководством Маджид, на материале двух десятков языков со всего мира. Это исследование, опубликованное в Proceedings of the National Academy of Sciences («Труды Национальной академии наук»), помогло пролить свет не только на то, как языки описывают цвета и запахи, но и на то, как они описывают другие, самые базовые сенсорные стимулы: звуки, формы, тактильные ощущения и вкусы. Исследователи систематически рассматривали, как носители этих неродственных языков, на которых говорят в разных частях света, называют стимулы из разных сенсорных областей. Каждый однородный набор стимулов испытали на носителях этих языков, чтобы узнать, насколько последовательно они выбирают базовые термины для обозначения этих стимулов. Так, например, всех участников исследования просили назвать один и тот же горький вкус. Затем Маджид и ее коллеги квантифицировали степень устойчивости ответов как внутри языка, так и между языками. Все ли носители данного языка использовали для описания одно и то же слово? Или существовал некий диапазон ответов? Исследовав степень устойчивости названий, применяемых говорящими к разным типам стимулов, авторы сумели получить некоторое представление о том, насколько точно и абстрактно закодированы в языках мира определенные стимулы. Они обнаружили, например, что цвета в большинстве языков обычно кодируются более абстрактно и точно по сравнению с запахами и именуются сравнительно предсказуемо. Однако есть и исключения. Например, в умпила, языке аборигенов севера Австралии, запахи, по-видимому, кодируются более точно, чем цвета. То есть носители этого языка последовательно именуют запахи одними и теми же предсказуемыми терминами, но относительно непредсказуемы в именовании цветов.

Возможно, самый любопытный результат этого многолетнего исследования множества соавторов связан не с запахами, а со вкусами. Вкусы, как оказывается, очень предсказуемо и последовательно кодируются во многих разнообразных языках из выборки. Более того, нет доказательств, что цвета легче кодируемы, чем вкусы, вопреки распространенному убеждению, основанному на немногочисленных WEIRD-языках. Это убеждение понятно. Сколько абстрактных вкусов вы сможете назвать? Подозреваю, список будет намного короче, чем список из 11 базовых цветообозначений английского. Большинство людей не особенно последовательно используют абстрактные английские обозначения вкусов, за исключением соленого, сладкого, горького и кислого. Даже эти термины нечетки, но, как оказывается, во многих языках существует более богатый и точный набор абстрактных вкусовых обозначений.

Еще один интересный результат, полученный в ходе этого исследования, связан с тем, как языки описывают слуховые стимулы. Испытуемым предъявляли различные типы звуков, например, громкие и тихие, а также высокие и низкие. Их просили описать эти звуки базовыми словами из родного языка. Однако некоторые ожидания относительно того, как люди называют подобные слуховые стимулы, были нарушены результатами эксперимента. Говоря словами авторов, «часто утверждают, что все языки описывают изменчивость частоты звука, пользуясь метафорой высокого-низкого и что эта универсальность языкового кодирования отражает тонкую настройку анатомии уха… Однако в нашей выборке различных языков самым распространенным способом говорить о вариациях частот оказался эквивалент метафоры большого-маленького, и только затем следовали метафоры высокого-низкого и тонкого-толстого»[81]. По моему преподавательскому опыту, многие студенты не осознают, что именование звуков «высокими» или «низкими» основано на специфической метафоре, во многом похожей на то, как мы изображаем время, – с будущим впереди. Почему-то высокий звук кажется объективно «выше» в каком-то измерении реального мира, но это, конечно, не так. У высоких звуков просто более высокие частоты, измеряемые в колебаниях в секунду (герцах). Есть своя логика в том, что большинство языков описывают высокие звуки как «маленькие», потому что в природе маленькие существа, например мыши или насекомые, издают звуки на более высоких частотах. И наоборот, большие животные типа слонов и львов обычно воспроизводят звуки на пониженных частотах.

Одним словом, языки чрезвычайно разнообразны в плане того, как они кодируют и описывают базовые стимулы, испытываемые через ощущения. Исследования языкового разнообразия помогают нам лучше понять, как наш вид говорит и думает о стимулах, встречающихся в нашей физической среде. В следующей главе мы увидим, что новые типы исследований, сосредоточенные на языковом разнообразии, проливают свет и на другие аспекты наших отношений с окружающим миром.

5. Пустынный лед

Все люди живут на дне одного и того же воздушного океана. Но мы живем в разных морях, с разными характеристиками: разной плотностью воздуха, разной температурой, разным уровнем влажности и т. п. Эти различия влияют на многое в нашей жизни, от одежды, которую мы носим, до погоды, о которой думаем и говорим. Некоторые виды воздействия среды на нашу речь признаются учеными единодушно, другие предполагаемые эффекты более спорны. Связи между средой и языком, о которых я расскажу в этой главе, спорные или нет, подчеркивают, до какой степени человеческая речь и связанное с ней мышление могут быть адаптивны к среде. Само существование подобной языковой адаптации не должно удивлять, учитывая невероятную адаптивность нашего вида не только на генетическом уровне, но также на поведенческом и культурном. В качестве контекста для обсуждения того, как наши коммуникативные системы адаптируются к средовым факторам, давайте рассмотрим лишь некоторые внеязыковые пути нашей адаптации.

В Амазонии пот часто покрывает тело, словно гидрокостюм, и бо́льшую часть дня человеку душно. Облегчение от влажности в этом воздушном «море», где способность воздуха вмещать молекулы воды и так на пределе, никак не наступает, поскольку пот, пропитывающий вашу кожу, не испаряется. Я часто слышал, как туристы европейского происхождения жаловались на дискомфорт, спрашивая вслух, как можно столько потеть. В регионе, где я вырос, на берегах многих притоков Амазонки играют в футбол, как и в более густонаселенных частях Бразилии. Не раз и я играл в футбол на поле у реки, как с индейцами, так и с branco (белыми). Обычно различие в потении между двумя популяциями было заметно; те из нас, кто был европейского происхождения, в среднем сопоставимо и предсказуемо взмокали. Наша кажущаяся степень выделения пота столь же неадаптивна, сколь и досадна. В чем смысл попыток нашего тела охладиться путем испарения пота, если он в итоге не испаряется с кожи? На самом деле он, конечно же, испаряется, просто не так быстро, как хотелось бы. В более сухом воздухе во многих уголках мира, особенно в широтах выше экватора, обильное потоотделение – более эффективная стратегия охлаждения, так как жидкость у вас на коже испаряется быстрее.

Коренные народы Амазонии и джунглей в других местах, таких как Африка и Юго-Восточная Азия, безусловно, тоже потеют. И в действительности неясно, насколько популяционные различия в количестве потовых желез объясняют подобные случайно наблюдаемые различия на футбольном поле, тем более что уровень потоотделения определяется самыми разнообразными генетическими и негенетическими факторами, включая уровень спортивной подготовки, употребление наркотиков и лекарств, заболевания и т. п. Однако народы из регионов джунглей как будто в среднем потеют меньше. В одном исследовании потливости корейцев и африканцев было замечено, что у африканцев из тропиков обычно ниже плотность расположения потовых желез и уровень потоотделения, чем у корейцев, даже при одинаковых температурах[82].

У народов из тропиков обычно также меньше волос на теле, чем у европейцев, возможно, отчасти потому, что волосы мешают тепловому излучению, когда мы ходим или бегаем. В конце концов, человек избавляется от излишков тепла в основном через излучение, а не потоотделение. Носители генов, прошедших отбор в северных широтах, обычно демонстрируют ряд физиологических характеристик, которые делают их более приспособленными к регионам, где обитали их предки. Эти характеристики относятся не только к потоотделению и волосам, но и, что тоже взаимосвязано, к размеру тела. Давно отмечено, что люди из холодных регионов обычно массивнее, чем обитатели теплых. Этот принцип, известный как правило Бергмана, в действительности работает и для разных видов животных. Хотя ведутся споры о том, насколько температурные различия объясняют это «правило», легко понять, почему некоторые считают климатические крайности вероятным фактором, объясняющим подобные физические адаптации. Индивидам с крупным телом, по всей видимости, было проще выживать и размножаться в таких местах, как Северная Европа, где зимы морозные. Массивный корпус снижает отношение площади кожи к объему тела, следовательно, тепло в этом случае лучше сохраняется. Крупные массивные тела далеко не так полезны в теплых джунглях Новой Гвинеи, Индийского субконтинента, Экваториальной Африки или Амазонии; более субтильные тела будут избавляться от тепла эффективнее. В результате худощавые индивиды в жарких местах получат чуть больше шансов на воспроизводство. После многочисленных циклов воспроизводства подобные вероятности приводят к заметным межрегиональным тенденциям в типах телосложения. Бывали времена, когда я, находясь в туземной деревне, чувствовал себя каким-то великаном, хотя мой рост – средний для города Северной Америки или Европы. Многие мужчины Амазонии ростом всего около 1,52 метра, худощавого и жилистого сложения, поэтому я выгляжу на их фоне несколько непропорционально. Я чувствовал себя огромным и в других уголках света, например в Камбодже, но неслучайно всякий раз, когда я ощущал себя крупнее, чем средние мужчины вокруг меня, я находился в тропической местности[83].

При обзоре мировых популяций очевидны и другие адаптации к окружающей среде. Люди североевразийского происхождения обычно обладают определенными признаками, включая светлую кожу (и связанные с ней светлые голубые или зеленые глаза), что может способствовать более эффективной выработке витамина D в более высоких, темных широтах, где меньше ультрафиолетового излучения солнца. Напротив, более темные тона кожи большинства мирового населения позволяют им поддерживать уровень фолиевой кислоты, необходимый для метаболизма, одновременно также давая возможность эффективно синтезировать витамин D, поскольку они живут в более солнечной среде. Стоит подчеркнуть, что, несмотря на столь эффективные физические адаптации к разным условиям окружающей среды, человек демонстрирует не столь существенное генетическое разнообразие по сравнению с другими млекопитающими и приматами. У наших ближайших родственников, шимпанзе, больше генетического разнообразия, чем у нас, хотя их естественный ареал обитания ограничен Африкой. Мой коллега, приматолог из Университета Майами, однажды заметил, что в двух малых популяциях шимпанзе больше генетического разнообразия, чем во всех человеческих. Однако человек стал видом, который сумел завоевать все основные среды обитания в мире. Способность жить в столь разнообразных условиях развилась в нас главным образом не благодаря биологическим адаптациям, как у других животных. Возьмем семейство кошачьих среди млекопитающих: кошачьи освоили бо́льшую часть сухопутных экосистем мира, но им это удалось за счет видообразования, причем в течение гораздо более длительного времени. Напротив, человек – единственный вид, который приспособился к мириадам сред поведенчески и культурно. Мы адаптированы к адаптации. Как любят указывать антропологи, ныне культурное давление, а не средовое, служит главным двигателем нашей генетической адаптации. Приведем только один пример: во многих культурах мужчины, умеющие обращаться с луком и стрелами, с большей вероятностью передадут свои гены потомству, а использование лука и стрел для одних культур явно важнее, чем для других[84].

Наши культуры постоянно приспосабливаются к различным средам с быстротой, на которую неспособны наши гены, предлагая отдельным людям ключевые преимущества, приобретенные за века или тысячелетия жизни в определенной среде. Любопытно, что индивиды часто не осознают мотивов этих культурных адаптаций, так как отбор на адаптации идет постепенно, иногда в течение столетий. Отбор на культурные адаптации идет, даже если представители данной культуры не осознают, почему их поведение адаптивно. Рассмотрим снова пример с витамином D, который тоже связан с конкретным видом поведения: потреблением трески. Привычка скандинавов употреблять в пищу треску и жир из ее печени помогает объяснять, как они сохраняли столь крепкое телосложение в течение веков в высоких широтах, в которых обитали, – ведь там намного меньше солнечного света, чем в экваториальных регионах. Ультрафиолетовые лучи необходимы для выработки витамина D, который, в свою очередь, незаменим для усвоения организмом кальция. Без достаточного количества этого витамина у детей может развиться рахит, а у взрослых старшего возраста – остеомаляция. Одним словом, у людей с недостатком витамина D кости могут стать слабыми и деформированными. Хотя светлая кожа помогает людям более эффективно вырабатывать витамин D в высоких широтах, она не полностью защищает популяции от рахита и остеомаляции. Рыбий жир богат витамином D. Тот факт, что скандинавы потребляли его на протяжении веков, хотя многие иностранцы находили это отталкивающим, помогает объяснить успех викингов в мореплавании и завоевании новых земель. Несмотря на то что викинги ничего не знали о причинно-следственной связи между витамином D и снижением уровня рахита, со временем у них произошел «отбор» на потребление рыбьего жира, поскольку оно способствовало успеху их культуры и повышало вероятность выживания и воспроизводства. Связь между рыбьим жиром и витамином D, равно как и связь между солнечным светом и выработкой витамина D, была установлена наукой только в XX в. К тому времени культурная эволюция располагала косвенными доказательствами этой связи уже много веков[85].

Вот еще один удивительный пример бессознательной культурной эволюции: многие группы людей в наше время питаются маниокой, предварительно подвергнув ее длительному процессу переработки, который помогает снизить количество синильной кислоты в клубне, способной в противном случае вызвать серьезное заболевание. Этот процесс многоступенчатый и длится много дней, как можно наблюдать в культурах Амазонии. Представители этих культур зачастую не могут объяснить, зачем нужны эти шаги. Такой способ приготовления развился за бесчисленное множество поколений, и, несомненно, многие несчастные готовили маниоку неправильно и страдали от последствий. Из технологий приготовления выстояли те, которые позволяли едокам маниоки употреблять эту пищу без вредных последствий, пусть даже они и не знали почему. Эти и другие примеры бессознательной культурной адаптации в последние десятилетия получили подробное описание. Антрополог из Гарвардского университета Джо Хенрик привлек внимание ко многим из них в своих работах, среди которых важная книга о культурной эволюции – «Секрет нашего успеха»[86] (The Secret of Our Success)[87].

Я предлагаю этот экскурс в культурную эволюцию, поскольку вот уже некоторое время размышляю о том, насколько культурная и поведенческая адаптация людей распространяется на их коммуникативные системы. Лингвисты не проводили основательных исследований по этому вопросу вплоть до совсем недавнего времени.

Ранее в этой книге мы рассматривали некоторые косвенные способы, которыми факторы среды потенциально могут влиять на язык. Вспомним жесты для указания времени неенгату, о которых говорилось в главе 1, – этот язык требует от носителей указывать на небо при сообщении о времени, когда произошло то или иное событие. Сложилось бы такое жестовое требование в регионе высоких широт, где погода часто пасмурная? Это кажется маловероятным. Языки в экваториальных, солнечных регионах обычно не требуют от говорящих указывать на небо, отмечая время описываемого события, но, чтобы язык мог опираться на подобные жесты, люди должны находиться в местах, где время привязано к круглогодичному предсказуемому пути солнца по дневному небу. Такую косвенную адаптацию сложно оспорить, но приспосабливаются ли языки к давлению внешней среды более непосредственными путями?

Слова адаптируются

Во введении я упомянул всем известное (скорее, пресловутое) наблюдение, что у инуитов много базовых обозначений снега. Хотя в сознании людей их снежный словарный запас преувеличен и искажен, основной пункт, который подчеркивает это наблюдение – а именно то, что лексикон языков приспосабливается к факторам окружающей среды, – выглядит здравым. И все же здравый смысл не заменяет исследования и может серьезно сбить с толку. Вернемся к примеру с обозначениями снега. Что бы здесь предсказал здравый смысл? Если группа людей обитает в очень снежной местности, скорее всего, снег становится настолько постоянным элементом окружающего фона, что оказывается не столь значимым и, может быть, меньше заслуживающим того, чтобы о нем думали и говорили, а потому с меньшей вероятностью будет обозначаться многими словами. Или, возможно, повсеместное присутствие снега подразумевает, что люди будут думать и говорить о нем много, и в результате им понадобится проводить тонкие различия, которые в итоге дают много словесных обозначений этого явления. Второй прогноз как раз связан со стереотипом «слов для обозначения снега». Эти несхожие предсказания, которые делает «здравый смысл», подчеркнуты в работе на эту тему когнитивиста Терри Режье[88].

Режье и его коллеги решили подойти к этой теме не интуитивно, а с помощью больших массивов данных и вычислительных методов. Они обратились к социальным сетям, анализируя посты в разных языках, на которых говорят как в теплых, так и в холодных регионах. Ученые обнаружили, что люди в холодных краях намного чаще говорят о снеге и льде, чем носители того же языка, живущие в более теплых местах, по крайней мере, судя по их постам. Это предполагает, что снег и лед не просто скучные фоновые явления, не заслуживающие мысли или разговора: напротив, они часто фигурируют в речи людей, живущих в холодных местах. Затем исследователи обратились к другому смежному вопросу: проводят ли языки в теплых краях различие между «снегом» и «льдом» или они склонны объединять эти обозначения кристаллической воды? Это естественный аналог вопроса, который прославился благодаря работам Боаса и других. Команда Режье использовала прямой подход: исследовала обозначения снега и льда в двух сотнях языков, представляющих множество различных языковых семей и географических регионов. Авторы заметили, что во многих языках, как и в английском, имеются отдельные обозначения льда и снега. Однако примерно в 1/6 рассмотренных языков такого различия не проводилось. На этих языках говорили только в теплых географических регионах. Чтобы исключить возможность совпадения, исследователи рассмотрели еще около тысячи других типов слов, проверяя, а что, если языки теплых климатов попросту проводят менее тонкие различия между разнообразными видами явлений, включая воздух и ветер. Команда исследователей сделала наблюдение, что, хотя многие языки не располагают отдельными базовыми обозначениями воздуха и ветра, на таких языках говорят как в теплых, так и в холодных регионах. Из всех рассмотренных ими пар слов пара «лед – снег» явно выделялась. Лед и снег разграничиваются лексически в большей части мира, но схлопываются в одну лексическую категорию только в теплых регионах.

Два пункта из этого исследования помогут увидеть контекст других недавних работ, посвященных тому, как мы говорим и думаем об окружающей среде. Во-первых, интуиция и наши традиционные представления могут помешать по-настоящему понять влияние среды на язык. Во-вторых, среда, по-видимому, влияет на наличие в языке обозначения снега/льда несколько непредсказуемым образом. В то время как языки, не различающие обозначения снега и льда, бытуют почти исключительно в теплых регионах, многие языки теплых регионов на самом деле различают снег и лед. Чтобы выявить соответствующую закономерность, понадобилось изучить множество языков, причем пришлось проявить внимательность, чтобы убедиться: обнаруженная закономерность не связана с общностью происхождения нескольких языков одной семьи или с порядком заимствования в нескольких регионах. Например, если учесть повсеместное влияние английского в наши дни, проводимое им различие между снегом и льдом могло быть заимствовано многими языками.

В главе 4 мы увидели, что обозначениям цветов и запахов могут быть свойственны тонкие виды адаптивности. Похоже, что индустриализация привела к появлению большего количества ярко окрашенных объектов, о которых люди часто думают и говорят, и это повлияло на базовые цветообозначения в языках мира. Аналогичным образом на обозначения запахов воздействуют взаимосвязи между образом жизни и окружающей средой. Влияние среды и культуры на обозначения запахов и цветов может быть косвенным по сравнению с влиянием средовых факторов на обозначения снега/льда. Однако они тоже становятся заметными только при тщательном изучении данных из многих разнообразных языков, что указывает на необходимость глобального подхода, который не должен слишком опираться на языки WEIRD-народов.

Вот еще пример тонкого и более косвенного влияния среды на слова и передаваемые ими значения. В исследовании на материале почти 5000 диалектов я обнаружил, что слова, обозначающие «один» и «два», в языках индустриализованных обществ обычно короче, чем в языках охотников-собирателей. Слова обычно становятся тем короче, чем чаще употребляются. (Этот вывод почти век назад стал популярным в академических кругах благодаря гарвардскому лингвисту Джорджу Ципфу, и мы еще вернемся к этому утверждению в главе 6.) С учетом этого факта я предположил, что укорачивание числительных обусловлено их большей частотностью в речи больших индустриализированных популяций. Несколько удивляет, что культурные факторы влияют на частотность и форму столь базовых числительных, как «один» и «два». Не столь удивителен ныне установленный факт, что крупные аграрные и индустриальные сообщества обычно располагают бо́льшим количеством числительных, чем маленькие изолированные популяции охотников-собирателей. Подобные индустриальные сообщества намного активнее опираются на сложные числовые понятия, которые являются достаточно недавними инновациями в истории человечества. Поскольку считается, что некоторые виды среды больше способствуют распространению сельского хозяйства, можно интерпретировать эти данные – что числительные «один» и «два» особенно распространены в крупных аграрных сообществах – как весьма косвенный результат вероятностного давления среды. Эта тема тонких вероятностных воздействий средовых факторов на язык, включая культурные факторы, связанные с конкретной средой, привлекает все большее внимание многих ученых[89].

Рассмотрим еще один пример потенциального воздействия среды на слова и на передаваемые ими мысли: языки в теплых краях реже располагают отдельными словами для обозначения arm и hand ('рука целиком' vs 'кисть руки'), что подкрепляется исследованиями лингвиста по имени Сесил Браун. Прежде чем перейти к предполагаемому объяснению этой ассоциации, давайте взглянем на корреляцию, свидетельствующую в ее пользу. Браун исследовал 617 языков, проверяя, есть ли в них разные базовые термины для hand и arm. Очевидно, что в английском они есть, поэтому он был классифицирован как «дифференцирующий» язык, ведь он разграничивает эти как будто бы членимые части тела. Оказывается, многие языки не делают такого разграничения с помощью базовых слов. В действительности 228 из рассмотренных Брауном языков не отделяют hand от arm, а запястье не служит ключевой границей для базовых слов в этих языках. Например, в языке лонволвол, на котором говорят в богатом языками островном государстве Вануату, и hand, и arm именуются va. На языке гур, носители которого живут в Буркина-Фасо, hand будет nu и arm тоже будет nu[90].

Как такие межъязыковые различия могут быть связаны с окружающей средой? Когда Браун исследовал места бытования 389 языков дифференцирующего типа, стало очевидно, что на них говорят по всему земному шару. Напротив, 228 языков из списка недифференцирующего типа бытуют преимущественно в экваториальных или околоэкваториальных регионах. Иными словами, наблюдается сходство с глобальной закономерностью, отмеченной Режье и его коллегами применительно к словам «лед» и «снег». Закономерность, открытая Брауном, географически не столь явственна, но схожа. Вот парадоксальная догадка Брауна, почему эта закономерность существует: «Наличие одежды, прикрывающей руки, существенно повышает различимость частей руки и делает более вероятным их именование отдельными терминами. Вдобавок к этому одежда для кистей, такая как перчатки и варежки, тоже повышает значимость частей руки. Поскольку неэкваториальные зоны, где часто бывает холодная погода, обычно ассоциируются с наличием шитой одежды и другой экипировки для рук, языки, бытующие в этих областях, значительно более склонны лексически различать hand и arm, чем языки экваториальных зон». Хотя это объяснение остается всего лишь гипотезой, данные об именовании руки указывают на еще один способ, которым факторы среды могут влиять на типы слов, используемых в данном языке. И снова мы говорим о вероятностном эффекте среды, и в выборке Брауна из 617 языков существуют исключения из его гипотезы. Но в целом кросс-лингвистические данные подтверждают эту гипотезу.

С помощью инновационного экспериментального метода ученые показали, что некоторые слова пространственного языка тоже адаптивны. Как мы узнали в главе 2, во многих культурах люди описывают пространство вокруг себя, не прибегая к эгоцентрическому подходу, заданному по умолчанию в английском. Вместо того чтобы говорить о «левом» или «правом» относительно себя или слушателя, носители многих других языков скорее упоминают координаты, устанавливаемые геоцентрически. Как я уже отмечал, некоторые особенности окружающей среды, к которым апеллируют в этих геоцентрических системах, специфичны для экологии данной культуры, например, употребление терминов «в гору» и «под гору» широко распространено в некоторых языках жителей горных местностей Центральной Америки и Новой Гвинеи. Тем не менее многие языки в горных регионах не пользуются геоцентрическими терминами как установленными по умолчанию системой координат. Мы не можем точно предсказать, какие пространственные термины будут использоваться в данной культуре, только на основании среды, в которой она развивалась, в особенности потому, что все культуры состоят из людей с одним и тем же базовым строением тела, которое может быть использовано как точка отсчета при сообщении о местоположении объектов. Нам остаются лишь довольно слабые свидетельства того, что среда, в которой бытуют языки, участвует во влиянии на стратегии пространственного мышления, используемые их носителями.

Впрочем, недавно коллектив под руководством Джонаса Нёлле, языковеда из Университета Глазго, разработал новый многообещающий экспериментальный подход к этой теме. Кто-то мог подумать, что экспериментальное исследование этого вопроса потребует логистической задачи возить носителей языка в разные ландшафты вдалеке от их дома. Вместо этого Нёлле решил подойти к вопросу с помощью технологии, которая существует уже достаточно давно, но только недавно была усовершенствована до такой степени, что ее можно теперь применить в подобном эксперименте: виртуальной реальности. Он и его команда разработали виртуальную среду, которую могли осматривать одновременно два участника эксперимента. Испытуемые могли общаться друг с другом, одновременно оставаясь погруженными в виртуальную среду. Там они играли в игру, в которой один участник должен был говорить другому, как отыскать определенные объекты, называвшиеся сферами. Один из участников был «ищущим», то есть должен был собирать сферы. Трудность состояла в том, что он мог видеть сферу, только если она находилась в радиусе пяти виртуальных метров от него. Все, что было за пределами этого расстояния, было для него невидимо, однако видимо для другого участника игры – «направляющего». Направляющий должен был указывать ищущему, куда в виртуальной среде нужно пойти, чтобы найти сферу, примерно так, как, например, сотрудник универсама указывает направление покупателю, который ищет в магазине нужный продукт. Поскольку испытуемые были погружены в виртуальную среду, Нёлле и его команда могли переключаться между двумя созданными ими средами. Одна из них представляла собой виртуальный лес со множеством деревьев на равнине. Другая – склон, похожий на естественный склон горы или холма. Все испытуемые говорили на английском – то есть на языке, в котором обычно используются эгоцентрические указания направлений типа «влево-вправо». Например, в случае с англоговорящим работником магазина, указывающим направление покупателю, мы ожидаем, что он скажет нечто вроде: «Идите прямо по этому проходу, затем поверните налево, и товар будет справа от вас». Важно, однако, что английский позволяет указывать направление и другими способами, неэгоцентричными, что очевидно в таких выражениях, как «к северу», «к югу» или «в гору» и «через гору». Во многих языках (включая, как уже говорилось, цельталь) подобные термины для указания направлений используются регулярно, даже когда направления не связаны с буквальными горами и склонами. Вопрос в том, оказывает ли тип среды систематическое влияние на пространственную терминологию, используемую носителями английского. Если да, то подобные данные в пользу систематического влияния на язык подтвердят идею, что на эволюцию стратегий пространственного мышления как минимум отчасти влияет среда, в которой язык развивается[91].

Команда Нёлле обнаружила, что, независимо от среды, носители английского языка склонялись к обычной, заданной по умолчанию стратегии использования эгоцентрических терминов типа «слева-справа». Это работало для 21 пары испытуемых. Направляющие, как правило, отдавали команды ищущим: повернуть направо, идти прямо, повернуть налево и т. д. Тем не менее во многих случаях направляющие и ищущие пользовались геоцентрическими терминами. Они почти никогда не применяли геоцентрические термины в лесной среде, но пользовались ими значительную часть времени в холмистой местности. Иными словами, пространственные стратегии носителей английского и термины, которые они используют в связи с этими стратегиями, явно диктуются отчасти физической средой, в которой происходит общение.

Представим себе, что одна группа носителей английского языка потерпела кораблекрушение и попала на плоский остров, а другая в это же время оказалась на гористом острове, и каждая группа прожила на соответствующем острове несколько веков. Их словарь со временем, скорее всего, будет меняться по-разному. Одно из различий, которые можно предсказать, особенно в свете результатов команды Нёлле, будет в том, что люди с гористого острова будут активнее опираться на термины типа «в гору» и «под гору», тогда как на плоском острове подобные термины, вероятно, выйдут из употребления. В конце концов, людям на гористом острове придется чаще думать и говорить об этих понятиях, тогда как на плоском острове эти понятия утратят реальность. Различия в пространственном языке, появившиеся между двумя группами, будут заметны для всякого, кто впоследствии сможет общаться с обеими популяциями. Все это, наверное, покажется несколько очевидным, поэтому стоит развить мысленный эксперимент на шаг дальше. Предположим, что обе популяции, носители этих двух новых диалектов, производных от английского, впоследствии мигрируют в другие края. Эти диалекты все еще могут нести в себе отчетливые пространственные привязки, но происхождение этих систем теперь будет неясным. Со временем пространственные термины в этих диалектах, скорее всего, снова поменяются, но какое-то время они, видимо, будут находиться под влиянием двух различных островных сред, в которых потерпели кораблекрушение соответствующие группы. Иными словами, хотя различия среды влияют на то, как используются пространственные термины и, следовательно, как по этому параметру эволюционируют языки, это влияние не обязательно отражается в современных данных о каком-либо конкретном языке. Любые глобальные ассоциации между средовыми факторами и языком – например, между гористым рельефом и определенными используемыми по умолчанию пространственными терминами типа «в гору» – могут иметь множество исключений. Последний пункт работает для всех возможных ассоциаций между средой и языком.

Фонетика адаптируется, но насколько?

Слова состоят из звуков, получаемых при различных последовательностях движений нашего голосового тракта. Когда мы учимся говорить на том или ином языке, нам приходится сосредоточиваться на том, что мы делаем с помощью голосового тракта, в то время как наш мозг одновременно различает звуки, исходящие из уст других людей. Эта задача порой бывает когнитивно напряженной, особенно потому, что человечество использует головокружительное разнообразие звуков. Вам, возможно, уже приходилось задумываться, насколько разными кажутся звуки в некоторых языках. Как экзотические воспринимаются кликсы, распространенные в Черной Африке, или носовые гласные французского, или тоны китайского – к ним мы еще вернемся. Однако диапазон звуков в языках мира еще шире, чем представляет себе большинство людей. Новая база данных языковых звуков дает нам кое-какое представление об этом диапазоне. Составленная в основном Стивеном Мораном – который, как и я, является профессором антропологии в Университете Майами, – эта база данных содержит более 3000 звуков, задокументированных в языках мира. Ряд звуков достаточно распространен во всех языках, например сонорный в начале слова «молоко». Этот согласный используется в более чем 90﹪ языков. Однако многие типы звуков встречаются лишь в малой доле языков мира. Звук на конце английского слова bath 'ванна', который произносят, помещая кончик языка между передними зубами, с глобальной точки зрения редкость. Неслучайно его трудно освоить носителям многих языков, в то время как звук [m] выучить достаточно просто[92].

Важнейшая часть голосового тракта – гортань, где расположены голосовые связки. Голосовые связки, по сути, представляют собой тонкие складки кожи около двух сантиметров длиной, основная функция которых, ключевая для многих обладающих ими видов, – не давать пище попадать в легкие и трахею. Голосовые связки также производят звуки, когда они совместно вибрируют, а это происходит тогда, когда они смыкаются при прохождении через них воздуха. Эта громкая вибрация и делает речь слышимой, хотя то, как она звучит, зависит от многих факторов, в частности, от того, как человек манипулирует языком. Люди приспособили голосовые связки и другие части голосового тракта, первичные функции которых в большей степени дыхательные и/или пищеварительные, к воспроизведению речи.

На вибрацию голосовых связок влияет множество факторов, которые порой неуловимы, но тем не менее оказывают на речь всеохватное воздействие. Возьмем два сходно звучащих слова «гора» и «кора», например: «Эверест – самая высокая гора» и «Ядро Земли горячее, чем кора». Если мы используем международный фонетический алфавит (МФА), чтобы транскрибировать каждый отдельный звук, который получается при произношении этих слов, они транскрибируются примерно как [gɐra] и [kɐra]. Как видно по их МФА-транскрипции, первые звуки этих слов – [g] и [k] соответственно. Эти два звука в лингвистике называются велярными смычными. Это означает, что они производятся путем подъема спинки языка так, что она соприкасается с мягким нёбом в задней части ротовой полости («мягкое нёбо» по-латыни velum). Эти звуки в основном сходны, за исключением одной ключевой особенности: звук [g] требует, чтобы при подъеме языка и его соприкосновении с мягким нёбом голосовые связки вибрировали, тогда как звук [k] этого не требует. Именно это и делает два звука разными в нашем восприятии, позволяя нам передавать различные смыслы типа «гора» и «кора». Оба этих звука легко произнести: дети обычно осваивают их в раннем возрасте, и они распространены во многих языках мира. Однако распространены неодинаково, вероятно, потому что один из этих звуков чуть легче выговорить, чем другой. Угадайте какой? Ответ – [k], начальный звук слова «кора». Причина попросту в том, что несколько противоестественно заставлять свои голосовые связки вибрировать (что необходимо при произнесении звука [g]), когда спинка языка перекрывает дыхательные пути, смыкаясь с нёбом. Это обусловлено базовой аэродинамикой: для вибрации голосовых связок нужно, чтобы из легких через гортань, где расположены голосовые связки, проходило много воздуха. Когда я преподаю курс фонетики, я часто прошу студентов громко произносить звуки [s] и [z] поочередно. Если вы сделаете то же самое, одновременно приложив руку к гортани (выпуклости на вашем горле), вы сможете осязаемо почувствовать вибрацию своих голосовых связок, которая то включается, то выключается. Скорость вибрации голосовых связок зависит от множества факторов, включая их размер. Мои собственные голосовые связки обычно вибрируют в среднем на частоте 110–120 раз в секунду (110–120 Гц) при нормальном разговоре, хотя эта частота очень изменчива. Когда вы задаете вопрос на английском, ваши голосовые связки вибрируют намного чаще ближе к концу предложения; это называют метафорически восходящим тоном, хотя технически там ничего не повышается. Для сохранения вибрации голосовых связок при произнесении звука типа [z] нужно, чтобы воздух продолжал проходить через голосовые связки. При звуках типа [z] рот у вас не до конца закрыт, поэтому поток воздуха легко поддерживать. Легче всего поддерживать поток воздуха, необходимый для вибрации голосовых связок, при произнесении гласных звуков, поскольку при нем рот остается по большей части открытым. Однако в случае таких звуков, как [g], поддерживать вибрацию голосовых связок – более сложная задача. Когда воздух проходит через гортань и достигает пространства за местом контакта языка и нёба, ему некуда деваться. Повышение давления воздуха означает, что вскоре становится трудно подавать воздух к голосовым связкам и заставлять их, так сказать, хлопать на ветру. Поэтому звуки [g] обычно короче звуков [k], так как последние не требуют вибрации голосовых связок.

Лингвистам давно известны эти факторы, но они также спорят, оказывают ли эти факторы заметный эффект на языки мира. В ходе изучения 567 языков лингвист Ян Мэддисон обнаружил, что звук [g] используется в языках мира в качестве «фонемы» чуть реже, чем звуки типа [k]. Фонема – это звук, который может превратить одно слово в другое, с совершенно иным значением. Например, если я поменяю первый звук [k] в слове [kɐra] «кора» на [g] и получу [gɐra], значение слова полностью изменится. Слушатели услышат не просто ошибку произношения, как если бы я заменил звук [k] любым из множества других звуков, существующих в языках мира. Благодаря существованию пар слов, которые различаются только звуками [k] и [g], мы знаем, что эти два звука в нашем языке являются фонемами. Мысли, передаваемые слушателю, могут значительно отличаться в зависимости от того, какой из этих двух звуков произносится. Мэддисон в своем исследовании отметил, что звук [k] несколько чаще, чем [g], бывает фонемой в почти 600 рассмотренных языках. Однако эта тенденция оказалась очень слабой, поэтому осталось неясным, действительно ли описанный выше аэродинамический фактор оказывает сколько-нибудь значительное влияние на распространение этих звуков в речи[93].

Само по себе существование звука типа [g] в качестве фонемы в каком-либо языке не означает, что он настолько же частотен в этом языке, как и звук типа [k]. В статье, опубликованной в журнале Language в 2018 г., я исследовал частотность всех звуков в транскрипциях базовых слов для половины языков мира. Я обнаружил, что во всем мире [g] используется намного реже, чем [k], даже в языках, содержащих оба звука. Результаты исследования указывают на то, что тонкие различия в усилиях, требующихся для вибрации голосовых связок, даже в случае с распространенными во многих языках звуками типа [g] и [k], в действительности оказывают достаточно систематическое воздействие на частотность, с которой языки задействуют соответствующие звуки. Неудивительно, что языки в какой-то мере тяготеют к звукам, которые легче в произношении. Удивительно то, что даже тончайшие, почти неуловимые различия в легкости произношения двух звуков могут заметно отразиться на их использовании. Сомневаюсь, что вы когда-либо думали, например, так: «Слово "гора" трудно произносить», – или «гусь», или «год», или бесчисленные другие слова со звуком [g]. Языки адаптируются и со временем начинают больше опираться на звуки, которые всего лишь чуть-чуть легче произносить. Факторы среды тоже оказывают воздействие, хотя, возможно, не прямое, на звуки, которые мы используем в речи[94].

Один из примеров косвенного воздействия факторов среды на используемые в речи звуки, который ныне хорошо засвидетельствован, – это то, что языки народов, занимающихся сельским хозяйством, с большей вероятностью содержат определенные типы звуков. Если учесть, что крупномасштабное производство сельскохозяйственных культур и скота было явно предрасположено развиваться в определенных географических регионах, это предполагает, что языки в некоторых средах были несколько более предрасположены в конечном итоге прийти к использованию этих звуков, поскольку именно там на этих языках говорили в течение долгого времени. Утверждение, что некоторые регионы мира больше предрасположены к развитию крупномасштабного сельского хозяйства, уже делалось и основывается на многочисленных наблюдениях. Например, некоторые важнейшие культуры и домашний скот, выращиваемые в условиях крупномасштабного сельского хозяйства, происходят из определенных частей света, и заниматься их производством легче в определенном климате. В том, что аграрная революция произошла в Плодородном полумесяце (а не, скажем, в Сахаре) и распространилась в другие регионы сходных широт и климатов, нет лишь географического совпадения. Конечно, многие культуры выращиваются в разных регионах мира, но крупномасштабное сельское хозяйство, по мнению многих, имело больше вероятности развиться на определенных территориях, прежде чем распространиться в разные культуры. Более того, на это кросс-культурное распространение в некоторых случаях оказывали влияние географические факторы. Например, повышенная зависимость от сельского хозяйства в определенной экологической среде связана с идеальными условиями для выращивания пшеницы и ячменя, а скот изначально требовал их производства в больших масштабах. Некоторым из этих условий отвечал, в частности, Плодородный полумесяц, где еще много тысяч лет назад были соответствующие предпосылки для выращивания сельхозкультур и разведения домашнего скота. Внесем ясность: взаимосвязь между географическими факторами и сельским хозяйством нельзя назвать простой и предопределенной. Многие народы живут в регионах, где сельское хозяйство возможно, но используют другие стратегии добывания пищи. И наоборот, многие народы развили аграрные практики в регионах, которые не выглядят для этого особенно подходящими, в частности, аграрное производство бывает заимствовано в ходе кросс-культурного контакта с теми, кто хорошо знаком с сельским хозяйством[95].

Гипотеза о том, что географические факторы влияют на зависимость культуры от сельского хозяйства, однако, более интуитивна, чем другое ключевое утверждение, которое я только что сделал: языки, на которых говорят народы, занимающиеся сельским хозяйством, с большей вероятностью содержат определенные типы звуков. Как последнее может быть возможно? И о каких звуках идет речь? Чтобы ответить на эти вопросы, рассмотрим сначала гипотезу, выдвинутую лингвистом Чарльзом Хоккетом в статье 1985 г. Центральное утверждение этой статьи состояло в том, что в языках народов, занимающихся сельским хозяйством, по-видимому, чаще встречаются «губно-зубные» согласные, такие как первые звуки в словах «факт» и «вата». Губно-зубные звуки возникают, когда нижняя губа соприкасается или почти соприкасается с верхними резцами. (Потому их и называют губно-зубными.) Если вы, например, скажете «факт», вы почувствуете поток воздуха между нижней губой и верхними зубами при произнесении начального звука слова. Чтобы понять, почему подобные звуки могут быть больше распространены в аграрных популяциях, нужно знать еще кое-что. С возрастом питание человека оказывает влияние на развитие его зубов. У людей, употребляющих мягкую пищу, часто развиваются две характерные особенности: вертикальное и горизонтальное перекрытие резцов. Термин «вертикальное перекрытие резцов» означает, что верхние резцы в положение покоя перекрывают нижние, так что нижняя точка верхних зубов оказывается ниже верхней точки нижних. Термин «горизонтальное перекрытие» означает, что верхние зубы несколько выдаются вперед по отношению к нижним. Вертикальное/горизонтальное перекрытие ныне распространено у многих народов. Более того, люди, у которых нет подобного прикуса, часто лечатся у ортодонта, чтобы сформировать его. В США у взрослых и вертикальное, и горизонтальное перекрытие в среднем составляет три миллиметра. В этих усредненных ртах верхние зубы естественным образом располагаются непосредственно над нижней губой, а не над нижними зубами. В результате этого при произнесении губно-зубного звука вроде начального в слове «факт» почти не приходится двигать верхней губой во время артикуляции[96].

Интересно, что вертикальное/горизонтальное перекрытие резцов, ныне присущее многим из нас, далеко от среднестатистического в историческом смысле. На протяжении большей части примерно двухсоттысячелетнего периода нашего вида более распространенным среди взрослых был так называемый прямой прикус, при котором верхние резцы смыкаются с нижними резцами, поэтому поверхность передних зубов при закрытом рте плоская. Заметное перекрытие зубов отсутствует. Причина, по которой этот тип прикуса является более естественным для взрослых в историческом смысле, в том, что сельскохозяйственное питание появилось сравнительно недавно. Вплоть до последних нескольких тысяч лет основой питания людей не были мягкие продукты типа риса, хлеба и т. п. Более того, в донеолитические времена люди обычно не использовали приспособления для измельчения кусков пищи. Их пищевой быт в гораздо большей степени включал перемалывание и откусывание зубами. Такой более интенсивный износ в подростковом возрасте давал прямой прикус. Прямой прикус заметен на зубах черепов, найденных археологами, но он также зачастую присутствует у современных популяций, сохранивших нормы добывания пищи, типичные для большей части истории человечества: охотников-собирателей. По личным впечатлениям, могу сказать, что у большинства охотников-собирателей, с которыми я общался, прикус прямой. Эта закономерность определенно более распространена среди индейцев Амазонии, чем, скажем, среди американцев. Систематические данные, собранные по некоторым популяциям, также подтверждают эти интуитивные оценки[97].

Учитывая вышеприведенные факторы и то, что люди склонны произносить звуки, требующие меньше усилий, при условии, что звуки все-таки позволяют эффективно различать значения слов, мы теперь можем увидеть основания для гипотезы Хоккета. Если представителям культур, употребляющих мягкую пищу, легче произносить губно-зубные звуки, то эти звуки должны быть в целом более распространены в подобных культурах. И наоборот, губно-зубные звуки должны встречаться реже в культурах, использующих более твердую пищу и не применяющих столовые приборы. Гипотеза Хоккета по большей части игнорировалась, пока в 2019 г. не вышла подробная статья в журнале Science. Коллектив авторов под руководством Дамиана Блази и Стивена Морена использовал целый набор методов, чтобы проверить утверждение Хоккета. Они обнаружили, что в языках охотников-собирателей губно-зубные фонемы встречаются гораздо реже, чем в языках народов, живущих аграрным производством. Они пронаблюдали эту закономерность на выборке примерно из 2000 языков, учитывая тот факт, что многие языки наследуют звуки от общих предковых языков или заимствуют звуки от соседних. Один из исследователей в команде, Скотт Мойзик, также провел сложное трехмерное биомеханическое моделирование и сумел продемонстрировать, что для воспроизведения губно-зубных звуков действительно требуется меньше энергии, если у говорящих наблюдается перекрытие резцов. По сути, мышцы губ затрачивают меньше усилий при произнесении звуков [f] или [v], если нижняя губа находится прямо под верхними зубами. Еще одно интересное доказательство, которое они привели, было связано с историческими фактами: в Европе губно-зубные звуки все больше распространялись на протяжении последних нескольких тысяч лет вместе с появлением и развитием сельского хозяйства и более мягкой пищи[98].

В другом исследовании когнитивист Сиан Чен и я исследовали данные примерно 3000 языков и обнаружили, что губно-зубные согласные действительно очень редко используются в языках охотников-собирателей по сравнению с языками других популяций. Также мы решили проверить гипотезу Хоккета более непосредственным способом. Мы исследовали видео носителей одного и того же языка, английского, но с различным типом прикуса. В конце концов, у некоторых носителей английского языка тоже имеется прямой прикус, как и у охотников-собирателей. Мы обнаружили явственную закономерность в пределах одного и того же языка: носители английского с вертикальным перекрытием резцов произносили губно-зубные с ожидаемой частотой, то есть достаточно часто, если учесть множество таких слов, как «факт», в которых должны звучать губно-зубные согласные. Однако носители английского с прямым прикусом использовали губно-зубные с частотой, близкой к типичной для охотников-собирателей. Вопреки нашему ожиданию услышать губно-зубные звуки при произнесении слова «факт», многие произносили его почти как «пакт», при этом нижняя губа приближалась к верхней или даже смыкалась с ней, а не с верхними зубами. Носители, которых мы рассматривали, были знаменитостями, а значит, наши результаты легко могут воспроизвести любые заинтересованные стороны. Вот один любопытный пример из проанализированных нами данных: певец Фредди Меркьюри, у которого было самое выраженное вертикальное перекрытие из рассмотренных нами у носителей языка, также произносил больше губно-зубных, чем кто-либо из всех, кого мы изучали. Проще говоря, многие звуки [p] и [b] в его интервью произносились скорее как [f] и [v]. Иными словами, сейчас имеется множество данных, указывающих, что Хоккет был прав: мягкая пища, сравнительно недавняя инновация, стала влиять на то, как используются некоторые звуки для передачи смысла. Эти данные включают исторические свидетельства из некоторых регионов, результаты биомеханического моделирования и частотность губно-зубных звуков в разных языках и у разных индивидов[99].

Взаимосвязь между типом прикуса и губно-зубными согласными в конечном итоге указывает на взаимосвязь между средой, в которой живут люди, и некоторыми звуками, которые они используют для различения мыслей при общении. Конечно, это непрямая и вероятностная связь, а не детерминистическая. Однако существует убедительная цепочка связей между средой и употреблением определенного типа согласных. Например, в некоторых частях Европы люди предпочитали определенные виды сельского хозяйства, которые давали более мягкую пищу по сравнению с пищей охотников-собирателей. Подобный рацион приводит к распространению горизонтального и вертикального перекрытия резцов среди большинства взрослых, и этот распространенный тип прикуса означает, что определенные звуки, типа [f] и [v], просто несколько легче произносить взрослым, питающимся более мягкой пищей, чем охотникам-собирателям. Для меня эта косвенная связь со средой – самый интересный аспект гипотезы Хоккета и разнообразных данных, которые сейчас ее подтверждают. Они указывают на порой почти неуловимые отношения между людьми, их языками и их средой.

Если среда влияет на языковые звуки очень косвенными путями, через стратегии добывания пищи и их воздействие на типы прикуса, может ли она влиять более прямо? Что, если у носителей некоторых языков выше вероятность использовать данный звук, чем у носителей других языков, в силу внешних факторов, таких как температура и влажность, которые могут воздействовать на саму работу голосового тракта? Поначалу это может казаться фантастическим допущением, но мы уже убедились, что даже распространенные звуки типа [g] и [k] подвержены влиянию очень тонких аэродинамических факторов, воздействующих на голосовые связки, из-за которых [g] распространен чуть меньше. Сходным образом исследования по ларингологии демонстрируют воздействие сухого воздуха на работу голосовых связок. Исследования проводились с помощью различных методов и выявили данные в пользу двух ключевых соображений. Во-первых, когда голосовые связки несколько суше, для их вибрации порой требуется больше усилий, так как покрывающий их слизистый слой пересыхает. Во-вторых, сухой воздух может снизить точность вибрации голосовых связок. Например, если голосовые связки высушить искусственно, человеку будет чуть труднее произносить звуки на нужных высоте и частотах. Этот факт хорошо известен профессиональным певцам – некоторые из них используют увлажнители воздуха перед выступлением. Когда человек дышит сухим воздухом через нос, носовая полость обычно увлажняет поступающий воздух и к тому времени, когда он достигает голосовых связок, он уже не сухой. Однако многие люди регулярно дышат ртом в течение дня и ночью во сне. Также люди дышат ртом при физической нагрузке или любой другой причине повышенной потребности в кислороде. Кроме того, люди с заложенным из-за болезни носом вдыхают ртом холодный сухой воздух. В общем, несмотря на то что человеческий организм отлично умеет увлажнять вдыхаемый воздух, сухой воздух часто попадает на голосовые связки. Более того, в очень сухой среде нос не всегда увлажняет воздух достаточно[100].

Я задался вопросом, не влияет ли воздействие сухого воздуха на голосовые связки на звуки, используемые в языках. Одна разработанная мною гипотеза, основанная на очевидном воздействии окружающего воздуха на голосовые связки, касается тонов. Тоны – это вариации высоты, или частоты, на которой вибрируют голосовые связки. Эти вариации меняют значение одного слова на другое. В английском, впрочем, мы не используем тоны для различения слов, как это происходит в тоновых языках типа китайского. В пекинском диалекте китайского четыре базовых смыслоразличительных тона. В некоторых тоновых языках есть лишь два или три тона; в других – тонов намного больше, чем в китайском. В языках со сложной системой тонов для каждого слова требуется много точных вариаций тона. Например, следующие четыре китайских слова состоят из одного слога /ma/: «лошадь», «ругать», «конопля» и «мать». Разница между этими словами не в согласном и в гласном, а в частоте, на которой вибрируют голосовые связки при произнесении согласного и гласного. Например, в слове «мать» слог /ma/ произносится при достаточно быстрой вибрации голосовых связок. Но в слове «лошадь» слог /ma/ произносится так: вначале голосовые связки вибрируют быстро, потом вибрация замедляется, потом снова ускоряется. Реальные частоты вибрации голосовых связок зависят от множества факторов, в том числе от того, какого пола говорящий, от тонов окружающих слогов и т. д. И все-таки, чтобы говорящего на тоновом языке понимали, он должен издавать специфические последовательности тонов, связанные с конкретными словами.

Учитывая эти факторы, я предположил, что языки, на которых веками (и даже тысячелетиями) говорят в очень сухих регионах, могут с меньшей вероятностью использовать сложные тоновые системы. Хотя в том, как языки становятся тоновыми, задействовано множество факторов, об этих факторах мы многого не знаем. Поэтому проверить гипотезу можно было, просто рассмотрев языки мира со сложными тоновыми системами. Реже ли они встречаются в сухих регионах? Ответ: да. Языки со сложными тоновыми системами не развиваются, насколько мы можем судить, в засушливых регионах, даже после поправок на разные искажающие факторы, например, на то, что большинство языков, независимо от наличия в них тонов, бытует во влажных и экваториальных регионах. Совместно с двумя коллегами я продемонстрировал это в статье 2015 г. в Proceedings of the National Academy of Sciences. Исследование вызвало много споров, и многих лингвистов не убедило, что сухой воздух влияет на развитие сложной тоновости – они, например, напоминали, что языки без сложных тонов тоже используют тон хитрыми способами. Например, как я отмечал выше, в английском мы повышаем частоту вибрации голосовых связок, когда задаем вопросы. Однако подобное использование тонов обычно требует меньше точности на коротких промежутках времени, чем использование тонов, которое необходимо для различения четырех значений /ma/. Хотя тема остается спорной, некоторые лингвисты ныне считают возможным, что окружающий воздух влияет на эволюцию языков. Допустим на мгновение, что эта гипотеза на верном пути: произносимые звуки, которые мы учимся различать, разнообразны отчасти в силу условий среды, в которых жили наши языковые предки. Например, носителям английского, как известно, трудно освоить сложные тоны и трудно даже научиться различать их на слух, поскольку при говорении на английском им не требуется когнитивно группировать тоны подобным образом. Возможно, факторы среды способствовали формированию подобных различий категоризации в долгосрочной перспективе[101].

Хотя мы все знакомы с мантрой «корреляция не равна причинно-следственной связи», корреляции часто указывают в направлении причинно-следственных связей, которые могут подтвердиться иными методами, хотя иногда эти связи непрямые. (Например, продажи мороженого и количество утонувших коррелируют через косвенную связь, обусловливающую рост того и другого: жару.) Эта тема нуждается в более детальном исследовании с помощью новых подходов. Инновационные методы, избранные Нёлле и другими, в изучении влияния среды на язык и мышление, внушают надежду на то, что новое поколение исследователей сумеет найти оригинальные подходы к этим темам. В отличие от того, как обстояло дело всего десятилетие назад, некоторые языковеды ныне убеждены, что подобные исследования необходимы[102].

Заключение: экология и эволюция

Как я отмечал в этой главе выше, адаптация к крайней степени экологического разнообразия является, вероятно, величайшей способностью человечества. Мы единственный вид, который встречается во всех основных средах обитания на поверхности планеты. Наша приспособленность распространяется на наши гены, как свидетельствуют различия в потоотделении, цвете кожи и размерах тела между популяциями. Что еще важнее, она распространяется на наше сознательное и бессознательное поведение, о чем свидетельствуют, в частности, норвежское пристрастие к рыбьему жиру и умение жителей Амазонии удалять токсин из маниоки, а также другие бесчисленные примеры. Учитывая всеобщность человеческой приспособленности, было бы, возможно, более удивительно обнаружить, что языки не адаптируются к факторам среды. Ясно, что языки адаптивны во многих отношениях. Некоторые из адаптаций очевидны: например, тот факт, что количество слов для обозначения снега в разных языках варьирует как очевидными, так и тонкими способами. Но некоторые из них не столь явны: в частности, использование пространственной терминологии, на которую влияет физическая среда, где эволюционируют языки. Ряд адаптивных факторов становятся отчетливо заметны только после масштабного количественного анализа, который лишь недавно вошел в моду в языковых исследованиях. Хотя здесь я сосредоточивался на масштабном количественном анализе, связанном с физической средой, другие примеры подобного анализа указывают на то, что грамматика языков адаптируется к внешнему социальному (а не физическому) давлению. Некоторые примеры социального влияния на грамматику будут обсуждаться в главе 6.

Если повезет, время покажет нам, до какой именно степени языки, как и другие аспекты человеческого поведения, адаптивны. Как уже отмечалось, исследование культурной эволюции демонстрирует тонкие особенности адаптивности человеческого мышления и поведения и, соответственно, их изменчивости в различных средах. Многие адаптивные инструменты и виды поведения не изобретались целенаправленно, а, скорее, отбирались со временем, поскольку оказывались более успешными. Представьте себе, это так. При возникновении любой экологической проблемы людям в пределах одной культуры и разных культур приходится вырабатывать всевозможные модели поведения, чтобы попытаться справиться с этой проблемой. Некоторые из этих форм поведения кажутся случайными, подобно случайным мутациям при репликации генов. Например, в случае с обработкой маниоки вполне возможно, что первые люди, которые замачивали клубень или выжимали из него сок перед приготовлением, казались окружающим из-за этого поведения странными. Или, возможно, они сделали это случайно, как те, кто впервые путем сбраживания получил алкогольные напитки. Но одни из этих видов поведения оказались более успешными в устранении токсичности растения, чем другие. Со временем успешные вариации естественным образом отбирались людьми, желавшими есть маниоку, подобно тому, как гены отбираются в зависимости от факторов среды. Отбор некоторых видов поведения из фонда случайных поведенческих вариантов играет ключевую роль в эволюции культур, когда они приспосабливаются к конкретным нишам и задачам. Важно, что отбор происходит независимо от того, осознают ли люди, почему их поведение эволюционирует в этом направлении. В этой главе и в других работах я, как и некоторые другие современные исследователи, высказал предположение, что язык – еще один аспект человеческого поведения, в котором мы можем наблюдать работу адаптивных процессов. Некоторые признаки в языках могут отбираться вероятностно и постепенно, как и другие аспекты человеческого поведения, поскольку эти признаки чуть лучше приспособлены к определенным средам. Успешная адаптация может быть обусловлена различными, но при этом родственными видами давления. Например, некоторые типы звуков могут требовать меньше усилий для произношения в некоторых средах, а некоторые типы слов делают коммуникацию чуть более эффективной в определенной среде.

Важно, что мы только начинаем осознавать потенциальные масштабы языковой адаптации, изучая данные тысяч разнообразных языков. Хотя лингвисты все еще расходятся во мнениях на тему адаптаций к среде, проявляющихся в языках, все больше их убеждено, что нам стоит начать более серьезно учитывать средовые факторы, если мы хотим лучше понять язык и связанные с ним когнитивные процессы. В статье на эту тему коллектив авторов под руководством лингвиста Кристиана Бенца пришел к тому же выводу, обсуждая, как следует моделировать языковые изменения. «Языковое разнообразие невозможно понять без моделирования давления, которое оказывают физические, экологические и социальные факторы на носителей языка в различных средах по всему миру», – заключили они[103]. Учитывая, что подобные факторы никогда не включались в традиционные модели языка, можно задуматься над тем, насколько изменится наше понимание языка в ближайшие годы, когда исследователи станут более серьезно рассматривать то, как языки приспосабливаются к своей социальной и физической среде. В главе 6 мы рассмотрим некоторые открытия, демонстрирующие, как различные социальные среды, включая среду общения тет-а-тет, в которой обычно происходит диалог, могут способствовать формированию языка. Мы увидим, что эти открытия помогают узнать, как люди думают, когда они говорят.

6. Зримая речь

Повсеместное внедрение медицинских масок во время пандемии COVID при всей пользе для здоровья населения порой несколько затрудняло коммуникацию. В пандемию был период, когда я в маске читал лекции студентам и они тоже были в масках. Временами это бывало непросто, несмотря на то что у меня был качественный микрофон, а в аудитории размещались хорошие динамики. Непросто это было потому, что при разговоре мы не могли видеть губы друг друга. Тогда многие остро осознали, что все мы читаем по губам. Может быть, мы не читаем по губам так хорошо, как те, кто натренирован это делать, но мы делаем это постоянно.

Когда мы находимся в шумной среде, мы обращаем особенно пристальное внимание на губы собеседников. Часто полученная нами зрительная информация имеет решающее значение для понимания слов. В переполненном ресторане вы можете не расслышать, сказал ли ваш сотрапезник «благо» или «влага», поскольку на стол кто-то опрокинул стакан. В большинстве случаев контекст предложения позволяет нам без труда расшифровать, какое из двух созвучных слов было произнесено, но, конечно, так бывает не всегда. Случается так, что видимые движения губ и языка говорящего имеют особенно важное значение. Даже если вы не прослушали курс фонетики, на протяжении жизни вы всегда получаете опыт взаимодействия с собеседником лицом к лицу. Вам известно, к примеру, что при произнесении первого звука в слове «влага» нижняя губа соприкасается с верхними резцами, тогда как при произнесении первого звука «благо» нижняя губа смыкается с верхней губой. Первый звук в слове «влага» – губно-зубной согласный (о них шла речь в главе 5), тогда как первый звук в слове «благо» – губно-губной. Связь между видимыми движениями губ и звуковыми волнами, которые вы слышите при этих движениях, критически важна для восприятия речи. Подобную связь явно невозможно установить, разговаривая по телефону или с человеком в медицинской маске, из-за чего понимание речи может оказаться затрудненным – если только вы, к примеру, не слабовидящий, привыкший к общению без помощи зрения. Очное общение остается заданной по умолчанию формой коммуникации во всех культурах мира и было таковой еще до того, как Homo sapiens покинули Африку. В результате этого восприятие речи опирается на ключевые виды стимулов, получаемые нами при очном общении: звуки, исходящие изо рта человека, и зрительная информация, исходящая от его тела – преимущественно губ, рта, но не только, как мы вскоре убедимся.

Среда очного общения

Коммуникативную пользу информации, написанной на губах, вероятно, лучше всего иллюстрирует так называемый эффект Макгурка, впервые открытый учеными в 1970-х гг. За последние несколько десятилетий его пронаблюдали в самых разнообразных экспериментальных условиях, и его легко воспроизвести даже в учебной аудитории. На своих лекциях я проигрываю аудиозапись, на которой человек произносит много раз подряд слог /ба/. Одновременно я показываю студентам видеозапись того же самого человека, повторяющего как будто бы слог /га/. Так как аудио- и видеозапись идеально синхронизированы, студенты слышат /ба/ именно тогда, когда человек на экране произносит /га/. Пока студенты смотрят и слушают, я прошу их записать слог, который они слышат. Вы можете ожидать, что студенты запишут «ба» или пожалуются, что услышанное не совпадает с видео. Но происходит не это. Они записывают слоги не жалуясь, однако пишут не «ба». Чаще всего они пишут «да». Затем я прошу их закрыть глаза и прослушать тот же аудиофайл, повторяющийся вновь и вновь. Когда они прослушивают, по аудитории прокатывается волна улыбок или удивленных взглядов. Они тут же осознают, что все это время слышали /ба/, но зрение их обманывало. Затем я прошу их открывать и закрывать глаза по мере повтора аудиозаписи. Они обнаруживают, что с закрытыми глазами слышат /ба/, а с открытыми /да/ (или что-то вроде того). Удивительно, но, даже если вы хорошо понимаете, что происходит, зрительные стимулы продолжают проделывать фокусы с тем, что, как вам кажется, вы слышите. Об эффекте Макгурка я знаю уже много лет, но подвержен ему я не меньше. Когда я открываю и закрываю глаза во время этого упражнения, аудиофайл словно меняется с «да» на «ба» – вновь и вновь. Умом я понимаю, что проигрывается только «ба», но на мой слух это не влияет. Наше восприятие речи состоит не только из звуковых последовательностей, воздействующих на наши барабанные перепонки, а затем передающихся через улитку и цепочку нервов к мозгу. Восприятие речи – это целостный процесс, интегрирующий в коре мозга зрительную и слуховую информацию. Это верно для всех культур и явно было свойственно восприятию речи еще тогда, когда люди населяли только Африку. В конце концов, очное общение – это заданная по умолчанию форма бытования языка, поэтому есть своя логика в том, чтобы люди были визуально настроены на чужие лица. Однако, как мы убедились в предыдущей главе, языки различаются тем, насколько в них задействованы губные звуки, а значит, носителям некоторых языков, возможно, приходится уделять чуть больше внимания губам собеседника[104].

Мы также следим и за руками собеседника. Как уже говорилось, многие исследования показывают, что жестикуляция важнее для речи, чем некогда считалось. В крайних случаях, например, когда носитель неенгату жестом указывает на время (см. главу 1), можно сказать, что знание определенных жестов требуется для того, чтобы «грамматически правильно» говорить на этом языке. В более широком плане жесты могут отражать глубинные когнитивные процессы, происходящие при речи, например, когда носитель английского языка указывает назад, говоря о прошлом. Жесты используются также для того, чтобы подчеркнуть вербальные сигналы при речи. Мы часто применяем более размашистые жесты, когда громко говорим, а некоторые особенно утрированные жесты могут соответствовать точкам эмфазы в устных предложениях. Такая скоординированная жестикуляция вместе с голосовым акцентированием дает слушателям подсказку, привлекая их внимание к ключевым моментам в речевом потоке. В среде очного общения люди обучаются уделять внимание не только акустическому потоку, исходящему из уст собеседника, но также тесно связанному с ним потоку жестов, исходящему от его рук. Этот аспект коммуникации, внимание к жестам говорящего с одновременным считыванием по его лицу, порождает недавно открытый тип мануальной интерференции в восприятии речи. Это явление, получившее название «мануальный эффект Макгурка», было открыто в ходе ряда экспериментов, опубликованных в 2021 г. Далее я расскажу об одном из этих экспериментов, в котором проверялось, как восприятие жестов влияет на слуховое восприятие словесного ударения. Однако вначале нужно немного рассказать о словесном ударении. Хотя описываемый эксперимент проводился с носителями нидерландского, для иллюстрации этого явления я буду использовать английский, поскольку он обладает такими же характеристиками словесного ударения[105].

Один из ключевых компонентов ударного слога в английском слове – его более высокий тон. Под «тоном» подразумевается частота, на которой вибрируют голосовые связки при произнесении звука. (Технически «тон» относится к восприятию этой частоты, но в обиходе это слово применяется к самой частоте вибрации голосовых связок говорящего.) Как упоминалось в главе 5, многие языки используют точные последовательности тонов для различения значений слов. Хотя в английском и нидерландском этого нет, тон в них используется для множества других, пусть и менее сложных целей. В числе этих целей – словесное ударение: у ударных слогов тон обычно чуть выше. Кроме того, ударные слоги обычно громче. «Громкость» также технически относится к перцептивному свойству, определяемому в речи главным образом амплитудой чужого голоса. Когда голосовые связки говорящего смыкаются более энергично, расходясь друг от друга дальше при каждом колебании, амплитуда голоса возрастает и он звучит громче. Эта повышенная громкость, среди прочего, служит тому, чтобы подчеркивать в речи определенные слоги. Вдобавок к усилению громкости и тона, ударный слог в слове обычно более долгий сравнительно с безударным. Хотя в английском есть и другие аспекты словесного ударения (например, безударные гласные часто редуцируются до гласного, звучащего как краткое [а]), эти три особенности – повышение тона, громкости и долготы – ключевые. Так происходит и во многих других языках, включая нидерландский. Эти три особенности настолько важны для словесного ударения, что в некоторых случаях используются для различения слов. Более того, в английском эти акустические подсказки служат для корректного выявления во многих парах существительных и глаголов, которые пишутся одинаково. Например, если вы произносите CON-vert, вы используете существительное и подразумеваете человека, обращенного в какую-либо религию. Напротив, если вы произносите con-VERT, речь идет о действии по обращению кого-то в религию. PER-mit означает 'разрешение', а per-MIT – 'разрешить'. Если вы произнесете OB-ject, то это существительное 'предмет'. Но если произнести ob-JECT, то это будет глагол со значением 'возражать'. Не все смысловые ассоциации в парах «существительное – глагол» настолько прозрачны. Тем не менее в английском имеются более сотни слов, значение которых меняется в зависимости от ударения, в том числе record 'запись/записывать', abstract 'краткое изложение / извлекать', defect 'дефект / перейти на сторону противника', update 'обновление/обновить' и т. д.

Какое все это имеет отношение к мануальной интерференции при слуховом восприятии? Один из способов, которыми жесты интегрируются с фонетической артикуляцией речи, – координация с ударением. Если вы смотрите чью-нибудь публичную лекцию, вы можете заметить, что лектор заметнее жестикулирует, подчеркивая определенные пункты или слова. Более того, жестовые движения часто включают движения рук вниз, совпадающие с ударением на определенных словах и слогах. Одно экспериментальное исследование, проведенное в 2007 г., показало, что люди делают «ритмические жесты», а также двигают бровями и кивают при словах, которые выделены на фоне других слов. Исследование даже продемонстрировало, что, когда слушатели слышали два слова и их просили оценить акустическую «выделенность» каждого, на их ответ влияла зрительная информация. Когда они наблюдали, как кто-либо делает жест руками или двигает бровями на одном из слов, им с большей вероятностью казалось, что это слово обладает большей акустической выделенностью. Наблюдаемые ими жесты влияли на то, как их мозг обрабатывал услышанные звуки[106].

Новейшие экспериментальные данные свидетельствуют о том, что восприятие жестов рук влияет на восприятие слуховых стимулов и более тонко. Двадцать шесть носителей нидерландского языка прослушали вымышленные слова, звучащие как бы по-нидерландски. В каждом слове было два слога, например bagpif. Первый гласный предъявлялся таким образом, что ударение было неясным, иногда он звучал скорее как типичный ударный «а» в нидерландском, а в других случаях – как безударный. Безударный вариант этого гласного в нидерландском слегка отличается по качеству от ударного и тоже более краткий, как и в английском. Вымышленные слова варьировали по непрерывному спектру, так что некоторые из них были особенно двусмысленными – то есть неясно было, ударные они или безударные. Голландцы смотрели и слушали видеозапись человека, произносящего вымышленные слова. Что важно, говорящий также делал жесты, двигая правой рукой вверх и вниз. Хотя испытуемых не просили обращать внимание на жесты говорящего, эти жесты явно влияли на то, что они слышали. Как уже отмечалось, говорящие часто делают жесты вниз, когда что-то подчеркивают. Эта взаимосвязь между движением руки вниз и эмфазой, по-видимому, влияла на то, что действительно слышали голландцы. Когда жест вниз делался на первом слоге вымышленного слова типа bagpif, двусмысленный гласный в этом слоге реально воспринимался ближе к типичному ударному слогу. Когда носителей просили определить, слышали ли они bagpif или baagpif (второй вариант – с долгим гласным, как при типичном нидерландском ударении), они чаще сообщали, что слышат baagpif, если видели жест вниз на первом слоге. Иными словами, их зрительное восприятие влияло на их слуховое восприятие при интеграции мозгом двух потоков информации. Это явление близко к эффекту Макгурка, но в данном случае зрительные стимулы, влиявшие на слуховое восприятие, исходили не от губ говорящего, а от его рук. Поэтому авторы исследования придумали для этого явления название – «мануальный эффект Макгурка». Отметим, что не следует ожидать проявления такого когнитивного феномена у носителей всех языков в том же виде, в котором он проявляется у носителей нидерландского, поскольку во многих языках нет аналогичных типов словесного ударения.

Эффект Макгурка и недавно открытый мануальный эффект Макгурка демонстрируют, что на восприятие речи тонкими путями воздействует среда очного общения, которое было базовой формой человеческой коммуникации десятки тысяч лет и определяет то, как мы эту речь создаем. Оно влияет и на то, как мы слушаем. Мы активные слушатели, мы не только с помощью вокализации, но и жестами даем говорящему понять, что принимаем его во внимание и согласны или, может быть, не согласны с чувствами, которые он выражает. Это может быть и мимика, когда мы двигаем бровями соответственно тому, что слышим, или кивки головой при выражении согласия. Эти наблюдения могут показаться банальными, но, если вы решите воздержаться от подобных жестов или вокализаций при разговоре, вам немедленно напомнят, насколько они важны. Собеседник тут же будет обескуражен отсутствием у вас подобных реакций.

Давление очной среды формирует не только перцептивные и когнитивные факторы. Порождение речи тоже эволюционировало с учетом этого давления. Очный разговор – заданная по умолчанию форма коммуникации во всех культурах мира, но, как утверждают в последнее десятилетие языковеды, например Ник Энфилд, сами лингвисты часто упускают из вида тот факт, что язык формируется под давлением очного общения. Исследования Энфилда о ландшафтных терминах упоминались в главе 2. В других своих работах он подчеркивает, что планирование и артикуляция фраз происходят в основном тогда, когда мы слушаем других, и (в типичном случае) тогда, когда мы обращаем внимание на их лица. Причина в том, что разговор, помимо своей очной природы, обладает принципом организации на основе очередности. Слушая чью-то речь, мы часто думаем, что скажем в свою очередь. Хотя существуют некоторые кросс-культурные различия в том, как устроен очный разговор, поочередный диалог между двумя собеседниками тем не менее является заданной по умолчанию формой общения во всем мире. Что интересно, глобальные тенденции в этой очередности были открыты только недавно – тенденции, отражающие общие способы, которыми люди планируют и артикулируют предложения. Я хотел бы сосредоточиться на одной из этих тенденций, очевидной для всех культур[107].

Но для начала ответьте на такой вопрос. Какую паузу вы допускаете после высказывания собеседника, прежде чем подать свою реплику? Или, наоборот, какую паузу обычно допускает ваш собеседник после того, как вы закончили, прежде чем начать говорить самому? Большинство людей хорошо сознает, что молчание после того, как собеседник перестал говорить, становится социально неприемлемым, если его реплика повисает в воздухе. Более того, проходит не так много времени, прежде чем это молчание становится невежливым и приводит к коммуникативной неудаче, которая требует какого-то извинения. В 1989 г. социолог Гейл Джефферсон отметила, что носители английского редко ждут больше секунды, прежде чем подать свою реплику в диалоге после того, как их собеседник замолкает. Если пауза в разговоре длится дольше секунды, это часто служит указанием на то, что разговор не ладится или что один или оба участника готовы его завершить. Анализ Джефферсон основывался на тысячах диалогов, и закономерность была очень устойчивой. Она наблюдалась также во многих последующих экспериментах[108].

Притом одна секунда не есть какое-то магическое число и на самом деле мы редко допускаем между репликами в диалоге столь долгие паузы. Во многих случаях реплики даже перекрываются: мы начинаем говорить до того, как собеседник замолкает, если замечаем признаки того, что его реплика заканчивается. Лингвисты Стивен Левинсон и Франсиско Торрейра изучили более 20 000 промежутков между репликами в диалоге носителей английского. Длина этих промежутков варьировала примерно от минус одной секунды до одной секунды. (Числа меньше нуля отражают те случаи, когда реплики перекрывались или перебивались.) Подавляющее большинство промежутков, однако, длилось где-то около 200 миллисекунд. Иными словами, в диалоге на английском у людей уходит лишь около одной пятой доли секунды, чтобы подхватить разговор после того, как собеседник умолк. Немалое количество психолингвистических исследований предполагает, что людям требуется больше одной пятой секунды, чтобы спланировать словосочетание или предложение. Значит, очная беседа – настолько хорошо смазанный механизм, что участники способны предвидеть конец реплики собеседника и начать планировать свой ответ до того, как чужая реплика закончилась[109].

Причем эта закономерность характерна не только для английского. В ходе отдельных исследований на немецком и нидерландском материале также наблюдалось, что большинство пауз между репликами в диалоге длятся около 200 миллисекунд. Это близкородственные языки, но изучение неродственных языков показало сходные, хотя и не идентичные результаты. В исследовании 2009 г., посвященном десяти языкам из нескольких неродственных семей, для английского языка было выявлено вполне типичное среднее значение промежутка. В этой работе авторы сосредоточились не на всех паузах между репликами, а только на тех, что возникали между вопросами на «да/нет» и ответами на эти вопросы. Средняя продолжительность паузы между подобными вопросами и ответами в английском составила 236 миллисекунд. Самая короткая средняя пауза наблюдалась в японском – всего 7 миллисекунд. Самая длинная, 469 миллисекунд, в датском. Японский и датский, по-видимому, находятся на противоположных концах спектра длительности пауз. (Задержка между вопросами на «да/нет» и ответами на эти вопросы отчасти зависит от характера ответа: по-английски ответ «да» звучит намного быстрее, на ответ «нет» требуется вдвое больше времени и еще больше – на другие ответы типа «не знаю»[110].)

Большинство исследований, о которых я рассказываю в этой книге, указывает на то, что языки намного разнообразнее, чем считалось прежде. Не существует языковых универсалий, которые бы единодушно признавали все лингвисты, как подчеркивалось во введении. Нет также единодушно признанных доказательств того, что языки обретают свою структуру благодаря какому-то конкретному языковому гену или набору языковых генов. Речь удивительно разнообразна в тех аспектах, которые мы упускали или рассматривали поверхностно во многих языковедческих исследованиях, отчасти в силу того, что пристальное внимание уделяется обычно малой выборке языков. Однако, как выявляют современные дискуссии, мы также упускали или рассматривали поверхностно некоторые интересные аспекты сходства языков. Просто те виды сходства, которые мы недооценивали, – совсем иного типа, чем сходства, которые мы искали в лингвистике. Многие лингвисты провели несметное количество часов, выискивая в языках мира универсальные закономерности грамматики – без особого успеха. Пусть подобные сходства не были обнаружены – по крайней мере, такие, что удовлетворили бы некоторых лингвистов, – существуют иные, четкие сходства, которые мы проглядели. В их числе – закономерности очередности реплик в очной беседе. Возможно, мы принимали эту среду очного общения как должное, упуская все интересные пути, которыми она способствует формированию коммуникации. Очная среда накладывает ограничения на очередность реплик при коммуникации и даже кое-какие ограничения на продолжительность пауз между этими репликами. Языки следуют одной и той же общей закономерности: люди говорят поочередно и прерываются между репликами лишь очень ненадолго. У людей всех популяций одинаковое строение мозга, что позволяет обрабатывать услышанное, одновременно планируя, что мы хотим сказать дальше. В свете этого сходства, однако, стоит подчеркнуть, что существуют явные межкультурные различия в том, как люди планируют следующую реплику, одновременно слушая других. Например, носители японского и датского различаются по этому параметру, по крайней мере, судя по длительности пауз между репликами.

Почему так вышло, что вроде бы базовые аспекты речи, такие как зрительное внимание к жестам или то, как люди обдумывают очередность реплик, становятся известны только сейчас? Как мне представляется, мы только сейчас приступаем к настоящему исследованию определенных базовых фактов языка, потому что наши усилия были так долго сосредоточены на двумерных репрезентациях речи. Несомненно, письменность – чрезвычайно мощный инструмент и позволяет нам, например, фонетически транскрибировать дописьменные языки. Транскрипция дает лингвистам возможность документировать языки даже в отсутствие аудио- или видеозаписи. Это замечательно во многих отношениях, но письменность стала рассматриваться некоторыми как почти идеальный дистиллят коммуникации. Избыточная склонность полагаться на письменное слово и уделять ему внимание, вероятно, привела к необоснованной сосредоточенности на некоторых экзотических особенностях языка – скажем, грамматических характеристиках типа пассивного залога (который не так уж распространен в устной речи), – в то время как некоторые основные и повсеместные черты языка оставались без внимания, например, тот факт, что речь руководствуется очередностью очного диалога и порождается совместно со сложными мимическими и жестовыми движениями. Только теперь, когда лингвистический анализ все больше основывается на данных видео- и аудиозаписей (и часто на их количественном анализе), а не просто на письменных данных, мы начинаем понимать, что мы упустили. Есть и другие данные, к которым мы только приступаем. Как один из многих примеров, мое собственное нынешнее исследование, которое я веду совместно с сотрудниками Калифорнийского университета в Сан-Диего, посвящено тому, как звуки речи распространяют аэрозольные частицы, способные нести воздушно-капельные инфекции. К такому направлению исследований вряд ли приведет сосредоточенность исключительно на письменном слове.

В следующем разделе речь пойдет о том, что социальный контекст, в котором происходит коммуникация, является мощным фактором формирования не только таких явлений, как очередность высказываний и зрительное восприятие жестов, помогающих нашему мозгу обрабатывать речь. Помимо базовой среды очного общения, более конкретный культурный контекст, в котором бытует язык, может, как оказывается, необычно влиять на речь[111].

Как конкретная социокультурная среда влияет на грамматику

Хотя существуют явные общие закономерности в том, как собеседники в разных языках строят диалог, поочередно меняясь ролями, имеются также и явные различия. Так, носители японского быстрее отвечают на вопросы, чем носители датского. Это интересный факт, который, вероятно, отражает различия между японской и датской культурой. Японский ребенок, усыновленный датскими родителями, конечно, выучится датскому, и его паузы после вопроса будут аналогичны паузам других носителей датского. Я просто подчеркиваю очевидное: у подобной поведенческой разницы между популяциями нет генетической причины, а значит, она культурная.

Помимо незначительных культурных влияний на то, как устроена очередность в диалоге (учитывая общие для всего мира закономерности подобной очередности), существуют другие виды воздействия культуры на язык. Бывают очевидные культурные влияния на лексику – например, в языке каритиана нет исконных обозначений сэндвича или буррито, поскольку традиционно носители каритиана такое не едят. А как насчет культурного влияния не на слова, а на грамматику, структуру языка? На самом деле накапливается все больше данных, показывающих, что культурно-специфические социальные категории могут влиять на ключевую составляющую грамматики: ее морфемы. Морфемы – это единицы, имеющие различимое значение, например корни и суффиксы. Так, обсуждая указания на время в главе 1, я отмечал, насколько различаются языки в плане суффиксов, обозначающих, когда произошло данное событие относительно момента говорения. Подобные временны́е морфемы называются показателями времени. Однако в языках мира существует поразительный арсенал типов морфем, о большинстве которых вы, вероятно, никогда не слышали.

По морфологии – науке о морфемах – написано много томов, со всевозможными интересными примерами типов морфем со всего света. Позвольте мне привести два типа, с которыми вы, возможно, не знакомы. Оба примера взяты из каритиана. Один из них входит в более широкую категорию морфем, которые лингвисты называют показателями эвиденциальности. Показатели эвиденциальности – это морфемы, обычно суффиксы или приставки, указывающие на то, откуда говорящий взял информацию, о которой идет речь. Показатели эвиденциальности часто дают возможность понять, наблюдал ли говорящий описываемое им событие непосредственно (в этом случае достоверность сообщения высокая) или только слышал об этом событии (в этом случае достоверность низкая):

(1) a takatat-saryt

'Ты ходил, я слышал'

В этом предложении мы видим суффикс -saryt, который в каритиана может присоединяться к глаголам, в данном случае к глаголу takatat ('ходил/ходишь'). Если говорящий добавляет к глаголу этот суффикс, это значит, что он слышал о данном событии, но не наблюдал его сам. Его свидетельство косвенное и основано на чужих словах. Другой суффикс в этом языке употребляется, когда говорящий только думает, что нечто имело место; иными словами, его свидетельство основано на интроспекции. Все это может показаться несколько необычным, но вспомним, как часто в английском мы предваряем свои высказывания оговорками типа «думаю, что» или «я слышал, что». Эти выражения широко распространены в английском и явно служат той же функции, что обязательные эвиденциальные суффиксы в каритиана.

Другой тип морфемы, существующий во многих языках, называется показателем «дезидеративности» и означает желание говорящего, чтобы данное событие имело место. В каритиана дезидеративная морфема – это тоже суффикс, присоединяющийся к глаголу, как в следующем примере:

(2) yn itat-awak

'Я хочу пойти'

Суффикс -awak в этом случае дает слушателю понять, что говорящий хочет уйти или отправиться куда-либо. Подобных показателей дезидеративности не существует в английском, но, опять же, мы используем для той же цели распространенные выражения. Например, часто предваряем глаголы типа «пойти» словами «я хочу». Чуть погодя мы еще вернемся к примеру с «я хочу». Хотя в английском нет таких морфем, как показатели эвиденциальности и дезидеративности, в языках мира они достаточно распространены. Их существование в столь многих языках обусловлено сходным функциональным и коммуникативным давлением, общим для большинства, если не для всех культур. Однако морфемы сильно различаются по степени распространенности: это говорит о том, что коммуникативные потребности могут варьироваться в зависимости от культуры, а это способствует формированию грамматики. Более того, некоторые типы морфем существуют лишь в одном языке и обусловлены специфическими коммуникативными нуждами в определенных контекстах. Например, лингвист Ник Эванс описывает в некоторых языках Австралии типы суффиксов, связанных с уникальными характеристиками систем родства в культурах, говорящих на этих языках. Обсуждая подобные явления, Эванс предлагает следующие догадки: «Комплекс направляемых невидимой рукой процессов… приводит к возникновению структурированных систем, которые отражают культурно насущные категории, связи и оппозиции. Результатом этих процессов становится ряд языковых структур, которые, хотя и распространены в австралийской культурной зоне, неизвестны больше нигде в мире»[112]. Каковы эти процессы, направляемые «невидимой рукой»? Проще всего представить себе, что культурно насущные явления в разговорах часто именуются словами, и эта разговорная частотность и связанная с ней предсказуемость приводят к тому, что слова становятся элементами грамматики языка. Чтобы понять, как это происходит, нам нужен краткий экскурс в еще одну важную тему языкознания: со временем высокопредсказуемые слова сокращаются и могут стать приставками или суффиксами.

В 1930-е гг. лингвист и статистик из Гарварда Джордж Ципф сделал серию новаторских наблюдений за языком. Возможно, самое знаменитое из них состояло в том, что некоторые слова в языке чрезвычайно частотны и встречаются на порядок чаще большинства слов. Эта закономерность достаточно регулярна и известна как закон Ципфа. По сути, она подразумевает, что в данном языке самое частотное слово встречается вдвое чаще второго по частотности, втрое чаще третьего по частотности, вчетверо чаще четвертого по частотности и т. д. Это несколько упрощенное изложение его наблюдений, но в целом такое обобщение достаточно хорошо работает для всех изученных языков и баз данных. Помимо частотности слов, закон Ципфа описывает также распределение многих других явлений окружающего мира. Он распространяется также на отдельные звуки. В одном из моих собственных исследований я заметил, что, если взять набор частотных слов любого языка, мы заметим, что один звук языка будет встречаться значительно чаще, чем остальные, нередко вдвое чаще, чем второй по распространенности звук. Например, во многих языках звук [m] в общеупотребительных словах гораздо более распространен, чем любой другой звук. Ципф предложил и другое ключевое соображение, важное для темы нашего разговора: самыми частотными словами обычно оказываются короткие слова типа предлогов и артиклей. Говоря словами Ципфа, «величина слов в целом имеет тенденцию находиться в обратной (не обязательно пропорциональной) зависимости от их частоты встречаемости»[113]. Чем реже слово, тем больше его длина, выраженная в количестве звуков. Очень распространенные слова, как правило, и очень короткие.

В наблюдениях Ципфа впечатляет то, насколько стабильны они для различных языков и наборов данных; за те десятилетия, которые прошли с момента их публикации, они воспроизводились вновь и вновь. Продолжаются, однако, активные споры о том, почему эти наблюдения так четко подтверждаются. В отношении того, что частотные слова обычно подвергаются со временем «фонетической редукции», то есть укорачиванию, современные исследования дают убедительные доказательства: это происходит потому, что высокочастотные слова достаточно предсказуемы. В сущности, когда мы произносим очень распространенные слова, наши слушатели могут предсказать, какое слово вылетит из наших уст, в самом начале слова. Это означает, что мы склонны укорачивать слова, так как немалая доля фонетических усилий, которых они требуют, оказывается несколько излишней. В конце концов, один из ключевых факторов, формирующих слова и языки, это принцип наименьшего усилия: при прочих равных условиях мы склонны тратить как можно меньше сил на выражение своих мыслей.

Исследование Стивена Пьянтадоси, когнитивиста из Калифорнийского университета в Беркли, и его коллег подтверждает: общая предсказуемость слова лучше прогнозирует вероятность, что оно будет короче, чем его частотность сама по себе. Иными словами, предсказуемость слова не просто функция его частотности. Хотя широко распространенные слова обычно несколько предсказуемы, их предсказуемость определяется контекстом. Например, если я начинаю: «Она села на…», то вам известно, что с большой вероятностью за этим последуют определенные слова. Я могу сказать: «Она села на стул», или «поезд», или «автобус», или «пол». Но вряд ли я скажу: «Она села на дом». (Хотя ничто не мешает мне это сделать, если, например, я рассказываю сказку о великанше.) Хотя «дом» – распространенное слово, оно намного менее предсказуемо в этом контексте. В этом предложении так или иначе слово типа «автобус» дает меньше информации, чем неожиданное слово типа «дом». Когда мы слышим последовательность типа «сесть на», наш мозг уже ожидает, что дальше последует слово типа «автобус» или несколько других вариантов. Что интересно, если изучить все контексты, в которых встречается данное слово, например «автобус», и рассмотреть миллионы слов в предложениях, действительно сказанных людьми, можно увидеть, насколько это слово информативно.

Слова, которые чаще встречаются в высокопредсказуемых контекстах, в среднем менее информативны по сравнению со словами, которые в таких предсказуемых контекстах не встречаются. Слова, в среднем менее предсказуемые, обычно более информативны. Например, если слово «автобус» встречается очень часто и предсказуемо на конце лишь немногих словосочетаний (в частности, «сесть на»), оно будет менее информативно, чем слова той же общей частотности в языке. Во многих фразеологизмах последнее слово полностью предсказуемо. Если я скажу: «Ну все, это была последняя ___________», вы знаете, что следующее сказанное мною слово будет «капля». Хотя слово «капля» встречается и в других контекстах, его крайняя предсказуемость в этом фразеологизме означает, что в данном контексте это не особенно информативное слово. Оно не говорит слушателю ничего такого, что он не мог бы угадать до его произнесения[114].

В исследовании Пьянтадоси и его коллег, посвященном анализу сочетаемости слов в обширном массиве данных по десяти языкам, было замечено, что средняя информативность слова является очень четким предиктором длины этого слова. Слова, относительно предсказуемые во всех контекстах, где они встречаются, обычно бывают короче, чем менее предсказуемые и более информативные слова. Это не означает, что Ципф ошибался: ведь высокочастотные слова обычно более предсказуемы. Если у двух слов одинаковая общая частотность в данной выборке, то слово, которое чаще встречается в более предсказуемых контекстах, будет короче, поскольку оно менее информативно. Менее информативное слово короче, поскольку говорящие способны передать нужный смысл слушателям, даже если они произносят слово быстро или сокращают его. Доведем этот принцип до крайности: представьте себе, что слово «капля» встречается только в выражении «это последняя капля» и, наоборот, слова «это последняя» употребляются только перед «капля». В этом вымышленном сценарии нет смысла вообще произносить «капля»: стоит сказать «это последняя», как «капля» будет уже излишеством. Конечно, в реальной речи слова не настолько неинформативны. Однако слова варьируют по степени непредсказуемости и информативности.

Как отмечалось выше, суффиксы и приставки – это морфемы, которые когда-то были отдельными словами. Это элемент явления, которое называется «грамматикализация» и которое в последние несколько десятилетий освещают такие лингвисты, как Джоан Байби. В общих чертах: когда слова начинают использоваться в очень предсказуемых контекстах, они укорачиваются из-за своей пониженной информативности. Иногда эти укороченные слова также становятся обязательными. В этих случаях дело обстоит так, будто слова фонетически редуцируются из-за своей регулярной встречаемости и предсказуемости во многих сходных контекстах, но было бы странно, если бы говорящий их полностью опускал. Суффиксы и приставки, по сути, укороченные и обязательные формы того, что когда-то было отдельными словами, встречавшимися в очень предсказуемых местах. Хотя в большинстве случаев реальные слова, давшие начало суффиксу или приставке, утрачены, в других случаях мы видим процесс перехода слов в морфемы. Если взять один из многих примеров, по-английски часто говорят I want to ('Я хочу') или I am going to ('Я собираюсь') перед глаголом: I want to eat ('Я хочу есть'), I am going to eat ('Я собираюсь поесть') и т. п. Мы произносим это настолько часто, что слова типа going to укорачиваются из-за своей крайней предсказуемости. Если вы транскрибируете реальные разговоры на английском, то обнаружите, что люди вряд ли вообще говорят I want to или I am going to. Вместо этого вы услышите I wanna и I'mana. Более того, если бы английский был бесписьменным туземным языком, лингвист мог бы поначалу решить, что wanna и mana – приставки, присоединяющиеся к последующему глаголу. Хотя не все фонетически редуцированные слова становятся суффиксами или приставками, суффиксы и приставки происходят от слов, которые были очень частотными и предсказуемыми в конкретных контекстах до или после определенных слов некоторого класса (в случае с wanna и mana – глаголов). Редуцируясь со временем, эти слова постепенно грамматикализуются в приставки и суффиксы[115].

Вы можете задаться вопросом, как все это связано с социокультурными факторами, влияющими на грамматику, – ведь я утверждаю, что наблюдения Ципфа работают для всех языков, изученных на данный момент. Но если теперь вернуться к случаям экзотических морфем в некоторых языках, например, морфем, описанных Ником Эвансом в языках Австралии, причина, по которой существуют подобные морфемы, основанные на родстве, должна стать чуть понятнее. Эти морфемы не были изобретены или утверждены каким-то комитетом в какой-то момент времени. Просто носители этих языков думали и говорили о соответствующих категориях родства настолько часто, что какие-то слова стали очень частотными и предсказуемыми в определенных контекстах. Они фонетически редуцировались, пока не перестали быть отдельными словами, превратившись в суффиксы. Таким образом, морфемы грамматики могут формироваться под влиянием коммуникативных сил, уникальных для определенных культур, точно так же, как и под влиянием коммуникативных сил, общих для многих культур мира. Последнее справедливо для суффиксов глагольных времен, или суффиксов эвиденциальности, имеющихся в каритиана и многих других языках, или бесчисленных других примеров распространенных приставок и суффиксов.

Среди современных лингвистов все чаще звучит афоризм «Грамматика формируется узусом». У этого афоризма есть варианты, например: Words that get used together are fused together ('Слова, которые бытуют вместе, сливаются'). Новые исследования специалистов по компьютерной лингвистике, таких как Пьянтадоси и другие, помогают нам понять когнитивные причины укорачивания и слияния слов, в то время как опирающиеся на этнографию работы полевых исследователей вроде Ника Эванса дают представление, какие виды культурно-специфичных сил формируют грамматические феномены, например кажущиеся экзотичными суффиксы. Вместе с тем другие полевые исследования, опирающиеся на этнографию, демонстрируют, что определенные языки не содержат каких-то грамматических явлений в силу культурных факторов. Например, Дэниел Эверетт (мой отец) задокументировал ряд особенностей, отсутствующих в грамматике пираха – языка Амазонии, которому свойственны всевозможные необычные черты. В статье 2005 г. он собрал многие интересные особенности, наблюдавшиеся им за предыдущие десятилетия изучения языка, включая полное отсутствие точных числительных и суффиксов единственного или множественного числа. (Это подтверждено многочисленными учеными с помощью базовых арифметических экспериментов.) Решающий фактор здесь в том, что народ пираха не интересуется числительными и отчетливо их избегает из-за их статуса как иностранных слов. В отличие от большинства культур, пираха не усвоили числительные, столкнувшись с ними. Если учесть, что их культура традиционно запрещает использование чуждых чисел, возможно, не столь удивительно, что в их языке также отсутствуют суффиксы множественного или единственного числа. Если вы никогда не говорите о каком-то понятии, то не будет и распространенного предсказуемого слова, обозначающего это понятие, и из этого слова не сможет развиться морфема[116].

Учитывая, что коммуникативные потребности сходны во всех культурах, но также различаются в культурно-специфических аспектах, все эти исследования предполагают, что мы не сможем понять языки и их грамматику по-настоящему, если не изучим различные культуры, в которых эта грамматика бытует и развивается. Определенная культура может требовать от носителей языка часто говорить о каких-то понятиях, но эти понятия не обязательно распространены в других культурах. Это ключевой результат полевых исследований в лингвистике за последние десятилетия, противоречащий некогда популярной гипотезе, что грамматику формируют прежде всего универсальные факторы. Другие типы социальной изменчивости – помимо культурно-специфических факторов, таких как важность определенных родственных отношений в некоторых австралийских группах, – тоже могут влиять на грамматику путями, в которых мы только начинаем разбираться. Например, исследование психологов Гэри Лупьяна и Рика Дейла предполагает, что языки, на которых говорят небольшие популяции, склонны развивать более сложные морфологические системы, включающие такие элементы, как изощренные приставки и суффиксы, по сравнению с языками более крупных популяций. Эта закономерность стала заметна только тогда, когда они рассмотрели суффиксы и приставки примерно 2000 языков, и о последствиях обнаруженной ими закономерности спорят. Одна из ее интерпретаций состоит в том, что, поскольку у многих носителей широко распространенных языков эти языки вторые и усвоены во взрослом возрасте, языки развиваются так, чтобы приспособиться к когнитивным потребностям взрослых учеников. Так как взрослые усваивают второй язык менее эффективно, чем дети учат свой родной, логично, что языки, не родные для столь многих говорящих на них, в конечном итоге упрощают приставки и суффиксы. Экспериментальные исследования также показывают, что, когда людей просят придумать язык, бо́льшие группы испытуемых создают языки с меньшим количеством экзотических суффиксов и приставок. Как и исследование Лупьяна – Дейла, подобные экспериментальные работы указывают на то, что языки эволюционируют путями, чувствительными к количеству носителей. Точно так же, как в долгосрочной перспективе языки постепенно тонко подстраиваются под физическую среду, как предполагалось в главе 5, они могут и постепенно тонко подстраиваться под социальную среду. Однако подстраиваются они культурно-специфическими путями, по мере того как определенные слова и передаваемые ими понятия становятся столь высокочастотными в некоторых популяциях, что в иных случаях превращаются в суффиксы или приставки[117].

Заключение: естественная среда языка

Лингвистам простительно, что они проглядели закономерность, открытую Лупьяном и Дейлом, до появления больших баз данных, подобных тем, на которые они опирались. Но, пожалуй, удивительно, что языкознание до недавнего времени упускало из виду некоторые другие явления, обсуждавшиеся в этой главе. Почему многие лингвисты только теперь осознают, до какой степени грамматика формируется под коммуникативным давлением, связанным со средой очного общения, или под давлением факторов, более заметно различающихся в разных культурах? Одна часть объяснения, отмеченная выше, в том, что мы часто сосредоточиваемся на двумерных репрезентациях речи. Вторая часть, вероятно, в том, что на протяжении большей части ХХ в. языковеды были сфокусированы преимущественно на изучении таких тем, как грамматические закономерности в идеализированной письменной речи, зачастую в индоевропейских языках или языках WEIRD-популяций. За некоторыми заметными исключениями, такими как исследования социолингвистических закономерностей, главным образом в регионах США, мы недостаточно обращали внимание на реальную социокультурную среду, в которой рождается речь. Пока мы не обратились также к данным совершенно других культур – культур, которые могут заметно отличаться тем, как они опираются на определенные понятия, – мы были склонны упускать некоторые ключевые наблюдения, связанные с устной речью. Говоря словами Ника Энфилда, из-за этой сосредоточенности на неестественных данных, оторванных от разговорной речи в различной культурной среде, «даже самые квалифицированные лингвисты мало что могут сказать о том, как язык бытует в своей естественной среде»[118]. Сегодня все больше лингвистов уделяют внимание естественной среде бытования языка в культурах по всему миру.

7. Носовое начало «носа»

Однажды стендап-комику Джиму Гэффигану, после того как он пошутил насчет тучности китов, указали, что киты на самом деле не толстые, а просто покрыты слоем подкожного жира (англ. blubber). Пересказывая историю о том, как его поправили, Гэффиган находит смешным то, что поправивший не считает китов толстыми. Его слова: «Blubber? Это противоположность мышц. Порядок такой: мускулистый, подтянутый, вялый – а в миле от этого blubber. Если бы жир издавал звук, это звучало бы как blubber». В последнем примере с blubber Гэффиган растягивает первый слог. Публика смеется – идея, что слово blubber жирное на слух, явно ей импонирует.

Как слово может быть жирным на слух, если жир не издает звуков? Гораздо легче понять, почему слово может напоминать определенный звук, который нужно передать символически. В детстве нам рассказывают о звукоподражании, когда слова смутно напоминают передаваемые ими звуки. «Рычать», «гав», «плюх» и другие примеры часто используются в начальной школе, чтобы проиллюстрировать эту тему. Предполагается, что эти слова звучат как реальные слуховые стимулы. Если бы они вполне им соответствовали, можно было бы ожидать, что во многих языках эти слова были бы одинаковыми или близкими, поскольку звуки рычащих львов, лающих собак или плюхающихся предметов не различаются в зависимости от языка, на котором мы говорим. Однако звукоподражательные слова существенно различаются – и в разных языках, и даже в пределах одного и того же. А одно звукоподражание может представлять много различных звуков. Например, «ба-бах» выстрела и «ба-бах» при ударе головой об стену звучат, возможно, и похоже, но точно не одинаково. И тем не менее во многих или во всех разговорных языках, по-видимому, имеются какие-то звукоподражания, и различия в подобных терминах не меняют того факта, что слова типа «гав» передают природный звук или категорию звуков так, как несвойственно большинству слов. Люди понимают, что звуки, возникающие, когда кто-то говорит «плюх», хотя бы немного напоминают звуки, исходящие от плещущегося в бассейне ребенка. (Это сходство, вероятно, связано с очень высокими апериодическими частотами, возникающими в обоих случаях, но мы не будем вдаваться в эти подробности.)

Эта логика, однако, неприменима к слову blubber, поскольку жир не звук. Есть ли какой-то аспект, в котором слово blubber напрямую напоминает жир? Иные скажут, что удар по жирной поверхности дает звук, напоминающий звуки blubber, но это представляется спорным. Более того, есть другие слова, фонетически сходные с blubber ключевым образом и также означающие понятия, по крайней мере косвенно связанные с жиром. Среди них blimp 'толстяк', blob 'комок, пузырь' и bloat 'раздуваться'. Что здесь происходит? По-видимому, последовательность bl- в начале этих слов, последовательность, которую Гэффиган выделил в речи, каким-то образом связана с круглыми или овальными предметами. Однако bl- не приставка с определенным значением, его нельзя присоединить к любому существительному, чтобы обозначить округлость или тучность. Что же такое bl-? У лингвистов это называется «фонестема» – последовательность звуков, которая квазисистематически кодирует приблизительное значение. Фонестемы интересны тем, что, как и звукоподражания, они представляют собой случаи, когда значение связано с определенными звуками не вполне произвольно. Это примеры систематического соответствия между звуком и значением, хотя они не иконичны в том смысле, в каком иконично звукоподражание, так как звуки последовательности типа bl- не имитируют какой-либо звук из реального мира.

Одно из ключевых положений современной лингвистики состоит в том, что язык преимущественно произволен. Под «произвольностью» я подразумеваю то, что не существует природной или имманентной связи между звуками слова и значением этого слова. Поэтому слово, обозначающее один и тот же предмет или понятие, может звучать в языках мира совершенно по-разному. Неважно, какие звуки использует популяция для передачи значения. Влиятельные лингвисты издавна полагают, что произвольность слова – один из важнейших элементов речи. Эти лингвисты прекрасно знали о звукоподражании; они просто считали, что произвольность – ядро речи, тогда как иконические элементы типа звукоподражания находятся на периферии. В конце концов, звукоподражание немного специфично и случайно для языка – оно, по-видимому, не имеет решающего значения для его функционирования и даже для его освоения детьми. Фонестемы, которые изучают все чаще, несколько выбиваются из этой концепции случайности, указывая скорее на ассоциации звука и значения, которые не вполне случайны. В случае с такими фонестемами, как bl-, наблюдается даже определенная система взаимосвязи между значением и звуками, имеющая неясные корни в некоем физическом соответствии. Фонестемы, напоминающие о звуках или нет, встречаются в речи чаще, чем нам когда-то казалось, и они более систематичны, чем звукоподражание[119].

Лингвист Бенджамин Берген обратил внимание на многие фонестемы, существующие в английском. Туда входит уже упомянутое bl-, а также последовательности sn-, wh-, tr-, sw-, spr- и gl-. Давайте рассмотрим их по очереди. Sn- используется в словах, ассоциирующихся с носом или ртом, типа snicker 'сдавленный смешок', snore 'храпеть', snot 'сопли' и snout 'рыло'. Возможно, неслучайно эти слова включают носовой звук, который получается при резонировании частот в носовой полости, а не только во рту. Мы еще вернемся к этой связи в дальнейшем. Wh-, между тем, используется в словах, обозначающих специфические виды звуков, таких как whisper 'шепот', whine 'хныкать, скулить', whirr 'жужжать' и wheeze 'хрипло дышать'. Tr- ассоциируется с громкой или целенаправленной ходьбой, например, tread 'ступать, наступать', tromp 'топать, топтать', trudge 'плестись', trot 'идти быстрым шагом'. Sw- имеет коннотации действия с движениями по дуге, фигурируя в таких словах, как swing 'раскачиваться', sweep 'подметать, совершать размашистое движение', swoop 'пикировать (о птице)' и swipe 'ударить с размаху, прокатать (карточку), перен. украсть'. Spr- используется в обозначениях действий с центробежным движением – словах типа spread 'распространяться', spray 'разбрызгивать', sprawl 'раскинуться' и sprout 'прорасти'. И в последнем приведенном здесь примере gl- обнаруживается в череде слов, связанных со светом или зрением. Туда входят glisten 'блестеть', gleam 'мерцать', glow 'сиять', glaze 'глазурь, глянец' и glimmer 'мерцать'. Фонестемы явно не редкость в английской речи.

Одна из интересных особенностей фонестем, помимо их неожиданной распространенности, состоит в том, что они не являются случаями, когда речь просто имитирует природные звуки. Например, в случае с gl- последовательность звуков ассоциируется с чем-то зрительным, нарушая границы сенсорных модальностей: слышимое представляет нечто видимое. Языковеды все больше понимают, что подобные кросс-модальные соответствия в изобилии встречаются в устной речи по всему миру. Многие слова или фрагменты слов неслучайным образом ассоциируются с физическими свойствами. Обратите внимание, я говорю «в устной речи», а не «в языках». В случае жестовых и письменных языков слова часто напрямую репрезентируют понятия иконически, например когда жест прямо напоминает действие или объект. Этот факт давно признан, и, более того, порой люди переоценивают иконизм жестовых языков. Во многих случаях знаки, используемые в жестовых языках, тоже достаточно произвольны. Если бы дело обстояло иначе, люди, незнакомые с жестовыми языками, понимали бы немалую долю разговоров на них, а этого явно не происходит.

Благодаря некоторым новым методам языковеды стали обращать больше внимания на сквозную роль иконичности в языковом мышлении и, шире, на ассоциации между определенными звуками и определенными значениями. Эти методы используются для изучения таких явлений, как фонестемы и то, что лингвисты называют идеофонами. Идеофоны – это слова, непосредственно напоминающие об определенных физических ощущениях. К ним относятся слуховые ощущения, как в случае звукоподражания, но также и неслуховые стимулы, в частности различные цвета или движения. Например, многие идеофоны включают примеры редупликации, когда слово или слог повторяются, отражая неоднократное действие. Например, на языке кизи в Сьерра-Леоне hábá означает 'шаткий', а hábá-hábá-hábá значит нечто вроде 'длительное колебание'. В отличие от фонестем, идеофоны – самостоятельные слова. Хотя лингвисты давно заметили существование фонестем и идеофонов, мы только теперь начинаем понимать, какую важную роль они играют в речи носителей некоторых языков мира[120].

Идеофоны, как оказывается, могут отражать все виды сенсорных концептов, причем с различной степенью абстрактности, которая тем не менее каким-то образом так или иначе связана с физической характеристикой. Некоторые идеофоны заимствуются из разных языков в другие языки именно потому, что между словом и значением, воспринимаемым носителями различных языков, имеется как бы естественное соответствие. Возьмем, например, название стиля игры футбольного клуба «Барселона» под руководством тренера Пепа Гвардиолы – стиля, который играл решающую роль в успехах команды на протяжении многих лет. Одной из особенностей этого стиля было, среди прочего, то, что игроки средней линии использовали сложные комбинации пасов, передвигаясь короткими перебежками. Этот метод порой бывал завораживающе эффективным, позволяя прорывать оборону, казавшуюся часто неуязвимой. Название этого стиля, ныне знаменитое среди футбольных болельщиков по всему миру, – tiki-taka. Тем из нас, кто впервые услышал этот термин от испанских комментаторов во время матчей «Барселоны», он сразу показался естественным дескриптором того, что мы видели. Хотя в английском языке у этого стиля не было названия, достаточно было один раз услышать tiki-taka, чтобы понять, что имел в виду испанский комментатор. Термин, однако, не испанского происхождения – впервые его использовал носитель баскского, неиндоевропейского языка, на котором говорят в испанском регионе Бискайя. На баскском tiki-taka означает 'передвигаться легкими быстрыми шагами', и действительно можно усмотреть сходство между этим словом и звуком, который может производить череда таких шажков. Вероятно, по этой причине слово tiki-taka было усвоено носителями испанского. Я часто слышал, как его используют англо- и португалоязычные футбольные комментаторы, и знаю, что оно используется во многих других языках. (В английском мне даже недавно доводилось слышать его в баскетбольном контексте, что указывает на семантическое расширение термина.)

Теперь слово tiki-taka вошло в базовый лексикон футбольного фаната. Хотя лингвисты изучают идеофоны как минимум с XIX в., а споры о произвольности или непроизвольности звуков слов идут как минимум со времен Платона, исследования речи в XX столетии в основном минимизировали роль, отводящуюся идеофонам и другим неслучайным совпадениям между звуками и значениями в создании слов. Некоторые из самых влиятельных лингвистов прошлого века принижали эту роль, предполагая, что язык фундаментально произволен, что у слов в целом нет естественной связи со значением, которое они передают. Возможно, дело в том, что эти лингвисты, как и многие другие выдающиеся представители языкознания и социальных наук, чересчур полагались на данные WEIRD-популяций. Когда мы обращаемся к языкам популяций, не относящихся к WEIRD, предполагаемая периферийность иконической речи становится более спорной. Многие африканские языки располагают обширными наборами идеофонов. Это отмечалось лингвистами с XIX в., но лишь сравнительно недавно были сделаны попытки по-настоящему разобраться в подобных идеофонах со сравнительной, кросс-лингвистической точки зрения[121].

В книге 1930 г. об эве, западноафриканском языке с богатым набором идеофонов, немецкий лингвист и миссионер Дидрих Вестерман отметил: «Этот язык крайне богат средствами перевода впечатления в звук. Богатство это коренится в почти непобедимом желании имитировать и описывать одним или несколькими звуками все слышимое или видимое или любое впечатление, полученное любым способом. Эти выражения мы называем словами-картинками»[122]. Ныне эти «слова-картинки» назвали бы идеофонами. В написанной много лет спустя работе об идеофонах в эве лингвист Феликс Амека подчеркнул, что идеофоны чрезвычайно распространены в эве, а также глубоко интегрированы в грамматику языка. Некоторые идеофоны в эве могут служить междометиями, как они часто служат в других языках, что может создать впечатление, будто они выполняют очень ограниченную грамматическую функцию. Однако, как пишет Амека, другие идеофоны в эве служат существительными, третьи прилагательными, четвертые глаголами, а пятые наречиями. Они лежат в основе грамматики эве и встречаются в речи очень часто.

Причем в этом отношении язык эве не одинок. Языки с обширным набором идеофонов зафиксированы в таких регионах, как Западная Африка, Юго-Восточная Азия и Южная Америка. Возможно, самый экстремальный случай, который был задокументирован, – это гбейя, африканский язык с тысячами идеофонов. Тщательное изучение этого языка провел в середине XX в. лингвист Уильям Самарин, работы которого об идеофонах впоследствии повлияют на тех ученых, чьи нынешние исследования по идеофонам находятся на передовой. Эти специалисты возглавляют отряд тех, кто ставит под вопрос степень произвольности в речи. (В числе этих ученых вышеупомянутый Берген, также Марк Дингемансе, лингвист из Университета святого Радбода.) Самарин выпустил много публикаций об идеофонах в гбейя, показав, что они отнюдь не являются малозначимыми или периферийными элементами в этом языке[123].

В следующих двух разделах мы рассмотрим исследования, показывающие, что иконические элементы языка типа идеофонов, наряду с другими неслучайными связями между звуком и значением, играют в речи более важную роль, чем считалось прежде. Однако, хотя они и важны для речи, использование подобных элементов явно неодинаково в разных популяциях. Все люди могут при общении пользоваться иконическими взаимосвязями между звуком и понятием, но носители языков наподобие гбейя, похоже, делают это чаще, чем, к примеру, носители английского. Прежде чем обратиться к недавно открытому значению иконичности в речи, позвольте мне предложить некоторые краткие замечания о факторах, делающих возможным подобные неслучайные комбинации в речи, помимо очевидного факта, что люди используют звуки речи для имитации звуков природы. Эти замечания извлечены из работ других исследователей. Один фактор связан с воплощенным познанием – идеей, что многие наши способы мыслить о вещах формируются под влиянием того, как мы переживаем мир через наше тело. Так, фонестема sn- встречается в словах, обозначающих то, что связано с носом, типа snout 'рыло' и sneezing 'чихание', и это неслучайно – ведь sn- требует носового звука. Когда мы произносим sn-, то ощущаем, как в этом задействован нос. Это не совпадение: при артикуляции sn- у нас устанавливается проприоцептивная связь с носом. Вот еще один вид физической связи между звуком слова и его значением: когда мы говорим teeny weeny ('очень маленький'), мы насколько возможно уменьшаем нашу ротовую полость, поднимая язык к передней части рта. Технически мы используем гласный «переднего ряда верхнего подъема», фонетически транскрибируемый как [i].

Напротив, когда мы говорим о чем-то huge ('огромный'), мы задействуем гласный, который требует значительно более широкой ротовой полости. В обоих случаях имеется прямая параллель между размером репрезентируемого объекта и шириной, на которую открывается рот при репрезентации. По тому же принципу, когда мы произносим teeny weeny, мы можем повысить тон, подчеркивая малость размеров. Высокий тон позволяет установить еще одну прямую связь с природой, поскольку маленькие предметы и животные вроде мышей обычно издают высокочастотные звуки. И наоборот, если мы говорим о чем-то huge, мы можем понизить тон, проводя ассоциацию между крупными объектами и низкими тонами. Подобные слова не являют собой случаи прямого подражания звукам окружающей среды, но тем не менее апеллируют к физическим связям между нашим телом и вселенной вокруг нас. Они суть, в широком смысле, примеры воплощенного познания. В мире иконического использования слов воплощенные феномены встречаются в изобилии. Приведем лишь один, более интуитивно очевидный пример. Если вы говорите, что нечто заняло долгое время, вы можете растянуть слово «долгое/долго», например: «Она до-о-о-о-олго собиралась». В подобном примере длительность слова может отражать длительность совершенно не связанного с ним события[124].

Слова не так уж произвольны: новые доказательства

В 2016 г. большая команда под руководством Дамиана Блази провела, быть может, самое интересное на сегодняшний момент исследование частой роли, которую играют в речи систематические ассоциации между звуком и значением. Исследование охватило данные 4298 языков (около 2/3 всех языков мира), представляющих 359 различных линий. Линия – это группа родственных языков или один язык, у которого отсутствуют современные родственники. В последнем случае язык обычно называют изолятом. Каждый изолят – единственный оставшийся язык семьи, остальные представители которой исчезли. Блази и его коллеги рассмотрели списки слов для каждого из языков, содержавшие от 40 до 100 базовых понятий. Слова из этих списков обычно распространены и сравнительно редко заимствуются. Следовательно, такие слова обычно древние, в том смысле что они наследуются через многие поколения носителей одного и того же языка. Эти слова – базовые местоимения типа «я», «мы» и «ты», но также обозначения частей тела, элементов окружающей среды типа «луны» и «солнца» и многих типов действий. Поскольку список слов для каждого языка представляет примерно один и тот же набор понятий, Блази и его коллеги заинтересовались вопросом, не кодируются ли некоторые понятия одними и теми же звуками во всех языках мира[125].

В этом исследовании авторы предлагают данные в пользу ряда неизвестных прежде соответствий между значением и звучанием, выявленные в массиве рассмотренных языков. Как хорошо понимали Блази и его коллеги, бывает непросто показать, что подобные соответствия закономерны, а не случайны. Допустим, во множестве языков слово 'солнце' содержит звук [n]. Это закономерное соответствие или просто случайность? Как мы убедились в главе 5 на примерах других исследований (включая и мои), где задействованы данные тысяч языков, существует много искажающих факторов, на которые нужно делать поправки. Например, в нашем придуманном случае звук [n] – один из самых частотных согласных в языках мира. Чтобы продемонстрировать, что [n] действительно связан с 'солнцем' нетривиальным образом, нам понадобится показать не только то, что [n] широко распространен в словах, обозначающих понятие 'солнце', но и что звук этот чаще встречается в слове 'солнце', чем в других словах. Еще одна ключевая переменная, которую нужно учитывать, – это родство языков. Допустим, звук [n] особенно распространен в словах, обозначающих 'солнце', но эта распространенность обусловлена в основном тем фактом, что в некоторые очень крупные языковые семьи, типа индоевропейской, входит много языков с соответствием между [n] и 'солнцем'. В таком случае распространенность связи звука со значением будет обусловлена просто родством определенных языков, поскольку в их предковом языке волею случая слово 'солнце' содержало [n]. Еще одна важная переменная, на которую нужно сделать поправку, – языковые контакты. Пусть даже слова, исследованные Блази и его коллегами, обозначают распространенные занятия и редко заимствуются, они тем не менее заимствуются. И мы могли бы обнаружить, что избыточное число языков содержит ассоциацию 'солнца' с [n] просто в силу того, что они заимствовали слово «солнце» из английского или других языков, где есть такое соответствие.

Блази и его коллеги исследовали данные, применяя набор статистических методов, чтобы убедиться: обнаруженные ассоциации между звуком и значением оказываются неслучайными, они не вызваны факторами вроде вышеупомянутых. То, что они обнаружили, изумило многих лингвистов, включая меня. Хотя систематических связей между 'солнцем' и каким-либо звуком не оказалось, ряд систематических соответствий все же выявился. У некоторых из них нет внятного объяснения. Например, в слове 'звезда' особенно высока вероятность встретить звук [z], хотя эта ассоциация явно не работает для английского (по-английски 'звезда' – star). Однако некоторые из обнаруженных ассоциаций можно вполне убедительно объяснить. В словах, обозначающих 'маленький' на языках мира, особенно часто встречается гласный переднего ряда верхнего подъема [i], как в упомянутом выше случае с teeny weeny. Об этой ассоциации уже некоторое время говорили, с учетом факторов, о которых я упоминал, и имелись разрозненные наблюдения по небольшой выборке языков. Другие предполагавшиеся ранее ассоциации тоже подтвердились. Слово для обозначения женской груди часто содержит [m] – звук, который обычно производят младенцы во время сосания. Исследование также выявило ассоциации, прежде не предполагавшиеся, включая интересный факт, что обозначения 'языка' с повышенной вероятностью требуют звука [l]. Этот звук по-научному называется боковым, поскольку в нем задействовано подтягивание языка вверх по бокам. Одна возможность состоит в том, что подтягивание языка делает этот звук несколько более значимым перцептивно, поэтому между «языком» и звуком [l] существует проприоцептивная связь. Другие соответствия звуков и значений можно объяснить с большей уверенностью. Возможно, самый показательный пример – слова со значением 'нос', в которых часто присутствует носовой [n], во многих языках мира, включая английский. В этом случае причина более очевидна. Когда мы произносим звук [n], вибрации, производимые нашими голосовыми связками, резонируют в носовой полости, поэтому [n], вероятно, воспринимается как естественный способ привлечь внимание к носу. Эта параллель между 'носом' и [n] представляет собой неслучайное соответствие между звуком и значением, имеющее понятные физические причины.

Результаты, полученные Блази и его коллегами, указывают на систематическое соответствие между звуками и значениями, существующее даже в базовых словах. Это не просто примеры звукоподражательных слов, которые, как могут возразить некоторые, периферийны по отношению к ядру языка. Напротив, ассоциации, открытые в этом исследовании, подчеркивают соответствия между звуками и словами, которые встречаются часто на внутриязыковом и межъязыковом уровне. Эти соответствия играют центральную роль в том, как люди кодируют некоторые самые базовые понятия. Эти ассоциации никогда не были бы открыты без тщательного исследования языков многих популяций, не относящихся к WEIRD, и не были бы расшифрованы без солидной опоры на вычислительные и количественные методы. В этом смысле данное исследование сходно с теми, о которых я уже рассказывал. Ученые использовали большие объемы данных по разнообразным популяциям, чтобы поставить под сомнение стандартный постулат в лингвистике, который десятилетиями основывался главным образом на изучении лишь небольшой выборки языков мира, преимущественно WEIRD-популяций.

За пару лет до публикации этого важнейшего исследования еще одна работа привлекла значительное внимание во всем мире, так как в ней утверждалось, что определенные слова не являются по форме произвольными. В данном случае предположение состояло не в том, что какой-то конкретный звук в каком-то слове распространен в языках мира, но что само слово очень схоже во многих языках. Это слово было обыкновенным междометием huh 'а?'. (На первый взгляд может показаться, что huh вообще не слово, к чему я еще вернусь.) Рассмотрим функции этого слова. Оно говорится в ответ на утверждения, которые либо неясны, либо озадачивают. Озадаченность может быть обусловлена неясностью аудиосигнала, возможно из-за фоновых шумов. Или просто тем фактом, что человек, произносящий это слово, не согласен с тем, что утверждает его собеседник. Если кто-то скажет мне «Салах играет лучше Неймара», я могу ответить "Huh?", даже если расслышал все четко. Как указывают лингвисты, huh – пример междометия, восстанавливающего нить разговора и не позволяющего ему прерваться. Когда это слово произносится в ответ говорящему, ожидается, что говорящий повторит свое утверждение: «Я сказал, что Салах играет лучше Неймара». Или, возможно, он осознает ошибку, сообразит, что произнес бессмысленное или в каком-то еще отношении проблематичное предложение, и соответствующим образом поправит его[126].

В этом исследовании, привлекшем всеобщее внимание, Марк Дингемансе и его коллеги из Нидерландов пишут, что это короткое слово-поправка не просто распространено во всех рассмотренных ими языках; оно в них имеет, по сути, одинаковую форму. Рассмотрим с фонетической точки зрения форму huh в английском. Оно транскрибируется как [hã]. Символ [h] означает, что оно начинается с гортанно-фрикативного звука, то есть звука воздуха, пропускаемого через невибрирующие голосовые связки. Знак [ã] отображает звук, который получается при вибрации голосовых связок с достаточно широко открытым ртом и языком, расположенным низко и ближе к центру рта, в то время как мягкое нёбо опущено, чтобы вибрации могли отдаваться в носовой полости. Наконец, это слово обычно произносится с восходящей интонацией, как если бы произносящий это слово задавал вопрос. Теперь рассмотрим слово, используемое в той же функции поправки в лаосском, совершенно неродственном языке: [hã]. В лаосском интонация на этом слове тоже восходящая, хотя лаосский – тоновый язык. Конечно, подобное сходство может быть случайным, и не исключено, что в двух языках просто волею случая оказалось одинаковое слово huh.

Возможность совпадения исчезла, когда Дингемансе и его коллеги изучили фонетические транскрипции слов-поправок в 31 языке из разных языковых семей и регионов мира. Во всех языках наблюдались очевидные сходства. Тогда авторы сосредоточились на десяти языках, неродственных друг другу, для которых было доступно больше всего акустических данных. Они обнаружили ряд устойчивых общих черт в акустических данных. Во всех рассмотренных языках без исключения, как установили ученые, эквиваленты huh были односложными. Это относилось даже к тем языкам, в которых чаще встречались многосложные слова. Во всех них единственный гласный в слове был среднего ряда нижнего подъема и за этим гласным никогда не следовал согласный. Во многих языках перед этим гласным тоже не было согласного, а если и был, то это всегда был согласный [h] или похожий на него. Наконец, во всех этих неродственных языках слово произносилось с восходящей интонацией. Короче говоря, функция восстановления нити разговора в языках мира обозначается одной и той же базовой формой.

Можно возразить, что [hã] и сходные с ним формы не настоящие слова, а просто инстинктивные возгласы или иные первичные элементы коммуникации сродни тому, что производят другие животные. Однако, в отличие от возгласов и криков, [hã] и его варианты усваиваются в том же возрасте, что и другие слова. Кроме того, другие приматы не производят звуков, аналогичных [hã], а значит, по-видимому, это не врожденная биологическая реакция. Более того, оно не произносится непроизвольно, в отличие от возгласов и криков. Проще говоря, [hã] – это выученное слово, которое выполняет определенную функцию в разговоре и которое путем эволюции пришло к сходной форме в языках мира. Это слово требует минимального усилия, поэтому используется базовая конфигурация открытого рта и только один гласный, чтобы продемонстрировать непонимание и потребность восстановить нить разговора. Типично восходящий тон, связанный с этим словом, дает понять его функцию, поскольку восходящий тон часто, хотя и не всегда, связан с вопросом. Пусть huh и не классическое слово, тем не менее это слово. Более того, это важное слово, так как оно необходимо для хода диалога, что отражает его универсальность. Формы, которые это важное слово принимает, сходны в языках мира, что еще больше ставит под вопрос представление, согласно которому неслучайные соответствия между формой и значением существуют только на периферии речи. Можно было бы считать, что huh находится на периферии речи, но с учетом того, насколько важно оно оказывается для восстановления нити разговора в столь многих языках, эту позицию отстаивать все труднее. Это универсальное слово, которое занимает центральное положение в речи, передавая общую мысль в предсказуемой фонетической упаковке.

Два исследования, о которых я рассказывал выше, достаточно свежие и проливают новый свет на систематическую ассоциацию между некоторыми звуками и некоторыми типами слов. Другие исследования по теме связей между звуком и значением намного старше, но в последние годы получили интересное развитие. Это касается линии изучения, начатого достаточно давно. В книге, написанной почти столетие назад, было показано, что носители английского языка, если им предложить выбор между вымышленными словами takete и maluma, чаще называют первым словом колючую фигуру с острыми углами. И наоборот, округлую фигуру предпочитают называть maluma. Изображение takete несколько напоминало небрежно нарисованную звезду, тогда как maluma – два перекрывающихся овала. Этот основной результат с тех пор воспроизводился и с носителями других языков. Часто цитируемое исследование двадцатилетней давности помогло оживить изучение этой темы. Оно продемонстрировало, что люди чаще склонны называть двумерную фигуру со множеством острых углов kiki, а фигуру с закругленными краями – bouba. Причем это исследование цитируется настолько часто, что описанный им результат получил название эффект «буба-кики». Для множества культур было доказано, что bouba или сходные по звучанию слова – более естественное обозначение округлых форм, а kiki или созвучные слова служат более подходящим обозначением острых угловатых форм. Полагаю, ваша интуиция согласится с этим выводом[127].

Споры о том, почему bouba естественным образом ассоциируется с округлыми формами, а kiki – с остроугольными, продолжаются до сих пор, при этом предлагаются разнообразные гипотезы. Среди них есть несколько правдоподобных объяснений. Исследование 2020 г., проведенное психологом Арашем Арьяни и его коллегами, предложило, возможно, лучший на сегодняшний день вариант. Оно предполагает, что эффект «буба-кики» может быть обусловлен тем, что некоторые слова типа kiki вызывают такие же эмоции, как и определенные формы, в данном случае остроугольные. Как, спросите вы, может последовательность звуков или изображение геометрической фигуры вызывать эмоции? Оказывается, некоторые звуки, присутствующие в слове kiki и аналогичных словах, в особенности [k], [t] и определенные краткие гласные, вызывают более сильные эмоции, чем некоторые другие звуки. В сущности, последовательность кратких звуков воспринимается как более резкая, каким-то образом обозначающая резкий перепад эмоций. Если вы вслух произнесете слово типа kiki, то вы ощутите его отрывистость. Голосовые связки останавливаются при произнесении двух звуков [k] и вибрируют на звуках [i]. Если ваш родной язык английский, вы можете произнести звуки [k] с придыханием, фыркая воздухом на каждом [k]. Это слово работает в режиме старт-стоп, представляя собой два четких всплеска одного и того же слога. Резкие перепады могут естественным образом возбуждать чувство резкой перемены. Между тем в слове bouba нет придыхания, гласные тянутся дольше и голосовые связки вибрируют на протяжении всего слова. То есть это слово произносится более «гладко», его фонетической последовательности не присущи столь резкие перепады. Возможно, это вызывает меньше эмоционального возбуждения или ощущения резкой перемены.

Даже если резкие формы ассоциируются с отрывисто звучащими словами типа kiki, это не дает прямого объяснения ассоциации этих слов с небрежно нарисованной звездой или другой фигурой с многочисленными острыми углами. И наоборот, менее резкий характер слов типа bouba не объясняет ассоциаций с закругленными формами. Однако исследование показывает, что у людей возникают негативные ассоциации с объектами, содержащими острые углы. В реальном мире острые углы обычно более опасны, чем закругленные края, поэтому у этой ассоциации есть убедительная мотивация. Кроме того, остроугольные края чаще имеются у предметов, склонных ломаться и хрустеть, по сравнению с округлыми объектами. Звуки треска и хруста больше похожи на kiki, чем на bouba; это тоже может порождать ассоциации между словами и изображениями. И наоборот, округлые предметы и их изображения, как было показано, способны вызывать чувство спокойствия, мотивируя ассоциацию между закругленными формами и словами типа bouba – менее отрывистыми и звучащими не так резко. Наконец, стоит отметить, что при произнесении слова bouba в большей степени, чем при произнесении kiki, задействованы губы, так как bouba содержит два губно-губных звука [b] и гласный в первом слоге, требующий округления губ. Округление губ тоже может играть роль в ассоциации между bouba и круглыми предметами.

Хотя эти кросс-сенсорные ассоциации между словами и формами интуитивно понятны, их экспериментальные доказательства появляются только сейчас. Чтобы проверить гипотезу, что слова bouba и kiki ассоциируются с определенными видами возбуждения, соответствующими возбуждению, которое вызывают определенные визуальные стимулы, Арьяни и его коллеги разработали несколько тестов. В первом они просто просили испытуемых оценить ряд слов типа kiki и типа bouba по шкале от «очень успокаивающего» до «очень возбуждающего». По той же шкале испытуемые должны были оценить серию изображений. Изображения и слова были взяты из предыдущих исследований эффекта «буба-кики». Двадцать четыре участника эксперимента систематически оценивали слова типа kiki и остроугольные формы как более возбуждающие, а слова типа bouba и закругленные формы – как более успокаивающие. В ходе другого эксперимента Арьяни и его коллеги придумали 168 новых слов, прежде не использовавшихся в исследованиях на данную тему. Эти слова, похожие по звучанию на bouba и kiki, были представлены испытуемым в виде аудиофайлов. Одновременно испытуемым предъявлялись изображения округлых или остроугольных форм, и их спрашивали, какие изображения лучше всего соответствуют звукам. Формы с острыми углами выбирались намного чаще, когда испытуемые слышали новые слова с «более возбуждающими» акустическими характеристиками, в то время как округлые объекты выбирались чаще, когда испытуемые слышали «менее возбуждающие» новые слова. Короче говоря, результаты этой работы указывают на то, что существует глубинное сходство между определенными звуками и определенными зрительными репрезентациями форм, так как некоторые звуки и формы вызывают похожие чувства возбуждения или волнения. Это параллельное возбуждение, по-видимому, служит причиной – по крайней мере, отчасти – эффекта «буба-кики». Но это не значит, что другие факторы, например, огубленность звуков, как у первого гласного в слове bouba, также не играют роли[128].

Перечисленные выше исследования представляют важные новые достижения в нашем понимании неслучайных ассоциаций между определенными вербальными символами, будь то звуки или целые слова, и некоторыми конкретными значениями. Английское использование звука [n] в слове nose 'нос' явно не совпадение. Английское использование слова huh для восстановления нити беседы тоже не случайно. Эти ассоциации указывают на более глубокие параллели между звуком и значением в языках мира. Аналогичным образом устойчивый характер эффекта «буба-кики», который явно коренится в естественном возбуждении, связанном с определенными звуковыми последовательностями, указывает на фундаментальные ассоциации между чувствами, существующие в разных культурах. Подобные кросс-культурные параллели подсвечивают прежде не замеченные отношения, в которых слова речи не совсем произвольны. Оговорюсь, что большинство произносимых слов все же, по-видимому, произвольны по форме, как давно утверждают некоторые влиятельные лингвисты. Но теперь мы можем признать, что связь между значениями и звуками слова куда менее произвольна, чем считалось когда-то.

Неслучайные ассоциации настолько распространены, что могут быть использованы для создания новых слов. Экспериментальная работа показала, что люди способны различать значения вымышленных слов, опираясь на звуки, применяемые в этих словах, если предоставить им выбор. Например, в ходе одного исследования авторы просили испытуемых сыграть в игру наподобие шарады, в которой они должны были использовать вымышленные слова для передачи значений 30 пар антонимов типа «плохой-хороший» или «быстрый-медленный». Примерно в 2/3 случаев вымышленные слова демонстрировали четкие тенденции, когда каждое слово противопоставлялось своему антониму. Например, слово, которое сочиняли для значения 'тихий', обычно отличалось более высоким тоном и меньшей громкостью, чем вымышленные слова со значением 'громкий'. Слова со значением 'быстрый' обычно содержали повторяющиеся звуки более высокого тона по сравнению с 'медленным'. Следовательно, по крайней мере для некоторых значений, люди способны придумывать новые слова, которые передают данное понятие более естественно, чем содержание их антонимов. Слушатели, не знающие новых вымышленных слов, способны улавливать их значения, когда им предлагается ограниченный выбор. Это предполагает, что закономерности звуков, используемых в вымышленных словах, позволяют слушателям более естественным путем определять значение нового слова[129].

Одно из самых интересных на сегодняшний день исследований по этой теме провели когнитивисты Маркус Перлман и Гэри Лупьян. Они применили инновационный подход, чтобы разобраться, как люди могут создавать новые слова с иконическими звуками, которые естественным образом отражают значения, а также изучить, как эти значения понимают наивные слушатели. Перлман и Лупьян устроили конкурс, в котором 11 команд участников получили задание создать вымышленные слова для 30 различных значений. Затем эти слова были предъявлены другим людям, чтобы проверить, понимают ли они их. Команда, создавшая вымышленные слова, которые легче всего поддавались пониманию, получала $1000. Это гарантировало, что команды будут достаточно мотивированы, чтобы создавать иконичные, поддающиеся расшифровке слова. Тридцать различных значений поделили на три категории: действия, существительные и свойства. Действия включали такие понятия, как «спать», «есть», «резать». В представленные существительные входили «тигр», «змея» и «огонь». В числе свойств были более абстрактные понятия типа «много», «хороший» и «этот». После того как команды создали новые слова, они были предъявлены более чем 700 слушателям, чтобы проверить, насколько они понятны. Слушатели должны были угадывать значение вымышленного слова из ограниченного набора вариантов. Их также просили оценить, насколько вымышленные слова «похожи» на свое значение[130].

И как же справились команды? На самом деле достаточно хорошо. Когда слушателей просили выбрать, какие значения соответствуют вымышленному слову, они угадывали намного чаще случайного совпадения. Когда им предоставляли выбор между десятью значениями из одной и той же семантической категории, они выбирали правильное значение почти в 40﹪ случаев, то есть почти в 4 раза чаще, чем при выборе случайных ответов, – в таком случае при наличии десяти возможных вариантов частота угадывания составила бы 10﹪. Когда выбор предоставлялся из десяти значений, взятых из всех трех категорий, слушатели выбирали верное значение в 36﹪ случаев, что опять же намного выше, чем 10﹪, предсказанных случайным выбором. Для вымышленных слов, созданных самыми успешными словотворческими командами, уровень успеха был существенно выше. Одна команда даже сумела создать слова для обозначения действий, которые интерпретировались верно в 75﹪ случаев.

Вас, возможно, интересует, как удавалось командам успешно создавать новые иконические слова. Вот пара любопытных примеров. Одна команда, создавая вымышленное слово со значением 'готовить (еду)', включила в это слово следующую последовательность звуков: [bl bl bl bl]. Логика состояла в том, что это напоминает бульканье кипящей воды – звуки, ассоциирующиеся с кулинарией. Некоторые команды использовали слова с нисходящим тоном для обозначения 'плохого' и более оптимистическим восходящим тоном для 'хорошего'. Для создания ассоциации между новыми словами и их значениями использовались разнообразные стратегии, что показывает, насколько креативными могут быть люди, когда их стимулируют к созданию новых слов, которые смогут интуитивно понять другие. Надо оговориться, речь идет не о том, что иконичность – какая-то волшебная палочка для порождения слов: значения существенно различались в плане того, насколько легко их было передать. Например, вымышленные слова для обозначения некоторых действий, в первую очередь 'спать' и 'есть', были обычно намного понятнее, чем слова типа 'собирать'. И тем не менее из этого исследования стало ясно, что говорящие могут удивительно умело изобретать слова, звуки которых естественным образом передают значение.

Можно возразить: хотя это интересные результаты, они не доказывают, что языки действительно в значительной мере опираются на иконические слова. С точки зрения скептика, возможно, люди успешно пользуются иконичностью тогда, когда им нужно передать мысли в неестественных обстоятельствах, примерно так, как игрок в шарады может успешно придумывать новые жесты, чтобы изобразить некое понятие перед своим товарищем по игре. Кажущаяся редкость иконических и других неслучайных слов может создавать впечатление, что систематические ассоциации между звуком и значением не играют важной роли в речи, но это впечатление игнорирует тот факт, что слова постоянно меняются и становятся более произвольными. Например, как отмечалось в главе 6, более распространенные и предсказуемые слова зачастую сокращаются или изменяются иными способами, чтобы для их произнесения требовалось меньше усилий. Суть в том, что нынешняя форма слова не обязательно указывает на то, было ли оно когда-либо иконичным. Многие слова, некогда отражавшие естественные параллели звучания и значения, могут уже их не отражать. Таким же образом значения слов могут со временем меняться, еще больше усложняя выявление подобных закономерностей. В некотором отношении даже удивительно, что многие слова, такие как идеофоны, продолжают демонстрировать подобные неслучайные соответствия между звуком и значением.

Иконичность помогает детям учиться

Исследования наподобие того, что провели Перлман и Лупьян, показывают, что люди способны создавать вымышленные слова, позволяющие другим достаточно естественно улавливать их значения. Это свидетельствует о том, что иконичность может играть ключевую роль в облегчении понимания. Подобные открытия могут заставить нас задаться вопросом: помогает ли иконичность детям понимать новые слова при освоении языка. Безусловно, нераскрытой загадкой языкознания остается то, как дети осваивают язык, с учетом сложности этой задачи. Среди прочего, когда дети учатся говорить, они учатся произносить конкретные звуки и объединять эти звуки в слова. Им также необходимо научиться объединять слова в предложения – это чрезвычайно сложная задача, которой будет уделено внимание в главе 8. Что, может быть, важнее всего – детям нужно усвоить значение новых слов, которые они слышат вокруг себя в первые годы жизни. Это тоже крайне сложная задача. Даже взрослым, осваивающим второй язык, трудно запомнить значения слов, хотя они гораздо лучше понимают, какие виды понятий могут передаваться словами, которые они слышат в иностранном языке. Детям, напротив, приходится устанавливать смысл слов без предшествующего опыта обращения со значениями, которые могут нести эти слова. Хотя психологи, занимающиеся вопросами развития, еще многого не знают о том, как дети осваивают слова, немало стало известно в последние несколько десятилетий. Одно из ключевых открытий в этой области, теперь подтвердившееся в ряде исследований, состоит в том, что иконичность действительно играет важную роль, помогая детям осваивать слова.

Линн Перри (кстати, моя коллега по Университету Майами) – специалист по возрастной психологии. Она провела ряд ключевых исследований в этой области. За последние несколько лет она и ее сотрудники опубликовали серию работ об уровне иконичности детской речи. Эти исследования предполагают, что иконические слова не периферийны в речи, а, напротив, играют важную роль в освоении детьми языка. Здесь я уделю внимание некоторым работам Перри, которые, на мой взгляд, особенно показательны в том, что касается роли неслучайных слов как подспорья при освоении лексики и связанных с ней понятий. В одном из исследований Перри и ее коллеги дали серию заданий носителям английского и испанского языков. Среди прочего, испытуемым нужно было оценить иконичность 600 слов в их языке. Каждое английское слово было переводом испанского слова и наоборот. Все слова были взяты из наборов слов, которые англоязычные и испаноязычные дети узнают достаточно рано. Оценки иконичности, вынесенные носителями английского и испанского языков, различались для словесных пар. Иногда носители английского оценивали данное слово как очень иконичное, в то время как носители испанского оценивали его испанский перевод как менее иконичный. И наоборот, иногда носители испанского оценивали конкретное слово как очень иконичное, но его английский перевод оценивался как менее иконичный носителями английского. Перри и ее коллегам также было известно, в каком возрасте обычно усваивается каждое слово. Например, в возрасте 16 месяцев 93﹪ детей в США знают слово «мама», тогда как слово «книга» знают только 52﹪, а слово «печенье» – лишь около 38﹪. Когда Перри и ее коллеги сопоставили оценки иконичности 600 слов с возрастами, в которых эти слова выучиваются, они выявили стойкую закономерность: более иконичные слова дети узнают раньше. Поскольку оценки иконичности различались для разных языков, Перри и ее команда смогли определить, что слова с высокой оценкой иконичности в английском усваиваются англоязычными детьми раньше, тогда как испанские эквиваленты этих слов усваивались испаноязычными детьми позже. Работает и обратная закономерность: испанские слова с высокой оценкой иконичности обычно усваиваются испаноговорящими детьми раньше, чем их эквиваленты – англоговорящими. Таким образом, уровень иконичности слова, по-видимому, играет роль в том, как оно усваивается. Иконичные слова типа teeny 'маленький' обычно входят в лексикон ребенка раньше, чем неиконичные[131].

В другом исследовании Перри и ее коллеги привлекли более широкую выборку – около 1200 английских слов. Для всех рассматриваемых слов имелись оценки «возраста освоения», то есть авторы могли указать приблизительный возраст, в котором обычно усваивается данное слово. Для каждого из слов были также получены оценки иконичности по крайней мере от десяти других носителей английского. Этот простой подход позволил команде Перри сопоставить средний уровень иконичности каждого слова со средним возрастом, в котором это слово усваивается. Регрессия между возрастом и иконичностью продемонстрировала очень четкую и значимую связь – попросту говоря, то, что иконичные слова дети усваивают раньше. Это замечательное открытие, особенно если учесть, что оно основано на такой большой выборке слов. Результат сохранялся даже тогда, когда исследователи исключили явные примеры иконичности (например, звукоподражание), что указывает на то, что ассоциация между иконичностью и возрастом освоения не очевидная, но стойкая[132].

Осваивают ли малыши более иконические слова раньше, поскольку их легче запомнить? Или они осваивают их раньше, потому что понятия, о которых нужно говорить детям раннего дошкольного возраста, легче передаются иконическими словами, чем другие понятия? Или они осваивают их раньше просто потому, что взрослые специально часто используют иконические слова в разговоре с малышами? Учитывая, что закономерность может быть обусловлена несколькими взаимосвязанными факторами, исследование Перри и ее коллег по крайней мере на последний вопрос дает утвердительный ответ. Исследуя частотность слов во взрослой речи, они обнаружили заметную закономерность: взрослые используют высокоиконичные слова в разговорах с детьми намного чаще, чем с другими взрослыми. Кроме того, рассмотрев частотность соответствующих слов в детской речи, они заметили, что слова с высокой иконичностью встречаются в речи маленьких детей чаще. С возрастом, однако, в речи детей становится больше слов с низкой иконичностью.

Подобные результаты предполагают, что иконические слова вовсе не периферийная особенность речи – они играют существенную роль в освоении языка по сравнению с абсолютно произвольными словами. Чтобы до конца понять эту роль, предстоит изучить еще много важных вопросов. Например, мы знаем, что англоговорящие родители чаще используют иконические слова в разговоре с детьми, но делают ли они это целенаправленно для облегчения усвоения языка, нам не известно. Возможно просто потому, что дети склонны употреблять такие слова, взрослые в разговоре с детьми поступают так же. Или, возможно, имеет место некая комбинация преднамеренности и случайности. Кажется вероятным, однако, что взрослые активно произносят иконические слова в разговоре с детьми, потому что подобные слова представляются естественным образом связанными со своими значениями, что позволяет детям быстрее усваивать их. Так как я сам провел много часов за разговорами с малышами – в том числе с собственным сыном, племянниками и племянницами, – то могу сказать, что эта интерпретация безусловно соответствует моей интуиции. Самым интересным в результатах исследований, подобных тому, что провела Перри, мне представляется не то, что взрослые используют иконические слова в общении с детьми, но что они делают это так последовательно и систематически. Более того, многие из таких слов, употребляемых в разговоре с детьми, иконичны неявно, так что эту закономерность не всегда легко обнаружить.

Заключение: неслучайные основания

Языки явственно кодируют множество ассоциаций между звуками и значениями, которые почему-то ощущаются представителями различных культур как естественные. Эти неслучайные ассоциации между звуком и значением не бинарного характера «или – или». Нельзя просто сказать, что одни слова иконичны, другие нет. Некоторые слова типа «бум» могут казаться достаточно иконичными, но другие слова, типа blubber, могут обладать лишь оттенком иконичности. Возможно, тот факт, что иконические ассоциации могут быть настолько неуловимыми, способствовал тому, что неслучайные слова в речи стали восприниматься как малозначимые. Аналогичным образом распространенное по всему миру систематическое соответствие между звуком [n] и 'носом' трудноуловимо без последовательного статистического анализа. В свете подобных тонкостей понятно, почему некоторые лингвисты считают произвольность основополагающей характеристикой слов, которые использует человек. Еще один фактор, мотивирующий это традиционное представление в лингвистике, – то, что большинство слов не демонстрирует неслучайных ассоциаций между звуком и значением. Однако, как отмечалось выше, современное отсутствие подобной связи между любым данным словом и его значением не означает, что подобной связи не существовало никогда в истории. Кроме того, становится все очевиднее, что многие слова – а их гораздо больше, чем когда-то считалось, – все же демонстрируют подобные ассоциации, которые, в свою очередь, играют ключевую роль, помогая детям осваивать новую лексику. Ныне следует признать, что неслучайные ассоциации между звуком и значением не периферийны для речи. Возможно, мы достигли бы этого вывода раньше, если бы современные лингвистические теории основывались на неевропейских языках. Многие языки, как, например, упомянутые в начале этой главы, содержат устойчивые наборы идеофонов и других очевидных примеров иконичности, из чего следует, что, хотя иконичность важна для речи, люди опираются на это явление по-разному. Японцы, например, используют редупликацию для именования множественных сущностей. Например, goro может означать катящийся объект, тогда как gorogoro – множество катящихся объектов. Сходным образом в некоторых случаях японский язык использует повышение долготы гласных, чтобы сообщить об увеличении продолжительности действия: haQ означает короткий вдох, тогда как haaQ – долгий.

Теперь очевидно, что неслучайные слова играют в речи довольно значительную роль, особенно в некоторых культурах, позволяя людям более естественным образом осваивать и передавать ключевые понятия. Многие исследования также демонстрируют сквозную роль иконичности в жестовых языках. Так как эта книга посвящена в основном явлениям, связанным с речью, здесь я их не рассматриваю. Стоит отметить, однако, что исследования иконичности в жестовых языках еще более ярко подсвечивают роль, которую иконичность способна играть в человеческой коммуникации. Более того, исследованиями жестовых языков отчасти вдохновлялись некоторые работы, упомянутые в этой главе. Например, работе Перри, посвященной употреблению иконических устных слов у маленьких детей, предшествовало наблюдение, что жесты, используемые глухими малышами, тяготеют к большей иконичности, чем жесты взрослых[133].

Наконец, стоит также отметить, что исследования, о которых шла речь в этой главе, подают новые идеи о том, как впервые появилась речь. Мысль о том, что иконичность сыграла какую-то роль в первых человеческих языках, не нова. Легко представить себе, как небольшой гоминид, живший в Восточной Африке эпохи палеолита, мог издать звук, имитирующий львиное рычание, чтобы предупредить других о хищнике поблизости. Подобные предположения имеют давнюю историю. Учитывая распространенное в лингвистике ХХ в. представление, что звуки слов фундаментально произвольны, такие предположения, казалось, мало что могут дать в плане понимания эволюции речи. Но если мы значительно недооценивали человеческую способность создавать неслучайные ассоциации между словом и значением, то, возможно, мы также недооцениваем роль, которую иконические ассоциации играли на заре речи.

Японский психолог Муцуми Имаи одна из первых продемонстрировала, что звуковой символизм играет важную роль в освоении речи детьми, а также сделала обоснованные предположения, что иконичность сыграла столь же важную роль в эволюции речи. Она и другие авторы указывают на то, что иконичность могла играть центральную роль в первых языках, даже более важную, чем та, которую она играет в современных. Как отмечают Имаи и ее коллеги, логично предположить, что, по мере того как люди употребляли все больше новых слов и осознавали, что они могут создавать более тонкие различия значений, чем те, которые допускала иконическая репрезентация, они изобретали новые слова, не полагаясь на иконичность. У неслучайных ассоциаций между словом и значением, в конце концов, есть свои ограничения. Согласно этой версии, хотя впоследствии люди пришли к осознанию того, что все понятия можно обозначить произвольными словами, при создании первых слов они тем не менее активно опирались на использование неслучайных ассоциаций. Если оставить в стороне подобные догадки, можно, по крайней мере, с уверенностью утверждать, что неслучайные ассоциации между звуком и значением играют важную роль в том, как мы кодируем понятия словами[134].

8. Без ума от чего?

Слова соединяются в словосочетания и предложения с помощью удивительного набора закономерностей, которые все вместе называются синтаксисом. Сложность синтаксиса давно озадачивала исследователей. Рассмотрим, например, предыдущее предложение. В порядке слов этого предложения имеются все виды закономерностей, знакомых вам, мне и другим носителям английского. Эти закономерности играют важную роль в передаче смысла и в том, как мы думаем в процессе создания предложений. Не случайно перед «сложностью» я ставлю определенный артикль[135], «синтаксиса» несет показатель родительного падежа, а «исследователей» стоит после «озадачивала» – достаточно привести лишь три примера из многих в одном этом предложении. Мы с вами знаем, что слово «исследователей» должно идти после главного глагола в этом конкретном предложении, в данном случае «озадачивала». Если я поставлю это слово где-то в другом месте, это изменит смысл предложения или сделает его непонятным. Мы знаем, что артикли и предлоги ставятся перед существительными. Эти и другие закономерности, иногда именуемые «правилами» – словно они представляют собой обязательные постановления, за которые проголосовал какой-то комитет, – помогают обеспечивать английским предложениям предсказуемый порядок слов. Именно этот предсказуемый порядок обычно имеется в виду, когда лингвисты говорят о синтаксисе языка.

Кажется, что без синтаксиса предложения были бы непонятны, поскольку передавались бы от говорящего к слушающему в виде словесной каши. Это, как выясняется, чрезмерное упрощение, потому что во многих языках мира нет порядка слов, регламентированного правилами до такой степени, как в английском. Однако будем пока исходить из этого упрощения, поскольку оно указывает на нечто значимое в речи. Многие языки, как и английский, склонны ставить подлежащее перед глаголом, а глагол перед дополнением, как в «Синтаксис озадачивал исследователей» или «Серхио пнул Неймара». В других языках может работать другой порядок, например дополнение может предшествовать глаголу: «Серхио Неймара пнул». В действительности последний вариант последовательности, по-видимому, даже более распространен в языках мира, чем первый. В большинстве языков имеется заданный по умолчанию порядок слов: сильные конвенции определяют, в какой последовательности кодируются единицы значения, даже иконические слова вроде тех, о которых шла речь в главе 7, и эти конвенции помогают делать язык понятным. Однако конвенции могут быть чрезвычайно сложными, так что детям и изучающим язык взрослым требуются годы, чтобы их освоить. Вот пример конкретного порядка слов, который помогает передавать значение в английском:

(1) Sergio kicked Neymar and ran away.

'Серхио пнул Неймара и убежал'

Это совершенно однозначное предложение, но отметим, что вам нужно быть знакомыми с конвенцией, чтобы понимать, кто пнул (Серхио), а также кто убежал (тоже Серхио). Мне не требуется говорить «Серхио пнул Неймара, и Серхио убежал», чтобы вы поняли это предложение. Конвенция порядка слов в английском позволяет вам знать, что, так как Серхио фигурирует в предложении первым, он также есть и убежавшее лицо (без уточнения). Эта конвенция существует не во всех языках. В некоторых языках Амазонии аналогичное предложение будет означать, что убежал Неймар – тот, кого пнули. Суть здесь просто в том, что в английском синтаксисе существуют бесчисленные «правила» на подобные случаи, и мы, как носители английского, часто недооцениваем, сколько подобных конвенций нам необходимо знать, чтобы передавать собственные мысли и понимать чужие. Аналогично носителям других языков приходится знать невероятное количество разных конвенций в отношении порядка слов.

Синтаксические конвенции могут быть чрезвычайно сложными, и любой язык содержит их столько, что лингвисты издавна удивляются, как человек их осваивает. Для многих лингвистов XX в. освоение языка было связано в основном с изучением синтаксических правил, диктующих, например, кто совершил второе действие в предложении из примера (1), – правил, которые помогают людям создавать и воспринимать предложения. Предлагались различные теоретические модели, чтобы объяснить, как вообще возможен человеческий синтаксис со всей его сложностью. Некоторые модели предполагали, что люди генетически запрограммированы расшифровывать закономерности синтаксиса, предрасположены к тому, чтобы извлекать смысл из потока слов, который начинают слышать с рождения. Эти модели сосредоточивали внимание на сложных синтаксических правилах языков, в особенности нескольких хорошо изученных языков типа английского. Считалось, что освоение языка представляло собой в основном процесс освоения двух компонентов языка: словаря, или, по-научному, лексикона (состоящего из всех единиц типа слов, приставок и суффиксов и значений всех этих единиц), и грамматики. Грамматика состоит из правил, которые позволяют людям ставить смысловые единицы словаря в предсказуемом порядке, чтобы конструировать еще более крупные смысловые единицы. Сейчас лингвисты все чаще считают, что эта словарно-грамматическая модель была ошибочной. По их мнению, не существует реального различия между словами и предложениями, сколь странным ни покажется это утверждение, а также ощутимого различия между словарем и грамматикой. Мы еще вернемся к этому пункту в конце главы. Словарно-грамматический подход к языку опирался на то, что начиная с середины XX в. распространилась теория, которую популяризировал лингвист Ноам Хомский. Его теория стала главенствующей парадигмой изучения синтаксиса в последней части XX столетия и продолжает ныне влиять на ученых в некоторых кругах[136].

Согласно хомскианской парадигме, одна из ключевых отличительных черт человеческих языков – такая синтаксическая особенность, как рекурсия. Рекурсия означает использование структуры внутри другой, аналогичной структуры, например одной основы предложения внутри другой. Если вы не уверены в том, что такое основа предложения, возможно, так будет понятнее: основа состоит из подлежащего и сказуемого. Во всех предложениях есть как минимум одна основа, но в некоторых предложениях их бывает две и более. В следующем предложении основа вставляется в другую основу, формируя связное высказывание:

(2) Neymar knows [that he is a great dribbler].

'Неймар знает [что он хорошо владеет мячом]'

В данном примере основа, заключенная в квадратные скобки, служит дополнением целого предложения. Это предложение, которое служит некоей функции внутри более крупного предложения. Можно также рекурсивно вставлять предложения одно в другое, как в следующем примере:

(3) Neymar [who likes to beat defenders [who think they can stop him]] placed the ball in the bottom corner of the goal.

'Неймар [который любит побеждать защитников [которые думают, что могут его остановить]] забил мяч в нижний угол ворот'

Хомский и другие полагали, что способность рекурсивно соединять предложения лежит в основе человеческой речи, подразумевая, что это ключевая характеристика, общая для всех человеческих языков. Публиковались бесчисленные исследования о рекурсивных явлениях типа вложенных предложений, как бы скучно это ни звучало. Большинство этих исследований делалось на материале английского и других европейских языков, хотя многие проводились и по неродственным языкам. Однако в последние лет пятнадцать некоторые лингвисты выдвинули предположения, что рекурсия играет не столь фундаментальную роль в синтаксисе и, шире, в языке, поскольку в некоторых языках, по-видимому, отсутствуют вложенные предложения вроде тех, что очевидны в предыдущих двух примерах. В 2009 г. лингвисты Стивен Левинсон и Ник Эванс указали на то, что, судя по данным, синтаксическая рекурсия в действительности имеется не во всех языках. Часть данных, на которые они опирались, взята из знаменитого примера амазонского языка пираха, о котором я уже рассказывал. Около 15 лет назад мой отец опубликовал серию статей, в которых среди прочего описывалось отсутствие в пираха рекурсии, вопреки утверждениям Хомского и других, что рекурсия якобы универсальна в языках мира. Этот язык, по-видимому, не позволяет вкладывать одно предложение внутрь другого, а только нанизывает их одно за другим. Рекурсивных структур, эквивалентных «Серхио пнул мальчика, который убежал», в этом языке пока не засвидетельствовано. Вместо этого эквивалент данного предложения на пираха будет звучать примерно так: «Серхио пнул мальчика. Мальчик убежал»[137].

Далекому от лингвистики человеку это утверждение может показаться не особенно противоречащим высказываниям Хомского – а именно, что в некоем языке Амазонии предложения нанизываются друг за другом, а не вкладываются одно в другое. Для многих лингвистов, однако, это стало темой горячих дебатов. Иные выражали сомнение, что подобный язык может существовать. Другие, как Левинсон и Эванс, считали это утверждение неправдоподобным, с учетом крайнего разнообразия языков в мире и с учетом того, что заявления о «языковых универсалиях», по-видимому, неизменно рушатся по мере роста числа исследованных языков. На данный момент ни одному стороннему критику не удалось показать, что носители пираха используют рекурсию того типа, который описывали Хомский и его коллеги. Кто-то возразит: это просто потому, что язык пираха по-настоящему выучила лишь горстка людей, поскольку, по всем сведениям, его чрезвычайно трудно учить тем, для кого он не родной, так что наши знания по этой теме ограничены. С этой точки зрения, может быть, мы пока просто не сталкивались с рекурсией в этом языке, несмотря на сотни часов записей. Так или иначе, на данный момент не предложено внятных доказательств наличия рекурсии в пираха[138].

Тема рекурсии в пираха приобрела популярность как внутри, так и вне академической среды, статьи на эту тему публиковались в таких разных изданиях, как Language и The New Yorker. Как отмечает лингвист и специалист по синтаксису Джеффри Пуллум, среди того, что было упущено в ходе дискуссии о пираха, оказался тот факт, что это не единственный язык, который подрывает представление, будто рекурсия – фундаментальное свойство синтаксиса. В статье 2020 г. Пуллум дал обзор ряда исследований языков, не принадлежащих WEIRD-популяциям, за последние десятилетия, и во всех этих языках рекурсии не обнаружилось. Давайте рассмотрим некоторые из примеров Пуллума[139].

Пуллум указывает, что Кен Хейл, лингвист, изучавший австралийские языки, еще в 1970-е гг. заметил, что предложения в языке вальпири не вкладываются друг в друга, а просто свободно нанизываются. Это, по-видимому, распространяется и на другие австралийские языки. Примерно в то же время, когда Хейл проводил свои наблюдения, лингвист Дес Дербишир опубликовал серию данных по амазонскому языку хишкарьяна (Hixkaryana). Дербишир отметил отсутствие рекурсии в этом языке. Вместо этого, писал он, синтаксис языка опирается на те же стратегии, что и синтаксис пираха. Дербишир, который на протяжении десятилетий был миссионером, работал и жил среди хишкарьяна, обнаружил, что предложения на их языке просто ставятся друг за другом, а не вкладываются друг в друга[140].

Куда более распространенный язык, где, по-видимому, не используется рекурсия, – разговорный индонезийский, один из языков с наибольшим количеством носителей. Это отметил лингвист Роберт Энглебретсон в подробной грамматике индонезийского. Индонезийский не последний пример, который можно привести, но он иллюстрирует тот факт, что некоторые языки не из Амазонии и Австралии могут не использовать рекурсию в разговорной речи. Очень трудно доказать полное отсутствие или невозможность рекурсии в каком-либо языке. Но можно убедиться, что в последние десятилетия было описано множество языков, для которых достоверных свидетельств рекурсии у нас просто нет. Поэтому, вероятно, стоит призадуматься, прежде чем объявлять рекурсию ключевым признаком синтаксиса и, в более широком смысле, объявлять рекурсию критически важной для формулировки наших мыслей. Еще один фактор, который может заставить нас сомневаться, – то, что рекурсивно вложенные предложения встречаются в речи сравнительно редко даже в тех многочисленных языках, которые, как и английский, допускают их[141].

Все открытия языков без рекурсии датируются концом XX в., но получили намного более пристальное внимание в начале XXI столетия, после находок в языке пираха и последующих широко освещаемых дебатов о рекурсии. Отметим, что ни один из этих исключительных языков не является индоевропейским. Это неудивительно в том смысле, что языки многих регионов очень специфичны в сравнении с языками лучше документированных языковых семей. Многие из коренных языков Амазонии совершенно не родственны друг другу, а тем более языкам других регионов. Данные языков с «необычным» синтаксисом представляют еще один пример, когда масштабы разнообразия речи, как и других аспектов человеческого поведения и мышления, недооценивались из-за исследовательского перекоса в сторону народов и языков WEIRD-популяций. Даже сейчас подавляющее большинство исследований синтаксиса проводится на материале языков горстки WEIRD-популяций. Как и многие утверждения об универсалиях человеческой психологии, в которых можно усомниться при изучении самых разных народов мира, утверждения об универсалиях синтаксиса обычно сталкиваются с противоречащими им фактами, стоит только рассмотреть достаточно репрезентативную выборку языков. Эванс и Левинсон предполагают, что все выдвигавшиеся лингвистические универсалии, включая рекурсию, при ближайшем рассмотрении не работают. И наоборот, многие очень сложные явления, которые не обнаруживаются в языках WEIRD и которые никогда не выдвигались в качестве универсалий, на самом деле широко распространены в языках регионов типа Амазонии. Для таких исследователей, как Эванс, Левинсон и многие другие, включая меня, общее представление об определенных языковых «универсалиях» как минимум отчасти коренится в искаженной выборке, служившей основой лингвистических исследований на протяжении большей части XX в. По мере того как это искажение развеивалось благодаря документированию неродственных языков по всему миру, доказательства в пользу универсалий – что неслучайно – стали тоже развеиваться.

Как мы на самом деле строим предложения

Сразу после того как я защитил диссертацию, но еще до получения должности профессора в университете, мне повезло в течение семестра преподавать английский в муниципальном колледже на границе Калифорнии и Мексики. Каждый день мои студенты ездили из Мехикали, города по ту сторону границы, где они жили, в Южную Калифорнию, где работали и учились. Это оказался очень полезный опыт, поскольку они были самыми усердными студентами, которых мне когда-либо доводилось учить, – а мне посчастливилось преподавать студентам из многих университетов. Студенты были старательны потому, что от их освоения английского – по крайней мере частично – зависело, сохранят ли они работу. Одним из ключевых курсов у них была английская грамматика. Мой первоначальный подход к преподаванию этого курса, обусловленный наивностью, базировался на словарно-грамматической модели языка, о которой я говорил в предыдущем разделе. Моя цель состояла в том, чтобы сосредоточиться на базовом синтаксисе английского, показав им закономерности порядка слов, которые можно учить одновременно со словами, а затем вставлять эти слова в типы предложений, которые они выучили. Вскоре мне пришлось осознать, что мой подход совершенно неверный. Мои студенты принялись указывать, что фразы и предложения, которые больше всего они хотели выучить, не слишком увязывались с той версией английского, которую я выписывал на доске.

Например, один студент спросил меня, что значит He hit the books [ «Он засел за книги», букв. 'Он ударил книги']. Действующее лицо, «он», действительно бьет книги? Нет, ответил я, это просто идиома, группа слов, значение которых не выводится из отдельных слов. Разумеется, я знал, что в английском много идиом, но, пока мне не довелось самому преподавать английский людям, которым действительно нужно было его выучить, я никогда не задумывался о том, насколько вездесущи идиомы в речи. Вопросы, которые следуют за знакомством даже с одной такой идиомой, казались нескончаемыми. Что, если заменить «книги» на «тренажерный зал»? Hitting the X, косвенно указал студент, по-видимому, означает нечто такое, что невозможно вывести из знания только слов и порядка, в котором они ставятся. Проще говоря, словарно-грамматическая модель не позволяет нам интерпретировать словосочетание типа hitting the books. Когда студент спросил, можно ли употреблять оборот hitting the с другими существительными, помимо «книг» и «тренажерного зала», тут же стало очевидно, что можно. Можно сказать, например, My son is hitting the pizza pretty hard ('Мой сын сильно налегает на пиццу'), и люди, хорошо владеющие языком, поймут, что мой сын ест много пиццы и ему это, вероятно, нравится.

Чем больше я преподавал этот курс, тем больше слышал от студентов вопросов, связанных с идиомами. «Что значит "отбросить коньки"? А "отвечать за базар"?» Или не столь специфично: «Что значит, когда говорят "я без ума от чего-то"? Например, "я без ума от суши"? Или "я без ума от чурраско[142]"?» (Один из моих студентов действительно сходил с ума по бразильскому чурраско.) На каждой идиоме, упомянутой студентами, мне приходилось останавливаться и объяснять, что она означает и как ее можно применять. Именно в этот момент у студентов пробуждался интерес. Они кивали и рассказывали, насколько часто их сбивала с толку эта конкретная идиома. К концу семестра курс превратился в лекции, посвященные в основном изучению английских идиом и некоторых метафор, на которых эти идиомы основываются. Например, выражение «жизненный путь» – это идиома, но она отражает более широкую метафору, на которую опираются носители английского, очевидную в других идиомах, таких как «я прошел через трудные времена» или «впереди ждут препятствия». Как уже отмечалось в главе 1, языки используют различные метафоры, чтобы описать время в пространственных категориях. Многие употребляемые нами идиомы связаны со сквозными метафорами в нашем языке, которые помогают нам осмыслять абстрактные явления, такие как время. Отчасти из-за этой вездесущности идиом и связанных с ними метафор мои испаноязычные студенты не раз благодарили меня за эти наставления, которые, по их словам, были гораздо практичнее и полезнее в повседневной жизни, чем информация, предлагавшаяся в учебнике английской грамматики, по которому мы должны были заниматься. Как сказал один студент, это помогло им лучше понять, как на самом деле думают носители английского. В ретроспективе это не должно было удивлять меня как человека, который столько времени изучал лингвистику. Хотя я, конечно, был знаком с идиомами и до этого курса, впервые я столкнулся с тем, насколько значимы идиомы для людей, которым действительно нужно как можно быстрее освоить английский. Дело в том, что английский содержит множество частотных идиом. Вы не можете сколько-нибудь бегло говорить по-английски, если не знакомы с самыми распространенными из них. Идиомы повсюду.

Но, что, возможно, еще важнее, порой трудно бывает различить, когда выражение перестает быть идиомой – определенным набором слов – и становится чем-то более подвижным, когда в идиому можно вставлять другие слова. Например, «без ума от X» – идиома ли это, ведь последнее слово там полностью заменяемо? Наверное, это так – в зависимости от того, как определять идиомы. Очевидно, что словосочетания типа «без ума от X» представляют собой то, что многие лингвисты в наше время называют конструкциями. Конструкция – это попросту сочетание формы, обычно ряда слов или типов слов, с определенным значением. Если это определение кажется невероятно туманным, надеюсь, что это изложение прояснит, зачем ему нужно быть столь туманным, а также покажет, почему конструкции теперь считаются важными для речи и мышления.

Для лингвистов, которые придерживаются все более популярной теории «грамматики конструкций», изучение языка – это в основном освоение всех видов конструкций. Некоторые из конструкций весьма специфичны – их мы называем идиомами, – но конструкции чрезвычайно различаются в плане специфичности. Сторонников грамматики конструкций мои начальные трудности с преподаванием английского ничуть не удивили бы, поскольку словарно-грамматическая модель языка – в принципе плохая модель. Дело в том, что нет четкого различия между словарем, то есть набором слов (и суффиксов/приставок) в языке, и грамматикой. Наоборот, существуют лишь конструкции. Профессор лингвистики Принстонского университета Адель Голдберг, одна из основателей этого нового подхода к изучению языка, считает, что конструкции включают все сочетания форм и значений, включая слова, идиомы, частично заполняемые идиомы типа «без ума от» и даже закономерности типа распространенных в английском последовательностей «подлежащее – сказуемое», которые потенциально могут заполняться бесчисленным количеством слов. В соответствии с этим широким определением, когда люди учатся говорить, они запоминают определенные формы и то, как эти формы сочетаются со значениями, которые они стремятся передать, или целями, которые они стремятся достигнуть в разговоре. Некоторые из форм крайне специфичны, например последовательность звуков в конкретном слове типа «машина», но другие гораздо более схематичны, например, последовательность «подлежащее – сказуемое – дополнение», которую говорящие учатся запоминать как английское переходное предложение[143].

С точки зрения таких лингвистов, как Голдберг, вы, по сути, делаете одно и то же, когда осваиваете слова и когда осваиваете идиомы типа «отбросить коньки», «быть на коне» или «отдавать должное противнику» (give the devil his due букв. 'отдавать должное дьяволу'). Как мы убедились – и, безусловно, мои студенты с мексиканской границы наглядно это мне продемонстрировали, – невозможно расшифровать значение идиом, разбивая их на составные части и складывая значения этих частей в соответствии с грамматикой[144]. Вместо этого мы просто заучиваем значение выражения «быть на коне» в качестве самостоятельной единицы, подобно тому, как мы запоминаем слово «стол» или сочетание слова и окончания типа «столы». В случае со «столами» мы соединяем две известные нам конструкции. Одна очень конкретная – «стол», а другая более абстрактная и может быть записана как «существительное с исходом на твердый согласный + ы». Мы сочетаем «стол» с этой последней, более абстрактной конструкцией, которую мы запомнили, чтобы создать слово «столы». Хотя идиомы типа «отбросить коньки» осваиваются как очень специфичные формы, другие конструкции не столь специфичны, так как позволяют нам менять слова в определенных местах, таких как конструкция «без ума от X» или конструкция «существительное с исходом на твердый согласный + ы». Подобные конструкции гораздо более пластичны и адаптируемы. Важнейшее и достаточно очевидное соображение, которое предлагают нам Голдберг и другие сторонники грамматики конструкций, состоит в том, что, стоит нам признать существование конструкций, варьирующих по степени абстрактности и по способам «заполнения», мы убедимся, что словарь и синтаксис могут быть охарактеризованы как различные стороны одной медали (еще одна идиома). Структурные схемы простых и сложных предложений представляют собой абстракции, которые нужно учить и запоминать точно так же, как слова. Неудивительно, что моим студентам было трудно осваивать идиомы, поскольку нет другого способа их выучить, кроме как потратить много времени на их запоминание. Однако истина, по-видимому, в том, что нам также приходится запоминать частично заполненные идиомы типа «без ума от» или hitting the X и даже более абстрактные конструкции, такие как последовательности «подлежащее – сказуемое – дополнение», то есть последовательности, вообще не заполненные конкретными словами. В случае этих более абстрактных конструкций мы просто знаем, что определенные типы слов встречаются в определенной последовательности. Следовательно, с точки зрения грамматики конструкций противопоставление словаря грамматике проблематично, как убедились многие преподаватели языков, поскольку на самом деле четкого различия между словами и грамматикой не существует.

Чтобы лучше представить себе, что такое конструкции и как они помогают избавиться от совершенно отдельного синтаксического компонента языка, давайте рассмотрим еще несколько примеров. Возьмем для начала пример гибкой конструкции наподобие идиомы, которая может использоваться многими способами, но которая устроена сложнее, чем «без ума от X»:

(4) Чем больше думаешь об этом, тем меньше понимаешь.

Поразмыслив, можно увидеть, что эта идиома заполняется множеством способов. Пример (4) лишь один из примеров абстрактной конструкции, которую схематически можно описать так:

(5) Чем Xе, тем Yе.

Представьте себе все X и Y, которые вставляются в эту абстрактную конструкцию:

(6) Чем быстрее вы бежите, тем быстрее окажетесь в месте назначения.

Или что-нибудь совсем простое, вроде «чем теплее, тем лучше», когда речь идет о выборе места для отпуска. Вот еще пример:

(7) Чем лучше вы ее узнаёте, тем больше она вам нравится.

И еще:

(8) Чем больше она его узнаёт, тем больше сожалеет о своем решении бросить своего предыдущего мужчину.

Нетрудно предложить конкретные примеры этой конструкции, совершенно разные по своей форме и значению. Количество слов меняется, и меняются точные передаваемые смыслы. Однако можно также убедиться, что ядро конструкции образует глубинная закономерность. Во всех случаях мы говорим: «Чем Xе, тем Yе». Если вы хорошо говорите на английском, вам, скорее всего, доводилось неоднократно употреблять эту конструкцию, а тем более слышать ее. Но если вы представите себя на месте моих мексиканских студентов, то поймете, насколько трудно выучить эту конструкцию. Это идиома? Не совсем. Вытекает ли ее значение из какого-то базового синтаксического правила, применимого ко всем английским предложениям? Тоже не совсем. Этот тип конструкции, как и многие другие, указывает на то, что граница между идиомами и синтаксисом несколько искусственна. Существует континуум от менее абстрактных конструкций к более абстрактным, и «чем Xе, тем Yе» просто ближе к абстрактному концу спектра, чем, скажем, «проглотить пилюлю» или «ни пуха ни пера». Разные культуры накапливают много различных конструкций, которые помогают формировать то, что мы называем грамматикой языков этих культур. Как и другие аспекты культурной эволюции, конструкции помогают удовлетворять потребности в специфических социокультурных контекстах. Изучение других языков, в особенности неродственных своему, затруднено главным образом потому, что требует заучивания невероятного арсенала новых типов конструкций, от конкретных до абстрактных.

В некоторых абстрактных конструкциях вообще отсутствуют заранее заданные слова. Давайте рассмотрим несколько предложений, структура которых определяется не какими-то конкретными словами, а тем, что они содержат подлежащее, прямое дополнение и косвенное дополнение. Подобные предложения традиционно принято называть двухобъектными. Косвенное дополнение в следующих трех двухобъектных предложениях – тот, кому дают/делают/подают.

(9) Джуд дал ей урок игры на гитаре.

(10) Он сделал ей раму для картины.

(11) Бармен подал ему крафтовое пиво.

В основе каждого из этих совершенно разных предложений – одна и та же двухобъектная конструкция, состоящая из следующей базовой схемы: подлежащее – сказуемое – косвенное дополнение – прямое дополнение. Предыдущие примеры предложений четко вписываются в эту абстрактную модель. Одни глаголы встречаются в этой модели намного чаще, особенно «давать». Другие, такие как «подавать», тоже распространены в этой конструкции, поскольку их значение отвечает идее передачи чего-либо от одного человека (или животного, или объекта) к другому. Некоторые другие глаголы тоже, по-видимому, соответствуют идее передачи, хотя, вероятно, не столь отчетливо, например, когда мы что-то готовим для других:

(12) Я поджарил ей панини[145].

(13) Ким испекла своему племяннику пирожные.

Или когда мы передаем другим информацию:

(14) Я написал ей письмо.

(15) Она обучила меня методу, который получил награду.

В последнем примере прямое дополнение само представляет собой конструкцию со сказуемым: «методу, который получил награду». Эта конструкция вкладывается внутрь двухобъектной конструкции. Как мы видим по этим примерам, двухобъектная конструкция способна принимать различные формы, в зависимости от употребляемых слов, но она, по-видимому, содержит некое общее значение передачи чего-либо – общее для всех примеров этой конструкции. Одна из ключевых догадок, предложенных Голдберг и другими, – что абстрактные конструкции имеют смысл даже в отрыве от значений отдельных слов, которые они содержат.

В случае двухобъектной конструкции, даже если мы вставляем в нее новые глаголы, не несущие идеи передачи чего-либо от одного человека к другому, получившаяся фраза все еще остается понятной в силу внутренне присущего самой двухобъектной конструкции значения передачи. Например:

(16) Бармен заморозил мне пару желе-коктейлей.

(17) Она придумала мне решение.

(18) Она разработала мне веб-сайт.

Ни один из глаголов в этих примерах сам по своей природе не подразумевает передачу чего-либо от одного человека или предмета к другому. «Заморозить», «придумать» и «разработать» с технической точки зрения не двухобъектные глаголы, по крайней мере в соответствии с традиционной грамматикой. Однако носители английского языка постоянно используют подобные фразы, а слушатели понимают, что они означают. Если вы вставите подобные глаголы в двухобъектную конструкцию, сама конструкция позволит слушателям понять, что речь идет о некой передаче. На это можно посмотреть с такой точки зрения: существуют прототипические двухобъектные предложения с глаголами типа «дать» и «подать», а также не столь прототипические случаи, как те, что я только что предложил. Во всех случаях, однако, двухобъектная конструкция сама по себе несет идею передачи.

На самом деле значение предложений обусловлено отчасти содержащимися в них словами (которые сами по себе являются маленькими конструкциями), а отчасти – значением конструкции, в которую помещены слова. Следующие примеры с английским глаголом slice 'резать (на ломтики)' (в том числе несколько адаптированных примеров, приведенных Голдберг) помогают это уяснить:

(19) The chef sliced the sashimi.

'Повар нарезал сашими' (переходная конструкция)

(20) The chef sliced the customer a piece of pie.

'Повар отрезал посетителю кусок пирога' (двухобъектная переходная конструкция)

(21) The pie was sliced by the chef.

'Пирог был разрезан поваром' (пассивная конструкция)

(22) He sliced away his fears of using his expensive Kato knife.

'Он преодолел свой страх перед использованием дорогого японского ножа' (конструкция с away)

(23) The samurai sliced his way through the castle's defense.

'Самурай пробил себе путь сквозь оборону замка' (конструкция с way)[146]

В каждом из этих предложений фигурирует действие «резать» в прямом или переносном смысле, но тип использованной конструкции придает смыслу предложения дополнительный компонент. Конструкция в примере (22), так называемая конструкция с away, интересна тем, что она употребляется с конкретным словом away, но позволяет ставить перед этим словом разнообразные глаголы. Последняя конструкция, с way, тоже требует конкретного слова way, но перед ним ставится притяжательное местоимение. Вот еще несколько примеров этой конструкции:

(24) De Bruyne sliced his way through the midfield.

'Де Брёйне прорывался сквозь зону полузащиты'

(25) They made their way out of the club.

'Они вышли из клуба'

(26) He found his way out of the enemy's position.

'Он выбрался с позиций врага'

Конструкция с way в очередной раз иллюстрирует то, что конструкции могут быть очень абстрактными и схематичными, вместе с тем требуя для своей схемы конкретных слов на определенных местах. Конечно, упомянутые мной типы конструкций отражают лишь малую долю того, что существует в английском языке.

Если мы примем английские предложения типа The chef sliced the sashimi ('Повар нарезал сашими') за примеры базовой переходной конструкции, мы сможем рассматривать базовый порядок слов в английском как простое отражение устройства самой распространенной конструкции: подлежащее предшествует сказуемому, за которым следует дополнение. Базовый порядок слов в любом языке, стало быть, может рассматриваться как отражение устройства базовой переходной конструкции в этом языке. У переходных конструкций в разных языках аналогичные функции – они передают воздействие одной сущности на другую. Значения, которые передают сами эти конструкции – «что-то действует на что-то другое», – по-видимому, сходны. Но формы, которые они принимают, существенно различаются. Теперь нам известно, что в некоторых языках, например хишкарьяна, используется базовая переходная конструкция, в которой вначале идет дополнение, потом сказуемое, потом подлежащее, так что The sashimi sliced the chef (букв. 'Сашими нарезало повара') будет – что контринтуитивно для носителей большинства языков – нормальным способом описания повара, нарезающего сырую рыбу на обед[147].

Все больше лингвистов считают, что весь синтаксис можно объяснить через мириады конструкций, существующих в языках мира. Нет на самом деле таких явлений, как синтаксис или грамматика, имманентно отдельных от запоминания слов. Конструкции и слова различаются только по степени абстрактности. Согласно этой интерпретации, когда дети и взрослые осваивают язык, они учат и запоминают бесчисленные конструкции разной степени абстракции и сложности. Они осваивают такие вещи, как базовая переходная конструкция, конструкция с way или полностью готовые конструкции, то есть идиомы типа «отбросить коньки». Или они запоминают множество конструкций, существующих только в таком языке, как каритиана, или хишкарьяна, или китайский. Согласно этой интерпретации, одна из причин, по которым я поначалу столкнулся с такими трудностями при обучении испаноговорящих различным аспектам английского синтаксиса, – в том, что не существует объективного способа провести границу между идиомами и другими словосочетаниями. Идиомы – всего лишь специфические виды конструкций, а конструкции лежат в основе языка.

Заключение: как меняются наши представления о словах и предложениях

Существует интересная параллель между идиоматическим языком и иконическим языком, о которой я рассказывал в главе 7. До недавнего времени считалось, что иконические слова занимают места на периферии основных компонентов языка. Идиомы тоже до недавнего времени считались исключительными и сравнительно редкими словосочетаниями, лежащими за пределами ядра грамматики. Восприятие как иконических слов, так и идиом быстро меняется. Теперь мы видим, что иконические слова и другие систематические соответствия между звуком и значением распространены в речи и играют важную роль в обучении детей кодированию понятий словами. Более того, различие между иконическими и произвольными словами не всегда легко провести. Аналогичным образом идиомы и частично заполняемые конструкции теперь признаны распространенными и важными для того, как мы говорим и как думаем, чтобы говорить. Также трудно провести различие между идиомами и другими типами словосочетаний. А иногда это различие бывает провести невозможно, так как не существует ясной мотивации для отграничения идиом от других конструкций. Хотя иконичность и идиомы сейчас считаются важными для речи, мы также убедились, что степень явственной иконичности в разных языках не одинакова. Если язык имеет больший набор идеофонов, иконичность, по-видимому, играет более центральную роль в том, как люди говорят и мыслят. Мы также убедились, что виды идиом и, в более широком смысле, конструкций, используемых в языках, могут быть разными. Идиомы, кажущиеся естественными носителям одного языка, могут не иметь эквивалента в другом. Идиома, которая может казаться нормальной носителю английского, например «жизненный путь», может представляться странной для того, в чьем языке отсутствуют сам этот оборот и лежащая в его основе метафора, которая в нем отражена.

В этой главе я осветил два важнейших достижения, изменивших наше понимание того, как люди по всему земному шару строят из слов предложения. Мы убедились, что одна из главнейших гипотез об «универсальном» свойстве грамматик мира подкрепляется не очень хорошо, так как нет данных о существовании рекурсии в некоторых языках. Мы также убедились, что синтаксис может в значительной мере объясняться впечатляющей человеческой способностью расшифровывать и запоминать конструкции, а также модифицировать конструкции в соответствии со своими коммуникативными потребностями. Существует много теорий синтаксиса, но, вне зависимости от того, какой теории придерживается лингвист, очевидно, что этим теориям приходится справляться со впечатляющим разнообразием языков, по мере того как в последние десятилетия все лучше документируются языки из таких мест, как Амазония и Австралия, а это помогает демонстрировать, что такие явления, как рекурсия, вовсе не повсеместны.

Немалая доля работ, перевернувших наши представления о синтаксисе, основана также на хорошо задокументированных языках типа английского. Признание того, что в английском широко распространены конструкции с той или иной степенью абстрактности, помогло пролить новый свет на языки. Действуя в другой парадигме, признание и изучение конструкций предполагают, что синтаксис, возможно, не является уникальной и отдельной характеристикой любого языка, включая английский. Теперь для некоторых лингвистов исследования синтаксиса представляют собой попросту исследования определенных типов конструкций, так как конструкции включают в себя все, начиная со слов и заканчивая идиомами с неполным заполнением и совершенно пустыми схемами для форм типа двухобъектного предложения. Эта интерпретация влияет на то, как мы анализируем многие аспекты грамматики и связанного с ней мышления, включая предполагаемую центральную роль рекурсии в грамматике. Для сторонника грамматики конструкций тот факт, что в некоторых амазонских и австралийских языках отсутствует рекурсия, говорит о том, что в этих языках просто отсутствуют конструкции типа простого предложения, где есть место, позволяющее вставить туда другое простое предложение. Возможно, это не слишком удивительно, так как существует много типов конструкций, например конкретных идиом, которые есть не во всех языках или даже отсутствуют в большинстве языков. Этот факт помогает объяснить, почему так трудно осваивать новые языки: освоение языка требует запоминания всевозможных новых конструкций, различающихся по уровню абстракции.

Этот последний пункт предполагает, что люди, в том числе дети, на самом деле не столько учат синтаксические и грамматические правила, сколько запоминают ассоциации между значениями и языковыми формами – ассоциации, которые мы называем конструкциями. Мы распознаем и выучиваем закономерности в речи окружающих, по ходу дела расшифровывая и запоминая конструкции. Эффективная передача значений требует от нас доступа к разным хранящимся в памяти конструкциям, которые в любой момент можно использовать для передачи наших мыслей. Эта интерпретация подразумевает, что освоение языков, возможно, не столь уникальный навык, как считалось раньше, поскольку распознаванием и запоминанием закономерностей люди занимаются во многих сферах жизни. Одна из привлекательных особенностей конструкционного подхода к изучению синтаксиса, во всяком случае для многих языковедов, в том, что он не требует поиска какой-либо конкретной части мозга, отвечающей за синтаксис и закодированной в наших генах. Поиски гена (или генов) языка до сих пор не увенчались успехом. Для тех, кто верит в грамматику конструкций, подобные поиски вообще не нужны[148].

Наконец, в очередной раз стоит подчеркнуть невероятное разнообразие – гораздо более широкое, чем мы когда-то предполагали, – живых языков. Это разнообразие распространяется на грамматики живых языков, поскольку эти грамматики содержат бесчисленное количество конструкций. Некоторые культуры говорят на языках, где отсутствуют конструкции, в которых одно предложение можно вложить в другое – то есть отсутствует рекурсия, – как показали исследования пираха, вальпири и других культур. Но культуры мира пользуются языками, которые глубоко различны и в других отношениях, как мы убедились на протяжении этой книги. Языки непохожи друг на друга в плане того, как они кодируют пространственные отношения, как кодируют цвета, как требуют использовать голосовой аппарат для создания смыслов и т. д. Как показано в этой главе, они также различаются в плане того, как связывают слова. Каждый язык обеспечивает своеобычный набор конструкций, который приходится осваивать людям, чтобы передавать и расшифровывать мысли.

Заключение

Тысячелетиями люди пытались разобраться в языках и лингвистическом разнообразии. Вспомним историю о Вавилонской башне, написанную более 2500 лет назад. В Книге Бытия рассказывается, что люди строили башню, пытаясь добраться до небес. Возмущенный их гордыней, Бог вверг их в мир языковой путаницы, сотворив различные, взаимно непонятные языки. Так как эта история связывает языковое разнообразие с наказанием, она демонстрирует, что людей издавна разочаровывают существование этого разнообразия или, по крайней мере, трудности межкультурной коммуникации, которые это разнообразие создают. Вавилонская история также подчеркивает: уже давно всеми признано, что происхождение языков и языковое разнообразие требуют объяснения. Древние евреи были не единственным народом, который хотел понять, почему языки мира, или, точнее, языки в их уголке мира, настолько отличаются друг от друга. На самом деле существуют интересные параллели между историей Вавилонской башни и более древними мифами таких краев, как Шумер и Ассирия, указывающими на то, что история из Книги Бытия представляет собой адаптацию других историй, общих для народов, которые близки к древним евреям во времени и в пространстве. Ассирийцы и шумеры, без сомнения, были не первыми народами, предложившими мифы о происхождении языков. Люди издавна пытаются осмыслить это происхождение, и передававшиеся из уст в уста мифологические объяснения рождения языкового разнообразия, скорее всего, старше этих письменных рассказов на тысячи лет. Подобные легенды не уникальны для Плодородного полумесяца. Нетрудно понять, почему людей повсюду с давних пор озадачивают существование такого множества языков и вообще вопрос о происхождении языка. Очевидно, что люди – единственный говорящий вид и что речь служит отличительным признаком нашей коммуникации, а также нашего мышления. Стремление разобраться с происхождением речи – всего лишь один из способов понять, кто мы и как наш вид стал настолько отличаться от других когнитивно. Языковое разнообразие издавна мешало межкультурным контактам и торговле, усиливая страх перед чужаками. Попытки осмыслить это разнообразие тоже не новы[149].

Поэтому неудивительно, что не новы и научные изыскания в области языка и языкового разнообразия. Более 2000 лет назад индийский ученый Панини предлагал глубокие исследования по теории санскрита, в том числе описания аспектов его фонетической системы и грамматики. Греческие философы, включая Сократа[150] и Платона, предлагали трактаты о природе коммуникации в ту же эпоху, что и Панини. Сложность языка подчеркивается тем фактом, что, хотя его тысячелетиями изучали такие блестящие умы, как Панини, Сократ, Дарвин и бесчисленные другие, о человеческой речи мы все еще многого не знаем. Как можно увидеть в этой книге, мы все еще совершаем важные открытия в языках и в том, как они отражают наш разнообразный когнитивный опыт. Эта книга посвящена ряду находок в языке и связанном с ним мышлении, но я должен подчеркнуть, что существует много аналогичных открытий, которые сюда не вошли. Как отмечалось еще во введении, моей целью был обзор тем, которые будут интересны широкому кругу читателей, хотя на выбор тематики, безусловно, повлияли мои собственные предпочтения. Например, я не специалист по жестовым языкам, поэтому все выбранные мною темы относятся к речи (включая жестикуляцию при говорении), а не жестовым языкам. Но в последние десятилетия опубликовано много увлекательных открытий в области жестовых языков[151].

Темы, обсуждаемые в книге, были выбраны отчасти потому, что они подчеркивают, насколько язык связан – различными способами, которые мы, возможно, все еще недооцениваем, – с человеческим мышлением в более широком смысле и с другими аспектами человеческого опыта. Становится все очевиднее, что мы не можем понять язык без понимания таких вещей, как когнитивные ассоциации между некоторыми звуками и некоторыми значениями, или без понимания социокультурной и физической среды, в которой эволюционируют языки. Когда мы стали лучше разбираться в подобной тематике, мы стали лучше понимать, как язык одновременно кодирует человеческий когнитивный опыт и влияет на него. Можно утверждать, что в последнее время исследования языка оживились, поскольку многие ученые стали уделять больше внимания его взаимосвязям с якобы внеязыковыми явлениями. Возможно, благодаря этому вниманию языкознание становится по-настоящему междисциплинарным. Открытия, о которых говорилось в этой книге, были сделаны не только лингвистами, но и психологами, антропологами и другими исследователями, которые предпочитают обходиться без всех этих ярлыков. Они были сделаны исследователями, которые просто интересуются, что можно узнать, изучая мириады языков мира. Исследователями, которые все больше осознают, что нельзя понять речь, если мы отделим ее от других аспектов человеческого опыта. Исследователями, которые ныне принимают как должное то, что для истинного понимания речи и мышления мы должны в равной степени уделять внимание языкам и WEIRD-популяций, и других.

Состояние языкознания

Язык, несомненно, самая характерная черта нашего вида. Наше понимание этой черты меняется и в процессе этого дает новые возможности увидеть, что значит быть человеком. Надеюсь, эта книга помогла вам получить некоторое представление об этих возможностях: как лингвистические открытия меняют наше понимание того, каким образом люди говорят и думают о базовых феноменах типа пространства и времени; в какой мере они проливают новый свет на то, как люди говорят и мыслят в различных средах, в которых бытуют языки; и наконец, как они перекраивают наше понимание того, как именно люди мыслят при создании слов и предложений.

Имеются также сквозные методологические темы, очевидные в обозреваемых исследованиях. Возможно, самое очевидное – это то, что современные исследования все чаще опираются на данные малоизвестных языков популяций, не относящихся к WEIRD. Оговорюсь, я не имею в виду, что это нечто совершенно новое. По крайней мере со времен санскритского грамматика Панини люди изучают языки, не относящиеся к WEIRD, хотя стоит отметить, что санскрит тоже является индоевропейским языком. В начале ХХ в. антропологи, такие как Франц Боас, признавали, что лингвистам необходимо изучать разные языки в таких местах, как Северная и Южная Америка, чтобы по-настоящему понять, как работает язык. В 1917 г. Боас основал International Journal of American Linguistics («Международный журнал американской лингвистики») – старейший лингвистический журнал в США – с целью пропагандировать изучение таких языков. Журнал продолжает публиковать исследования языков коренного населения, но теперь существует много других аналогичных журналов, выполняющих ту же работу. Подобные издания служат площадками для бесчисленных открытий, представленных в XX и XXI столетиях. Количество этих открытий в последние десятилетия существенно возросло. Более того, эти открытия теперь доступны онлайн и часто публикуются рядом с непосредственными языковыми данными. Доступные ныне данные по языкам коренных народов намного превышают по объему то, что было доступно еще десять лет назад, и зачастую их можно получить с помощью лишь пары кликов.

Это подводит нас ко второй методологической тенденции, очевидной в современных исследованиях языкового разнообразия. Они стали более компьютерными по своему характеру, и не только потому, что результаты исследований можно выкладывать онлайн. Полевые лингвисты, и не только они, располагают ноутбуками с мощностями и доступом к информации, немыслимыми еще десятилетия назад. Высокоточные аудио- и видеозаписи все чаще становятся нормой, независимо от того, какой язык изучается. Эти данные показывают, как люди говорят на самом деле, а не то, как они говорят по мнению лингвистов. В то время как раньше лишь несколько языков можно было изучать компьютерными методами, анализируя большие объемы лингвистических данных в поисках закономерностей, теперь такие методы можно применять ко множеству неродственных языков. По данным можно видеть, как люди по всему миру употребляют идиомы и другие конструкции, или как они в действительности используют звуки, кодируя значение, или как другие бесчисленные аспекты языка работают эмпирически здравым и не столь спекулятивным образом. В связи с этим в лингвистике и смежных дисциплинах все больше распространяются экспериментальные методы – даже у лингвистов, работающих в отдаленных местах. В наши дни полевые исследователи могут брать в экспедиции оборудование для экспериментов. В некоторых случаях у них есть возможность взять с собой даже портативные устройства, измеряющие активность мозга во время речи. Последняя инновация, о которой не говорилось в этой книге, сулит новые открытия в грядущие десятилетия, по мере того как рушится граница между лабораторными исследованиями языков WEIRD и полевыми исследованиями языков, к ним не относящихся.

С этими тенденциями связана еще одна, возможно, самая всеобъемлющая тенденция в языкознании: оно стало больше опираться на количественные методы. Анализ данных с помощью языков кодирования типа R и Python становится нормой, как и возросшая статистическая грамотность языковедов. Многие современные исследователи учились по аспирантским программам с упором на количественный анализ данных и статистическую грамотность или по ходу дела осваивали навыки, позволяющие им подступаться к вопросам с количественными методами. Данные, полученные такими методами, теперь часто публикуются наряду со статьями, основанными на этих данных. Эта прозрачность данных побуждает других ученых еще больше воспроизводить результаты того или иного исследования. Эта тенденция в сторону открытой науки и сотрудничества с опорой на общий код и количественные методы, конечно, не ограничивается языкознанием, но она преображает языкознание. Тенденция эта не лишена своих недоброжелателей. Некоторые лингвисты утверждают, что многие современные исследователи ставят данные и статистическую грамотность выше понимания традиционных методов в лингвистике. На самом деле все методы необходимы, как традиционные, так и современные, о чем свидетельствует тот факт, что открытия, рассмотренные в этой книге, являются продуктом исследований, основанных на разнообразных методах. Возможно, самым крупным источником этих открытий остаются исследования, в которых задействованы испытанные методы лингвистической полевой работы, которые просто не могут быть заменены новейшими подходами, – это освоение и описание слабо документированных языков. Всякий раз, когда лингвист описывает язык с неизвестными прежде свойствами, наше понимание языка и мышления слегка меняется. Иногда значительно.

Нам нужно не только продолжать работу, используя как традиционные полевые исследования, так и другие, с применением количественных, экспериментальных и компьютерных методов – нам нужны исследования, интегрирующие все эти подходы. Эта интеграция осуществляется все больше, по мере того как лингвисты осваивают новые методы, а также сотрудничают с исследователями из других дисциплин. В этой книге мы увидели масштабы такого сотрудничества. Лингвисты сотрудничают со специалистами по анализу данных, с неврологами, с учеными-компьютерщиками и даже с медиками, чтобы открыть новые сведения о речи и взаимосвязанных с ней формах поведения. Результат – их открытия публикуются в общенаучных журналах с широким охватом аудитории и импакт-фактором, а не только в лингвистических изданиях. Этот публикационный тренд заметен в библиографии моей книги. Такая тенденция ведет, в свою очередь, к еще более широкому сотрудничеству, так как нелингвисты теперь читают работы о языке и развивают собственные вопросы и гипотезы, поддающиеся проверке. Заманчиво думать, куда эти новые вопросы и гипотезы приведут науку о языке и языковом разнообразии.

Часики тикают: вымирание языков продолжается

Очевидное в этой книге тематическое предпочтение языков, не относящихся к WEIRD-культурам, в ближайшие годы столкнется с явными проблемами. Как отмечалось во введении, мы стоим сегодня на перекрестке двух метафорических линий. Одна из этих линий направлена вверх, по оси y. Она отражает рост данных в отношении более чем 7000 языков мира, восходящую траекторию, которую мы имеем благодаря работе полевых лингвистов по всему миру и новым источникам больших данных. Все это переворачивает наши представления о речи. Вторая линия круто опускается вниз. Она отражает уровень реального языкового многообразия в мире, который сокращается по мере того, как забываются многие языки малых народов. Причины их исчезновения разнообразны, хотя обычно связаны с большей социально-экономической полезностью более распространенных языков. По всему миру дети из малых народов переходят на языки, которые нужно освоить, чтобы получить работу и читать медиа, такие как английский, испанский и пекинский диалект китайского. Продолжающееся вымирание языков бросает зловещую тень на перспективы будущих открытий, которые были бы основаны на истинно репрезентативной выборке языков мира, а не просто на предвзято выхваченном подмножестве[152].

В центре внимания этой книги – современный рост лингвистических данных и растущий массив выводов, сделанных на их основе. Многие открытия, описанные в книге, невозможно было даже предугадать несколько десятилетий назад. Чуть ли не каждый месяц публикуется новое исследование, часто основанное на недавно появившейся базе данных или результатах изучения малоизвестного языка, меняющее наше понимание речи, а порой и того, как мыслят люди, когда говорят. Этот тренд, скорее всего, сохранится, хотя можно задаться вопросом, будет ли он продолжаться в нынешнем темпе, учитывая непрерывное исчезновение множества языков.

Несмотря на столь явные тенденции, трудно предсказать, куда приведут нас следующие десятилетия языкознания, учитывая, насколько неожиданными были многие из открытий, обсуждаемых в этой книге. Хотя трудно сделать конкретные прогнозы относительно будущих открытий в области языка, можно предположить, что эти находки продолжат помогать нам в понимании того, как мы говорим и мыслим.

Благодарности

Джуд и Джейми наполняют мою жизнь счастьем. Радостно делить живописный дом с ними и с Жасмин (лайкой, которая сидела рядом со мной, пока я писал некоторые из этих страниц). Спасибо Джуду за то, что смешил меня своей зачастую непрошеной критикой названий глав, порой одновременно занимаясь гитарной импровизацией в той же комнате. Я самый счастливый отец. Также я чрезвычайно благодарен моим прочим родственникам за всё, что у нас есть общего, – вам, Керен, Дэн, Линда, Джим, Крис, Шен, еще Крис, Крейг, Би Джей, Кристофер и мои безумно крутые племянники и племянницы. Им всем и моим друзьям в США, Бразилии и повсюду – огромная любовь. А также моим любящим родителям, которые направили меня к этой прекрасной жизни. Эта книга посвящена моим сестрам, Шеннон и Кристине, постоянным источникам дружбы и поддержки с тех пор, когда мы вместе вели полукочевую жизнь.

Университет Майами – мой научный дом вот уже 15 лет. Мне колоссально повезло работать в таком живописном кампусе, в кипящем жизнью городе и с такими фантастическими коллегами. Не могу здесь перечислить их всех – это было бы утомительно и любой список неизбежно кого-нибудь обойдет. У меня есть уникальные коллеги и партнеры по работе и в других институтах, и перечислять их тоже было бы скучно. Однако я все же хотел бы выразить особую благодарность Марве Сейферт (подруге со времен нашего детства в Амазонии) и нашей команде из Калифорнийского университета в Сан-Диего, исследующей распространение аэрозольных частиц во время речи. Этот проект, осуществлявшийся параллельно с написанием этой книги и другой работой, стал особенно вдохновляющим. Мне следует также поблагодарить Эливара из племени каритиана за дружбу и те идеи, которыми он делился на протяжении многих лет.

Спасибо Корпорации Карнеги в Нью-Йорке за большой и щедрый грант, позволивший мне начать этот проект. Я подал заявку на стипендию Карнеги, и эта заявка впоследствии стала творческой заявкой на книгу в издательство Harvard University Press, за несколько дней штормов, пока я пересекал Тихий океан от Энсенады до Осаки на моторном судне Explorer. Заявку на книгу принял Джефф Дин, мой бывший редактор, руководивший также написанием и публикацией моей предыдущей книги – «Числительные и создание нас» (Numbers and the Making of Us). Редактор настоящей книги Джозеф Помп стал неоценимым источником полезных замечаний и предложений. Его кропотливая работа с моим текстом была громадной. Совместно с Григорием Товбисом он придумал название для книги. Благодарю также двух специалистов, послуживших внешними рецензентами для издательства Harvard University Press: Ника Энфилда, предложившего подробные комментарии к черновой версии рукописи, и второго, анонимного рецензента, который также предоставил весьма полезные замечания.

Notes

1

Исследование Боаса слов со значением 'снег' в инуитском: Franz Boas, "Introduction," in The Handbook of North American Indians (Washington, DC: Smithsonian Institution Bulletin, 1911), 25–26. Постепенное преувеличение эскимосского снежного лексикона описано в: Laura Martin, "'Eskimo Words for Snow': A Case Study in the Genesis and Decay of an Anthropological Example," American Anthropologist 88 (1986): 418–423, а также см.: Geoffrey K. Pullum, The Great Eskimo Vocabulary Hoax (Chicago: University of Chicago Press, 1991). Отметим, что здесь я несколько упростил вопрос, так как обозначения снега в этом языке в действительности вовсе не ограничиваются данными корнями. Эти корни в инуитском могут также модифицироваться с помощью ряда аффиксов, что создает впечатление большого количества обозначений снега. Однако это все равно что сказать: в английском много синонимов слова «бежать», поскольку можно сказать «я побежал», «я побегу», «я бегу» и т. д. В инуитском нет десятков обозначений снега.

2

Возможно, лучший источник по классификации множества языков и языковых семей мира – David Eberhard, ed., Ethnologue (Dallas: SIL International, 2020).

3

Обратите внимание: я говорю, что универсалистская точка зрения теряет влияние, судя по наиболее значимым современным исследованиям. Рассмотрение языковедческих публикаций в журналах по естественным или когнитивным наукам с высоким импакт-фактором показывает редкость исследований в универсалистской парадигме. Тем не менее, учитывая темпы перемен, связанные с профессорскими ставками, неудивительно, что многие кафедры лингвистики все еще придерживаются универсалистской парадигмы в той или иной форме. Часто цитируемое исследование о том, что лингвисты в своих выводах чрезмерно полагаются на английский: Damián Blasi, Joseph Henrich, Evangelia Adamou, David Kemmerer, and Asifa Majid, "Over-reliance on English Hinders Cognitive Science," Trends in Cognitive Sciences 26 (2022): https://doi.org/10.1016/j.tics.2022.09.015.

4

О проблеме универсальной грамматики и явном отсутствии доказательств существования сколько-нибудь закономерных языковых универсалий см.: Nicholas Evans and Stephen Levinson, "The Myth of Language Universals: Language Diversity and Its Importance for Cognitive Science," Behavioral and Brain Sciences 32 (2009): 429–492.

5

WEIRD (букв. 'странные') – western, educated, industrialized, rich, and democratic. – Прим. пер.

6

Joseph Henrich, Steven Heine, and Ara Norenzayan, "The Weirdest People in the World?," Behavioral and Brain Sciences 33 (2010): 61–135, 61.

7

Caleb Everett, Numbers and the Making of Us (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2017).

8

Мои родители были миссионерами в Амазонии, где вырастили меня и двух моих сестер (которым посвящена эта книга). Впоследствии мой отец оставил эту сферу деятельности и стал преподавателем и лингвистом; некоторые его работы упоминаются в этой книге. Подробнее об этом см.: Daniel Everett, Don't Sleep There Are Snakes (New York: Vintage, 2008).

9

Эти данные о вымирании языков взяты из: David Graddol, "The Future of Language," Science 303 (2004): 1329–1331. См. также: Eberhard, Ethnologue.

10

В английском языке различают физическое время (time) и время как грамматическую категорию (tense). – Прим. пер.

11

Многие данные по каритиана взяты из моей диссертации: Caleb Everett, "Patterns in Karitiâna: Articulation, Perception and Grammar" (PhD diss., Rice University, 2007).

12

Этот пример из юкатекского майя взят из: Jürgen Bohnemeyer, "Temporal Anaphora in a Tenseless Language," in The Expression of Time, ed. Wolfgang Klein and Ping Li (Berlin: Walter de Gruyter, 2009), 83–128. Подробное обсуждение категории времени и того, как она выражается в языках мира, см.: Bernard Comrie, Tense (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1985). Многие соображения, высказанные мной здесь, особенно касающиеся ягуа, основаны на: Thomas Payne, Describing Morphosyntax (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1997). Подробно о том, как языки кодируют время и насколько большую роль играет пространство в этом кодировании, см.: Vyvyan Evans, Language and Time: A Cognitive Linguistics Approach (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2013).

13

Benjamin Whorf, "An American Indian Model of the Universe," ETC: A Review of General Semantics 8 (1950): 27–33.

14

John Lucy, Language Diversity and Thought: A Reformulation of the Linguistic Relativity Hypothesis (Chicago: University of Chicago Press, 1992).

15

Подробнее о том, как системы письменности влияют на мысленные репрезентации времени, см.: Christian Dobel, Stefanie Enriquez-Geppert, Pienie Zwitserlood, and Jens Bölte, "Literacy Shapes Thought: The Case of Event Representation in Different Cultures," Frontiers in Psychology 5 (2014): 290.

16

Обсуждение языка куук таайорре основывается преимущественно на: Lera Boroditsky and Alice Gaby, "Remembrances of Times East: Absolute Spatial Representations of Time in an Australian Aboriginal Community," Psychological Science 21 (2010): 1635–1639. В числе влиятельных работ Леры Бородицкой о влиянии языка на мышление входят: Lera Boroditsky, "Does Language Shape Thought? Mandarin and English Speakers' Conceptions of Time," Cognitive Psychology 4 (2001): 1–22, а также "Metaphoric Structuring: Understanding Time through Spatial Metaphors," Cognition 75 (2000): 1–28.

17

Сведения о -kaw и -kuw взяты из: Alice Gaby, "The Thaayorre Think of Time like They Talk of Space," Frontiers in Psychology 3 (2012): 300.

18

Исследование наклона тела говорящего при мыслях о прошлом и будущем представлено в: Lynden Miles, Sarah Stuart, and C. Neil Macrae, "Moving through Time," Psychological Science 21 (2010): 222–223. Вышедшая по ее следам работа, на которую я ссылаюсь дальше: John Stins, Laura Habets, Rowie Jongeling, and Rouwen Cañal-Bruland, "Being (Un)moved by Mental Time Travel," Consciousness and Cognition 42 (2016): 374–381.

19

Сведения о языке аймара основываются на: Rafael E. Núñez and Eve Sweetser, "With the Future behind Them: Convergent Evidence from Aymara Language and Gesture in the Crosslinguistic Comparison of Spatial Construals of Time," Cognitive Science 30 (2006): 401–450. Примеры взяты из той же статьи.

20

Утверждения о лису и тибето-бирманских языках взяты из: David Bradley, "Space in Lisu," Himalayan Linguistics 16 (2017): 1–22, 2.

21

Данные языка юпно, обсуждаемые здесь, взяты из: Rafael E. Núñez, Kensy Cooperrider, and Jürg Wassmann, "Contours of Time: Topographic Construals of Past, Present, and Future in the Yupno Valley of Papua New Guinea," Cognition 124 (2012): 25–35.

22

Сведения о языке цельталь основываются прежде всего на: Penelope Brown, "Time and Space in Tzeltal: Is the Future Uphill?," Frontiers in Psychology 3 (2012): https://doi.org/10.3389/fpsyg.2012.00212.

23

См.: Simeon Floyd, "Modally Hybrid Grammar: Celestial Pointing for Time-of-Day Reference in Nheengatú," Language 92 (2016): 32.

24

Временны́е координаты в тупи-кавахиб (Tupi-Kawahíb) описаны в: Chris Sinha, Vera Da Silva Sinha, Jörg Zinken, and Wany Sampaio, "When Time Is Not Space: The Social and Linguistic Construction of Time Intervals and Temporal Event Relations in an Amazonian Culture," Language and Cognition 3 (2011): 137–169.

25

Одно интересующее нас исследование по теме временны́х привязок в языке йеле представлено в: Stephen Levinson and Asifa Majid, "The Island of Time: Yélî Dnye, the Language of Rossel Island," Frontiers in Psychology 4 (2013): https://doi.org/10.3389/fpsyg.2013.00061. О языке миан см.: Sebastian Fedden and Lera Boroditsky, "Spatialization of Time in Mian," Frontiers in Psychology 3 (2013): https://doi.org/10.3389/fpsyg.2012.00485. Отметим, что здесь я тоже сосредоточиваю внимание преимущественно на дейктических указаниях на время. В лингвистике термин «дейктический» характеризует слова или другие аспекты языка, значение которых обусловлено контекстом, в котором они произносятся. Например, если я говорю «ты», то какой именно человек подразумевается под данным конкретным «ты», полностью зависит от того, где и когда я это говорю, поэтому «ты» – дейктическое слово. Когда речь идет о времени, конкретный день, именуемый словом типа «завтра», зависит от того, когда произносится это слово. Слово «завтра» по своей внутренней природе дейктическое, так как укоренено в конкретном моменте. Аналогичным образом рассмотренные нами пространственные метафоры в основном дейктические. Если я утверждаю: «Прошлое позади», то центральная точка отсчета – это контекст настоящего, момент, в который произносится фраза. Поэтому данное употребление метафоры «прошлое позади» – пример того, что мы называем дейктическим временем или дейктической отсылкой. Категория глагольного времени тоже по своей природе дейктична. Прошедшее, настоящее и будущее обозначают разные времена, в зависимости от того, когда используются эти конкретные глагольные формы. Однако немало временны́х привязок носят не дейктический, а последовательный характер, поскольку не привязаны к моменту, когда произносится данное слово или фраза. Вместо этого временны́е референты последовательного времени привязаны друг к другу. Если я скажу «понедельник наступает за воскресеньем» или «февраль идет перед мартом», достоверность этих высказываний не меняется в зависимости от того, когда я их говорю. Как демонстрируют эти конкретные примеры, последовательное время тоже может мыслиться в категориях пространства. Мы можем говорить о том, что события «идут» друг «за» другом или «перед». Однако последовательное время мы часто накладываем на пространство не таким способом, который задает наше тело – где будущее впереди или позади нас, – а способом, привязанным к некоей внешней координатной сетке. Во многих культурах мира это теперь делается через символические практики, такие как различного рода календарные разметки. Многие народы теперь накладывают время на календарь слева направо и сверху вниз, так что более ранние даты стоят левее более поздних, а также выше их. Этот род двумерной последовательной временно́й привязки усваивается в столь раннем возрасте, что кажется нам естественным. Как отмечалось выше, подобные привязки основаны как минимум отчасти на направлении письма, принятом в данной культуре. Подобный род пространственной репрезентации едва ли является естественным для всех людей, но скорее результатом ряда практик, которые развились лишь в малой доле культур мира. Так уж случилось, что бо́льшая доля мирового населения теперь говорит на этих языках.

26

Подробное рассмотрение того, как различия числительных в языках мира влияют на мышление и жизнь их носителей в более общем плане, см.: Caleb Everett, Numbers and the Making of Us (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2017).

27

Подробнее по теме языкового описания времени см.: Evans, Language and Time. Подробнее о том, как люди мыслят время и те аспекты временно́й последовательности, которые укоренены биологически, см.: Alan Burdick, Why Time Flies: A Mostly Scientific Investigation (New York: Simon & Schuster, 2017).

28

Цитата из Рафаэля Нуньеса приводится по: Núñez, Cooperrider, and Wassmann, "Contours of Time," 34.

29

Дома (лат.) – Прим. пер.

30

О человеческом пространственном мышлении и языковом кодировании пространства подробно написано во множестве работ. В качестве отправной точки дальнейшего чтения по этой теме см.: Stephen Levinson, Space in Language and Cognition: Explorations in Cognitive Diversity (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2003).

31

Подробнее о пространственных привязках в гуугу йимитир см., напр.: John Haviland, "Anchoring, Iconicity, and Orientation in Guugu Yimithirr Pointing Gestures," Journal of Linguistic Anthropology 3 (1993): 3–45. История о Роджере взята из: Levinson, Space in Language and Cognition, 4.

32

Penelope Brown and Stephen Levinson, "'Uphill' and 'Downhill' in Tzeltal," Journal of Linguistic Anthropology 3 (1993): 46–74.

33

Койсанские языки известны своим использованием кликовых согласных. Символ «||» применяется для обозначения зубного клика, который произносится путем прижатия языка к зубам и последующего резкого отрыва, что создает характерный щелчок. – Прим. ред.

34

Три общепризнанные пространственные системы координат, о которых идет речь в этой главе, – эгоцентрическая, геоцентрическая и объектоцентрическая. Некоторые предполагают, что существуют и более базовые пространственные системы координат. См., напр.: Eve Danziger, "Deixis, Gesture and Cognition in Spatial Frame of Reference Typology," Studies in Language 34 (2010): 167–185.

35

См., напр., подробное обсуждение этой темы: Peggy Li and Lila Gleitman, "Turning the Tables: Language and Spatial Reasoning," Cognition 83 (2002): 265–294.

36

Эксперименты в Голландии и Намибии детально освещены в: Daniel Haun, Christian Rapold, Gabriele Janzen, and Stephen Levinson, "Plasticity of Human Spatial Cognition: Spatial Language and Cognition Covary across Cultures," Cognition 119 (2011): 70–80.

37

Подробнее о пространственных репрезентациях у человека и других гоминид см.: Daniel Haun, Josep Call, Gabriele Janzen, and Stephen Levinson, "Evolutionary Psychology of Spatial Representations in the Hominidae," Current Biology 17 (2006): 1736–1740.

38

Данные о том, что человек употребляет около 16 000 слов в день, взяты из: Matthias Mehl, Simine Vazire, Nairán Ramírez-Esparza, Richard Slatcher, and James Pennebaker, "Are Women Really More Talkative than Men?," Science 317 (2007): 82.

39

Подробнее о том, как профессия и ландшафт взаимодействуют в дивехи, а также языке Маршалловых островов, см.: Bill Palmer, Jonathon Lum, Jonathan Schlossberg, and Alice Gaby, "How Does the Environment Shape Spatial Language? Evidence for Sociotopography," Linguistic Typology 21 (2017): 457–491.

40

Подробнее о разнообразии пространственного языка внутри сообществ см.: Palmer et al., "How Does the Environment Shape Spatial Language?"

41

Обзор интересных фактов о языке пираха см. в работах моего отца: например, Daniel Everett, "Cultural Constraints on Grammar and Cognition in Pirahã: Another Look at the Design Features of Human Language," Current Anthropology 46 (2005): 621–646.

42

Энфилд развернуто рассматривает лаосские ландшафтные термины в: Nick Enfield, "Linguistic Categories and Their Utilities: The Case of Lao Landscape Terms," Language Sciences 30 (2008): 227–255. Приведенная здесь цитата взята со с. 235.

43

Это не относится к русскому языку, где уменьшительная форма горка свободно употребляется как синоним холма или кучки. – Прим. пер.

44

Спецвыпуск журнала Language Sciences вышел под редакцией Никласа Буренхульта. Цитата взята из: Niclas Burenhult and Stephen Levinson, "Language and Landscape: A Cross-Linguistic Perspective," in "Language and Landscape: Geographical Ontology in Cross-linguistic Perspective," ed. Niclas Burenhult, special issue, Language Sciences 30 (2008): 135–150.

45

Примеры взяты из того же выпуска Language Sciences под редакцией Буренхульта.

46

Подробнее о ландшафтных терминах в языке йеле см.: Stephen Levinson, "Landscape, Seascape and the Ontology of Places on Rossel Island, Papua New Guinea," Language Sciences 30 (2008): 256–290.

47

Подробнее о языке локоно в отношении к ландшафту см.: Konrad Rybka, "Between Objects and Places: The Expression of Landforms in Lokono (Arawakan)," International Journal of American Linguistics 81 (2015): 539–572.

48

Районов (португ.). – Прим. пер.

49

Наиболее исчерпывающая работа о терминах родства в каритиана: Rachel Landin, "Kinship and Naming among the Karitiâna of Northwestern Brazil" (магистерская диссертация, Техасский университет в Арлингтоне, 1989). См. также словарь, созданный Дэвидом Ландином: David Landin, Dicionário e Léxico Karitiâna / Português (Brasília: Summer Institute of Linguistics, 1983). Дэвид Ландин и Рейчел Ландин были лингвистами-миссионерами, впервые подробно задокументировавшими язык каритиана.

50

Однако в XIX в. в Англии браки между кузенами и кузинами были довольно распространены и социально приемлемы. Это было особенно характерно для аристократии и высшего сословия, где такие браки часто заключались, чтобы сохранить семейное имущество, укрепить альянс между влиятельными семьями или обеспечить чистоту крови. – Прим. пер.

51

См.: Daniel Everett, "Cultural Constraints on Grammar and Cognition in Pirahã: Another Look at the Design Features of Human Language," Current Anthropology 46 (2005): 621–646.

52

Цит. по: Carnegie Mellon University, "Relatively Speaking: Carnegie Mellon and UC Berkeley Researchers Identify Principles That Shape Kinship Categories across Languages," press release, May 24, 2012, www.cmu.edu/news/stories/archives/2012/may/may24languagestudy.html. Исследование, о котором идет речь: Charles Kemp and Terry Regier, "Kinship Categories across Languages Reflect General Communicative Principles," Science 336 (2012): 1049–1054.

53

Отличная книга о грамматическом роде, основанная на данных многих языков: Greville Corbett, Gender (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1991).

54

Система грамматического рода в языке дирбал вдохновила Джорджа Лакоффа на знаменитую книгу «Женщины, огонь и опасные вещи» (George Lakoff, Women, Fire, and Dangerous Things. Chicago: University of Chicago Press, 1987; рус. изд.: Лакофф Дж. Женщины, огонь и опасные вещи / Пер. с англ. И. Б. Шатуновского. – М.: Языки славянской культуры. 2004). Категория рода в дирбал описана в R. M. W. Dixon, The Dyirbal Language of North Queensland (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1972).

55

Thomas Payne, Describing Morphosyntax (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1997), 109.

56

В своей первой книге я дал обзор некоторых из этих исследований по лингвистической относительности. См.: Caleb Everett, Linguistic Relativity: Evidence across Languages and Cognitive Domains (Berlin: De Gruyter, 2013).

57

Примеры из ягуа приводятся по: Payne, Describing Morphosyntax, 108. Подробнее о классификаторах существительных в юкатекском майя см.: John Lucy, Grammatical Categories and Cognition (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1996).

58

Эти рассуждения основаны на: John Lucy and Suzanne Gaskins, "Grammatical Categories and the Development of Classification Preferences: A Comparative Approach," in Language Acquisition and Conceptual Development, ed. Melissa Bowerman and Stephen Levinson (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2001). Цитата взята со с. 271.

59

Увлекательный обзор культурных и языковых влияний на мышление см.: Mutsumi Imai, Junko Kanero, and Takahiko Masuda, "The Relation between Language, Culture and Thought," Current Opinion in Psychology 8 (2016): 70–77.

60

Сведения о классах существительных в языке миранья отчасти основываются на: Frank Seifart and Collette Grinevald, "Noun Classes in African and Amazonian Languages: Towards a Comparison," Linguistic Typology 8 (2004): 243–285. См. также: Frank Seifart, "The Structure and Use of Shape-Based Noun Classes in Miraña (North West Amazon)" (PhD diss., Radboud University, 2005). Оговорюсь, что я упростил в своих примерах произношение слов на миранья.

61

Greville Corbett, "Number of Genders," in World Atlas of Language Structures Online, ed. Matthew Dryer and Martin Haspelmath (Leipzig: Max Planck Institute for Evolutionary Anthropology, 2013), https://wals.info/chapter/30.

62

David Gil, "Numeral Classifiers," in The World Atlas of Language Structures Online, https://wals.info/chapter/55.

63

В русском языке такой стилистической проблемы не существует. – Прим пер.

64

Brent Berlin and Paul Kay, Basic Color Terms: Their Universality and Evolution (Berkeley: University of California Press, 1969).

65

Brent Berlin, Luisa Maffi, and Paul Kay, The World Color Survey (Stanford, CA: CSLI, 2009). О 15 цветообозначениях в корейском подробнее см.: Debi Roberson, Hyensou Pak, and J. Richard Hanley, "Categorical Perception of Colour in the Left and Right Visual Field Is Verbally Mediated: Evidence from Korean," Cognition 107 (2008): 752–762.

66

Harold Conklin, "Hanunóo Color Categories," Journal of Anthropological Research 42 (1986 [1955]): 441–446. Комментарии Люси об ограничениях метода Берлина и Кея см.: John Lucy, "The Linguistics of 'Color,'" in Color Categories in Thought and Language, ed. C. L. Hardin and Luisa Maffi (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1997), 320–346. Еще одна работа с критикой этого подхода: Anna Wierzbicka, "There Are No 'Color Universals' but There Are Universals of Visual Semantics," Anthropological Linguistics 47 (2005): 217–244.

67

См.: Anna Wierzbicka, "The Meaning of Color Terms: Semantics, Culture and Cognition," Cognitive Linguistics 1 (1990): 99–150.

68

Точнее было бы сказать – к праиндоевропейскому. – Прим. пер.

69

Edward Gibson, Richard Futrell, Julian Jara-Ettinger, Kyle Mahowald, Leon Bergen, Sivalogeswaran Ratnasingam, Mitchell Gibson, Steven T. Piantadosi, and Bevil R. Conway, "Color Naming across Languages Reflects Color Use," Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America 114 (2017): 10785–10790.

70

Jules Davidoff, Ian Davies, and Debi Roberson, "Colour Categories in a Stone-Age Tribe," Nature 398 (1999): 203–204.

71

Пример исследования по эффектам различения цветов, связанным с обозначениями синего, с обширной библиографией по данной теме: Fernando González-Perilli, Ignacio Rebollo, Alejandro Maiche, and Analía Arévalo, "Blues in Two Different Spanish-Speaking Populations," Frontiers in Communication (2017): https://doi.org/10.3389/fcomm.2017.00018. Отметим, что правое зрительное поле воспринимается обоими глазами, как и левое. По сути, правое зрительное поле воспринимается левым набором волокон сетчатки в обоих глазах, а левое зрительное поле воспринимается правым набором волокон сетчатки в обоих глазах.

72

Lewis Forder and Gary Lupyan, "Hearing Words Changes Color Perception: Facilitation of Color Discrimination by Verbal and Visual Cues," Journal of Experimental Psychology: General 148 (2019): 1105–1123.

73

Геннинг цитируется по: Hans Henning, Der Geruch (Leipzig: JA Barth, 1916), 16. Это место его работы цитируется также в: Asifa Majid and Niclas Burenhult, "Odors Are Expressible in Language, as Long as You Speak the Right Language," Cognition 130 (2014): 266–270.

74

См. также: Niclas Burenhult and Asifa Majid, "Olfaction in Aslian Ideology and Language," Senses and Society 6 (2011): 19–29.

75

См. также: Ewelina Wnuk and Asifa Majid, "Revisiting the Limits of Language: The Odor Lexicon of Maniq," Cognition 131 (2014): 125–138.

76

Asifa Majid and Nicole Kruspe, "Hunter-Gatherer Olfaction Is Special," Current Biology 28 (2018): 409–413, 412.

77

Carolyn O'Meara and Asifa Majid, "How Changing Lifestyles Impact Seri Smellscapes and Smell Language," Anthropological Linguistics 48 (2016): 107–131, 126.

78

Данные в пользу наличия развитой цветовой терминологии при отсутствии подобных стимулов см.: Ewelina Wnuk, Annemarie Verkerk, Stephen Levinson, and Asifa Majid, "Color Technology Is Not Necessary for Rich and Efficient Color Language," Cognition 229 (2022): doi:10.1016/j.cognition.2022.05223. Epub 2022 Sep 13. PMID: 36113197.

79

Подробнее про обонятельные термины в тотонакском тепеуа см.: "The Challenge of Olfactory Ideophones: Reconsidering Ineffability from the Totonac-Tepehua Perspective," International Journal of American Linguistics 85 (2019): 173–212.

80

Данные по ча'палаа вместе с этой цитатой взяты из: Simeon Floyd, Lia San Roque, and Asifa Majid, "Smell Is Coded in Grammar and Frequent in Discourse: Cha'palaa Olfactory Language in Cross-Linguistic Perspective," Journal of Linguistic Anthropology 28 (2018): 175–196, 189.

81

Asifa Majid, Seán Roberts, Ludy Cilissen, Karen Emmorey, Brenda Nicodemus, Lucinda O'Grady, Bencie Woll et al., "Differential Coding of Perception in the World's Languages," Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America 115 (2018): 11369–11376, 11374.

82

JeongBeom Lee and YoungOh Shin, "Comparison of Density and Output of Sweat Gland in Tropical Africans and Temperate Koreans," Autonomic Neuroscience 205 (2017): 67–71.

83

Правило Бергмана, как и связанное с ним правило Аллена, достаточно старое. Оно впервые описано в: Karl Bergmann, "Ueber die verhältnisse der wärmeökonomie der thiere zu ihrer grösse," Gottinger Stud 3 (1847): 595–708. Правило Аллена впервые описано в: Joel Asaph Allen, "The Influence of Physical Conditions in the Genesis of Species," Radical Review 1 (1877): 108–140. Впрочем, отметим, что для млекопитающих правило Бергмана может не быть обусловлено сохранением тепла. Эта точка зрения оспаривается, например, в: Kyle Ashton, Mark Tracy, and Ala de Queiroz, "Is Bergmann's Rule Valid for Mammals?," American Naturalist 156 (2000): 390–415. Другие объяснения предполагают, что скудость ресурсов в некоторых средах обитания может объяснять распределение, описываемое правилом Бергмана. Так или иначе, этот эффект сохраняет свою обусловленность средой.

84

Хотя в целом ученые согласны в том, что посветление кожи развилось в последние 50 000–75 000 лет, по мере продвижения Homo sapiens в более высокие широты, существуют разногласия относительно того, насколько это посветление связано с облегчением усвоения витамина D. См.: Andrea Hanel and Carsten Carlberg, "Skin Colour and Vitamin D: An Update," Experimental Dermatology (2020): https://doi.org/10.1111/exd.14142.

85

Современное обсуждение потребления витамина D и его роли в предотвращении рахита и остеомаляции см.: Jan Pedersen, "Vitamin D Requirement and Setting Recommendation Levels – Current Nordic View," Nutrition Reviews 66 (2008): S165–S169.

86

Хенрик Дж. Секрет нашего успеха. Как культура движет эволюцией человека, одомашнивает наш вид и делает нас умнее. – М.: Corpus, 2023. – Прим. ред.

87

Joseph Henrich, The Secret of Our Success: How Culture Is Driving Human Evolution (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2015). Рус. изд.: Хенрик Дж. Секрет нашего успеха: Как культура движет эволюцией человека, одомашнивает наш вид и делает нас умнее / Пер. с англ. А. Бродоцкой. – М.: АСТ, 2023.

88

См.: Terry Regier, Alexandra Carstensen, and Charles Kemp, "Languages Support Efficient Communication about the Environment: Words for Snow Revisited," PLOS One (2016): https://doi.org/10.1371/journal.pone.0151138.

89

Caleb Everett, "Is Native Quantitative Thought Linguistically Privileged? A Look at the Global Picture," Cognitive Neuropsychology (2019): https://doi.org/10.1080/02643294.2019.1668368. Одно из объяснений, предполагающее, что земледелию и индустриализации благоприятствовали определенные условия, см.: Jared Diamond, Guns, Germs, and Steel (New York City: W. W. Norton, 1999). Рус. изд.: Даймонд Дж. Ружья, микробы и сталь: История человеческих сообществ / Пер. с англ. М. Колопотина. – М.: АСТ, 2017.

90

Cecil H. Brown, "Hand and Arm," in World Atlas of Language Structures Online, ed. Matthew Dryer and Martin Haspelmath (Leipzig: Max Planck Institute for Evolutionary Anthropology, 2013), https://wals.info/feature/129A#2/14.9/153.5.

91

Jonas Nölle, Simon Kirby, Jennifer Culbertson, and Kenny Smith, "Does Environment Shape Spatial Language? A Virtual Reality Experiment," Evolang Proceedings 13 (2020): 321–323.

92

База данных называется PHOIBLE. См.: Steven Moran and Daniel McCloy (eds.), PHOIBLE 2.0, 2019. Jena: Max Planck Institute for the Science of Human History, http://phoible.org.

93

Ian Maddieson, "Voicing and Gaps in Plosive Systems," in World Atlas of Language Structures Online, https://wals.info/chapter/5.

94

Caleb Everett, "The Global Dispreference for Posterior Voiced Obstruents: A Quantitative Assessment of Word List Data," Language 94 (2018): e311-e323.

95

См. одно недавнее исследование влияния среды и культурной передачи на масштаб зависимости культуры от сельского хозяйства: Bruno Vilela, Trevor Fristoe, Ty Tuff et al., "Cultural Transmission and Ecological Opportunity Jointly Shaped Global Patterns of Reliance on Agriculture," Evolutionary Human Sciences 2 (2020): e53.

96

Charles Hockett, "Distinguished Lecture: F," American Anthropologist 87 (1985): 263–281. Хоккет был не единственным исследователем 1980-х, предполагавшим косвенное влияние среды на звуки, используемые в языке. См., напр.: John G. Fought, Robert L. Munroe, Carmen Fought, and Erin Good, "Sonority and Climate in a World Sample of Languages: Findings and Prospects," Cross-Cultural Research 38 (2004): 27–51.

97

См., напр.: Renata Bastos, José Valladares-Neto, and David Normando, "Dentofacial Biometry as a Discriminant Factor in the Identification of Remote Amazon Indigenous Populations," American Journal of Orthodontics 157 (2020): 619–630.

98

Dámian Blasi, Steve Moran, Scott Moisik, Paul Widmer, Dan Dediu, and Balthasar Bickel, "Human Sound Systems Are Shaped by Post-Neolithic Changes in Bite Configuration," Science 363 (2019): eaav3218.

99

Caleb Everett and Sihan Chen, "Speech Adapts to Differences in Dentition within and across Populations," Scientific Reports 11 (2021): 1066.

100

Одно из многих исследований воздействия сухого воздуха на голосовые связки: Elizabeth Erickson and Mahalakshmi Sivasankar, "Evidence for Adverse Phonatory Change Following an Inhaled Combination Treatment," Journal of Speech, Language and Hearing Research 53 (2010): 75–83. Обзор исследований воздействия сухости голосовых связок на звукообразование см.: Ciara Leydon, Mahalakshmi Sivasankar, Danielle Lodewyck Falciglia et al., "Vocal Fold Surface Hydration: A Review," Journal of Voice 23 (2009): 658–665. Отметим, что в долгосрочной перспективе окружающий воздух способен оказывать более существенное влияние на голосовой тракт. Очень холодный сухой воздух приводит к изменениям носовых полостей у некоторых популяций. Marlijn Noback, Katerina Harvati, and Fred Spoor, "Climate-Related Variation of the Human Nasal Cavity," American Journal of Physical Anthropology 145 (2011): 599–614.

101

Caleb Everett, Dámian Blasi, and Seán Roberts, "Climate, Vocal Folds, and Tonal Languages: Connecting the Physiological and Geographic Dots," Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America 112 (2015): 1322–1327. Еще одно мое исследование по данной тематике, об употреблении гласных в сухих условиях: Caleb Everett, "Languages in Drier Climates Use Fewer Vowels," Frontiers in Psychology 8 (2017): https://doi.org/10.3389/fpsyg.2017.01285. Это исследование включает ссылки на некоторые соответствующие исследования по ларингологии, вдохновившие это направление работы. В первом выпуске Journal of Language Evolution за 2016 г. опубликованы некоторые из возражений, выдвинутых учеными против потенциального влияния засушливости на языки, а также ответ от меня и моих коллег. Более подробно на эту тему и о том, как подобные эффекты среды могли действовать через известные механизмы изменений звуков, см., напр.: Caleb Everett, "The Sounds of Prehistoric Speech," Philosophical Transactions of the Royal Society 376 (2021): 20200195. Следует отметить, что результаты, касающиеся языков со сложными тоновыми системами, не воспроизвелись на другой тоновой базе данных. См.: Seán Roberts, "Robust, Causal and Incremental Approaches to Investigating Linguistic Adaptation," Frontiers in Psychology 9 (2018): doi.org/10.3389/fpsyg.2018.00166. Третья выдвинутая мною смежная гипотеза связана с конкретным типом звука, который называется смычно-гортанным. См.: Caleb Everett, "Evidence for Direct Geographic Influences on Linguistic Sounds: The Case of Ejectives," PLOS One (2013): https://doi.org/10.1371.journal.pone.0065275.

102

Отметим, я говорю, что корреляции часто указывают на причинно-следственные отношения, я не говорю, что они всегда на них указывают. Иные корреляции бывают случайными, даже между языковыми и внеязыковыми факторами. См.: Seán Roberts and James Winters, "Linguistic Diversity and Traffic Accidents: Lessons from Statistical Studies of Cultural Traits," PLOS One 8 (2013): e70902. Тем не менее даже корреляции без прямых причинно-следственных связей между двумя факторами часто указывают на косвенные, но не случайные взаимоотношения между этими факторами. Например, в случае с языковым разнообразием и ДТП оба признака ассоциируются с менее развитыми экономически регионами по неслучайным причинам.

103

См.: Christian Bentz, Dan Dediu, Annemarie Verkerk, and Gerhard Jäger, "The Evolution of Language Families Is Shaped by the Environment beyond Neutral Drift," Nature: Human Behaviour 2 (2018): 816–821.

104

Эффект Макгурка был впервые описан в: Harry McGurk and John Mac-Donald, "Hearing Lips and Seeing Voices," Nature 264 (1976): 746–748, https://doi.org/10.1038/264746a0.

105

Hans Bosker and David Peeters, "Beat Gestures Influence Which Speech Sounds You Hear," Proceedings of the Royal Society B 288 (2021): 20202419, https://doi.org/10.1098/rspb.2020.2419.

106

Aslı Özyürek, Roel Willems, Sotaro Kita, and Peter Hagoort, "On-line Integration of Semantic Information from Speech and Gesture: Insights from Event-Related Brain Potentials," Journal of Cognitive Neuroscience 19 (2007): 605–616.

107

Энфилд неоднократно писал на различные лингвистические темы. Часть соображений в этом разделе основывается на работах, обсуждаемых в: Nick Enfield, How We Talk (New York: Basic Books, 2017).

108

Gail Jefferson, "Preliminary Notes on a Possible Metric Which Provides for a 'Standard Maximum' Silence of Approximately One Second in Conversation," in Conversation: An Interdisciplinary Perspective, ed. Derek Roger and Peter Bull (Philadelphia: Multilingual Matters, 1989).

109

Stephen Levinson and Francisco Torreira, "Timing in Turn-Taking and Its Implications for Processing Models of Language," Frontiers in Psychology (2015): https://doi.org/10.3389/fpsyg.2015.00731.

110

Tanya Stivers, Nick Enfield, and Stephen Levinson, "Universals and Cultural Variation in Turn-Taking in Conversation," Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America 106 (2009): 10587–10592.

111

Как я отмечаю, я не единственный лингвист, высказывающий это соображение. Ср. следующее наблюдение, сделанное Энфилдом: «Диалог – это среда, в которой чаще всего используется язык. Когда дети осваивают свой родной язык, они делают это в ходе диалога. Когда язык передается через поколения, он передается посредством диалога. Письменная речь служит отправной точкой для многих исследователей, но так быть не должно». Enfield, How We Talk, 3.

112

Nick Evans, "Context, Culture, and Structuration in the Languages of Australia," Annual Review of Anthropology 32 (2003): 13–40, 35.

113

George Zipf, The Psycho-Biology of Language (New York: Houghton-Mifflin, 1935, 25). См. также: George Zipf, Human Behavior and the Principle of Least Effort (Boston: Addison-Wesley, 1949). Моя собственная работа о частотности звуков: Caleb Everett, "The Similar Rates of Occurrence of Consonants in the World's Languages," Language Sciences 69 (2018): 125–135.

114

Steven Piantadosi, Harry Tily, and Edward Gibson, "Word Lengths Are Optimized for Efficient Communication," Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America 108 (2011): 3526–3529.

115

Joan Bybee, Language Change (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2015).

116

Daniel Everett, "Cultural Constraints on Grammar and Cognition in Pirahã," Current Anthropology 46 (2005): 621–634.

117

Gary Lupyan and Rick Dale, "Language Structure Is Partly Determined by Social Structure," PLOS One (2010): https://doi.org/10.1371/journal.pone.0008559. Подробнее о влиянии размера популяции на язык см.: Limor Raviv, Antje Meyer, and Shir Lev-Ari, "Larger Communities Create More Systematic Languages," Proceedings of the Royal Society B 286 (2019): https://doi.org/10.1098/rspb.2019.1262.

118

Enfield, How We Talk, 7.

119

Подробнее о фонестемах см., напр.: Benjamin Bergen, "The Psychological Reality of Phonaesthemes," Language 80 (2004): 290–311.

120

George Childs, "The Phonology and Morphology of Kisi" (PhD diss., University of California, Berkeley, 1988).

121

В книге, опубликованной посмертно в 1916 г., швейцарский лингвист Фердинанд де Соссюр, по мнению некоторых – основатель современных лингвистических исследований, как известно, утверждал, что отношения между «означаемым» и «означающим» произвольные. Другой влиятельный лингвист, Чарльз Хоккет (чья гипотеза о губно-зубных звуках обсуждалась в главе 5), писал в 1960 г., что произвольность – одна из ключевых характерных черт человеческой речи. То есть для подавляющего большинства слов не существует внутренней связи между звуками слова и отражаемым предметом или понятием. Хотя и Соссюр, и Хоккет были, без сомнения, правы в том, что бо́льшая часть речи произвольна, и хотя они также признавали существование в речи некоторых иконических элементов, они, по-видимому, недооценивали роль этих иконических элементов. См.: Де Соссюр Ф. Курс общей лингвистики / Пер. с франц. А. М. Сухотина; под ред. А. А. Холодовича. – М.: URSS, 2007. Один из примеров разбора Хоккетом ключевых свойств языка, включая произвольность, см.: Charles Hockett, "The Origin of Speech," Scientific American 203 (1960): 88–111.

122

Diedrich Westermann, A Study of the Ewe Language (Oxford, UK: Oxford University Press, 1930), 187. Это место цитируется также в: Felix Ameka, "Ideophones and the Nature of the Adjective Word Class in Ewe," in Ideophones, ed. F. K. Erhard Voeltz and Christa Kilian-Hatz (Amsterdam: John Benjamins, 2001), 25–48.

123

См.: William Samarin, The Gbeya Language: Grammar, Texts, and Vocabularies (Los Angeles: University of California Press, 1966).

124

Другие примеры объяснить труднее. Есть ли какая-то реальная ассоциация между gl- и световыми явлениями типа glimmering и glowing? Это может показаться маловероятным, но некоторые современные исследования предполагают, что подобный тип соответствий может отчасти корениться в кросс-сенсорных ассоциациях, которые на самом деле естественны для некоторых индивидов – для тех, кто обладает синестезией. Синестеты переживают сильные ассоциации между явлениями из разных сенсорных модальностей. Для обладателей этой неврологической особенности тот или иной языковой элемент может естественным образом ассоциироваться с каким-то зрительным стимулом, а эти стимулы могут непроизвольно запускаться языковым элементом. Например, многие синестеты воспринимают определенные буквы или цифры как обладающие собственным цветом, поэтому, когда они произносят алфавит, их внутреннее видение каждой буквы окрашено. Некоторые исследователи предполагают, что синестезия лежит в основе определенных форм систематических соответствий звука и значения, так как синестезия – естественная форма сенсорного соответствия. Недавние исследования предполагают даже, что синестезия могла способствовать эволюции речи, так как благодаря этой особенности некоторые представители нашего вида с появлением речи смогли естественным образом понимать звуки, отображающие не связанные с ними явления. Конечно, подобные домыслы трудно доказать, но они выглядят не столь неразумными, когда мы убеждаемся, насколько вездесущими могут быть неслучайные компоненты речи. Пример обсуждения синестезии и ее возможной связи с эволюцией речи см.: Antonio Benítez-Burraco and Ljiljana Progovac, "Language Evolution: Examining the Link between Cross-Modality and Aggression through the Lens of Disorders," Philosophical Transactions of the Royal Society B 376(2021): https://doi.org/10.1098/rstb.2020.0188.

125

Damián Blasi, Sørren Wichmann, H. Hammarstrom, P. Stadler, and Morten Christiansen, "Sound-Meaning Association Biases Evidenced across Thousands of Languages," Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America 113 (2016): 10818–10823. Учитывая традиционные постулаты лингвистики, восходящие к Соссюру, Хоккету и др., не следовало бы ожидать стойких ассоциаций между определенными значениями и определенными звуками. Хотя это может показаться слишком странной гипотезой даже для того, чтобы ее проверять, стоит помнить, что многие традиционные постулаты в лингвистике не опирались на доступные ныне данные тысяч языков, данные наподобие тех, что легли в основу исследования Блази и его коллег.

126

Mark Dingemanse, Francisco Torreira, and N. J. Enfield, "Is 'Huh' a Universal Word? Conversational Infrastructure and the Convergent Evolution of Linguistic Items," PLOS One (2013): https://doi.org/10.1371/journal.pone.0078273.

127

Wolfgang Köhler, Gestalt Psychology (New York: Liveright, 1947 [1929]). Часто цитируемое исследование двадцатилетней давности: Vilayanur Ramachandran and Edward Michael Hubbard, "Synaesthesia – A Windows Into Perception, Thought and Language," Journal of Consciousness Studies 8 (2001): 3–34.

128

Arash Aryani, Erin Isbilen, and Morten Christiansen, "Affective Arousal Links Sound to Meaning," Psychological Science 31 (2020): 978–986.

129

Marcus Perlman, Rick Dale, and Gary Lupyan, "Iconicity Can Ground the Creation of Vocal Symbols," Royal Society Open Science (2015): https://doi.org/10.1098/rsos.150152.

130

Marcus Perlman and Gary Lupyan, "People Can Create Iconic Vocalizations to Communicate Various Meanings to Naïve Listeners," Scientific Reports 8 (2018): 2634.

131

Lynn Perry, Marcus Perlman, and Gary Lupyan, "Iconicity in English and Spanish and Its Relation to Lexical Category and Age of Acquisition," PLOS One 10 (2015): e0137147.

132

Lynn Perry, Marcus Perlman, Bodo Winter, Dominic Massaro, and Gary Lupyan, "Iconicity in the Speech of Children and Adults," Developmental Science 21 (2018): e12572.

133

Говоря словами соавторов недавней статьи по этой теме: «Представление, что форма слова имеет, по сути, произвольные отношения с его значением, меняет свой статус с гипотетической конструктивной особенности на эмпирическое наблюдение, которое лишь частично объясняет засвидетельствованные пересечения формы и значения в языках мира. По мере того как языкознание отбрасывает оглупляющие дихотомии, развивая более тонкие модели многосторонних отношений между формой и значением, наше понимание языка и сознания еще больше обогащается». Mark Dingemanse, Damián Blasi, Gary Lupyan, Morten Christiansen, and Padraic Monaghan, "Arbitrariness, Iconicity and Systematicity in Language," Trends in Cognitive Sciences 19 (2015): 603–615.

134

Mutsumi Imai and Sotaro Kita, "The Sound Symbolism Bootstrapping Hypothesis for Language Acquisition and Language Evolution," Philosophical Transactions of the Royal Society B 369 (2014): 20130298.

135

В оригинале «The complexity of syntax has long confounded researchers». – Прим. пер.

136

См., напр.: Noam Chomsky, Aspects of the Theory of Syntax (Cambridge, MA: MIT Press, 1965). Рус. изд.: Хомский Н. Аспекты теории синтаксиса / Пер. с англ.; под ред. В. А. Звегинцева. – М.: МГУ, 1972.

137

См.: Nicholas Evans and Stephen Levinson, "The Myth of Language Universals: Language Diversity and Its Importance for Cognitive Science," Behavioral and Brain Sciences 32 (2009): 429–492.

138

Акцент на рекурсии как на ключевой составляющей синтаксиса очевиден, например, в: Marc Hauser, Noam Chomsky, and Tecumseh Fitch, "The Faculty of Language: What Is It, Who Has It, and How Did It Evolve?," Science 298 (2002): 1569–1579. Исходная работа, показывающая отсутствие рекурсии в языке пираха: Daniel Everett, "Cultural Constraints on Grammar and Cognition in Pirahã," Current Anthropology 46 (2005): 621–646. См. также: Daniel Everett, Don't Sleep There Are Snakes: Life and Language in the Amazonian Jungle (New York: Vintage, 2009).

139

Geoffrey Pullum, "Theorizing about the Syntax of Language: A Radical Alternative to Generative Formalisms," Cadernos de Linguística 1 (2020): 1–33.

140

Desmond Derbyshire, Hixkaryana (Amsterdam: North-Holland, 1979).

141

Robert Englebretson, The Problem of Complementation in Colloquial Indonesian Conversation (Amsterdam: John Benjamins, 2003).

142

Бразильский вариант шашлыка. – Прим. пер.

143

См.: Adele Goldberg, Constructions: A Construction Grammar Approach to Argument Structure (Chicago: University of Chicago Press, 1995). См. также: Adele Goldberg, Explain Me This: Creativity, Competition, and the Partial Productivity of Constructions (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2019), Adele Goldberg, Constructions at Work: The Nature of Generalization in Language (Oxford, UK: Oxford University Press, 2006).

144

Для российского читателя это не требует пояснений, так как нечленимость фразеологизмов изучают в 4-м классе средней школы. – Прим пер.

145

Итальянский горячий бутерброд. – Прим. пер.

146

Эти типы конструкций обсуждаются в работах Голдберг, например: Goldberg, Constructions. Литература по грамматике конструкций сейчас богатая, насчитывающая буквально тысячи работ, которые быстро накапливаются.

147

В русском языке двусмысленность толкования этой фразы исключается благодаря категориям рода, числа и падежа, поэтому такой порядок слов на русском допустим («Сашими нарезал повар»). – Прим. пер.

148

Отметим, что я говорю «части мозга, отвечающей за синтаксис», а не «отвечающей за язык». Некоторые недавние исследования предполагают, что при языковой деятельности одни и те же участки мозга активируются у носителей 45 языков из 12 языковых семей. См.: Saima Malik-Moraleda, Dima Ayyash, Jeanne Gallée, Josef Affourtit, Malte Hoffmann, Zachary Mineroff, Olessia Jouravlev, and Evelina Fedorenko, "An Investigation across 45 Languages and 12 Language Families Reveals a Universal Language Network," Nature Neuroscience 25 (2022): 1014–1019. Учитывая, что обработка речи и создание конструкций опираются на специфические типы распознавания закономерностей и порождения закономерностей, не говоря уже о других навыках, общих для разных культур, некоторая степень специфичности коры относительно языкового поведения, возможно, неудивительна.

149

История Вавилонской башни находится в: Бытие 11:1–9. О четких параллелях между этим сюжетом и другими, более ранними сюжетами см.: Petros Koutoupis, Biblical Origins: An Adopted Legacy (College Station, TX: Virtualbookworm.com Publishing, 2008).

150

Следует заметить, что Сократ, один из наиболее известных древнегреческих философов, не оставил после себя письменных работ. Все, что известно о его учении, дошло до нас благодаря записям его учеников, таких как Платон и Ксенофонт. – Прим. пер.

151

О Панини и его работах см.: George Cardona, Pānini: His Work and Its Traditions (Berlin: De Gruyter Mouton, 2019).

152

Одно из многих исследований о вымирании редких языков: David Graddol, "The Future of Language," Science 303 (2004): 1329–1331.

Content

Калеб Эверетт
Мириады языков: Почему мы говорим и думаем по-разному

Введение

1. Будущее позади вас

Время физическое и грамматическое

Где находится время?

Заключение: время и числительные

2. Повернитесь на запад

Системы координат: ориентация окружающих объектов

Ландшафты: что значит «гора»?

Заключение: неуниверсальные пространственные концепты

3. Кто ваш брат?

Неодушевленные ананасы: туманная классификация вещей

Заключение: общие (не)естественные классы

4. Небо зелубое

Запахи бывают не только резкими

Заключение: ощущения

5. Пустынный лед

Слова адаптируются

Фонетика адаптируется, но насколько?

Заключение: экология и эволюция

6. Зримая речь

Среда очного общения

Как конкретная социокультурная среда влияет на грамматику

Заключение: естественная среда языка

7. Носовое начало «носа»

Слова не так уж произвольны: новые доказательства

Иконичность помогает детям учиться

Заключение: неслучайные основания

8. Без ума от чего?

Как мы на самом деле строим предложения

Заключение: как меняются наши представления о словах и предложениях

Заключение

Состояние языкознания

Часики тикают: вымирание языков продолжается

Благодарности

Notes